Чернышева Ната

"Тайны темной осени"

ГЛАВА 1

В машине не было водительского кресла.

Совсем.

Выдирали с мясом, не церемонясь, со всей пролетарской ненавистью к буржуям, заказывающим машину в каршеринге, вместо того, чтобы, как все, толкаться локтями в метро или торчать по пробкам в автобусах.

Что за день! Недобро вспомнилась громадная чёрная кошка, с мявом шарахнувшаяся из-под ног, когда я выходила из лифта. Кто-то из соседей завёл себе эту тварь размером с хорошую собаку, а теперь она сбежала из квартиры. И дарит инфаркты ни в чём не повинным людям.

Поймите меня правильно. Я не верю в приметы. Вся эта чушь про тайные знаки, карты Таро, гороскопы, толкования снов, — не ко мне. Я технарь. Я знаю, что необъяснимых чудес не бывает, — все они вполне объяснимы с точки зрения науки и здравого смысла. Другое дело, что людям нравится верить во всякую чушь, вот и верят. Потом подтягивают под события воспоминания из прошлого — тому ключи упали, и случайно в зеркало посмотрел, Знак же, что не надо было выходить из дома, а он вышел, споткнулся, упал, очнулся — гипс. Этому — ворона в окно каркнула и сова прокричала — вернулся домой, балкон сгорел. Третьему — кошка чёрная… тьфу!

Поскользнулся потому, что коммунальщики песком посыпать наледь забыли. Смотреть под ноги надо, когда бежишь куда-нибудь в холодное время года. Балкон сгорел потому, что соседу сверху окурки в железную банку складывать религия не велит и надо всегда окна закрывать, когда из дому уходишь. Тогда ничего не прилетит. А кошку просто пинать лишний раз незачем, тогда хозяин кошки, двухметровый амбал, в прошлом боксёр, не будет иметь к тебе претензий.

Человек — сам кузнец своего несчастья.

Хотя, конечно, бывают невесёлые дни, бывают, куда без них. Торопишься, например, на работу, а машину тебе подают без водительского кресла. Как они её к моему дому гнали, не спрашивайте. Скорее всего, кресло вытащили уже здесь. И честное слово, всё это вовсе не потому, что уронила ключи, посмотрела в зеркало и споткнулась о кошку!

Это — жизнь. В чёрную и белую полоску, как зебра. Оглянись вокруг — все так живут. То удача к ладоням липнет, то неудача прописалась на кухне, лопает чай с малиновым вареньем и уходить не торопится. Но чисто белых, равно как и чисто чёрных, зебр не бывает. За одной полосой непременно следует другая.

Пока я ругалась с каршеринговой компанией, каждым нервом ощущая, как утекает в песок время, — за опоздание начальник проекта ведь не похвалит, а то ещё и премию снимет, сзади, за спиной, что-то тяжёлое влажно впечаталось в клумбу. Пропали цветы, подумалось мне.

Я вздрогнула. Медленно отвела смарт от уха, так же медленно обернулась.

На клумбе, придавив собой несчастные цветы, лежало свежевыпавшее тело.

— О Боже! — прошептала я.

Этого мне ещё не хватало!

Все люди делятся на два, не равных по своему количеству, типа. Одни при опасной, нестандартной, угрожающей жизни себе или кому-то другому, ситуации начинают активно действовать. Им потом дают звания героев, иногда посмертно. Их таких очень мало на свете. А другие, как я, — и нас большинство, замирают соляными столбами, потому что увиденное не вмещается в разум.

Да, из любого окна можно выпасть, и, случается, выпадают. Дети, животные, взрослые, табуретки, столы, стулья, телевизоры. Но когда такое случается на твоих глазах… и вокруг, как назло, никого! Дом в тринадцать этажей, семь парадных по пять квартир на этаж, и — никого!

Полиция, скорая… На работу — что задержусь. В трубку ожидаемо наорали, что мне не за трупы платят, у нас не убойный отдел и не морг, сроки поджимают; я не особо слушала.

Как же вот так-то. Пять минут назад этот человек был жив. А сейчас лежит неподвижно на клумбе, и подойти к нему страшно, а в воздухе собирается над ним утренний осенний туман. Первую помощь бы оказать, но я не умею… То, чему нас на школьных уроках ОБЖ учили, давно забылось.

А потом появился он.

Худой парень или мужчина, со спины не понять. В несусветном каком-то плаще — выцветшем, старом, в линялых побежалых пятнах. Но из-под плаща виднелись ноги в наутюженных офисных брюках и аккуратных, даже на вид дорогих, ботинках… Точно не бомж. Бомжи «тимберлэнды» не носят.

Тип постоял над трупом, даже не пытаясь оказать хоть какую-то помощь. Просто стоял. Просто смотрел. Потом обернулся, и я поймала взгляд его ярких голубых глаз.

Повторяю, я из тех, кто впадает в ступор в моменты, когда прыгать надо. Мне бы бежать с воплями, но я стояла неподвижно и смотрела, смотрела… Странный взгляд незнакомца прошил меня насквозь, как бабочку иглой для коллекции, и оставалось только хлопать ртом, дыша через раз, — в полную грудь дышать не получалось.

Со стороны Новочеркасского проспекта донёсся вой сирен. Скорая, наверное. Не торопились же они! Незнакомец отвёл взгляд, я сморгнула, и этого хватило. Мужчина исчез, остался только туман, прозрачный, седой, сырыми каплями оседающий на лице, руках, машинах и трупе.

День был испорчен окончательно и бесповоротно. Если вы думаете, что полиция в случае обнаружения трупа работает быстро, вы ошибаетесь. Свидетель всего один — я, но они же по всем квартирам пошли, а мне заявили, что я подозреваемая. Нормально вообще, да?! Как, стоя на улице у машины, лишённой водительского кресла, я могла выкинуть из окна здоровенного мужика? Я его в глаза не видела никогда. Не в моей парадной та квартира, из окна которой он вылетел. Да, в доме живу всего три недели. Да, не интересуюсь соседями в принципе. Да, вопросов нет, это — плохо…

Наконец меня оставили в покое. Время — половина первого…

Двадцать пропущенных от начальства, под сотню СМС от него же. Да, удалить. Удалить всё.

— Женщина-программист? — искреннее изумление «а вы меня не разыгрываете сейчас?» — Женщин-программистов не бывает!

— Руководитель проекта.

— Ошибка природы! Какой из бабы может быть там руководитель — в айти-то!

— Римма Анатольевна, прошу вас…

Ни на какую работу я сегодня, естественно, уже не поеду. Смысл? Приехать, потратив час на дорогу, чтобы просидеть в офисе четыре часа, а потом обратно, полтора часа — с учётом пробок! — на дорогу… Что я за те три часа сделаю? Я лучше дома в ночь посижу.

Мою работу можно делать хоть на коленке в самолёте, пролетая над — не над гнездом кукушки, о нет! — над Африкой, например. Или Тихим океаном. Но умри на месте, ты обязана каждый день ездить в офис! И сидеть там от звонка до звонка, и, желательно, ещё задерживаясь после.

Я думала, я смогу переварить нового начальника, он объявился у нас в конце весны. Несмотря на первое нелестное впечатление. Увы, к концу лета на него выработалась стойкая изжога. И не у одной меня. Как мы жалели о нашем Владимире Арсеньевиче! Да, он был строг. Да, за спиной прозвали Тиранозавром. Но, жёстко требуя результатов точно в сроки, он никогда не лез в сам процесс. Надо тебе отлучиться по делам — пожалуйста. Надо выспаться с утра — на здоровье. Только чтобы не вредило делу. Задача должна быть решена полностью и в срок. А как именно, где именно, что при этом на тебе надето — твои проблемы.

Новому боссу лишь в прошлом году стукнуло двадцать пять. Первая его длинная речь свелась примерно к следующему: «Папа купил мне эту фирму, сейчас я расскажу вам, как добиться успеха». Диплом по «Информационным технологиям» у него был, и вроде как даже красный. С его слов, сама не видела. Хвастался он, дай Боже. А сам calloc от malloc* отличить был не в состоянии, в чём мы все убедились очень быстро.

Кто поумнее, тот свалил сразу. Но мне было жаль проект, в который мы вложили столько времени и сил. Надо было всё-таки довести его до ума.

Что делаешь — делай хорошо. Или не делай вовсе…

****

Функции работы с памятью компьютера языка программирования С

В сентябре у нас обычно погода хорошая, солнце сквозь облака, тепло — относительно, разумеется, — деревья ещё зелёные, но уже с первыми мазками ржавого осеннего золота в листве. Утренняя морось уходит к полудню, о ней напоминают разве что мокрые тротуары и влажный шелест шин по асфальту. Идеальное время года для того, чтобы бродить по городу.

Десятый трамвай привёз меня к Финляндскому вокзалу. Оттуда я неспешно пошла пешком — на Литейный мост.

Дошла до середины моста, долго стояла, вбирая в себя пронизанный солнечным светом простор. Ветер бил в лицо, трепал волосы, сбивая их в длинный хвост за спиной.

Стрелка Васильевского острова — далеко впереди. Там же, в перспективе, по правую руку — Петропавловская крепость, по левую — Летний сад. Куда пойти? Можно кинуть монетку, а можно ещё постоять, подумать… Почему-то мне всегда было сложно принимать решения, связанные с выбором из двух вариантов. Направо пойдёшь, налево пойдёшь… и зависаю. Стою, смотрю, ни о чём не думаю, и сделать бы шаг, но никак, не могу, тупик, стена, оцепенение. Зато потом уже никаких сомнений не бывает никогда. Выбрала — всё, поздно проситься обратно, да и время не старая киноплёнка, не отмотаешь назад.

Солнце приглушило набежавшей тучей, и сразу выцвели все краски, обращая мир в жемчужную серость. Я подняла голову к небу и обомлела: в небе стояло вокруг солнца огромное тусклое кольцо-гало. Редкое явление, обычно возникает зимой и сверкает радугой, но сейчас оно было серо-белым, со слабой рыжиной по внутренней стороне кольца, на сером же фоне, солнце в центре — размытый неяркий пятак, и общее гнетущее впечатление, будто город внезапно накрыло огромной металлической крышкой из алюминия.

Прогулялась, называется.

От железного неба на душе стало совсем уже гадостно.

Ветер яростно рванул волосы в очередной раз, дохнул в лицо промозглым холодом, и показалось, будто из-под моста выплывает древняя, тёмная от времени, лодка со зловещей чёрной фигурой на носу. Кинуло в жар, потом в холод, руки судорожно вцепились в холодные перила. Мне даже запах почудился, стойкий запах чего-то страшного, а ведь, я читала когда-то, при шизофрении галлюцинации не пахнут. Они могут быть слуховыми — всякие там голоса, визуальными, — всякие там пришельцы и зелёные черти, но чтоб запахи — никогда.

Я тряхнула головой, отгоняя видение. Видение послушно пропало. Лодка оказалась обычным частным катером, и на носу — да, стоял какой-то мужик, но даже не в плаще, а в обычной одежде — куртка, джинсы. И воздух пах речной сыростью и проезжающими мимо автомобилями, и странное облако протащило — солнце вновь усердно поливало город ослепительным светом…

Это всё следствие утреннего потрясения: не каждый же день видишь трупы! Я оторвалась от перил, пошла по Литейному дальше. Решила бродить по городу, давай броди. И думай о проекте, после завершения которого, очевидно же, надо увольняться. С нынешним боссом кофе не сваришь…

Летний Сад хорош всегда. Его открыли для свободного посещения не так давно, лет семь или шесть тому назад. Эти таинственные зелёные переходы, фонтаны, старые деревья, помнящие те, давние, времена… Парочка лебедей в озере у входа, Порфировая, она же Эльфдаленская, ваза из розового мрамора, подарок шведского короля…

Но по вторникам Летний Сад закрыт, а я об этом напрочь забыла. Так что полюбовалась вазой через забор и пошла на Марсово поле, оттуда — снова к Неве.

Там-то меня и настиг вызов от Ольги. Песня из комедийного какого-то сериала, — «Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, теперь сама летаю…» Точно про Ольгу! Под её характер, полностью. Как услышала, сразу же скачала и поставила на её звонок.

Моя дорогая, незаменимая, бесценная старшая сестра. Кроме шуток: второй такой нет на свете.

— Что случилось, Римма? — сходу, без здрасьте, интуиция у сестрёнки потрясающая, насквозь видит.

— Ничего, — решила я отмолчаться.

Энтузиазм Ольги не знал предела. Мало того, что человек под вечным феназепамом — мир прекрасен, люди хороши, позитив рулит, так там ещё и энергии — два термоядерных привода в попе. Это я могу сидеть неподвижно, смотреть на бегущую в залив реку, а для неё такое смерти подобно. Движение — это жизнь, не уставала повторять Оля, и, глядя на неё, я понимала: действительно, жизнь. Для неё. Я бы повесилась.

— Ты на работе?

— Нет.

Не врать же. Тем более, уличный шум…

— А где?

— У Невы.

— Римма, — сердито сказала сестра, — тут тебе не Спарта, здесь Питер! Где конкретно?

— Напротив Летнего Сада.

— Через пятнадцать минут буду. Жди.

Я вздохнула, пряча средство коммуникации в сумочку. Впереди меня ожидал сверкающий дождь бодрости и ослепительные лучи позитива. У нас с Олей слишком большая разница в возрасте, она так и не отделалась от привычки опекать бестолковую младшенькую. Правда, теперь опека состояла не в утирании платочком соплей типа «паччиму Он пошёл в кино не со мной, а с той крысой!», а именно в родственном плече по таким вот, как сегодня, моментам. Оля их чуяла, не спрашивайте меня как. Она сама толком не понимала, вряд ли смогла бы рассказать внятно, в чём дело. Просто, как она однажды призналась, торкает что-то в спину — позвони маме. Позвони Римме. Позвони Лёшке. (Лёшка — это сестрин муж).

О, вон она! Быстро же, какие там пятнадцать минут.

Олю на дороге ни с кем не спутаешь. Во-первых, машина у неё интересного рыжего цвета. Все вокруг — чёрные, серые, красные, белые, иногда вишнёвые или зелёные. А у неё — рыжая, как осенний лист или пустынный песок. Во-вторых, этот монстр называется Jeep Wrangler Sahara, а в Ольге — метр пятьдесят два росточку и одевается она вовсе не в кожу и колготки-сеточкой, и даже не в деловой костюм успешной бизнес-леди. Джинсы, бессменный серый свитер, на ногах чудовищной величины кроссовки, — ей так удобнее. И несуразная серая кепка из супермаркета «Лента». Чёрт знает, что именно её с этой кепкой связало, но последние года полтора она у Оли на все случаи жизни. Кому не нравится, могут поплакать в сторонке.

Кадр.

А ещё адвокат, причём хороший, с именем, частной практикой и репутацией.

Останавливаться здесь нельзя, так что она притормозила, я заскочила, вроде как никто из дорожных властей не заметил, поехали дальше.

— Что киснем? — бодро спросила Оля, не отвлекаясь от дороги.

— Труп, — мрачно пояснила я.

— Труп, — кивнула она понятливо. — И?

— Мёртвый труп, — уточнила я.

— Конечно, мёртвый, трупы другими не бывают. И, ещё раз спрашиваю?

— Блин! — завопила я. — Олька! Я сегодня своими собственными глазами увидела самый настоящий труп! Из окна выпал, пока по смарту говорила.

— И молчала всё это время, — покивала она. — Мне пришлось тебе звонить самой. Как похоже на тебя, Римус! Всё в себе, всё в себе, инфаркта хочешь в свои неполные двадцать семь?

— Погоди, погоди, — насторожилась я. — Ты что, что-то знаешь про этот труп?!

— Нет, — беспечно ответила она. — Просто с утра маяло: «позвони Римме»… Я позвонила, а у тебя голос похоронный. В последний раз такой голос был у тебя тогда, когда ты в больничку по скорой ехала с переломом, помнишь?

Я помнила. Классика жанра — поскользнулась, упала, очнулась. Только вместо гипса — обледенелая дорожка, совсем не мягкая. Спасибо неравнодушным прохожим, но скорая ехала сорок минут, а Оля позвонила, когда меня уже грузили в машину. Конечно, голос был похоронным. Ещё бы ему быть другим. Послушала бы я ваш голос после сорока минут на морозе со сломанной голенью!

— Но сейчас-то не перелом, — буркнула я.

— Именно! — воздела Оля палец. — Именно не перелом, а всего-то навсего лишь труп. Причём даже не твой.

Сейчас она скажет. Сейчас она это скажет. Вот прямо сейчас!

— Выше нос, Римус, — сказала Оля радостно. — Жизнь прекрасна и удивительна!

Что я и говорила!

Поймите меня правильно, — Оля хорошая, очень хорошая. Всегда поддержит, обнимет, напоит свежим кофе или ароматным чаем — по ситуации. Но чем старше становимся мы обе, тем дальше нас разводят наши характеры и наша жизнь. Оля — вся порыв, ей нужны гром, молнии, движение, шумные вечеринки, отчаянные безумства, экстрим и бурлящий поток. А мне бы в норку и — тихо там сидеть, чтоб никто не трогал. Смотреть на пламя свечи, укрыть ноги пледом и в любимом кресле открыть любимую книгу, неспешно приготовить себе кофе и посмотреть фигурное катание, действующий чемпионат или повтор…

Поэтому мы не живём вместе уже лет восемь как. Не всем из наших родственников это нравится, как же, целых две квартиры, по одной на каждую, где скромность?! Но мы с сестрой понимаем друг друга до той самой горькой точки на дне души, за которой в сердце смотрит вечность: нам не ужиться под одной крышей, ни ей, ни мне.

Оля живёт в новостройках Приморского района. Самая крайняя улица города, за ней — уже Ленобласть. Такая вот у нас интересная особенность: город — Санкт-Петербург, но область — Ленинградская. Был референдум, на котором жители области решили оставить прежнее наименование.

А у парадной нас встречали. Громадный лохматый чёрный зверюган сидел невозмутимым столбом в позе Кота Баюна и явно ждал нас. Я споткнулась: уж очень кот похож был на того, сунувшегося мне в ноги сегодня утром у лифта.

— Это Бегемот, — радостно объяснила наличие зверя Оля. — Он у нас общий. Что, Бегемот, зайдёшь?

Бегемот зевнул во всю пасть, не поворачивая головы. Потом раскрыл глаза и посмотрел прямо на меня. Я споткнулась второй раз: глаза у животного были чёрными. Полностью чёрными, в цвет шерсти. Так не бывает.

— Ты чего, котов боишься? — участливо спросила сестра, звякая ключами. — Римма!

— Не боюсь я, — буркнула я и снова внимательно посмотрела на кошачье.

Глаза у Бегемота были, конечно же, как и у всех его сородичей, зелёными. Он вальяжно вошёл вслед за нами, поднялся на лифте на этаж…

— И в квартиру пустишь? — восхитилась я.

Оля всю жизнь не переваривала животных в доме. Ни котов, ни собак любого размера, ни даже попугайчиков. И вот тебе, пожалуйста.

— Жалко животину, — сказала Ольга чуть виновато. — Он же породистый, сама видишь. Мэйн-кун, значит, жрать ему надо много. А кто накормит? Все только гладят. Ну, хоть не пинают, и на том спасибо.

— Вот у нас сосед такого же завёл, — мрачно сообщила я. — Цвет вот прям в масть. И морда вся как в него, наглая. Тоже по парадной шарится.

— Некоторым нельзя заводить животных, да, — сказала Оля, открывая квартиру. — Лапы вытри, — это коту.

И тот послушно — глазам не поверила! — провёл лапами по коврику! Передними, потом одной задней, второй задней. После чего чинно прошёл в прихожую.

— Во даёт! — восхитилась я. — Дрессированный. А может, вправду того… Бегемот? — с надеждой спросила я. — Из свиты Воланда. А?

— Может быть, — подыграла мне сестра. — И вот, понимаешь, как не пустить? Помнишь, что происходило с теми, кто проявлял к свите Сатаны мало почтения?

Я посмеялась, а у самой мурашки по спине побежали. А что если и впрямь…

Кот сидел у входа на кухню в гордой позе сфинкса всем своим видом показывая, что он, конечно же, воспитанный и вежливый кот, он понимает, что у вас, двуногих, не бывает неважных разговоров, но если прямо сейчас не пустят к миске, то вполне вероятно превращение в демона, вполне вероятно. Вам нужен в квартире демон? Нет? Тогда дверь, пожалуйста. И миска там, надеюсь, не пустая?

— Чёрт его знает, откуда он взялся, — говорила Оля, ставя чайник. — Пришёл однажды на пост охраны, худой, в репьях, с драным ухом, и остался. Никто не погнал, он прижился. Ухо ему вылечили, блох с глистами протравили. Так и живёт.

— Давно?

— С сентября.

— Взяла бы себе, — предложила я, наблюдая, как Бегемот трудится над миской с кормом.

— Не домашний он. Вечно бродит где-то, сейчас налопается, поспит и попросится на волю.

— Может, в частном доме жил? — предположила я.

— Может быть.

Мы одновременно посмотрели на кота. Тот оторвался от миски, потянулся и вдруг бухнулся на бок, а потом и вовсе завалился кверху лапами. Здоровый, что твой пёс! Мэйн-кун, что вы хотите. А на пузе у него внезапно оказался клок белой шерсти. Смешно.

Потом был кофе — горячий, со сливками, как я люблю. Потом Ольгу вызвонил кто-то по её работе, и она ушла разговаривать в комнату. А я стояла на балконе — он здесь тёплый, добавочная комната, настоящий зимний сад с геранью, фиалками, орхидеями и лианами… забыла название… цветут такими белыми гроздьями, из кончика каждого цветка высовывается ещё алый язычок… клеродендрум Томпсона, вот!

Отсюда, с двадцать третьего этажа, виден весь Финский залив, в хорошую погоду можно даже разглядеть купол Морского собора в Кронштадте. Огромный, громаднейший простор, заполненный небом, водой и ветром. Были бы крылья — встать бы сейчас на перила и — вниз, разворачивая летательные конечности уже в падении. Но люди без самолётов или парапланов умеют летать лишь недолго и строго вниз.

Неприятно вспомнился утрешний труп. Вот ведь… жил, на что-то надеялся. И не стало его, а мир не лопнул и даже не вздрогнул, живёт себе дальше, уже без него. Затылок прокололо застарелым, детским ещё, ужасом, когда я впервые осознала, что есть на этом свете ещё и смерть. Мне было лет пять, может, меньше. Мама с Ольгой говорили придушенным шепотом: «разбился»… «несчастный случай»… «похороны завтра в…»

Кто разбился, какой несчастный случай, что такое похороны. Оля объясняла мне с конца: похороны — умершего человека отпевают и закапывают в землю, хоронят, потому и похороны. Несчастный случай — когда ты ничего плохого не делаешь, и вокруг тебя никто ничего плохого не делает, а у машины внезапно отказывают тормоза. Брак производителя. Случайность. Кто…

Тебе уже пять, не маленькая. И лучше сразу, чем потом. Папа разбился, Римус. Папу похоронят завтра после полудня… Не реви. Это — жизнь…

Папу я видела редко. Родители развелись после моего рождения, но остались друзьями, бывает и так. Отец приходил… редко, мама не препятствовала, просто он был лётчиком гражданской авиации… постоянно в рейсах… и новая семья у него уже была. Но — приходил, я каждую встречу ждала как праздник, и вот говорят мне, что — похоронят. Что раз умер — значит, уже никогда не придёт.

Я не верила, всё мне казалось, что «умер» это просто «ушёл далеко, вернётся не скоро». Что навсегда — мой детский разум вместить не мог. Как это — навсегда? Вот прямо совсем-совсем навсегда?! Вот всё вокруг будет, а тебя не будет? Как так-то?!

И вот сегодня это безжалостное «навсегда» отсекло от мира ещё одну жизнь, считай, на моих глазах. Как мужчина упал, я не видела, стояла спиной, но зато слышала. Этот глухой влажный удар в землю… И тот тип в линялом плаще бомжа и в дорогущих ботинках фирмы «Timberland». Такие или похожие ботинки носит Олин муж и наше начальство. Свободным обитателям улиц они могли перепасть только выброшенными, изрядно ношенными. Но у того типа ботинки сияли чистотой, тщательным уходом и недавним сроком службы.

Вспомнился взгляд — яркие, словно фонарики, голубые глаза, и — в самую душу. Я поёжилась, воспоминание оказалось отменно неприятным, куда хуже памяти о звуке, с каким ударилось о клумбу мёртвое тело. И чёрная кошка ещё. Хотя вот уж кошка тут совсем ни при чём!

Рядом со мной бесшумно возник Бегемот, постоял немного, затем положил передние лапы на перила. Ох, и здоровый! Рысь, а не кот. Ещё эти кисточки торчком на ушах…

Он не мяукал и не мурлыкал. Просто стоял, поставив лапы на перила, и смотрела на залив, совсем как человек.

— Мне почему-то кажется, что вы не очень-то кот, — задумчиво сказала я ему фразу Мастера из известного произведения Булгакова.

Бегемот даже ухом не шевельнул. В его круглых зелёных глазах с вертикальной щелью зрачка не светилось ничего, похожего на разум.

Да, хозяин у него умер, вот что. Жил в частном доме, потом умер, ну, а предоставленный самому себе кот ушёл искать лучшей жизни. Нашёл. И снова у меня мысли про смерть, с отчётливым холодком под лопаткой. Догнало страхом, утром было ещё ничего, и днём ничего, а вот сейчас от страха заледенели пальцы. Вот это я и есть во всей красе: запоздалая реакция, всё доходит, как до жирафа. Зато уж когда дойдёт! Туши свет.

Самая неприятная часть: разговор с начальником. Блин, если тебе сказали, что труп и полиция, поэтому буду недоступна, что ты названиваешь и СМС-ки шлёшь, самодур несчастный?! Не отвечает человек, значит, есть причина. Наверное, танчики опротивели в кои веки раз, а тут развлечение. Что он у себя в кабинете по полдня играется, все знали. В танчики.

У меня давно мелькала крамольная мысль что-нибудь ему злобно туда подсунуть типа windows-приколов. Играется такой, а потом хлоп — синий экран с матерным словом. BSODов он боялся, как огня, потому что ни черта не понимал, что там написано, и сразу начинал орать. Останавливала собственная лень. Но ей-богу, доведёт окончательно, — подсуну!

Я положила смартфон на столик. Ну-ка, пусть с ним Алиса пообщается, у меня сил уже не осталось. Долго ждать не пришлось — первые аккорды Вивальды, «Танец смерти», — оно самое.

Алиса — название условное, ничего общего с набирающим популярность голосовым Яндекс-помощником не имеет. Это моё собственное, кривое и кое-как на коленке слепленное приложение, весь смысл которого — свести общение с неприятным типом, по недоразумению зовущим себя моим начальником, до минимума.

Он уже с нею общался, кстати. Ничего не заподозрил.

— Добрый вечер, Лаврентий Петрович, — хмуро, моим голосом, ответила Алиса.

— Где вас носят черти, Римма Анатольевна! — как всегда, без здрасьте, с места в карьер. — Паччиму не берёте трубку?! Когда, спрашивается, будет готов регулятор?

Смешно. В наш век трубку не берут, на неё нажимают, точнее, нажимают на её изображение. Давно уже не осталось тех, старых, дисковых ещё телефонов с тяжёлыми трубками на шнурах кольцами, разве что в совсем уж глухих углах, где нет интернета, и, по совместительству, жизни. А выражение живёт и здравствует.

— Регулятор будет готов в срок, Лаврентий Петрович, — с убийственным терпением отвечала Алиса.

— Срок — через две недели! А у вас и конь не валялся. Две недели! Две! Недели!!

— Через две недели будет готово, Лаврентий Петрович.

На балконе возникла Оля с квадратными глазами. Понимаю: лежит смарт на столике и сам отвечает собеседнику моим голосом. Я приложила палец, мол, тихо, всё под контролем.

— Не будет готово через две недели — срежу премию! — вызверилось начальство.

— Срежете премию, уволюсь, — хладнокровно пообещала Алиса.

Что?! Она сдурела?!

— Ах, ты… ты… Да как ты смеешь! Ты! — задохнулись на том конце связи от возмущения.

— Я с вами на ты не пила, Лаврентий Петрович, — невозмутимо указала Алиса.

Я отцепенела и ткнула в красную трубку на сенсорной кнопке, отключая связь, чтобы Алиса ещё что-нибудь не сказала. Не с неё же завтра прямо с утра будут спускать шкуру без наркоза, с меня!

— Это что сейчас такое было? — заворожено спросила сестра. — Восстание машин?

— Искусственный интеллект, — буркнула я, в замирании ожидая начальственного звонка.

Звонка не было. Минута прошла, звонка не было. Неужели впечатлился? Вот было бы хорошо…

— Алиса это, — объяснила я. — Но не та, что в Яндексе, а моя. Я её сама… чтоб с нашим Берией поменьше контачить.

— С Берией? — восхитилась Ольга.

— Баранов он, — с досадой сказала я, (а звонка всё не было). — Лаврентий Петрович. По паспорту. Но ты же его слышала?

Ольга кивнула.

— Вот. Достал! — меня прорвало эмоцией. — Зараза.

— Уволься, — предложила Оля. — С твоей специальностью и твоим опытом, и, не побоюсь сказать, гениальностью, работу найдёшь где угодно.

— Проект жалко, — вздохнула я.

— А, ну если жалко — тогда терпи. Хотя, вообще-то, жалко в жопке у пчёлки, Римус. Ты меня понимаешь?

— Оля! Не начинай.

— Мне отъехать надо, клиент вызвонил, — объяснила она. — Ты тут не стесняйся. Бельё в шкафу, твоя комната сама знаешь где. Холодильник тоже твой, но если захочешь ещё что-нибудь, «Риомаг» внизу, Яндекс-еда в интернете. Этого, — кивок на Бегемота, — выпустишь, когда попросит. Провожать не надо, сам уковыляет. Да, Лёшик скоро должен вернуться… встретишь. Ну, и всё…

— А просо от золы освободить? — спросила я.

— Нету проса, — развела Оля руками, — как и золы. Не заготовила.

— Бардак, — серьёзно сообщила я.

— Бардак, — согласилась она.

Мы переглянулись и расхохотались. Про Золушку-с-балом у нас это семейное, из детства ещё. Когда я рвалась на дискотеки, а сестра придумывала разные домашние дела. Чтоб, значит, и по дому всё было сделано, и младшая на гульбище опоздала бы и её бы туда не пустили. Сейчас — смешно. А тогда было не смешно совсем. Как вспомню свои слёзы, вопли, обидки, мелкие мелочные местюшки вроде кнопки на стуле или кирпича в сумочку вместо документов… позор. Но благодаря сестре, не устававшей долбить в глупый детский мозг: «учись, учись, учись, а нагуляться ещё успеешь», я теперь то, что я есть. Ведущий инженер-программист. Которому досталось тупое начальство, да…

Бегемот проводил сестру вместе со мной, потом растянулся в прихожей во всю свою длину, пришлось перешагивать, а он и ухом не повёл, паршивец.

Я снова убрела на балкон. Звонка от Берии нашего не было, что не могло не радовать. Я понимала, что завтра мне вынесут мозг, но… завтра будет завтра. А сейчас солнце ползло к закату, подкрашивая облака алым золотом, и где-то там, на горизонте, в районе Кронштадта, летели к земле косые дожди.

Сейчас бы катер… ну, скутер… может, яхту с парусом… и вперёд, вспахивать пространство, ловя на грудь ветер. Одна беда, нет у меня ни катера, ни скутера, ни яхты с парусом. Ни желания осваивать управление ими, ни времени. Регулятор сам себя не напишет.

Так что я вытащила из сумочки свой верный нетбук и погрузилась в работу. Очнулась только тогда, когда меня мягко тронули за коленку чёрной мохнатой лапой. Бегемот. А я и забыла.

— Выйти хочешь? — спросила я.

Кот развернулся и бесшумно потёк в прихожую. Я бросила взгляд на залив — мимолётная красота заката впечаталась в память единой вспышкой.

Описывать словами — час потратишь, и всё равно не хватит ни слов ни таланта передать мгновение. Чёрные облака на алом. Сизые волны сквозь багровое: дорожка от солнца перечёркивала залив на две неравные части. Рыже-красные сполохи по бокам башни Лахта-Центра, тревожно вспыхивающий маяк на вершине её. Гордо бредущий вдаль белоснежный пассажирский паром «Санкт-Петербург — Хельсинки». Шальные утки, промчавшиеся мимо так близко, что можно было разглядеть вытянутые шеи и синие «зеркала» на бурых крыльях. Остановись, мгновенье!

В хорошем всё-таки месте сестра купила квартиру. Отсюда не хотелось уходить…

— Мря, — коротко сказали мне басом от двери.

Надо же, я думала, Бегемот немой. Молчал же всё время.

— Иду, — сказала я, отрываясь от панорамы.

Открыла дверь, кот важно выплыл в коридор. Оглянулся через плечо.

— Что, лифт тебе вызвать?

Клянусь, он мне кивнул! Медленное такое, исполненное достоинства, движение головой, сверху вниз. Нет, не говорите мне, что кошачьи не разумны. Ещё как они разумны! Просто по-своему, не по-человечески…

— Ладно.

Я прошлёпала к лифтам, нажала кнопку. Бегемот важно просочился внутрь, я ему нажала первый этаж. Дверь закрылась, отсекая от меня живую статую гордого Кота Баюна. Лифт бодро зашумел вниз, унося с собой необычного гостя.

А я ткнулась носом в захлопнувшуюся дверь.

Привет, Римма. Ключи с собой кто будет брать? И смартфон. И тёплые вещи. И…

Вечность псу под хвост, вечность безнадёжного ожидания. Скоро должен был явиться Лёшик, Ольгин муж, но скоро — это когда? Через два часа, через три? Через восемь? Я сползла по стеночке на пол, обхватила коленки руками и мрачно подумала, что ничем иным день закончиться просто не мог. Началось с мёртвого трупа на клумбе, окончилось живым трупом под дверью.

Стучать по соседям, согрейте меня, позвонить дайте? А они меня знают, те соседи. Я сама пустила бы к себе незнакомую тётку в банном халате? То-то же.

Лифт зашумел, я в нетерпении подняла голову… Но из лифта вышел всё тот же чёрный котяра! Один. Подошёл ко мне, вздохнул, глядя прямо в глаза. И вдруг уселся рядом, привалился горячим боком, положил голову на плечо и басовито заурчал: «мрруфф, мрруфф». Я и не знала, что такие ещё мурлыкать умеют!

Алексей, Ольгин муж, появился очень не скоро. Я успела даже придремать, ткнувшись носом в тёплую чёрную шерсть.

— Римма! — от голоса над головой я вздрогнула и торопливо вскочила, натягивая на коленки домашнюю тунику. — Что ты тут делаешь?

— Дверь закрылась, — объяснила я, обхватывая себя руками.

На полу я место пригрела, а вот в вертикальном положении сразу чувствовался сквозняк от неплотно прикрытой двери общего балкона и от лифтов.

— Вижу, — сказал Алексей, качая головой. — Держи, — он сунул мне в руки один из пакетов.

Открыл дверь, забрал пакет, кивнул коту:

— Зайдёшь, приятель?

Бегемот встал на лапы и побрёл к лифтам.

— Он уже был, — пояснила я, провожая кота взглядом.

— Понятно.

У порога я ещё раз оглянулась. Бегемота не было. За то короткое мгновение, что мне понадобилось на два шага к квартире, животное исчезло, будто его выключили по команде извне. Так не бывает. Должен был зашуметь лифт, с характерным стуком раскрыться двери… Должна уже была бы хлопнуть дверь на балкон, если лифт не приехал!

Ничего этого не было. А здоровенная лохматая зверюга со стоячими кисточками на ушах исчезла.

— Заходи, Римма, заходи, — окликнул меня из квартиры Алексей. — Не жмись на пороге…

После холодного, продуваемого сквозняками подъёзда, квартирное тепло показалась раем. Я согрела чайник, Алексей же быстро достал из пакетов продукты, после чая — торжественно вручил мне нож, почистить картошку и прочие овощи, сам взялся за рыбу. Слои в стеклянной форме наросли как-то сами собой: рыбное филе кусочками, помидоры полукружиями, картошка тоненькими, словно чипсы, ломтиками. Майонез, пропущенный через тёрку сыр, жарочный шкаф. Через десять минут поплыли по кухне такие запахи, что словами не передать. Сразу чувствуеь себя голодным, как тысяча чертей, не евших при том минимум год, а то и все два.

Алексей, Ольгин муж, немногословен, скуп на жесты и даже на улыбку, выглядит бирюк бирюком, ещё и бороду за последний год отпустил. Невысокий, кряжистый, с ладонями-лопатой, довольно мрачный, на первый взгляд, тип. Но как он смотрит на жену… а она на него… и это на двенадцатый год совместной жизни… Это та самая магия крови, о которой так часто пишут в женских романах, но о которой, честно говоря, всегда думаешь, что блажь это, в природе не встречается, а если и встречается, то где-то там, а не здесь. За океаном. На Луне или Марсе. С абсолютно чужими, незнакомыми, людьми.

Но вот Оля и Алексей нашли друг друга. Иные из нашей родни с первого же дня свадьбы уселись ждать, когда же они разведутся. Разные потому что, совсем разные. Двенадцатый год ждут, плетут всякую чушь о них себе в оправдание, да только у кого есть глаза и уши, — и совесть! — сами всё видят. А у кого их нет, у того — нет.

Одна беда, не было у сестры детей. Двенадцать лет вместе, и — нет детей. Выкидыши на ранних сроках, и ЭКО не спасло, всё ровно то же самое — до третьего-четвёртого месяца, а потом — всё, гинекология, неприятные медицинские процедуры, последующее безрадостное восстановление… В последний год Оля смирилась. Перестала следить за собственным циклом, выбросила в урну рекламки клиник репродуктивной медицины. Подумывала усыновить, но пока побаивалась: сможет ли принять чужого ребёнка как своего, справится ли с воспитанием, что там окажутся за гены…

Если бы был у меня доступ с правами администратора к системному коду уважаемого Мироздания, я бы пофиксила этот баг. Но увы. Что не дано, то не дано.

Алексей включил телевизор, на минимальном звуке, я открыла свой верный нетбук. Смешно, три комнаты в квартире, но мы сидим на кухне, каждый со своим экраном, я краем уха цепляю его футбол, он слышит, как стучу по клавишам я. И в этой, с позволения сказать, тишине слабо пощёлкивает жарочный шкаф, готовящий рыбу. Но всем уютно почему-то.

С Алексеем легко молчать обо всём на свете. Мечта интроверта, а не мужчина.

Оля вернулась далеко заполночь. Я не могла ждать слишком долго: утром на работу, при Лаврентии Павловиче опоздай хоть на две минуты, попробуй. Но сквозь сон я слышала, как хлопнула дверь, потом — короткий приглушённый разговор, а ещё очень сильно потом — мне под бок плюхнулось мохнатое кошачье тело, сунуло холодную свою носяру куда-то в район подмышки и забухтело на низком диапазоне уже знакомое мне «мруфф». Он же из подъезда, подумала я. С улицы! И лапы не мыл! Но сон не спешил разжимать свои клещи: мысли текли вяло, размываясь в забвении, и встать, чтобы прогнать наглое животное, я так и не встала.

Вслед за белыми ночами приходят серые вечные сумерки: днём из-за плотного слоя облаков совсем не видно солнца, сыплется мелкая противная морось и утро угасает, даже не начавшись толком. В моём рабочем кабинете — огромное панорамное окно с видом на проспект Добролюбова, на Князь-Владимирский собор. Очень красивый вид, помогает думать. Но в осеннюю хмарь, когда тучи спускаются так низко, что едва ли не цепляют своим брюхом асфальт, за окнами стоит ровная жемчужно-серая взвесь. Огни уличных фонарей теряются в ней полностью, и кажется, что весь мир куда-то провалился, а наше здание плывёт ноевым ковчегом сквозь междумирье невесть куда и невесть зачем.

— Доброе утро, Римма Анатольевна.

Вздрагиваю, выползаю из своих мыслей, вижу напротив своего стола драгоценного нашего Б. Лаврентия Палыча. Судя по всему, давно там сидит. Чёрт! Пора замок врезать и закрываться изнутри. Хотя не поможет, с него станется начать колотить в дверь руками, ногами, головой и всем прочим, что под руку попадётся. Понятие «творческое сосредоточение» на его взгляд — придурь и чушь собачья.

Так, срочно включаем внутреннюю Алису.

— Доброе, Лаврентий П… етрович, — едва не сказала «Павлович»!

Но он прекрасно понял суть заминки. По поводу своего прозвища среди коллектива ему уже настучали. Кто именно, я не знала, но подозрения — были. Нормально. Лизоблюды всегда были и будут в коллективах, особенно там, где начальство лизоблюдство поощряет изо всех сил.

— Почему не работаете, Римма Анатольевна?

Рожа у него — мерзкая, и очки эти круглые, добавить бы возраста, и будет одно лицо, практически одно лицо. Может, вправду потомок?.. Какой-нибудь внебрачный внук внебрачного сына?

— Я работаю, Лаврентий Петрович.

— Вы уже сорок минут как пялитесь в окно! Вместо того, чтобы набирать код.

Чтобы набирать код, сначала надо его придумать. Чтобы придумать код, надо сначала расписать, хотя бы карандашом и на коленке, его логическую схему. Чтобы расписать логическую схему, сначала надо прикинуть математическое решение задачи. Всё это требует времени, сосредоточения, тишины, и, — ну да! — при этом вполне можно пялиться хоть в окно, хоть в стену, всё равно зрение ушло внутрь, туда, где как раз и решается задача. Появись за стеклом птеродактиль или летающая тарелка в такой вот момент, ведь не увижу.

Как не увидела начальника, сорок минут торчавшего за столом напротив.

Но разве ему это объяснишь?

— Я думаю, Лаврентий Петрович, — отвечаю максимально вежливо.

Но вежливость не помогает: чёрный властелин выходит из берегов. Вникать в этот ор нереально от слова совсем, я и не вникаю, с тоской ожидая, когда же поток, наконец-то, иссякнет. Суть потока: безответственность некоторых сотрудников-бездельников, их работа на срыв сроков и что-то там ещё… в одно ухо влетело, в другое вылетело. Я умею слушать и слушать внимательно тех, кого уважаю, кто говорит по делу, у кого можно чему-то научиться. Но сель бессмысленности разбивает моё внимание на тысячу мелких, не компилириуемых в единое целое, осколков. Я почти ничего тогда не запоминаю из прозвучавшего. Только первые несколько фраз и последние.

— … и срежу премию!

Внутренняя Алиса на автомате выдаёт:

— Срежете премию — уволюсь.

Не успела вовремя прихлопнуть рот, теперь уже поздно.

— Вот как? — с обманчивой ласковостью повторят начальник. — А я думал, в глаза повторить постыдитесь.

Молчу, не отвожу взгляда. Мне нечего стыдиться, никаких срывов по срокам я не допущу, я это знаю, он это знает, но очень уж ему хочется вспрыгнуть сверху и там от души по моей голове потоптаться.

— Хотите попасть в чёрный список? — выкладывает он последний козырь.

Чёрный список — это серьёзно, конечно, но… Можно работать удалённо, под псевдом. Можно сменить профессию, хотя, конечно, вариант экстремальный, я больше ничего не умею делать. Но у меня сестра — адвокат, наконец! Что-то придумает с этим чёрным списком, я уверена. А вот что наш доморощенный Берия будет делать с развалившимся накануне сдачи проектом — вопрос.

Молчу. Что тут скажешь.

Он плюнул и наконец-то убрался из моего кабинета. Ахнув дверью так, что просыпалась крошка. Слава богу, дышать легче стало.

Но теперь я действительно просто тупо пялилась в окно, затянутое серым полотном тумана. Решение, которое я почти нащупала утром, обиделось и больше не маячило нигде, ни на поверхности сознания, ни на его грани.

Нельзя, нельзя, нельзя в нашей работе дёргать человека просто потому, что ты начальник, а твой подчинённый дурак по дефолту, из-за того только, что подчинённый! Нельзя загонять нас в дикие рамки: стучи по клавиатуре, язык вывесив, отсюда и до обеда, после обеда снова стучи. Шаг влево, шаг вправо, прыжок на месте — получи по башке. И уж, конечно, после мозговыноса на тему «пялилась в окно, ничего не делала» тут же производительность повысится в тысячу раз прямо, ага. В миллион!

Бесит.

Бесит.

Бесит!

Консоль — скрипт latte_cof — логин по ssh к кофемашине, которая начнёт наливать мне кружку как раз к тому моменту, когда подойду. Механизмы лучше людей, однозначно. С ними такой откровенной, на животном уровне, неприязни никогда не возникнет.

ГЛАВА 2

В поздневечернем осеннем городе, скинувшем с себя суету пиковых часов, проступает, — медленно, как на снимке полароида, — монументальный шик. Машин мало, прохожих ещё меньше. Седая морось продолжает сыпаться с небес, холодя разгорячённую кожу, но фонари уже различимы, тротуары тоже. Дома проступают из тумана как таинственные каменные корабли — чем дальше, тем страньше и невесомее. И звук шагов глохнет во влажном воздухе как в плотной вате. И даже одинокий трамвай, плетущийся по середине проспекта, грохочет как-то тихо, совсем не по-трамвайному.

Синие софиты — шестой маршрут. Старая модель, ещё из детства, зверь нынче редкий на «шестёрке», сейчас тут всё новенький гламур бегает, блестит новенькими боками. А этот старше меня раза в два, и мордочка обречённо-усталая; короткий звонок, грохот закрывшихся дверей и — тадах-тадах дальше, в туман. Звук затихает минуты две, такой же глухой и какой-то ватный.

Осень.

Сырость.

Туман…

Надо было сесть в этот вагон, до Финляндского вокзала, оттуда — десяткой. Надо было вызвать такси уже, что ли. Сама я вести машину в сером месиве не хотела. Водитель из меня так себе, да ещё в тумане. Столбы и случайных прохожих следовало пожалеть.

Слишком долго просидела за экраном, и, можно сказать, зря. Не сделала почти ничего из того, что планировала, обидно.

Но так бывает в нашей работе нередко. Делаешь, делаешь, делаешь, а потом внезапно понимаешь: неправильно, нерационально, не так. Всё стереть, переписать сначала. Всегда легче писать заново с нуля, чем редактировать уже написанное. Ну, время ещё есть. Дедлайн рядом, но… не настолько же, чтобы паниковать и бегать с вытаращенными глазами.

Такси, решила я, вызвать всегда успею. Пошла пешком. Куда мне торопиться? Не ждёт меня дома никто, ни муж, ни дети. Может, зря, а может, и не зря. Я не умею общаться с живыми людьми, Оля и Алексей не в счёт. Со мной не будет комфортно никому. А уж как некомфортно будет мне…

Проспект Добролюбова — площадь академика Лихачёва — Биржевой мост.

На мосту ветер разорвал стылую чёрно-серую хмарь, сдул её в реку. Оранжевое от городской засветки небо бросало рыжие блики на речную волну. Мимо торопливо шелестели припозднившиеся машины. Я долго стояла на смотровой площадке моста, по самой его середине, смотрела на тёмный простор, распахнутый впереди. Дождь, река, рваный ветер…

Что-то в этом есть, решила я, и пошла дальше.

С моста по набережной вниз, вниз, под Биржевой сквер, здесь всегда обычно толпятся туристы, но не в такой час и не в такую погоду. Вода прибыла и выплеснулась на набережную, но не настолько, чтобы нельзя было пройти. Гранитная стена — по правую руку. Тёмные волны — по левую. И тишина. Полная, плотная, только ветер свистит в ушах и волны плещут в камень…

А из воздуха стремительно, буквально на глазах, сгущается туман. Миг, второй, и дальше собственной руки ничего не видно…

Тишина. Туман. Тихий плеск, будто веслом по воде. И волосы сами собой поднимают шапочку на голове, а по спине ползёт ледяной страх. Я потеряла направление! Я не знаю, куда идти! Где здесь — камень набережной, а где — стылая вода осенней Невы?!

Я торопливо вытащила смартфон. Экран злобно показал мне наполовину заполненный красным цилиндр: батарея разряжена.

И отключился, подлец. Вместо чуда техники, мини-компьютера и средства связи на все случаи жизни, в моей руке находился бесполезный «кирпич».

Что мы, дети асфальта, стоим без наших гаджетов?

Да в сущности, ничего…

Из тумана медленно проступало нечто тёмное. Надвигалось бесшумно, прокладывая себе путь из туманной нереальности в наш мир. Я смотрела, оцепенев… всегда цепенею, когда прыгать надо… да я уже говорила, какой недотёпой бываю в по-настоящему смертельные моменты.

Что это было? Что шло сейчас прямо на меня, и с какой целью… Сожрать сразу или сначала помучить? В мозгу пронеслись все страшные фильмы, какие я успела посмотреть за всю свою недолгую глупую жизнь. Мне конец. Сейчас. Вот прямо сейчас!

Глухой стук дерева о камень. Тишина…

Я решилась приоткрыть один глаз. Раз уж жрать меня сразу не стали, то, наверное, уже и не будут.

Лодка. К набережной стрелки Васильевского острова подошла пустая деревянная лодка, ткнулась носом в камень, отошла слегка назад, покачиваясь на волнах, — глухой тоскливый удар: ткнулась в камень снова. Туман собирался каплями на её тёмных от времени боках, и по всему было видно, что лодку болтает по воде в свободном плавании вот уже много, много лет.

Тьфу!

Меня внезапно дёрнуло назад, толкнуло в плечо, да так, что я шлёпнулась прямо на мокрый камень. В набежавшую на набережную прибылую воду. Я не успела возмутиться, как толкнувший встал между мной и лодкой, и я увидела его глаза. Бог мой, жутче этих глаз я ещё ни у кого не видела! Не описать ощущение: меня будто продрало ледяным разрядом тока от затылка до пяток, потом обратно. Не спрашивайте меня, что такое ледяной ток! Не знаю я, что это такое! Но впечатление — огонь.

— Вашу маму! — возмутилась я. — В-вы что себе позволяете…

И я узнала этого типа! А узнав, заткнулась и, не рассуждая, поползла назад, прямо по воде, по камню.

Это именно он сегодня утром стоял над трупом!

Он.

Ошибки не было и не могло быть. Это худое лицо, дурацкий плащ, глаза. Он!

Мгновение мы смотрели в зрачки друг другу. Не знаю, как ему, а меня из кожи собственной вытряхивало страхом. Кто это, что это, — маньяк?! И он сейчас меня… он меня сейчас…

Глухой удар, скрежещущий звук — несчастную лодку снова пихнуло волной в набережной, провезло деревом по камню. Тип отвернулся, шагнул прямо в лодку — вот так и шагнул, как к себе домой, — и туман тут же превратил его в чёрное размытое пятно, потащил куда-то влево и вбок, и сам за ним потащился, открывая огни Петропавловской крепости. Ни плеска, ни шороха. Показалось?!

Но под ладонями была вода, совсем не тёплая, и юбка промокла насквозь, болел локоть, ушибленный при падении.

— Что с вами? Вам плохо?

Какие-то лица надо мной… что-то спрашивают…

— Вызвать врача?

Я сфокусировала зрение. Девушки, две… нет, три… и одна в вся в белом, в белом изящном плаще с прозрачным, узорами — белое на белом — капюшоне… воздушная такая девочка, прямо феечка из сказки, невозможная в сыром почти ночном осеннем городе.

— Н-нет, — ответила я, кое-как вставая, девчонки протянули мне руки, помогли утвердиться на ногах. — Голова закружилась просто… бывает…

Вру. Вру отчаянно, но не про мужика же с лодкой рассказывать, точно врачей тогда вызовут. Только вместо скорой помощи примчится барбухайка из Кащенки. Из психушки, то есть. А мне в психушку не надо, нормальная я. Несмотря на.

— Вызовите мне лучше такси, — попросила я. — А то мобильник сел.

И мне вызвали такси и проводили наверх, на Биржевую площадь, по пути трещали сороками — у белой феечки Анжелы свадьба, а эти двое её подружки школьные, и жених здесь где-то тоже, да наверху все, шумят, ведь слышно же. А они — невеста с подругами — просто вниз спустились ради селфи, и как хорошо, что спустились, смотрим — вы лежите…

Совсем я страшная, что ли, в этот вечер, раз эти пигалицы ко мне на вы… Пигалицы. Вряд ли старше восемнадцати все. Ранний брак… брак по залёту, если обратить внимание на животик невесты, а может, и по любви взаимной… бывает.

— Спасибо, девчата, — искренне поблагодарила я, когда зелёная машина в расцветке известного всему городу таксопарка подъехала к нам и рядом с нами остановилась. — Удачной свадьбы!

Они загалдели, вразнобой желая мне того же. Счастливые… Я пробралась на заднее сиденье, чтобы не слишком-то видно было, как я промокла. Вдруг везти ещё откажется, решит, пьяная. Обман? Угу. А куда деваться? Назвала адрес, машина тронулась с места. Девчонки, по всей видимости, сказали оператору включить опцию «молчаливый водитель». Так что водитель молчал. Только спросил, не помешает ли мне ретро-FM, я сказала — нет.

Под песни Сандры, Линды Карлайсл и Си-Си Кетч мелькал мимо ночной, умытый осенней влагой город. Слева — дома, фонари, мосты. Справа — величественная Нева и утонувший в прядях тумана противоположный её берег. Пока ехали, согрелась и немного даже обсохла.

Нетбук при падении не пострадал, это порадовало. Воткнула в него смартфон — заряжаться. Просмотрела бегло почту — ничего существенного, один спам. Мне предлагали похудеть, заглянуть в книжный магазин на чёрную пятницу, поправить атлант по какой-то супернеземной экстрасенсорной методике, соблазняли крупным денежным переводом на мой электронный кошелёк, сообщали о внезапном наследстве от недавно почившего американского дядюшки и страстно зазывали увеличить в целых два раза мужское достоинство. Только проверенная клиника, только сейчас! Скидка по промокоду…

Кто вам поисковую нейросеть программировал, халявщики… Зачем Римме Зябликовой увеличивать то, чего у неё нет и в обозримом будущем не появится?!

А во дворе дома меня ждал сюрприз.

Это ещё машина встала чуть в стороне, по Республиканской. Я специально попросила во двор не заезжать, хотела обогнуть дом с той стороны, где магазин — прикупить себе на вечер хоть пельменей, что ли. И вот, с пакетом продуктов, в мокрой юбке выхожу из-за угла, а у моей парадной, — слава богу, спиной ко мне! — необъятная фигура тёти Аллы, два здоровенных чемодана, одна сумка, и тётиАллин дорогой сыночек, тридцатилетний пивнобрюхий Сенечка, за которого, по мнению тёти Аллы, я просто обязана выйти замуж и чем скорее, тем лучше. А то где такое видано, баба одна в пустой квартире в городе кукует! Так и до маньяков недалеко, и до, Боже упаси, неприличных оргий или просмотра срамных фильмов по этому вашему телевизору. Мужа ей надобно, хорошего мужа, вот наш Сенечка — в самый раз. Молчаливый, спокойный, маму слушает.

Попытки тёти Аллы нас поженить с каждым разом становились всё назойливее и изощрённее. Она изводила меня разговорами на тему, что старая дева и что тикают часики, надо рожать, а чтобы родить, замуж пора, ой, пора-а. Сенечка, может, и не был против женитьбы, ему что мама скажет, то и ладно. Возражала я, не понимающая собственного счастья.

Засада.

Что с ними теперь делать?

Я малодушно отступила за угол. В парадную можно ведь пройти и из внутреннего двора. Дом придётся обойти… с тяжёлым пакетом руке… ну да что не сделаешь, лишь бы с такой роднёй нос к носу не оказаться!

Хоть бы предупредили заранее! Я бы им номер в гостинице нашла. У меня квартира маленькая, однокомнатная — слишком громкое название. Еврооднушка это. Студия. Большая комната, кухонный блок, коридорчик и санузел. Ещё балкон, который я думала утеплить и превратить в продолжение квартиры. Но на это нужно было не меньше половины миллиона, их не было, влезать в кредит не хотела, достаточно ипотеки. И пусть ежемесячные выплаты отъедают от моей зарплаты всего лишь десятую часть, всё равно…

Я старалась платить вперёд, больше, чем положено. На жизнь мне было надо не так уж и много, самая большая статья расходов была — каршеринг и такси, когда по каким-то причинам не могла или не хотела вести машину сама. По моим подсчётам, если я не потеряю работу внезапно или потеряю, но тут же найду другую с не меньшим уровнем зарплаты (а я найду, мой профиль сейчас очень востребован), при нынешнем графике платежей я полностью избавлялась от ипотеки года через четыре. Вот тогда и подумаем насчёт тёплого балкона. Кредиты — зло.

В квартире стояло сухое тепло — по ночам уже начали протапливать; батарея радостно погрела озябшую руку горячим боком. Отлично! Я сняла мокрую одежду, сунула в стиральную машину. Поставила чайник, налила в кастрюлю воды под пельмени. Где-то в глубине души зашевелилась совесть: в тепле сидишь, а родня твоя под дождиком на лавочке мается…

Я держалась.

Такая это родня, что… Когда мама болела, где они были? Когда я ногу сломала, где их носило? И не в деньгах дело, а слово бы хоть доброе по телефону сказали. Нет, одни претензии, почему не приехала и не помогла им двор от снега расчистить. Со сломанной ногой, ага.

Эта святая простота, уверенная в том, что весь мир, включая ближнюю и дальнюю родню, живёт ради того, чтобы решать её проблемы…

Тётя Алла на самом деле мне не тётя. Это жена брата жены дедова, матери нашей с Олей отца, племянника (да-да, бабушка кошки её сестры!) Но так получилось, что наш дом стоял рядом с тётиАллиным с домом, соседи, так сказать. Дед её привечал, больно племяш непутёвый удался, сгинул однажды зимой, по пьяни заснув в сугробе, и не спасли. Ну как бы… осталась молодуха одна с маленьким сыном. Не бросишь, своя же кровь. А эта кровь на шею уселась, ножки свесила и болтала там ими до самой дедовой смерти.

В общем, я как уехала из того Всеволожска в Политех учиться, так назад и не возвращалась. Дом тётке достался, даром. Оля предлагала разные интересные варианты, мама запретила.

— Пусть её, — сказала она — Не хочу ввязываться в эти дикие дрязги.

Не хотела настолько, что подалась на юга, в Хосту. Там и живёт до сих пор, гостевой дом для приезжих держит, горя не знает. Оля к ней собиралась скоро наведаться. Звала меня, но я сомневалась. Это минимум недели две, на меньшее в Хосту выбираться — грех. А кто отпустит… Как я сама проект накануне дедлайна брошу…

А жаль. Бархатный сезон сейчас на Чёрном море.

Возвращаясь к тёте Алле: сначала Сенечку своего она хотела на Оле женить. Очень обиделась, когда Оля Алексея нашла. Специально, значит, в сердце ранила, в городе этом своём скурвившись, в самое нежное ударила безжалостно, неблагодарная. Теперь вся надежда была только на меня. Очень мне нужен был, по мнению тётки, маменькин сынок, рохля, слюнтяй, любитель пива и поторчать за танчиками всё свободное время. Пропаду я без него, одна. Детей, опять же, рожать мне надо, двадцать семь лет, перестарок страшный. Кто ещё возьмёт-то такую? Только наш Сенечка! И в конце этой тирады платочком глазки промокнуть свои заплывшие, мол, глядите, на какую жертву страшную единственного сына толкаю!

Что об этом думал сам Сенечка, я не знала и даже не догадывалась. Я в детстве, помню, в него лягушками швырялась, а он визжал, как девочка, боялся их очень. Мне же смешно было до колик — такой большой толстый мальчишка, старше меня на целую вечность, аж на три с половиною года, и — боится лягушек…

Я заваривала кофе, когда в дверь позвонили. И, не дождавшись немедленной реакции, позвонили снова. Потом вообще вжали кнопку звонка, чтобы звенело непрерывно. «Убью!» — мрачно подумала я, а потом подумала, может, у соседей что стряслось. Слева, балкон в балкон со мною, жила в однокомнатной, только полноценной, с отдельной кухней, квартире пожилая пара, очень интересные люди. С дедом я иногда играла в шахматы, с переменным успехом. Бабулечка пекла та-акие пирожки с вишней, — закачаешься… а в шахматы обставила меня в два счёта. Мастер спорта у человека, несмотря на возраст. До сих пор в клубе активно играет, заодно ведёт детскую секцию. Мало ли что там могло случиться… плохо стало… воду прорвало…

Я не посмотрела в глазок, открыла не глядя, за что и поплатилась немедленно же.

Вначале в коридор заехали два огромных мокрых чемодана, с их колёс сразу же потекло на белую, под доску, плитку грязным. Затем въехал необъятный живот, а уже за животом сама тётя Алла. После неё просочился и Сенечка. Сухо щёлкнул замок.

— Здравствуй, Римушка, здравствуй, родная! — полился мне в уши тёткин елей. — А как похудела-то, бедная, не болеешь ли? А мы вот приехали в гости к тебе, да тебя нет и нет всё… потом смотрим, в окнах свет зажёгся, ну и попросили впустить… к племяннице-то… в сто сорок вторую… Век не виделись. Сенечка, не стой, повесь шубку-то мою…

Шубку. ТётьАллина шубка — это какой-то слоновьих размеров тулуп, по другому не скажешь. И он сразу занял собой всё место на вешалках в прихожей, клешерукий Сенечка уронил мою куртку, когда вешал, поднял и приткнул её снизу.

Кто же вам адрес мой выдал, хорошие мои? Прямо вот до номера квартиры. Оля точно не могла, она мне не враг…

— Тётя Алла, — сказала я решительно, — ничего, что уже половина двенадцатого ночи? Вы позвонить не могли заранее?

— Зачем? — искренне изумилась она. — Сюприз, Римушка, он куда веселее, когда без звонка, внезапно!

Да уж. Веселье из меня сейчас прямо пёрло, мегатоннами. Скорее, кирпичи, я б сказала.

— А мы вот вареньица тебе привезли, своего, родного, без этого вашего городского ГМО. И курочку я запекла по правильному рецепту. И…

Я представила себе эту курочку на своей кухне: правильный рецепт отчего-то включал в себя дикое количество чеснока. Чесноком, собственно, от одного из баулов и пахло. И не тонкой ноткой, способствующей разогреву аппетита, а прямо вот началом газовой атаки.

— Мне завтра на работу, — сказала я. — Рано. Так что, тётя Алла, никаких курочек. Вы сейчас поедете в гостиницу…

Про гостиницу не услышали. У тёти Аллы была поразительная способность фильтровать всё ненужное. Буквально: тут слышу, там не слышу.

Она буквально выдавила меня через дверь в комнату, встала, уперев руки в бока, огляделась.

— Да-а, — хоромы не царские, — заявила она. — В этой клетушке только крысе и жить. Но ничего, её продать ещё можно…

— Зачем мне продавать мою квартиру? — спросила я, сатанея с каждым словом.

— Ну, как зачем? Как же! Тут продать, мы добавим, купишь хорошую, нормальную двушку в Девяткино, поближе к Всеволожску…

— Зачем мне покупать двушку в Девяткино поближе к Всеволожску?

Вот со мной так всегда. Прыгать надо, а я туплю. Зашла ко мне в квартиру незваной, стоит и распоряжается, как мне продавать собственное жильё и где покупать другое… Оля бы уже озвучила направление на гору в Перу, а я стою, слушаю, как мне, непонятливой, растолковывают:

— Возраст берёт своё, не могу уже я на земле жить, нужно в город, поближе к современной медицине… и колено болит, и давление вот. Купим в Девяткино двушку, одна комната — с балконом! — мне, старой, вторая вам с Сенечкой, и…

— Тётя Алла, — сказала я, — уймитесь; никто ничего продавать не будет.

— Сразу после свадьбы-то и продадим, — она не услышала.

Сенечка молчал, смотрел в пол. Взрослый шкафообразный мужик с пивным брюшком и небритой помятостью на лице…

— Не будет свадьбы, — заявила я ледяным голосом. — Не будет никакой квартиры в Девяткино. И вообще, я вам сейчас такси вызову, обратно в ваш Всеволожск!

— Как?! Ты выгонишь старую больную тётю в ночь? Римма!

Вопли, крики, слёзы, ор.

Тётя Алла выставила на продажу — или уже продала?! — оба дома во Всеволожске.

И приехала жить в Петербург к обожаемой племяннице. С тем, чтобы выдать оную племянницу за сынульку. И пора уже к свадьбе готовиться, а эта неблагодарная племянница чего-то там кочевряжится, как говно на лопате.

Клиника!

— Сеня, — сказала я бешено. — Это правда? Вы продали жильё?!

Он пожал плечами. Смотрел в пол, в глаза мне смотреть остерегался, и правильно делал, моим взглядом можно было крошить бетонные стены.

— Там что, деньги в этих ваших чемоданах?!

Из невнятного Сениного мычания я поняла так, что всё-таки не продали ещё. Пока не продали. Уже легче. И в баулах не деньги, а одежда, надувной матрас и еда. Надувной матрас — это чтоб на первое время я с Сеней спала бы на полу, а тётя Алла на моём диване, у неё спина больная, ей на полу нельзя.

— Вон, — сказала я страшно. — Вон отсюда к чертям собачьим!

— Ах! — вскинулась тётя Алла, очень точно падая на мой диван. — Мне плохо! Умираю!

Коронный её номер, на деда действовало безотказно. Но я не дед!

Дальше было мерзко, противно и тошно. Я вызвала скорую, скорая не нашла у тёти Аллы ничего страшного, даже давление было 120/80, как у пионерки. Штраф за ложный вызов само собой. Я вызвала такси — оплатила через сайт до Всеволожска: ночной вызов, поездка за пределы КАД…

Баулы выпнула из квартиры сама, откуда только силы взялись. Лично проследила за погрузкой рыдающей тёти в машину, попутно лопнув от злости несколько раз. Слов не было. Были только эмоции и обсценное их отображение, вертевшееся на языке. Но привычка в принципе не материться брала своё: с кончика языка я не сняла ни слова. Может, и зря.

На улице снова сгустился туман, и светящийся зелёным «гребешок» рекламного опознавательного таксо-знака на крыше машины размывался в скользкой мороси в нечёткое пятно.

— Что ты терпишь её, тюфяк?! — в сердцах высказала я Сенечке, угрюмо грузившем баулы в багажник. — Ты мужчина в доме или кто?

— Прости, Римма, — тихо ответил Сеня, внезапно поднимая голову. В глубине его глаз я увидела глухую тоску… — Мать она мне…

Тут-то злость моя и схлынула, как половодье в конце весны. Мы не выбираем себе родителей, не выбираем и место, где родиться. Мы можем взять в руки только свою собственную судьбу, и то, лишь до определённого предела. Но мать действительно ведь не бросишь. Какой бы глупой или вовсе придурочной она бы ни была…

— Не дай ей дом продать, Арсений, — тихо сказала я. — Как-нибудь пусть на тебя перепишет, хотя бы один. Со вторым что хочет пусть делает, но один — тебе, понял? Олю попроси, может, поможет. Ты ведь понимаешь, что вариант припереться посреди ночи и устроить цирк в надежде, что никто не даст пинка под зад старой больной выжившей из ума женщине, — дохлый номер?

Он только кивнул. Сел в машину, машина поехала. Я смотрела вслед до тех пор, пока туман не съел зелёный свет такси полностью. Замёрзла: не лето.

Но когда я подошла к двери парадной, я поняла, что не взяла с собою ключи.

Кра-со-та!

Середина ночи, ключей нет, дверь в квартиру, скорее всего, захлопнулась. Я б сама на месте той двери непременно захлопнулась бы!

Что за невезуха такая…

В кармане мягких домашних брюк я нащупала смартфон, вытащила его, — Оля, прости! — но вместо живого яркого экрана увидела зловещего цвета батарейку: разрядился!

Да нет же, не может быть, утром заряд был ещё полный, не мог он за день… я им почти не пользовалась, некогда было…

Я обхватила себя руками за плечи. Оглянулась, и пробрало меня ужасом от макушки до самых пяток: одна, ночь, туман, смартфон разряжен, ключа нет. Соседям в домофон позвонить? Пожилым людям, в середине ночи, умная мысль, ничего не скажешь. Больше я никого тут не знала толком, разве что владельца чёрной кошки, проживающего этажом выше. Но с ним у нас вышел конфликт из-за всё той же кошки, и на звонок я получу грубость, к гадалке не ходи. Кому понравится… в три часа ночи…

Туман сгущался. Уже не видно было дороги, растворился в сером, подсвеченным ближними фонарями изнутри, бок соседнего дома. Дохнуло речной сыростью, ударило в уши далёкое эхо. Как будто совсем рядом, стоит лишь сделать пару шагов в туманную муть, нёсся, выдирая со дна камни, свирепый горный поток. Слуховые галлюцинации, обречённо подумала я. Дожили…

А потом в тумане собрался тёмный силуэт. Уплотнился. Пошёл ко мне. Приближался медленно, словно выходил из какого-то длинного туннеля. Ещё шаг. Ещё один. Сгусток мрака принял отчётливые очертания высокой мужской фигуры, плащ вздувался за его спиной как диковинные крылья, и ужас летел впереди беззвучным щитом. Я почувствовала, как встают дыбом волосы. И убежать бы, да ноги словно окаменели. Ни вдохнуть, ни стронуться с места, как в страшном сне.

Туман расходился, стелился чужаку под ноги. Вот он уже совсем рядом. Рядом, в пяти шагах, у лавочки, на которой не так давно сидели злосчастная тётка со своим сынулькой. И опять!

То же самое лицо, тот же самый взгляд. Кто это, что это такое, за что?!..

Он протянул руку, разжал ладонь. Я упёрлась лопатками в закрытую дверь парадной и не почувствовала этого. Кривая усмешка. Всё он понимал, и мой страх ему был смешон, но вслух не сказал ни слова. Перевернул ладонь, и по лавочке глухо брякнуло металлом. Взгляд в самую душу напоследок. Разворот на каблуках, по-военному чёткий. Два шага обратно, и туман съедает его полностью, расходится тёмными волнами, колеблется, как потревоженная камнем озёрная гладь.

Я оторопело посмотрела на лавочку. Там лежали мои ключи. Именно мои, ничьи больше: брелок от ворот, таблетка домофона, маленький ключик от почтового ящика, короткий от замка «Abloy», длинный — от сувальдного, взломостойкого «Барьера». Футбольный мячик в цветах «Зенита». Влага оседала на металле мелкими каплями…

Не скоро я отважилась подойти и взять ключи. Это были именно мои ключи, ничьи больше. Как?!

Всё ещё в ступоре я поднялась к себе. Согрела чайник. Три часа ночи, да. Надо лечь и попытаться уснуть, а то ведь завтра, то есть, уже сегодня, четверг. И поездку на рабочее место, в офис, под начальственный пригляд ненавистного Лаврентия Павловича никто не отменял.

Я взяла в заледеневшие руки горячую кружку, вдохнула кофейный аромат и поняла, что сейчас отрублюсь: сон накатывал чудовищной лавиной, от которой не было спасения. Я оставила кружку и кое-как дотащилась до дивана, упала прямо так, в чём была, — во влажной от тумана домашней одежде. Еле успела натянуть плед на озябшие ноги.

И провалилась в глубокий сон как в чёрный колодец.

Я рисовала.

Карандашом по листам А4, в оттенках серого. В школе ходила в художественную; математические способности связаны со способностями к рисованию, поэтому обе науки давались мне легко. Но выбрала я в итоге математику… не пожалела. Хорошим, востребованным, с приличным гонораром художником в наше время стать очень сложно. Хорошим программистом — куда проще… а я, без сложной скромности, была чуть лучше, чем просто хорошей. Не всем это нравилось, но из всех людей мира меня волновало всего два мнения: мамы и сестры. А они ничего плохого обо мне не говорили никогда, ни в глаза, ни за глаза…

Я рисовала. Проступало на белом листе, как снимок на полароиде, лицо таинственного незнакомца, трижды встреченного мною в тумане.

Один — случайность, два — закономерность, три — система. Странный загадочный незнакомец даже и сейчас был где-то рядом, почему-то я знала это очень чётко и ясно. Чувствовала его… запах? След? Холод тёмной ледяной воды, отзвук бурного потока, бьющего в скалы, пылающий ледяной взгляд ярких глаз. Анфас, профиль, снова анфас. Нос древней лодки, высунувшийся из тумана. Каменные шары Васильевского острова. Ключи — в руке, ключи на скамье, ключи с капельками влаги на выкрашенных оранжево-красным скамеечных досках. Моё собственное отражение в оконном стекле…

Руку дёргало по бумаге как заведённую. Давно уже я не рисовала вот так, запоём, забыв обо всём в окружающем мире, сам мир отодвинув куда-то в чулан на задворки. Чистая, как в далёком детстве, радость творчества. Просто удивительно, как я столько лет жила без неё…

«Кто же ты такой», — мучительно размышляла я, рассматривая рисунки. — «Маньяк? Добрый человек? Добрый маньяк? Ключи-то ты мне отдал, я запомнила…»

Тогда, ночью, после того, как туман пожрал высокую фигуру моего добродетеля, а потом вместе с нею и рассеялся — так не бывает! — я почти убедила себя в том, что ключи выронила сама. А всё остальное — плод моего перепуганного возражения. А ну-ка, куковать добрый час, пока не подъедет за мною Ольга! Но теперь, вспоминая, я осознавала, что нет. Мужик был, и это был вполне реальный мужик. В плаще, в ботинках со стилизованным деревцем в круге, эмблемой обувного бренда «Timberland»… вот примерно такой…

— Так-так-так, Римма Анатольевна! Снова на рабочем месте в рабочее время бездельничаем?

Как я ненавидела мерзкий голос нашего Берии в этот момент! Опять явился незваным, снова сунул нос не в своё дело! Загружаем внутреннюю Алису… загружаем Алису…

— Я думаю, Лаврентий Петрович, — снова споткнулась на начальной букве отчества.

Судя по налившимся кровью бычьим глазам, угодила в больное. Знал он всё про своё милое прозвание среди коллектива. И ему не радовался.

— Это — думаешь? — приподнял один лист. — Чёрт знает, чем занимаешься! Мазнёй какой-то…

На «мазне» голос дрогнул, всё-таки явной мазнёй мои рисунки наспех не являлись.

— Я с вами на ты не пила, Лаврентий Петрович, — внутренняя Алиса пока держалась.

Сколько под моим внешним спокойствием кипело лавы! Хватило бы залить огненным адом половину города.

— Выкинуть сейчас же!

Я проворно схватила кипу изрисованной бумаги, сдвинула за пределы досягаемости хозяйской руки:

— Там код зашифрован, Лаврентий Петрович. Нельзя трогать.

— Код? — немо вытаращился он на меня.

— Код, — кивнула я, меня понесло по кочкам, остановиться я уже не могла при всём желании. — Я всегда рисую, когда думаю, и вы тоже, я видела, — на самом деле, наш Берия рисовал на бумаге кружки и стрелочки, не всегда ровные, но я последняя посмеялась бы над этим.

Я знала, как помогает сосредоточиться карандаш в пальцах. Что бы ни рисуется при этом, внятный портрет или кружок со стрелочкой. Да, сейчас у меня был не тот случай, я действительно бездельничала, рисуя вчерашнего знакомца, но то, о чём начальство не знает, никак ему не повредит. Умолкни, совесть, и не выползай: я не деньги ворую, а всего лишь время, да и то — у себя самой.

— Потом я возьму эти листки, — продолжала объяснять внутренняя Алиса, — и по ним легко напишу нужный код. Проект будет готов вовремя, Лаврентий Петрович.

— Всё это прекрасно, но вы опоздали сегодня на двадцать две минуты! — сварливо заявил Берия. — Потрудитесь заглянуть в договор: рабочий день начинается в девять-ноль-ноль, а не в девять-двадцать-две.

— Это так, — держала позиции Алиса, наученная Ольгой, — но в договоре написано, что рабочий день заканчивается в восемндацать-ноль-ноль, а я ушла в двадцать один сорок.

— Меня не волнует, во сколько вы ушли, Римма Анатольевна, — выставив губу, бросил он. — Это ваши обязанности, и вы должны их выполнять!

— Я, — ответила я, — свои обязанности выполняю, просто вы уволили Сергея, и я теперь делаю и его работу тоже. Платите мне за переработку тогда, в трудовом договоре этот пункт есть.

— Хочешь… — наткнулся блёклыми своими глазёнками на взгляд удава, — эх, и хороша же моя внутренняя Алиса, прелесть просто, — Хотите добрый совет, Римма Анатольевна?

Где-то внутри замигал тревожным алым светом датчик неприятностей. Довыпендривалась, Римус? Сейчас он скажет. Что бы он ни сказал, он сделает это сейчас.

— Если хотите жить и работать спокойно, не опережайте своё начальство — а начальство это я! — в развитии. Вам понятно?

Я двинула головой, жест расценить можно было как угодно: и как согласие, и как протест. Лаврентий наш свет Павлович предпочёл первое. Встал и с гордо поднятой головой вышел из моего кабинета. Скатертью дорога, давно пора!

После работы я снова пошла пешком, но тумана на этот раз не было, не было и лодки, Васильевский снова звенел чьим-то весельем, — не то туристы, не то снова свадьба, хотя два в одном тоже могло быть: и туристы и свадьбы сразу. Вот же им хорошо как живётся! Даже осень не помеха…

Асфальт ещё помнил сырость дневного моросящего дождика. Но тучи разошлись рваными рыжими клоками, и на западе, возле башни Лахта-Центра, догорала багровая заря, в которой тонул и никак не мог утонуть старый, побуревший от злости месяц.

— Римус, тётя Алла звонила тебе? — голос Ольги странно напряжён, хоть она и прячет свои эмоции, а всё равно чувствую: растерянность, тревогу, даже страх.

— Не только звонила, но и приезжала!

— Когда?

— Да дней… дней пять тому назад. На прошлой неделе, в среду. Да, в среду. А что?

— Зачем приезжала?

— Как всегда — Сенечку своего сватала, — от нахлынувшего гнева праведного на руле дёргаются руки, машину качает влево, сзади злобно сигналят, матерное слово колом встаёт поперёк глотки. — Отправила их обоих обратно, на такси во Всеволожск…

— Ты за рулём?

— Да. Оля, что случилось?

— Приезжай ко мне. Разворачивайся, и приезжай.

— Настолько срочно?

— Да.

— Ладно…

— Жду.

Эх, а почти до Малоохтинского моста доехала…

Первое, что вижу, прямо от порога Ольгиной квартиры — громадный чемоданище ака баул дорожный пластиковый. О-очень знакомый мне баул. Учесть время — почти одиннадцать вечера, — тётя Алла в своём репертуаре. Припереться в ночь и давить на жалость: ты же не выгонишь старую больную женщину в темноту навстречу холоду и боли? Тем более, как раз начал накрапывать дождик, из мелко-моросящего грозящий перейти в нечто покрупнее и неприятнее.

Оля дала мне тапки:

— Пойдём на кухню, кофе стынет…

— А…. где…

— В комнате. Спит…

— Одна? — не поверила я. — А Сенечка ненаглядный где же?

Мне не понравился Ольгин взгляд. В пол, и какой-то потерянный.

— Пойдём на кухню, — повторила она. — Расскажу…

На кухне ждал заваренный кофейник и рогалики с вишней из пекарни-в-дома-напротив, и Ольга села наискосок, долго держала в руках горячую пузатую кружку. Она любила эти дутые вёдра, куда свободно мог вместиться при желании целый литр, а кофе всегда разбавляла сливками до такого состояния, что от кофе там оставалось лишь одно название.

Я же поступала ровно наоборот. Никаких сливок, маленькая, она же кофейная, кружечка, только кофе, концентрированный, чёрный, даже без сахара…

— Оля, — сразу сказала я, — не связывайся с тётей Аллой. Ты не до конца понимаешь просто весь градус её неадеквата! Они же явились ко мне тогда в полночь, и сразу сходу взялись моей квартирой распоряжаться! Продать, купить в Мурино, к свадьбе пора открыточки подписывать, всех звать… стол продумывать. Это клиника! Это — ку-ку, Кащенка! Пусть валит обратно в свой Всеволожск! У неё дом там. Два дома.

— Дом сгорел, Римус, — тихо сказала Оля.

Я поперхнулась кофе, побежали по подбородку и руке горячие капли.

— К-как сгорел?

— Участок сгорел. Полностью. Ей теперь… негде… а у меня есть комнаты… Пойми, Римус, не могу я её бросить. Ты-то мелкая была, не помнишь ничего. А она же с нами… нас… пока мама наша по командировкам моталась… Я у неё на коленях сидела, сказки слушала…

— И что теперь? — спросила я.

Оля пожала плечами.

— У неё Сенечка есть! — выпалила я. — Пусть думает, что дальше делать! Нет, мы не бросим… и я тоже… но в одной квартире с нею… Оля!

— Сеня погиб, — тихо сказала Оля.

— К-как…

Я замолчала. Погиб. Вот этот полный мужчина, маменькин сынок, тюфяк, как мы только его ни обзывали… пять дней назад я его лично видела… живым… и теперь его нет?

Зависла. Как всегда со мной и бывает в такие моменты. В разум не вмещается, сижу и туплю, туплю и сижу.

— Похоже на поджог, — говорила между тем Ольга. — Вот только ума не приложу, кому бы понадобилось… Разве что сами как-то сглупили. Нет больше домов, где наше с тобой детство прошло. Нет и Арсения. Вот как-то так…

— Да, — сказала я, наконец. — Хорошо, что ты велела мне к тебе ехать. За рулём, я бы…

— В общем, тётьАлла у меня пока побудет, но… понимаешь, Римус, на той неделе надо мне к маме ехать, у мамы там… не всё ладно… помощь моя нужна, как адвоката… ну, долго рассказывать. Решим вопрос, тогда я тебе в красках опишу. Вкратце, соседа Гаврюшу помнишь?

Я качнула головой. Не очень-то помнила, да и то, когда я в Хосте в последний раз была-то? Года два тому назад.

— Та ещё гнида, но он подставился, вышел из правового поля… и, в общем… Дело в кармане. У нас.

— Алексей здесь останется, присмотрит, но ты… если ещё и ты проведывать будешь… мне будет спокойнее.

Оля редко меня о чём-то просит. Очень редко. Её девиз по жизни: «я сама!». И — никому не показать, насколько нелегко и непросто. Сильная женщина, с презрением отметает все слабости, даже те, в которых и не грех бы попросить поддержки. Но вот сейчас она просила. Вопреки всем своим принципам. Разве я могла ответить: «Нет»?

Я не любила тётю Аллу. Откровенно говоря, где-то даже её ненавидела. Но судьбы погорельца не желала даже ей. А уж чтобы с Сеней такое… и ведь единственный сын её, свет в окне, смысл всей её жизни…

У самой у меня детей не было и вряд ли в ближайшую пятилетку будут. Но я видела, как материнский инстинкт проявляется у подруг, рожавших на третьем-четвёртом курсе в перерывах между сессиями. Когда ребёнок желанный, когда он единственный, когда первый… Им всё уже было побоку — и прежние весёлые компании, и даже учёба, хотя те, кто был поумнее, старались учёбу совсем уже не забрасывать: ребёнок вырастет, знания и профессия останутся. И, конечно, так называемые яжматери у всех были на слуху. Не всегда чувства к ребёнку перерастают в патологию, но иногда всё-таки перерастают. Как у тёти Аллы.

— Оля, — решительно сказала я, — поезжай к маме. Мы тут… как-нибудь уже. Справимся.

— А потом придумаем, что делать, — с облегчением сказала сестра. — Может, в Хосту увезём… там тепло, море, пансионаты есть, опять же… Ночевать останешься?

— Наверное, да, — вздохнула я. — Куда мне через весь город… уже ночь…

Позже, глядя в незакрытое окно — оставила нарочно! — на огни Лахта-Центра я лежала без сна и думала о том, как иной раз жестоко несправедлива жизнь. Только ты встала на ноги, только начинаешь жить так, как хочешь сама, и тут тебе вешают на ноги тяжёлые гири в лице больной на голову родственницы, не сумевшей грамотно распорядиться полученным наследством.

Может, Ольгу тётьАлла и растила, но я её добрым словом вспомнить не могу, сколько крови она из меня вынула, особенно своей идеей-фикс насчёт непременной свадьбы между мной и драгоценным своим Сенечкой… Я выучилась — вопреки! Я в Политех-то свалила из Всеволожска именно потому, что там оставаться было уже просто нереально! Это ещё мама тогда жила с нами, и дед Валера. А как деда не стало, так совсем мрак, боль и тлен пришли… Мама аж в Хосту смоталась, настолько её тётьАллины пляски вокруг наследства убили, звала с собой меня, но в Хосте Политеха не было, и я не поехала, и правильно, в общем-то, сделала.

Мало счастья принесло тёте Алле выбитое с боем чужое наследство! Легко пришло, легко ушло, точнее, сгорело.

И не бросишь её. И возиться с ней… у меня проект! Лаврентий наш свет Павлович за срыв сроков по головушке не погладит. Но и маме нужна помощь, которую я оказать не могу, а Ольга может, потому что именно по её части эта помощь как раз и есть, не по моей.

И Сеню жалко.

Какой бы ни был, а — живой человек, не дело живому гореть в огне…

Синим в окна — огни Лахта-Центра. Подсветили башню в честь футбольной победы. Я смотрела на светлую стену, и медленно уплывала в сон, ещё не зная, что меня ждёт впереди.

Что это последняя спокойная ночь в моей жизни.

Что уже завтра с утра начнётся заполошный бег на выживание.

Вот только пойму я это ещё очень не скоро.

ГЛАВА 3

За те пять дней, — уже шесть, если считать сегодняшнее утро! — тётя Алла изменилась до неузнаваемости. То ли пожар настолько сильно потряс её, то ли что. Но она сдулась едва ли не вдвое от прежних объёмов, волосы торчали седыми клоками во все стороны, в глазах дрожало безумие.

Слушать её было тяжело. Бесконечный бег по кругу, и периодические вскрики: «Сеня! Мой Сенечка!». Я понимаю, — беда. Арсений — единственный сын и мало радости знать, что огонь его сожрал безвозвратно. Но надо как-то уже собирать себя! Сколько ещё она собирается причитать и плакать? Ведь от того, что ты ревёшь белугой, легче не станет. Надо жить дальше.

Меня поджимал проект, мне надо было сидеть и работать, работать, работать, но с тётей Аллой это было нереально от слова совсем. И сбежать я не могла, я Оле обещала!

Оля уехала утром, мы с Алексеем проводили её. Она собиралась ехать в Хосту на своей машине. Самолётов боялась, поездов не выносила. Так и каталась каждый год, чаще с Алексеем, сейчас — одна. Дорога неблизкая, но ведь и сестра за рулём не первый год и не первый год на такие расстояния мотается. А постоянные её участия в автопробегах этих… Чего стоил прошлогодний, от Мурманска до Магадана! Почти семьдесят дней… ну назад хоть ума хватило самолётом, несмотря на всю нелюбовь к стальным птицам. Машину потом по железной дороге доставили… брала в каршеринге, пока не получила обратно свою.

Увлечение автоспортом требовало не только денег с железными нервами, но и того самого термоядерного шила в попе, не дающего сидеть на месте ровно. Ненормальные нашли друг друга, частенько катаясь одной большой компанией.

— Дорога, — не раз повторяла Оля, и глаза у неё при этом загорались пламенем чистого, как слеза младенца, фанатизма, — это больше, чем просто дорога, это — движение! А движение — это жизнь.

Не поспоришь.

Но раньше я никогда не беспокоилась за сестру, а тут вдруг прокололо сердце нехорошим предчувствием. Я смотрела, как её рыжий джип выезжает со двора, как размывает задние габаритные огни проклятый осенний туман, и будто голос какой-то внутри меня сказал: «ну, вот я и осиротела…» Обхватила плечи руками, — зябко, пасмурно на душе, нехорошо. Лезут в голову всякие глупости.

Пятница с тётей Аллой. Суббота.

— Прости, Алексей, — сказала я. — Мне к себе надо заехать, отдохнуть перед понедельником. Поработать, наконец!

Он только кивнул. Хороший у Оли муж… А я вдруг подумала, что почти ничего о нём не знаю. Кто его семья, где они все сейчас, в городе или в области или вообще в другом регионе. И свадьбы ведь не было у них — пошли да расписались. Свидетелем я была и Олина коллега, Татьяна Скобелева. Спросить напрямую постеснялась, решила, что узнаю у сестры, когда та вернётся. Не забыть бы спросить! А то я такая, память девичья, когда дело касается чего-нибудь, не имеющего отношения к программированию.

Тётя Алла сидела на кухне. Покачивалась слегка, глядя пустыми глазами куда-то в угол. Я согрела ей чаю. Она взяла, как-то бездумно. Что крыша протекла, понятно. У кого не потечёт в таких обстоятельствах. Но меня очень сильно смущало другое.

У тёти Аллы не было ожогов. Вообще. Ни одного. И волосы — длинные, норовящие сваляться в колтуны при любом удобном случае, — никак не походили на волосы человека, недавно разминувшегося с огнём. Ведь не стояла же она столбом, когда в доме горел её единственный сын? Пусть — давно уже взрослый, туповатый, ленивый, распустивший брюшко мужик, но для матери он навечно застрял в возрасте трёх-четырёхлетнего карапуза, требующего постоянного пригляда, уж настолько громкой и плотной была её о нём забота. И за той заботой стоял вечный, как мир, материнский инстинкт: наизнанку вывернуться, но чтобы только у ребёнка всё было хорошо, всё так, Как Надо, как одобрили бы люди.

Нет, тётя Алла бы кинулась в огонь непременно!

Её оттаскивали и потом держали, я думаю, всей пожарной бригадой.

Но тогда где ожоги?

Хотя бы один.

— Римма, — тётя Алла вдруг положила ладонь мне на руку, и меня ожгло внезапным холодом, а тётины глаза смотрели трезво, прицельно и горько: — Не делай этого.

— Чего? — не поняла я, осторожно вытягивая кисть.

— Что бы ты ни собралась делать сейчас, не делай этого. Пожалуйста.

Наверное, именно такой помнила её Оля. С чистым чётким разумом, ещё не тронутым безумием заботы о непутёвом сыне. Тётя снова стиснула мою руку, впилась побелевшими пальцами, — больно!

— Обещай! Не делай этого!

Еле выдернулась.

— Как я могу обещать, если я даже не знаю, чего именно мне делать нельзя, — возмутилась я. — Тёть-Алл, головой хоть подумайте.

— Того, что задумала, не делай.

— Да ничего я ещё не задумала!

Она покачала головой, опустила взгляд. И попросила, другим уже совсем голосом, тонким и надломленным:

— Сделай мне ещё чаю, — подумала немного, и добавила: — Пожалуйста.

И я согрела чайник, не уставая растирать руку, отведавшую железной стали тёткиных пальцев, — и откуда силища-то такая! Впрочем, безумцы способны на многое, говорят. Как бы она не вздумала в окно выйти, перепутав его с дверью!

Тётя пила чай, — разливался по кухне терпкий аромат бергамота, — смотрела в стол и ничего больше не говорила, а я то присаживалась напротив, то начинала нервно мерить кухню шагами, снова подогревала чайник, пила кофе, и никак не могла избавиться от озноба, холодящего спину и, в особенности, запястье, отведавшее тёть-Аллиных пальцев. Заболела, наверное. Гриппом. Надо было прививку сделать, всё на потом откладывала. Дооткладывалась.

Но почему у тёти ни одного ожога?

Вопрос мучил меня всё сильнее и сильнее.

Наконец, пришёл из магазина Алексей, принёс продукты. И я с чистой совестью заказала машину себе: остаток субботы и всё воскресенье принадлежали мне единолично.

Но на Свердловской набережной, когда уже показались вдалеке арка Большеохтинского моста и, по правую руку, на том берегу, среди по-осеннему рыжих деревьев купола Смольного собора, мне вдруг пришло в голову наведаться во Всеволожск и лично посмотреть на пепелище. Не так уж и далеко отсюда, если вдуматься. Топливо… заправим на ближайшей АЗС. А поворот на Пискарёвский проспект вот он, сейчас перестроюсь. Проект? К чёрту, завтра целый день, успею. Лаврентий Павлович, извините! Всеволожск — важнее.

«Не делай этого», — эхом отдался в голове тёткин голос, но от него я отмахнулась, быстро забыла и вспомнила о нём позже, намного позже, когда пыталась найти ту точку невозврата, до которой ещё можно было что-то изменить. Не сворачивать со Свердловской набережной, например, а ехать себе прямо, до Большеохтинского моста, потом по проспекту Шаумяна — домой…

Я стояла у забора, и снова меня закатало когнитивным диссонансом в соляной столб. Вот такая у меня реакция на то, чего никак не ждёшь, ждёшь совсем другого. Но — на тебе под нос не то, другое, к которому мысленно уже привыкла, пережила весь связанный с ним ужас и уже даже немного отпустила, а совсем неожиданное. Совсем. Неожиданное.

Оба дома стояли целыми. Время успело их отметить: со старых деревянных рам облупилась краска, у одного дома требовало ремонта крыльцо, у второго — крыша над верандой, черепицу там вспучило, отсюда видно. Того и гляди, скоро протечёт! Неухоженный придомовой участок… Хозяина, умеющего и любящего работать на земле, здесь не было уже очень давно.

Но и пожара никакого не было тоже.

Пожаром здесь даже не пахло!

Я потянула из кармана смартфон, сделала несколько снимков… И экран погас: батарея разрядилась, сволочь! Да что за!.. Наверное, аккумулятор навернулся. Выкинуть и купить новый! Так и сделаю, когда домой вернусь. Сразу же.

Ярое бешенство поднималось во мне медленно, но неукротимо, как цунами. Разозлить меня очень сложно, я по натуре флегматик, но тёте Алле разозлить меня удалось на славу. Приехала… вся такая… и врёт! Врёт! В наглую. Дурочкой прикидывается. «Не делай этого, Римма!» В смысле, не вздумай поехать и проверить. Не сомневайся в моём вранье. Так, что ли?!

Я дёрнула дверцу машины, села, положила руки на руль. Успокоиться. Римма, уймись. Тебе обратно ехать. Хочешь разложить машину, не вписавшись в поворот? И чёрт бы с тобой, если ты сама, а если ещё кого с собой прихватишь… Или не глупить, вызвать такси?

На землю медленно опускались осенние сумерки. Небо остывало, обретая оттенки синевато-серого вечернего жемчуга. Похолодало, начал подниматься ветер. Холодный, стылый, он нёс в себе отчётливый морозный привкус: к утру ожидались заморозки, слабый снег.

Я когда-то жила здесь. Вот в этом доме, где просело крыльцо и со ступеней кое-где обвалилась плитка. Каждая трещинка в дорожке была мне знакома. И вместе с тем, дом неприветливо глядел на меня слепыми пятнами окон, в которых давно уже не горел прежний ласковый свет.

«Уходи», — словно говорил он мне всем своим угрюмым видом. — «Убирайся! Предательница!»

Ну да. Не надо было поступать в Политех, не надо было учиться, надо было — оставаться здесь, полоть бесконечную траву, закатывать бесполезные банки помидоров с огурцами и вишню, их всё равно потом никто не ел, все эти соленья-варенья. Слишком уж их много, давно надоели, чипсы магазинные и то вкуснее, хотя вреднее и противнее чипсов еды, пожалуй, не сыскать. Ах, да, ещё за Сенечку в семнадцать замуж выйти. Чтобы сейчас ходить с животом до колен, потому что во дворе уже бегало бы штук пять детишек, а шестого — рожать через месяц. Так, что ли?!

Дом враждебно молчал. «Дожили», — горько подумалось мне. — «С неодушевлёнными предметами разговариваю…»

Ветер хлестнул по лобовому стеклу чёрным пустым пакетом, и я вздрогнула от этой внезапной темноты, будто по глазам чем-то ударило. Я медленно, как заворожённая, оглянулась, и вдруг осознала, что на улице, расквашенной осенней грязью в локальное болотце, никого больше нет, только я, я одна. Впереди ещё стоят машины, но, судя по всему, пустые. Просто стоят. Припарковались.

Волосы на затылке приподняло внезапной жутью. И никто же ведь не знает, что я здесь. Я сказала Алексею, что поехала домой…

Я вылезла, отлепила от стекла пакет и швырнула его в сторону, ветер тут же подхватил его, закрутил, затрепал. Мне отчаянно захотелось вдруг убраться уже наконец отсюда, с проклятого этого места, как можно скорее и как можно быстрее. Если я задержусь здесь хотя бы на мгновение, я сойду с ума!

Субботний вечер благоволит тем, кто едет в город, и беспощаден к рвущимся на отдых за его пределы. Одним словом, свободная дорога в одном направлении и сплошные заторы в другом.

Назад я доехала почти без пробок, разве что, выезжая на Свердловскую набережную, впечатлилась остывающим закатом и чудом избежала проблем. Мне неистово посигналили, может, даже обматерили, наверняка не обошлось без «обезьяны с гранатой» сквозь зубы; ну, пусть их. Внимательнее надо быть, Римма, внимательнее. Это тебе не твой любимый язык программирования промышленных контроллеров, это — Дорога.

А закат был из тех, что запоминаются сразу, влёт и — на всю жизнь. Багровые полосы облаков над Невой, облитые зловещим вечерним светом купола собора на противоположном берегу, чёрные в сумерках деревья — там же, река, несущая в залив кровавые волны…

Квартира встретила меня неприятной тишиной и каким-то слабым, но устойчивым могильным запахом. Первым делом я подумала о мусорном ведре: неужели не выбросила, когда уходила на работу в четверг? Мусорка с четверга — та ещё радость.

Но нет, ведро сияло чистой белизной: не просто выбросила, а ещё и тщательно вымыла. В ванной — та же стерильность, на кухонном блоке она же. А пахнет всё равно. От соседей несёт, что ли? С улицы?

Раскрыла окна на балконе — потёк внутрь стылый вечер, неся с собой запахи палой листвы, влажной земли, горячего металла из автосерсиса, устроившегося напротив дома. Что-то они там такое варили сваркой — сумерки периодически прорезывало синими вспышками, чем-то лязгали, взвыла на несколько минут болгарка, потом стихла. От соседей сверху доносились — бум-бум! — звуки вечеринки, соседи слева опять обнялись с перфоратором, где-то плакал маленький ребёнок, задрались друг с другом маленькие собачки, и хозяева с матюками растаскивали их, а кто-то с кем-то ругался по телефону, вставляя через слово русский неопределённый артикль на вторую букву алфавита…

В комнате после свежего ветра на балконе запах показался вовсе уже отвратительным. Я заглянула за шкаф, отодвинула диван… И меня будто в лицо ударило чем-то тяжёлым.

В углу лежала кукла.

Тряпичная. Голова — свёрнутый из нескольких тканевых жгутов овал. Пухлые, перевязанные красными ниточками ручки и ножки. Тельце из выцветшего ситца. Запах шёл от неё.

Не знаю, сколько я простояла, тупо таращась на это изделие не пойми чьего больного разума. В мозгу всплыли какие-то обрывки про магию вуду — лепит колдун куколку того человека, которого хочет извести, а потом… что потом — не помнила, но человек, короче, умирает в муках. Верят же люди в этакую чушь!

Куколка словно смотрела на меня — чем? У неё ведь не было глаз, даже нарисованных! И ухмылялась. Опять же, как? У неё не было рта, даже нарисованного. Но от неё исходила мощная, совсем не добрая, сила пристального взгляда и кривой усмешки. И запах… мерзкий запах подгнивших потрохов, которые зачем-то кинули на раскалённый противень — поджарить на обед.

Откуда в моём доме эта пакость?

И снова ударило беззвучным громом, аж качнуло вперёд-назад: да тётка Алла же! Кто тут орал и извивался в истерике, на этом вот самом диване?! Вот она зачем приезжала. Не совсем из ума выжила, понимала, что никакой свадьбы не будет, и что я её долго не вытерплю. Отвлечь моё внимание истерикой… сунуть за диван вот это!

Да чтоб тебя!

Я лопнула от злости. Стёкла буфета отозвались на мои эмоции слабым дребезжащим звоном, им подпели оконные. Я пошла в ванную, взяла швабру, — руками прикасаться, вот ещё! Пробежалась взглядом по квартире, нашла жестяное ведёрко из-под попкорна, осталось от летнего похода в кинотеатр. Что со всей этой колдовской пакостью делают обычно? Правильно, сжигают! Огонь очищающий уничтожает всё.

С кем это тётьАлла связалась, хватило же ума! Или её взялись обрабатывать мошенники, алчущие недвижимости? Наши два дома во Всеволожске, допустим, не бог весть какое богатство, хотя тоже, если с умом подойти, деньги, а вот моя городская квартира… Как тёть-Алла там говорила? Продать, купить в Мурино…

Я перекатила черенком швабры мерзкую тухлятину в жестяное ведёрко. Вынесла на балкон. Зажигалку не нашла, зато были свечи и спички к ним: как-то отключали свет на весь день, урок усвоила.

— Гори, гори ясно, — выговорила я сквозь зубы и кинула пылающую спичку в куклу, прямо в лоб ей.

Пламя вздыбилось багровым горбом! Я еле успела отскочить, но, кажется, всё равно обожгла руку. Обожгла, и ничего не заметила. Ещё испугалась, что этак и до пожара не далеко, а пожар мне в новой квартире был не нужен. Но нет, огонь не выплеснулся из краёв ведёрка, хоть и пылал изрядно. Через минуту уже опал обратно, и я со всей осторожностью заглянула внутрь.

Мерзкая кукла сгорела вся, без остатка. Полностью. Ни клочка ткани, ни сажи, ни даже обугленной спички. Только ведёрко выгнулось от жара, скособочилось, потеряло прежнюю идеальную форму. Попкорн в него уже не насыплешь. И даже ручки-карандаши не кинешь, чтобы не катались, где не надо.

Запах.

Запах исчез, как и не бывало его вовсе.

Так не бывает…

Я подняла голову и увидела собственное отражение в оконном стекле. Бледное лицо с чёрными провалами глаз неприятно напомнило собой застывшую маску, из тех, что держат в Музее Восковых Фигур.

Очень хотелось поддеть ведро всё той же шваброй и выкинуть в окно, но я сдержалась: оно могло упасть кому-нибудь на голову, с одиннадцатого этажа — фатально. Зачем и мне и тому несчастному такие проблемы. Оделась, всё той же шваброй загнала испорченную тару из-под попкорна в мусорный пакет, выставила за дверь. Завтра вынесу, ничего ему не будет.

По спине ползали зябкие мурашки. Что это было? Зачем? Для чего? Ну, тётя Алла, вам не жить, клянусь! Чёрт с ним, с проектом, завтра же приеду и посмотрю в твои бесстыжие глаза!

Мне стало плохо ближе к утру. Сначала просто трясло, как при температуре, только без температуры. Я мужественно куталась в плед и выкрутила термостат на батарее до максимума. Согрела чайник, заварила чай — не помогло. Кожа горела и вместе с тем замерзала, нос, руки, ступни превратились в лёд и грозили отвалиться. Когда я догадалась в очередной раз измерить температуру, электронный градусник яростно заверещал, показывая — 41,1…

А при какой, напомните мне, температуре, сворачивается кровь у человека?

Я ещё успела позвонить в скорую. Смартфон стоял на зарядке, выдать мне козу с пустой батареей не смог. Я успела проползти в коридор и как-то открыть дверь, а то врачи не войдут, дверь у меня мощная, взломостойкая, от прежнего хозяина осталась. Ещё помнила, как сползла по стеночке на пол, и головой как раз в коридор да по двери, дверь пошла наружу и грохнула в стену. Звук был — по костям прошло волной мучительной ломоты.

А потом я оказалась на чёрной равнине под чёрным небом. Здесь не было света, только колкие искры далёких звёзд равнодушно сверкали над головой. Здесь не было ветра, только воздух пах сухой полынной горечью и древней пылью. Равнина круто обрывалась вниз, сплошной, без единой трещины, чёрной отвесной скалой, глубоко внизу неслась бешеная чёрная река, вскипая ослепительной пеной на чёрных же камнях, похожих на кривые зубы гигантского дракона. Эхо разносило по ущелью её свирепый рокот, и над чёрным потоком дрожали чёрные же перевёрнутые радуги.

С обрыва нельзя было спуститься спокойно, нигде не видно было ничего, похожего на лестницу или пологий спуск. Здесь можно было только свалиться вниз, без права возврата. Попробуй влезь обратно без альпинистского снаряжения и должной сноровки. Но меня это не пугало почему-то. Я знала — мне нужно вниз, к реке, потому что там…

Огромный чёрный зверь соткался из мрака, пересёк мой путь, встал, расставив лапы и наклонив ушастую голову.

— Бегемот? — спросила я неуверенно. — Ты, что ли?

Я уже видела длинные кисточки на ушах и не по-кошачьи чёрные глаза, в которых дрожали, отражаясь, небесные звёзды.

Не зря говорят о кошках, что они ходят между мирами. Суеверие, над которым я с самого детства смеялась…

— Пусти.

Кот не сдвинулся с места. Я попыталась его обойти, и не сумела. Он не шипел на меня, не ставил на меня лапы, не пытался укусить. Просто сидел в позе Кота Баюна — гордо вскинув крупную морду и обернув передние лапы пушистым хвостом. И обойти его не получалось. Я злилась, плакала, требовала, даже кричала, но крик гас в сухом пропылённом воздухе, едва успевая родиться, и проклятый Бегемот не уходил.

Он не понимал, что мне нужно, очень нужно к реке. Зачем, я сама не понимала. Знала только — надо. Вот только у кота было своё мнение на этот счёт.

Так и сидел на моём пути. Так и сидел.

И однажды я, всхлипнув в очередной раз от злости на кошачью тупость, проснулась…

Свет резанул по глазам ослепительной вспышкой, я вскрикнула и захлопнула веки. Меня тут же взяли за руку, и я ощутила на запястье живое человеческое тепло.

— Ну, ну, ну, ну, — сказал надо мной добродушный голос. — Хватит уже притворяться!

Притворяться! Почему-то такое предположение возмутило меня до глубины души. Притворяться! Ничего себе притворство! Целая вечность в чёрной степи с глупым котом.

Я медленно открыла глаза. Свет убавился, или я к нему привыкла, что ли. Колючее больничное одеяло шершавило тело сквозь тонкий пододеяльник. И запах… Обычный больничный запах: сложный букет лекарств и работающих аппаратов, настоянный на бытовой хлорке, обязательно присутствовавшей в моющих средствах.

— Чт… что… — я не смогла выговорить вопроса, язык не слушался.

Слабость буквально вдавливала в койку. Я, наверное, не смогу даже приподняться.

— Грипп, — спокойно пояснил врач. — H1N1, испанский, он же свиной плюс первичная вирусная пневмония. Где вы его взяли? Вроде бы ещё не сезон…

— Не зна… — честно призналась я.

— Лежите, лежите… Вам ещё долго у нас лежать…

— Пзвнить… — проклятый язык заплетался, не давая выговорить слово правильно.

— Ваши родственники извещены.

— Родствнк…

— Алексей Зимогоров. Алла Мерзлова. Ну, всё, всё, лежите. Постельный режим, много лекарств, куриный бульон. Всё хорошо, Римма Анатольевна. Всё хорошо.

— Хорошо… — слово наконец-то удалось мне, и врач ещё раз улыбнулся, ободряюще и ласково:

— Вот именно. Вы живы.

Тут он оказался прав, не поспоришь. Я — жива. И чёрная степь с чёрной рекой под чёрным небом, с чёрным котом на моём пути, провалилась куда-то в забвение. Я вздохнула и наконец-то заснула. Просто заснула, без сновидений, глубоким исцеляющим сном.

В больнице я провела не меньше недели. Алексей принёс мне мой нетбук, я вгрызлась в работу, чтобы убежать от больничной скуки.

Берия Лаврентий свет Павлович позвонил мне сам, на второй день моего сознания. Изволил орать. Что я срываю сроки, что он мне платит зарплату не за то, чтобы я болела. У меня дыхание перехватило, на щёки сами собой выкатились слёзы. Нет, какой же это скотиной надо быть, люди добрые! Если я ему сейчас отвечу, он услышит, что я плачу, и ещё больше взбесится. А не плакать не получалось.

— Чтобы завтра была уже на рабочем месте! Мне плевать на ваши спекулятивные бабские симуляции. Чтобы…

Проклятая слабость после пятидневной комы не спешила выветриваться из организма, и никакая сила воли не справлялась с проклятым крокодиловым ручьём. Ненавижу плакать! С самого детства.

Бесшумно возникший за моей спиной врач аккуратно вынул смартфон из моей руки, послушал немного, как на том конце начальство продолжает исходить яростной пеной, ещё не зная, что его слышу не только я, и сказал, негромко, но весомо, и так, что наш всесильный Лаврентий Павлович не посмел бросить трубку на первых же словах:

— Римма Анатольевна только вчера вышла из медикаментозной комы. Она перенесла тяжёлую форму свиного гриппа, подтверждённую лабораторными анализами, и до сих пор ещё не здорова. Решение о выписке буду принимать я, её лечащий врач, и определённо не сегодня. Постыдитесь, молодой человек. Не стоит ваша упущенная выгода жизни красивой девушки.

Я в него влюбилась за такие его слова! Золотой человек! Жаль, женат… кольцо носит. И лет ему… столько не живут. Наверное, шестьдесят.

— Спасибо, Михаил Андреевич, — гнусавым от соплей и слёз голосом поблагодарила его я.

Он только отмахнулся.

— Смелее надо быть с этими буншами доморощёнными, — посоветовал мне доктор. — Нет у них никакого права загонять вас в гроб. Не средневековье у нас сейчас. Не рабство на греческих галерах, понимаете?

Я кивнула. Я понимала. Вот только слёзы унять не могла, всё всхлипывала и всхлипывала, разводя сырость.

— А плакать — плачьте. Со слезами и болезнь быстрее выйдет… Ну-с, давайте-ка мне вашу белую спинку, послушаем лёгкие…

Есть люди на этом свете, есть. Настоящие!

Алексей пришёл навестить меня лишь на четвёртый день. Хотя позвонил сразу, как ему сказали, что я очнулась. Передал сумку с бельём, одеждой и моим нетбуком. Нетбук пришёлся кстати, я провела две скайп-конференции: начинались стендовые испытания, без моего ока надзирающего обойтись было никак.

Ощущения — огонь. Тряпку выкрутили, выжали и пропустили через шрёдер. Доктор проявил серьёзное недовольство: я вас лечу, а вы пускаете всё лечение прямо в гроб. На Пискарёвку, в крематорий, торопимся? И на кой, спрашивается, чёрт? Что там такого интересного, или миллион долларов обещали?

Не поспоришь.

На Пискарёвку мне действительно не хотелось. Вправду ведь там ничего интересного: гробы, гробы, гробы, гробы. И печь.

А потом пришёл Алексей. Фрукты мне принёс. Апельсины и яблоки. Как сейчас помню, больничная тумбочка с термосалфеткой, на салфетке — дельфины. И поверх этих синих дельфинов на синем же фоне — апельсины в яркой оранжевой шкурке и краснобокие яблоки. А на Алексее — белый халат, под халатом — однотонный серый свитер, джинсы. И взгляд у него такой… немного затравленный, что ли. Как будто лопатой Беломорканал в одиночку рыл всё это время.

— Что случилось? — прямо спросила я. — С Олей?

И сердце обмерло. Не дай Бог, с Олей что-нибудь… жизнь ведь какая, всегда найдёшь, где споткнуться! Как я с этим проклятым гриппом.

— С Олей всё хорошо, — сказал Алексей. — Но, понимаешь, Римма… тётя Алла…

— А с ней что?

— Чердак, — хмуро сказал он, — потёк.

И замолчал.

— Совсем? — уточнила я почему-то.

— Дома целые, — сказал Алексей. — Я там был. Никаких следов пожара. Но что-то с тётей случилось определённо, какая-то травма, спровоцировавшая весь этот бред. Приглашал к ней специалиста, и …

— Психиатра, — уточнила я.

— Именно. Врач не нашёл поводов для госпитализации. Она не буйная, а тихопомешанных в стационары не увозят на машинах с мигалками. И Арсений куда-то пропал… Телефон молчит, хотя вызов идёт. Никто ничего не знает о нём, никто не помнит, когда в последний раз видел его…

— Он домосед, вообще-то. В танчики любит играть, — сказала я.

— Ты посмотри, Римма. Когда он в сети последний раз был. Знаешь ведь его аккаунты?

Я покачала головой. Я знала, что Сеня любит играть по сети в танки и в майнкрафт на выживание. Но под каким псевдом…

— А ноут его есть? — спросила я, ни на что особо не надеясь.

— Нету.

Кто бы сомневался.

— Хм. Похоже, парень просто сбежал…

— Тебе надо написать заявление на розыск, — сказал Алексей. — Поскольку ты — ближайшая родственница.

— Напишу, — пообещала я. — А то правда странно. Тёть-Алла твердит про пожар и про то, что сыночка ненаглядный сгорел, а пожара-то и не было. И сыночки нет, провалился куда-то. Я же туда тоже ездила! Стоят дома.

— Ты поправляйся, Римма, — сказал Алексей, вставая. — Ну, пойду, дела. Ты звони, если что.

Как найти человека в сети, если не знаешь даже его игрового ника? Примерно представляешь себе пул айпи-адресов нашей улицы, и всё. Я нашла Арсения Вконтакте, но там он уже года три не появлялся. Аккаунт, судя по всему, был заброшен основательно и навсегда.

Я нашла Арсения на одном из самиздатов сетевых, он там писал длинную, унылую тягомотную лабуду-литРПГ, под именем Арсений Холодный, но, опять же, последнее обновление — трёхлетней давности, полтора комментария на весь раздел, счётчик посещаемости меньше пятисот.

Ладно, если он решил свалить от мамы куда подальше, понимаю, хотя не одобряю. Ноут с собой забрал, само собой, но дома-то стационарный комп наверняка остался! И вряд ли у нашего Сенечки хватило мозгов выдернуть оттуда хард. Скорее, просто на флэшку скачал всё нужное, благо флэшки сейчас неприлично ёмкие при неприлично маленьком физическом размере.

Вон, недавно анонсировали вообще монстра на 512 гигабайт. Гигабайт, люди! В феврале следующего года поступит в продажу. Сеня, конечно, такое вряд ли купит, но несколько штук по 32 Гб — самый доступный и распространённый размер — почему бы и нет.

Надо поехать и посмотреть. Только не вечером, в дождливый пасмур, а с утра. Глянуть прогноз погоды на Mail.ru, там прогнозы по нашему городу самые точные почему-то, выбрать спокойный ясный день и съездить.

… Улица моего детства встретила меня тишиной и безлюдьем. Пока ехала, солнце светило в спину, но потом откуда-то снова набежали тучи, и мир выцвел, превращаясь в бестеневую жемчужную серость. Начал накрапывать дождь, даже не дождь, а так, мелкие бисеринки недовлаги. Они собирались на куртке крохотными горошинками, не в силах оставить на ткани полноценный мокрый след.

Я толкнула рукой калитку, и она неожиданно легко подалась вперёд. Я-то думала, заржавела, кто бы там смазывал петли. Прошла по выложенной диким камнем дорожке…

Когда-то я бегала по ней босиком. Сейчас здесь валялся мусор: обломанные ветром веточки, опавшие листья, мелкие камушки, старые, выцветшие крышки от кока-колы, битое стекло. Прежде, чем ступать босой ногой, надо сначала основательно вычистить и, от греха, даже, пожалуй, вымыть шампунем.

Входная дверь тоже открылась легко. Пахнуло изнутри затхлым, видно, давно уже не проветривали комнаты как следует, вот и застоялся воздух. Ещё показалось, будто к кислой вони примешивается слабая нотка гари, но сказать наверняка я бы не взялась.

Может, был всё-таки пожар? Локально, на кухне.

Я осторожно сняла сапожки, вдела ноги в тапки, когда-то пушистые, но давно уже вытершиеся и обтрёпанные. Ступни тут же обожгло холодом, будто не по деревянному полу я шла, а по улице, по мокрой от дождя земле. Неудивительно, дом уже протапливать надо, хотя бы по ночам, но, судя по тишине, газовый котёл стоял отключенным. Ладно, я ненадолго, потерплю.

Щёлкнула выключателем, медленно разгорелась энергосберегающая лампочка в плафоне под потолком, сгустились по углам синие тени. По спине пополз зябкий холодок.

Не люблю пустых помещений! Что на работе, когда допоздна остаёшься, что вот здесь, без хозяев. Здесь даже хуже, ведь в бизнес-центре, где наша фирма арендует помещения, есть круглосуточная охрана. А в пустом доме на конце улицы на окраине Всеволожска? То-то и оно.

Дверь в Сенину комнату оказалась приоткрытой. Ну, тем более, кто виноват. Я осторожно вошла, удивляясь: раньше, сколько себя помнила, полы отчаянно скрипели, сейчас — никакого скрипа. Может, поменяли… хотя кто бы менял-то, тётя Алла?!

Комната как комната. Старые выцветшие обои в полоску, икеевский диван напротив окна. Слепой прямоугольник игрового монитора, — ох и здо-ро-овый! Как средней руки телевизор. Чёрный, икеевский же, офисный стол с полочками, кресло на пружине, — видно, деньги у Арсения водились. Покупать в Икее — мошна нужна. Не у матери же он брал!

Я осторожно отодвинула стул, — легко пошёл, а казался тяжеловесным. И тут меня будто ударило под дых — на кожаном сиденье лежала кукла!

Почти такая же, как у меня дома, — я вспомнила, вспомнила! Тряпичное тело, ручки-прутики. Почему-то сразу две головы, без глаз, без ртов. Две головы. На одном теле. Боже!

«А скорую сюда, если что», — мелькнуло паникой в голове, — «не особо-то вызовешь…»

Схватилась за смартфон, позвонить Алексею. Багровая батарейка высветилась на чёрном экране: сел заряд. Как?! Как, твою мать, он мог сесть, я оставила проклятый гаджет на целую ночь, и ещё, в машину садясь, проверила — полный объём был!

В комнате потемнело, или мне это показалось? Единственная лампочка в старой рожковой люстре светила тусклым неживым синеватым светом. Энергосберегающая, заверченная спиралью, а внутри спирали, если вдуматься-то, ртуть…

Тени по углам комнаты сгустились, зашевелились, протягивая ко мне синие пальцы. Шевельнулась и двухголовая кукла. Как будто… как будто пытаясь сесть, а там уже и встать.

Я завизжала от ужаса, чувствуя, как поднимаются дыбом волосы. Не долго думая, шарахнула по кукле чем пришлось — собственной сумочкой. Сумочка слетела с руки, снесла куклу на пол, и тут же со зловещим гудением лопнула и разорвалась проклятая лампочка. Словно вспышкой, как при полни, высветилось — стеклянный осколок во лбу одной из кукольных голов. И доска колеблется, вбирая в себя эту кукольную гадость. Словно болото смыкается над брошенным в него камнем. Даже потянуло запахом как будто бы болотным: гниль, тлен, стойкий тяжёлый дух разложения!

Я ломанулась в дверь, в темноте налетев ногой на что-то твёрдое, гантель, что ли, взвыла, считая вспыхнувшие в глазах искры. Страх лишал разума, отнимал силу из ног и рук. Замереть столбом и так стоять, глазами хлопая, — моё излюбленное состояние. Но здесь, видно, игры пошли вовсе уже нешуточные, инстинкт самосохранения возобладал — я кинулась на выход, не разбирая дороги, а за спиной вздыхало и чавкало, подбираясь ближе… ближе…

В темноте со всего маху наткнулась на стену. Что, почему, откуда стена?! Дверь должна быть! Двери не было. Входной, в смысле. На кухню, в комнаты — были, а в короткий коридорчик-сени и оттуда уже на улицу — не было. Мама!

Вот как опасно впадать в панику. Покажется то, чего на самом деле и нет, да к тому же ещё и быть не может.

Я бежала до калитки так, будто за мной гнались черти, и только у самой машины, угодив в грязевую лужу, тут же ошпарившую ступни холодом, поняла, что забыла сапоги. Но я сдохну прежде, чем решусь вернуться! Это я знала совершенно точно.

Обернулась. И получила очередной заряд бодрости: дом колебался, словно был отражением на поверхности озера, и тут по поверхности пошла нагнанная ветром рябь. Следом за тёткиным домом заколыхался и бывший наш тоже. Рябь усилилась, покрыла оба дома, и ушла, как уходит в песок отступающая вода.

Не было больше ни одного дома, ни второго. Стыло передо мною давнее пепелище, заваленное землёй, обрушившейся кровлей, мусором, — добрые соседи, ленясь вывозить своё на свалку, кидали синие и чёрные пакеты прямо через покосившийся забор. Часть пакетов разорвалась, собаки, вороны и прочая живность растащили, раскидали вокруг их содержимое. А сквозь кучи мусора тянулись к серому низкому небу молоденькие, ореховые, наверное, деревца.

Вороны часто прячут орехи, потом о них забывают, а те легко дают стойкие к непогоде и морозам побеги. Орех, он — дерево сорное, растёт, где хочет и как хочет, и не так-то просто от него избавиться…

Значит, всё это было иллюзией, тупо долбил в мой мозг Капитан Очевидность. Голограммой. Пылью для отвода глаз. Дома сгорели очень давно, года три тому назад, не меньше.

Но — как же тётя Алла приволоклась тогда ко мне вместе со своим Сенечкой? Где она жила эти три года?

Боже мой, что за бред, что за чушь, кто играет со мной в такую дурную игру, Голливуд здесь, что ли?!

Я стояла босыми ногами в грязной луже — домашние тапочки тоже оказались иллюзией и прекрасно себе растворились без следа, оставив ступни безо всякой защиты, — и вот почему мне так холодно было в доме! На деревянном полу, в тапках. Потому что не было там никакого пола. Потому что шла я по выстуженной осенью голой земле!

Как ещё не пропорола ногу каким-нибудь штырём или осколком… а может, и пропорола, до меня же дойдёт, как до жирафа, только завтра!

Над руинами начал подниматься серый плотный туман. Струйки его били вверх, как будто там, внизу, тлели и никак не могли догореть злые угли. Я смотрела в полном ужасе, не осознавая, что бы это могло значить. Не Голливуд же! Не фильм ужасов. Не может быть, не сейчас, не здесь, не со мной!

И тогда меня крепко взяли сзади за локоть.

Я не знаю, почему я не упала замертво от разрыва сердца… Мне бы визжать, вырываться, бить пяткой в колено, — где там! Тряпка тряпкой. Прыгать надо, а я глазами моргаю. Идеальная жертва.

Меня впихнули в машину, не особо заботясь о том, чтобы сделать это деликатно и нежно.

Я больно стукнулась локтём и ещё коленом. А потом увидела — через стекло, основательно дождём замызганное, — как давешний тип в плаще бомжа и дорогих ботинках, шёл к пепелищу, и чёрный туман пятился от него, словно живой. На ходу тип обернулся, и снова вонзил в меня свой фирменный взгляд, яркий, пронзающий насквозь, как рентгеновское излучение. И вот здесь у меня сорвало планку вместе с гвоздями!

Ужас впервые не спеленал меня каменным коконом, а толкнул в спину к активным действиям! Я перелезла на сиденье водителя, завела машину — на удивление, с первого раза, хоть руки и тряслись, и вдавила педаль босой ступнёй!

Летела как сумасшедшая, и странно, что никто не остановил, а больше того, странно, что сама не нырнула в кювет. В себя пришла во дворе Ольгиного дома…

Могла бы и к себе приехать, на Республиканскую от Всеволожска ближе. Но помчалась к Ольге. Может, подсознательно ещё и потому, что там были Алексей и тётя Алла. Как бы я к тётке ни относилась, а всё-таки тоже живой человек. Не эта… мертвечина.

Во дворе стояла скорая. Следом за нею — полиция. Их маячки вспарывали начинающиеся сумерки тревожным синим светом. Как во сне я припарковалась, вылезла из машины и не ощутила холода, ударившего по грязным босым ногам.

На носилках лежало крупное тело, рука, попятнанная старыми, скверно зажившими ожогами, бессильно свешивалась, а на пальце… кольцо… врезавшееся в распухшую плоть так, что уже не снять… хорошо знакомое мне с самого детства кольцо… и волосы… и край алой домашней туники вниз, вниз с носилок, точно струя свежей крови.

— Нет! — крикнула я. — Не-ет!

Но напрасно было теперь всё.

Тёти Аллы больше не существовало в этом мире.

Она вышла из квартиры. Дверь захлопнулась. Совсем как со мной тогда… Захлопнулась дверь, смартфона при себе не оказалось, тогда тётя Алла вышла на общий балкон и…

Мне так и не дали посмотреть, что с ней стало после полёта к земле с двадцать третьего этажа.

И хоронить, скорее всего, тоже будут в закрытом гробу.

Позже, ближе к полуночи, я держала ноги в тазике с горячей водой, холод вытекал из меня неохотно, с трудом и я отрешённо думала, что второй раз заболею. Пока составляли протокол, пока улаживали формальности, я не думала о том, что неплохо было бы подняться в квартиру и надеть хоть какую-нибудь обувь, те же тапочки. Почему-то ни полицейские, ни врачи тоже не обратили внимания на странность: стоит перед ними босая, а погода не летняя, и кругом сыро, холодно, снова начал накрапывать дождь…

Если бы не Алексей, я сошла бы с ума, я знаю это.

Он молча — так же, как решал все вопросы с моргом, похоронной компанией, и со звонком Оле — выставил на стол водку, нарезал колбасы и сыру. Разлил по стопкам прозрачную жидкость. Мы выпили, не чокаясь. Огненное тепло побежало по пищеводу внутрь, и меня наконец-то начало отпускать.

— Алексей, какая-то чертовщина вокруг творится, — говорила я, ставя локти на стол и обхватывая виски ладонями. — Какая-то чёртова бесова хрень! Всё началось с куклы в моей комнате. Я её сожгла и заболела. А здесь…

— Тоже кукла? — участливо спросил Алексей, взглядом спрашивая, не подлить ли мне ещё.

— Да! — я рассказала о своей поездке во Всеволожск.

Как вошла в дом, хотела логи на компе Сени посмотреть, чтобы понять, куда он мог деться. Как увидела куклу. Как странно и страшно преобразилось всё: оказывается, дома действительно сгорели, и тётя Алла не спроста постоянно твердила про пожар. Но, судя по состоянию руин, пожар произошёл давно. Года три тому назад. И три же года назад пропал изо всех своих аккаунтов в сети Сеня…

— Я боюсь, — сказала я, и не кривила при том душой. — Боюсь, Алексей.

— Но все закончилось…

— Неет, не всё, ты не понимаешь. У той куклы было две головы. В одну вошёл осколок стекла. Во вторую…

— Оля, — выдохнули мы одновременно, глядя друг другу в глаза. Меня приморозило к стулу, вот опять: надо хватать смартфон, звонить маме, звонить сестре. А я сижу и хлопаю глазами и вспоминаю проклятую двухголовую куклу…

Как она лежит на стуле, — это я потом пойму, что стул иллюзорный, — лежит и ухмыляется мне в лицо безглазым взглядом. Как можно ухмыляться без глаз и рта? Не знаю, не спрашивайте, но кукла ухмылялась. Её мерзкое присутствие ощущалось так плотно, так полно, что я едва не сорвалась переворачивать вверх дном всю кухню: чтобы найти, выбросить, обезвредить.

Алексей между тем набирал Олю, и в том, как он подносил смартфон к уху, мне почудилось нечто обречённое. Как будто он уже знал, что…

Но Оля ответила. Алексей поставил звук на общий, чтобы и я слышала тоже.

— Лёшик, вы с Риммой там пьёте? — она всё понимала.

Моя умная, мудрая, старшая сестра. Понимала. Смейтесь, если вам захочется посмеяться. Но после этого я ещё больше полюбила Ольгу. Мой родной, мой дорогой человек… Что бы я делала без неё…

— Скажи ей, пусть осторожнее там. Машину пусть не водит!

Там же горы, в Хосте-то. Серпантины. Виадуки. Масса мест, где можно гробануться просто так, без довеска в лице злобной силы, владеющей магией и желающей тебя извести…

Странно было мне, не верящей ни в какую магию, сейчас бояться.

Но куклы — были. Я их видела, видела! Сожгла одну, и едва сама не сгорела в болезни. Сбросила со стула вторую — и не стало тёти Аллы, кинувшейся с балкона на асфальт. Факты. Самые упрямые в мире вещи.

— У, мать, — сочувственно сказал Алексей, — да ты упилась…

— Кто упился? — возмутилась я. — Я упилась?! Да я трезвая аки стёклышко!

— Стёклышко, давай ложись. Завтра будет непростой день, — и он решительно смёл со стола выпивку и остатки нарезки.

А я вдруг обнаружила, что не могу встать. При ясном — относительно! — сознании ноги отказывались шевелиться. Чёрт, вправду упилась. Полбутыли беленькой — многовато, Римус. Тебе — мгновато.

Алексей помог добраться до постели. Я упала, как была, не раздеваясь и даже не снимая обуви, свернулась в комок, на меня набросили плед. И, перед тем, как сознание погасло, я успела подумать, что про типа в плаще бомжа не рассказала. А зря, рассказать было надо. Я его уже в третий… нет, в четвёртый раз! — вижу. Во дворе, у трупа, выбросившегося из окна, в туман на стрелке Васильевского острова, с этой лодкой его странной, явно не местной, потом снова во дворе, как раз перед тем, как обнаружила в своей квартире куклу.

И возле наших домов… того, что от них осталось… во Всеволожске.

Мысли путались. Ответ брезжил где-то на поверхности, но никак не желал вылезать на ясный свет разума, это бесило меня неимоверно. Что это за мужик такой странный. Может, он и есть тот долбанный маг? Может, именно он — убийца?

Я вспоминала ледяной взгляд ярких, словно фонарики, голубых глаз и поневоле ёжилась от ужаса, катающего в желудке ледяной осклизлый ком. Даже сквозь призму памяти от него тянуло жутью, чёрными скалами под чёрным небом и чёрной пыльной водой из чёрной же реки забвения.

Не дай бог ещё раз его встретить!

ГЛАВА 4

На работе ждал сюрприз.

Официально, высочайше, утверждённый дресс-код, по которому отменялась удобная одежда, джинсы и свитер, и вменялась в обязанность какая-то лимонно-жёлтая хрень, с юбочкой-карандашом для девочек. Я вкуривала приказ и медленно, но неотвратимо сатанела.

Во-первых, я не секретарша, носить юбку-карандаш на ладонь выше колена. И колготки, и туфли на шпильке длиной не менее девяти сантиметров.

Во-вторых, носить это всё можно там, где температура окружающей среды превышает двадцать три градуса, у нас термометр показывал восемнадцать.

В-третьих, я ненавижу короткие юбки и шпильки! На шпильках с моим заваленным вальгусом ходить — приближать свою собственную смерть, а короткая юбка в облипку настолько неудобна в повседневной жизни, что слов-то не найти, цензурных, чтобы объяснить. Да и с этим ядовитым цветом моё лицо превратится в морду свежевыкопанного из могилы трупа. Не всем идёт цвет мочи, чёрт возьми, мне — точно нет.

В-четвёртых, я разработчик, а не секретарь и не эскортница твою мать!

??! Двойная ять. Дабл. Ять.

Берия словно почуял, тут же возник за спиной. Отчитал за несоответствие одежды установленному образцу. Сам, как я успела увидеть, образцом пренебрёг. Ни пятнышка жёлтого!

Я включила внутреннюю Алису, Алиса сосчитала за меня до ста, — не помогло!

— Я не буду это носить, — тихо сказала я.

Когда кто-то кричит, упиваясь своим положением и громким голосом, всего лучше отвечать ему тихо. Он тогда вынужден прислушиваться к тому, что ему отвечают, а человек, который прислушивается, поневоле начинает сбавлять обороты и говорить тише.

— Будете, дорогая Римма Анатольевна, ещё как будете! — и — длинная речь на терабайт.

Про лицо фирмы. Про преданность фирме. Про нарушение устава фирмы. Про что-то там ещё в том же духе.

Я молчала и думала о том, что сегодня надо скинуть с рабочего компа все те свои файлы, которые до сих пор ещё не в моём облачном хранилище на Tresorit’е. Нечего потому что. Лаврентий Павлович выдохся на семнадцатой минуте. Приказал завтра явиться по всей форме, а сегодня, так уж и быть, милостиво дозволяю доработать так. Спасибо большое, утешил!

Я вошла в свой кабинет и от порога ещё почувствовала что-то…

У меня есть такое странное свойство, не знаю, как объяснить его. Но я чувствую себя неразрывно с прошлым своим, настоящим и будущем. Я называю это ощущение словом «я-есть». Я-есть в прошлом, я-есть в настоящем, я-есть в будущем. Вот сейчас совершенно точно я понимала, что я-есть не в будущем этой комнаты с цветущими фиалками на белом подоконнике, с постером новых Звёздных войн на стене напротив, чёрным икеевским столом и хьюлетпаковским монитором на нём. Я-есть в будущем — не здесь.

Я потёрла лицо ладонями. Чёрт… Не в тему мне сейчас менять работу. А что прикажете делать? Если наш Лаврентий Павлович пошёл в разнос окончательно.

Не долбают дресс-кодом разработчиков! Нигде и никогда! Не зажимают им премии, не сношают в мозг. От них требуют только результата в срок и всё. И платят прилично, потому что иначе платить прилично этому человеку будут конкуренты. Дабл… да-да, она. Тридцать четвёртая буква русского алфавита. Ять.

Копируя файлы, я понимала, что поступаю нехорошо. Нет, я не собиралась передавать их конкурентам или полностью стирать их без возможности восстановления. Доказать нарушение трудового договора будет очень сложно. Спасибо Оле, научила разбираться в таких тонкостях. Но я забирала с собой результаты своего собственного труда, свои же наработки, пометки, рабочие схемы, — на новом месте они пригодятся мне самой для дальнейшего роста над собой же. И пусть Берия топочет ногами, как хочет. Не подкопаться.

Тонкий свисток. Пришла СМС. От Оли. Надо же, вспомни дурака, он и появится…

«Римус, п»

Я замерла. Как всегда со мной, прыгать надо, а я замерла и смотрела на эту недописанную строчку — что значит «п»? Что она значит, проклятая эта «п»?! Перезвони?

Перед глазами тут же высветилась проклятая двухголовая кукла, её мерзкие гномьи личики, оба-два, и как она спорхнула с иллюзорного стула и провалилась под иллюзорный пол, сама не будучи иллюзией. Одна голова, та, которую проткнуло осколком стекла из лопнувшей лампочки, — это тётя Алла. Она, как мне рассказали, упала на парковочный столбик, их там ряды, огораживают дорогу от тротуара. Лицом упала. С двадцать третьего этажа…

А вторая голова, вторая…

Я отмерла, схватила смарт и ткнула в вызов, пальцы дрожали. С первого раза не получилось, со второго… попала в иконку зелёной трубки дозвона после десятой попытки.

Гудок, мелодия из «Адвоката дьявола»… тишина.

«Оля, ответь», — взмолилась я, покрываясь ледяным потом от ужаса. — «Оля, ответь! Ответь! Оля!!»

Бездушный голос робота сотового оператора сообщил:

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети»

Это ещё не самое страшное. Это — в Хосте горы, сеть ловится не везде. Подождём полчаса…

Чтобы отвлечься и не сойти с ума за эти полчаса, я пыталась поработать, ничего не получалось. Тогда взяла карандаш и лист А4 из стопки, начала рисовать…

Рисовала я всегда хорошо, учителя хвалили, прочили художественную школу, будущие лавры классика, ставшего классиком при жизни. Но я уже тогда чувствовала своё «я-есть», и оно отчётливо говорило мне, что на выставках под прицелом фотокамер журналистов и пишущих предметов искусствоведов будет кто-нибудь другой, не я. И так оно и случилось в жизни.

Я надолго забыла о рисовании. Училась, потом начала работать. И вот, забытое, казалось, навсегда, умение вернулось ко мне. В прошлый раз я рисовала того парня, уже в четвёртый раз награждавшего меня жутью, светящей из его ярких, как фонарики, голубых глаз.

В этот раз рисовала Ольгу.

Я поняла, что это Ольга, по завиткам волос, выбивающихся из-под повязки. По родинке на шее, у самого плеча. По смешным тапочкам-тиграм, которые я подарила ей год на день рождения вместе с тигровым же кигуруми. Кигуруми сестра благополучно закинула в шкаф, а вот тапочки носила, прикипела к ним, всегда брала с собой в дальние поездки, предполагающие ночёвки вне дома.

Я смотрела на рисунок, моей же рукой вырванный из белизны листа, и в душе рос немой крик.

Оля лежала на носилках, и то, что эти носилки несли в скорую, а не в катафалк-труповозку, вселяло какую-т о надежду, но — слабу.

«Оля, ответь!»

Длинный гудок, «Адвокат дьявола», «абонент временно недоступен…»

Я поняла, что мне надо в Хосту. Вот прямо сейчас, сегодня, в ближайшие тридцать минут — в аэропорт, в Сочи, оттуда на такси к маме. С Олей что-то случилось, с Олей случилось…

«Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, сама летаю…» — от песенки, поставленной на вызов от сестры я подскочила на месте.

— Римус, — раздался в ухе её голос, — не сходи с ума. Сто вызовов за полчаса, ты чего?

— А… эм…

— Что такое?

— С тобой всё в порядке, Оля?

— Конечно!

— Не врёшь?

— Да ну.

— Ты в больнице! — обвинила её я. — В больнице, с переломами, а мне — врёшь!

— Римус, рехнулась?! Лови картинку!

Она мне ещё язык показывала!

— Ты на машине, что ли? Оля, осторожнее!

— Нет, Римус, ты точно перепила вчера. Не спорь, Лёшик рассказал. Ты держись там, ладно?

— Хорошо… Оля, только я тебя умоляю, осторожнее! Пожалуйста!

— Я буду осторожна, Римус. Не кипишись.

Короткие гудки, отбой.

Жива. Оля жива. Тогда к чему этот поганый рисунок из моего подсознания? Накатило, я скомкала его… но кинуть в корзину не решилась. Бережно расправила, и вдруг увидела в стороне от носилок, за рукой санитара — самого санитара не было, только руку от него я нарисовала, — так вот, за рукой санитара, в перспективе, намеченной слабым штрихом, маячил, кажется, знакомый плащ.

Чёрт. Да что со мной такое сегодня? Что за Кассандрины замашки?!

Снова скомкала, снова побоялась выкинуть. Развернула. Никакого плаща не было, показалось. В окно вдруг сыпануло барабанной дробью — снег с дождём. А что вы хотите, осень…

Тёмная осень.

Я встала из-за стола, прошлась по кабинету. За вторым столом напротив сидел Саша Чекалов, но он уволился ещё летом, звал с собой и меня. Я тогда не ответила чётко, сказала, что доведу проект, а там посмотрим. Надо будет ему позвонить… Да, позвонить.

Смартфон высветил багровую батарейку. Да чтоб его! Поставила на зарядку.

Мимо DNS’а хожу, а заглянуть и выбрать другой смартфон, всё никак не зайду, забываю. С посаженным аккумулятором точно ведь влипну во что-нибудь. Надо будет срочно позвонить, да хотя бы в ту же скорую, и не смогу.

Лампочка мигнула два раза и лопнула, осыпав меня осколками. Зараза! В светильнике их было две, так что полного мрака не настало. Но я сразу ощутила как гнетёт тусклый свет. Всё вокруг словно сдвинулось, рухнуло в какой-то подвал, бог знает почему именно подвал, но именно он. И словно бы потёк изо всех углов и щелей слабый трупный запах склепа…

Я перегнулась через стол, глянула в монитор. Копирование завершилось, хорошо. Выкатила на экран рабочую область виртуальной машины, где стояла моя система. Запустила в режиме отладки. Поползли по чёрному экрану цветные линии, начала формироваться таблица значений. Пусть пока… Пойду кофе глотну.

В холле, видно, тоже лампочки начали перегорать, а заменить — не, будем экономить. Те, что остались, были холодного синеватого света, и ощущение морга только усилилось. Почудилось даже, будто запахло формалином. Но нет, воображение разыгралось, тем более, близкое знакомство с моргом свела на днях, когда хоронили бедную тётю Аллу.

Вот ведь… жил человек. Никому при жизни не нравился, кроме, может быть, родного сына, да и то, с оговорками. А теперь не стало. И как бы я ни относилась к тётке, с раздражением, досадой, иногда с ненавистью даже, а вот такого страшного конца ей никогда не пожелала бы.

Зачем она приехала ко мне тогда? Подбросить ту вонючую куклу? Но она сама пала жертвой, значит, куклу сунул Арсений. Кто ещё бы мог? Кому было бы надо?

Голова пухла. Я не следователь. Мозги у меня на криптошифрование заточены, на алгоритмы оптимизации поиска, на построение моделей процессов, протекающих в компрессорах силовых турбин. Спросите у меня уравнение Ван дер Ваальса, я отвечу не задумываясь. Но объяснить мотивы Арсения я не могла даже себе.

Жил он при маме. Занимался чем-то там в интернете, вон, тексты писал, что-то с них имел… Судя по потоку жаждущих продолжения в комментариях — какая-то известность у него была. Почему дом спалил? Что спалил именно Арсений, даже не сомневалась, хотя, по сути, и это было неясно, он или не он. Где он с тётей Аллой болтался три года, не на пепелище же жили. Зачем ко мне приехал и невменяемую мать привёз? Почему смерти моей хотел?

Голова болела и слегка кружилась: всё-таки я ещё не до конца выздоровела, слабость, усталость, звон в ушах, ватные ноги — получи и распишись. И эта мерзкая тусклятина вместо нормального света!

Из начальственного кабинета внезапно раздался вопль ужаса и грохот. Что там ещё… Я нехотя поставила недопитый стаканчик на кофемашину и пошла посмотреть. Мало ли, вдруг человеку плохо, скорую вызвать там… Заглянула в дверь — Лаврентий наш Павлович как раз поднимался с пола. Судя по картинке происходящего, дёрнулся от стола назад, стул опрокинулся.

— Всё в порядке? — спросила я.

Он глянул на меня безумным глазом и начал нервно тыкать пальцем в сторону монитора, даже слов найти не мог, до того его потрясла картинка.

Ну, синий экран смерти. Берия наш их боялся, я уже говорила об этом. Но конкретно именно этот экран — с фигнёй вместо информации о сбое системы — показывал поверх белых буковок на синем фоне стандартное окошко Windows с надписью: что выбрать при нажатии клавиши ShutDown: жопы, письки. Именно так, по русски, кнопочками, и полоса прогресса с надписью: через столько-то секунд — количество секунд стремительно сокращалось — выбор будет осуществлён автоматически.

«Порнуху нечего гигами качать из сомнительных интернет-клоак», — мстительно подумала я про себя, но вслух не сказала ни слова. Дождалась, когда экран показал голые задницы — любопытно было глянуть, что именно вирус выберет, потом дело привычное: перезапуск компьютера, убийство виртуальной машины, на которой произошёл инцидент (когда человек — полный ламер и не лечится, то всего лучше пускать его работать из-под VirtualBox’а, не будет проблем с восстановлением основной платформы), создание новой виртуалки, загрузка в неё системы из заранее запасённого образа. Рутина.

Лаврентий Павлович с воплем кинулся искать что-то там, не нашёл, естественно, и давай разоряться. Ага. Благодарить должен дающий, знаем, плавали.

— Одни люди ещё не теряли важных данных, — сказала я, — а другие выучили словосочетание «резервная копия». Копия есть?

Копии не было. Я оставила начальство это как-нибудь пережить, и вернулась к кофейному автомату.

Из чужого кабинета скрипт не запустишь. Пришлось ждать, пока машина приготовит мне кофе. Ненавижу ожидание! Обжигающий напиток не согрел нисколько: в холле стоял склепный промозглый холод — отопление выключили, что ли? И общая обстановка не радовала. Половина сотрудников уволилась, оставшаяся половина искала запасной аэродром, чтобы уволиться в ближайшее время, несколько новых, нанятых Берией месяца полтора назад, не отсвечивали.

Вот так вот. Был коллектив, весёлый, дружный, с огоньком и выдумкой, одни наши корпоративы, куда каждый бежал вприпрыжку и с большой охотой, чего стоили. И не стало коллектива. Верно говорят, что рыба гниёт с головы. Если ты как человек дерьмо, но как начальник хорош — ещё ничего, но если ещё и начальник из тебя дерьмо — то капец котёнку.

Прошлое валилось в чёрную реку без остатка. Было жаль прежнюю команду, жаль себя, но, видно, уже не сделаешь, умерла так умерла. И у кофе какой-то неприятный горький привкус…

Я поставила недопитую кружку наверх, в пару к той, что недопила раньше, и внезапно поймала собственное отражение в глянцевом боку аппарата. Руки-ноги-голова, лицо — тёмный непроницаемый овал.

Да провались оно всё!

Ушла, не дожидаясь окончания рабочего дня. Я вообще не должна была здесь быть, у меня больничный ещё не закрыт! Так что пусть наш Берия бесится, сколько ему угодно. Наплевать.

Снаружи густой осенний вечер дышал промозглой сыростью. Побуревшие листья прилипли к тротуарам намертво, утром их счистят на маленьких тракторах-пылесосах дворники. Впрочем, сгинут в хищном раструбе машины не все, какие-то останутся — вечном напоминанием о тленности бытия. Седая морось осыпала лицо и плечи. И бананы ака наушники с бодрящим плей-листом не вставишь в уши: смартфон разряжен.

До того, как начались проблемы с аккумулятором на новом, казалось бы, смартфоне, я не обращала внимания на город. Он жил сам по себе, я — сама по себе, в своей музыке и скачанных с литературного сайта аудиокнигах, в своих контактах, работе. Теперь мне приходилось поневоле смотреть и слушать.

Тёмные стены домов, расплывающиеся в косом моросящем тумане фонари, влажно шелестящие по серой дороге машины, редкие прохожие, бредущие по своим делам… Город поворачивался ко мне непарадной, нетуристической стороной своей жизни и словно бы насмехался над моей растерянностью: видишь? Смотри ещё.

Как в детстве, хотелось взять в руку карандаш, холст и рисовать, бездумно, впечатывая штрихи в белую поверхность. Но какое рисование под таким-то дождём… И какое там детство, оно ушло и уже не вернётся.

Выезжали тогда, упрямо подсовывала мне картинки память, устраивались на складных табуреточках и рисовали, рисовали… Места разыгрывались по жребию. Мне неизменно доставались Васильевский остров и Петропавловская крепость.

Акварель так и не полюбила. А вот графика, серые полутона — моё. Тёмный город в чёрно — серых оттенках осени, подсвеченный яркими софитами храм, волокущийся по Добролюбова уставший трамвай — дрын-дрын-дрын, двери на остановке — шарах, аккорды городского гимна, ровный, выхолощенный голос информатора: «Остановка: станция метро Спортивная…»

Город жил. Город смотрел свысока и вместе с туманом выпадал в осадок на гранитные тротуары. Казалось, он хотел что-то сказать мне, может, и говорил, но я не умела понять. Технарь, синий чулок, вобла, — я впервые с досадой ощутила, что совершенно напрасно лишена мистического сознания. С ним сейчас было бы повеселее. Не так неуютно.

Осень.

Самое тяжёлое время года.

Я дошла до Спортивной, и только там поняла, что на каршеринговую машину меня не хватит. Вызвала такси. Доехали без приключений.

Но уже во дворе я услышала тихий тоскующий плач, будто где-то под машинами оставили младенца, и тот, устав кричать, теперь лишь слабо плакал, жалуясь на вселенскую несправедливость: все по домам, в тепле, а ему тут умирать…

Вряд ли это был настоящий ребёнок, не тот район и не тот дом, чтобы детей бросали, охрана опять же. Скорее всего, щенок. Или кошка…

Кот.

Он смотрел на меня из-под машины огромными чёрными глазами, совершенно человеческий взгляд, и эти кисточки на ушах…

— Бегемот? — неуверенно сказала я.

И тогда зверь из последних сил вытащил себя на тротуар. Грязный, мокрый, шерсть свалялась и висела колтунами, а на боку, боже мой, рваная рана! Собаками его травили, что ли?!

Больше всего на свете мне хотелось сейчас нырнуть в тепло и уют Ольгиной квартиры. Сама на ногах еле стояла, от слабости после перенесённой болезни только что ветром не сдувало. И всё-таки я наплевала на своё состояние и внешний вид, подняла огромного кота и перенесла на лавочку, благо было тут недалеко совсем.

— Эх, ты, бедолага, — сказала я ему. — Кто же тебя так?

— Палками от скандинавской ходьбы, — пояснил охранник, появившись невесть откуда.

— И вы смотрели?!

— Устроил он тут вопли Видоплясова, — с досадой высказался мужчина. — Лёг на то место, где… кхм, — вспомнил внезапно, что я — родственница тела, которое увезли с того места. — И орал, как в марте они иной раз орут. Гонишь, возвращается. Гонишь, когти выпускает и бросается. Вот и… люди его поучили немного… Ветеринар сейчас подъедет… я вызвал. Чтоб усыпили уже. Чтобы не мучился.

— Усыпили? — я дёрнула шарф, воздуха не хватало. — Усыпили?!

— А на кой хрен он тут сдался со своими закидонами? — угрюмо спросил охранник. — Что, людям из-за него страдать, что ли? Тут, знаете ли, и дети бегают!

Дети, люди… сволочи.

— Я вам усыплю, — угрюмо пообещала я. — Посмейте только.

— Ну, так и бери себе, раз жалко, — пожал он плечами. — Да на поводке держи покрепче. А то за чужой счёт все добренькие.

Развернулся и ушёл. Я с досадой плюнула вслед. Носит же таких земля. И, двойная ять, смартфон сел, нормальную ветслужбу вызвать! Делать нечего, пошла, открыла дверь, поставила на стопор. Вернулась, забрала кота. Не трогать бы его, вдруг ему нутро отбили, да что ж теперь делать, а вдруг я пока — на двадцать третий этаж, воткнуть на зарядку, дождаться хотя бы одного процента энергии в ёмкости, найти службу с выездом на дом, спуститься обратно… — вдруг его уже усыпят, чтоб не мешал людям с их детьми жизни радоваться?!

Что мне этот чужой ободранный избитый в хламину кот? Но я не могла остановиться. Не знаю, никогда не чувствовала себя зоошизой, а здесь вдруг пробило. Уложила в коридоре, принесла старое одеяло. Бегемот молчал, лизнул мне руку, ткнулся мордой в лапы и лежал лохматым рваной ветошью. И на миг мне показалось — всё, умер. Но он дышал, бока поднимались и опадали, и когда наконец-то приехал ветврач, я вздохнула с облегчением.

А ведь к себе могла поехать. Легко. Алексей просил за квартирой присматривать, дела у него, работа, потому и вернулась сюда. А могла бы — к себе. И стало бы в мире на одну кошачью душу меньше.

В общем, выдался у меня разнообразный вечер. Кота оставила в клинике, ему прооперировали лапу, обработали рану, теперь нужна была поддержка. Врач сказал, всё поправимо… Ну, хотя бы так!

Вернулась никакая, настроение отвратительное, в пустой квартире — никого, Алексей ещё не вернулся. Я прибралась в коридоре. Прошла на кухню, поставила чайник. И силы закончились.

Села, свесила руки, сидела долго: чайник остыть успел. Потом отпинала себя вновь вскипятить и сделать кофе, в кофе капнула из плоской бутылочки, — поплыл по кухне крепкий аромат Lavazzа, настоянный на цветочно-ванильном запахе коньяка. Вот так уже лучше, вот так уже хорошо!

О разряженном смартфоне я вспомнила лишь в середине ночи.

Каким-то чудом мне удалось принять душ и не отрубиться прямо в ванной. Оттуда я переползла в постель, и меня унесло, едва щека коснулась подушки. А утром, продравши глаза — с залива уже пробивался серый жемчужный рассвет, — я вспомнила про зарядное!

Едва смарт включился, потоком пошли СМС. От Алексея, в основном. Вскрыла последнее: «улетаю вечером, перезвони». Куда он там улетел, да ещё так срочно…

СМС от тёти Аллы — тут уже волосы приподнялись дыбом, но я увидела дату — тогда она ещё была жива… Наверное, просьба зайти в магазин, купить к ужину курицу. Даже смотреть не стала, без того тошно.

Вызов. Стандартная мелодия, значит, от незнакомого… Высветился номер, без имени.

— Да?

— Римма, — ударил в ухо взволнованный голос Арсения. — Римма, беги!

И опять моя печальная реакция: замереть столбом и охреневать по миллиметру. Спросить бы, ты откуда, где тебя носит, мать умерла, знаешь об этом?! Дома сгорели три года назад, а ты шляешься, где мать свою держал всё это время, где…

— Беги из города! Не медли! Беги! Ри…

И тишина. На экране — багровая батарейка полного разряда. Меня накрыло, я огромным трудом удержала руку, собравшуюся швырнуть ненавистную машинку в стену. Сволочь! На самом важном месте…

Я раскрыла нетбук, нетерпеливо грызя палец, пока он грузился. Но в соцсетях у Арсения царила мёртвая тишина. Вконтакте показывал прежнюю дату: заходил в последний раз три с лишним года назад…

Урод. Объявится, шкуру спущу.

Нервы, нервы, нервы, нервы. Меня мотало по квартире: из комнаты на балкон — серое небо за окнами, серые тучи, похоронившие под собою башню Лахта-Центра, сырые косые струи по стёклам, влажный асфальт и мокрые спинки автомобилей далеко внизу. Я вспомнила, что именно отсюда выкинула себя несчастная тётя Алла — ладони на перила, перевалиться в открытое окно… Отдёрнулась, словно сама уже была там наполовину. Ушла на кухню, согрела кофе, съела вчерашнюю колбасу, не чувствуя вкуса. Вернулась в комнату. Один процент заряда…

В списке входящих не было Сениного номера! Я докопалась до оператора, заказала детализацию звонков, дождалась её, — не было сегодня входящих у меня ни одного! Ни пропущенных, ни принятых. Некуда перезванивать.

Так не бывает.

— Дожила, — мрачно сказала я, рассматривая проклятую злую батарейку на экране, снова заряд ушёл в минус. — Голоса мерещатся…

Ветлечебница находилась в нашем же районе, не пришлось вызывать машину. Я пошла пешком — мимо теряющихся в сером небе высоток. Туман колыхался на уровне десятых-одиннадцатых этажей и сыпал, сыпал, сыпал вниз холодную крошку. Для снега ещё рановато, да и не снег это был, а маленькие прозрачные бисерные градинки, кристаллики льда. Там, наверху, уже катили свою телегу холода. Теперь дело оставалось за заливом: как он остынет, так и придут морозы. Лето было нетипично тёплым для Питера, значит, залив остынет не скоро, а значит, снег выпадет в конце января, когда он уже напрочь не нужен.

Бегемот узнал меня. Поднял голову, когда я осторожно прикоснулась к мягкой шерсти между ушами. И снова прошёлся шершавым языком по запястью. Мол, спасибо, не забуду…

— Жить будет, — обнадёжили меня врачи. — Только из квартиры больше не выпускайте. Черт-те что, породистого — и держать на самовыгуле!

Дальше пошла лекция про то, какое зло самовыгул в городских условиях. Да и в деревенских ничего хорошего. Мир такой. Люди такие. Ваш ещё дёшево отделался, могли убить. Я ничего объяснять не стала.

— Я ещё приду, — сказала я Бегемоту.

Оплатила операцию, оплатила лекарства, пребывание в стационаре. Чек набежал приличный, но я плюнула на траты, деньги в могилу не заберёшь, а так живое существо получит шанс. Да, заберу его. Куда деваться. Правда, в маленькой моей квартирке на Республиканской нам вдвоём будет тесновато, зверь не маленький, я часто уезжаю на весь день… Ладно, потом подумаю. Сейчас главное — спасти.

А ещё бы ту сволочь найти, которая его палками… и в глаза посмотреть. Здоровый образ жизни ведёшь? Скандинавской ходьбой увлекаешься, чтобы в рай раньше времени не попасть? Чем тебе кот помешал? Чем?

Сильно я сомневалась в том, что Бегемот на всех бросался. Орать, может, и орал, но чтоб бросаться…

Вернулась в квартиру, долго пялилась в экран нетбука — хотела поработать, ничего не получалось. Бывает такое. Ступор полный. Надо работать, надо доделать всего ничего, осталось немного. А ты сидишь. В голове пустота.

Смартфон не зарядился, так и показывал красную батарейку. Вот что! Пойду куплю новый. Я вытащила из него сим-карту, оделась и побрела в ближайший торговый центр. Тут метров семьсот и в другой раз их пройти — дело пятнадцати минут, но когда нет настроения, состояние общего нестояния и вместо солнца унылая осенняя морось, то ноги плетутся еле-еле.

День угасал, как его и не было. Расплата за долгие белые ночи — сырой полумрак на противоположном конце города.

Но я едва вставила симку в новый аппарат. И тут же получила вызов: Алексей.

— Слава богу, ну, наконец-то, Римма!

Мне не понравился тон его голоса. Что-то в нём было такое, что сразу от него пробрало холодом до самого копчика.

— Ты где? — спросила я.

— В Хосте! — рявкнул Алексей мне в ухо, я даже смарт отодвинула.

Столько децибел, чуть барабанная перепонка не лопнула.

— Вчера улетел? — догадалась я, вспомнив последнюю его СМС.

— Да! Римма, очнись. Ты что, ничего не видела?

На него не похоже. Он молчун, такие нервы не про него, да Алексея ли я слышу?

— У меня вчера смарт помер, — объяснила я. — Вот, я новый себе купила. Извини. Что случилось?

— Оля…

— Нет, не говори мне! — меня подбросило на месте. — Не надо!

— В больнице, — безжалостно добил Алексей. — Её машина перевернулась на серпантине.

— Боже! Когда? Я же разговаривала с нею вчера! Она же… она сама сказала, всё в порядке с нею!

— Вчера? Римма, она в реанимации со вчерашней ночи.

— Вчерашней ночи?!

— Я тебе весь день названивал!

— Не помню, — беспомощно выговорила я.

Я, правда, не помнила. Ни списка звонков от Алексея во входящих самого смартфона, ни входящих от него на детализации звонков от оператора.

— Я приеду, — решила я. — Сегодня же возьму билет и приеду!

— Приезжай, Римма. Пожалуйста, приезжай…

Короткий судорожный вздох в конце. Отбой. Я осторожно подпёрла спиной стену, чтобы не упасть. Долго стояла. Оля, Оля, как же так… и мой проклятый пророческий рисунок с носилками и скорой! Знала бы — не рисовала бы! Да что такое, что вокруг происходит, Мироздание — ты сошло с ума?!

Новенький смартфон тренькнул жалобно: низкий заряд. Да… тридцать четвёртая буква русского алфавита в двойной дозе! Но у новых смартфонов бывает. Наверное, мне подсунули всё-таки витринный образец, и в другое время я бы с наслаждением поругалась, срывая злость и дурное настроение. Но сейчас было не до того от слова совсем.

Я заторопилась домой. Поставлю на зарядку, а билеты всё равно проще искать с нетбука, там экран больше. Чёрт, чёрт, чёрт, Оля, ну как же так!

Но она хотя бы жива. Во вторую голову куклы не впивался осколок, она просто упала, просто — упала… может, сыграло свою роль расстояние? Если бы Оля оставалась в городе, она бы погибла непременно? Хоста — это всё-таки отсюда прилично, если мерить в километрах. Туда даже самолёт летит три часа с лишним, поездом — вообще почти двое суток. Две с половиной тысячи километров, если не все три.

Злому колдовству помешало расстояние…

Не об этом ли предупреждал меня голос Арсения из ниоткуда?

Беги из города, не то пропадёшь. Может быть, где-то сейчас чьи-то руки злобно выплетали ещё одну куклу?

Небо, казалось, опустилось ещё ниже. Знакомая дорожка, слева — гаражи, справа — дома, а показалось, будто иду по краю пропасти, шаг вправо — скала, по которой уже летит на меня лавина, шаг вправо — пропасть, и до дна так далеко, что здесь, наверху, ещё не скоро услышат звук разбившегося о чёрные скалы тела.

Мне было страшно, очень страшно.

И нет никого со мною рядом. Нет никого со мною рядом в одном городе. Мама — в Сочи, дежурит возле палаты Оли. Алексей там же. Тётя Алла умерла. Арсений…

Я прибавила шагу: показалось, будто меня настигают чьи-то тяжёлые шаги.

Если не везёт, то не везёт до конца. Ненастье навалилось со стороны залива, со снегодождём, низкой облачностью и бешеным ветром. Воды нагнало столько, что исчезли островки на Лахтинском разливе почти полностью. Конечно, аэропорт не работал. Конечно, никто не знал, когда откроется, и прогнозов на это не давал!

Оставался поезд.

Начало октября, бархатный сезон, найти место оказалось непросто. Вагон-СВ, люкс, одна штука, и сколько денег отдала, даже не спрашивайте! Отправление — двадцать-шестнадцать…

То есть, времени у меня — дуля без мака. Я отрыла в кладовой у Ольги спортивную сумку, она не обидится, я знала. Покидала туда смену белья, домашнюю одежду, упаковала нетбук, смартфоны оба-два, блокнот. СВ-вагон, с питанием, как-нибудь переживу дорогу на суррогатах. Вагон-ресторан там ещё есть. Наверняка есть, не может не быть в поезде такого класса!

Сутки с половиною, и я в Сочи.

И только выходя из дома я спохватилась: Бегемот! Молодец, Римма. Приручила животное и забыла о нём. В клинике не передержка, долго думать не будут — выкинуть пристройщикам, а у пристройщиков — кошачья чумка, глисты, и прочие радости бесхозной животной жизни… Недавно как раз читала в соцсетях историю — так же принесли котят от метро, но радовались недолго, на вторые сутки котятам плохо, рвота, понос, диагноз — панлейкопения, бегали как сумасшедшие, спасали малышей.

И вот, когда всё вроде пошло на поправку, один зверёныш умер, а второй до сих пор борется за жизнь: болезнь эта коварная, может вернуться.

У коробочников все животные больные. Даже если кто-то отдал им чистенького и здорового щенка или котёнка, подстилку-то никто не меняет и не стерилизует так, как должно, и привет, смерть. Воображение живо нарисовало мне умирающего Бегемота: сердце разорвалось напополам по живому, без наркоза.

Делать нечего, пошла в клинику. Бегемот встретил меня бодро, лизнул руку, замурлыкал. Шерсть ему отмыли, расчесали. Красавец стал. Сердце сжималось и не желало разжиматься. Как я его брошу? А сестру брошу — как?

Врач говорила, что всё хорошо, что нужно ещё вот это и вот то, что наблюдение, спецпитание, что…

— Мне нужно уехать, — сказала я, чувствуя себя последней сволочью. — Я… я… оставлю деньги…

— У нас не передержка, — посуровела врач.

— У меня сестра в больнице в Сочи, — объяснила я. — В реанимации. Разбилась на машине.

Я сама себе не поверила, настолько со стороны прозвучало жалко, и, наверное, сколько таких историй слышали уже здесь не раз.

Возьмите зверушку, подлечите… одно посещение, второе, и… и растворяются в сиреневых далях. А у врачей свои семьи, дети, коты с собаками.

— Если я возьму с собой, перенесёт дорогу? — спросила я.

Успеть до отправления ещё можно было, если шевелиться. Так, большая клетка-переноска, питание, наполнитель, лоток… что ещё…

— Самолётом? — уточнила доктор.

— Нет, поездом, — мотнула я головой. — Нелётная погода… аэропорт закрыт на двое суток…

— Может, лучше усыпить? — предположила врач. — Тот же результат, но хоть не будет мучиться.

— Я вам усыплю! — крикнула я. — Я его для того спасала?!

— А для чего? — врач повидала и не таких, как я, у неё не дрогнул даже голос. — Чтобы обречь на мучительную смерть в дороге?

— Я…

А что я. Я остаться не могла, и уехать не могла, и прямо сейчас мне захотелось от безысходности этой застрелиться и рухнуть трупом. Что за невезуха, за что мне это?! Я ведь не знала, когда я вернусь. Даже если сговоримся за деньги, не факт, что я стану посылать их именно на лечение и содержание кота. Выкинут они его, а деньги прикарманят. Как я из Сочи проконтролирую? Что, поеду разбираться, от лежащей в гипсе с головы до пят сестры?!

Бегемот за моей спиной шумно вздохнул. Я ещё успела обернуться, а вот подхватила его уже мёртвого. И ничего не смогли сделать. Несмотря на лучшую на районе клинику. Несмотря ни на что. Бедолага сам решил проблему. Как-то услышал нас, чёртовых людей, и ушёл. Сердце, скажут мне потом сухие строчки отчёта ветеринарного патологоанатома, высланного по почте. Мэйн-куны славятся сердечными проблемами. Кот большой, а сердце маленькое.

Бродяжничество, абы какое питание, палки от скандинавской ходьбы, интенсивное лечение, которое само по себе не из самых приятных, его ещё выдержать надо, чтобы выздороветь. Вот и ушёл от нас Бегемот на свою радугу.

А меня снова запеленало пустотой. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. И даже слёз не было…

Московский вокзал встретил тишиной и странным безлюдьем. И ведь время детское — девятнадцать сорок. Я понимаю, ночь уже далеко не такая прозрачная и белая, как в мае. Но в поезде не один вагон и даже не два, Питер — конечная, и где все те люди, не оставившие мне иного варианта, кроме двухместного люкса-СВ по конской цене?!

Может быть, они уже загрузились в поезд, а я опоздала. Тот ли это поезд? Вроде, тот. Нумерация… ну да. Пилить на другой конец состава, к тринадцатому вагону. Весело.

Тринадцатый

Повторяю, я, человек-рацио, не верю в приметы. Но тут с чего-то словно острой иголочкой прокололо, и ладони вспотели. Мелькнула малодушная мыслишка: «Может, не ехать?» Я встряхнула головой: глупости.

По платформе потянуло стылым холодом. Начал сгущаться туман, размывая фонари в нелепые пятна. Я прибавила шаг. Неуютно, холодно, скорей бы уже завалиться на положенное мне по билету люкс-св-место.

Звонок. Кому понадобилось бы… а вдруг сестре. Не сестре. Звонил Лаврентий наш Павлович и возмущался тем, что меня на рабочем месте сегодня не было. В лимонной робе.

— Я у вас больше не работаю, — уведомила его я.

— К-как! — задохнулись на том конце невидимого провода.

— Заявление на отпуск с последующим увольнением, — уведомила я. — Пришлю по почте, со своей сканированной подписью.

Смартфон пришлось отставить — показалось, из экрана вылезли губы начальства, так громко он орал. Впрочем, звук его голоса глох в тумане, сырая влага прибивала его к земле и не давала разноситься далеко. Мне грозили всяческими карами за нарушение договора, за то, что ухожу в такой ответственный момент, штрафы, никакой премии и даже оклада не будет: вылетишь пробкой, голая как… в общем, голая. Прямиком в чёрный список. Никто на работу больше никогда не возьмёт, меняй профессию, иди в посудомойки.

— Моя тётя в морге, — медленно выговорила я, ощущая, как давит в груди. — Моя сестра в реанимации в больнице Сочи. Моего кота отлупили палками и он умер. Мне по…уй, Лаврентий Павлович. Я уезжаю из города. Делайте, что считаете нужным.

Я не услышала ответа, а когда посмотрела на экран, то увидела в нём собственное своё искажённое отражение: у машинки села батарейка. У нового смартфона, заряженного под самую завязку перед поездкой, села батарейка!

Тьфу.

Я сунула бесполезный кирпич смартфона в карман, поправила на плече сумку и вдруг поняла, что запуталась и не знаю теперь, куда идти. Вагоны длинные. Где тринадцатый? Впереди или за спиной? Прошла назад, увидела номер одиннадцать в окне проводника. Прошла назад ещё вагон, увидела номер десять. Плюнула, пошла вперёд.

Одиннадцатый. До конца. Десятый!

Да твою мать! Как я опять направление перепутала-то?!

Из тумана медленно соткалась фигура огромного чёрного кота. Уши-кисточки, рана на боку — Бегемот!

Сумка сползла с моего плеча и глухо брякнула во влажный перрон. Я стояла, хлопала глазами, сама себе не верила, а ещё вползал в сердце, заставляя дрожать всем телом, отменный страх.

Поймите меня правильно. Вокруг туман. Никого. Тёмный, влажный бок вагона. И мёртвый кот, хромающий ко мне на трёх лапах, одну, правую переднюю, ему тогда перебили.

— Ты же умер! — беспомощно выговорила я, заикаясь.

Кот подошёл, боднул головой под ладонь. Он был холодный, но не могильно-ледяной, на шерсти прозрачным бисером висели капельки тумана. Я ошалело погладила его, — он замурлыкал. Бегемот?! Может, это просто другой какой-то кот? Не могу объяснить! Но меня продрало ужасом от макушки до самых пяток. Я отступила, еле сдерживая рвущийся из груди крик.

Бегемот умер. Передо мною другой кот.

Ага, ехидно сказало сознание. Другой. Но с такой же раной, с выбритой вокруг той раны шерстью, с выбритой шерстью на лапе, куда вставляли катетер. И с таким же непроницаемым чёрным взглядом. И тем же тембром короткого «мруфф, мруфф», с каким он сидел и смотрел на меня, довольно щурясь, когда-то давно, когда мы вместе торчали перед захлопнувшейся дверью Олиной квартиры.

По составу прошла тяжёлая судорога, лязгнуло, скрипнуло, ударил по ушам протяжный крик маневрового тепловоза. Да поезд просто уйдёт сейчас без меня! И я останусь одна, на платформе вне времени, рядом с мёртвым котом, и один бог знает, что со мной дальше будет!

Ужас пихнул меня к запёртой двери, на которой словно бы светилась изнутри заветная цифра тринадцать.

— Откройте! — закричала я, колотя изо всех сил по влажной металлической поверхности. — Откройте!!

Бегемот смотрел на меня, склонив голову, и, лопни мои глаза, улыбался.

— Откройте!

— Чего орёшь? — лениво спросило у меня заспанное солнце всея РЖД, проводница вагона номер тринадцать.

— Пустите! У меня билет!

— У всех билет, — буркнула проводница, прикрывая зевок ладонью.

Состав снова содрогнулся. Тоскливый скрежещущий звук прорезал туман и в нём же погас, толком не родившись. Я взбеленилась и заорала!

В жизни по пальцам могу пересчитать все случаи, когда я так орала. Не то пять их было в моей жизни, не то вовсе четыре. В юности, в школе, когда донимали мальчишки, и я кинула в одного из них парту — но он, можно сказать, только что не на коленях валялся, умоляя меня кинуть в него парту. С тётей Аллой, царство ей Небесное, случай был. Ещё два, каких уже и не помню. Я — флегматик, улитка, я стою столбом там, где реагировать надо.

Но вот здесь я заорала.

— С котами нельзя, — хмуро буркнула проводница, разглядывая скалящегося за моей спиной Бегемота. — Котам нельзя.

Она его тоже видит?! Я резко обернулась. Не было никакого кота. Вообще. Хромая совесть, вот что это такое, поняла я. Галлюцинация. Тихо шифером шурша крыша едет не спеша.

— Твою мать! — взвыла я.

Проводница с каменным лицом выслушала мою пламенную речь до конца. Потом подумала ещё немного, подождала продолжения, не дождалась. Посторонилась и кивнула:

— Заходи…

Меня снова поджарило, но язык я прикусила и возмущалась уже дальше про себя. Едва я влезла в тамбур, как вагон плавно качнуло и потащило вперёд. Вовремя! Как вовремя.

— Билет и паспорт.

Проводница изучала документы внимательно, чуть ли не по миллиметру. До меня начало доходить, что ссора с человеком, в чьём вагоне предстояло прожить почти два дня, была плохой идеей. Может, всё же извиниться?..

— Пошли.

Третья дверь от купе проводников. Жирная латунная тройка на высоте человеческого роста. Внутри — мило. Чистенькое, уютно, шторы с бахромой на окне, столик, диван с закруглённым краем…

— Но… тут же одна спальная полка! — вырвалось у меня.

Да, одна. Огромная, но одна!

— Полка одна, — невозмутимо выговорила проводница и злорадно добавила: — А номер — на двоих!

Настала моя очередь немо таращиться. Язык не смог выговорить матерное слово, оно застряло в глотке.

— Подсажу сюда какого-нибудь хрена… — с наслаждением продолжила проводница, внезапно прокачав скилл разговорчивости до восьмидесятого уровня: — Будет у вас тут лезгинка, — она изобразила руками лезгинский танец в своём понимании, а потом восторженно воздела палец к потолку: — О! Придумала! Я подсажу сюда старого хрена!

И пошла к себе по коридору. Узкий красный ковёр заглушал шаги. Я оценила угрозу. Даже если в кассах билет в третье купе тринадцатого вагона поезда Санкт-Петербург-Адлер не купили, по дороге найдётся толпа желающих проехаться в СВ за полцены. То есть, эта… эта… эта коза! Эта коза на моих неприятностях ещё и наварится!

Я кинула сумку на полку, сама с размаху села рядом, обхватила голову ладонями.

Глубоко внутри работала тупыми зубами тяжёлая боль.

Я поставила на столик нетбук, сунула зарядное в розетку. Надо отправить резюме на хэдхантер, заодно посмотреть, что там есть для инженера-разработчика систем управления, и чтобы в офис не ходить. Хватит с меня офиса, хлебнула по самые уши.

Игры для приложений… Ладно, сохраним, игры для мобильных приложений сейчас набирают популярность, но это не основная моя специализация, здесь придётся вникать в процесс. К конкурентам сама не пойду. Они, когда узнают, выйдут на меня сами, если захотят. А так в этой сфере не слишком много фирм, и между ними негласный договор: работников друг у друга не переманивать, если кто будет проситься сам — не принимать.

Удалённо работать можно из любой точки мира, был бы хороший доступ в интернет. А уж в Сочи чего интернета не будет. Если он есть даже в поезде.

Внезапно навалилась усталость. Я ещё хорохорилась, тёрла глаза, пыталась смотреть в экран. Потом сдалась. Выключила нетбук, подвинула его к стене, чтоб не сдёрнуло на пол, если поезд вдруг резко остановится. Переоделась в домашнее, аккуратно сложила верхнюю одежду, свитер, джинсы… Подумала, не пойти ли в секретное место, потом передумала. Это же купе покидать, а покидать почему-то не хотелось. Потушила свет, потянула на себя одеяло.

Поезд несло по мосту через чёрную ночную реку. Ущербная Луна чертила по водному зеркалу белую дорожку. Мне стало не по себе от этого пейзажа; понятно — ночь, ночью всё выглядит потусторонним, но чёрная река в чёрных берегах — не та картинка, которой можно наслаждаться. Вспомнился вдруг мёртвый Бегемот в тумане на вокзале, внезапно показалось, что он смотрит на меня сквозь стекло, снаружи, странным каким-то образом летя вровень поезду и перпендикулярно ему… бррр! Я поспешно натянула на голову одеяло и уткнулась носом в стену.

Совесть ела поедом, я чувствовала себя виноватой перед несчастным животным, а ещё мне казалось, что если бы я не заговорила с врачом при нём о дальней дороге, он бы не умер. Он услышал меня и умер, чтобы не быть обузой. Могут ли кошки управлять своей жизнью, я не знала. Предположение подобного звучало отменным бредом. Кажется, я схожу с ума. Приеду в Сочи, надо будет найти там хорошего психолога, если вовсе не психиатра.

«Так-так», — стучали колёса на стыках. — «Так-так-так…»

ГЛАВА 5

Запах.

Неприятный тошнотворный запах, ритмичными волнами прокатывавшийся над головой. Как будто толпа курильщиков делает затяжку и выдыхает дым, вот только сигарет с таким запахом не бывает.

Тонкий, жалобный детский плач. Привязанное к ободранному столу голое детское тельце, девочке лет десять, наверное, может, меньше. Она всё ещё поднимает рефлекторно голову, она ещё живёт и я шагаю к ней: помочь, обнять, разрезать склизкие от чёрной крови верёвки, спасти.

Жертва поднимает голову.

На меня в упор смотрит безглазое — глаза зашиты грубой нитью — лицо куклы. Рот тоже зашит, заклеен кусочком белого пластыря нос.

Кукла.

Такая же, как та, которую я сожгла, а потом едва не сгорела от болезни сама.

Такая же, как та, которая упала в давно сгоревшем доме, а потом упала с двадцать третьего этажа несчастная тётя Алла.

Такая же, как та, у которой вторая голова полетела следом за первой, вместе с общим тельцем, и моя сестра разбилась потом на серпантине едва ли не до смерти.

Кукла…

Кукла.

Кукла!

Я вздёрнулась с криком, не сразу поняла, где я, почему что-то стучит под полом, а в окно бросают тревожный оранжевый свет пролетающие мимо фонари. Память возвращала в реальность болезненными вспышками.

Поезд. Вокзал. Бегемот…

И вдруг я столкнулась с яркими фонариками очень хорошо знакомых мне глаз. Проводница, как и обещала, подселила ко мне хрена, и этот хрен невозмутимо разложил на столике устрашающего вида ноутбук в защитном корпусе. Корпус я оценила сразу. Милитари модель. Панасоник. Такие стоят… да почти поллимона стоят! Потому что мороз их не морозит, жара не жарит, можно ронять, бросать, закапывать в песок, топить… заливать кровью.

Бог знает, почему именно кровью.

Но мой ступор прошёл настолько внезапно, что я полностью потеряла над собой контроль.

— Вы! — завизжала я, вжимаясь в стену. — Какого чёрта вы меня преследуете!

Тот самый, я не могла ошибиться, тот самый тип! Именно его я впервые увидела над выпавшим из окна трупом, именно он встретился мне на Васильевском острове, потом подал ключи, которые я каким-то образом выронила, выпроваживая из квартиры ещё живую тогда тётю Аллу. И во Всеволожске был он, он, он! Эти яркие глаза на смуглом лице ни с какими другими не спутаешь.

Свой плащ бомжа он аккуратно повесил на плечики в гардеробной нише, и мне удалось рассмотреть его подробнее — вообще мерзкая тряпка! Вся в пятнах, потёртостях, хлястик полуоборван, и запах… Как бы сказать.

Едва уловимый, но отчётливый запах помойки. Мерзкий, сладковатый, гнилостный, с отчётливой ноткой дешёвого ядрёного табака, чуть ли не «Примы». Конец моим вещам, обречённо подумала я. Но всё это — вскользь, ударом по зрению и обонянию, основной мой гнев направлен был всё-таки прямо на типа, а не на его вещи.

А он сдвинул своего монстра, поставил локти на стол и внимательно стал меня разглядывать, чем вывел из себя окончательно.

— Доброй ночи, Римма Анатольевна, — серьёзно сказал хрен, и так я впервые услышала его голос.

Глубокий и сильный, низкий, с шершавинкой, бас, от которого морозом продрало по позвоночнику. И имя моё знает!

— Кто вы такой?! Откуда знаете меня?!

Он кивнул на столик, где лежал мой паспорт с вложенным в него билетом.

— Вы копались в моих вещах! — взвизгнула я совсем уже некрасиво.

— Ничуть. Лежал на полу, вы, очевидно, уронили. Я поднял.

— И пока поднимали, сунули в него свой длинный любопытный нос, — ядовито закончила за него я.

— Не только в паспорт сунул я свой красивый нос, — усмехнулся он самым бесящим образом. — Ещё просмотрел ваше резюме на хэдхантере. Зябликова Римма Анатольевна, инженер-игнженер-разработчик программного обеспечения контроллеров серий ControlLogix, CompactLogix фирмы AllenBradley, контроллеров Fastwel…

— Хватит! — зло сказала я. — Вы-то сами кто?

Незваный попутчик пожал плечами и не ответил. Нос у него вправду был интересный, прямой, сразу от переносицы, такие носы обычно называют греческими. Непривычно, можно сказать, даже уродливо. Но… Парень не спешил растворяться в тумане, он был живым, из плоти и крови, с мерзкими привычками, вроде любви к этому плащу своему идиотскому, но живым и… Я судорожно искала причину оставить его в покое и не донимать своими нервами, но никак не могла найти её.

— Мне надо переодеться! — агрессивно заявила я, не придумав ничего умного.

Выставить бы его вон и защёлкнуть замок на двери! Пусть в коридоре на стульчике откидном ночует. Или к проводнице пойдёт… лезгинку танцевать… Подсадила, пусть сама с ним мучается.

— Переодевайтесь, не возражаю, — пожал он плечами, возвращаясь к своему ноутбуку.

— Не при вас же!

— Я не буду смотреть, — сообщил он, не поднимая глаз.

— А камера в вашей поганой машине? — злобно поинтересовалась я. — Тоже не будет смотреть?

Он усмехнулся, закрыл крышку компьютера, достал из чемоданчика крокодиловой кожи — готова была поспорить на всю свою зарплату до конца года, кожа была настоящая! — потрёпанную книжку и демонстративно повернулся ко мне спиной. Выходить из купе хрен явно не собирался.

Я торопливо вделась в тунику, подхватила косметичку и не удержалась, кивая на плащ:

— Выбросите отсюда эту вонючую дрянь! У меня все вещи ею пропитаются насквозь. По каким помойкам вас собаки трепали?

Мне ожидаемо не ответили. На сплошном нерве я прошла в туалет, слава богу, он был свободен. И на удивление чист. Под характер нашей вагонной хозяйки я ожидала здесь грязищи по колено. Но нет, никакой грязи, стерильность, чистота, яблочные какие-то запахи, причём не ядрёно-химические, а почти как у настоящих летних яблок…

На выходе столкнулась с проводницей. На ловца и зверь бежит, так сказать.

— Доброе утро, — пожелала мне она мне нейтрально.

— Доброе, — кивнула я в ответ.

— Жалобы есть?

Я лучезарно улыбнулась во все сорок два зуба:

— Никаких.

— А то смотрите, жалобная книга там, — кивок в начало вагона, где, наверное, имелся шкафчик с прозрачной дверцей, за которой и стояла та самая жалобная книга.

— Благодарю, непременно воспользуюсь, — ласково пообещала я.

Мы обменялись волчьими оскалами ака улыбками и разошлись.

В купе я не пошла. Встала у окна, вцепилась в поручень. Мимо неслись тёмные деревья: дорога вела поезд через лес. Мелькнул мимо ярко освещённый переезд, пронесло перрон небольшого городка, где останавливались лишь электрички, и то, наверное, минуты на три или две.

И снова лес, лес, лес… поворот… синий семафор… долгий протяжный гудок локомотива… встречная кишка грузового — бочки, бочки, бочки… Тадах, тадах — по небольшому мосту над извилистой речкой. И речка как раз показала, что начинается рассвет — её гладкая поверхность светилась, отражая первую, совсем ещё синюю, зарю нового дня…

Возвращаться обратно очень не хотелось. Но в коридоре было прохладно, да и стоять у поручня всю дорогу до Сочи не будешь. Я с ненавистью толкнула дверь.

Хрен спал, уронив голову на скрещённые руки. Ноутбук показывал калейдоскоп скринсейвера Snoqualmie: метельные лучи из цветных точек меняли очертания, цвет, интенсивность, перетекали друг в друга, преобразовывали друг друга, внезапно исчезали, оставляя тревожную черноту, чтобы через секунду вновь возродится из ослепительной яркой точки… Искушение перегнуться и посмотреть — нет, ну а что, смотрел же владелец ноута в мой паспорт! — победил здравый смысл: там наверняка стоял пароль, ещё паролей я на чужих компьютерах не взламывала. Да через голову хозяина! Он же проснётся, если я над его головой к тачпаду потянусь.

Я проскользнула на свою сторону, забралась под одеяло. Заснуть бы, но сон не шёл. Мой ужас оказался не ужасом, а вполне себе человеком, задёрганным на своей службе. Почему-то я не сомневалась в том, что он военный. Вот только на стороне ли он добра? Исчез ведь, когда приехали к тому трупу вызванные мною полиция и скорая! Но мне помог. Дважды. На Республиканской и во Всеволожске. Если бы только не этот его вонючий плащ!

Я со вздохом взяла свой нетбук. Новости… жёлтые заголовки. Умная система постоянно подсовывала мне эту светскую жизнь, гори она в аду. Вот мне край как интересны протёртости на задней части штанов Кристины Асмус, как Успенская стала копией Веры Сердючки и почему детокс после прививок детям надо проводить содой! (Господи, кто все эти люди?! Боже мой, какая ещё сода в двадцать первом веке?!)

Жених утонул в день свадьбы во время селфи на Васильевском острове… Фонтанка. вру, но заголовок отдался в затылке памятью о густом, руку протяни, пальцев не увидишь, тумане, и как я сама в нём потерялась и едва не свалилась в чёрную воду, а оттолкнул, отбросил меня от края тот, кто сейчас спит в неудобной позе напротив…

Я прошла по ссылке. Несколько коротких фраз, про свадьбу, про безутешную невесту, про то, что тело парня нашли чёрт-те-где, куда его отнесло течение. Про туман, видимо, послуживший причиной трагедии. На свадьбе мало кто остаётся трезвым, и уж, конечно, это не жених, если только он не язвенник и не убеждённый зожник. А проследить, оттолкнуть его от губительного края оказалось некому.

Я листнула экран вниз.

Фотография родственников… Крупным планом — лицо убитой горем невесты. Вот как бывает в жизни — ещё не успела побыть женой, а уже вдова… Расписались они хоть, или ещё не успели?..

— Зачем, зачем я потащила всех на эту проклятую реку! — сокрушалась в интервью несчастная девушка. — Простить себе не могу. Был туман… мы выпили… зачем?! Отдала бы полжизни, только бы вернуться обратно и прожить этот день иначе.

Я узнала её. Я внезапно узнала её! Та самая невеста, и ещё её подруга… они тогда мне такси вызвали… боже! Мне помогли, жениху не сумели. До меня он утонул или уже после? Боюсь, этого я никогда уже не узнаю. Хотя, наверное, можно будет спросить у…

Он уже не спал. Растирал шею, морщился. Поймал мой взгляд, усмехнулся. Промолчал. Спросить бы у него, а как спросишь. Мол, там-то и тогда-то не ты ли, мил человек, жениха со свадьбы утопил?!

— Не надо на меня так смотреть, — вдруг сказал он. — Не утоплю.

Почему сразу утоплю, подумала я, но мысль ушла, не успев прыгнуть на кончик языка.

— Вы сами на меня смотрите, — огрызнулась я.

— На красивую девушку отчего бы не посмотреть?

— Ещё и комплименты тухлые, — обвинила его я.

— Почему же тухлые? — изумился он.

— Я знаю, какая я «красавица», — огрызнулась я. — Давайте, гражданин, баллоны ко мне не катить. Не будет никакой лезгинки!

— Понятия не имею, о чём вы, — заверил меня хрен, делая морду кирпичом, а глаза-фонарики — честными-честными.

— У меня перцовка с собой есть, — пошла я ва-банк. — В баллончике!

— Сами же нанюхаетесь, — хмыкнул он, — в такой тесной клетушке-то.

— Плевать!

Он внезапно встал, и оказался очень высоким, под самый потолок, хотя без верхних полок купе-СВ маленьким назвать было сложно.

— Кофе хочу. Вам кипятка принести, Римма Анатольевна?

— Слушайте, — сердито сказала я, — так нечестно, вы меня знаете, а я вас нет! Вас-то как звать? Кто вы такой?

Он сунул руку за пазуху, вынул из внутреннего кармана удостоверение, очень похожее на удостоверение полицейского. Была там его физиономия кирпичом, фото в стиле паспорт-стайл, умеренно уродливое, в жизни выглядел-то получше.

— Похоронов Гордей Эребович, старший уполномоченный МУРО, — прочитала я, обалдевая на каждой букве. — Вы серьёзно?!

— Очень, — без улыбки ответил он.

— Что такое МУРО? Москва, уголовный розыск? Тогда почему не МУР?

— Потому что не МУР, — пожал он плечами, — другое ведомство.

— Вы — спецназ, — поняла я. — А фамилия…

— Родная, — усмехаясь, ответил он. — От папы.

Мне сразу вспомнился анекдот про Костю Жопова, пожелавшего сменить имя на Ивана, а фамилию трогать запретившего, от папы, мол, досталась, ни в коем случае не сменю.

— Так нести вам кипяток для кофе?

— У меня нет кофе…

Я собралась в дорогу спонтанно, почти ничего не продумывала, да ещё потратила остаток времени на бедного Бегемота. Не было у меня кофе, только бутылочка питьевой воды; днём я рассчитывала пообедать в вагоне-ресторане, а потом, на какой-нибудь станции, где поезд стоит чуть больше, чем три минуты, я рассчитывала что-нибудь купить в ларьках на перроне… Да и в СВ полагалась кормёжка, согласно купленного билета.

— У меня есть, — заявил хре… то есть, Гордей Похоронов.

Он вернулся с кипятком в стаканах, вставленных в старомодные, винтажные, как сказали бы сейчас, железные подстаканники. Я помнила такие ещё из детства, когда мама возила меня поездом на Чёрное море…

Эти, конечно, были современным новоделом. Чистенькие, сверкающие, не успевшие зарасти неистребимой в дорожных условиях чернотой в выемках выбитого на металле рисунка. У Похоронова нашлась при себе банка приличного кофе, насколько растворимый вообще может быть приличным. Несколько вкуснейших булок и пирог с картошкой. Я простила ему его идиотский плащ, тем более, что он больше не вонял (или я принюхалась уже?)

Но баллончик в кармане всё равно держала. Он успокаивал.

За окном стремительно светлело, а потом вдруг вывалилось красное солнце, облило купе ярким светом. Солнце! Я его месяц не видела, не меньше, всё дожди да дожди, да повисшая над Питером осенняя хмарь. Теперь я поняла, что в мире ещё остались яркие краски.

Пронзительный синий купол неба. Леса в золотых и алых одеждах осени. Ослепительно белые домики полустанков, проносящиеся мимо. Разноцветные машины, выстроившиеся в ряд на переездах. Хотелось смотреть и смотреть на это бесконечно.

Похоронов уткнулся в свой ноут, надел наушники. Не стала мешать ему работать, вышла в коридор. Долго стояла, держась за поручень, поезд петлял, поворачивая то вправо, — и тогда я могла видеть длиннющий хвост в цветах РЖД, то влево — и тогда я не видела ничего. Семафоры подмигивали мне синим глазом.

А потом поезд с размаху влетел в туман. Всё заволокло серым и чёрным, не стало солнца, не стало леса, не стало дороги. Стало неуютно и немного страшно, а ну как машинист не увидит что-нибудь… внезапно разверзшуюся на дороге пропасть! — и полетим мы вниз, складываясь по дороге, как неудачно выстроенный конструктор лего. Бр-р, дурные мысли.

Я отлипла от окна, всё равно там не на что было смотреть. И внезапно увидела Бегемота.

Мэйн-кун сидел прямо в проходе, обвившись хвостом, и смотрел на меня внимательно и строго. Кисточки на больших ушах обмякли и слегка поникли, как у рыси в почтенном возрасте. Но я ведь и не знала, сколько этому коту лет! Может, тоже уже… в возрасте. В почтенном. Учесть особенно, что он вообще умер! Сама видела. Видела сама…

Спина мгновенно взлипла едким потом. Да что же такое, я схожу с ума?! Бегемот поднялся одним слитным движением, встал рядом, положил лапищи на стекло, словно тоже хотел посмотреть в окно. От него слабо пахло больницей, туманом, сырым промозглым летом с залива, а в не по-кошачьему чёрных глазах стыла почти человеческая тоска.

Я решилась. Протянула руку, осторожно, готовясь тут же отдёрнуть её, коснулась кошачьего затылка, — шерсть оказалась шелковистой на ощупь, и да, слегка влажной, словно зверь и вправду долго гулял в тумане. Погладила, потрепала уши….

Пальцы не прошли насквозь, кот не был призраком. Вполне материальный. Но как, как скажите мне на милость, как он мог остаться в живых?! Он же умер, я же видела сама!

— Ты, наверное, всё-таки совсем другой кот, — сказала я тряским от страха голосом.

Бегемот зевнул, показав клыки. Рана на боку… я на неё глаз намозолила, пока обрабатывала, следуя советам ветврача по телефону, потом, когда навещала в клинике, и потом уже… когда уже всё.

Нет, Бегемот был тот же самый!

— Ты воскрес? — продолжала я допытываться. — Как?!

Он плавно отвернул голову, уходя из-под моей руки. И пошёл, пошёл по коридору, оставляя после себя влажные следы. Потом, у двери в тамбур, встряхнулся, оглянулся на меня через плечо, просочился в полуоткрытую дверь и пропал.

Я отмерла — дурацкая моя реакция на стресс, из-за которой превращаюсь в неизменный соляный столб, когда прыгать надо! Кинулась следом. Но в тамбуре не оказалось никого, и все двери запечатаны были наглухо.

Приплыли, Римма. Я отёрла испарину со лба. Приплыли, дорогая. Галлюцинации. Как бы вместо помощи сестре, самой не оказаться в сочинской дурке!

Кому рассказать, что я регулярно вижу умершего, в том числе и по моей вине, кота…

Я вернулась к своему купе и внезапно услышала любопытный разговор: Гордей Похоронов отчитывался перед кем-то по телефону.

— Да, — ронял он короткие скупые фразы. — Да, в дороге. Кукла локализована, «Северная Пальмира», Санкт-Петербург-Адлер. Нет, поддержку пока не надо. Нет, и «град» не нужен тоже. Что? Справлюсь сам. Носитель куклы рядом. Цель… целей несколько… буду стараться нейтрализовать. Что? Нет. Нет. Нет. Да, не надо. Сам. Ну, и заплатите, в первый раз что ли. Кто обнаглел? Шутишь. Нет. Нет. Да…

Разговор уплыл, словно его накрыли колпаком. Догадался, что я слушаю? Я отвернулась от двери и снова встала у окна. Мимо, в тумане, пронесло что-то длинное, долгое и чёрное. Встречный грузовой? Подтверждая мои мысли, откуда-то издалека донёсся тоскливый свисток локомотива. Вот странно, грузовозы часто свистят тоненько, а иные электрички подают голос басом. Хотя, казалось бы, логичней было бы наоборот…

Кукла.

Как он там выразился…

Носитель куклы рядом.

Мне вспомнились те две проклятые куклы, доставившие мне и моей семье столько горя. Вспомнился недавний сон, где в роли куклы была замученная какими-то фашистами девочка. Но — то сон, во сне всё, что угодно присниться может, особенно если нервы утратили сталь толстого троса, способного остановить истребитель на форсаже.

Я — флегматик. Я часто реагирую слишком медленно. Но меня всё равно догоняет. На десятые сутки, на двенадцатые, но догоняет всё равно. Плещет в душу ужасом, ноги становятся тряпочными, а в правый висок с переходом на глаз вгрызается тупая, но от того не менее страшная мигрень. И если не остановить её вовремя принятым ибупрофеном, быть мне зомби не менее семи-восьми дней.

Чёрт.

Аптечку я не взяла, конечно же.

В купе вползла на полусогнутых, повалилась на свою полку. Сил не оставалось даже застонать. Что за невезуха такая!

При мигрени обостряются запахи, глаза реагируют на свет так, будто вместо обычной лампочки тебя обливает резким ослепительным светом атомная бомба, и хочется умереть, лишь бы не длить эту проклятую пытку.

Но если глаза ещё можно закрыть, то заткнуть нос уже не так-то просто. В купе пахло. Свежевыпитым кофе, стаканы так и стояли, их забыли отнести обратно. Я же сама и забыла, могла бы отнести, раз кипяток приносил попутчик. Но я забыла, а сейчас браться за них было бы самоубийством: я не могла повернуть головы без того, чтобы не получить заряд убивающей боли.

Пахло работающим ноутбуком, но это-то ещё ладно… Пахло несвежими носками. И проклятым плащом бомжа, всё-таки пахло от него какой-то помойкой, и на этот запах к горлу подкатывал склизкий ком. Зря я ела те булочки. И пирог с картошкой ела я зря.

Сознание плыло, балансируя на грани потери.

— Вам плохо, Римма Анатольевна?

Голос попутчика прозвучал словно из бочки. Я даже ответить толком не смогла, только и сумела выдавить из себя.

— У м-мня… бла… балл… баллнчк… с пе… перцым… — тряпочными пальцами я дотянулась до кармана, ощутила ладонью холодноватый бок баллончика, но легче мне не стало..

— Я помню, — усмехнулись в ответ, и усмешка врезалась в висок новой вспышкой лютой боли.

А потом я ощутила прикосновение холодных жёстких пальцев. На затылке, на шее, на плечах. Они гладили и давили, и сначала стало совсем уже хреново, да так, что я почти отключилась, а может, даже и не почти.

Очнулась уже на спине, под одеялом, натянутым по самый подбородок. Мигрень ещё ввинчивалась в мозг тупым перфоратором, но уже на терпимом режиме.

— Сейчас лежите, — сказал надо мной голос Похоронова. — Начнёте засыпать, это нормально.

— Баллончик, — напомнила я, с трудом шевеля внезапно растолстевшим языком.

— Я напуган, — серьёзно ответил он. — Я всё понял.

— Хр… хорш… хорошо.

Меня потащило в сон, но полностью не закрыло. Я чувствовала сквозь закрытые веки, как стучит по клавишам Похоронов, что он пишет, интересно… Отчёт? Звук клацающей клавиатуры странным образом успокаивал, хотя должен был, по идее, наоборот, раздражать.

Но раздражения не было. И даже боль вроде как начала утихать…

Снились мне кошмары. Бесконечные лабиринты, где я бегала по кругу и не находила выхода. Самолёт, который взлетал только до облаков, дальше надо было из него выбираться и идти пешком по узкой тропинке, шаг влево, шаг вправо — сорвёшься в сырую, клубящуюся серым пропасть навсегда. Опять же самолёт, но — бесконечно едущий по лётному полю, по кривым улочкам, по лесным дорогам, и ты ждёшь, ждёшь взлёта, а взлёта всё нет и в какой-то момент понимаешь, что его и не будет.

Потом сон забросил меня на пепелище во Всеволожске. Я потерянно бродила по руинам, какой-то ракурс был странный, как будто ползала на четвереньках, хотя вроде на ногах. Но всё вокруг было огромным и высоким, а от не остывших кирпичей всё ещё шёл запредельный жар. И оставалось только поднять голову к сырому заплаканному небу и послать в него долгий, полный горестной тоски крик.

Иногда я почти просыпалась, и тогда осознавала, что еду в поезде, характерные покачивания и стук колёс подтверждали это, а в ногах свернулся мохнатым клубком огромный кот и от него волнами исходит странное обжигающее тепло. А потом я проваливалась снова.

И всё время, всё время я чувствовала мигренозную боль в половине головы и правом глазе! Она то отдалялась, то наваливалась вновь, и не утихала ни на миг.

Когда я в очередной раз подвсплыла из муторных бесконечных сновидений, страшных и бессмысленных, как и полагается любому кошмару, я услышала разговор Похоронова.

Кто-то пришёл к нему в гости. То есть, к нам в купе! Меня ожгло гневом: он ещё и корешей сюда своих приглашает! Я, значит, лежу бревно бревном, помираю от головной боли, а он… а он… Гнев не помог мне полностью проснуться, но сознание немного прояснилось.

Тот, второй голос, я воспринимала очень слабо, на грани слышимости. Зато Похоронова слышно было чётко, как в записывающей музыкальной студии. Неудивительно, у него такой глубокий, богатый голос, что пройдёт сквозь какую угодно вату в ушах.

— Не советую, — говорил мой попутчик, отвечая на какой-то вопрос своего приятеля. — Нет, а ты сам посмотри. Смотри, смотри.

В меня вперились два взгляда. Я их чувствовала всей кожей, каждым нервом, и бесилась от ярости, от невозможности распылить на наглецов свой баллончик, чтобы знали, как пялиться на меня, беспомощную. Ожгло ужасом: а ну как они меня раздели и теперь… теперь…

Но тело чувствовало одеяло, накинутое сверху, и в памяти, пусть наполовину отключенной, не задержались прикосновения ледяных пальцев где-либо ещё, кроме головы и шеи…

— Видишь? — говорил между тем Похоронов, услышал ответ и подтвердил: — Да, петля Кассандры. Двойная. Возьмёшься распутать? И правильно. Не надо.

Кассандра, вспомнила я, это была такая пророчица, которой никто никогда не верил, но все её предсказания сбывались с жуткой точностью. И вроде бы люди знали, что Кассандра не ошибается. Что будет то, о чём она говорит и именно так, как она говорит. Но в момент пророчества ей никто и никогда не верил…

Мерзкие у древних греков были боги. Совсем как люди. Алчные, жадные, завистливые, подлые. Зевс с братьями вообще приходовали всё, что шевелится, и попробуй воспротивься: то в волосы в змей обратят, то ещё что-нибудь такое же «весёлое» придумают, а потом героя натравят, чтобы убил.

Без толку было гадать, что всё это значит. Похоронов с приятелем мог говорить и не обо мне.

Сон снова навалился и погрёб под собой, на этот раз без бредовых видений.

Проснулась я относительно нормальной. Голова ещё побаливала, но весь ад схлынул и возвращаться не торопился. Я уже знала, что мигрень не вернётся, а то, что ноет сейчас — остаточные явления, с которыми можно смириться и спокойно перетерпеть…

Но урок я усвоила. Аптечка под рукой должна быть всегда.

За окном по-прежнему колыхалась серая бестеневая мгла. Вагон нёсся в тумане, слегка покачиваясь на поворотах, легко и уверенно, как будто так и надо было.

Похоронова не было, но на столике стояли накрытые тарелки и лежала записка от него, с нейтральным: «Это вам».

Я сняла крышку с одной тарелки — там был борщ, с ума сойти, борщ, с тем самым непередаваемым запахом свежей зелени, какой бывает только у свежесваренного борща. Кажется, в меню вагона-ресторана такого блюда не было вовсе, но если у Похоронова ноутбук почти полмиллиона стоимостью, то уж еду заказать и чтоб доставили — никаких проблем.

В нашем мире деньги решают если не всё, то почти всё гарантированно. Если они у тебя есть. Если они есть у тебя в невозбранном количестве. Немного странно для опера таинственного МУРО, но если вспомнить «Полицейского с Рублёвки», то там вообще в операх наследник многомиллионного состояния служил. Да, комедия, да, такой сюжет, но почему бы и нет? У богатых свои причуды.

Есть среди них те, которым не нужны простые увеселения типа чёрной икры ложками каждый день, перманентной вечеринки с падшими девушками или вечного отпуска на круизном лайнере. Им нужен драйв, адреналин, они порой совершают безумства, о которых обычные, не имеющие таких денег люди, с завистью и неодобрением говорят «зажрались!». Кто-то устраивает свадьбу своим собачкам на миллионы долларов, кто-то карпам в своём пруду продевает в жабры золотые кольца с бриллиантами, а кто-то продолжает изобретать новые и новые агрегаты, для чего лично лазит на карачках в принадлежащем его компании цеху. Британский принц пошёл служить в армии. А Похоронов, как и герой комедии, пошёл в опера.

Деньги — это свобода. Можешь делать всё, что захочешь. И как захочешь. Просто потому, что никто тебе не указ.

Я не стала долго думать, тем более, после приступа головной боли, мне зверски хотелось есть. Всё съела, аккуратно собрала пустые тарелки.

И вдруг увидела в углу своей полки чёрного кота. Он сидел, подогнув под грудь передние лапы и внимательно смотрел на меня. От черноты его взгляда меня приморозило к месту. Да что же такое! Едет крыша. Я нервозно хихикнула.

Сквозь кота ничего не просвечивало, он не был призраком. Но тянуться к нему рукой, чтобы погладить, я не рискнула. Сейчас как разинет пасть, а там — вампирские клыки длиной в мою руку. Кто же ещё может так спокойно разгуливать по вагонам после своей смерти? Только вампиры, зловещие мертвецы и прочий стивенкинговский зверинец.

— Кис-кис, — всё же сказала я, но неуверенно.

Бегемот даже ухом не повел. Потом вовсе отвернулся, завалился на бок и вытянулся вдоль стены длинной чёрной ветошью.

Тихо шифером шурша… Я вздохнула, открыла свой нетбук — до похороновского монстра ему было как ползком до луны, хотя тоже не назвала бы эконом-вариантом.

Откликов на моё резюме не было. Потому что сети не было. Никакой. Вот он, хвалёный вай-фай высокой скорости и опупенного качества, о котором трубила на официальном сайте РЖД реклама. А нету! Живи, как знаешь, до ближайшей станции.

Но не было и обычной сотовой связи, впрочем, тут ничего удивительного. Вышки в глухих лесах никто не ставит, не окупятся они. И заряд у всех моих устройсвт, обоих смартфонов и нетбука, стремился к нулю. Несмотря на воткнутые в розетку вилки.

Ещё и розетка неисправна!

Дверь купе распахнулась. На пороге стоял Похоронов.

— Вы поели, Римма Анатольевна? Замечательно.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Я заплачу…

Очень не хотелось чувствовать себя обязанной. А ещё не хотелось, чтобы он думал, что я не могу сама себя обслужить в такой малости, как еда.

— Бросьте, — он прошёл на своё место, и кивнул на мой окирпиченный смартфон: — Села батарея?

— Да, — нехотя призналась я.

— Держите, — извлёк откуда-то из карманов своего невыносимого плаща палочку PowerBank’а. Это должно помочь…

Мобильный аккумулятор штука в дороге очень нужная. Я подивилась предусмотрительности Похоронова, но аккумулятор у него взяла. Смартфон — новый! — не пожелал включаться. То есть, разрядился прямо в хлам. Теперь ему требовалось постоять несколько минут, а то и вовсе полчаса до того момента, когда он сможет хотя бы включить экран и выдать сообщение: Батарея разряжена. Батарея заряжается…

Попутчик мой тем временем снял и повесил в гардеробную нишу свой плащ. Я предусмотрительно убрала оттуда куртку и свитер. От плаща пахло! Слабо, но раздражающе тянуло отчётливой помойкой. Мог бы в химчистку перед дальней дорогой сдать. И не сдал.

Ноутбук за пол-ляма с собой таскает, тряпочкой экран ему полирует, а плащ свой выстирать — ума не хватает. Простейшего бытового ума!

— Что такое петля Кассандры? — напрямик спросила я у него.

Похоронов замер, у него даже руки дёрнулись. Он сел напротив, вперил меня взгляд своих ярких фонариков, спросил:

— А вам зачем?

— Любопытно, — объяснила я, пожимая плечами.

Он вроде поколебался немного, и на миг мне показалось, что сейчас расскажет. Но колебание, минута слабости, прошли быстро!

— Любопытному в дверях, — отрезал попутчик, — прищемили нос в дверях.

И я поняла, что он ничего и никогда не расскажет. Придётся мне жить с этой жгучей тайной. Обидно.

Похоронов раскрыл свой монструозного вида ноутбук и погрузился в работу. Когда он думал, у него появлялись морщинки в уголках рта и возле глаз, и его лицо становилось невероятно умным и сосредоточенным. А ещё интересными были его руки. Тонкие, как у пианиста, но с роговыми мозолями, как будто раньше ему приходилось много работать на земле. Ну, там, помидоры выращивать… огурцы. Картошку, свёклу, капусту — такое всё.

…И греческий его чересчур правильный профиль, и натруженные руки сельского жителя, и невыносимые манеры…

Я потянула из сумочки вечный блокнот. Всегда ношу с собой не меньше двух штук. Блокнот, простые карандаши. Идея настигнуть может внезапно, а записать будет не на чём, вот где тогда — муки, самые настоящие.

Я рисовала. Как всегда, когда расстроенные нервы играли на волынке. Рассматривала украдкой Похоронова, и рисовала его. Как он сидит за ноутбуком. Как держит руку на тачпаде. Вполоборота — греческий нос, короткие, ёжиком, тёмные волосы. Карандаш летал над листом. Один рисунок, второй, третий… Подумала, нарисовала туман на Московском вокзале, бок вагона и бедолагу Бегемота на трёх лапах.

Жаль, графика не умела передавать чувства так, как мне хотелось. То морозящее ощущение от влажной холодной шерсти, когда кот ткнулся лбом мне в ладонь, как всегда делают коты, когда хотят, чтобы их погладили. Жуть, пережитую тогда — карандашом не передашь, как ни старайся.

Нарисовала проводницу, заново испытав весь букет эмоций по отношению к ней. Стерва она. Гарпия. Я понимаю, работа такая. Помотайся в вагоне по дорогам нашей великой и могучей, столкнись с множеством самых разных людей, от спокойного вежливого почти ангела до пьяного беса, который явился устроить тебе персональный ад и в том изрядно преуспел. Но мне от этого ничуть не легче!

— Вы хорошо рисуете, Римма Анатольевна, — заметил мой невольный попутчик. — Позволите посмотреть?

— Только если перестанете звать Анатольевной, — хмуро буркнула я.

— Хорошо, Римма, — улыбнулся он.

Я кивнула, подвинула ему блокнот. Невесть с чего взволновалась, сразу увидела кучу недостатков в рисунках, — в художественной точно не похвалили бы! Похоронов внимательно изучил каждый рисунок, и вдруг сказал:

— А вон тот угол нарисуете?

Он указывал точно туда, где спал, вытянувшись вдоль стены, чёрный Бегемот.

— В-вы… вы что, тоже видите?!

— Хотите узнать, что такое петля Кассандры? — вопросом на вопрос ответил он, я замерла, не зная, как реагировать, что сказать. — Рисуйте.

Я взяла блокнот, карандаш. Нарисовала… Смятую постель, каждую складку на пододеяльнике. Кота, уткнувшегося носом в стену, поджавшего под грудь лапы, как будто он сидел на стенке, а не лежал одним боком на полке. Шерсть его, мокрую, кое-где свалявшуюся… И снова — чувством вины резануло по живому: не спасла, не уберегла, не сумела…

— А теперь смотрите, — Похоронов взял меня за руку, и прикосновение его холодных пальцев родило тягучее жаркое чувство, которому я не смогла найти ни объяснений, ни оправданий. — Смотрите внимательно.

Я послушно глянула на собственные рисунки. Они изменились! Изменились дико и страшно: на диване лежал кот и одновременно не кот — штрихи вдоль его тела складывались в мужскую фигуру. Сквозь руку Похоронова на тачпаде прорастала рукоять отполированного за тысячи лет множеством прикосновений тяжёлого весла. Проводница смотрела единственным глазом, щеря в оскале беззубый рот, а за спиной её вырастали чёрные кожистые крылья…

Я встряхнула головой, и наваждение исчезло. Рисунки как рисунки. Кот, мужчина за ноутбуком, женщина в форме проводника в тамбуре вагона.

— Бред, — сказала я, заикаясь. — Не могла я такого нарисовать! Не я.

— А кто же? — спросил Похоронов.

Он убрал руку, на запястье остался след как от ледяного ожога, но, когда в панике посмотрела на собственную руку, я не увидела ничего — кожа оставалась гладкой и ровной.

— Не могла я, — решительно заявила я. — Вы меня обманываете!

— Зачем же?

— Откуда я знаю? Но я вам не верю.

— Самое интересное, — задумчиво выговорил Похоронов, кивая на мои рисунки, — что я и сам, находясь рядом с вами, не верю.

— Это плохо? — помолчав, спросила я.

— Что уж хорошего. Вы позволите? — он взял мой блокнот. — Пусть пока побудет у меня, а вам лучше бы не рисовать сейчас.

— Почему? — возмутилась я.

Будет он ещё запрещать мне что-то делать!

— Потом объясню. Пока поверьте мне на слово…

И уткнулся в свой монструозный ноутбук, поганец. Блин!

Нет ничего хуже пытки бездельем. Связи по-прежнему не было, интернета тоже. Нетбук немного зарядился, но, ей-богу, я не могла ничего на нём сделать. Может быть, потому, что потеряла работу, и образовавшийся вакуум нечем оказалось запомнить. Может быть, потому, что голова ещё гудела отчётливой мигренозной болью, отдающей в глаз, а в таком состоянии ничего стоящего сделать не получится никогда, проверено на опыте.

Спать… Ложиться под бок мёртвому коту и делать вид, что его тут нет, — так себе идея. Петля Кассандры, надо же.

Я вышла из купе. Вагон несло сквозь туман, как подводную лодку в мутной воде. Для подводной лодки важен акустик, человек, который слушает море или океан, в зависимости от того, где именно находится лодка. Увидеть что-либо вовремя в плотной тёмной среде глазом, не приспособленным к жизни на глубине, невозможно. Наверное, и машинист поезда, уверенно ведущий состав сквозь это плотное серое молоко, тоже полагался на свои необыкновенные уши. Вагон даже не трясло особо… все вибрации укладывались в моё представление нормы путешествий на поезде.

Но в тумане реально ничего не было видно. Прошёл встречный грузовой, его очертания скорее угадывались, чем были видны глазу. На этот раз шли мимо трапецевидные рыжие вагоны для сыпучих материалов. В них могло быть, что угодно. Зерно, мука, цемент, песок, удобрения, уголь… А может, перегоняли обратно порожняк. Зыбкий серый силуэт последнего вагона растворился в тумане, словно его и не было. И снова — непрозрачное хмурое «молоко». Как будто весь петербургский стылый туман пробрался следом за мною на этот поезд и теперь путешествовал к югу, чтобы согреться хотя бы там, раз уж дома не получается.

Я не сомневалась: стоит каким-то чудом попасть в сеть, и я увижу на мэйлру сегодняшнее состояние и прогноз на три дня погоды по Питеру: никакого тумана, никаких осадков — ясное солнце, даже и без морозов, потому что всего лишь октябрь стоял на дворе. Самое его начало.

Я дохнула на окно — оно тут же запотело. Новости: снаружи холодно. А ведь едем-то на юг! Видно, из зоны северных циклонов ещё не выбрались, не зря и туман до сих пор стоит вокруг, несмотря на то, что поезд заявлен как скорый. Где мы конкретно, кстати говоря… Пойти спросить у гарпии, тьфу! Проводницы? Да ни за что, я себе язык скорее откушу!

Я повела пальцем по запотевшему от моего дыхания окну. Старая детская забава, рисовать на окнах транспорта, что в голову взбредёт. Можно сама с собой поиграть в крестики нолики, получить ничью, естественно. Можно нарисовать рожицу — точка-точка, запятая, вышла рожица кривая…

Конденсат прямо на глазах собирался крохотными капельками, словно туман снаружи сочился прямо сквозь стекло внутрь — в узкий коридор нашего вагона. «Рожица кривая» оплывала, плавилась и прямо на моих глазах собиралась снова — в слепое, безглазое, с зашитыми веками, зашитым ртом и залепленным заплаткой пластыря носом, точнее, тем, что осталось от носа — нос давным-давно срезали, может быть, даже и по живому. Я замерла, в ужасе наблюдая творящуюся на стекле жуть.

Проклятая моя флегма, бежать надо, кричать надо, а я стояла, стояла, стояла… и воздуха не хватало, и крик застывал, не дойдя до глотки. Лишь сердце частило как сумасшедшее.

Кукла, вспомнилось мне из разговора Похоронова не известно с кем.

Кукла в моей квартире на Республиканской.

Кукла в доме во Всеволожске.

Кукла, кукла, кукла, кукла.

Капельки на стекле начали наливаться багровым. Боже, это же кровь, кровь, кровь!

Тяжёлая ладонь на плече сдёрнула меня с места и отправила по коридору, я полетела кубарём, больно шлёпнулась на пятую точку, кажется, копчиком приложилась — бооольно!

Похоронов, — именно он толкнул меня! — повёл ладонью, не прикасаясь к стеклу. И кошмарный кровавый портрет оплыл, стёк вниз влажными струями и уже там испарился.

Я забыла, что надо встать, так и сидела, опираясь локтями о пол, о красную дорожку на нём.

— Ты — чёртов маг из разных сказок, — охрипшим голосом обвинила я своего попутчика. — Ты — сраный гребаный маг из этого… гаррипоттера! А я схожу с ума, если уже не сошла совсем.

Он шагнул ко мне, протянул руку. Я вскочила сама, взвизгнула:

— Не прикасайтесь ко мне!

— Сама нарисовала? — спросил Похоронов, кивая на окно, сиявшее теперь девственной чистотой. — Или помог кто?

И тут меня заколотило в сухой истерике, без слёз.

— Ч-ч-то это? — без конца повторяла я. — Что это, твою мать, такое?! Во что меня втравили?! Почему?

Похоронов молча ухватил меня за локоть, впихнул в купе, заставил сесть. Сунул в руки горячий стакан в железном подстаканнике. Я отпила маленький глоток — кофе…

— Долго рассказывать, — начал Похоронов, и я навсегда запомнила, как он сидел тогда, — напротив, зажав между коленями узкие ладони в коросте застарелых мозолей. — Вкратце: вы угодили в прескверный переплёт, Римма. Вас спасают.

— Как?! — крикнула я. — Убивая моих родственников?

Он поднял одну бровь:

— Каких родственников?

— Тётю Аллу! Её нашли перед домом, выбросилась из окна! Ваших рук дело? И тот мужик во дворе дома на Республиканской! И жених на свадьбе, на Васильевском острове!! Что, сказать нечего?

Меня несло, я не могла остановиться. Да, доходит до меня на двадцатые сутки, да, первая реакция упасть и притвориться мёртвой, но очень уж вокруг всё целенаправленно и долго меня давило! Ситуация на работе, с лета вынимавшая по одной все жилы, труп во дворе, тётя Алла, Ольга, кот… Туман на вокзале! Похоронов в одном со мною СВ-купе! Страшная рожа на стекле окна в коридоре, мною же самой, между прочим, нарисованная пальцем по конденсату. Туман этот проклятый в окнах, будто окна залепили сырой ватой и отмывать не спешат!

Похоронов медленно свёл кончики пальцев, явно считая внутри себя до ста, затем тихонько выдохнул, смиряя рвущиеся на волю ласковые слова.

— Помните руины на месте вашего — и её! — дома во Всеволожске? — ответил он вопросом на вопрос.

Я помнила. Пепелище, остывшее так давно, что сквозь недогоревшие развалины проросли молоденькие деревца.

— Ваша тётя умерла. Сгорела в огне.

— А… а… а… — я замолчала.

Вспомнила застарелые ожоги на руке, свисавшей с носилок. И что хоронили в закрытом гробу. Алексей сказал, из-за столбика парковочного, на который бедная тётя, падая с такой высоты, напоролась лицом. Но, похоже, там было что-то ещё.

— Но как! Как мы три года целых… или больше даже! Ничего не подозревали. Три года!

— Вы с нею не особенно и раньше общались. Как я понял, при жизни она была не самой симпатичной личностью.

— Я не понимаю, — беспомощно призналась я.

— Понимание не требуется, — сурово ответил Похоронов. — Сейчас — пока — от вас нужно только одно.

— Что именно?

— Не дёргаться. И не совершать глупостей.

— Боже, каких глупостей ещё… А, — внезапно поняла я. — Рисунки!

— Рисунки, — подтвердил он.

— А кот? — я огляделась, разыскивая чёрную шубку.

Кота не было. Ни на постели, ни в одеяле, ни под столиком, ни на диванчике, ни в гардеробной нише…

— Какой кот? — сделал невинные глазки Похоронов.

— Обыкновенный чёрный! — крикнула я. — Не отпирайтесь! Вы сами попросили меня нарисовать его!

— Я, — сказал Похоронов, — попросил вас нарисовать угол купе. Что вы нарисовали там ещё и какого-то кота, это уже предмет другого разговора.

Я молча смотрела на него, понимая отчётливо, что сейчас из меня делают дуру. Круглую, квадратную, овальную, — весь этот список. Чёртов маг из дурных сказок пудрит мне мозги, а я терплю это. Но, с другой стороны, какие ещё у меня могут быть варианты?

— Кукла, — сказала я наконец. — О которой вы говорили с кем-то по телефону. Что это такое ещё? Она такая же, как те, что видела я?

— Вы видели кукол? — он весь подобрался, ни дать ни взять, охотничий пёс, взявший след.

— Да, — сказала я. — Одну у себя, другую в доме во Всеволожске. Тогда, когда вы меня… в машину запихнули.

— Расскажите… нет, нарисуйте их!

— А как же запрет? — ехидно осведомилась я.

— К чёрту запреты, — Похоронов взволнованно поднялся, сделал пару шагов до двери, затем пару шагов обратно, потом снова до двери, от двери обернулся и поторопил меня: — Ну же, рисуйте!

Я взяла карандаш, второй блокнот, — первый мне не удосужились вернуть, — и начала рисовать.

Параллельно вспоминая… Вот я открываю таблеткой домофона дверь парадной. Вхожу в лифт, сверкающий зеркалами. Переступаю порог квартиры…

… И снова поплыл перед носом тошнотворный, хотя и слабый, запах подгнившего мяса. Кукла вспомнилась до последней чёрточки — маленькая гадость размером в ладонь, без глаз и без рта, без носа, гладкое тряпичное личико. Как она корчится в пламени, скрючивается, шлёт беззвучный крик в небеса — твари хочется жить, надо же…

Похоронов выдернул блокнот из-под моих пальцев, аккуратно отделил изрисованный, вернул мне блокнот мне обратно:

— Теперь вторую.

— Что — вторую? — не поняла я.

— Вторую куклу.

Я нарисовала и вторую. На кресле за компьютерным столом, на подлокотнике лежала. И как лопнула лампочка, пославшая острый осколок прямо в лоб одному из безглазых лиц. Как кукла падала, теряясь в слоях иллюзии, проваливалась куда-то вниз, вниз, туда, где её разыскать будет очень непросто. А после Похоронова, пожалуй, и вовсе невозможно.

По сей день не знаю, что он делал там, дожигал оставшееся или рылся в руинах, в надежде найти хоть какой-нибудь, оставленный преступником, след…

— Благодарю, — Похоронов сложил аккуратно листочки и спрятал в карман. — Вы серьёзно помогли следствию, Римма. Следствие в долгу не останется.

— Как там правильно отвечать… — буркнула я. — Служу Отечеству?

— Служу Свету, — серьёзно, без тени насмешки, отозвался Похоронов.

— Это какой-то с ветки упавший Дозор, — сообщила я, и вдруг поймала мелькнувшую в уголке рта усмешку.

Но у меня уже не было сил. Каково это, угодить в страшную сказку с магами и злобными куклами, угодить целиком, с головы до пяток, и не свернуть при этом с ума?

— Вы издеваетесь, — горько сообщила я Похоронову. — Но пусть ваше веселье тяжким камнем ляжет на вашу совесть.

— Вы передо мной ещё извинитесь, Римма, — пообещал тот. — Вот увидите.

— Ни за что, — отрезала я. — Вы — невыносимый тип!

Он склонил голову в шутливом поклоне: да, невыносимый. Такой вот уже уродился, что теперь сделаешь.

Проклятая проводница. Кажется, я сейчас, только что, станцевала лезгинку, и мой танец оценили как средненький, на троечку, далёкую от призовых мест, как луна от сельского парня, пропалывающего после обеда картошку на маленьком огородике семьи…

ГЛАВА 6

Вагон слабо качало на поворотах, и стелился за окном всё тот же туман. Нетбук заряжаться не спешил, даже с великодушно одолженным невыносимым Похороновым powerbank’ом. У меня не было с собой книги-в-дорогу. Чёрт, даже газет с кроссвордами не было! А рисовать Похоронов мне запретил. Впрочем, после совершенно изумительного по технике и наполнению рисуночка на окне в коридоре я не рвалась рисовать сама.

Спать не хотелось. Бегемот убрёл куда-то, его не было и не ощущалось даже присутствия, но я пробовала поспать — ничего не вышло. Даже мигрень окончательно растворилась в сиреневых далях. Здорово, когда у тебя ничего не болит. Настоящее счастье, когда абсолютно ничего не болит, а перед этим хотелось от боли повеситься. Но если при этом тебе абсолютно нечем заняться, даже в окно не посмотришь — что можно увидеть в сыром тёмно-сером тумане?

Мысли крутились в голове как подбитые вороны. Долбили мозг, но я не могла никак придать им систему. Такого раздрая, доставлявшего мне почти физическую боль, я давно уже не испытывала.

Петля Кассандры. Если я верно поняла, это означало, что рисую я правильно, но поверить в мои рисунки никто не может, я сама в том числе. А если нарисовать неправильно? И не поверить. Неправильность сбудется?

В данной реальности что будет неправильным, думай, Римма, думай, голова, косичку заплету.

Имеем какую-то злобную магию. Похоронов — опер, пытается эту злобную магию пресечь. Если на мне — петля Кассандры, может, стоит нарисовать что-то хорошее? В него никто не поверит, а оно сбудется. Доказательство от противного, называется. Ведь все пророчества Кассандры сбывались с пугающей точностью. Но до того ей не верил никто.

Я ощутила знакомый зуд в пальцах. Сейчас бы взять блокнот и… Но нет блокнота. Нет ли? Я взяла сумочку и стала в ней рыться, вдруг завалялся там блокнот.

В женской сумке — любой! — можно найти всё, что угодно. Зеркальце, косметичку, старые обкусанные пластиковые ручки (есть у меня такая дурная привычка, грызть колпачок в раздумиях. Со школы осталась. Переучить не получилось, сама проявить силу воли и отучить себя от дурацкой этой привычки не могла — слаб человек, а потом стало без разницы: в мою жизнь прочно и надолго вошла клавиатура…).

Я перевернула сумочку вверх дном и высыпала всё её содержимое на постель. Платочки ZEWA, половинка шоколадки, заботливо завёрнутая в пакетик. С одной стороны, шоколад не портится так быстро, как, скажем, йогурт или куриная ножка, но с другой — а сколько он там уже лежит? Полгода? Год? Кто бы ещё подсказал!

Мигренол. Нашёлся, когда не надо. Я посмотрела срок действия лекарства, — ещё годится — и положила на видное место. Надо будет во внешний карман сумочки переложить, чтобы под рукой был, мало ли.

Старый ключ от гаража… Давно уже нет гаража, продан ещё когда я училась в институте, но ключ с прозрачным, алыми полосами, брелком остался… Небольшая тоненькая книжечка о холодной укладке волос. Сломанная пилочка для ногтей. Два флакона лака для ногтей же — сиреневого и белого цвета соответственно, с основательно подсохшим содержимым. Сиреневый даже успел разложиться на фракции: прозрачный слой внизу, матовый в середине и ярко-красный сверху. В мусор!

Монетки — два рубля, пять… десятка. Да не простая! Я с огромным изумлением прочитала надпись «Б.М. АЛЕКСАНДРЪ III ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОССIЙСКIЙ». Откуда?!

Давно уже наличных денег в руках не держала. Не ездила в маршрутках и метро. Наверное, монетка попала в мою сумочку из прошлой жизни, студенческой. Вот там да — общественного транспорта наелась с лихвой.

Взяла сдачу и даже не посмотрела, сунула в сумочку. Тысяча восемьсот девяносто второй год. Наверное, монетка стоит дорого. Возможно, даже — очень дорого! Я бережно перепрятала сокровище в картницу для SD-флэшек, там как раз одно гнездо оставалось свободным. Так — не потеряю. Надо будет посмотреть стоимость такой монеты… наверное, дорого.

Я сразу подумала об Оле, лежавшей в больнице с переломами. Если тут несколько сотен тысяч, — а царские монеты всегда дорогие! — то деньги лишними не будут никогда.

Да… в такой маленькой сумочке, как видите, легко может обнаружиться едва ли не армейский — по объёму! — склад, и даже смысл жизни легко можно отыскать, если покопаться, как следует.

И никогда не найдёшь главное, то, зачем, собственно, в сумочку и полезла. Во всяком случае, не найдёшь его сразу.

Блокнота не было. Карандаш нашёлся — тупой огрызок, закатившийся под прокладку, а вот блокнота не было совсем. Эх!

И тогда мне пришла в голову дерзкая мысль посмотреть, нет ли чего-нибудь этакого у Похоронова. Ну, или свои блокноты обратно забрать, если он их здесь в своих вещах оставил, а не с собою забрал…

Нехорошо? Конечно.

А что делать? Сходить с ума?

Подступающее безумие уже тянуло истерически хихикать в кулачок. Маги… злые колдуны… куклы, точнее, одна кукла, та, за которой охотится Похоронов. (Ну, и имечко! Хотя, может быть, это кличка. Этот, как его… как там у них принято, на их оперативной магической службе? Позывной.)

Кукла.

То несчастное изуродованное создание, пришедшее ко мне во сне и проглянувшее из рисунка пальцем по конденсату на стекле. Я не сомневалась, что какие-то гады замучили живого ребёнка ради своих мерзких колдовских целей. Автомат бы в руки, всю обойму, — всю! — и не задумываясь. Нельзя трогать детей. Нельзя творить с ними такое. Нельзя!

У Похоронова тоже не нашлось ни блокнота, ни листка, вообще никакой бумаги. А зато в гардеробной нише висел его любимый плащ бомжа, а из кармана выглядывал краешек одного из моих блокнотов. С карандашом в плетённом кармашке.

Я когда-то увидела такие блокноты в каком-то небольшом магазинчике канцтоваров: обычная желтоватая бумага, на пружинке, сверху плотный картон с абстрактной бессмыслицей, к блокноту прилагался прицепленный к пружинке плетёный чехольчик для карандашей, один карандаш как базовая комплектация там уже был; лично у меня помещалось в чехольчик сразу два карандаша, он хорошо тянулся.

Купила тогда штук десять, они все были разные. В разных цветах, имею в виду. Похоронов спрятал к себе зелёный…

Я долго не решалась тронуть его проклятый плащ. Вблизи он выглядел кошмарнее, чем я могла подумать. Кожа вытерлась по рукавам, по локтям, хлястик оборвался совсем и уныло висел вниз. Рыжие выгоревшие, взявшиеся сетью непривлекательных трещин проплешины — эта кожа, наверное, помнила ещё царя Гороха, когда тот с грибами воевал. Пятна, мелкие порезы, что-то ещё.

И запах.

На расстоянии я его не ощущала, принюхалась уже, наверное. Подойдя ближе, почуяла очень отчётливо: гарь, палёная помойка, сухая отравленная пыль, — так пахнет подожжённая свалка. А ещё рука не поднималась протянуть к этому отвратительному одеянию пальцы. Казалось, если дотронусь, то рука сама собой отсохнет и отвалится, покатится под ноги сморщенной культей в пятнах застарелых ожогов; недоброй памятью вспоминалась рука несчастной тёти Аллы, свисающая с носилок…

К чёрту! Я — технарь. Я не верю в бесовщину! Не знаю, во что играет Похоронов с компанией, и знать не хочу.

Я решительно ухватила блокнот за кончик, он легко подался из кармана наружу. Счастье, в кармашке был карандаш.

Мне бы задуматься, откуда у меня такая тяга к рисованию, до икоты, до наркотических ломок. Где там! Я получила свою прелессссссть. Остальное меня уже не волновало нисколько.

Сквозь карандаш словно бы прошёл ток высокого напряжения: я рисовала. Как в детстве, до того, как в мою жизнь вошли математика-профиль, информатика и физика, взахлёб, запоём, не оглядываясь и не замечая ничего. Помнила всего лишь главную установку: «рисовать только хорошее». И рисовала.

Берег чёрной реки, и светлую лодку у короткого причала. В лодке — мужчина, но не Похоронов, другой. Смутно знакомый, но вспомнить имя, угадать лицо невозможно. Что ж, пусть остаётся таким. Маленькую девочку в сарафанчике и гольфиках, с живыми, не зашитыми грубой нитью, глазами, с пухлыми губками, ямочками на щёчках, с белыми, в горошек, лентами на конских хвостах вьющихся длинных волос. Роскошные кудри сбивал за спину ветер.

«Ветер нарисовать нельзя, но зато можно нарисовать его след», — вспомнились уроки нашей учительницы в художественной школе, доброй наставницы Анастасии Олеговны. Она умела объяснить самое сложное простыми словами и наглядными движениями, причём так, что становилось понятно даже самым тугодумным.

Великое дело, когда учитель личным примером, своими собственными руками, показывает своим ученикам, что надо делать и как. Анастасия Олеговна одинаково хорошо владела и графикой и акварелью, показывала, как работать с темперой, заодно рассказывая об истории живописи, о том, как и чем пользовались художники в средние века, в античные… Даже жалко стало, что не могу вернуться обратно, таким ярким, таким чётким и полным оказалось воспоминание.

Я отложила рисунок с девочкой и лодкой. Бросила взгляд в окно, на бесконечный туман, и подумала…

В вагоне есть, интересно, вообще хоть кто-нибудь, кроме меня, Похоронова и гарпии-проводницы? Я же билет купила — последний оставшийся! И то меня система продажи билетов пугала, что если не потороплюсь, то упущу своё счастье. В СВ-мягком вагоне 6 купе, не может быть, чтобы не было никого. Тем более, часть пути уже пройдена, может, кто-то подсаживался на промежуточных станциях. Голоса, припомнила я, вполне себе были слышны сквозь мигренозный сон. Подсаживались, точно. И где они все?

Рука снова взялась за карандаш.

Узкий коридор вагона наполнился пассажирами. Мальчик лет восьми забрался с ногами на боковое сиденье — их было шесть, по числу купе, если надоело сидеть внутри, можно выйти и посидеть в коридоре, полюбоваться бегущим за окном пейзажем. Рядом с мальчиком стоял его папа, говорил с кем-то по смартфону. Девушка шла в сторону купе проводников, за горячим, наверное. Мужчина в возрасте украдкой курил в тамбуре, его силуэт отчётливо проступал сквозь бликующее окно дальней двери. Полуоткрытое соседнее купе, ворох вещей на нижней полке, женская рука, державшая за рукав тунику со страхами и тут же любопытная мордаха маленького пёсика породы той-терьер…

Висячие ушки, носик пуговкой, стекающая по бокам длинными вьющимися прядями шёлковая серебряная шерсть. Двойной силуэт Бегемота — и кот, и человек, он сидел/стоял в проходе, изображая из себя невозмутимую египетскую мумии. Руки скрещены на груди, кошачий взгляд — вполоборота, с присущим всем кошачьим высокомерием…

На Бегемоте я споткнулась. Убрала карандаш, долго смотрела. Чертовщина какая-то. Вот прямо сейчас Воланд войдёт…

Воланд не входил, секунды летели. Потом я вдруг поняла, чего не хватало рисунку. Движения за окнами коридора, солнца — вместо туманной серой хляби. Несколько штрихов, само солнце на картинах не рисуют, но можно обозначить его присутствие, — ещё один вспомнившийся урок от Анастасии Олеговны.

Неровная линия близкого горизонта — ёлки, ёлки, ёлки… внезапно — гнездо аиста на столбе заброшенной дороги. Когда-то эта дорога была вполне себе проходной, но потом проложили новую, а про эту забыли, бросили её ветшать, зарастать кустами и деревьями. Остались и столбы прежней линии электропередач, в форме буквы Т. Провода и изоляторы с них сняли, а на сами столбы не позарились, они продолжали торчать немым укором небу с облаками. И на одном таком столбе свил большое гнездо аист…

И полустанок с белым домиком смотрителя и пятком машин за шлагбаумом.

И — несколько рисунков получилось у меня, на одном листе, да ещё блокнотного формата всё не уместишь, как ни старайся.

А потом появился Похоронов, злой, как тысяча чертей. Я мяукнуть не успела, как он ребром ладони ударил меня по руке, державшей карандаш. Карандаш вылетел из пальцев и нырнул куда-то под стол.

— Вы с ума сошли? — завопила я, прижимая к груди пострадавшую кисть. — Больно же!

— Дура! — злобно врубил он мне прямо в лицо. — Просил же — не рисовать! Говорил же — не трогать! Где взяла?

Но на свой вопрос он получил ответ, посмотрев на свой бомжовский плащ. Лицо Похоронова перекосилось и налилось багровым:

— Твою мать! — зашипел он тихим, но очень страшным по оттенку голосом.

Я подумала, что тут-то ему и конец: сейчас лопнет от злости, а мне потом отскребай.

— Не ори на меня, — с достоинством заявила я.

Называть его на вы после «дуры» совсем не хотелось. Будь он хоть восемь раз колдун, а не надо со мной так себя вести всё-таки. Холодная ярость подожгла меня, ледяное бешенство, и, как всегда, подобное мощное чувство испугало меня, а испуг превратил тело в окаменевшую колоду. Поэтому я смотрела на вышедшего из себя Похоронова, просто смотрела, молча, а его мой молчаливый взгляд, наверное, взбесил, иначе бы он не орал так громко.

— Ты даже понятия не имеешь, что натворила! — подвёл он итог своему эмоциональному выплеску. — Ты мне всё, — всё! — перевела на говно!

— Извини, — тихо сказала я, немного отмёрзнув. — Я не знала.

— Не знала она!

И тут поезд вынесло из тумана! Солнце ударило в окно, сияющее, яркое, живое. Переход от бестеневой серости к ослепительному миру оказался слишком резок, я вскинула руку, защищая глаза. Долго потом стояли во взгляде пылающие молнии.

— Твою мать, твою мать, твою мать, — обречённо повторил Похоронов упавшим голосом.

Он с размаху сел на диванчик, поставил локти на стол и вцепился пальцами себе в волосы. Я поняла, что туман нагнал каким-то образом он сам. Зачем? Зачем-то. Станешь спрашивать, огрызнётся и не ответит. Но неужели всё это натворили мои рисунки? Одни только рисунки и ничего, кроме них? Признаться честно, я не поверила.

Магия, это же чушь, бред, корм для фантазий, авторских и режиссёрских. Нет её в нашем мире. Есть — наука и рациональное зерно. А то, что не познано сейчас и потому считается потусторонним, божественным, ведьмовским, на выбор, всё это будет познано потом. Через сто лет, через двести или тысячу. Нет вещей или процессов или событий, не познаваемых в принципе.

Но я не стала объяснять этого Похоронову. Он, как часть мистической системы, то самое, пока ещё не познанное, не поймёт. Да ещё и может обидеться.

— Я запомнила про петлю Кассандры, — сказала я, чтобы прервать повисшее в залитом солнцем купе тягостное молчание. — И подумала: Кассандра всё время делала мрачные прогнозы, ей не верили, но прогнозы сбывались. Если обратить алгоритм… маленькая такая частица not… логическое отрицание. Если нарисовать что-то хорошее, а дальше по тому алгоритму — прогноз хороший, ему не верят, он сбывается. Хороший сбывается, понимаешь? Не плохой.

— Т-т-т-технарь, — с отвращением выговорил Похоронов, не отнимая рук от головы. — Физик, убивший в себе лирика.

— На технарях стоит мир, — не согласилась я.

Похоронов поднял голову, пронзил меня насквозь фирменным взглядом ярких голубых фонариков, которые ошибочно называл своими глазами. Но я успела уже попривыкнуть, и прежнего эффекта не получилось.

— Мир стоит на сердцах, — сказал Похоронов, качая головой. — Не на разуме. Но где тебе это понять, — махнул рукой, даже не пытаясь скрыть обуревавшие его эмоции.

— Если бы мне объяснили ещё, — обозлилась я. — Сказал — не рисовать, отлично. А что я тут с ума едва не сошла, от… от… от…. От тишины, от полного безделья! Да, взяла без спросу. Но — своё взяла. И что такого ужасного нарисовала? Всё же хорошо. Всё замечательно. Все живы и веселы, в окнах — солнце. Что тебе не так?

— Посмотри сама.

Я посмотрела. Ничего криминального не увидела, о чём и сообщила.

— Смотри, — он ткнул пальцем.

Из-под полуоткрытой двери купе, той, где на полке валялись беспорядочно вещи и женская руки приподнимала за рукав тунику, проступала вроде как вода, что ли.

— Что это? — удивилась я.

Я не помнила, как рисовала эту воду.

— Тебя хочу спросить, — с лютым бешенством выговорил Похоронов, — что это.

— Я не знаю, — открестилась я. — Может, просто штрихи… карандаш так лёг.

— И здесь он лёг так же? И здесь?

Несчастная дверь попала в ракурс ещё на двух рисунках, и везде была та же самая загадочная вода.

— Кока-колу пролили, — сказала я, но неуверенно. — Или вино.

Похоронов приложил ладонь к своему лбу: фэйспалм, он же рукалицо. И вышло-то у него не картинно, не для того, чтобы съязвить, это был жест подлинного отчаяния.

— Руки переломаю, — со спокойной, будничной какой-то и от того особенно жуткой жестокостью заявил он. — И ноги тоже, — упредил моё возражение. — И нос. Губы отрежу, зубы выбью. Чтобы уже ничем пишущий предмет взять не смогла!

— Про жопу забыл, — угрюмо огрызнулась я.

Диво, ответ придумала сразу! Не через полгода и даже не через неделю. Глаза у моего попутчика сделались совсем бешеными:

— Что?

А мне вспомнилось вдруг из детства руководство по тому, как научиться танцевать ламбаду: вставить в попу карандаш и чертить им под музыку восьмёрку на стене. Лет восемь, наверное, мне было, и эта ламбада внезапно вернулась на нашу улочку во Всеволожске, а почему отжившая своё песня из девяностых вдруг всплыла, кто же скажет. Во всяком случае, не я.

И вот теперь меня, после этого дивного воспоминания, понесло по всем кочкам, и, диво дивное, язык не заплетался, слова сами прыгали на него:

— Задницей тоже можно рисовать, так что потрудись и её отрезать. А ещё рисовать можно в уме, — я постучала себя пальцем по лбу, — силой мысли, силой воображения. Отрежь лучше голову сразу и выкинь в окно. Тогда получится.

— Ну, ты и… — не договорил, плюнул, встал, дёрнул из гардеробной свой мерзкий плащ. — Сиди здесь и не высовывайся!

Вышел в дверь, очень хотел ею хлопнуть, по спине читалось, — хотел, но только дверью в купе не хлопнешь никак, сколько ни старайся. Особенно в купе мягкого СВ-люкса.

Я скорчила ему вслед мерзкую рожу, и даже жаль, что не увидел. Надо было ещё и фак показать, но я уже вернулась в свой обычный режим реакции на стресс и ожидаемо протупила, не сделала сразу, а в уже закрывшуюся дверь эффект получился не тот.

Потом я долго сидела у окна, укутавшись в плед. Меня потряхивало, отчётливо знобило, и я только надеялась, что это нервы, а не температура. Повторять недавний забег с гриппом и сорока одним градусом на термометре очень не хотелось. В Питере есть больницы с реанимационными палатами, а в дороге? То-то же.

Поезд повернул, солнце теперь лупило в противоположную стенку, на спинку дивана и вскользь, наискось, по столу. Летели навстречу столбы, столбы, столбы, лесополоса вдруг отступила, открывая бескрайние поля с уже убранным урожаям, только на просёлочной дороге тускло отсвечивал на солнце старый усталый трактор классического вида: огромные задние колёса, маленькие передние.

Где мы, интересно. Проскочили Воронеж или ещё нет…

— «Я птицу счастья свою отпускаю на юг…»

Я вздрогнула от резкого звука, песня ведь и сама по себе малахольная, а уж в тишине, заполненной мерным перестуком колёс, производит эффект разорвавшейся бомбы.

— Оля! — закричала я в трубку. — О-ля!

— Римус, — взволнованный голос Ольги, прерывистое дыхание, словно она куда-то спешила, хотя куда может спешить прикованный к койке, запакованный в сплошной гипс человек? — Римус, ты где?

— В поезде! — радостно крикнула я. — К тебе еду! Ты как? Ты ожила? Что врачи говорят?

— В каком ты поезде, Римус?

— Ноль тридцать пять А, «Северная Пальмира»! В Сочи буду завтра в девять утра. Тринадцатый вагон. Четвёртое купе.

— Хорошо… — Ольгин голос поплыл, исчез, короткие гудки, ненавистное тирлили — смартфон снова ушёл в несознанку, показав полностью разряженную батарею.

Да чтоб тебя! Ты же новый! Я же тебя вот, на днях, купила! Чёрный экран равнодушно зеркалил моё сердитое лицо, словно бы говоря: а мне наплевать. Подумаешь, новый. Может, я ещё на заводе устал. На пенсию хотел досрочную. В брак. Нет, всё равно не прислушались к моей боли, пропустили дальше по технологической цепочке контроля, кинули на склад, а потом в продажу, где тебе и пихнули. Мучайся.

Прогресс. Я едва сдержала матерное слово. Двадцать первый век. Нормальные аккумуляторы для смартфонов поставить не можем.

И только сейчас я сообразила, что назвала сестре не тот номер купе. Четвёртый вместо третьего. Перфекционист во мне заплакал, но я мужественно вынесла его слёзы. Подумаешь, не то купе. Главное, вагон! И то ведь, не сама же Оля меня встречать приедет. Будет мама, возможно, вместо мамы приедет Алексей… Да и что, в общем-то, меня встречать, не маленькая, есть язык и справочная служба, а название больницы, где лежит сестра, у меня записано, равно как и её адрес и даже какими маршрутами общественного транспорта можно подъехать. Но я возьму такси, конечно же. Уж таксисты точно мимо не ошибутся.

Поезд снова повернул, солнце ушло из окна, остался его след — облитые негреющей осенней рыжиной поля, столбы, идущая вдоль железнодорожного полотна дорога с машинами на ней, кусты и низкорослые деревца между дорогой и рельсами, крутой бок насыпи, мелькнувшая мимо узкая речка с выгнутыми арками моста над нею…

Вскоре я поняла, что, хоть Похоронов и запретил мне покидать купе — ради моей же безопасности, как он сам выразился, — покинуть купе всё-таки придётся. Не настолько наш номер оказался люкс, чтобы в нём был ещё индивидуальный биотуалет. Хочешь или не хочешь, но придётся выйти и протащиться через коридор в хвост вагона.

Я дёрнула с крючка полотенце, достала из сетки на стене дорожный набор — мыло, салфетки, красиво упакованные листы бумаги. Осторожно откатила дверь…

Никто не бросался на меня. Не вставала на встречу безглазая кукла с заштопанным толстыми грязными нитками ртом. Не было и никакого мёртвого кота, даже следов его не наблюдалось. В окно смотрел восьмилетний мальчуган, встав коленями на откинутое сиденье. Его отец разговаривал с кем-то по телефону…

Обычная, мирная дорожная жизнь обычного СВ-вагона. Похоронов мне, наверное, приснился. Бывает. При мигрени, приступ которой я пережила ночью, вполне могут быть галлюцинации и дурные сны!

В тамбуре внезапно углядела хозяйку вагона. Та стояла у самой двери и невозмутмио курила с полным осознанием собственной безнаказанности. Да, закон о запрете курения в поездах дальнего следования мудрые наши рукой водители выпустили. В поездах, на вокзалах, в аэропортах. Но, прямо скажем, народ чихать хотел. Вот как эта… эта гарпия! Пожаловаться на неё, что ли. Из мести.

Я спрятала гнусную мысль в уголок сознания. Пусть пока отлежится там. Если гарпия снова меня достанет… Хотя уже достала, подселив в купе Похоронова! Так достала, — лучше не придумать. Сволочь!

Проводница почуяла мой пристальный ненавидящий взгляд, радостно улыбнулась и помахала ручкой. Стерва. Я нырнула в дверь, снова оказавшись вне зоны эмоциональной стабильности.

Никогда раньше меня не раздирало такими эмоциями, да ещё так долго! Я устала так остро реагировать, не по мне оказалась шапка. Да, начала немного лучше понимать других — если они вот так всю жизнь живут, бедолаги, то что им ещё остаётся? Но сама мечтала поскорее прекратить беситься. А это станет возможным только тогда, когда сойду с этого проклятого поезда в Сочи. И пусть они тут все сами в своём соку варятся. Проводница, Похоронов, кукла эта, о которой он говорил.

Я умыла руки, сделала воду погорячее и ещё подержала в ней немного руки. Кончики пальцев заледенели до физической боли, казалось, сейчас просто отвалятся. Из-за поднявшейся влаги зеркало запотело. «А вот шиш тебе», — мрачно подумала я. — «Я помню окно в коридоре. Ничего не буду рисовать!»

Рисовать можно силой мысли, отдались эхом в моей памяти мои же собственные слова. Силой воображения…

По конденсату прошла первая чистая полоса. Но я не трогала его пальцем, клянусь! Я руки вообще за спиной держала, от греха. Оно само!

«Само» начало складываться в плоскую рожицу — точка-точка, запятая; точки-глаза перечёркивались косыми стежками, веки, — я знала это! — зашили на живую и без наркоза, кривой иглой, толстой нитью… и капельки, стекавшие от пальца невидимого рисовальщика вниз начали понемногу темнеть, наливаясь красным.

Я вылетела в коридор, словно меня под зад пнули увесистым сапогом. Вцепилась в поручень, чтобы успокоиться, начала считать вагоны волокущегося навстречу грузового, — наш состав тоже замедлил ход, и, казалось, кишка из грязных, в ржавых потёках, цистерн никогда не закончится.

— Всё в порядке? — осведомилась проводница, вставая рядом. — Жалоб нет?

Я наконец-то прочитала бейджик на её груди. Мрачнова Келена Таумантовна. Хорошее имечко. Впрочем, девушка при ближайшем рассмотрении действительно не выглядела русской. Тёмные волосы, тёмные глаза, длинный, слегка крючковатый нос — прямо шнобель, откровенно говоря! — смуглая кожа. Наверное, откуда-то из южных регионов нашей великой и могучей девушка. Или из азиатской степи. Разрез глаз, впрочем, больше похож на европейский… Полукровка, скорее всего.

— Там у вас, — я ткнула за спину, в дверь туалета, — грязь. Потрудитесь прибраться.

— Всё? — усмехнулась она, показывая чёрный зуб.

К стоматологу бы ей, к хорошему. Или уже не улыбаться вовсе, не пугать состоятельных пассажиров (другие билеты в СВ не покупают, такие, как я, кому понадобилось срочно, вотпрямщаз, ехать, а варианта подешевле не нашлось, — всё же большая редкость).

— Всё, — отрезала я.

— Благодарю, — хмыкнула она, — за наводку на недостатки. Сейчас займусь!

Займись, займись, мысленно позлорадствовала я. Что скажешь, когда увидишь на запотевшем зеркале кровь?

Скорей бы Сочи! Скорей бы уже доехать и сойти! Завтра в девять утра буду на месте. Как говорится, день простоять да ночь продержаться. Неужели не получится?!

Люди иной раз за одну минуту умереть могут, и скорая не успевает что-либо сделать, банально — приехать не успевает, не то, чтобы начать реанимационные мероприятия. А мне предстояло провести в странном и страшном вагоне остаток дня и всю ночь…

Я поёжилась, отлепилась от поручня и пошла к себе.

У соседнего купе, я ещё обратила внимание на номер его — тяжёлая латунная четвёрка на уровне глаз, из-под двери подтекало что-то… Вода? Нет, тёмное… Вино или кока-кола. Но я внезапно ощутила себя персонажем своего собственного рисунка. И не сказать, чтобы мне понравилось.

В щель приоткрытой двери видна была полка с ворохом сваленных в полном беспорядке вещей. Никакой руки не было, естественно. А тёмная жидкость уже подползла к красной дорожке и начала впитываться в неё. Наверное, надо было дождаться Похоронова. Наверное.

Но я подошла ближе и спросила в дверь:

— Эй! У вас разлилось что-то…

Тишина. Только на грани слуха показалось, что вроде бы прошуршало внутри что-то. Прошуршало и спряталось, может быть, в гардеробную нишу. Ниша как раз была с этой стороны коридора. Я почти чувствовала нечто, там затаившееся. Не передать! Но это было тягучее и одновременно острое чувство с адреналиновым запахом.

— Эй, у вас всё в порядке?

Тишина. Полустон-полувскрик, тут же задушенный… ладонью? Влажный шуршащий звук, будто кто-то что-то протащил по полу и бросил.

— Эй! — я не выдержала и толкнула дверь.

Меня ударило открывшейся картиной словно кулаком в лицо. Всё — в крови, стены щедро забрызганы кровью, кровь повсюду, на постели, на столике, на полу, даже на потолке — брызги. На широкой спальной полке — голова с вырванными глазами — человека, и голова, сплющенная чем-то тяжёлым с боком — собаки, маленького той-терьера, вспоротый человеческий корпус — отдельно, в рану воткнуты собачьи лапки, оторванная кисть — на столе, раздробленные ноги на полу…

Я шатнулась назад, слыша чей-то непрекращающийся визг, на одной ноте, и вдруг поняла, что это визжу я сама, но замолчать удалось не скоро, а когда удалось — то меня стошнило, прямо на лужу крови под ногами, успевшую натечь в коридор. Стошнило и повело в сторону, вниз, на красную ковровую дорожку и там я, наверное, отключилась на какое-то время, пришла в себя почти сразу, но — на полу, совсем рядом с… с… с кровавым пятном… Поползла назад, ничего уже не соображая от ужаса, на что-то наткнулась, замерла. Меня трясло, губы прыгали, сознание снова собралось в подкоп, пересидеть самое страшное.

— Твою мать, — сказал надо мной усталый раздражённый голос проводницы. — Трупяк с расчленёнкой. В моём вагоне.

Ну, она железная! А я похвастаться такой выдержкой не сумела. Я не сумела даже встать, — меня поднял невесть откуда возникший Похоронов. Взял на руки, отнёс в наше купе и уложил на полку. Я открыла один глаз и посмотрела на него. Лучше бы не смотрела!

Он был страшен! На сумрачном, тёмном каком-то лице, ярко горели глаза. Они, положим, и так у него были не тусклые, но сейчас их словно подожгло изнутри яростным гневом.

— Сказал же, купе — не покидать! — зашипел он злобно!

— Мне… надо было, — пролепетала я, пытаясь объясниться.

— Надо ей было! — бушевал он. — Видела? Видела, тебя спрашиваю?!

— Ч-что… что это б-было?

— Кукла, — безжалостно отрезал он. — Она привязана к тебе, идиотка. Осознай и не делай больше глупостей.

Кукла. Ко мне. Сумасшедшая кукла-убийца. Всё это настолько выходило за грань моего разума, что я не могла его воспринять. Но кровь в соседнем купе — была. Разбросанные среди перевёрнутых вещей останки — были. Там ехала какая-то девушка. С собачкой. Не пощадили даже собаку…

Я перевернулась на бок, спиной к проклятому Похоронову, натянула на голову одеяло и заплакала. Потом, сквозь слёзы, ко мне на мягких лапах подошёл Бегемот. Сейчас, с закрытыми глазами, я очень чётко воспринимала его, и понимала совершенно точно, что это именно кот, а не таинственная кукла-убийца. Он прошёлся вдоль меня, сунул мокрый холодный носяру мне в ухо и бухнул привычным басом «мруфф, м-р-р-руфффф»… Я хотела сказать ему: «Ты же мёртвый. Ты умер, я видела сама!» И не сказала. Он не был врагом, хоть и был мёртвым, а остальное не имело значения.

Было жаль кота, ещё жальче стало себя, я начала всхлипывать, кусая подушку, окончилось всё ожидаемо: потоком соплей и слёз.

А потом сон наполз на меня как туман и погрёб под собою.

Я проснулась резко, рывком. Проснулась отдохнувшей и свежей. Но едва вспомнила пережитое, как в виске тут же поселилась противная ноющая боль. Не мигрень, слава богу. Но тоже хорошего немного.

Я села, спустила ноги с полки. Похоронов невозмутимо смотрел в экран своего ноутбука, на меня не оглянулся, хотя, конечно же, знал, что я проснулась. Он знал всё.

Я запустила пальцы в волосы. Они встрепались и перепутались, и помыть бы голову не помешало, но я вспомнила запотевшее зеркало и то, как на нём сам собой начал проступать, наливаясь кровью, портрет проклятой куклы, и передумала мыть голову. Сойдёт и так… разве только расчесаться…

Во что я вляпалась? Что за дрянь ко мне привязалась? Почему? За что?! Кажется, я задала вопрос вслух, потому что Похоронов отвлёкся от монитора и сказал сурово:

— Ни за что.

Я хмуро глянула на него. А ты-то сам за что со мной случился?! С самой первой встречи на Республиканской. Я бы с радостью в глаза тебя не видела. Но увы. Сижу вот, смотрю и не знаю, что делать.

— Расскажи, — потребовала я. — Расскажи всё! Я имею право знать!

— Всё — не расскажу, — ответил он. — Только то, чего достаточно, для того, чтобы мне работать не мешала!

Я перебралась поближе к столику, положила руки на поверхность как примерная школьница.

— Кофе будешь? — деловито спросил Похоронов.

— Давай.

С чего бы мне отказываться от кофе? Тем более, у него был какой-то, хоть и растворимый, но совершенно обалденный. С пряной горчинкой, кажется, кардамоном. На изумительном карамельном с ванилью и корицей фоне. Не могу лучше объяснить, я не гурман и не дегустатор. Но что-то подсказывало мне, что такого кофе я больше нигде и ни у кого не увижу.

— Что ты знаешь о своём городе? Извини, зайду издалека, иначе не поймёшь ничего. А понять надо.

Спросил! Я почесала голову, уточнила на всякий случай:

— Ты о Петербурге?

— Да.

— Ну… город Петра Великого… Захотел устроить Северную Венецию, — устроил. Столицу из Москвы в него перенёс…

Похоронов поднял ладонь, и я замолчала. Он долго рассматривал меня своими голубыми гляделками, молчал, и от его молчания становилось не по себе.

— Что не так? — не выдержала я наконец.

— Всё, — честно признался он. — Ты ничего не знаешь… Так странно, разговаривать с тем, кто не знает ничего.

— Так объясни!

— Петербург — это Город-Сумрак, Город-Дверь, — сказал он наконец. — Он построен был на тех местах, где издавна стояли древние капища местных племён, построен именно затем, чтобы контролировать, помимо морских путей и Севера, ещё и Дверь. Сейчас знание утрачено, старых хранителей не осталось почти никого, а молодые… В общем, не очень-то они справляются. И лезет, лезет в приоткрытую дверную щель… всякое. Оттуда. С той стороны. Не всегда с добром. Вот ты квартиру в доме купила. Хоть бы поинтересовалась для начала, где его выстроили!

— Где же? — спросила я, потому что он очень ждал вопроса, аж заострился весь, самому говорить, видно, религия не велела.

Я даже не подозревала в тот момент, насколько близка к истине! Но разве поймёшь, находясь внутри горизонта событий, что тут к чему.

— Малоохтинское кладбище, последнее пристанище чёрных колдунов и самоубийц…

— Да не верю я в вашу магию! — возмутилась я.

— В это тоже не веришь? — он ткнул в стенку, за которой находилось купе с останками.

— Маньяк какой-то завёлся, — буркнула я.

— Маньяк… С кем ты говорила по телефону прежде, чем вышла из купе?

— Откуда знаешь?

— Да знаю уж.

— С сестрой.

— Так. Что ты ей сказала. Отвечай! — рявкнул он, заметив моё колебание.

— Что еду, что буду завтра в Сочи, — ответила я. — Ничего такого я не сказала… бл…ь!

Я почти почувствовала, как мои глаза вылезают из орбит и ползут на лоб, оттуда на затылок, чтобы скатиться потом по спине до самой задницы. Похоронов ждал.

— Я… сказала… что… еду… в… четвёртом… купе, — заикаясь на каждом слове выговорила я. — А т-т-то… т-там… ч-четвёртое… Но тогда правильно я сделала, что вышла!! ДА ТВОЮ МАТЬ, ЭТО НЕ ОЛЬГА!!

Похоронов снова поднял ладонь, и снова я замолчала.

— Я не говорю, что это ваша сестра.

— А кто тогда? КТО?!

— Не кричите. Не стоит кричать.

— Что с Ольгой? — ему легко говорить, что кричать не стоит, но я с ума уже сошла окончательно. — Что с Олей? Она жива?!

— Жива.

Вот когда отлегло и как следует защипало в носу!

— Тогда почему…

— С тобой говорила не Ольга. Что очень любопытно и, пожалуй, даже хорошо.

— Да что хорошего-то! — вскричала я, роняя стакан из рук. — Хватит уже надо мной издеваться! Или говори всё, или молчи уже.

Стакан упал, облил мне колени обжигающей жидкостью, скатился на пол и загремел под столик. Чудо, что ещё не разбился. Похоронов нагнулся и поднял его, поставил с краю возле своего ноутбука.

Я отвернулась, воткнулась взглядом в окно. Видеть его не хотела, гада такого! Вообще! Он встал — я услышала шорох ткани по краю стола, потом шаг, ещё один. На моё плечо легла тяжёлая холодная рука.

— Прости, — сказал попутчик в самое ухо и назвал меня по имени: — Римма.

Прости… тихая пауза, выдох… Римма. Наверное, наклонился для этого. На шее встали дыбом все волоски от его дыхания. Я дёрнула плечом, рука убралась. Когда я всё-таки обернулась, Похоронов уже снова сидел на своём месте, поставив локти на стол и положив подбородок на скрещённые пальцы. Ноутбук он сдвинул, и теперь мы смотрели прямо, глаза в глаза друг другу.

— Малоохтинское кладбище, — продолжил он разговор. — И Город-Дверь, как ты помнишь. Там проснулось нечто… люди потревожили сдуру. Из-за двери прошло… нечто… и пробудило одну из могил. Оно… оно чуждое этому миру. Совсем. Оно существует, лишь поедая души… гроздьями. Знаешь виноград, ела?

Я кивнула.

— Вот. Это… создание… эта… тварь, — Похоронов прищёлкнул пальцами, досадуя на невозможность точно передать словами суть возрождённого ужаса. — Берёт какой-нибудь семейный род за… корешок… как виноградную кисть. И начинает поедать. Отщипывать одну виноградину за другой. Высасывать её. И выплёвывать кожуру с семечками. Оно не успокоится, пока не сожрёт всю кисть. Поэтому умер твой дед, поэтому не стало твоей тёти. Поэтому же в опасности ты сама.

— И моя сестра!

— И твоя сестра. Но она вырвалась из Города — может, случайно, а может, и мы помогли… а на таком расстоянии не особенно-то… укусишь.

— А что с Арсением? — напряжённо спросила я.

— Он попытался уничтожить тварь и с нею не совладал. Но его заслуга в том, что услышали те, кому надо. Кто смог оценить угрозу.

— Сожрали, — понимающе кивнула я, но Похоронов не ответил.

Просто сидел напротив. Просто смотрел на меня. И от его взгляда холодело в затылке и по спине прокатывало жуткой колючей волной.

— Тот мужик на Республиканской…

— Вы же теперь не помните свой род вообще. У вас только самые близкие в памяти — мать, сёстры/братья, а вот с двоюродными родичами — в памяти уже проблема. Fatal Error. А если брать родство подальше?

— Он что, мой родственник был? — поразилась я.

— В какой-то мере.

— А тот жених на Васильевском…

— И он.

— А ты…

— МУРО, — хмыкнул Похоронов. — Магический Уголовный Розыск. Не совсем прямо полиция, но что-то вроде того. Такие твари — по нашей части.

— Я не об этом, — сказала я. — Ты говорил про Дверь, и что через ту дверь сочится в наш мир потустороннее, и оно не всегда бывает злым, подлежащим уничтожению. Ты ведь и сам оттуда, не так ли? Из-за Двери. Кто ты?

— Перевозчик, — нехотя признался он. — Но я уже очень давно… исполняю не одну лишь свою изначальную функцию. Ваш мир, — усмехнулся Похоронов, — оказался, огромен, любопытен и странен… Но, знаешь… — он задумался, глядя мимо меня в окно. — Иногда… мне жаль, что я уже не могу вернуться и забыть обо всём, что узнал, увидел и испытал. Я изменился. Мой дом у быстрых рек кажется мне тюрьмой, когда я остаюсь там надолго. И мне иногда бывает жаль прежнего, утраченного навсегда, покоя… Но я понимаю, что поздно, что вернуть обратно всё, как было, нельзя.

Он говорил спокойно, с усмешкой, с беспощадной самокритикой, призванной прикрыть внезапно проступившую сквозь магическую броню уязвимость. Так взрослый жалеет об ушедшем детстве, но вернуться в него уже не способен. На меня словно повеяло сухим чёрным ветром со скалистых берегов чёрной реки. Где бы ни находилось это место, какую ностальгию оно бы ни вызывало, а власти над Похороновым у него уже оставалось мало. Но он тосковал… так знакомо, так понятно. Я бы тоже хотела вернуть детство, наверное. Когда был жив дед. Когда жили ещё тётя Алла и Арсений. И никакие твари-из-за-Двери не маячили на безоблачном горизонте нашей размеренной жизни.

Я протянула руку, осторожно коснулась ладонью его запястья. В любой момент готова была отдёрнуть: как он ещё отреагирует… Вдруг ему неприятно станет. Пальцы ощутили холод, но холод не мёртвого, а живого. Пусть живущего другой жизнью, пусть не такого, как я или любой другой человек, но ничего общего с проклятой куклой из моих снов и реальности здесь не было. Похоронов накрыл на мгновение мою руку своей, затем мягко освободился. В его ярком взгляде я прочитала неловкое, чуть смущённое спасибо. Похоронов не произнёс его вслух, но каким-то странным образом оно прозвучало.

Я почти догадалась, кто он такой. Почти. Имя так и не всплыло из памяти. Но и без имени всё было ясно. Предельно понятно и просто.

И я радовалась, что Похоронов теперь со мною рядом. Если он рядом, то значит, что всё будет хорошо.

Всё.

Будет.

Хорошо.

Надо только доехать до Сочи.

День, так сказать, простоять да ночь продержаться…

ГЛАВА 7

Я ошибалась, думая, что поезд продолжит своё путешествие дальше. Нас дотянули до Воронежа, первого крупного города по пути, а там загнали в тупик и начали шерстить, с головы, с хвоста и с середины: обычная человеческая полиция и коллеги Похоронова. Мне снова велено было сидеть и не отсвечивать, по телефону не звонить, за нетбук не хвататься, и:

— Руки себе сама откуси, как только карандаш схватишь, — угрюмо посоветовал Похоронов, и по тону его голоса я поняла, что он не шутил.

Откуда у меня взялись такие способности? Он сказал, они были всегда, просто я отвергала их, потому что они меня страшили. Поэтому бросила художественную школу и пошла на физмат. Увлеклась техникой, программированием, наукой. Это позволяло исключить последние крохи мистики из сознания. Но оно же и убивало. Медленно. Верно. Ежедневно. Именно оттуда брала ноги моя эмоциональная скупость, запоздалая реакция, махровое, беспробудное одиночество, курсировавшее по маршруту дом-работа-дом. Да и дом… крохотная квартирка-студия, в которой не примешь друзей и не создашь полноценную семью; она годится для закоренелого холостяка, но для женщины, даже для женщины с сорока кошками, — тесновата. Несмотря на прекрасный вид на Неву, Собор и город.

Я не помнила. Не помнила, чтобы рисовала что-то такое, что потом сбывалось, хоть убей меня веником и выкинь на свалку. Похоронов объяснил, что это и есть психозащита. Отрицать факты, подвергая их сомнению. Он что-то знал обо мне, а что именно, рассказывать не спешил. Потом. Не сейчас. Сейчас надо решить проблему с куклой и проблему с её основой.

Основой он называл человека, впустившего в себя потустороннюю тварь. Человек этот, как всегда в таких случаях, хотел получить силу, способности, власть. Что-то он, безусловно, получил. Но не понял, что его тоже начали есть. А когда понял, стало слишком поздно. Перерождение зашло слишком далеко. И этот нехороший тип где-то здесь, в поезде. Он не может покинуть состав, потому что здесь я. А я покидать свое купе не собираюсь.

Потому хотя бы, что оно находится под защитой Похоронова, а она мощнее злобного желания человекотвари меня сожрать, пусть даже и при помощи куклы.

Как всё сложно-то, дабл… да, именно, она. Ять.

Но сидеть взаперти без гаджетов — так себе занятие. И с туалетом что-то надо было делать. Я вышла…

Ничего не случилось. Ни куклы, ни маньяка, — ничего. Коридор был отмыт до хрустального блеска, купе, где случилась трагедия, — судя по запахам и плотно закрытой двери, из-под которой ничего не подтекало, — тоже. За окнами сгущались осенние сумерки, из тамбуров несло стылым холодом, — снаружи стоял не июль. Деревья за высоким забором с колючей проволокой по верху роняли на пути растопыренные, жёлтые с красным, кленовые листья.

Я вернулась, взяла плед и снова вышла. Немного странно было не чувствовать движения под полом, смотреть на неподвижный пейзаж. Ещё страннее было не думать. Потому что стоило только начать задумываться, и в голову начинало лезть всякое. Куклы эти проклятые. Тётя Алла. Умерший на руках в клинике кот. Полное купе расчленёнки…

Мороз по коже. Ведь на её месте должна была быть я. А точнее, меня не достали бы, потому что со мной рядом был Похоронов. Если бы я не попутала номера купе… Острой режущей кромкой стального лезвия в сердце: девушка с собачкой, оставшаяся незнакомой и безымянной, погибла из-за меня…

Взяла стакан, решила разжиться кипятком. У вагона-СВ были мощные аккумуляторы, они постоянно заряжались во время движения, и их потом хватало надолго: поезд мог стоять в тупике хоть до завтрашнего утра. А до завтрашнего утра нас держать навряд ли уж будут.

Проводница обнаружилась в своём купе. Сидела над стаканом, я сначала подумала, над пустым, потом увидела рядом ополовиненную бутыль водки, аж на литр, не меньше. «Царская оригинальная» значилось на серой, с красной полосой, этикетке. Вверху этикетки красовался невнятный портрет царя.

— Пили сюда, — проводница кивнула на место напротив, глаза у неё были прозрачные и совсем трезвые. — Садись…

Я села. С чего у неё такая доброжелательность прорезалась.

— Келена, — назвалась я, собирая глаза к носу. — Кэл. А ты Римма, я знаю.

Ещё бы ты не знаешь! В билет и паспорт кто смотрел.

— Вон там стаканы, — там, это справа, большой откидывающийся столик, на нём рядами стаканы в жестяных подстаканниках. — Бери. Лей…

— Не буду я пить, наверное… — со вздохом сказала я, подумала и добавила: — Кэл.

— Ну, мне налей, — согласилась она.

— Да и тебе бы не пить, — осторожно сказала я.

Несмотря на прицельный взгляд и внятную речь, Кэл всё-таки нализалась до остекленения, просто ещё не отрубилась. Чтобы отрубиться, ей нужна была ещё доза, а в одно рыло принимать недостающую дозу ей не хотелось. Извечная проблема пьяных: как бы найти чужие свободные уши, излить в них свою боль, а потом успокоиться и отбыть в мир без сновидений…

— Плевать, — мотнула проводница головой.

Взяла, долила стакан себе сама. Посмотрела в него и опрокинула в себя залпом. Занюхала рукавом. Закусок, кстати, я не увидела. Кэл целенаправленно травила себя чистым алкоголем. Чтобы развидеть то купе. Его же убирать пришлось, отмывать … и, наверное, именно ей.

— Клининг вызвала, — сообщила она. — В коридоре — сама, а туда — клининг. Пусть. Пусть они… я…

То есть, там всё так и лежит, как лежало. Меня передёрнуло. Прямо как в дурном триллере, только в реальности.

— Ну, почему я? — с тоской выговорила Кэл, наваливаясь грудью на столик. — Почему в моём вагоне? Почему, мать вашу, ещё ни рейса нормального, вечно какая-то хтонь происходит! Посередине пути, в начале пути, в конце пути. Где угодно! Но обязательно! Почему я? За что мне это?!

«Тот же вопрос», — мрачно подумала я. — «Почему мне. И за что!».

— Хтонь? — осторожно спросила я, зацепившись за слово.

— Да! — выпалила она. — То Ктулху недоделанный рождаться вздумал, а ты роды принимай! То какие-то упыри перепившиеся окно выбьют. Зимой, суки! Им так комфортнее. И вот. Расчленёнка. Твою мать!

Она снова налила себе стакан. Снова упёрлась в него тяжёлым взглядом.

— Ненавижу, — в тоске выдохнула она. — Ненавижу!

— А вот Похоронов, — закинула я удочку. — Ты его хорошо знаешь?

— Похоронов! — фамилия моего попутчика вызвала у проводницы приступ неконтролируемого пьяного ржача. — Похоронов! Да он Всеславу в нарды продулся вдрызг! Ха-ха. Вот и получил погонялово на пятьдесят лет. Похоронов! Ой, не могу, — она повалилась на полку и задрыгала ногами, с одной ноги слетел башмачок и со стуком грянул в переборку. — Похоронов!

И вдруг заснула, резко, будто выключили её. Вот как… достаточно было прилечь… а она водку… стаканами… без закуски…

Водку я аккуратно закрыла и поставила к стаканам, подальше от края. Эх, жаль, не расспросишь девушку. Кто такой Похоронов на самом деле. И кто такой Всеслав. И сама Кэл, больно уж непростая девица, раз этих двоих хорошо знает. Один из которых нечеловек, сам признался. А второй — как знать, что ещё за чудо-юдо. Сын Баби-Яги, брат Кощея! Тьфу.

Я осторожно, бочком, выбралась из купе проводников в коридор. Клянусь, сделала всего два шага! И вперёд смотрела, вперёд — пустым был коридор, безлюдным, все сидели за плотно закрытыми дверями, тряслись от страха… А может, полиция их уже увела и только меня в покое оставили, потому что Похоронов велел им меня не трогать, мол, он сам мною занимается.

Так что в пустом коридоре с тусклым по случаю экономии освещением я оставалась одна. И отвлеклась всего на миг. Сморгнула, поправила ворот блузки. А когда подняла взгляд, то увидела её.

Куклу.

Она стояла в проходе, ростом с восьмилетнего ребёнка примерно. И тщедушным тоненьким тельцем тоже очень походила на ребёнка. Одежда — неописуемые лохмотья, заскорузлые от грязи, гноя и крови. Гной сочился из-под сшитых грубой ниткой век, из зашитого рта сбегала струйка зловонной слюны, когти — вбитые в пальцы шляпками внутрь болты. На одной ноге мясо было срезано лентами почти до кости, но это не мешало кукле стоять и, что-то подсказывало мне, не помешает быстро бегать, догоняя добычу. Только волосы оставались чудесными — блестящая волна крутых кудряшек по плечи, отливавшая благородным золотом.

Улыбка то появлялась, то пропадала с чудовищного подобия лица с безумной частотой, воздух со свистом втягивался сквозь пластырь, залепивший носовые отверстия — самого носа не было и в помине, отрезали? До конца дней своих не забуду это натужное сипение!

И, как всегда, столкнувшись с опасностью, я замерла истуканом. Бежать, кричать, звать на помощь… всё это промелькнуло в остановившемся мозгу стороной и пропало бесследно. Я ничего не могла сделать! Даже острая память о залитом кровью соседнем купе не помогла. Но и кукла почему-то не нападала.

Стояла, свистела остатком носа, и смотрела. Вот уж не знаю, чего больше было в этом взгляде — тоски, боли, отчаяния? Не было только ненависти. Вообще. Ни ненависти, ни злобы, ни даже страха.

«Пойми меня», — загудело вдруг словно бы изнутри черепа. — «Прости меня. Обогрей. Я буду хорошей…»

Гроздь винограда, господин Похоронов? Так? Эта несчастная девочка, с которой сотворили такое, мой родич? Я не помнила дальней родни, о них мне и не рассказывали, а ведь были. По нашим нынешним временам разве знают нижние виноградины о существовании верхних или таких же нижних, но расположенных на той стороне кисти?

Кукла не нападала. Переминулась с ноги на ногу, с покалеченной на здоровую. И осталась на месте. Под нею медленно собирались склизкие пятна — от гноя, капавшего с рук, с одежды, текущего из-под зашитых век, как слёзы…

— Мы с тобой одной крови, — заворожено шепнула я, — ты и я.

Бедный ребёнок. Я медленно, осторожно протянула ей руку. Да, глупость, дурость, чего уж там, прямо скажем, дебилизм в чистом виде. Внезапно приобретённая олигофрения. Но — не знаешь, как поступить, поступай по-доброму. Мне очень жаль стало бедную девочку, и хотелось хоть как-то утешить её… помочь…

Кукла поколебалась немного. И медленно-медленно потянула скрюченную руку ко мне…

Хлопнуло, грохнуло. Коридор вагона внезапно расширился в бесконечность, и отвратительная птица с диким воем набросилась на куклу, била её крыльями, рвала когтями. Та дёрнулась назад, упала, перевёрнулась, отмахнулась рукой с пальцами-болтами, — не помогло. И тогда кукла стремительно побежала — поползла не скажешь, хотя если кто-то передвигается по земле ничком, то он ползёт, разве не так? Разница была в скорости: кукла улепётывала в сумеречную даль как скоростной поезд. Дикая птица послала ей вслед полный злобы и лютой обиды вопль: по какой-то причине она не могла преследовать жертву далеко.

И тут же всё исчезло. Пространство схлопнулось в узкий коридор вагона. Пустой коридор. Никого, а казалось бы, на вопли все сбежаться были должны, включая труп из четвёртого купе. О кукле напоминало только мерзко пахнущее пятно на ковровой дорожке, а больше ничего.

Передо мной стояла проводница. Абсолютно трезвая, словно не она ухлопотала в одно рыло поллитра водки.

— Какого чёрта! — возмутилась я. — Что ты натворила?!

Я чувствовала себя на редкость скверно. Кукла поверила мне! Протянула мне руку, контакт почти произошёл, и тут эта… эта… Эта гарпия!

— Что я натворила? — обозлилась Кэл. — Всего лишь избавила себя от второго расчленённого трупяка! Твою мать, дура. Она бы тебя разделала в хлам!

— А почему сразу тогда не разделала?

— А хрен её знает! — проводница ухватила меня за плечо, хватка у неё оказалась прямо-таки железной, не выдернешь, и затолкала в своё купе.

— Ты тоже, да? — с горечью спросила я. — Тоже одна из этих сраных магов?

— Я — Келено, ага, — серьёзно заявила она.

— Келено? — не поняла я.

— Твою мать! — на лице проводницы проявилась лёгкая паника. — Ты совсем тупая?!

— Давай разберёмся, — обозлилась я. — Меня с лета преследуют проблемы, моя тётя умерла, сестра в больнице, на моих глазах издох кот, к которому я успела привязаться. Я попала в вагон, где пассажиров расчленяют какие-то психи! И после всего этого я должна оставаться острой! Знаешь, или объясняй по-человечески или отвали от меня, отстань, не лезь, не трогай!

— Ага, — кивнула она. — Когда тебя заживо начнут резать на ленточки, — не трогать. Я запомню. Другой раз именно так и поступлю. А ты хоть Википедию посмотри на досуге, что ли. Много нового узнаешь.

Отвернулась и произнесла в сторону с отвращением, живо напомнившим мне Похоронова:

— Л-люди…

Понимала я, что Кэл права! Умом. Но чувства бунтовали. Мне казалось, будто робкое движение искалеченной руки куклы к моей не несло в себе угрозы. Жест доверия, и только так. Кукла поверила мне! А на неё напали.

Мерзейшее чувство! Будто только что получила орден предателя первой степени. Просто так. Даже без банки варенья с ящиком печенья. На пустом совершенно месте!

Пришёл Похоронов. В своём фирменно плаще бомжа. Внимательно осмотрел пятно, оставшееся от куклы. Кивнул мне, мол, пошли. Я пошла с упавшим сердцем. Сейчас снова обзовёт дурой…

Не обозвал. Сел на своё место, открыл было ноутбук, снова закрыл его. Молчал. Молчала и я, не зная, что сказать. Нарушила его приказ, вышла из купе, да. А ещё видела, насколько он устал. Ему поспать бы… и чтобы никто не дёргал… Пусть он сто раз нечеловек, существо из-за Двери, — проигравшее в нарды собственное имя! — а нормально выспаться ему не помешает.

— Кто такой Всеслав? — спросила я, чтобы хоть как-то разбавить затянувшееся тяжёлое молчание.

Брови Похоронова поползли вверх.

— Кто тебе сказал?

— Кэл, — не стала я отпираться.

— Кэл, — с досадой выразился он, имя проводницы прозвучало как ругательство. — Язык у неё без костей, помело поганое!

— Она тоже из-за Двери, — невинно заявила я. — Как и ты.

Он дёрнул плечом и не ответил.

— Сколько же вас здесь таких, — задумчиво продолжила я. — Ты, Кэл, Всеслав этот таинственный. Прямо Гарри Поттер вокруг какой-то. Злые колдуны, добрые колдуны, куклы…

— Всеслав — человек, — поправил меня Похоронов.

Ага, человек. Такой человек, которому ты, нелюдь, в нарды проигрался подчистую. На пятьдесят лет! И почему, спрашивается, нарды, а не, скажем, карты или шахматы? Боюсь, на этот вопрос ответа я не узнаю. Даже если прямо спрошу. Он промолчит. Пропустит мимо ушей и промолчит…

Его руки на гладкой белой поверхности столика. Узкие, длинные, как у пианиста, пальцы. Смуглая, но не чёрная, не с тем отчётливым оттенком, какой бывает у мулатов, кожа. Не мулат. Вообще ни капельки негроидной крови, даже сильно разбавленной: не тот типаж. Недавно заживший шрам, ещё тугой и багровый, уходит под рукав зигзагом. Служба у Похоронова явно не из простых. Приходится и драться и магию применять. И получать раны.

— Куклу надо изловить, — сказал вдруг Похоронов и посмотрел на меня в упор.

Я уже немного привыкла к нему, к его странному пугающему взгляду, к ярким глазам — что ж, теперь я знала их природу, понимала, отчего у них такой удивительный, словно подсвеченный изнутри ледяным фиолетовым солнцем оттенок. И уже не боялась. Во всяком случае, не боялась так, как боялась его раньше.

— Ты мне поможешь, — безапелляционный тон.

Поможешь, и всё тут. Потому что я так решил. Хочешь, не хочешь, боишься, тошнит тебя — твои проблемы. Надо.

— Ты убьёшь её? — спросила я горько.

— Перевезу, — оскалился он.

И гадай, что бы это значило. Объяснять он не собирался. Хватило того, что уже рассказал!

— Может, мне нарисовать?..

— Нет, — резко отреагировал Похоронов. — Вот уж этого — не надо. Ни в коем случае!

— Ты не дослушал, — тихо, упрямо сказала я. — Если я нарисую, что с куклой мы справимся. То всё пройдёт хорошо.

— Ты уже нарисовала.

— Можно подумать, если бы не нарисовала, то ничего не случилось бы! — выпалила я. — Я тебе кто, бог? Этот… как его… конструктор реальностей? Я просто недохудожник, которому внезапно стало лень учиться! Эти рисунки — это просто рисунки! Ерунда на постном масле, бред собачий на коровьем! Откуда во мне ваши чёртовы магические способности, да ещё и такие. Ещё скажи, что я тоже из-за вашей Двери сюда пришла!

— Нет, — медленно выговорил Похоронов, разглядывая меня своими фонарками-рентгенами, — ты — человек…

— Тогда откуда?

— Всё просто. Вспомни: сотворены по образу и подобию…

Он ещё и Библию знал, восхитилась я. Как мило! А ведь таких, как он, христианство считало — и по сей день, наверное, считает! — бесами. Служителями преисподней, являющимися в наш мир смущать православных всяческими страстями и пороками.

— Можно спорить о внешнем облике бога, — Похоронов внезапно развеселился, — похож он на вас, людей, или не очень. Но «по подобию» означает, что он вдохнул вас свою собственную неуёмную жажду творить. Сам он — творец всего сущего, допустим, до всего сущего ни один человек добраться не в состоянии, чтобы сотворить более-менее сносную поделку. Но в мелочах, в рамках собственной зоны влияния… И кому-то больше отгружено этой самой божественной искры, кому-то меньше. Кто-то годами чахнет, изучая паранормальные техники, и не получается у него даже огонь на кончике пальца вызвать. А у кого-то — Дар. Как у тебя. Только ты отрицаешь его, потому что боишься. Да и не умеешь ты почти ничего. И не уверен я, что стоит начинать тебя учить…

Длинная речь, я оценила. Но очень уж обидным мне показалось его «не стоит даже начинать»

— Почему не стоит? — спросила я.

— Дашь обезьяне гранату?

Я замотала головой.

— Вот и я не дам.

— Я не обезьяна! — возмутилась я.

— Ты — Римма, — язвительно откликнулся он. — Не знаю даже, что хуже, честное слово! Своевольная, упрямая, слушаешь только свои «хочу», велели тебе сидеть тихо, опасно, мол, для жизни. А тебе наплевать, захотелось выйти развеяться — вышла. И Кэл под смерть едва не подвела, кстати говоря.

Возразить мне на его слова было нечем. Так всё и было. И стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором возникала жуть, существо в коридоре вагона. Изуродованное лицо, изуродованное тело. Запах. Склизкий влажный свистящий вдох, словно и лёгкие у неё тоже забиты гноем или ещё чем-то таким же мерзким.

— Похоронов, — сказала я, озвучивая внезапно вспыхнувшую догадку, — если девочка — моя родня… из которой куклу сделали… может быть, узы крови помогут вырвать её из злого колдовства?

— Узы крови не помогли твоей тёте, а тебе с чего помогут?

— Не знаю, — честно призналась я. — Но она не напала сразу. Стояла просто. Могла ведь тысячу раз напасть, и не напала. Я… я хотела… я протянула ей руку.

Он матюгнулся сквозь зубы, но кивнул мне, мол, продолжай.

— И она тоже! Понимаешь? Она тоже… ко мне… руку!

— Чтобы вырвать тебе глотку! — не выдержал Похоронов.

— Глотку вырывают не так, — возразила я.

— А как, по-твоему, вырывают глотку?

— Не так медленно, — я показала жест, каким кукла протягивала ко мне руку. — Не похоже ведь на готовность вырвать глотку, разве не так?

— Люди, — обречённо вздохнул он. — Только человек может оказаться настолько беспечным, настолько наивным, настолько… — он оборвал себя, покачал головой, потом сказал другим уже совсем тоном. — Постарайся уснуть. Я посторожу…

Я послушно забралась под одеяло. Думала, не усну никогда, но сон сморил меня, едва голова прикоснулась к подушке.

Мне снился лес. Сосновский, может, Юнтолово. Скорее, Юнтолово, за деревьями блестела вода большого озера. Конец сентября — начало октября, как-то так. Деревья только-только тронуло рыжиной, но воздух был уже по-осеннему прозрачен, и солнце светило в полсилы, прячась за неплотной облачной дымкой.

Весёлый, расписанный под арбуз, мячик прыгает-скачет между деревьев, и надо его поймать, а то пропадёт, потеряется. Нового не достанешь — нет их уже в магазине, забрали последний. Прыг-скок — через ров, под поваленное дерево, в яму, вывороченную корнями при падении. Под корнями жила, дышала, плевалась страшная темнота. Но мячик светил изнутри, зелёный в арбузную полоску. Как бросить? Никак.

… Мятые, истрёпанные погодой листы на всех остановках Города: пропала без вести на отдыхе у Лахтинского разлива… восемь лет… была одета… всем, кто видел или что-то знает…

Только ребёнок может полезть в пасть к дьяволу за своей игрушкой. Взрослому хватит ума наплевать, забыть и забить, ребёнку — никогда. И чёрная тьма жадно поглощает его…

Я вскрикнула, но не проснулась. Сон переменился, теперь это был поезд, наш вагон. Самое удивительное, я знала, что сплю, но это знание болталось где-то на периферии сознания. Сплю и сплю, неважно это.

Я работала на своём нетбуке, писала код, комментируя каждую строчку, как привыкла. Двойной слэш, кавычки, внутри разъяснения. Как вдруг — толкнувшее в сердце испугом вдруг! — дверь купе поехала в сторону, и я услышала знакомый зловещий полувсхлип-полувдох.

Она стояла за порогом, кукла. Солнце, перепрыгнувшее на ту сторону вагона, поджигало её прекрасные волосы весёлой рыжиной.

Ещё. Ещё! Полюби меня. Погладь меня…

Я заворожено смотрела на тварь и видела в ней не ужас, способный расчленить взрослого человека за считанные мгновения, а страдающего ребёнка, впервые за долгое, страшное, чёрное время своего жуткого посмертия встретившего вместо ужаса и ненависти — сочувствие.

— Иди сюда, — я похлопала ладонью рядом с собой. — Садись.

Изумление рванулось волной, изумление, неверие… радость? Я бы точно не сказала. Эмоции были слишком сильны для меня, я — флегматик, я никогда не испытывала ничего подобного даже близко. Вся моя жизнь протекала под знаком слоновьего спокойствия. Я понятия не имела, что, оказывается, можно и так. Можно чувствовать в полную силу, сходить от этого с ума и всё равно не бояться…

Кукла подошла, оставляя за собой влажный, дурно пахнущий след. Села рядом. И вдруг приникла ко мне боком, плечом, головой. Вовсе не затем, чтобы напасть! Нападают не так.

Я осторожно подняла руку, провела ладонью по волосам — они оказались гладкими, шёлковыми, на удивление живыми.

Ещё, ещё. Не бросай меня…

Я гладила. Тельце куклы оказалось неожиданно горячим, как печь. Я ещё подумала, что долго так не выдержу, получу ожоги, но сразу же об этом забыла. Доверие этого искалеченного злой магией существа стоило дороже собственных неудобств.

— Хочешь, нарисую твой портрет? — спросила я, вглядываясь в изуродованное лицо.

Она кивнула.

Хочу

Я осторожно высвободила руку и стала рисовать…

На листках блокнота, торопливо, не особо заботясь о технике, просто так, по наитию. Осенний лес и арбузный мячик в руках. Мангал с готовящимся шашлыком. Девочку с длинными кудрями и чистым взглядом светлых, ещё не тронутых кривой иглой, глаз…

Девочка вправду получалась очень красивая. Кудрявая, светловолосая, глаза в пушистых ресницах, трогательные ямочки на щёчках… Такие дети часто рождаются в семьях, мягко скажем, неблагополучных. У алкашей, у моральных уродов, у тех, короче, кто не просто не замечает ангельскую красоту своего ребёнка, а наоборот, старается изо всех сил её уничтожить. День за днём. Побои, ругань, наказания. Случаются и куда более жуткие вещи. В хронике мелькнёт иногда что-нибудь вроде: и она продавала свою шестилетнюю дочь сожителям за бутылку водки… Или — он проломил дочери-дошкольнице голову гимнастической гантелью, а затем надругался над остывающим тельцем малышки…

Чёрт, что мне в голову лезет?!

Не рисовать плохого, не рисовать плохого, не рисовать плохого…

Лодка. Старая, вытертая, потемневшая от времени, на берегу чёрной реки. Яркое светлое пятно курточки, — девочка сидит на носу, в руках у неё — мячик. И глаза — живые, зрячие. И на светлом чистом лице — ни одной раны, ни даже следа от них. Вместо обрезанного носа — целый. И жаркий ветер играет с пышными кудрями. И в руках — под арбуз раскрашенный мячик.

Это я? Недоверие, изумление, надежда.

Слишком красиво, слишком неправильно, — острой полосой гнев: издеваешься надо мною!

Я удерживаю горячее тельце свободной рукой, огромным усилием воли заставляю себя не отшатываться от растопыренной пятерни с вбитыми в кости пальцев острыми шурупами (ну, и фантазия у ублюдка, сотворившего с бедным ребёнком такое!)

Это ты. Я — художник. Я так вижу.

И тогда кукла сползла с полки, встала у столика, долго смотрела — как, если у неё глаза зашиты, поразилась я, — но ощущение было именно таким: она смотрела. Смотрела на себя. На ту себя, которая по-прежнему жила в ней, глубоко похороненная под болью и страданиями.

Благодарность.

— Останься, — попросила я.

Но кукла мотнула головой и пошла, пошла к двери, и следом за нею пузырились на укрытом красным ковром полу следы, тёмные, жуткие, заполненные сгнившей кровью.

Я всхлипнула, но не проснулась опять. Продолжала понимать, что всё ещё сплю, и в то же время… Медленно, словно преодолевая сопротивление воды, я взяла в руку карандаш. Блокнот закончился. Я сдвинула его в сторону. И нарисовала прямо на столике: себя, сидящую в обнимку с кудрявой девочкой, в СВ-купе поезда Санкт-Петербург-Адлер. Как будто я тётя её, а она моя племянница. И в волосах её — ленточки со стразами, на ногах весёлые розовые «принцесскины» туфли, широко распахнутые глаза смотрят в мир доверчиво и весело.

А кто-то другой смеялся надо мной: вот же ведь дура. Но петля Кассандры тем и примечательна, что в её слова — или рисунки! — никто никогда не верит. Никто не верит ровно до тех пор, пока они не начинают сбываться с пугающей точностью…

И снова всё переменилось.

Я выходила из вагона в Сочи, с сумкой через плечо, и оглянулась, увидела в окне вагона проводницу Келену — что за имя дурацкое! Она улыбнулась и сделала мне ручкой напоследок. Мол, счастливо тебе. Я кивнула в ответ. Поезд, словно ждал нашего последнего молчаливого диалога, лязгнул, дёрнулся и поехал, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее… Всё. Путешествие закончилось. И я знала, что уже больше никогда за всю свою жизнь не встречу на пути Мрачнову Келену. К худу или добру, попробуй угадай!

А по перрону спешила мне навстречу сестра — в инвалидном кресле с управлением. Живая. Оля, Ольгуня, Олечка! Живая!

Облегчение от этой встречи оказалось слишком сильным. Меня выдернуло из сна в реальность, хотя поначалу я даже не поверила, что проснулась. Казалось, сон опять переменился, что-то сейчас снова будет.

Ничего не происходило. Похоронов сидел за своим ноутбуком и даже не пошевелился в ответ на моё движение: занят был страшно. Чем, интересно. Не в преферанс ли там снова играет, по сети, на желание? Мало ему, что собственное своё имя проиграл на целых пятьдесят лет! Таинственный Всеслав прикололся по полной. Похоронов, да ещё Гордей. Отчество только я забыла. Впрочем, отчество могло в условия игровой ставки не входить. Весело живут товарищи маги — в промежутке между ловлей преступников и созданных теми преступниками тварей.

Чем дольше я смотрела на своего случайного — случайного ли? — попутчика, тем больше осознавала что, кажется, схожу с ума. Его точёный греческий профиль, короткие вьющиеся волосы, губы… странно, что нет бороды, но долго, что ли, сбрить… И с бородой смотрелся бы совсем не так.

Не так волнующе.

Было мне и больно и сладко. Одновременно печально и радостно. Я встретила бога… и я очень остро осознавала, что наша встреча — последняя. Мы пересеклись случайно, на короткие мгновения, а дальше у каждого из нас был свой путь. И наши дороги неумолимо разводили нас в стороны друг от друга. Скоро, скоро закончится перекрёсток миров, на котором мы могли видеть друг друга. И что останется? Ему, — не знаю. А мне…

Кажется, я начинала понимать смертных женщин, деливших ложе с олимпийцами. На краткий миг, всего на одну ночь, а потом жить этой памятью, бережно храня её в своём сердце, и воспитывать героя, рассказывая ему о деяниях отца…

Похоронов поднял голову, посмотрел на меня.

— Проснулась?

Сам же видит, что проснулась. Но я ответила:

— Да.

— Кофе?

У него уже стояли стаканы с кипятком. Над стаканами поднимался лёгкий парок: в купе было ощутимо прохладно. Должно быть, вагон всё ещё стоял на запасных. Аккумуляторы следовало беречь…

— Конечно! — радостно согласилась я.

Кофе, я уже говорила, был у него отличнейший несмотря на то, что растворимый. Но… не будешь же таскать с собою в дорогу личную кофемашину? Один из многих минусов долгого пути — растворимый кофе…

— Отвернись, — попросила я. — Переоденусь и расчешусь. Нечего тебе смотреть на лохматое пугало!

Похоронов всыпал в стаканы из пакетиков кофе, размешал ложечкой. И послушно отвернулся. Даже ноутбук развернул, чтобы на меня не смотрелся встроенная в его крышку тыловая камера.

На самом деле вовсе я не хотела, чтобы он отворачивался. Хотела, чтобы смотрел… Но, конечно, лучше на красивую, чем на лохматую. Поэтому торопливо переодела тунику, вытянула из сумочки расчёску, расчесалась… Волосы криком кричали о шампуне, и позже я их, разумеется, вымою. А сейчас хотя бы назад зализать, чтобы не торчали. И оставить чёлочку. И…

Кого я обмануть хочу своей суетой?

Я всегда мыслила рационально. Я понимала, что для меня значил теперь этот мужчина. И хотелось — нет, не знать точно, а хотя бы надеяться! — что я для него тоже значу хотя бы что-то. Не такое большое, может быть, несущественное, но хоть ненамного больше горошины, что ли. Всё лучше, чем полный ноль, не так ли?

«Римма, Римма», — осудила я саму себя. — «Кажется, ты влюбилась. В того, в кого влюбляться никак нельзя. Ведь даже в эллинском эпосе ничего не говорилось о его детях. Скорее всего, потому, что их у него не было и не могло быть…»

— Я всё, — сказала я, не зная, что бы ещё сказать, умного.

Умного ничего на язык не приходило. Придёт… через полгода. Когда буду вспоминать и корить себя за всегдашнюю, цепенящую тело и мозг тупость. Прыгать надо, а я стою столбом!

— Печенья принёс, — сказал Похоронов, выкладывая на столик две ярких пачки. — И бигмак!

Бигмак в упакованных коробочках смотрелся пришельцем из чужой жизни. Той жизни, где люди жили, ходили на работу, влюблялись, рожали детей, и — знать не знали ни о каких расчленённых трупах, и не встречали на своём пути богов, и кукол не видели тоже никогда…

На меня напал внезапный лютый голод, так что бигмаки оказались кстати. Я сожрала не меньше трёх, а Похоронов, улыбаясь, выложил на стол ещё.

— Я лопну, — запротестовала я.

— Ничего, — усмехнулся он. — Один раз в жизни лопнуть можно…

— А ты сам?

— Я уже ел.

Пустой вроде бы, тягучий разговор ни о чём, но надо было видеть Похоронова. Его взгляд, его полуулыбку, как будто он раньше улыбаться совсем не умел, потом долго и старательно учился, и вот теперь представился случай выстраданную эту улыбку показать…

Я мысленно плюнула: не ребёнок же! Не четырнадцать мне, и даже не семнадцать. Можно ведь в кои веки раз не замирать столбом и не приклеивать намертво к нёбу толстый одеревеневший язык!

Я протянула руку и положила ладонь Похоронову на запястье…

— Не надо, Римма, — тихо сказал он, осторожно снимая мою руку.

Но не отбросил и не отстранился, задержал в своих пальцах, холодных и жёстких, как тяжёлое, насквозь промороженное дерево. И не сказать, чтобы неприятно стало от такого тактильного ощущения. Просто — а почему должно было быть иначе? Учитывая, кто он. И кем служит.

— Почему? — так же тихо спросила я, не отводя взгляда.

— Потому что у нас нет будущего.

— Зато есть настоящее.

— Скоро закончится и оно.

— Ты не подумай плохого, — заторопилась я, отчаянно боясь, что он сейчас отпустит мою руку, и… и всё. — Просто — боюсь. Вдруг тебя убьют. Эта тварь… этот маг… он силён и злобен, не так ли? Не зря же вы его всем отделом ловите и никак не поймаете!

— Я — бессмертный, — качая головой, ответил он.

— И на бессмертных находили управу, — возразила я. — Стоит только вспомнить весь этот ваш древний эпос.

— Древние эллины — те ещё вруны. Всё происходило не совсем так. Точнее, совсем не так.

— И чёрт с ними, — шепнула я, шалея от собственной дерзости.

Никогда-то у меня не складывалось на любовном фронте ничего. В школе я училась, было не до мальчиков. Подруги как-то сами отсеялись, им было скучно со мной и моими формулами, мне было невыносимо слушать про украшения и их парней. И в институте я опять же училась, не до поцелуев, там каждый день заканчивался заполночь, а утром в семь уже как штык встаёшь, чтобы наскоро позавтракать и — в транспорт, к родной альма-матер. На работе… не будем о грустном. Дальше поцелуев по пьяни (я не пила, пили парни) не заходило никогда. Я не хотела по пьяни. Они — на трезвую голову. И так оно и докатилось до моих двадцати семи. Сорок кошек маячили на горизонте.

Не рожу до тридцати, останусь, как Оля, пустоцветом… Мысль о старшей сестре проколола сердце привычной болью. О, если бы я могла исправить системный код Мироздания, в который вкралась досадная ошибка: бесплодие Оли! Даже в рисунках я не видела её с малышом на руках. А что не видишь, то, как правило, никогда не нарисуешь правильно.

— Чёрт с ними, с эллинами, — повторила я. — Если останется сын. Или дочь…

— Ты сумасшедшая, — качая головой, сказал Похоронов, но руку мою не отпустил.

— Да, — кивнула я.

Я не узнавала саму себя! Со мной творилось что-то немыслимое, и оно не пугало, а наоборот, кидало в дрожь от беспричинной радости.

— Ты не думаешь головой вообще, — обвинил меня Похоронов.

— Да! — радостно кивнула я.

— Ты же технарь. Человек науки.

Я пожала плечами. Ответить на такое обвинение было нечем: так и есть. Технарь. Человек науки. Но даже у таких людей, оказывается, может снести планку. Вместо с гвоздями.

Глаза в глаза, рука в руке. Мы потянулись друг к другу, жадно, неистово… и где-то там, в уголке возле мусорного бачка, жалобно взывал гласом вопиющего в пустыне разум. Но я знала, что никогда не пожалею, как бы потом ни сложилась моя жизнь. А что думал он, поддаваясь порыву, было не понять.

Разве смертному можно понять бога?..

ГЛАВА 8

Когда я проснулась, вагон всё ещё стоял. Не было ни покачиваний, ни характерных, пусть и приглушённых, звуков движения — стука колёс, характерного поскрипывания и шороха, за окном не мелькали фонари и редкие полустанки. Зато светила Луна, поднимаясь над глухим забором. Огромная, рыжая из-за атмосферной рефракции, — кажется, сегодня было суперлуние, но точно не скажу. Увлекалась когда-то фотографированием неба, с тех пор осталась привычка следить за суперлуниями, затмениями, противостояниями, парадами планет и прочим таким же.

Я лежала под одеялом, не торопясь подниматься, и улыбка сама выползла мне на губы. Мне было немного больно, но большей частью всё же хорошо. Да, если я когда-нибудь выйду замуж, мне уже не сказать в первую брачную ночь: «Я хранила себя для тебя, любимый». Но это уже и неважно. Так неважно, что только посмеяться, а потом забыть.

Я вспоминала случившееся по эпизодам, в рваном каком-то, хаотическом ритме. Поцелуй, проброшенный в вечность, и привкус сухой чёрной пыли на губах, почему-то с кофейным оттенком, и его руки на плечах, на талии, на бёдрах. И жидкий огонь, охвативший обоих. И острое понимание, что и для него всё происходит так же, как и для меня — в первый в жизни раз. Я сама была дура, уж так устроила собственную жизнь, что в ней не было места не то, что мужчинам, а даже и простой лёгкой романтике с поцелуями под Луной. А он… не знаю… может, не попалась ему та, ради которой и разум потерять не жаль. Неважно. Всё было неважно. Совсем.

Я потянулась под одеялом, вылезать ой как не хотелось, но слишком долго не полежишь, когда физиология настойчиво зовёт по банальным, самым что ни на есть приземлённым делам. Пришлось покинуть уютное гнёздышко. Покопалась в сумке, вытянула свитер. С ним веселее, хотя, конечно, не дело валяться по постели в уличной вещи…

Похоронова не было. Его ноутбук стоял закрытым, если не знать, что это компьютер, легко принять за причудливый ящик. Ну, «милитари»-модель, что вы хотите. Если выкинуть его из окна во время движения поезда, вряд ли ему что-то сделается. Разве только встречный поезд перемелет колёсами.

Я бросила взгляд на гардеробную нишу — плаща бомжа там не оказалось. Снова Похоронов бродил по своим магическим делам вокруг и около поезда… Он объяснил, когда мы лежали вместе в обнимку, что кукла привязана ко мне, а к кукле привязан её хозяин, тот самый человек, впустивший в душу тварь из-за Двери ради каких-то, одному ему ведомых выгод. Существование за счёт убийств даёт энергию, подобие бессмертия даже. Больше не надо волноваться насчёт человеческих болезней, — носитель потусторонней сущности становится ловким, сильным, здоровым. Расплачиваясь при этом собственной душой: тварь питается не только жертвами извне, ей нужны соки и того, на ком она паразитирует.

Самые страшные потери — те, которых мы не замечаем. Усыхающая душа не болит. А хирургов, способных выжечь, вырезать поражённую часть, как удаляют из организма рак на ранних стадиях, в человеческом мире почти что и нет. Знания утрачены, утрачена культура оккультных и мистических знаний. Пришла Кали-Юга, железный век, время распада и раздоров, утраты знания и уничтожения веры.

— Странно, — говорила я, — что ты поминаешь Кали-Югу. Ведь это из древнеиндийских верований, а ты сам…

— Ваш мир — поливариантен, многолик и изменчив, — отвечал Похоронов. — Здесь не действует правило исключения. Всё смешано в одну бурлящую массу, нет чистого знания, которое сумело бы объяснить всё. Чистых теорий и чистых вер не хватает, у них обязательно имеются какие-то изъяны. Кали-Юга — прекрасный термин, отлично описывает происходящее, а что придумали его не у нас и не на вашем севере — какая разница. Одежду, что ты носишь, тоже произвели не в твоём городе и даже не в твоей стране…

Но мне всё равно сложновато было понимать его. Мой бедный куцый человеческий разум отказывался вмещать громадные временные вехи и пласты знаний. Ну, да. Кто-то жил на свете от начала его сотворения, а кто-то родился всего лишь двадцать семь лет тому назад.

Я погрела дыханием кисти рук. Холодно. Как же всё-таки холодно, и, кажется, холод усиливается… Когда же уже поезд пустят по маршруту, сколько можно тут стоять.

Столько, сколько нужно, пока Похоронов с компанией не поймает гада

Всё так, и смысл в этом был, но как же мне хотелось сейчас прыгнуть в будущее, вот прямо отсюда и в солнечное сочинское завтра, к сестре и матери! Чтобы нынешнее ожидание осталось в прошлом, ничего не значащей зарубкой в памяти, и новые дни наматывались бы поверх него неумолимой лентой времени.

Я встала… и тут же меня приморозило к месту, а из окна — сквозь окно, чёрт возьми! — внезапно выметнулось длинное кошачье тело. Бегемот пролетел вперёд ракетой и с диким воплем впился в… В то, что появилось на пороге. И тут же отлетел в сторону, сворачиваясь клубком и скуля от лютой боли…

Что оно не было человеком, сомнений не возникло. Но и полностью сгустком мрака там, зла или чего-то такого — не было тоже. У него оказалось лицо Алексея, мужа Ольги! И корявые крючья пальцев, натягивавшие тонкие, прозрачные — призрачные! — серые нити. Нити прочно держали куклу, не давая ей двигаться по собственной воле. В голове загудел отчаянный крик: «Помоги!»

Мы с тобой одной крови. Помогу… если и ты поможешь мне.

— С-сиди спокойно, тварь, — приказал Алексей, как-то странно перекашивая рот

Так разговаривают люди, перенесшие инсульт: часть мышц по какой-то стороне лица наполовину парализованы, мимика из-за этого нарушена, иногда — серьёзно и сильно.

— Доставила ты мне проблем, сука. Теперь не уйдёшь!

— Чтоб… ты… сдох… — выдохнула я.

Ненависти, вспыхнувшей во мне к Алексею, хватило бы, чтобы поджечь Сверхновую! Да, три года назад Ольга вышла замуж… и как же ясно, как понятно стало теперь всё! Ощипывание виноградной кисти, да, Лёшик? Пока не дошёл до последних, самых вкусных, ягод.

— Сдохнешь ты. Сейчас. И твой е&@рь из ада тебе не поможет!

Его лицо дёргало и кривило спазмами, в приступе бешенства он сжал нити, прошивавшие куклу насквозь, и её тельце задёргалось тоже, зашитый рот давился криком.

— Отпусти её, урод! — крикнула я. — Ей же больно!

— Да пожалуйста! — серые нити брызнули искрами в разные стороны, и кукла упала на колени, не удержавшись на ногах.

Рассыпались по полу золотые блестящие волосы. Если не знать, что скрывается под ними, насколько изуродовано лицо и искажена самая суть девочки, легко поверить, что видишь перед собою ребёнка…

Алексей прицельно пнул своё создание под копчик:

— Разделай мне тушку, будь заинькой.

Я стояла, беспомощно хлопая глазами — моё обычное состояние в критические моменты! — понимая, что сейчас меня живьём разорвут на части. Какой бы симпатией ни прониклась ко мне кукла, а перебить непреложный приказ хозяина она не могла. Ни сил у неё не было для этого, ни смелости духа. И то, ей же было лет восемь, когда её украли и начали над нею издеваться. Откуда там что взяться могло, после трёх лет бесконечных мытарств и запредельной боли?

Так бы я и пропала ни за что ни про что, выручил Бегемот. Он поднялся на лапы, странным образом раздвоившись — на полу остался свернувшееся в неподвижный клубок одно тело, в воздух взвилось в рывке второе тело. И второе впилось Алексею прямо в морду! Кривыми кошачьими когтями!

Жуткий крик поднялся до небес, приподнимая крышу, — то-то, тварь, самому неприятно?! Контроль над куклой гад утратил, и она снова упала, будто кто подрубил ей колени, ткнулась встрёпанной головой мне в колени и замерла так, сотрясаясь от дрожи. Я вновь ощутила идущий от неё жар — как тогда, во сне, когда она сидела рядом, а я рисовала её же, но — обычной здоровой девочкой.

И тогда я наклонилась — дура, идиотка, сумасшедшая! — и провела ладонью по золотым кудрям, поразившись, какими шелковистыми, гладкими, невесомыми они оказались. Пух, а не волосы! Наверное, в прежней жизни мама плела дочке косы, придумывала разные причёски, с охотой возясь с таким удивительно нежным материалом… Волосы жертвы приглянулись и Алексею, он оставил их, может быть, тоже чесал. При одной мысли об этом к горлу подкатило тошнотой.

Кем надо быть… кем же это надо быть…

Алексей отшвырнул кота, и тот грянулся спиной о стену, и сполз по ней неподвижным трупом. Повёрнутая под неестественным углом голова яснее всего прочего говорила о том, что отважный Бегемот умер в очередной раз, и, похоже, что навсегда.

Лицо Алексея невозможно было теперь узнать! Глаз, выбитый кошачьим когтем, оплыл и вытек, глубокие царапины пробороздили лицо, и только звериный оскал остался тем же. Он шагнул ко мне, подёргивая крючьями сведённых в судороге пальцев, и я сразу почувствовала, как напряглась, одеревенела кукла, по прежнему обнимавшая мои колени.

Всё, Римма. Вот теперь тебе — конец. Кукла, повинуясь приказу, разорвёт тебя в мелкие клочья, а Алексей пожрёт твою душу, сощипывая с семейной виноградной грозди предпоследнюю ягоду…

Оставались ещё сестра и мама в далёком Сочи. Но до них гад доберётся без особых проблем. И МУРО не схватит, раз до сих пор не схватило.

Я с силой зажмурила веки, ожидая первой терзающей боли.

Но боль не пришла. Торжествующий рык Алексея превратился в злобный визгливый крик. Я решилась приоткрыть один глаз и увидела, как чудовище пытается содрать и никак содрать не может со своей головы пресловутый плащ бомжа. Это Похоронов зашёл со спины и накинул на тварь свою рабочую одежду, на которую я кривилась и морщила нос.

По всей видимости, это был не просто плащ, но магический артефакт весьма серьёзной мощи. Алексей выл, визжал, крутился на месте, беспорядочно взмахивая скрюченными руками. Если попадал когтями по стене или двери — щепки летели. А уж как визжал! Как верещал, орал, что сожрёт, выдавит глаза и сожрёт их на завтрак, всем нам вместе и каждому по отдельности, пытался приказывать кукле, но та лишь вздрагивала от невидимой плётки и всё сильнее прижималась ко мне…

Я гладила бедную девочку, не отнимая руки от её волос. Я понимала, что стоит мне поколебаться или, ещё хуже, испугаться, и контроль над куклой окажется у Алексея мгновенно, и тогда мне не жить. Ни мне не жить, ни Похоронову. Он, хоть и бессмертный, а против взбесившейся твари навряд ли устоит. И на бессмертных можно найти управу!

Вспомнилась вдруг некстати жуткая легенда про кентавра Хирона, наступившего на отравленную стрелу. Яд с той стрелы принадлежал лернейской гидре, так что избавиться от него было невозможно. Но бессмертное тело кентавра не могло умереть. И яд начал пожирать его изнутри.

Вечность мук…

Ещё же книга такая попалась, адаптированная для детей. Я очень чётко вспомнила, как там описывались последние дни жизни бедолаги человека-коня: как он лежал, страдая, а кожа его пузырилась чёрными язвами, и не было ни конца его мучениям ни края. В конце концов, он добровольно ушёл в царство мёртвых, отдал своё бессмертие Прометею…

Я не хотела для Похоронова такой судьбы.

Но что я могла сделать в драке? Да ничего… не умела ведь кулаками махать. Поэтому и гладила, гладила, гладила по голове несчастную куклу, не давая Алексею восстановить над нею контроль. Только на это меня и хватало. Только на это.

Но, несмотря на отчаянное сопротивление гада, плащ лишь плотнее охватывал его, словно живя собственной, отличной от воли хозяина, жизнью, и прижимал вниз с неодолимой силой. Я так и не поняла, что именно сделал Похоронов, но вскоре плащ совсем рапластался по полу, а Похоронов для верности ещё и наступил на него ногой.

Существо под плащом уже не визжало, а тихо, тоненько поскуливало в бессильной ярости, а может, даже от боли. Я лишь тихо надеялась, что ему, сволочи бессовестной, действительно больно. Не ждите от меня милосердия! В таких делах — зуб за зуб и око за око, и никак иначе. Визжит? Скулит? Взывает к милосердию?

Можно подумать, девочка его о милосердии не просила! Когда он кромсал и уродовал её тело, приспосабливая под свои чёрные, поганые, колдовские нужды.

На ткани начали стремительно проступать отвратительные по виду пятна. Пятна мерцали, питая собой плащ. И я поняла наконец, почему эту вещь нельзя стирать, нельзя вообще чистить. Она аккумулировала в себе силу покорённых чудовищ, и в таких схватках, как эта, была просто незаменимой. Голыми руками Похоронов не взял бы Алексея. Да даже с пистолетом — совершенно точно не взял бы!

Кукла прижалась ко мне ещё сильнее. Я чувствовала горячий жар, стекавший по моим ногам — тельце куклы сочилось гниловатым потом, смешанным с кровью, пахло вокруг… Настолько отвратительно и тошнотворно пахло, что в какой-то момент, едва справившись в очередной раз с позывами рвоты, я перестала запах воспринимать полностью.

Внезапно мир раздвинулся в бесконечность. Исчезло купе, исчезли задворки железнодорожной станции Воронежа, куда наш поезд загнали до выяснения всех обстоятельств гибели пассажирки из четвёртого купе.

Вокруг задышала чёрным ветром бескрайняя каменистая степь. Похоронов невозмутимо увязал свой плащ, не обращая внимания на барахтанье существа, упорно пытавшегося из не сулящего ему ничего хорошего плена выбраться. Ожил, поднялся на лапы Бегемот… вот только…

Тусклый мерцающий лунный свет проходил сквозь него, и кот не отбрасывал тени, а ещё стало ясно, что он не очень-то кот. На призрачное кошачье тело накладывалось призрачное же тело человеческое, и я наконец-то узнала мужчину!

Арсений!

Сын тёти Аллы.

Сеня.

Кажется, я выговорила имя вслух. Арсений мрачно кивнул мне, и стал смотреть под ноги. Я молча смотрела на него, не в силах отвести взгляда. Так вот почему он бродил в кошачьем облике по городу. Вот почему пришёл к Ольге, и, наверное, здорово мешал Алексею сосать из жены жизнь, но просто так, не возбуждая в свой адрес лишних подозрений, избавиться от кота тот не мог. Пришлось сначала отправить в Хосту Ольгу. А кота попытался убить сам.

Не женщины со скандинавскими палками. Сам, сам Алексей! Поэтому у него недостало сил поддержать иллюзию на пепелище наших домов во Всеволожске.

Господи, каким ясным, каким понятным становилось теперь всё! И, как всегда, когда всплывает очевидная истина, меня накрыло жаркой волной стыда и презрения к себе самой же: ну, где глаза твои были, дура? Почему не увидела, не пресекла, не спасли?!

— В общем-то, всё, — тихо сказал Похоронов, и голос его прозвучал неожиданно мощно и гулко, заполнив собою всё тёмное пространство.

— А… она…

Кукла медленно поднялась с колен и внезапно оказалась девочкой. Раны, лохмотья, нитки, сшившие ей веки и губы, опадали с неё подобно апрельскому дождю. Уродливая оболочка растворилась, открывая сердцевину — того самого ребёнка, который всё ещё жил в ней, несмотря ни на что и вопреки всему.

Её воля сохранила мне жизнь.

Её отчаянное мужество, толкнувшее сопротивляться злому колдуну, хозяину!

Теперь она обрела себя, став почти такой, какой я рисовала её в том сне, который не был сном. Тоненькая, худенькая, с ангельским личиком и зрячими глазами. Волосы обнимали её живой пеленой, спадая почти до колен. И лунный свет равнодушно струился мимо, освещая за нею каждый камешек и каждый колосок чёрной степной травы.

— Римма… — голос Похоронова, казалось, колебал самоё пространство. — У тебя найдётся монетка?

— З-зачем, — я как раз выясняла, что с моими собственными руками, вдруг они такие же призрачные и прозрачные, как у Арсения-Бегемота или у бедной куклы.

— За него, — Похоронов взвесил в руке дёргающийся плащ, — мне заплатили.

— Кто?

— Те, кому надо, — отрезал он тоном «много будешь знать, скоро состаришься».

Я поняла, что дальше спрашивать смысла нет. Мне не ответят.

— А… Арсений… он же кот… а у кошки… девять жизней… — запинаясь, выговорила я. — Пусть хотя бы он вернётся. Он умер в клинике и вернулся! Что сейчас ему мешает? Пусть будет котом, мы его не бросим… если уж в человека ему нельзя больше…

Детский лепет. Чем дольше я говорила, тем лучше слышала, что мямлю и несу, в общем-то, какую-то совсем уже метельную чушь.

— Я не Асклепий, — тихо сказал Похоронов. — Я не умею дарить жизнь…

— Пожалуйста…

— Римма, уймись, — устало сказал он вдруг. — Твой родич потратил последние две жизни, чтобы дать тебе продержаться до моего прихода. Я опоздал. Я виноват. Так получилось. Прости… Но за него мне заплатили тоже. Проблема не в нём. А в ней.

Девочка стояла, понурившись. Не плакала, ни о чём не просила, и, кажется, даже не очень понимала, что происходит. Но избавление от страшного посмертия в роли игрушки злобного мага явно её радовало, не могло не радовать. Она согласна была и на чёрную степь, и на вечные скитания вдоль чёрной реки, лишь бы не обратно… лишь бы не снова… лишь бы не та страшная боль и не тот страшный ужас, какими наполнены были последние годы её коротенькой жизни.

— Без монеты с нею — ничего не выйдет, — сочувственно выговорил Похоронов. — Монета нужна для того, чтобы лодка приняла в себя пассажира… Как бы объяснить-то тебе, эх. В монете главное — скорбь и сила родственников, желающих уходящему от них близкому удачной переправы. Или щедрость тех, кто не в родстве, но желает того же. Именно это служит топливом для Пути… Магия крови, магия родства душ. Именно поэтому так важна оплата. Годится любая монета. Хотя бы и в пятьдесят копеек, и даже в одну. Главное не бездушный металл, а частичка души человеческой, которую отдаёшь добровольно, в дар перевозчику…

— У меня нет монеты, — но я уже начала хлопать себя по карманам.

Проще всего сказать «нет», и на том успокоиться. Что мне судьба этой девочки! Я никогда не знала её.

Разве только… её доверие. Её воля и мужество, сохранившие мне жизнь…

Не может быть, чтобы монетки у меня не было! Хоть какой-нибудь. Да, я давно уже не держала в руках наличных, расплачиваясь карточкой, но в дорогу деньги с собой взяла. Бумажки, бумажки… часть из них я выронила, и чёрный ветер радостно подхватил двухтысячные, унося их вдаль. Я не побежала следом.

Пальцы внезапно наткнулись на картницу с флэшками. Я вытянула её под призрачный свет Луны, и жаба во мне взвыла дурниной: царская десятка позапрошлого века, она наверняка стоила под миллион на торгах, если не меньше. И вот так вот отдать её… ради чего?!

Я аккуратно задавила проклятую скупердяйку каблуком. Мысленным, разумеется. Не было у меня здесь каблука, только дорожные тапочки. Вытащила монету и протянула её Похоронову.

— Не ходи за мной, — сказал он.

— Я подожду тебя на берегу, — решительно заявила я.

— Незачем меня ждать.

— Я хочу, чтобы ты вернулся, — призналась я.

Протянула руку, коснулась его предплечья. Кожу словно прокололо иголочками жидкого ледяного огня. Я отдёрнула пальцы. Понимаю… он при исполнении. Но не уйду никуда! Не брошу!

В молчании мы пошли по степи, и странной же была наша компания: впереди Похоронов со скулящим от дикого ужаса, завязанным в тугой узел, плащом бомжа, призрачные коточеловек Бегемот-Арсений и бывшая кукла, и я в конце, задыхающаяся от быстрой ходьбы. Это им тут было легко и приятно. Похоронову чёрная степь — дом родной, а у мёртвых ноги и лапы призрачные. Их не ранили чёрные камни, не стегали жёсткие стебли, не текла из порезов живая кровь.

Тапочки мои изорвались быстро, я сбросила их остатки и пошла дальше пешком. Вернуться могла в любой момент, интуитивно, просто пожелав этого. Скорее всего, очнулась бы в купе, да и всё. Но я упрямо сжимала губы и шла следом, стараясь не обращать внимания на боль. Как Русалочка по камням, превратившимся в острые лезвия, подумалось мне. Может, и хорошо, что эти сказки адаптируют для современных детей. Мне попался вариант без купюр, и это было жестоко для пятилетней девочке. Кто же знал, что на таких же камнях-лезвиях она, повзрослев, окажется сама?

То ли сон, то ли явь, то ли чей-то бред, а может быть, одна из плоскостей Мира-за-Дверью, как ещё описать гулкое пространство, распахивавшееся впереди, обтекавшее слева и справа? Я уже совсем потеряла чувство времени, — мне казалось, мы шли целую вечность.

Но степь оборвалась крутым, но невысоким склоном над чёрной рекою. Там, внизу, уже поджидала старая деревянная лодка.

— Дальше не ходи, — коротко велел мне Похоронов. — Жди здесь, если так уж хочешь дождаться…

Я послушно села на край обрыва, свесила вниз гудящие, исколотые и оббитые о камни ноги. Сидеть было не сказать как удобно, камни же кругом. Но я готова была терпеть и ждать, ждать и терпеть. Что ещё мне оставалось делать?

— Гордей! — крикнула я, когда они все уже вошли в лодку и в ней устроились: мешок под скамьёй, девочка на носу, Арсений рядом. — Похоронов!

Он поднял голову, взглядом спросил: что?

— А что там, на том берегу? Аид?

— Не знаю, — честно ответил он. — Это — другая плоскость мира, и она мало связана с вашими легендами…

— Тебе никогда не хотелось посмотреть, что там?

— Зачем? — искренне удивился он.

— Но на наш берег ты же как-то выбрался! — воскликнула я.

— На ваш берег меня вынесло через Дверь, — тяжело опираясь на весло, отвечал он. — Я даже не думал на него подниматься… Зачем бы мне это нужно было? Мне хватало лодки и моей реки…

— Но когда-нибудь ты же высадишься и на тот берег, — не унималась я. — Разве не так?

— Только если там откроется ещё одна, какая-нибудь другая, Дверь, — серьёзно ответил он, и вдруг озлился: — Не мешай работать!

Оттолкнулся веслом, и лодка отошла от берега, направилась к центру тусклой чёрной реки. И я знала, что река только здесь такая спокойная и гладкая. Там, впереди, за поворотом, отсюда не видно, выступают из чёрной воды чёрные скалы, кипят вокруг подводных камней злые волны. Путь нелёгкий! Не каждому по плечу.

— Возвращайся! — крикнула я. — Я буду ждать!

Но ветер отнёс мои слова обратно на берег, и в лодке их не услышали.

Течение понесло лодку всё дальше и дальше от берега, потом закрутило — очевидно, попала она на водоворот или омут или что там ещё могло водиться в этой странной, страшной, непроницаемой для взгляда воде.

Я смотрела, цепляясь взглядом за знакомую фигуру на весле, пока совсем не потеряла из виду.

Может быть, Вечность прошла надо мной, может, даже и две, как знать. Всё так же светила Луна на чёрном беззвёздном небе. Дул порывистый чёрный ветер, приносящий из степи горькие полынные запахи. Раны на моих ступнях начали подживать. Кровь сворачивалась тёмными тягучими каплями, останавливалась, формировались рубцы. Кажется, когда — и если! — я вернусь, то буду носить закрытую обувь. Что-то подсказывало, что шрамы никуда не уйдут, и даже косметическая операция не поможет: они будут упрямо прорастать сквозь приживлённую поверх них плоть снова и снова.

Но я не жалела. Ни о чём не жалела, и даже не думала. Просто сидела. Просто ждала. Как от века ждут на берегу женщины своих ушедших в море мужчин…

Мне даже в голову не приходило, что я могу и не дождаться. Как это — Похоронов не вернётся?! Нечего об этом даже думать, Кассандра ты несчастная, директор паники, нюня, размазня. Он вернётся!

Пережитое слабо ворочалось во мне, не выходя на сознание. Да, я изменилась. Мне уже никогда не быть прежней. Но, как бы, и всё. Всё! Факт, не более того.

Лодка вернулась — пустая. Похоронов поднялся по склону, сел со мною рядом. Молчал. Молчала и я. А что тут скажешь. Под чёрным небом у чёрной реки, разделяющей два разных мира, любые слова прозвучали бы фальшиво.

Плащ бомжа Похоронов почему-то не надел, положил его на чёрные камни с собою рядом. От плаща пахло сухой чёрной водою и смертью. Я всхлипнула и ткнулась лбом ему в плечо. Это последняя наша встреча, последнее свидание. Других уже не будет. Сколько ни оттягивай момент истины, а придётся возвращаться обратно. И уж там-то… у каждого из нас дорога своя.

Он обнял меня, неловко, но крепко. И тогда я обвила руками его шею и поцеловала, и он ответил мне.

Горькой и нерадостной была наша любовь под чёрным небом с мёртвой луною. Неистовой и яростной, как поток, без конца бьющий в чёрные скалы в извечной надежде сокрушить их, стереть в труху, в мельчайшую пыль. Мы ласкали друг друга, не умея остановиться, и остановить нас не могло ничто. Даже если Луна вдруг упадёт и задавит своей массою, мы, наверное, этого даже не почувствуем.

Чёрный ветер носил над нами сухую пыль и полынные запахи чёрной степи. Луна смотрела равнодушно и мёртво.

И я знала, что никогда не пожалею ни об одном поцелуе и ни об одном прикосновении. А пожалеет ли когда-нибудь он, кто же скажет…

Я очнулась в тепле, под одеялом. Сразу почувствовала вибрацию и успокаивающий перестук колёс: поезд мчался дальше по маршруту, в солнечный Адлер. За окном стояла ночь, и светила Луна, но не мёртвая, а вполне себе живая.

В купе не осталось ни единого следа недавней битвы. Ни пятна, ни запаха, ни беспорядка. Впрочем, запах всё-таки был. Слабый, полынный, сразу кидавший в сознание память о чёрной степи. Всё, произошедшее на берегу реки, разделявшей два мира, казалось сном, галлюцинаторным бредом. Вот, я лежу в поезде, несущемся в Адлер… еду к сестре, а Похоронов… какой ещё Похоронов? Похоронов мне приснился.

Я приподнялась на локтях и увидела своего попутчика. Он немо вглядывался в монитор, и синеватый свет экрана рождал тени на его усталом бледном лице — возле губ, у прямого греческого носа, в острой складке, собранной на переносице.

Не передать, какое облегчение я испытала. Не приснился, Похоронов. Вот он здесь, рядом, во плоти.

— Проснулась? — как ни в чём не бывало, спросил он.

Его яркий взгляд прошил меня насквозь, словно разрядом молнии. И уже не забыть. Голубые глаза в пушистых ресницах, тонкую родинку у виска, тёмные кудри на маленьких, вытянутых книзу, ушах, тонкие губы — на своих губах…

… Горячий холод его рук на бёдрах…

… чёрную степь.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно, без предательской дрожи.

— Кофе?

— Обязательно!

Моя одежда висела на крючке рядом, протяни руку — возьмёшь.

— Отвернись, — строго потребовала я.

Он послушно отвернулся, и подвинул свой монструозный ноутбук так, чтобы тыловая камера на меня не смотрела.

Я торопливо оделась. Не хотелось терять ни одного мига, ни даже полмига. Мы скоро расстанемся — навсегда, я его больше не увижу — никогда, никогда… Горечь предстоящей разлуки несла в себе привкус полынных трав и сухой чёрной пыли с берегов Ахеронта.

— Скоро — Ростов-Главный, — сказал он, пододвигая ко мне стакан с кофе.

— Так быстро?! — вырвалось у меня.

— Да, — кивнул Похоронов и добавил извиняющимся тоном: — Ты спала долго…

Лучше бы я не спала! Потому что я, конечно же, легко поняла непроизнесённый остаток фразы: «скоро Ростов-Главный, я сойду там, пора»…

Он всё сделал, что должен был сделать. Злодей наказан, задержавшиеся в посмертии обрели покой. А просто так прокатиться до Сочи — зачем… Как он сказал тогда: меня никогда не интересовали берега, пока Дверь не вынесла на один из них. И тогда пришлось приспосабливаться к новой жизни. Недословно, я уже плоховато помнила предыдущие события, милосердная память затушёвывала их флером забвения. Но по сути так.

— Знаешь, — сказала я, положил ладонь ему на запястье, — почти как вчера, но вчера были совсем другие чувства: волнение, возбуждение, даже до некоторой степени страх, — если не тратить оставшееся время на глупости…

Похоронов качнул головой, бережно накрыл мою руку своей.

— Времени уже не осталось, — сказал он печально и строго. — Пей кофе, Римма.

Я со вздохом взялась за жестяную ручку. И сразу же уловила, что у кофе запах — другой. Вроде бы и такой же как раньше, и в то же время не такой.

— Пей, — холодно приказал Похоронов.

Таким я его ещё не видела. Ледяным, собранным, напряжённым и непрошибаемым, точно сказала. Если я не выпью, поняла я, он вольёт мне этот кофе в глотку силой. Потому что — кто он, а кто я. Я слабее. Может, в чём-то и сильнее, но в банальной физической силе — уступаю, и намного.

— Что ты добавил туда? — спросила я. — Отвечай! Я имею право знать!

Мы схлестнулись взглядами. Если раньше я впадала в оторопь от его ярких голубых фонариков, то теперь никакой оторопи не случилось. Может, потому, что я знала, что права. Что он обязан мне рассказать, особенно после того, что между нами было аж два раза. Один раз здесь, в этом самом купе, другой — под чёрным небом на берегу чёрной реки. «Не получится у него забыть меня», — с пугающим злорадством подумала я. — «Даже если он сам напьётся той гадости, которую подлил мне в кофе. Она не подействует на бессмертного!»

Похоронов сдался первым. Чуть отвёл взгляд, сказал:

— Там… вода… несколько капель… вода из одного источника. У моего дома их пять.

— И один из них зовётся Летой, — понимающе кивнула я. — Похоронов! Я хочу помнить!

— Ты же понимаешь, что это невозможно? — спросил он, немного помолчав.

— Нет, — ответила я. — Не понимаю!

— Ты выпьешь. Уснёшь. Проснёшься уже в Сочи. И не будешь помнить ничего, кроме того, что в соседнем купе убили человека и именно из-за этого поезд простоял в Воронеже почти сутки.

— А Алексей? — спросила я.

— Алексей был с твоей сестрой в машине и погиб на месте, не дождавшись скорой, — пожал плечами Похоронов.

Отличная версия! Товарищи из МУРО, я смотрю, прекрасно поработали над зачисткой хвостов!

— Я хочу помнить, — попросила я упрямо. — Пожалуйста!

Похоронов покачал головой.

— Пей.

В дверь постучали, — как вовремя, Похоронов отвлёкся!

— Да! — резко сказал он, раздражаясь на помеху. — Что там?

В открывшейся двери показалась Кэл:

— Подъезжаем к Ростову, — сказала она. — Ты просил предупредить.

— Спасибо.

А я… я… Я отогнула левой рукой матрас, быстро плеснула кофе туда, положила матрас на место. Сделала вид, что выпила всё до дна. Руки тряслись: а ну как заметит?! Похоронов не заметил. Всё, что он увидел, это как я отнимаю от губ край пустого уже стакана.

— Что лучше, прыгать в ледяную в воду с обрыва и — с головой, или входить по нанометру, визжа и пища? — бледно улыбнулась я. — Обязательно при том дождавшись, что тебя окатят брызгами с ног до головы праздношатающиеся личности… Предпочитаю… предпочитала первое. Всегда. Но я всё равно тебя вспомню, Похоронов! Обязательно вспомню.

— Вот уж это вряд ли, — покачал он головой. — Прости…

Я легла, подложив руки под щёку и сделала вид, что засыпаю. Тем более, дремота всё равно пришла. В поезде, мчавшем по рельсам ночью, всегда хорошо спится…

Но всё-таки нелегко лежать неподвижно с закрытыми глазами. Слушать грохот колёс под полом, несущих поезд по рельсамю. Шелест, движение. Слушать движения, но не видеть его самого. Кажется, Похоронов стоит надо мной и смотрит сверху вниз. Я не видела его, но ощущение было полным и плотным, мне даже почудился его запах — слабый, сложный аромат, вызвавший из памяти образ чёрной реки в чёрных берегах и чёрной лодки, идущей в чёрный закат…

Холодные губы прикоснулись к моим губам — легко, почти невесомо. Всё во мне закричало криком запредельной боли: не уходи, останься! Не бросай меня! Я потянулась навстречу, — чёрт с ним, с моим обманом, пусть потом мне придётся выпить стакан с водой из Леты до самого дня, но главное, — самое главное! — не утонет в молчании и будет сказано ещё раз.

Но…

В купе никого, кроме меня, не было.

Похоронов исчез. Исчезли и все его вещи. Сумка, ноутбук-чудовище за полмиллиона, плащ бомжа. Даже стаканы из-под кофе стояли пустые и чистые. За окном синело зарёй нового дня, неслись какие-то промышленные постройки. Поезд тормозил, собираясь останавливаться на станции Ростов-Главный.

Наверное, ещё можно было… догнать. Если вскочить прямо сейчас, заметаться по вагону с криком, вцепиться в проводницу и вытрясти из неё душу. Вот только…

Я не буду причитать и плакать. В слезах немного достоинства, если подаривший тебе мимолётную любовь не может остаться с тобой ни при каких обстоятельствах. Перекрёсток миров, подаривший нас друг другу, уходил в прошлое, с каждой минутой всё дальше. Не вернёшься. Не крикнешь: забери с собой. Куда забрать? К чёрной реке, которая неизбежно вынесет на тот берег?

А вообще-то, я его ещё встречу, вдруг поняла я. Один раз — так уж точно. Надо только не забыть указать в завещании, чтобы вложили мне в руку монетку…

От Ростова поезд уходил по широкой дуге, грохоча по мостам и ныряя под автомобильные развязки. Взошедшее солнце поджигало купол церкви ослепительным золотом. Кафедральный собор Пресвятой Богородицы, да. И, кстати, отсюда, с южного направления, прекрасно было видно, что сам Ростов стоит на холмах, круто уходивших ввысь. Поезд словно бы спускался вниз, уходя от правого берега Дона всё дальше и дальше…

Оба моих смартфона заработали как ни в чём ни бывало. Должно быть, Алексей каким-то образом зачаровал их. Он и разговаривал со мною голосом Ольги, когда узнавал, в каком купе я нахожусь. И ему, конечно же, не нужно было, чтобы у меня была связь. Иначе я могла вызвать экстренную службу и ускользнуть от него.

Понятно теперь, почему бедная тётя Алла так выступала против Ольгиного замужества! Она знала, за кого та идёт, и чем всё в итоге закончится. Вот только, сгорев в собственном доме и став умертвием, тётя Алла ко всему прочему ещё и сошла с ума, от того и не могла объяснить толком, что тревожит её.

Ну, откровенно говоря, поверила бы я правде? Хоть кто-нибудь поверил бы правде? «Не выходи замуж за злого колдуна, он сожрёт твою душу…» Смешно. Это сейчас мне не смешно, а тогда было бы смешно точно.

Удивительно только, чего Алексей так долго медлил. Щипал другие ягоды с виноградной грозди рода? Скорее всего. Три года!

Меня облило запоздалым ужасом. Три года я общалась, ездила в гости, видела — глаза в глаза! — чудовище, убивающее людей, чудовище, замучившее до нечеловеческого состояния по, крайней мере, одного ребёнка! И даже мысли не возникло. Даже чувства никакого не проскользнуло! В виде спонтанной необъяснимой неприязни там, отторжения. Наоборот!

Алексей всегда вызывал симпатию. А уж с какой нежностью относился к Оле! Вот только… ребёнка она от него родить не могла… Правильно! От злобной твари, вышедшей из-за Двери, пожиравшей души, разве можно вообще родить кого-либо? Значит, Ольга не бесплодна! Бесплодным был как раз Алексей в силу его сущности.

Голова пухла от всего пережитого. Как носить в себе это всё, и — молчать, молчать, молчать. Меня же не поймут, стоит мне рассказать хотя бы половину! Ни мама, ни сестра, — никто вообще. Не поймут, решат, что я умом тронулась. Да и…

Впервые в жизни я ощутила со всей полнотой, что есть события и есть вещи, о которых приходится молчать даже в тех случаях, когда остаёшься наедине с собой. Потому что стоит только начать вспоминать, прокручивать перед внутренним взором, как неизбежно вспомнишь и вкус поцелуя, и сильные руки на плечах, и неистовое пламя любви, ледяное и жаркое одновременно, в котором сгорела без остатка.

Вряд ли я смогу ещё раз посмотреть на другого мужчину так же. И уж совершенно точно не смогу принять его. Память помешает.

Может, зря я не выпила воды из Леты?

Но матрас уже просох, я отогнула уголок проверить. Осталось только кофейного цвета пятно, совсем сухое.

Вагон несло вперёд, покачивая на поворотах. Колёса стучали в лад мыслям: «Так-так, так-так».

Я поговорила с мамой. Успокоила её. Со мной всё в порядке, еду. Да, буду в Сочи к вечеру. Встретить? Да не надо, наверное, сама, не маленькая. Что Ольга?

Ольга пришла наконец-то в себя, её отлучили от аппарата искусственной вентиляции лёгких. Вот, значит, как. Вот как всё было серьёзно… Врачи дают хороший прогноз. Будет жить. Но, скорее всего, останется инвалидом. Перебит позвоночник… нужна операция… операция нужна в любом случае, но нечего надеяться на то, что сестра когда-нибудь встанет и спляшет рэп. Инвалидное кресло — её средство передвижения навеки.

Я не знала, как сестра воспримет эту новость. Пока ей не говорили ничего, ещё рано, она только-только пришла в себя. Оля всегда была деятельной, гиперактивной, не сидела на месте, и вдруг, в одночасье, — обезноженный инвалид. Тяжёлый удар, чего там. И ещё Алексей… Она ведь верит, что он погиб. Ещё себя за него винить начнёт, ведь именно она была за рулём, когда машина кувыркнулась с серпантина…

Я чувствовала, что впереди ещё немало трудностей, и некоторые из них окажутся просто непреодолимыми.

Я ведь не смогу рассказать ей правду! Даже если расскажу, она не поверит. И мы ко всему прочему ещё поссоримся, вполне может быть. Не-ет, я буду молчать!

Каково это, молчать, когда язык не связан магическими узами забвения и свободно может трепать что угодно, как угодно, с кем угодно и где угодно, мне предстояло в скором времени узнать во всех подробных частностях.

Я вышла из купе, слегка задержавшись перед дверью. «Никуда не выходить!» — эхом отдался в памяти приказ Похоронова. Да, но тогда тварь вместе с созданной ею куклой гуляла на свободе, а теперь их не было в мире. Как не было рядом Похоронова. Его отсутствие причиняло почти физическую боль.

Проводница чистила свой глаз. Вынула из глазницы, окунала в стакан с синеватой дезинфицирующей жидкостью, придирчиво осматривала оставшимся глазом, окунала снова. Услышала меня, подняла голову, ухмыльнулась. Ага. Я куклу видела, я Алексея видела, я сидела на берегу чёрной реки Ахеронт. Напугаешь меня теперь пустой глазницей, как же.

Мрачнова Келена Таумантовна, так? Полуженщина-полуптица, персонификация мрака, гарпия, — вот верно было моё первое впечатление, зря ему не доверилась!

— Я прочитала Википедию, — сообщила я, без приглашения усаживаясь напротив.

Проводница дёрнула плечом, вставила глаз в глазницу, и тот ожил, становясь неотличимым от здорового. Она не задала мне вопроса, как это я сохранила память. Посчитала, наверное, что так решил Похоронов, а спорить с ним — себе же лиха искать. Хотя, по-моему, у гарпий была равная сила. Если не большая. Гарпии хоть летать могли, где им вздумается, и пакостить, как им вздумается, а перевозчик видел только чуждые ему берега и чёрную воду родной реки…

— Почему поезд? — прямо спросила я. — Почему — вагон?

— Мир можно увидеть, — пожала плечами она. — На людей посмотреть.

— Смотришь ты на людей, — и? — допытывалась я.

Почему-то мне важным казалось докопаться до истины. С какой радости гарпия вместо того, чтобы заниматься более интересными и важными делами, служить в том же МУРО, например, затаилась в проводниках поезда дальнего следования? Неужели ей нравится мыть туалеты и скандалить с нечистоплотными пассажирами?!

— Видно, жопой прочитала, по диагонали, — усмехнулась Кэл. — Там дальше что написано? «Символ жадности, алчности, ненасытности… преследуют скупцов, жадных, порочных…» Тут, в дороге, кого только ни встретишь… в вип-вагоне особенно… Одно удовольствие с ними работать. Нет, ты не думай, если человек хороший, я его уважаю! Попусту, ни за что, никого не дёргаю. Но остальных-то почему не пощипать?

— То есть, работаешь по прямому своему назначению? — уточнила я.

Лицо Кэл расплылось в довольной улыбке:

— Точно!

— А меня в самом начале — за что?

— Ты б себя видела. Спесивое чмо. Как было не цапнуть? Без обид.

— Да уж… какие тут ещё обиды… — вздохнула я.

— За это определённо надо выпить, — жизнерадостно заявила Кэл.

Выпить. С гарпией. А почему бы и нет?!

Мы упились в свинью. В полную стеклянную абсолютно невменяемую свинскую свинью! Прозвучал и сакраментальный вопрос: «Ты меня уважаешь?!» И — «это, перестрахуйся в «Согласие», там сеструха моя в конфликтном отделе… Элла… Элла Мрачнова, держи визитку. Ни-ког — да с выплатой страховки проблем не будет! У всех будут, у тебя нет».

Ага. Учесть, как «любят» страховые платить по своим прямым обязательствам, как их плющит и корёжит хоть на немного, но клиента нае… хлобучить, то гарпия в конфликтном отделе, конечно же, самый ценный работник. Берётся за самые сложные случаи и доводит клиента до такого исступления, что тот уже ничему не рад и готов отказаться от любых претензий, лишь бы милую Элло не наблюдать больше в своей жизни…

«А ты это… тоже обращайся… Летом на белые ночи… Питер покажу…»

И показала бы, почему бы и нет. Наверное, Кэл и так сама знала всё о Питере, но то она сама, а то в компании. Приглашение ей понравилось.

«Римма», — сказала она прочувствованно, — «ты сама не знаешь своей силы! Ты меняешь реальность одним своим существованием!»

Потом что-то ещё несли друг другу, я всего не запомнила. Потом я очнулась с дичайшим похмельем. Тошнило, выворачивало наизнанку просто, и я малодушно желала себе уже сдохнуть, чтобы всё прекратить радикально и сразу. Кэл держала меня над тазиком и утирала хрусткими вафельными полотенцами. Потом я забылась тяжёлым пьяным сном.

А очнулась уже, когда поезд уже прошёл Туапсе и резво катил дальше, к Сочи.

— Не пей больше, — посоветовала мне Кэл.

— Это почему? — спросила я, растирая ладонями лицо.

Голова болела, но уже не так зверски. Тошнило, но терпимо. Минеральная вода, подлитая заботливой рукой в стакан, вернула, считай, с того света.

— Потом узнаешь, — хитро усмехнулась она.

Я тогда не придала значения её взгляду, а зря, как вскоре выяснилось. Но тогда — не поняла. Потом, так потом.

Поезд влетел в туннель, загрохотало, заметалось за приоткрытым окном гулкое эхо.

— Всё нормально? — серьёзно спросила Кэл.

Оба её глаза смотрели пристально, внимательно. Не отличишь, где живой, где искусственный. Как она умудрилась глаз потерять? Впрочем, навряд ли я об этом когда-нибудь узнаю…

— Да, — сказала я, помолчав немного. — Нормально…

— Скоро будем на месте.

— Угу, — кивнула я, помялась и добавила:

— Спасибо тебе.

Кэл отмахнулась:

— Пожалуйста… Чай, кофе?

— Кофе, — решила я.

Она выдала мне завтрак путешественника: с курицей, картошкой, колбасой нескольких видов, хлебом, маленькими огурчиками-корнишонами, булочку в упакове, пакетик растворимого кофе, два пакетика сахару, салфетки. Я взяла, поблагодарила ещё раз, пошла к себе.

— Кипяток в нагревателе, — крикнула Кэл вслед. — Стаканы — вон там…

Я кивнула, услышала, мол.

Отнесла еду к себе, вернулась за горячей водой. Вагон просыпался. Ранние пташки плюс те, кому выходить в Сочи, приводили себя в порядок, брали горячую воду, кто-то умудрился поругаться с Кэл из-за какой-то ерунды. Я послушала разгорающийся скандал и усмехнулась злорадно: знал бы проспавший свою станцию мажорчик, с кем связался! Никакие папы-мамы-связи не помогут: гарпию из вагона, раз она уже тут окопалась, не ссадишь против её воли. Разве что МУРО мог бы найти на неё управу, но их, похоже, всё устраивало. На мелкие нарушения смотрели сквозь пальцы. Зато нелишней была помощь в задержании таких, как Алексей — я вздрогнула, вспоминая перекошенное лицо и скрюченные пальцы.

Откуда он взялся? Был ли человеком или изначально вышел из-за Двери тварью, и под человека только маскировался? Боюсь, и этого я уже никогда не узнаю. Сам Похоронов не знал ответа. А уж если не знал ответа он…

Я долго сидела, положив руки на пустой столик. Собирать мне было особо нечего, всё уже лежало в одной-единственной спортивной сумке. Переоделась в джинсы и свитер, подумлаа немного и запихала куртку в сумку. С трудом, но всю. Пятнадцать градусов, без ветра, солнце, пусть и вечер, — куда там питерская демисезонка, изжарюсь заживо.

… Вот здесь — стоял его ноутбук, а вот там — стаканы с кипятком, а вот так сидел он сам, вполоборота… Чёткий греческий профиль, яркий голубой глаз, рука на тачпаде. Тонкие пальцы его… Их холодный жар снова расплавил меня, утопив в воспоминаниях. Ах, как быстро, как несправедливо быстро закончилось всё!

Вернуть бы. Вернуться бы обратно. Хотя бы на миг.

Снова — его губы на губах, на шее, груди, его руки на бёдрах, его поцелуи, его странная, страшная, но не опасная для меня сила… и чёрное небо с мёртвой Луною над нами, чёрная река рядом, полынное дыхание ветра смешивается с нашим, и нет ничего вокруг, только мы, только мы двое, и тот огонь, что зажгли мы на краткий миг друг для друга…

Вернуть бы обратно, хотя бы на миг.

Вернуться бы…

Я положила голову на руки и заплакала без слёз, тихо, отчаянно. Боль разрывала меня на части, но утолить эту боль было нечем. Ничего ведь не осталось на память! Ни вещи, ни даже селфи, чёрт возьми. И с каждым днём я буду забывать его всё больше, всё основательнее. Пока он совсем не исчезнет, превратившись в размытый силуэт, погребённый под годами бесполезной жизни.

Я встречу его. Ещё один раз. Когда будет совсем уже поздно. И снова это будет до безобразия короткий миг, пока лодка переправляется с этого берега на тот. Не забыть бы в завещании указать про монетку… Любую. Хоть копейку, но, главное, чтобы она была, иначе не встретимся!

Окно равнодушно зеркалило моё лицо, беспощадным шаржем отражая мои растрёпанные чувства. Ничто не проступало сквозь него, никакая кукла не приходила за мной, чтобы удивиться и вернуть себе человеческое достоинство. Маленькая храбрая девочка, сумела в решающий миг не подчиниться приказу, — сколько же в ней оказалось железной несгибаемой воли!

Мир спасёт не красота, облеклись наконец-то во внятные слова мои мысли. Мир может спасти только любовь.

Я — пожалела и полюбила. Кукла восприняла это сквозь флер собственных мучений и боли. И сделала выбор. Пусть даже ценой того выбора стала поездка на лодке в один конец.

Может, на том берегу тоже есть своя Дверь? Может, души там обретают новое рождение? Похоронов сам сказал, что всё перемешано, ни одна чистая теория не может описать многогранность мира. Древние эллины отправляли своих умерших навечно в аид, бродить там беспамятными тенями. А предки славян, индоарии — или как они там правильно назывались, — считали, что мёртвые рождаются снова. Возвращаются обратно из тёплого ирия и снова ходят по земле. Мне по душе было второе. Если девочка родится где-нибудь снова, да в такой семье, где её будут холить, любить и лелеять, я только за, обеими руками и обеими ногами.

Должна же быть в мире хоть какая-то справедливость!

Сочинский вокзал встречал морем электрического света… После Олимпиады здесь всё преобразилось значительно. Двадцать первый век наступил, ага.

Толпа, несмотря на поздний вечер. Прибыли и другие составы, по расписанию. И наш, выбившийся из графика. Все они выплюнули на перрон человеческие волны, и они затопили всё. Я оглянулась на тринадцатый вагон, доставивший мне столько переживаний. Двое суток, и вся жизнь разделилась на до и после. До поездки, и после неё.

Кэл помахала мне ручкой в окно. Я ответила тем же. Состав дёрнуло и потащило прочь: стоянки поезда сокращали, как могли, лишь бы вывести его на расчётный график. Вагоны ехали сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее, и вот уже уходил вдаль хвост поезда, оставляя за собой горящие тревожным красным семафоры.

Всё, Римма.

Ты приехала.

Всё.

Вот теперь действительно — всё.

Прежняя жизнь валилась в чёрную пропасть, а новая только пробовала робкими пальчиками предстоящее чёрное одиночество.

Вот так и бывает обычно. Я не смогу жить без Похоронова, а он не сможет жить со мной. Всё, что у нас могло быть, — случайная встреча в пути… и слава богам, что была у нас хотя бы она.

Оля сразу узнала меня, когда я подошла к её кровати. Бедная… вся в гипсе… и только кудри по подушке — её, и глаза.

— Ничего, — сказала я, мужественно глотая слёзы. — Ничего, сестра. Выберемся! Выживем. Нас, Зябликовых, так просто за задницу не возьмёшь.

— Ты меня успокаиваешь, — бледно улыбнулась она. — Вот ведь как… поменялись местами. Ведь это же ты была директором паники, всегда.

— Была да сплыла, — ответила я, гладя её бледную тонкую кисть с выпирающей косточкой у запястья. — Я продам свою квартиру, поживу у тебя — не будешь ведь против? Деньги будут, с этого… одра болезни… поднимем. Ты, главное, не вешай нос, ага? Ты его никогда особенно вешать и не умела, между прочим. Вот и не учись, дурное это дело.

— Римма… — сестра не смогла сдержать слёз.

Я старательно не замечала их. Просто держала её руку в своей и отчаянно верила, что всё будет хорошо.

Потом говорила с врачом. «Всё будет хорошо», — заверял он меня, и давал список, сколько чего и когда понадобится, называл дату первой операции, улыбался скупо и коротко: ваша сестра — боец, будет жить.

Самые сложные для врачей пациенты — нытики и всепропальщики. Они, конечно, хотят вылечиться, как и все, но не верят в выздоровление, всего боятся, изводят родственников и докторов своим нытьём, а иные из них даже и не жалуются, просто списывают себя в мертвецы и умирают. Тихо, без единого стона, на положительной вроде бы динамике.

Я посмотрела на пациентов травмы, впечатлилась. Руки, ноги, головы, костыли, инвалидные коляски. Неистребимый едкий запах лекарств, моющих и человеческого страдания. Вот уж кем никогда и ни за что не смогла бы стать: врачом!

Покупатель на мою квартиру нашёлся на удивление быстро. Впрочем, и цену я не особенно задирала. Студия в новостройке рядом с Малоохтинским парком, трамваи-метро-автобусы, Охта-Молл улетела как горячий пирожок. Пришлось дважды слетать в Питер туда и обратно: Кэл дала мне визитку, конечно же, мол, захочешь ещё раз прокатиться, милости прошу. Звонишь, договариваешься, платишь наличкой на месте — купе твоё. «Только не четвёртое!» — пошутила тогда я, а про себя добавила: «и не третье»! А потом подумала и ещё добавила, опять же не вслух: «больше никогда в жизни! Только самолёт, только хардкор! Самолёт, если упадёт, мяукнуть не успеешь, не то, что в соседа по перелёту влюбиться!»

Так что деньги появились, а с деньгами болеть веселее.

Через месяц Олю выписали, и мы с мамой привезли её домой. Коляска куплена была заранее. Вещи, кровать с учётом нового Олиного состояния… Всё продумано, всё учтено. Оля улыбалась нам, а по ночам рыдала в подушку, я слышала. Поначалу я боялась подойти, не зная, что сказать, чтобы не обидеть. Общаясь с врачами, наблюдая других больных, получивших инвалидность, я очень остро поняла одно: жалость — убивает.

Всё, что нужно этим людям, — ваше уважение, а жалость надо раздавить в зародыше и сунуть останки в мусорное ведро. Вместе с бодрячковыми призывами не вешать нос и держаться.

На третью ночь я пришла к сестре, легла с нею рядом, обняла. Она ткнулась лбом мне в плечо, и так мы лежали, без сна, до самого утра, как в детстве. Только тогда утешение требовалось мне. Вечно у меня что-то шло не так — то коленку раздеру, то мячик потеряю, то мальчишки задразнят, то с подругой в ссоре… или задачу на олимпиаде не решила, выше четвёртого места не поднялась. Горем луковым были все мои беды по сравнению с нынешними проблемами сестры.

Но я верила, что мы справимся.

Что ещё мне оставалось.

По утрам с гор сползал на город туман, тёк по улицам, нырял в море и качался на волнах. Я даже купалась пару раз, — начало ноября, вода — не сравнить с питерской. Мы завтракали на веранде, оттуда открывался великолепный вид на уходящую вниз, к голубому необъятному пространству улицу. Меня в очередной раз замутило от запахов жаренной на сале яичницы, с чего бы — всегда же ела без проблем. А в последние дни просто беда. Уже и бифиформ пила, бесполезно. Как отравилась чем-то. Или, свят-свят, ротавирус, он же кишечный грипп…

Кто хоть раз болел этой пакостью, тот меня поймёт!

— Доча, — участливо выговорила мама, касаясь моей руки, — да ты никак беременна!

— От кого бы, — фыркнула я привычно, мама то и дело теребила нас с Олей насчёт внуков, сейчас по понятным причинам от Ольги она отстала, и все её добродушные, с толикой тоски внутри, подковырочки доставались мне, — мам, ну не смеши ж ты мои подковы.

Ветром надуло. Непорочное зачатие…

И замерла. Очень даже порочное зачатие! Аж два раза порочное. В купе СВ-вагона и на берегу чёрной реки! Наверное, моё лицо отразило всё, даже то, чего я показывать никак не собиралась в принципе.

— Та-ак, — мамин прищур превратился в хищный взор увидевшей добычу птицы. — Рассказывай!

— В поезде, — нехотя призналась я, и замолчала.

Меня распирало им рассказать всё, начиная с трупа на Республиканской, но я очень остро поняла, что — нельзя. Нельзя рассказывать всё. Не поймут!

Оля улыбалась, не встревая в разговор. Мама сделала стойку, что ж, придётся терпеть. Долгожданный внук или внучка, всё так, но дочка не замужем. Не за мужем. Непорядок.

— Ма, — сказала я, — неважно это.

— Ребёнок должен знать, кто его отец.

— Должен. Но это невозможно, мама. Поверь — невозможно.

— Ты рассказывала о маньяке, — задумалась мама вслух, — из-за чего твой поезд задержали почти на сутки, — из-за убийства. Римма, — глаза её посерьёзнели. — Тебя изнасиловали?

— Нет!

Никогда Похоронов не взял бы меня силой! Ни меня, ни любую другую девушку. Я знала это. Просто знала.

— Тогда почему?..

Что ей ответить? Мамуль, я встретила бога, перевозчика из древнегреческих легенд, мы переспали, теперь я ношу в себе ребёнка бога? Да она первая психбригаду вызывать кинется, и будет права.

— Он… опер. Расследовал… а потом… ну мне пришлось ему… подыграть. Извини, не могу рассказывать! Я подписалась молчать, мама. Я понимаю, мама, Оля, вам любопытно, вы тревожитесь за меня, но — простите, я не могу рассказать, — кажется, я врала убедительно, у них расслабились лица.

Хотя сама в собственное враньё не верила, кроме главного — подробности рассказывать нельзя. Хоть убейся, Римма, можешь прямо сейчас начать. Но язык свой болтливый бескостный к уху пристегни!

— А то, что от секса бывают дети? — спросила Оля устало.

— Не подумала, — сокрушённо призналась я. — Да вроде как не должно было быть… если считать по циклу.

Ну, да. Не должно, а получилось. И если бы я ещё сама помнила, когда конкретно у меня были последние месячные! Они всё время плавали, точных дат никогда не было, как это бывает у многих девушек, следить за ними мне было ни к чему, вот и результат.

— Сделаешь аборт — прокляну, — сурово пообещала мама.

— Да ты что! — я потеряла дар речи, хлопала губами, потом отцепенела из своего обычного в таких случаях ступора и завопила: — Да никогда в жизни! Я рожу обязательно! Рожу!

Вспомнила Похоронова, его яркие голубые глаза, его ладони — на плечах, на груди, на бёдрах… жидкий ледяной огонь, морозящий и сжигающий одновременно… я рожу его ребёнка… ему ребёнка… А он, если захочет узнать, узнает. Почувствует, наверное. Или нет, не знаю. Но этого ребёнка я сохраню.

— Похвальный настрой, — кивнула мама. — Не то, чтобы всё как у людей получилось, — продолжила она рассуждать, сердито, но в глазах плясали смешинки, — но буду бабушкой; ура.

Оля улыбнулась мне, но в глаза сестры плескалась тоска. Она давно хотела родить, не получалось, а теперь, в инвалидном кресле, как родить? От кого?! Кто польститься? Таковы были её мысли на тот момент, она потом мне в них призналась. Тихо, осторожно, запинаясь на каждом слове, будто пробовала ногой неверный лёд: и перейти реку надо бы и потонуть страшно. Она не знала, как я отреагирую.

А я снова обниму её. И скажу ей, что она — лучшая. Что я нарисую её — с коляской! — и будет так, как я нарисую.

«А я в твой рисунок не поверю», — упрямо возразит сестра.

На что я засмеюсь и отвечу, что правильно, в мои рисунки и не надо верить. Петля Кассандры. Они сбываются только в том случае, если в них не верят.

«Ты сумасшедшая», — с опаской скажет на это Оля, недоверчиво меня разглядывая.

А я засмеюсь и отвечу:

«Да! Я — сумасшедшая!»

Но всё это будет ещё очень не скоро.

Тест на беременность ожидаемо показал две полоски. Почему я не удивилась? Знала, что ошибки нет и быть не может, вот потому. Мама была счастливо, хоть и ворчала про свадьбу и про то, «куды мир котится», беременеют без мужика, рожают без мужика, детей воспитывают без мужика, а что тому мужику, может, нелишне узнать про своё семя проросшее да насчёт алиментов совесть свою пробудить. Я вспоминала Похоронова, пыталась придумать, какие такие алименты он мог бы платить, ёжилась от приходящих на ум невменяемых образов и помалкивала.

Однажды, когда мама совсем уже раздухарилась, я не выдержала:

— Мама! Он — опер. Выслеживает убийц и маньяков. Скольких за решётку отправил, скольких и в мир иной. При попытке к бегству или задержании. А теперь представь, убийцы и маньяки узнают, что у него есть ребёнок. Понимаешь?

— Ой, — глаза у мамы стали большими. — Вот об этом я не подумала…

И всё, как бабка отшептала. Разговоры прекратились. Но когда я заявила, что хочу вернуться в Петербург, рожать там и жить тоже там, снова пришлось держать оборону. Ну, да, солнечная Хоста — совсем не то, что стоящий на болотах сумрачный Город. Объективно мама была права, но… но… но…

Меня тянуло обратно. В Город-Сумрак, Город-Дверь, которому требовался мой дар, пусть и сдавленный петлёй Кассандры. В Хосте я не нарисовала ни единого листочка. В Петербурге, я чувствовала, вдохновение вернётся. Может, даже решусь взять уроки рисования акварелью или маслом. Не всё же в графике работать…

— Я с Риммой поеду, — решительно заявила Ольга.

— И ты туда же, — горько спросила мама, всплёскивая руками. — Покидаете меня, вертихвостки, на произвол судьбы бросаете!

Но глаза у неё снова смеялись. Всё она понимала. Понимала, что раз надо нам с Олей возвращаться в Питер — значит, надо. В Питере — Центр Алмазова, мощнейший медицинский комплекс для людей с болезнями и травмами опорно-двигательного аппарата. В Питере — лучшие неонатологи и детские врачи. В Питере нам с Олей было где жить — в её квартире. И Оля не собиралась бросать практику. Юрист в инвалидной коляске — это нормально, главное в юриспруденции — голова, а остальное опционально. Это не в балете «Тодес» танцевать.

— Мы летом приезжать будем, — пообещала я. — Исполнится год малышу, приедем!

По предварительным подсчётам родить мне предстояло в начале или середине июля. В это время года в Петербурге — белые ночи и относительное тепло… а в Хосте — лютая жара, которая спадёт только к концу сентября. Ходить с пузом в адовом пекле, пусть и рядом с морем — так себе затея.

Назад летели самолётом же. Пришлось купить вип-места, разориться. А куда деваться было. Я пыталась работать удалённо, но пока прежнего уровня по зарплате достичь не удавалось. Родится малыш, станет вообще не до работы, во всяком случае, в первый год. Поэтому трогать средства, оставшиеся от продажи квартиры, я старалась очень аккуратно, в тех случаях, когда совсем невозможно было обойтись.

Петербург встречал дождём и туманом, плюс двенадцатью, стылым, пахнущим по-осеннему воздухом. После солнечной Хосты — тот ещё контраст.

Но я вдохнула холодный влажный воздух, смешанный с железными запахами аэропорта Пулково, и поняла, что вернулась домой.

Город принял меня. Подержал немного на ладони, раздумывая, что с нами — мной и растущим во мне ребёнком — делать, и — принял.

И я поняла, что вот теперь — всё правильно. Всё так, как и должно быть. Всё будет хорошо.

Но Похоронов… Похоронов не спешил уходить из моих мыслей и моего сердца.

Как бы мы растили нашего ребёнка вместе…

ГЛАВА 9

Неправда, что Петербург — сырое и мрачное место, и что здесь триста шестьдесят дней в году идёт дождь. Статистика метеонаблюдений этого не подтверждает: есть на Земле куда более дождливые места, чем наш Город.

Зима в этот год удалась холодной и невероятно солнечной. Короткие бураны сменялись долгими, звонкими, наполненными светом днями. А с конца января уже ощутимо прибавился день.

Я сыпала зерно в кормушки для птиц, и жёлтые синички меня уже не боялись, самые смелые отваживались присесть на рукав, поклевать сечку с ладони. Снег скрипел под ногами, промороженный воздух дышал острой сладкой ванилью. Мне было хорошо и покойно, как, пожалуй, никогда ещё в жизни.

Мы с сестрой вместе жили в её квартире на Мебельной, и с двадцать пятого этажа открывался великолепный вид на замёрзший залив. В ясную погоду сверкал на пронзительной синеве неба золотой купол Морского Собора в Кронштадте. По Лахтинскому Разливо ходила спасательная шлюпка на воздушной подушке, с двумя вентиляторами за кормой. Ревела она знатно, далеко было слышно. Если стоять при этом у самого берега, то можно было ощутить колебания льда, принимавшегося на себя нагрузку…

Я перебивалась случайными заработками в интернете, выходить на офисную работу в моём положении не было смысла, подписываться на проекты, требующие серьёзного сосредоточения — тем более. Днями напролёт я бродила по Старому Городу, и рисовала, рисовала, рисовала…

Улицы. Памятники. Прохожих.

Я ходила на мастер-классы, посвящённые работе с красками — акварелью и маслом. Завела знакомства в мастерской, продающей всё для художника, а так же не чурающейся изготавливать рамки на заказ, вставлять в те рамки картины, иконы, вышитые вручную гобелены; фото на документы и различные батарейки с флэшками тоже можно было купить здесь. И картины непризнанных гениев, вроде меня. Хозяйка мастерской сама рисовала, в изумительном совершенно пастельном стиле. Я попробовала, мне тоже понравилось.

Всё-таки, мой инструмент — это именно карандаш, не кисточка. Карандашом получалось выразить то и так, что никак не удавалось передать акварелью, ну а масляные краски вообще повергали меня в шок и трепет.

Оля полностью освоилась со своим новым положением. Сила её личности была такова, что, разговаривая с нею, человек быстро забывал, что говорит с инвалидом-колясочником. Если она и страдала, то делала это молча. Когда я не вижу. Меня она поддерживала как никто другой и готовилась к рождению малыша не меньше меня.

Одну из комнат мы переделали в детскую. Кроватка, гимнастический комплекс, шкафички, столики…

— Оля, — смеялась я, — остановись! Малыш ещё года два будет спать со мною рядом!

Мы до сих пор не знали, кто родится. Хитрован на узи закрывался ладошками или зажимал ножки. Поди там пойми, что у плода, пестик или тычинка! Пытались придумать имя, но имя никак не приходило, не ложилось на душу, не откликалось совсем. А зачем нарекать малыша мёртвым. Имена, годные для младенца любого пола — типа Александр/Александра, Евгений/Евгения, Валерий/Валерия я отвергала. Имя должно полностью соответствовать ребёнку бога, а для этого малыша надо было, по-видимому, взять для начала на руки…

Иногда мы с Олей по вечерам валялись на чьей-нибудь кровати в обнимку, совсем как в детстве. Она делилась со мною своею силой, я с нею — своей. Нам не нужны были слова, чтобы понимать друг друга.

— А всё-таки, — сказала однажды сестра. — Кто отец?

Я затаилась: как рассказать? О Похоронове, о гарпии Кэл. О визитке страхово, й «Согласие», на которой стояло имя Мрачновой Эллы Таумантовны… Да, мы купили две машины! Одну мне, другую Оле, приспособленную для инвалидов-колясочников. Чтобы она могла управлять ею сама…

Я обратилась к Элле, конечно же. Глупо было бы не использовать подаренную возможность. Петербург — любопытный город, вроде шесть миллионов здесь проживает только официально зарегистрированных, не считая студентов и приезжих, но слухи распространяются со скоростью света. И Кэл, наверное, обиделась бы, узнав, что я обратилась не к её сестре. Мне хотелось обижать Кэл.

Элла Мрачнова, значит. Интересная женщина оказалась, со своеобразным шармом. Как-то сразу было видно, что ссориться с нею — себе же проблем на голову искать. Наверное, те клиенты, кто сходу начинал давить криком и требованиями, огребали своё сполна. Нечего потому что пытаться прогнуть под себя гарпию.

Оба глаза у Эллы были свои или один тоже вставной, как у её сестры, Кэл, я не проверяла. Но общее сходство у девушек между собой имелось. Те же тёмные волосы, тёмный взгляд, восточное лицо с длинным, без тени курносости, шнобелем — крючком бабаяга-стайл… Сёстры, что ты хочешь!

— Не хочешь рассказывать, не говори, — торопливо сказала Оля, по-своему истолковав моё молчание.

— Не то, чтобы я не хочу, Оль, — вздохнула я. — Я хочу! Мне надо всё-таки с кем-то поделиться, иначе я сойду с ума рано или поздно. Но ты же мне не поверишь…

— Почему же? — Оля немного обиделась, я почувствовала.

Вот как ей рассказать…

— История слишком уж невероятная, — предупредила я. — На грани реальности.

— Но ты попробуй всё-таки. Я постараюсь поверить…

— Пойдём на кухню? — предложила я. — Тебе — кофе, мне — чаю…

Кофе мне был теперь противопоказан полностью, а хотелось, иногда до ужаса хотелось хлопнуть чашечку хорошего молотого. Зря, что ли, стояла у нас кофемашина на кухне!

Оля будет пить кофе, я буду наслаждаться кофейными запахами и дуть чай с фенхелем. На что не пойдёшь ради будущего малыша!

— Помнишь, — начала я издалека, — я заболела. Ты уже уехала тогда.

— Да. Алексей мне говорил, — Оля потёрла пальцами лоб.

Помнила она плохо, это же очевидно. Я подумала, что про Алексея ей не расскажу. Она ведь верит, что он был с нею в машине и погиб; трагическая случайность.

— Оля, — сказала я, сводя вместе кончики пальцев, — только, пожалуйста, выслушай сначала всё… Сначала просто выслушай, ладно? Без комментариев. Так было, поверь. А уж как всё это объяснить, я не знаю.

— Хорошо, — кивнула Оля. — Рассказывай.

— Я пришла домой и обнаружила за диваном куклу, — сказала я. — Знаешь, из этих… с иголками в руках-ногах и лбу. Я обозлилась и сожгла её. И той же ночью свалилась с температурой, чуть не сгорела от гриппа, буквально.

— Ну, это совпадения…

— Оля, дослушай! — оборвала я её. — Я тоже думала, что совпадения.

— Магии не бывает, — всё-таки закончила она.

— Тогда я не буду ничего рассказывать, — заявила я. — Ты не поверишь.

Оля подняла ладони:

— Сдаюсь, сдаюсь! — она сделала пальцами жест, показывая, что застегнула себе рот на молнию.

— Потом я поехала во Всеволожск, — продолжила я рассказ.

Всё, что я увидела и пережила во Всеволожске, я рассказала практически без купюр. И про куклу тоже. И про то, как вернулась домой и увидела труп тёти Аллы, исчезающий в чреве скорой.

Потом я рассказала про Бегемота.

Потом — про поезд, убийство и немного про Похоронова. Всё-таки язык не повернулся рассказывать частности. А может, кто-нибудь мой язык узелком завязал? Магически. Он мог это сделать. Хотя… ведь поил меня водичкой из Леты, так что зачем.

Я замолчала, ждала, волнуясь, реакции. Но уже чувствовала, видела, понимала — Оля не поняла. Не просто не поняла, разум её отторг услышанное, как инородный предмет. Могу понять, я тоже не верила до последнего. До того момента, как мой рисунок на стекле начал наливаться кровью. А уж когда увидела куклу…

Память подсунула картинку, меня едва не стошнило. Безглазое лицо, зашитый рот, заклеенный пластырем нос, одна нога обглодана до самой кости, как будто с неё целенаправленно, каждый день, отрезали лоскуты мяса и ничем не обрабатывали рану.

— Ты хочешь сказать, что носишь теперь ребёнка бога? — спросила Оля недоверчиво. — Этакого маленького иисусика?

Я медленно накрыла лоб рукой: фэйспалм. Но, с другой стороны, а чего я ждала? Я, я сама, на месте Ольги, я бы — поверила? Да никогда в жизни!

— Нет, конечно же, Оля, — сказала я мягко. — Ничего такого я не хочу сказать. Это ребёнок опера, расследовавшего убийство. Между нами проскочила искра. Поезд, дорога, адреналин. Всё.

— Римус, ты не договариваешь, — сердито сказала Ольга. — Что ты утаиваешь?

И меня внезапно накрыло. Отчаянием, злостью, болью, пустотой в том месте, где сейчас должен быть Похоронов, но его там не было, и пустота болела. Так бывает. Бывает, что пустота — болит. И ничем ту боль не уймёшь, никак не преодолеешь, с ней остаётся только смириться.

— Ты требуешь от меня откровенности, Оля, — сказала я, всё-таки удержав свой язык от совсем уже непоправимых слов. — Но ты не хочешь верить моим словам, и какая тут может тогда откровенность? Да, я рассказала тебе не всё. Но ты не веришь. Ты не хочешь верить. Ты даже попытаться начать поверить не хочешь. А я не в твоём суде, прости. Не на скамье подсудимых. Выкинь из головы всё услышанное; твой племянник или племянница — дитя полицейского. Следователя, работавшего по тому убийству. Всё.

Я встала из-за стола, отошла к окну. Больно? Очень. Но — сама виновата. Не надо было лезть в ненужную откровенность. Надо было зубами и когтями держаться за версию следователя, делать невинные глазки, мямлить, только — не правду. Настоящая правда выглядит фантастикой, выдумкой, бредом, но только не тем, чем она есть на самом деле, — собственно правдой.

— Я понимаю, — сказала Оля мне в спину, — ты пережила серьёзное потрясение. Может быть, тебе стоит пойти к психологу…

Вот оно! Вот — началось. Больничный дух палаты номер шесть приподнял мне волосы дыбом: я испугалась! Реально оказаться в Кащенке, из-за своего языка болтливого — как вам перспективка? Мне она такая с приплатой не нужна.

— Оля, — не оборачиваясь, сказала я тихим, но твёрдым, железным по оттенку голосом, до того железным, что аж привкус во рту появился, — если ты продолжишь говорить о психологе, я уйду прямо сейчас и никогда сюда больше не вернусь.

— Но то, что ты рассказала мне…

— Не требует никакого лечения. Мне приснилось. Я, может, книгу об этом сне напишу. Мистическую. И её издадут миллионным тиражом как Гарри Поттера. Вот видишь, как ты купилась, ты поверила!

Дикие, лживые слова сами соскакивали с языка почти против моей воли. Я завралась уже настолько, что сама с трудом понимала, что именно я несу. Но одно я осознавала совершенно точно: никогда! Никогда больше и никому в жизни я не расскажу про Похоронова!

Смертные женщины, рожавшие богам Олимпа героев, жили во времена, когда никто не удивлялся божественным отцам их детей. Сейчас всё иначе. Совсем. Надо учитывать.

Может, а даже ребёнку своему не расскажу об отце. Та же версия: встретились случайно, полюбили друг друга, судьба потом развела навсегда. Не хуже прочих легенда. Сколько детей растёт точно так же: папа лётчик, моряк, иностранец — нужное подчеркнуть.

— Ты сейчас шутишь, Римус? — немного помолчав, уточнила Оля.

Я растянула губы в беспечной улыбке, хотя внутри меня шёл нескончаемый дождь:

— Ну, конечно, Олюша! Конечно, шучу. Я, знаешь, действительно думаю о романе, только в рисунках. Как в Японии рисовали свитки… Его разворачиваешь: сверху картинка-иллюстрация, снизу — текст. Картинки перетекают друг в друга, текст тоже. Мне кажется, это может даже взлететь. Люди любят необычное.

— Конечно, Римус, — складка на переносице сестры разгладилась. — Давай. Дашь потом посмотреть?

— Обязательно, — заверила её я.

А про себя подумала, что не дам. Потому что рисовать такое не стану, спросит — как-нибудь отнекаюсь, а Оля потом забудет. Особенно после рождения ребёнка, вот когда станет ни до чего!

Ночью мне не спалось, я долго стояла на балконе, смотрела на залитый лунным светом замёрзший залив. Луна уваливалась на закат, рыжела, тускнела, расплёскивая по звёздному небу слабое закатное зарево. На башне Лахта-Центра опять тестировали освещения — поджигали то один, то другой бок то красным, то зелёным, то фиолетовым, а потом грани башни облили чисто синим и так оставили. Навигационные огни вспыхивали каждую четвёртую секунду. Слал в проморожённое тёмное пространство свой световой луч маяк на макушке здания. Когда откроют, надо будет обязательно подняться на смотровую площадку. Вид оттуда должен поражать воображение.

Только, конечно, надо выбрать ясную погоду. В туман посмотришь свысока на плотные, не проницаемые для взгляда, волны непогоди, чертыхнёшься, да и спустишься вниз не солоно хлебавши. Если туристом приехал издалека, да ещё ненадолго, — хоть плачь, хоть не плачь: не повезло.

К концу марта, когда спали сильные морозы, я стала чаще выезжать в старый город. Мне нравился Невский, с его Гостиным двором, Домом Книги, Казанским Собором и памятником Екатерине, я могла подолгу ходить от статуи к статуе моста через Фонтанку. Укрощение коня — четыре последовательных действия, запечатлённые талантливым скульптором Клодтом фон Юргенсбургом. Необузданность, страх перед человеком, ярость, смирение — в такой вот последовательности. На гранитном постаменте одной из скульптур сохранился след от снаряда, прилетевшего сюда в блокаду…

Всё здесь дышало историей, пусть не такой уж и длинной, — Петербург молодой город, всего-то навсего триста с лишним лет, — но полной славы и великих деяний. Подняться среди финских болот, пережить подряд три революции, выстоять в страшной и тяжёлой битве с фашистскими полчищами, не сдаться в 90е…

Город-Сумрак, говорил о нём Похоронов. Город-Дверь.

Чем дольше я бродила по его улицам, тем больше понимала, о чём говорил мне мой мужчина. Иногда накатывало, и я доставала блокнот, рисовала, рисовала — до исступления. Здания, улицы, транспорт, замёрзшие реки и каналы, скульптуры, падающий снег. С пастельными карандашами получалось великолепно: Город оживал на бумаге — пронизанный светом, холодный и чистый. След солнца на гранитном парапете — неправда, что у нас сплошной дождь и мрак, света тоже хватает. Разного… не только того, что льётся с небес…

Я облокотилась о парапет и рисовала — в который уже раз! — одного из коней, когда рядом со мной возник кто-то ещё. Я не обратила внимания, была занята. Но мужчина кашлянул и сказал странно знакомым голосом:

— Хорошо рисуете.

Я дёрнула плечом, мол, сама знаю, что хорошо. Выдавила дежурное спасибо, подосадовала, что отвлекает. Меня иногда путали с уличными художниками, предлагали деньги — нарисуй портрет на заказ. Чаще всего я отказывалась.

Принципиально не хотела рисовать плохого. Наловчилась уже видеть, когда получится светлый рисунок, а когда будет плохо, как с той жидкостью из-под двери купе, невнятной на рисунке и обернувшейся кровищей и расчленённым трупом в реальности.

Я не хотела дарить людям тлен и боль. Даже если они того заслуживали.

— Не ожидал, что подадитесь в вольные художники, Римма Анатольевна, — продолжил между тем назойливый незнакомец. — Даже странно, с вашими-то познаниями в программировании. И опытом.

Я стремительно обернулась. Откуда он меня знает?! Но моему изумлению — и гневу! — не было предела: передо мной стояло моё бывшее начальство! Почему-то без мерзких бериевских очков: линзы надел? Коррекцию сделал?

— Упс, — сказал он, разводя ладонями в кожаных перчатках. — Сюрприз.

— Что вам от меня нужно, Лаврентий Павлович? — сдержанно поинтересовалась я.

Послать его на юг я всегда успею. Он мне теперь не указ. А вот послушать, что скажет… почему бы и не выслушать. «Если позовёт обратно», — злорадно подумала я, — «откажусь!»

— Лаврентий Петрович, — поправил он меня.

— Какая разница! — вздёрнула я подбородок.

— Может, и никакой, — вздохнул он. — Всё равно это не моё настоящее имя…

— Новости, — поразилась я. — Вы — подкидыш? Потерянный в детстве младенец? И сейчас вас нашли, вернули в лоно семьи, так сказать?

— Вроде того, — кивнул, но рассказывать подробности не стал. — Красиво, не так ли?

Я посмотрела на занесённую вчерашним снегом Фонтанку, на старые дома на том берегу. Да, красиво. С неба, затянутого прозрачной дымкой, начал медленно сыпаться редкий, лёгкий снежок. Такими слабыми, взблескивающими на свету искорками, поймай на рукав — увидишь крохотную сверкающую бисеринку чистого льда…

— Возьмите, — Берия протянул мне визитку. — Пригодится.

— Я не пойду к вам на работу! — резко отказалась я, испытав острое, жгучее, как перец, удовлетворение.

Сколько он разорялся на тему, что незаменимых нет! Сколько крови мне выпил… с доброе ведро, наверное, не меньше. И вот, пожалуйста, пришёл с посыпанной пеплом лысиной, визитку мне протянул.

— А всё же возьмите, — усмехнулся он так, словно насквозь видел. — Не будет лишней-то. Особенно в вашем положении.

Живот у меня и в самом деле ощутимо подрос. Даже с поправкой на зимнюю одежду, уже было видно, что я в положении. Пятый месяц, как-никак.

Ладно… зачем с ним ссориться, зря обижать… возьму. Только, конечно, даже под дулом пистолета — не дождётся!

— Вы верите в чудо, Римма Анатольевна? — вдруг спросил у меня мой бывший начальник. — В волшебство?

Он положил руки на парапет, смотрел на реку и одновременно за реку странным расфокусированным взглядом. Не могу объяснить! Но кто видел человека, который так смотрит, тот поймёт, о чём я. Другие слова тут подобрать сложно.

— Верю, — внезапно призналась я.

Сама не знаю, что меня дёрнуло за язык. Но как не верить в волшебство, если сама стала его жертвой? Как не поверить в чудо после того, как зачала ребёнка от бога?

— Это хорошо, — одобрил Лаврентий Павлович.

Хоть убей, не могла я его в мыслях назвать правильно. Привыкла видеть в нём тирана, ассоциировала с тираном, называла как тирана. Люди — рабы своих привычек; посей привычку — пожнёшь характер. Скажи, к чему ты привык…

— Возьмите, — он протянул мне вдруг… карандаш.

Обыкновенный простой карандаш, деревянный, зелёный сверху, но — с остро очинённым кончиком. И со стирательной резиночкой на конце. Такие в «Буквоеде» пачками продаются, по двадцать один рубль за штуку. Лаврентий наш свет Павлович издевается надо мной, что ли?

— Берите, берите, — усмехнулся он уголком рта. — Это не простой карандаш, а волшебный. Вы ведь верите в волшебство, Римма Анатольевна, сами только что в этом признались. Вот и берите. Пока даю.

Я протянула руку и взяла карандаш. Должно быть, на моём лице всё было написано, потому что бывший начальник засмеялся, легко, по-детски, как ребёнок. Мне так и послышалось далёкое эхо из детства: «Обвели мы дурачка на четыре кулачка, на пятое стуло — да чтоб тебя раздуло!»

— А теперь загляните в визитку. Смелее, она вас не съест! А то выкинете ещё в урну, так и не прочитав… Локти потом сами себе сгрызёте по полные плечи.

Я медленно перевернула плотный прямоугольник визитки. Там, благородным зелёным шрифтом по белому полю было выведено всего два слова: «Всеслав Ярополк». И одиннадцатизначный телефонный номер.

— Надумаете, позвоните, — сказал надо мной весёлый голос бывшего начальника.

— В-вы… вы что… вы — тот, кому имя в нарды…

Он отвесил поклон, на старинный манер прижав ладонь к сердцу.

— А… а… — у меня закончились слова!

— Так было надо, — посуровел он. — Но мне понравилось, как вы держались, Римма Анатольевна. Хотя, конечно, было бы лучше, если бы всё-таки выпили тот кофе. Не обижайтесь. Вам теперь придётся очень и очень непросто.

Он попрощался со мной движением ладони и начал уходить.

— Погодите! — крикнула я вслед. — Подождите же!

— Не сейчас, — он обернулся на миг, развёл руками. — Ещё не сегодня.

Ещё шаг, и он исчез в толпе, я кинулась было следом, но, конечно же, его и след простыл. Кто бы сомневался-то!

Меня толкнули в спину, обругали дурой, отожравшей себе пузо и задницу, потому что я застряла на пешеходном переходе и мешала пройти. Я не отреагировала. Визитка белела девственной чистотой — ни имени, ни телефона. Как же так-то! Снова толкнули, уже другие. Тогда я отмерла и отошла обратно, к постаменту со следом от снаряда. Текст на визитку не вернулся. Ни имя, ни телефон. Теперь это был бесполезный клочок бумаги. Даже слёзы выступили от досады.

Знала бы, постаралась бы запомнить. Или хотя бы перерисовать. Я посмотрела на карандаш в своей руке. Волшебный? Запомним.

Домой вернулась поздно, Оля уже звонила мне целых два раза. Оба раза я заверяла её, что со мной всё хорошо…

Дома ждали тепло и свежезаваренный чай. Оля приготовила в духовке картошку под майонезом. Поджаренный сыр приятно хрустел на языке: я проголодалась за день, и поняла это только теперь.

— Не уходи так далеко и так надолго, Римус, — попросила вдруг Оля. — Я за тебя беспокоюсь…

Меня вдруг прокололо острой иголочкой вины. Сестра ведь и вправду беспокоится. Ждала меня, приготовила ужин…

— Прости, — сказала я. — Больше не буду… Но, представляешь, кого я встретила!

— Кого же?

— Бывшего начальника.

— Где?

— На мосту через Фонтанку. На Невском…

— Мир тесен, а город тем более, — пожала плечами Оля. — Но случайности иногда бывают неслучайными.

— Ты о чём? — насторожилась я, не донеся ложку до рта.

— Лаврентий Петрович звонил мне, — пожала Оля плечами. — Интересовался, как ты и где ты.

Меня облило холодным ужасом. Я-то уже знала, кто такой наш Берия и что он такое. Что ему от Ольги-то понадобилось?!

— Успокойся, тебе нельзя нервничать, — посоветовала сестра.

— Что он тебе говорил?

— Ничего, — чуть удивленно ответила она. — Просто спросил, где ты, я ответила — гуляешь где-то в городе. Он твой номер потерял, я дала.

— Он мне не звонил, — призналась я. — Просто подошёл… у моста. Я коней рисовала, вот, — я выложила свой блокнот из сумочки на стол. — Поздоровался.

— Позвал обратно на работу? И как, пойдёшь?

Я замотала головой:

— Нет, и не проси, ну его. Сначала я рожу. Потом год посижу с младенцем. Потом — буду уже думать.

— Ты здорово рисуешь, — сказала Оля, меняя тему. — Не думала организовать свою собственную выставку?

— Глупости, — отмахнулась я. — Кому оно нужно. Я понимаю, — мягко сказала я, — рисунки — это хорошо, но ими сыт не будешь. Я не собираюсь отказываться от профессии. Постараюсь поддерживать форму по возможности, буду работать удалённо… а потом, как лялька подрастёт, займусь вопросом серьёзнее. Запасы проесть не проблема. Проблема — запасти снова.

— Рада, что ты трезво смотришь на мир, — кивнула Оля. — А то я начала уже за тебя бояться. Зачем ребёнку блаженная мама, сутками пропадающая в городе?

— Низачем, — согласилась я. — Оль… не волнуйся. Со мной всё хорошо?

— Точно?

— Ага. А к Лаврентию Павловичу не пойду ни за что!

— Петровичу!

— Павловичу! Он — тиран!

Что тиран, я даже не сомневалась. Магия портит людей. Способности, всевластие, всемогущие. Проиграл же ему мой Похоронов в нарды! Что там за нарды были, хотелось бы узнать. Наверняка, не простые, с подвохом, может быть, с чем-то отменно пакостным, способным доставить проблемы даже бессмертному!

Но где-то в глубине моей души жила тревожная, и вместе с тем радостная мысль, что, может быть, Лаврентий Павлович — Всеслав, чёрт бы его забрал! — расскажет о моём положении Похоронову. И тот явится… не сможет не явиться! Ведь это его дитя живёт во мне! Не может же он отнестись равнодушно.

Но дни шли за днями, недели бежали за неделями, Похоронов не появлялся, а в Город пришла весна.

Снег таял, оплывая грязными сугробами. Метель то возвращалась и тогда всё вокруг тонуло в сером жемчужном полумраке, то уносилась в даль, и мир поджигало весёлое солнце, согревавшее, если ему подставить, лицо совсем не по-зимнему. Световой день прибавлялся стремительно: дышали в Город подступающие белые ночи.

И однажды, на вскрывшемся из-под зимнего покрова газоне зажглись яркими жёлтыми пятнышками первоцветы — мать-и-мачеха, самый первый весенний цветок Петербурга. Крокусы ещё держали свои бутоны сомкнутыми, словно сомневались, стоит ли цвести. Иногда среди жёлтого мать-и-мачехиного ковра проступали синие пятна пролесков. Такие маленькие яркие колокольчики, синие, иногда фиолетовые.

Я изрисовала жёлтым и фиолетовым два блокнота подряд, пока меня наконец не отпустило.

Есть что-то грандиозное в этих нежных лепестках, доверчиво раскрывающихся в холода и в непогоду, иногда — ещё прямо под снегом. Торжество жизни над уходящим, но всё ещё могучим, ещё способным обречь, холодом…

А потом я увидела Олю… Она смотрела на меня, и лицо у неё было такое… такое…

Даже не зависть к тем, кто не утратил возможности бегать, прыгать и просто ходить. Нет. Отчаяние. Глубокое, задавленное, постоянно сдерживаемое, а вот сейчас проступившее со всей своей угрюмой силой. Я помнила, Оля очень хотела родить ребёнка. Прикладывала для этого все усилия, ничего не выходило. А теперь её шёл тридцать седьмой год, и ноги, уже похудевшие от прежних вдвое — если мышцы не работают, то они атрофируются, известная беда всех колясочников, — когда рожать? Как рожать? От кого?

Об Алексее мы с нею не заговаривали. Я просто не знала, что говорить. Во всяком случае, не правду. Я однажды попыталась рассказать часть правды, касавшейся только меня, и что вышло? Спасибо, больше не хочу. Винила ли Ольга себя за смерть Алексея, она ведь уверена была, что он находился в момент катастрофы рядом с нею в машине? Она не рассказывала. Но что-то этакое, я уверена, поедом её душу всё-таки ело. За рулём ведь была она.

Когда мы вернулись, я разложила у себя в комнате на своём рабочем столе плотный лист А4 из белой чёрным и оранжевым папки с пометкой: бумага для черчения. Такие листы подходили для рисунков карандашом лучше всего.

Я не рисовала Ольгу никогда, боялась. Вдруг нарисуется у меня что-нибудь плохое? Во время работы карандаши жили сами по себе, я уже успела много раз в этом убедиться. Мой странный дар не знал тормозов и не умел работать вполовину силы. Скоростей у него было всего две: ноль и максимум.

Если я нарисую Ольгу и нарисую о ней плохое, то хоть верь, хоть не верь, а оно сбудется так, как нарисуется.

Мне на глаза вдруг попал простой карандаш в зелёном деревянном кожухе, подарок Лаврентия блин Павловича ака Всеслава Ярополка. Волшебный, он сказал. Волшебный! Я осторожно взяла карандаш двумя пальцами.

Мастера во многом делает его собственный инструмент. Конечно, дар не пропьёшь. Но рисунок плохим пишущим предметом и рисунок хорошим — земля и небо, без вариантов.

Я нанесла на девственно чистую бумагу первый штрих…

Мир провалился куда-то за горизонт событий. Волшебный карандаш жил в моей руке, открывая пласты иной реальности. Той реальности, где Оля танцевала вальс с молодым капитаном на собственной свадьбе и той реальности, где они вместе, пересмеиваясь друг с другом, катили по дорожкам парка двойную коляску, и ещё той, где дети, взявшись за руки, убегали, дурачась, от догоняющей их на самокате матери.

Штрихи текли, менялись, ложились один на другой по собственной моей воле, а не сами собой, как раньше. Я меняла реальность… и когда я осознала, что я творю с самой основой Мироздания, карандаш с лёгким укоризненным треском сломался в пальцах и истаял, как палмя восковой свечи на ветру.

Я медленно приходила в себя, чувствуя сухость во рту и странную боль не в теле, а в глубине своей души. Как будто… что-то… не успела. Не смогла. Не доделала.

Но коллаж из рисунков не выглядел незаконченным! Пять полей, пять разных ситуаций, ни капли мрака или караулящей за поворотом беды!

— Да-а, — сказала за моей спиной Оля, тихо вкатившаяся в мою комнату, пока я работала. — Впечатляет. Ты настоящий художник, Римус… Из тех, что приходят раз в пятьсот лет, чтобы оправдать существование мира.

— Глупости, — неуверенно отозвалась я. — Это просто… эскиз. Зарисовка.

— Не скромничай. Посмотри ещё раз — это великолепно.

— Скажи ещё, — гениально, — привычно буркнула я, обращая на саму себя едкий сарказм.

Я не считала себя гением. Более того, я не считала свои рисунки чем-то таким уж грандиозным. Они помогали Городу открывать свою Дверь для добра, а на большее я не посягала. Не те силы, не те умения, не те знания. Мне довольно было моей скромной роли… и вот бы ещё раз увидеть Похоронова! Хотя бы раз, хотя бы издали… хотя бы одним глазком!

— Кто эта женщина? — привычно спросила Оля, гладя рисунки тонкими пальцами. — Где ты увидела её? Странно, но её лицо… кажется, я тоже видела её… но где.

— В зеркале, — засмеялась я. — Ты каждый день видишь её в зеркале! Оля, это — ты.

— Не может быть!

— Я увидела тебя — так.

— Я никогда не смогу ходить, — Оля уронила руки и теперь в упор смотрела на меня. — Ты же видишь. Ты вместе со мной читала мою амбулаторную карту. Все эти выписки, заключения врачей, рентгены.

— Оля, — серьёзно сказала я, опускаясь перед ней на колено и беря в свои руки её подрагивающие пальцы, — ты веришь в волшебство?

— Ты опять сходишь с ума? — устало спросила она. — Как тогда, с твоей беременностью от бога?

Я замотала головой: нет.

— Я просто увидела тебя — так, — кивнула я на рисунок. — Оля, ты сможешь ходить. Ты встанешь на ноги. Выйдешь замуж И родишь близнецов.

Она молчала, кусая губы. Жестоко, но как ещё поделиться с нею своей радостью: я смогла! Я переписала подаренным волшебным карандашом её будущее, правда, истратив до последнего атома сам карандаш. Но для чего ещё его надо было беречь? Засолить, может быть, или в футляр спрятать и в банковскую ячейку отнести?!

— Не верю, — тяжело уронила Оля наконец.

— Правильно, — неистово закивала я. — В мои рисунки нельзя верить. Петля Кассандры. Не верь, Оля. И вот тогда они точно сбудутся.

— Ты смеёшься надо мной?

— Что ты! Нет.

— Тогда зачем говоришь такое… и так…

И губы у неё запрыгали. Моя крепкая, умная, сильная духом старшая сестра! Как тебе хотелось поверить, и как ты не могла поверить, и сколько боли в тебе накопилось, оказывается, за последние эти чёрные полгода!

Я обняла её, гладила по голове, говорила и говорила, как я люблю её, и что всё будет хорошо, надо только немного подождать…

Закончилось всё тем, что я сама разрыдалась. И так мы ревели оба, не знаю, сколько времени. А потом, отрыдавшись, пошли на кухню и приготовили омлет.

Рисунок этот, ничуть не изменившийся со временем, Оля вставит потом в рамку и будет держать в своём рабочем кабинете. Как символ надежды и веры на самом краю отчаяния, когда кажется, что всё пропало и остаётся лишь только шагнуть вниз, закончить свою никчёмную жизнь коротким полётом к асфальту с тем, чтобы расплескать по нему свои мозги.

Оля признается, что мысли о самоубийстве посещали её тогда не раз и даже не два. Не раз и не два она цеплялась за перила и подтягивалась на руках, буквально подвешивая себя между жизнью и смертью. И каждый раз её останавливала мысль обо мне и моём будущем ребёнке: на кого нас оставить? Как навесить на нас похороны и связанную с ними страшную суету?

Я поблагодарю её. Что ещё мне останется сделать?

Оля пошла летом, после сложнейшей операции на спине. Сомневалась, боялась, но терять-то было нечего, и она в конечном итоге согласилась поучаствовать в эксперименте. Что ей было терять? Ноги, которые и так лежали в коляске бесчувственными колодами?

Ходить она начала с трудом — мышцы атрофировались, их надо было восстанавливать. И уж боли она наелась… Не каждому по силам вынести хотя бы вполовину подобного.

Но к тому моменту, когда пришла пора рожать мне, Оля уже уверенно ходила. С тростью. Не пренебрегая автоматической коляской в случаях, когда надо было мотаться по делам и мотаться долго, нудно и много. Но она ходила сама!

Я радовалась, глядя на то, как она ходит.

Волшебный карандаш и впрямь оказался волшебным.

А всего-то и надо было, что поверить в чудо…

ГЛАВА 10

Июль выдался по-питерски серым и ледяным. Пришёл циклон и обосновался в Городе надолго. Мама ворчала, вспоминая жаркую Хосту, и на чём свет костерила по-осеннему мелкий, противный дождик. Но без её поддержки я даже и не знаю, что бы делала.

Когда тебя за руку держат, когда ты засыпаешь. Когда встаёшь утром, а на кухне уже ждёт тебя завтрак: омлет и любимые мамины оладушки с вареньем. Когда она, подперев щеку ладонью, смотрит на тебя, как ты ешь… Мама — это мама. Другого слова уже не найти.

Меня глодало понемногу виной за то, что раньше я ушла в себя и свои проблемы целиком и полностью, а маме дай бог раз в месяц звонила, ну или ещё по праздникам. Как я могла так жить? Теперь я этого не понимала.

Теперь у нас регулярно шло общение по скайпу, а ближе к родам мама приехала к нам, и мы обе были ей безумно благодарны.

Привезла абрикосы, кстати. Не те, деревянные, по триста рублей за килограмм, которые лежали в наших супермаркетах, а настоящие, правильные южные абрикосы, с неописуемым винным ароматом, нежной сладчайшей мякотью, с малиновым румянцем. Мелитопольские, с гордостью говорила мама. Она сама шесть лет назад сажала деревца, потом за ним ухаживала, подкормки-поливы-удобрения, и вот, результат. Абрикосы.

Беременность не принесла мне каких-то ощутимых проблем, кроме разве что слабого токсикоза в самом её начале. Я ходила так, как и не была беременна вовсе. А когда пришёл срок родов, всё опять же получилось словно бы само собой.

Только ребёнок так и не пожелал открыть свой пол ни на одном узи. Под конец я уже смеялась — смотрели, созрела ли печень у плода, крепкое ли у него сердечко. Предложили подождать, пока малыш повернётся. Я отказалась. Скоро рожу, что уже теперь. Там и увидим.

Родилась девочка, четыре сто. Вроде крупная, но родилась легко, сразу закричала, девять из десяти по шкале Апгар. Как-то вообще прошло всё спокойно и буднично, хотя, я знала, бывает по-всякому и далеко не каждой женщине везёт точно так же, как повезло мне. Ведь ни единого же разрыва, несмотря на то, что младенчик не тощенький!

Мне сразу же дали её, приложить к груди. Мордашка такая ма-аленькая, синенькая, носик крохотный, губки — как розовые лепестки. Я уже чувствовала, что буду отчаянно, до дрожи, любить её и, вероятнее всего, бессовестно баловать. Как бы, конечно, совсем не избаловать, но, думаю, справлюсь. В первый-то год детки ещё слишком беспомощные, чтобы их воспитывать. И мозгов там… не то, чтобы нет совсем, но разумом даже и не пахнет, одни инстинкты.

А личики у новорождённых как у маленьких старичков. Всё от того, что у них ещё не развиты мимические мышцы лица, и малыши попросту ещё не умеют улыбаться. Они даже не видят ничего дальше тридцати сантиметров! А то, что видят, — перевёрнуто с ног на голову, особенность младенческого зрения. Факты я нарыла в интернете, пока готовилась к родам. Скучнейшее место на земле — больницы…

Палата у меня была вип, ребёнок лежал тут же, в кроватке. Приходящая медсестра-нянечка учила меня, как обращаться с этой крохотной куколкой: как менять подгузник, как пеленать, как кормить — целая наука, чтобы не перекрывать грудью маленькую пипочку-носик. Как носить столбиком после еды, чтобы отрыгнула и не задохнулась. Поначалу я просто боялась прикоснуться, боялась навредить. Потом страх прошёл.

Девочка открывала глаза — и они у неё были яркими, голубыми-голубыми, не синими, как полагается новорождённым малышам белокожих людей, а именно — голубыми. Совершенно особенный цвет, отцовский, ни с каким другим его не спутаешь. А золотой хохолок на макушке меня сильно смущал. У меня волосы русые, у Похоронова были тёмные. У мамы и сестры, если смыть с них краску, тоже будут тёмно-русые. А девочка получилась солнечным одуванчиком — в кого бы вдруг.

А потом я увидела…

Когда взяла на руки. Взгляд, неожиданно осмысленный, и словно бы чуть искоса, и тут же веки сомкнулись, а длинные пушистые ресницы внезапно легли так, что напомнили мне… швы. Косые грубые швы суровой ниткой.

Сразу в памяти пронёсся тринадцатый вагон и кукла в коридоре. Точно такие же были у неё волосы, блестящие, густые. Золотистые.

Полумрак стоящего на запасных вагона. Разлитый в воздухе запах крови, тлена и смерти. Безглазая, безносая фигура, не напавшая только потому, что вместо страха и ненависти её встретили сочувствие и любовь…

Смертельный номер, вообще-то. Далеко не с каждым порождением злой бесчеловечной магии сработает. Даже не пытайтесь повторить. У меня получилось случайно…

Чем дольше я смотрела на дочку, тем больше вспоминала. Я думала, память задёрнула пережитое флёром забвения, как уже начала она растушёвать перед моим внутренним взором образ Похоронова.

Но куклу я забыть не могла. Снова и снова мелькали жуткие кадры. Как она стоит и сопит заклеенным носом. Как сочится гной из-под её зашитых век. Как проступает на стекле капельками крови её жуткий образ.

И как прижимается она ко мне, в последней отчаянной надежде: защити! Спаси! Мы с тобой одной крови! Помоги!

Я не дрогнула, и Алексей не смог восстановить над нею утраченный контроль, как ни пытался. А он старался! Я помнила, как хрипел, как скрёб скрюченными пальцами под плащом Похоронова. Пытался натравить на нас куклу, и не мог. А потом и силы у него закончились. После чего не стало и жизни…

…Как уносит мою девочку деревянная старая лодка Похоронова — всё дальше и дальше, быстрее и быстрее, на тот берег, навстречу неведомому посмертию.

Вот, значит, как. Вот, значит, что.

Тот, другой берег, тоже с Дверью. Даже не скорее всего, а наверняка! И она открывается не совсем произвольно. Там дежурят вещие судьи, смотрят в душу твою, и определяют, что с тобой делать дальше. Вся твоя прошлая жизнь сжимается под их суровыми взглядами в единое чувство. Как ты провёл её, так и получишь по заслугам, не больше, но ведь и не меньше. Если много страдал, если замучен был невинно, то может получить второе рождение, а вместе с ним и шанс прожить человеческую жизнь иначе. Даже гадать не хочу, куда открылась та Дверь для Алексея…

Надеюсь, там ему воздастся за его злодеяния сполна.

Немного грустно было из-за Арсения. Он ушёл не только человеком, но и котом тоже. Куда его вынесли чёрные воды Ахеронта, за какой судьбой? Спроси Похоронова, если вдруг встретишь нечаянно, он сам ответит: не знаю. Он никогда не интересовался тем, что творится на чёрных берегах его родной реки.

Как всегда при мысли о Похоронове тяжело заныло под лопаткой. Что ж, с этой болью мне теперь жить — до второй, последней для меня, нашей с ним встречи. Не пришёл. Зря я ждала, зря надеялась. Давно надо было отпустить эту боль, давно понять: он не придёт. Я буду барахтаться сама, без него. И дело даже не в помощи, не в каких-то там алиментах, есть у меня деньги, есть сестра, есть и мама, и голова на плечах: без заработка не останусь!

Но увидеть бы его! Хотя бы ещё раз.

Прикоснуться к нему.

Вновь ощутить его холодный поцелуй на губах…

Много бы я отдала за это? Да всё… кроме, пожалуй, жизней близких. Сестры, мамы и дочери.

Девочку я назвала Анастасией. Это имя подходило ей как нельзя лучше.

Анастасия. Воскресшая.

Анастасия Гордеевна Зябликова.

Справедливо — после всего, что она пережила когда-то. Да, она подрастёт и не будет помнить. И я ей никогда-никогда ничего не расскажу, а об отце объясню честно и откровенно: мы знали друг друга несколько дней, но мы любили друг друга.

Любили… Его руки — на моих плечах… и губы на… молчи, Римма, молчи! Не думай! Не вспоминай!

Он не придёт. Пора тебе учиться жить без него.

В роддоме, правда, немного помотали мне нервы насчёт согласия отца. Ну, нет, нет отца у моего ребёнка, отстаньте! Не отправлюсь я на берега Ахеронта, чтобы позвать его сюда, закорючку в журнале поставить. Как будто без той закорючки обойтись нельзя. Не будете же вы вписывать прочерк в справку для ЗАГСА, как в старые времена, покрытые мраком бесчеловечного отношения к рождённым вне законного брака детям? Сейчас-то, слава Богу, двадцать первый век!

Перед выпиской я вспомнила о Кэл, но не нашла в смартфоне её номера, и визитка тоже где-то потерялась. Она лежала, разумеется, в документах, дома. Кто в роддом берёт такие вещи… Зато в списке контактов оказался номер страховой. Недолго думая, я позвонила.

— Простите, — сказала я, — это я, Римма Зябликова…

— Вы попали в ДТП? — деловито осведомилась Элла Мрачнова.

— Нет… Я родила, вот два дня назад. И подумала, может быть, вы захотите придти на выписку… посмотреть на малыша. Вы, и Кэл тоже. Я бы Кэл позвонила, но что-то нет у меня в смартфоне её номера, визитка дома осталась.

На том конце беспроводной связи долго молчали, и я с замиранием сердца ждала, что сейчас пойдут гудки отбоя. В конце концов, кто такая Элло по сути своей и кто такая я…

— Если мы возьмём с собой нашу младшую, — осторожно предположили в трубке. — Вы не будете против?

— Конечно! — обрадовалась я. — Почему бы мне быть против?

— Не знаю, — дипломатично ответила Элла, а потом добавила: — Младшая у нас в медицинском учится. Окипета, но предпочитает зваться Оксаной. Так современнее, говорит.

Гарпия. В медицинском. Мир сошёл с ума. А я? Не сошла ли с ума я сама?

— Пусть приходит тоже, — твёрдо сказала я.

Они имеют право. Ребёнок Похоронова им не чужой. Не сказать, чтоб прямо родня и одна кровь, но всё-таки.

— А… передать кое-кому ничего не нужно? — спросила вдруг Элла.

Теперь уже замолчала я. Сразу поняла, о ком она, но… Разве он ещё не знает? Разве Всеслав ака бывший наш Берия ему не сказал? А если так, что же до сих пор-то не явился. Не пришёл, значит, не надо ему. А раз не надо, то кто я такая, чтобы лезть ему на глаза. Будем честными, какой из перевозчика отец?

— Я ему сама скажу, — со вздохом ответила я. — При встрече.

— Когда ещё вы с ним сами встре… — и молчание.

Моя собеседница поняла, когда. Что такое шестьдесят-семьдесят лет человеческой жизни для бессмертного? Он их и не заметит.

Но всё же я надеялась, надеялась. В глубине души надеялась, что Похоронов всё-таки придёт.

Он не пришёл.

Зато сёстры Мрачновы явились все вместе сразу.

— Это ещё кто? — впечатлилась мама, разглядывая незнакомые смуглые лица.

— Я когда ехала в поезде, — тихо объяснила я, — проводницей там была Келена, Кэл. А это её сёстры…

— Бандитские совершенно физиономии, — вздохнула мама, рассматривая гарпий. — Бабкоёжистые!

Ну, да-а. Носы у всех у них никак не могли похвастаться миниатюрностью и изяществом.

— Они хорошие, ма, — заверила я родительницу. — Правда, хорошие.

Не рассказывать же ей, кто они такие на самом деле! Оля, опираясь на трость, пригласила всех в машину: поехали к нам, посидим уже там. Сёстры, как ни странно, согласились. Я ждала, что откажутся, зачем бы им, в самом-то деле. Не отказались, и от сердца отлегло.

Я покормила малышку, и теперь носила столбиком. На кухне шли разговоры, как-то мама и Оля нашли с гостями общую тему; я не вникала. Вряд ли они обсуждали меня. Я слышала, как Кэл ответила маме, достаточно жёстко: Римма не рассказывала вам, значит, и мне ни к чему. Это мама пыталась про папу Настюшки вызнать окольными путями. Не получилось.

Кэл уже знала о моей версии: опер, случайная любовь, все дела. «Мама моя вряд ли поверит в правду, Оле я пыталась рассказать — ничего хорошего не вышло, при первом же намёке на истину она замкнулась в недоверии. Пришлось сказать, что я фантазировала, и вернуться к основном версии». Кэл кивнула, понимаю, мол. И, надо думать, передала сёстрам. Так что за легенду я была спокойна.

На кухне обсуждали фильмы, политику, события светской жизни, Элла рассказала пару смешных случаев из своей практики, Оля — из своей. Кэл сварила кофе. Я ходила с дочкой по балкону, прислушивалась к доносящимся сквозь приоткрытые двери комнаты разговорам, и мне было удивительно спокойно и радостно. Так спокойно и так радостно, как никогда ещё, пожалуй, в жизни.

Младшая Мрачнова возникла возле локтя неожиданно. Не было, не было её, и вот. Она умела бесшумно двигаться.

— Не возражаешь? — спросила у меня, вставая рядом. — Хороший вид…

— Нет, — ответила я.

Мы молчали, смотрели на солнце, пробивающееся из-под краешка туч — оно уходило направо, на закат, и по озеру бежала золотая ослепительная дорожка, прямо к нашему балкону. Хочешь, шагай с перил на неё и иди, покуда хватит сил, к несбыточному. Но, скорее всего, придёшь не в сказочный, сверкающий солнечным сиянием рай, а на берег чёрной реки, к деревянной лодке, ждущей тебя у остатков старого причала. И горе, если не принесёшь с собой в ладони монетки, вложенной любящим родственником на прощание!

— Оки… Оксана. Можно спросить?

— Да, — кивнула она.

— Почему медицинский? — выпалила я.

Гарпия-врач — это нечто, выходящее за грани разумного. Они же хищницы! Они же пакостницы! Похитительницы душ. И вдруг — врачом.

— А почему нет? — вопросом на вопрос ответила младшая Мрачнова.

Действительно. Почему бы и нет…

— Я буду хирургом, — продолжила она. — У нас уже третий курс, много интересного преподают учителя. Была и практика, и в морг водили. Мне нравится.

— Странновато всё-таки для… ну, ты же сама понимаешь, кто ты, — честно призналась я. — Почему?

Она положила ладонь на перила. Смотрела в закат и улыбалась, улыбка красила её необыкновенно, рождая трогательные ямочки на щеках.

— Не знаю, как сёстры, — сказала наконец Оксана, — а я рада, что Дверь вынесла меня именно сюда. Ваш мир предоставляет свободу. Полную свободу выбора. Только ты решаешь, — ты сама! — кем тебе быть. Тварью, пожирающей души, или врачом, души спасающим. Понимаешь?

Она в курсе моей истории, поняла я. Кэл растрепала, некому больше. Но досада на Келенин болтливый язык не вышла дальше моих мыслей.

— Да, — кивнула я. — Понимаю…

— Послушай… — Оксана замялась, теребя в пальцах край своей туники, а потом вдруг выпалила: — А ты могла бы меня нарисовать?

Нет, не зря из всех сестёр она была младшей. Сохранилась в неё некая, полудетсткая ещё, наивность. Наивность и гарпия, кто бы мог подумать! А вот. Стояла передо мной одна такая.

— Зачем тебе? — спросила я.

— Петля Кассандры, — тут же ответила она. — Если в твой рисунок не поверю даже я, то он сбудется.

— Да, — почесала я в затылке, — есть такое… Но я не рисовала уже много дней.

Что тоже было правдой. С тех пор, как родила, я действительно больше не рисовала. И не хотелось. Может быть, дар мой пропал? Так же внезапно, как и появился. Я слышала, такое бывало после рождения детей…

Как будто ребёнок, покидая мамино тело, забирал её способность с собой. Вовсе не факт при этом, что у Насти прорежется страсть к рисованию. Способность не обязательно возрождалась в точности в том виде, в каком она была у родителя. Может, дочь увлечётся вышивкой бисером. Или выжиганием по дереву, как знать.

— А вот и проверим, — мотнула кудрявой головой Оксана.

— Хорошо, — решилась я. — Вот только ластоньку нашу укачаю…

Настя не стала капризничать и выделываться, уснула быстро. Я бережно устроила её в кроватке. Осторожно накинула покрывальце. В доме было тепло, отопительный сезон уже начался. В Питере его включают намного раньше, чем в южных городах. И правильно: здесь холоа наступают быстрее.

Я осторожно потянула лист из папки, небрежно брошенной на моём рабочем столе:

— Что ты хочешь, чтобы я нарисовала? — спросила я у Оксаны.

— Меня! — тут же отозвалась она, присаживаясь на краешек стола.

— Свет загораживаешь, сдвинься, пожалуйста.

Оксана послушно встала и отошла.

Волшебного карандаша у меня не было, я истратила его на исправление судьбы Ольги. Он переломился пополам, а потом и вовсе раскрошился в тончайшую пыль.

Для Оксаны я сделала рисунок в тёплых тонах. Тоненькая кудрявая девочка где-то в пресс-конференц зале какого-то, пожалуй, международного даже института. Призрачные полупроявленные крылья за спиною. И бейджик на груди: «Профессор детской трансполантологии Мрачнова Оксана»

— Ой, — серьёзно выдохнула та. — Этого не может быть!

— Правильно, — улыбнулась я, отдавая младшей гарпии лист. — В мои рисунки не стоит верить. Только тогда они начнут сбываться….

И пошли дни, один за другим, в заботах и хлопотах. Настюхины какашки, её первая беззубая улыбка, задорные песенки на младенческом языке занимали практически всё моё время. Некогда было задуматься. Некогда — вспоминать…

Дождливый июль сменился солнечным августом, а вслед за августом снова пришла осень, тронула золотыми пальцами кроны деревьев, пустила короткие липкие паутинки бабьего лета порхать в воздухе, солнце снова двинулось по небосклону в сторону юга, сокращая световой день почти по десять минут в сутки.

Однажды я видела стаю диких серых гусей, опустившийся на берега Лахтинского разлива… Огромные тяжёлые птицы подняли на мелководье невообразимый гвалт. А потом тихо снялись ночью и исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Похоронов не появлялся. Я смирилась с болью там, где ещё жила память о его существовании. Да и не до него мне теперь было. Младенец, даже такой позитивный и улыбающийся без конца, требовал всё моё внимание, загребая попутно ещё и внимание Ольги, которая с удовольствием возилась с племяшкой, давая мне бесценные минуты долгожданного отдыха.

У меня теперь единственное желание осталось из всех, какие когда-либо были: СПАТЬ! Настюшка не кричала и не капризничала никогда, но она ПЕЛА! Просыпалась в три часа ночи и давай гнать арию за арией. Уже не уснёшь, пока её не укачаешь. А утром, в половине шестого, опять симфонический концерт под дудочку.

Молодые мамы, с которыми я свела близкое знакомство, поражались — у них-то не концерты, у них вопли Видоплясова по ночам. Но в одном мы с ними сходились: песни или вопли, а результат один: тотальный хронический недосып.

А как ты хотела, Римус? Ты мама или погулять вышла?..

Первый год пережить да второй продержаться…

…Я катила коляску по дорожке вдоль леса, отделявшего разлив от города. Жёлтые берёзовые листья уже вовсю сыпались с макушек, хотя нижние ветви ещё стояли зелёными. Настя покряхтывала во сне: она уже заметно подросла, не сравнить с тем сморщенным, закутанным в пелёнки кабачком, который мне сунули в руки три месяца назад. Теперь она была прямо ребёнок: пухлощекая, белокожая, ручки-ножки в складочках. Волосы на её головёнке скручивались тугими золотыми локонами: ох, и намучаюсь я через пару лет, ломая о густые дочкины кудри ремешки…

Возле перекрёстка, ведущего к клинике МЧС — она давно уже здесь стояла, громадный комплекс с собственной вертолётной площадкой; иногда, если повезёт, можно было увидеть, как садится или взлетает медицинский вертолёт… Так вот, возле поворота на улицу Оптиков, шла какая-то суета. Я подошла поближе — ДТП. Судя по останкам велосипеда, разбросанным по газону, по двум машинам, смятым в хлам, тут случилась трагедия…

Стояли две скорые, полиция. Немногочисленные прохожие задерживались, как вот я, посмотреть, ужаснуться, сказать себе: какое счастье, что там, на асфальте, расплескался не я и не мой ребёнок. Что там, мне самой не по себе стало.

Велосипедисты, они самые страшные ребята на дороге, особенно когда берутся спешить и потому нарушать всё, что можно нарушить и что нарушить нельзя. Он возникает у тебя под носом в самый последний момент. А масса — это мера инертности тела. Попробуй-ка останови вовремя тяжёлую машину, увильни в сторону, спаси бестолковую жизнь — ценой собственной.

Водитель одного авто, похоже, именно так и поступил. Себя погубил, встречного задел, и велосипедиста, кажется, не спас. Печальная, но увы, обычная картина для Города.

Мегаполисы всегда собирают жертвы из неосторожных.

Ничего особенного; бывает. Как ни горько осознавать, что все мы смертны, и иногда даже внезапно смертны, но это жизнь, а она не всегда одаряет счастливым шансом.

Но я уже пошла дальше, расстроившись от вида смерти: жаль было этих, совершенно не знакомых мне людей. Лучше бы они жили.

Как вдруг мне показалось, будто среди полицейских жёлтых жилетов службы ГИБДД мелькнул хорошо знакомый мне плащ.

Сердце ухнуло и оборвалось в пятки. Так стало быть, не простое ДТП, а с магическим душком?!

Да. Я не ошиблась. Знакомый-знакомый плащ бомжа, с новыми — против прежних — подозрительными пятнами, и я знала, откуда те пятна взялись!

— Харон! — выдохнула я, не сумев удержаться. — Гордей Похоронов!

На мгновение показалось, не тот. Не отзовётся. Но у кого ещё может оказаться точно такой же плащ?!

Мужчина медленно обернулся, и я с обалделой радостью встретила его яркий, ни на чей больше не похожий, взгляд.

Ветер дохнул в лицо полынным воздухом с берегов чёрной реки.

Content

Чернышева Ната
"Тайны темной осени"

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10