Джон Рёскин

Искусство и наука

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с английского Л. Никифорова

В оформлении обложки использован фрагмент картины Эдварда Бёрн-Джонса «Во славу Венеры»

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Прилагаемые чтения написаны были мною с меньшей не тщательностью, а мучительностью, чем все предыдущие лекции, потому что никакая тщательность не могла сделать утомительным изложение их предмета, и я желал снять с них всякую тень чего-либо подобного; но мои положения вполне обдуманны, хотя их термины и ненаучны; и то положение из числа их, которое обычному читателю покажется наиболее поразительным, а именно мое утверждение, что изучение анатомии гибельно для искусства, крайне необходимо для объяснения системы, которой я руководствуюсь в моих оксфордских чтениях.

В тот период, когда гравирование могло иметь для искусства такое же значение, какое книгопечатание имело для литературы, четверо величайших из всех известных до сих пор рисовальщиков пунктиром: Мантенья, Сандро Боттичелли, Дюрер и Гольбейн – занялись этой новой отраслью искусства. Все эти четыре человека были так же богато одарены духовно и умственно, как и даровиты в области искусства, и если б они гравировали так же, как рисовал Джотто в его ненаучной и народной простоте, то оставили бы потомству бесчисленную серию картин, восхитительных для простых, невинных душ и глубоко поучительных для самых благородных умов.

Но двое из них, Мантенья и Дюрер, были так извращены и обессилены изучением анатомии, что лучшие произведения первого из них (например, прекрасная мифология пороков в Лувре) окончательно возмутительны для всех женщин и детей; тогда как Дюрер никогда не был в состоянии нарисовать прекрасной женской фигуры или красивого лица; и из его самых замечательных картин только четыре – «Меланхолия», «Св. Иероним в своей келье», «Св. Губерт» и «Рыцарь и Смерть» – имеют какое-нибудь значение для народа, так как только на них фигуры или вполне задрапированы, или в полном вооружении, и потому он был в состоянии правильно думать и чувствовать, будучи свободен от ужасной заботы об изображении костяка.

Боттичелли и Гольбейн изучали сперва лицо, а затем члены тела; и потому труды, оставленные ими, безусловно, драгоценны, хотя и омрачены и извращены тем влиянием, которое имели на них современные им художники, рисовавшие тело; а затем таланты их окончательно затмились под влиянием ложной славы. Поэтому я предполагаю в будущем моем курсе лекций разъяснить отношение этих двух художников к другим мастерам, выдававшимся в области рисования и гравирования.

Брайтвуд, 2 сентября 1872 года

Лекция I

О мудрости и безумии в искусстве

8 февраля 1872 года

1. Хотя лекции, читанные мною до сих пор, по своему содержанию и были вполне добросовестно приспособлены к пониманию студентов, однако мне приходилось значительно изменять метод чтения, так как я всегда чувствовал, что та аудитория студентов, к которой я желал бы обращаться со своей речью, была в сущности воображаемой, и что в действительности мне приходилось читать смешанной аудитории, состоявшей большей частью из преподавателей университета. В силу этого я обязан был более излагать принципы, на основании которых я надеялся прокладывать или расчищать путь к ведению моего курса, чем приступать к непосредственному изложению предмета моего преподавания. Но в настоящее время и впредь мы, я надеюсь, приступим к основательному и последовательному изучению предмета, а потому я отныне всецело буду обращаться исключительно к студентам и желаю, чтобы мои лекции были полезны им и интересны, насколько это допускается самим предметом.

2. Далее я должен просить даже самых молодых моих слушателей извинить меня за то, что я буду излагать мой предмет просто и популярно. Им приходится много работать по другим лекциям, и да не подумают они, что я слишком невысокого мнения об их умственных силах, если стараюсь по возможности все облегчить им. Никакой предмет, достойный изучения, не может быть изучен без усилий, но мы никогда не должны увеличивать эти трудности из желания сохранить наше достоинство. К тому же я постараюсь, чтобы лекции мои были короче, чем они были до сих пор. Я желал бы, чтоб вы запоминали все, что я буду вам говорить, а я не думаю, чтоб вам возможно было хорошо запомнить более того, что я легко могу изложить вам в полчаса, и обещаю, во всяком случае, что вам будет достаточно времени, чтобы в течение моего часа отдохнуть и не опоздать на следующую лекцию. Вы, конечно, не припишете это моей лени, и я смело могу вас уверить, что мне иногда нужна бывает целая неделя, чтоб обдумать то, что я выскажу вам менее чем в одну минуту, и к тому же могу смело сказать, что в здоровом преподавании какого бы то ни было искусства разговоры самое последнее дело. Мало того, из уважения к тому предмету, который мне приходится излагать вам сегодня, а именно к философии искусства, преподаватели ее вплоть до настоящего столетия меньше говорили и больше наблюдали; и было бы хорошо даже для людей нашего столетия при всей выдающейся точности в искусстве их наблюдения, если б они вполне усвоили себе старую привычку придавать больше значения не тому, что можно сказать, а тому, что нужно узнать в какой бы то ни было области.

3. Вы, вероятно, охотно признаете это по отношению к науке и поверите мне, что это применимо и к искусству. В обеих этих областях духовной жизни вы легко чувствуете дурные последствия желания больше говорить, чем знать, и больше говорить, чем делать. Но применимо ли это и к той третьей области, которая здесь, в Оксфорде, по-видимому, так энергично примешалась к науке и искусству, подобно докучливым скалам, нарушающим не без сожаления однообразие издавна плодотворной равнины; я разумею ваше царство или княжество литературы. Можем ли мы это сравнение применить и к ней. Мы говорим, что вредно для науки, если люди предпочитают разговоры знанию, вредно для искусства, если люди желают больше говорить, чем делать; вредно для литературы, если люди предпочитают слова… чему? Может быть, вы думаете, что литература и состоит в разговорах, что тройная сила науки, искусства и литературы и заключается в знании, делании и передаче на словах. Но это неверно. Способность хорошо выражать что бы то ни было на словах и в письме есть такое же искусство, как и всякое другое, и основано на столь же точном и определенном изучении. Профессор Макс Мюллер преподает вам науку языкознания, и найдутся люди, которые скажут вам, что искусство языкознания есть единственное, которое я в состоянии преподавать вам. Но постарайтесь еще раз в кратких словах провести вашу тройную параллель и посмотрите, не явится ли у вас новая мысль, уясняющая вам ее значение? В науке вы не должны говорить, прежде чем не приобретете достаточно знаний. В искусстве вы не должны говорить, прежде чем не сделаете. В литературе вы не должны говорить, прежде чем не обдумаете.

Такова ваша третья область. Царство мысли или концепции.

Вполне желательно, чтобы вы определили для себя три великих сферы деятельности людей в следующих выражениях.

Наука есть познание предметов, как идеальных, так и реальных.

Искусство есть видоизменение реальных предметов реальной нашей силой.

Литература есть видоизменение идеальных предметов идеальной нашей силой.

4. Но теперь заметьте. Если это подразделение верно, то мы должны иметь такое определение для литературы, в котором отсутствовало бы слово «литера», т. е. буква. Вполне справедливо, что в большинстве случаев видоизменение идеальных предметов при помощи нашей идеальной силы несовершенно, пока оно не выражено и не доставляет нам восторга, пока не сообщено другим. Правильно выражать свою мысль письмом и чтением есть великая задача и составляет ту часть литературы, которая может всего яснее быть преподаваема. Но это составляет только форму, тело мысли. А душа может существовать и без тела, но не тело без души, так как и по отношению к литературе, как и ко всему остальному в нас и для нас, справедливо то, что буква мертвит, а дух животворит – littera occidit, spiritus autem vivificat.

Тем не менее я должен в настоящее время удовольствоваться старым термином. Мы не можем сказать «спиритура – spiriture», или «аниматура – animature» вместо литературы, но мы не должны довольствоваться обычным определением значения этого слова.

Помните всегда, что вы явились в этот университет не для того, чтоб научиться говорить, а для того, чтоб научиться думать о разных предметах; по крайней мере, такова была цель, с какою поступали в него ваши отцы.

5. «Как! Думать! Да ведь это только искусство логики», – может быть, ответите вы. И это неверно: логика – метод, а не сила, а мы определили, что литература есть видоизменение идеальных предметов при помощи идеальной силы, а не механического метода. И вы являетесь в университет для приобретения или развития этой силы, а не для того, чтобы научиться только методу употребления или применения ее.

Я говорю, что вы являетесь для этого в университет, и, может быть, некоторые из вас крайне удивлены, услышав это. Вы не знали, что поступили с этой целью в университет, и даже многие, может быть, не уяснили себе, куда они вступили. Я вполне даже уверен, что некоторые из вас и по сие время не понимают значения университета. Можете ли вы тотчас же ответить мне, например, на то, представляет ли университет такое место, куда все являются, чтобы научиться чему-нибудь, или такое место, куда являются некоторые, чтоб научиться всему? Университету по крайней мере стараются практически в настоящее время придать первое значение, но теоретически он всегда значил второе, т. е. означал место, куда являются только известные лица, чтобы научиться всему, т. е. куда лица, желающие мыслить, поступают, чтоб научиться мыслить, мыслить правильно не только о математике, о нравственности, о хирургии или о химии, но обо всем.

6. Я говорю, что не все вы знаете это, и тем не менее знаете ли вы это или нет, желаете ли вы этого или нет, но в известной степени в силу непреложной силы вещей факты складываются сообразно с этим. Мы в настоящее время, заметьте, имеем три рода школ, действующих по всей Англии. Мы имеем – я называю его первым, хотя, к сожалению, должен признаться, что по своему влиянию оно играет последнюю роль – итак, повторяю, мы имеем, во‑первых, учреждение, называемое Королевской академией, с институтом архитекторов и школами в Кенсингтоне и их отделениями; здесь преподаются разные стили тонкого и механического искусства. Во-вторых, мы имеем Королевское Общество, как центральное учреждение, и в виде его отделений различные общества людей, посвятивших себя изучению различных наук, исследующих, классифицирующих, описывающих факты с неутомимым старанием. И наконец, и главным образом, мы имеем великие университеты со всеми подчиненными им общественными школами, определенно занимающиеся не только упорядочением – с чем вы охотно согласитесь – языка, или главным образом языка, а и различных способов развития философской и научной мысли, в которой вы желаете, чтоб ваше юношество было дисциплинировано для славы и величия вашего века. Методы языка и его стройность, всевозможные его красоты, необходимая точность и определенность – все это зависит от стройности и благородства тех способностей, пробуждать и развивать которые и составляет задачу этих великих школ.

7. Стройность и благородство способностей! Остановимся несколько минут на этих словах и постараемся уяснить их себе.

Во-первых, что такое познавательная способность? Каков предмет нашей деятельности, как студентов, в отличие от художников и людей науки?

Мы лучше всего уясним это себе на частном примере.

Представьте себе, что вы находитесь на Пестумской равнине[1] и следите за приближением грозовой тучи, которую Тёрнер изобразил на своем рисунке[2]. Если б вы главным образом занимались в школах наук, вы бы подумали о скоплении электричества, о его влиянии на форму и движение тучи, о силе и продолжительности блеска молнии и о других столь же материальных явлениях. Если б вы были художник, то стали бы обсуждать возможность при помощи тех средств, которые находятся в вашем распоряжении, изобразить яркость ее блеска и глубину ее мрака. Наконец, если б вы были студентом, то в, отличие как от ученых, так и от художников, вы стали бы воображать себе храм в былые времена; следя за тем, как грозовая туча надвигается на его колонны и власть Бога небес разражается гневом того божества, которое, по мнению язычников, потрясало землю, настроение вашего ума было бы такое же, как и у псалмопевца, безразлично, выразили ли бы вы его словами или нет. «Облака и мрак кругом Его – правота и суд пребывают на престоле Его».

Да ваши мысли невольно приняли бы это направление, и выразились ли бы они в этой форме или в другой, тем не менее существенная черта вашего студенчества состояла бы не в том, чтобы припомнить этот стих, и еще менее в том, чтобы знать, что «трон» есть слово греческое, а в том, чтобы, обладая достаточной силой восприятия и достаточной возвышенностью характера, постичь значение справедливости, проникнувшись величием господства Его.

8. Повторяю, вы являетесь в университет для того, чтоб составить себе мировоззрение надлежащей широты и величия или достоинства. Итак, в отличие от школы искусств, чему должны вы научиться в школе, посвященной науке? В школе искусств вы научились бы должному достоинству и порядку дел или деланий (я предпочитаю слово «деланий», как более общее); а в школе науки вам предстоит научиться порядку и величию знаний.

Теперь вы должны вполне уяснить это себе, безразлично, согласны ли вы со мной или нет.

Вы являетесь в школу литературы, чтоб научиться, говорю я, стройности и величию восприятий.

В школу искусства, чтоб научиться стройности и величию деяний.

И в школу науки, чтоб научиться стройности и величию знаний.

Согласны ли вы с этим? Я предполагаю, что вы признаете мое тройственное разделение; но, в противоположность мне, не продолжаете ли вы считать, что школа науки остается школой науки, какого рода знания она бы ни преподавала, что школа искусства остается школой искусства, какого рода делам она бы ни учила, и школа литературы все же школа литературы, какого рода познаниям она бы ни научала.

Думаете ли вы это? Высказанное мною положение безусловно отрицает это. Я утверждаю, что истинная школа литературы учит вас обладать известного рода взглядами, а не другими, школа искусства – производить определенного рода дела, а не всякого рода, а школа науки – обладать определенного рода, а не всякого рода, знаниями.

9. Я думаю, что мы с вами не вполне согласны по этому вопросу и что некоторые из вас, безусловно, против меня. В таком случае позвольте мне сделать шаг назад. Вы согласитесь со мной, что, употребляя греческие слова – школа литературы учит нас иметь νοῦς[3] или понятия о предметах, вместо ἀνοια[4] или отсутствия понятий о предметах; что школа искусства учит нас τέχνη[5] предметов, вместо ἀτεχνία[6]; а школа науки, ἐπιστήµη[7] вместо ἀγνοια[8] или ignorantia – невежества. Но вы помните, что Аристотель рядом с этими тремя способностями упоминает еще две: φρόνησις[9] и σοφία[10]. У него мы встречаем пять τέχνη, ἐπιστήµη, φρόνησις, σοφία, νοῠς, т. е., выражаясь на нашем языке, – искусство, науку, чувство, мудрость и ум. Мы определили области искусства, науки и ума: и мы, старики, направляем вас, молодежь, в школы, посвященные им, чтоб вы не оставались безыскусственны, невежественны и неразумны. Но как по отношению к чувству и мудрости? Какие области принадлежат им? Не находите ли вы, что нам необходимы еще две добавочные школы: школа философии и филофронезии?

Если подразделение Аристотеля верно, то, очевидно, так. Но его подразделение ошибочно, и он сам указывает на это, так как на следующей же странице он говорит, что «достоинство искусства есть мудрость, заключающаяся в разумении того, что почтенно». Это совершенно верно, но этим самым опровергается его подразделение. Он делит предмет на а, b, с, d и е и затем говорит нам, что достоинство а заключается в b, состоящем в с. И вы всегда будете находить, что утверждение Аристотеля вполне верно, но его подразделение нелогично. Вполне справедливо, что достоинство искусства есть мудрость, состоящая в разумении того, что достойно уважения, но и достоинство науки заключается в разумении того, что достойно уважения, и в том же смысле достоинство νοῦς, или самого разумения, состоит в разумении или восприятии того, что достойно уважения. Поэтому σοφία не есть только ἀρετή τἐχνης[11], но точно так же и ἀρετή ἐπιστηµης[12] и ἀρετή νόου[13]. Неруководимая мудростью каждая школа научит порочным сторонам своей специальной способности. Как σοφία есть ἀρετή всех трех, так µωρία[14] будет их κακία[15].

10. Теперь согласны ли вы со мной или нет, но позвольте мне по крайней мере убедиться, что вы вполне поняли меня. Σοφία – мудрость, – говорю я, есть добродетель, µωρία – глупость – порок как в искусстве, так и в науке, и в литературе. У всех у них есть положительные и отрицательные стороны, как есть и безразличная точка, или нулевая. Незнание есть безразличная точка в науке с мудрым знанием по одну сторону и с безумным по другую; ἀτεχνία – неискусность – есть нулевая точка для искусства, и мудрое искусство стоит по одну сторону ее, а безумное – по другую, и наконец ἀνοια – глупость – нулевая точка в νοῠς – мысли – с мудрой νοῠς – по одну и безумной – по другую.

11. Вы улыбнетесь при последнем выражении «безумная νοῠς». А между тем из всех безумных это наиболее обычное и пагубное явление. Мы постоянно жалуемся на мужчин, а еще чаще на женщин, за то, что они дурно рассуждают. Но безразлично, как они рассуждают, если правильно понимают. Из сотни людей, может, не найдется и одного, способного серьезно рассуждать; различие между людьми в быстроте и количестве его νοῠς, в интенсивности восприятия и в чутье и разборчивости при выборе. Ястребиный взор устремляете вы на живое или на падаль? Что вы предпочитаете схватить вашим умом – вот главный вопрос, а затем уже возникает второй вопрос о том, как вы с этим обращаетесь. Что в том, как вы строите, если материалом вам служат негодные кирпичи; или как вы рассуждаете, если каждая мысль, с которой вы начинаете, негодна или ложна. И вообще всякое ложное рассуждение роковым образом происходит оттого, что люди принимают близко к сердцу ложные понятия, согласовать с которыми они и считают нужным все свои рассуждения.

Для лучшей иллюстрации я перейду к моему специальному предмету – к технике. Я уже сказал, что нулевой точкой служит ἀτεχνία, или отсутствие искусства, по-латыни inertia в противоположность ars – искусству. По одну сторону этой безразличной точки мы имеем мудрое искусство, а по другую – безумное; и чем тоньше искусство, тем оно более способно подпасть как жизненному развитию, так и пагубному извращению. Для примера я возьму сперва очень простое искусство, а затем более тонкое; но оба они такого рода искусства, с которыми большинство из вас отлично знакомо.

12. Одним из самых простых совершенных искусств есть правильный удар весла вовремя, что практиковать вам приходилось, вероятно, не раз. Мы определили, что искусство есть мудрое видоизменение предметов при помощи нашего физического организма (реальных предметов при помощи реальной силы § 3). Добрым ударом весла вы перемещаете разумным образом известное количество воды. Предположим, что вы промахнулись ударом и поймали краба; в таком случае вы переместили известное количество воды неразумным способом, не только в направлении безразличном, но и в противоположном вашему намерению. Совершенство удара предполагает не только абсолютно точное знание противодействия воды лопасти весла, но и более правильное умение преодолевать это противодействие, получаемое практическим упражнением с целью достигнуть намеченной цели. Эта цель очень проста – наиболее быстрое передвижение лодки при данной затрате сил – служит мерилом степени вашего искусства, а противоположное – отсутствия его. Но чтоб быть σοφός – мудрым гребцом, нужно нечто большее, чем это искусство, основанное на простом знании. Ваша способность отлично грести зависит не только от знания силы сопротивления воды или от повторной практики в преодолевании этого сопротивления. Оно предполагает практику этих движений при сознательной дисциплине тела, обусловленной упорядочением страстей. Оно означает подчинение известному авторитету и дружественное согласие с настроением других лиц; и таким образом умение прекрасно грести указывает на нравственное и умственное благородство и в известной степени благотворно влияет на характер. В этом заключается мудрость или разумность наиболее благородной стороны умения грести; без чего вы не только не станете правильно грести, но и достигнете противоположного.

13. Теперь возьмем пример из той области искусства, которую вы, может быть, считаете более низким, чем гребля, хотя оно в действительности гораздо выше его, – я разумею искусство танцевать. Я выше (§ 11) сказал вам, как можно определить степень искусства по его способности к извращению, к порче, что служит также и мерилом нежности органических веществ. Moria[16] или безумие гребли только потешно, но moria или безумие танца хуже, чем потешно, и, судя по этому, вы можете заключить, что его sophia, или мудрость, будет гораздо прекраснее мудрости в гребле. Предположите, например, менуэт, танцуемый двумя влюбленными, получившими высшее образование, отличающимися благородством характера и сильно влюбленными друг в друга. Вы увидели бы тут образец искусства наиболее возвышенно-лаконического, под управлением мудрости, руководящей наиболее сильными страстями, и наиболее изысканного чувства красоты, возможной для человечества.

14. Как образец противоположного в области того же искусства, я не могу привести вам ничего более яркого, чем то, что я видел года два тому назад в «Театре Гейити»[17] и что можно, пожалуй, увидеть теперь в любом лондонском театре.

Сцена, на которой происходил этот танец, изображала ад, и на заднем плане нарисованы были огненные языки. Танцующие изображали демонов с красной фольгой вместо глаз, метающих огонь; тот же красный огонь как будто выходил у них из ушей. Они начали свой танец на сцене с того, что стали ходить по приспособленной опускной двери, которая отбрасывала их на десять футов в воздух, а все исполнение состояло в выражении всевозможных дурных страстей самым неистовым образом.

15. Вы, надеюсь, без затруднения поймете, в каком смысле слова sophia и moria[18] правильно должны быть употребляемы по отношению к двум различным методам одного и того же искусства. Но те из вас, которые привыкли к точному мышлению, сразу заметят, что я ввел новый элемент при рассматривании образца высшего искусства. Безумие гребца состояло просто в том, что он неспособен был грести; но безумие пляшущего состоит не в неумении танцевать, а в умении хорошо танцевать с дурной целью; и чем лучше он танцует, тем отвратительнее получаемые результаты.

И теперь я опасаюсь, что надоем вам, прося вас обратить внимание на то, что вы вначале можете счесть за праздную тонкость или мелочь анализа, но тонкость здесь существенна, и я надеюсь, что в течение моих лекций я не буду более надоедать вам.

16. Простое отрицание власти или силы искусства – его нулевая точка – в гребле только смешна. Оно не менее потешно, конечно, и в танцах. Но что вы разумеете под словом «потешно»? Вы разумеете нечто до такой степени презрительное, что оно вызывает смех. Презрение в обоих случаях, однако, слабо в обыкновенном обществе, потому что хотя человек может и не уметь ни грести, ни танцевать, но он может уметь многое другое. Предположите теперь, что он живет там, где не может научиться многому другому: на бурливом морском берегу, где нет никаких картин, в бедной стране, где отсутствуют все тонкие искусства, сопряженные с благосостоянием, и в простом, первобытном обществе, куда не проникла еще утонченность литературы, но где умение хорошо грести необходимо для поддержания существования, а умение хорошо танцевать является одним из наиболее жизненных домашних удовольствий. В таком случае вы сказали бы, что его неумение грести или танцевать более чем потешно; что это признак человека, никуда не годного, заслуживающего не только презрения, но и негодования.

Теперь припомните, что безразличная точка или инерция искусства всегда обусловливает этого рода преступление или по крайней мере всегда заслуживает сожаление. Нравственной вины в отсутствии искусства может и не быть, если человеку не представляется возможности обучаться искусству; но отсутствие возможности обучаться таким искусствам, которые при данных обстоятельствах необходимы в обычной жизни, хотя и может не быть поставлено в вину отдельной личности, но для целой нации не допускает никакого оправдания. Национальное невежество в приличном, скромном искусстве всегда преступно, за исключением самых ранних стадий общественного развития, да и тогда оно грубо.

17. В этих пределах известного рода moria, или безумие, преступное или нет, всегда выражается отсутствием художественной силы; а истинное или безусловно преступное безумие проявляется в применении нашей художественной силы в дурном направлении. И здесь нам необходима та тонкость различия, которая, я опасаюсь, покажется вам оскорбительной. Заметьте прежде всего, что обладание какой бы то ни было силой искусства предполагает известного рода мудрость. Те люди, танцевавшие подобно дьяволу, о которых я выше говорил, добывали свой хлеб тяжелым и честным трудом. Ловкость, приобретенная ими, могла быть достигнута только путем немалого терпения и решительной самоотверженности; и та сила, благодаря которой они способны были так верно выражать различные состояния злых страстей, указывала на то, что они воспитаны были в обществе, умевшем до известной степени отличать зло от добра и которое поэтому было отчасти не чуждо добру. Далее, если б вы стали присматриваться к жизни этих людей, то нет ничего невероятного в том, что вы нашли бы, что этот дьявольский танец был изобретен таким человеком из числа их, который обладал сильным воображением, и что они танцевали его совсем не из предпочтения зла, а чтоб удовлетворять запросу публики, удивление которой можно вызвать только резкими жестами и порочными чувствами.

18. Поэтому заметьте, что во всех случаях, когда есть возможность научиться искусству, существование его указывает на sophia, а отсутствие на moria. Этот великий факт я старался объяснить вам два года тому назад в моей третьей вступительной лекции. В настоящем курсе мне предстоит показать вам влияние конечной высшей мудрости, направляющей ловкость искусства к наилучшим целям, и низшей moria, совращающей к наихудшим. И для этого мне прежде всего необходимо пояснить вам следующие два основных пункта. Первый, что задача университетского преподавания заключается в том, чтоб сформировать ваши взгляды, а не в практическом ознакомлении с искусствами или науками. Оно должно дать вам понятие о том, какова задача, например, работы кузнеца, а не сделать вас кузнецами; дать понятие о задаче медицины, а не сделать вас медиками. Надлежащая академия для кузнецов – это кузница; надлежащая академия для медиков – больница. Здесь вас отвлекают от кузницы и больницы, от всякой специальной или ограниченной области труда и мысли в universitas[19] труда и мысли, чтоб предоставить вам возможность в мире и досуге, т. е. при полном спокойствии бескорыстной работы мысли, правильно понять законы природы и назначения человека.

19. Затем, во‑вторых, я должен объяснить вам, что над этими тремя великими областями: воображения, искусства и науки – царит добродетель, или способность, которая во все времена и всеми великими народами признавалась законным правителем и руководителем любого метода труда или страсти души; признавалась наиболее славной наградой за труд или наилучшим венцом стремлений человека. «Она дороже драгоценных камней, и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею. Крепко держись наставления мудрости; не оставляй, храни его, потому что оно – жизнь твоя»[20].

Разве эти и бесчисленные другие подобные им изречения, которые вы, вероятно, припомнили, в то время как я читал вам эти слова, не кажутся вам странными, если верно утверждение Аристотеля относительно мудрости, что она никогда не имеет в виду того, что может сделать людей счастливыми – ἡ µὲν γὰρ σοφία οὐδὲν θεωρει ἐξ ὧν ἔσται εὐδαίµων ἄνθρωπος?[21]

В следующей лекции я поэтому намереваюсь рассмотреть, что по преимуществу имеет в виду мудрость, что она выбирает из числа мыслей и знаний, доступных ей, и с какой целью она употребляет все науки, обладаемые ею.

Теперь же я заранее в немногих словах скажу вам, что в результате нашего исследования мы увидим, что она вопреки утверждению, что ей будто бы чужды источники счастья, в действительности только и заботится о них; определяет всякого рода полезность только тем блаженством, которое она дарует, и что даже позволительно считать ее источником радости Бога: «Я была радостью Его всякий день, веселясь перед лицом Его во все время»[22], так что нам повелено признавать ее как бы царицей этого мира людей, «веселясь на земном кругу Его, и радость моя была с сынами человеческими»[23].

Лекция II

О мудрости и безумии в науке

10 февраля 1872 года

20. В предыдущей лекции я установил существование положительных и отрицательных сил литературы, искусства и науки и старался объяснить вам некоторые отношения мудрого искусства к безумному. В настоящее время нам предстоит рассмотреть свойства этих положительных и отрицательных сил в науке; так как каждая истинная школа имеет своей задачей научить положительной или зиждительной силе и всеми средствами устранить, отвергнуть и искоренить отрицательную.

Очень возможно, что вы нечасто вдумывались и не уяснили себе весь разрушительный или пагубный характер некоторых элементов науки. Вы, правда, могли, как и Поп, признавать, что иметь немного знаний вредно, и потому старались глубоко черпать из источника знания; вы, вероятно, признаете вместе с Бэконом, что знание может отчасти стать ядовитым, и потому скромно и искренно искали противоядия от этого заразительного яда. Но мне кажется, что из числа вас найдется очень немного таких, которые в своем ревностном стремлении к знанию подозревали, а тем более доводили свое подозрение до того, чтобы признать или поверить в существование руководящего духа мудрости, под авторитетом которого вы находитесь и который должен за вас определить выбор и затем пользу всякого рода знания, и которые, говорю я, сознают, что если вы не обращаетесь к этой руководительнице, а тем более если не повинуетесь ей, то всякое знание становится для вас гибельно по мере его накопления, и, подобно паутинке, тем пагубнее для вашей души, чем тоньше его нити.

21. Вероятно, почти все из вас слышали и многие видели своеобразные рисунки Уильяма Блейка и некоторые, надеюсь, читали его поэмы. Впечатление, производимое этими рисунками, очень быстро и вполне справедливо изглаживается из памяти, хотя они и не лишены известных достоинств.

Но его поэмы заслуживают гораздо большего внимания. Они написаны с полной искренностью и бесконечной нежностью; их тон болезнен и дик, но тем не менее слова этих поэм указывают на великий и мудрый ум, страдающий, но не заблуждающийся, от болезни; доводимый ею почти до экзальтации, он часто в страстных афоризмах сообщает некоторые самые ценные изречения современной литературы. Один из его отрывков я попрошу вас запомнить; он часто пригодится нам.

Знает ли орел, что таится в могиле,

И кроту задашь ли ты этот вопрос?[24]

Более кратко немыслимо выразить ту великую истину, что существуют различного рода знания, пригодные для различных созданий, и что слава высших тварей в незнании того, что известно низшим.

22. И в особенности это справедливо по отношению к человеку; все создания, кроме него, невольно должны инстинктивно заучить определенный им урок и сосредоточить свое внимание на своем собственном существовании. Но человеку предоставлена возможность спускаться в науке и ниже себя и стремиться познать то, что выше его; так что «познай самого себя» не является для него законом, которому он должен в мире покориться, а правилом, которое ему всего мучительнее постичь и всего труднее применять: постичь мучительнее и унизительнее всего; и это одинаково по отношению к знанию предметов как выше, так и ниже его стоящих. И странно, что люди всегда наиболее пристрастны к изучению предметов наиболее низких:

Знает ли орел, что таится в могиле,

И кроту задашь ли ты этот вопрос?

А между тем именно те люди, которые роются вместе с кротом и цепляются вместе с летучей мышью, наиболее и тщеславятся своим зрением и своими крыльями.

23. «Познай самого себя»; но может ли мудрость, благородная мудрость, предъявлять такое требование к науке? Не есть ли это, скорей, спросите вы, голос более низменной добродетели, благоразумия, заботящегося о правильном образе жизни в интересах этой жизни или будущей? Мудрость разве не относится к тому, что над человеком и выше его; и поскольку нам возбраняется рыться в кучах с кротами, постольку разве нам не следует стремиться к небесам?

И действительно, с первого взгляда это кажется так; в том отрывке из этики, который я предложил вам сегодня рассмотреть, вполне ясно говорится об этом. Существует много различного рода phronesis, при помощи которых животное познает все нужное для его личного блага; и человек подобно всем остальным созданиям имеет свое отдельное phronesis, которое подсказывает ему, чего искать и что делать для сохранения своей жизни; но помимо всех этих форм благоразумия греческий мудрец утверждает, что существует мудрость, задачи которой неизменны и вечны, методы непреклонны, а заключения всеобщи; и этой мудрости нет дела до вещей, составляющих счастье человека, так как она исключительно занята предметами более возвышенными. Так что мы называем Анаксагора, Фалеса и подобных им людей мудрыми, но не благоразумными, так как они ничего не знают из того, что выгодно лично им, но ведают предметы возвышенные, дивные, трудные и божественные.

24. Теперь перейдем к вопросу, очевидно, близко касающемуся вас. Мы по настоящее время считаем себя особенно благоразумной нацией, так как заботимся только о предметах, выгодных для нас, предоставляя другим народам познавать предметы возвышенные, дивные, божественные или прекрасные; в нашем чрезмерном благоразумии мы в настоящий момент отказываемся от покупки, может быть, даже самой интересной в мире картины Рафаэля и, безусловно, одного из самых дивных произведений, когда-либо созданных мудрым искусством человека, отказываемся купить за двадцать пять тысяч фунтов и в то же время дебатируем вопрос о том, не должны ли мы уплатить триста миллионов штрафа американцам за то, что продали небольшой фрегат капитану Семмесу[25]. Позвольте мне вместо тысяч свести это на десятки фунтов; тогда факты яснее представятся вам.

Из миллиона людей едва ли найдется один понимающий значение миллиона; и в этом кроется одна из причин, почему нация всегда готова позволить своим министрам потратить миллион или два на пушку, если они могут доказать, что сберегли десять с половиной копеек на веревках. Итак, вот в каком отношении представятся нам эти факты, если мы заменим тысячи – фунтами; вам предлагают «Рождество» Рафаэля за двадцать пять фунтов, и вы не соглашаетесь дать этой суммы; и в то же время предполагается, что вы вынуждены будете заплатить триста тысяч фунтов за то, что вы в качестве забияки продали корабль капитану Семмесу. Я не говорю, что вы их заплатите. Тем не менее ваше теперешнее положение унизительно, вы просите прощение, и вот тот результат, к которому вы пришли, поступая согласно не с божественной мудростью, а с так называемым вами практическим благоразумием.

25. Вы, может быть, подумаете, что я искажаю понятие Аристотеля о здравом смысле или благоразумии, смешивая его с обычным английским понятием, и что Аристотель не считал бы phronetic, или благоразумным поступком, продажу кораблей или оружия людям, с которыми или против которых у нас не хватает смелости воевать.

Допустим вы правы; но в таком случае нам необходимо ясно определить то значение, какое Аристотель придает этому понятию. Возьмите тот пример, который я привел в прошлой лекции относительно того, как представители литературы, науки и искусства с различных точек зрения отнесутся к грозе, разразившейся у храмов Пестума.

Человек науки подумает, говорили мы, о происхождении электричества; художник – об освещении туч блеском молнии, а мыслитель – о ее отношении к могуществу Зевса и Посейдона. И вот перед вами episteme, techne и nous[26], а какова же роль phronesis’a?

Phronesis распускает свой зонтик и спешит домой. По крайней мере, так поступает phronesis Аристотеля, не имея никакого отношения к дивным вещам. Но уверены ли вы, что phronesis Аристотеля истинный? Разве не может быть здравого смысла, который как и искусства, и науки, руководим был бы мудростью? Возьмемте пример более обыденный.

26. Предположим, что две молодые леди (я предполагаю, что их нет на моей лекции и что мы можем между собой говорить о них все, что хотим; а хотим мы всегда думать, что молодые леди благоразумнее, но не мудрее нас), итак, предположим, что две молодые девушки в зимнюю ночь отправляются на обсерваторию и что одной из них так хочется посмотреть на звезды, что она нисколько не беспокоится тем, простудится ли она или нет; но другая благоразумна, заботится о своем здоровье и смотрит на звезды, лишь поскольку ей не грозит опасность простудиться. По мнению Аристотеля, только первая из них, собственно говоря, заслуживала бы названия мудрой, а вторая была бы лишь благоразумной. Но, чтоб правильно судить, мы должны предположить, что обе они действовали при совершенно одинаковых условиях. Предположите, что обе они одинаково желают любоваться звездами; в таком случае тот факт, что одна из них останавливается, когда дольше любоваться опасно для ее здоровья, – указывает не на то, что она менее мудра, т. е. менее заинтересована в превосходных и дивных вещах, а что она больше владеет собой и потому способна помнить о том, что другая упускает из виду. Она также мудра и более чутка. Но представьте себе, что две девушки эти различны по своим природным наклонностям, что одна из них обладает более пылким воображением и сильнее увлекается этими превосходными и дивными вещами, так что самообладание вполне достаточное, чтоб заставить ее подругу, менее заинтересованную звездами, перестать любоваться ими, не в состоянии заставить ее, сильно заинтересованную звездами, оторваться от созерцания их; и вы бы сказали, что обе девушки одинаково разумны, но простудившаяся более мудра.

27. Пойдем дальше в нашем примере и вернемся к первому случаю, когда обе девушки одинаково желают любоваться звездами; предположим, что обе одинаково умеют сдерживаться, и, если б не было у них других побудительных причин, они одиноко любовались бы звездами и одновременно перестали наслаждаться их зрелищем; но вот одна из них более внимательна к своим близким, и, хотя лично она не побоялась бы простудиться, однако не решилась бы на это из опасения доставить лишние беспокойства матери. В силу этого чувства она первая покинет обсерваторию; но вправе ли мы сказать, что она только более благоразумна, а не более мудра, чем ее подруга? Это уважение к чувствам других, это понимание своих обязанностей по отношению к ним гораздо выше любви к звездам. Это умение постичь путем нашего воображения не огненных шаров и пространственных расстояний, а чувств живых существ, это понимание ею наших обязанностей и побуждают ее правильно поступать; но ведь это есть знание и восприятие таких вещей, которые более дивны и превосходны, чем сами звезды, уловить и чувствовать которые можно только при помощи более возвышенной мудрости.

28. Не злоупотреблю ли я вашим терпением, если сделаю еще одно предположение? Мы можем допустить, что зрелище небесных светил в равной степени пленяет обеих девушек, но производит на них различного рода впечатления. Предположим, что одна из них занимается отвлеченными науками и более или менее знакома с законами, объясняющими то, что она теперь видит; она по всем вероятиям будет главным образом заинтересована вопросами о расстоянии, о величине, о разнообразии орбит и силы света. Другая же девушка, предположим, не знакома ни с одной из этих наук, но знает, какое значение эти звезды имели для религий вымерших народов; она очень мало будет заинтересована арифметическими и геометрическими вопросами, но, вероятно, получит более глубокое впечатление, ясно увидев то, что служило предметом восторженного удивления для многих давно сомкнувшихся очей, и сквозь тот же мрак созерцая те же светила, какие созерцали и простодушные пастухи, и земледельцы, знавшие только восходившие и заходившие над их полями и горами огоньки необъятного небесного свода, но тем не менее видевшие в них настоящее чудо и проникавшиеся чувством глубокой благодарности за то, что только Верховный Руководитель мог соединить Плеяды в их отрадном влиянии или расторгнуть узы Ориона. Мне, конечно, излишне говорить вам, что в этой деятельности ума и сердца сказывается гораздо более благородная мудрость, чем при всевозможных работах, относящихся до анализа материи или измерения пространства.

29. Я больше не стану утомлять вас различными вопросами, но просто скажу вам то, что и вы в конце концов сочтете вполне верным, а именно, что мудрость – sophia – есть та форма мысли, в силу которой благоразумие становится бескорыстным, знание бескорыстным, искусство бескорыстным, ум и воображение бескорыстными. Благоразумие, знание, искусство, ум и воображение сами по себе являются отчасти ядовитыми; как знание, так и благоразумие и искусство придают известную напыщенность; но если к ним присоединяется мудрость, то все становится полно любви и милосердия, и это милосердие может быть синонимом мудрости.

30. Заметьте это слово; оно созидает или довершает создание и строит безопасно, так как воздвигает на скромной, но прочной основе, широкой, хотя бы и низкой, естественной и живой скале.

Мудрость есть та способность, которая во всех предметах признает их отношение к жизни, к общей сумме известной нам жизни, как животной, так и человеческой; но она, понимая определенные задачи этой жизни, сосредоточивает свой интерес и свои силы на человечности в противоположность, с одной стороны, животности, которой она должна руководить, а с другой – Божественности, которая руководит человечностью и которую последняя постичь не может.

Не вполне свойственно мудрому человеку много рассуждать о природе существ, как выше, так и ниже его стоящих. Нескромно предполагать, что он может постичь первые, и унизительно предполагать, что вся забота его должна быть сосредоточена на последних. Признавать и свое вечное относительное ничтожество и свое вечное относительное величие, познать самого себя и свое место; быть вполне довольным своею подчиненностью Богу, не постигая Его, управлять низшими созданиями с симпатией и добротой, не разделяя злобы диких животных и не подражая знанию насекомых – вот что значит быть скромным по отношению к Богу, добрым к Его созданиям и мудрым к себе.

31. Я думаю, что вы в состоянии теперь уяснить себе, во‑первых, идею о бескорыстии и, во‑вторых, о скромности, как составных элементах мудрости; и, достигнув этого, мы сразу воспользуемся этим приобретением, чтоб уяснить себе два или три пункта относительно ее воздействия на искусство, а впоследствии с большей уверенностью ее более скрытую роль в науке.

Безусловно, она бескорыстна не в смысле отсутствия всяких желаний или усилий для удовлетворения этих желаний, а наоборот, она страстно желает видеть и познать предметы, в которых она правильно заинтересована. Но она специально не сосредоточивает всего интереса на себе. Поскольку художник мудр, постольку ему безразлична его работа, как лично его; он заинтересован ею, как будто это работа другого, и вполне беспристрастно оценивает ее достоинства и недостатки. Я думаю, что, только внимательно заглянув в свою душу, вы поймете, как трудно достигнуть этого. Абсолютное достижение такого беспристрастия даже невозможно, так как все мы по самой природе своей немножко немудры и больше получаем наслаждения от нашего личного успеха, чем от успеха других. Но величину этого различия мы обыкновенно не стараемся определить. Приготовляя для вас рисунки, которые могут служить образцами в этих школах, мой помощник и я часто сидим рядом, и он обыкновенно занят более важной работой. Я до такой степени признаю большее значение за его работой, когда это действительно имеет место, что если б я обладал возможностью своим решением повлиять на успех кого-либо из нас двоих, то был бы настолько мудр, что предпочел бы его успех моему. Но то, что я испытываю при его неудаче и при моей, вполне различно. В случае его неудачи я огорчен, но отнюдь не чувствую унижения, а испытываю даже некоторого рода удовольствие. Я снисходительно замечаю ему, «что он в другой раз сделает лучше», и спокойно отправляюсь завтракать. Но если мне что-нибудь не удается, то, хотя я и сознаю, что в интересах обеих работ моя неудача не имеет такого значения, тем не менее я испытываю далеко не такое настроение духа. Разум твердит мне, что моя неудача не имеет такого значения, но никакой завтрак не идет мне на ум.

32. Теперь представьте себе, во что эта, по существу своему эгоистическая, страсть, – непобедимая, как вы это увидите даже при самых сознательных и упорных усилиях, – может обратиться, если всеми имеющимися у нас средствами мы стараемся не подавить, а усилить и поощрить ее, и если все окружающие нас условия соперничают в развитии ее смертельно пагубного влияния. Во всех низших школах искусства мастер может добывать свой хлеб оригинальностью, т. е. тем, что он раскрывает в себе какую-нибудь частичку отдельной способности, по которой его работа может быть признана отличной от произведений всех остальных людей. Мы всегда склонны восхищаться нашими мелкими делами даже без всякого такого стимула; и каково же должно быть влияние всеобщего одобрения, постоянно внушающего, что та ничтожная вещь, которую только мы одни можем сделать, настолько и хороша, насколько она единственна в своем роде; а это в течение всей жизни под угрозой гибели подкупает нас создать нечто отличное от того, что производят наши соседи. Во всех великих школах искусства условия как раз противоположны этому. Художник ценится в них не за то, что в нем есть особенного от остальных, и не за особенное выполнение какой-нибудь своеобразной работы, а за более мощное выполнение того, к чему стремятся все, и за содействие по мере своих сил какому-нибудь великому труду, совершаемому совокупностью всех сил и всех столетий.

33. И теперь, переходя от искусства к науке, ясно, что самоотверженность мудрости проявляется в том значении, какое она придает каждой отрасли знания, древней и новой, соответственно ее действительной пользе человечеству или широте роли в творении. Эгоизм, делающий мудрость немыслимой и расширяющий эластичность и надутость пустого царства безумия, сказывается в том, что мы заботимся о знании лишь поскольку заинтересованы в его открытиях или можем отличиться ловкостью и стяжать удивление при передаче их. Если существует надутое искусство, несмотря на то что мы окружены дивными произведениями прошлых веков, соперничать с которыми мы, бесспорно, не в силах, то тем более может – увы – существовать надутая наука, так как по самым своим условиям наука должна всегда идти далее приобретений, достигнутых в предыдущие эпохи, и как бы слаб и медлен ни был ее прогресс, он всегда напоминает лист отрадной весны сравнительно с сухими ветвями прошедших лет. И двойное бедствие того века, в котором мы живем, состоит в том, что запрос тупой и пошлой публики на оригинальность в искусстве сопряжен с требованием экономики, чувственной на оригинальность в науке; а восхваления, так охотно всегда расточаемые всем новым открытиям, усиливаются той наградой, которую быстрота сообщений обеспечивает за выгодными открытиями. Что удивительного в том, если будущие столетия станут упрекать нас за то, что мы уничтожили труды и изменили знанию величайших народов и величайших людей, забавляясь фантазиями в искусстве и теориями в науке; причем мы можем даже считать за счастье, если первые были праздны, а не порочны, а вторые ошибочны, но не злонамеренны. Да, в самом деле, успех часто для нас пагубнее заблуждения. Едва ли в какой-либо науке можно считать прогресс более победоносным, чем в химии, а между тем практически неоспорим тот факт, который и послужит предметом удивления для будущих поколений, что мы отвыкли от искусства рисовать на стекле и изобрели хлопчатобумажный порох и нитроглицерин. Представьте себе, скажут люди будущего, эти безумные англичане девятнадцатого столетия хотели увековечить себя памятниками из стекла, которые они не умели разрисовать, и разрывали на куски женщин и детей картушами[27], которыми не хотели бороться.

34. Вы, господа, может быть, думаете, что я несправедливо и предубежденно говорю это, и воображаете, что когда все наши злополучные изобретения сделают все худшее, и войны, вызванные малодушием, будут забыты в бесчестии, то имена наших великих изобретателей сохранятся в памяти потомства, как людей, положивших первые основы плодотворного знания и поддерживавших величие ненарушимого закона. Но нет, господа, ошибаюсь не я, а вы. В недалеком будущем открытия, которыми мы так гордимся, станут чем-то давно известным для всех, и будущие поколения будут удивляться не тому, что мы их открыли, а тому, что наши предки не знали их. Нам могут завидовать, но не станут нас прославлять за то, что нам первым дано было узреть и провозгласить истины, скрывать которые долее не было возможности. Но те злоупотребления, которые мы сделали из наших изобретений, останутся в истории позорным пятном на памяти о нас; наше искусство в защите или опровержении происхождения видов будет презираться ввиду того факта, что мы, в цивилизованной Европе, уничтожили всех редких птиц и все цветы; наша химия земледелия будет вызывать только негодование при воспоминании о нашем бессилии в голодные годы, а наши механические выдумки сделают век митральезы еще более позорным, чем век гильотины.

35. Да, поверьте мне, что, невзирая на наш политический либерализм и на нашу поэтическую филантропию; невзирая на наши богадельни, больницы и воскресные школы; невзирая на наши миссионерские усилия проповедовать чужим народам то, чему мы не в силах заставить веровать у себя дома; невзирая на нашу борьбу против рабства, выражаемую представлением остроумных биллей, – история все-таки занесет нас на свои страницы, как наиболее жестокое, а стало быть, и наиболее немудрое поколение людей, когда-либо утруждавших наш земной шар, наиболее жестокое ввиду его сравнительной чуткости и наиболее немудрое ввиду его научных знаний. Ни один народ, понимавший мучения, не причинял столько жестокостей; никто, понимающий значение фактов, не действовал так вопреки им. Вам ненавистно имя Эцелина Падуанского за то, что он умертвил две тысячи невинных людей для поддержания своей власти; и Данте возмущается против Пизы, желая ей быть затопленной морем, так как она в отмщение за измену осудила на смерть не только самого изменника, но и его детей[28]. Но мы, жители Лондона, этой современной Пизы, умертвили недавно пятьсот тысяч людей вместо двух тысяч (я употребляю официальные термины и знаю точно цифры) и осудили все невинных; умертвили не в порыве самозащиты, не из мести, а буквально с полнейшим хладнокровием, умертвили отцов и детей медленной голодной смертью просто потому, что в то время как мы, соперничая, убиваем своих собственных детей, грызясь из-за мест для них на гражданской службе, мы, когда они добьются этих мест, никогда не задаем себе вопроса о том, насколько выполняется ими гражданская их служба.

36. Такова была наша миссионерская деятельность в Ориссе[29] три или четыре года тому назад, это наше христианское чудо с пятью хлебами, при совершении которого нам помогали паровые молотилки, а для доставки их железные дороги; при этом английские джентльмены предлагали в довершение всего срубить все деревья Англии, чтоб было больше места для произрастания этих хлебов. Вот, повторяю, что мы сделали года два или три тому назад; а что делаем мы теперь? Случалось ли кому-нибудь из вас слышать о голоде в Персии? Здесь при помощи всех научных данных мы разводим розы в наших ботанических садах, нисколько не заботясь о стране роз.

С должным искусством по части плодоводства мы подготовляем наш сбор персиков и можем серьезно прийти в ужас при известии, что будущей осенью нам грозит неурожай их. Но о неурожае всего в родине персикового дерева знаете ли вы, заботитесь ли вы об этом страшном голоде в самой плодородной, роскошной, богатой стране на всем земном шаре, откуда волхвы принесли свои дары к ногам младенца Христа?

Сколько своего времени, научного знания, популярной литературы с начала этого года уделили вы определению того, что Англия может сделать для великих стран, находящихся под ее управлением, или для нации, ожидающей от нее помощи; и сколько посвящено было разбору шансов какого-нибудь единичного самозванца, получающего несколько тысяч в год?

Господа, если ваша литература, популярная и всякая другая, ваше искусство, популярное и всякое другое, или ваша наука, популярная и всякая другая, должны обладать орлиным взором, то помните вопрос, который я сегодня торжественно ставлю вам: будете ли вы гоняться за дичью или за падалью? Будут ли слова «где падаль, туда и слетаются орлы» применимы только к помыслам сердца Англии?

Лекция III

Отношение мудрого искусства к мудрой науке

Читано в день, следующий за празднованием св. Валентина, 1882 год

37. Наша задача сегодня состоит в том, чтоб рассмотреть отношение, существующее между наукой и искусством, управляемыми мудростью и способными потому находиться в согласном и определенном отношении друг к другу. Между безумным искусством и безумной наукой могут действительно существовать всякого рода злополучные взаимодействия, но между мудрым искусством и мудрой наукой есть одна существенная связь для взаимной помощи и поддержания взаимного достоинства.

Вы заметили, надеюсь, что я всегда употребляю термин «наука» почти как синоним «знания»: я предпочитаю латинское значение слова science английскому, чтоб отметить, что это есть знание постоянных вещей, а не мимолетных явлений, но лучше, если вы упустите из виду это различие и примете слово scientia просто как равнозначащее слову «знание», а не впадете в противоположное заблуждение, предположив, что наука означает систематизацию или открытие. Не упорядочение новых систем и не открытие новых фактов являются задачей человека науки, а подчинение себя вечной системе и надлежащее понимание уже известных фактов.

38. И прежде всего я сегодня употребляю слово «искусство» только по отношению к той отрасли, обучать которой есть моя специальная задача, т. е. по отношению к графическому подражанию или, как его принято называть, к тонкому искусству (fine art.) Бесспорно, что искусства строительные из дерева, камня и т. п. непосредственно зависят от многих наук, но эта зависимость так понятна и определенна, что мы можем и не касаться ее в нашем исследовании, и потому я в настоящее время под искусством разумею только подражательное искусство, а под наукой знание не общих законов, а существующих фактов. Под наукой я разумею, например, знание не того, что треугольники с равными основаниями, заключенными между параллельными сторонами, равны между собою, а знание того, что звезды в созвездии Кассиопеи имеют форму буквы W.

Принимая слова «наука» и «искусство» в этом ограниченном смысле, я скажу, что мудрое искусство есть только отражение или тень мудрой науки. Все, что действительно желательно, что благородно знать, желательно и благородно знать насколько возможно совершеннее и дольше, а стало быть, желательно увековечить или изобразить в наиболее неизменной форме, снова и снова воскрешая это не только в мыслях, но и перед глазами; описывая не общими смутными словами, но ясно определенными линиями и в истинных красках, так чтоб приблизить по возможности больше к сходству с самим предметом.

39. Может ли что-нибудь быть более очевидно и бесспорно, более естественно и справедливо, чем такое соотношение двух сил? Желать знать должное, достойное вашей природы и полезное для вашей жизни; ни более ни менее; знать это и сохранить отчет и картину такого знания при себе в самой живой и ясной форме?

Бесспорно, что ничто не может быть проще этого, а между тем в этом заключается вся суть и суждения, и практики искусства. Вам следует признать или познать прекрасные и дивные вещи и затем дать возможно лучший отчет о них или ради блага других, или для своего забывчивого и апатичного «я», в будущем.

Подобно тому как я дал вам и просил вас непременно запомнить афоризм, выражающий закон мудрого знания, так сегодня я попрошу вас непременно запомнить другой афоризм, абсолютно определяющий отношение к нему мудрого искусства. Я уже приводил этот афоризм в заключение моей четвертой лекции о скульптуре.

Прочтите несколько изречений в конце этой лекции вплоть до слов: «Лучшее в этом роде есть лишь тень»[30].

Таково суждение Шекспира о своем искусстве. И по странному совпадению он вложил эти слова в уста героя, тень которого или мраморное изваяние принято считать самым идеальным и геройским типом из всех существовавших людей; и если б вам даровано было увидеть статую Фидия или самого героя Тезея, то кажется излишне спрашивать, кого вы предпочли бы, т. е. мраморное ли изваяние или живого царя? Помните ли вы, как во «Сне в летнюю ночь» Тезей у Шекспира заканчивает свою речь об искусстве бедного ремесленника?

«И лучшее в этом роде лишь тени; а худшее не хуже, если воображение приходит им на помощь».

Надеюсь, что не особенно утомится ваша память, хотя материально вы нисколько не выдвинетесь в списке курса, если вы на память заучите все это изречение, как безукоризненно полное и верное выражение в немногих словах законов мимического искусства.

40. «Только лишь тени!» Пусть будут они по возможности прекрасны, и пользуйтесь ими, чтоб вспоминать и любить то, чего они являются отражением. Если вы когда-нибудь предпочтете их искусство простоте правды или наслаждение, доставляемое ими силе правды, то вы впадете в тот порок безумия (назовете ли вы его κακία[31] или µωρία[32]), описание которого мы встречаем у Продика, где оно постоянно εἰς τὴν ἑαυτης σκιὰν ἀποβλέπειν – с любовью и исключительным удивлением любуется на свою собственную тень.

41. Из всего высказываемого вам мною нет ничего, чему я бы так горячо желал, чтобы вы поверили, ничего, на что я по опыту имею больше основания требовать вашего доверия, чем та бесспорная для меня истина, что вы никогда не полюбите искусство как следует, пока не будете сильнее любить то, что оно собою отражает.

Это самый широкий и ясный вывод, который я могу сделать из всего моего опыта; так как начало моей собственной правильной работы в искусстве (и высказать вам это я считаю далеко не бесполезным) зависело от моей любви не искусства, а гор и моря. Все мальчики, сколько-нибудь неиспорченные, любят лодки, и я, конечно, больше любил горы, окаймляющие озера, и имел обыкновение всегда ходить посредине самого сыпучего гравия, какой я мог встретить по дорогам внутренних графств, чтоб слышать под ногами нечто вроде звука голышей на прибрежьях морей. В течение некоторого времени мне не представлялось никакого случая развить те дарования к рисованию, какие были у меня, но я охотно готов был проводить целые дни гуляя по откосам холмов в Кумберленде или любуясь следами, оставляемыми прибоем на прибрежном песке; и когда меня ежегодно водили на выставку акварелей, я всегда брал предварительно каталог и отмечал все картины Робсона, которые, как я знал, изображают пурпуровые горы, и все картины Копли Филдинга, на которых надеялся встретить моря или озера, и затем прямо направлялся к ним; отнюдь не из любви к картинам, а к тем предметам, которые они изображали.

И во всей моей последующей жизни, вся приобретенная мною сила понимания в искусстве, которую я, к счастью, могу смело применять и сообщать, зависела от моей непреклонной привычки всегда главным образом интересоваться предметом, а искусством – только как средством изобразить его.

42. Правда, как всегда почти в юности, так и я заходил тогда слишком далеко в моей уверенности в справедливость этого принципа, а к крайностям его признания подстрекало меня то упорство, с каким другие писатели отрицали его, так что в первом томе современных живописцев мне случалось во многих местах настолько отдавать предпочтение сюжету или мотиву картины над способом ее выполнения, что некоторые из моих более слабо одаренных учеников думали исполнить мое желание, выбирая такие сюжеты для своих картин, которые они менее всего способны были выполнить. Но на самом принципе я и теперь, достигнув почтенных лет, настаиваю с еще большей уверенностью, с еще большим почтением, чем в дни ранней юности; и хотя я думаю, что среди учителей, восстававших против него, немногие могут соперничать со мной в искусстве композиции или в умелом обращении с кистью и карандашом, тем не менее время, потраченное мною на приобретение их, еще сильнее убедило меня, что те картины были наиболее благородны, которые заставляли меня забывать о них.

43. Теперь, основываясь на этой простой теории, вам остается только спросить себя, каковы должны быть предметы мудрой науки; и поскольку они могут быть изображены, они и составят предметы мудрого искусства; и мудрость как науки, так и искусства будет оценена по возвышенности замысла и простоте исполнения, по ясности фантазии и еще большей ясности передачи, по строгости вкуса и прелести в проявлении его.

44. Так как мы сейчас слышали слова Шекспира, как учителя науки и искусства, то для примера возьмем его за предмет науки и искусства.

Предположите, что нам предстоит изучить и дать неизгладимый отчет о существовании и существенных сторонах Шекспира; мы увидим, что по мере того как цель и направление науки становятся все благороднее, и искусство становится все большим помощником ее; пока наконец на высшей ступени оно даже необходимо ей, но все же в качестве служителя.

Мы рассматриваем сперва Шекспира с точки зрения его химического состава и узнаем, что он состоял из 75 процентов воды, около пятнадцати или двенадцати процентов азота и, кроме того, из извести, фосфора и других солей.

Затем мы переходим к науке, называемой анатомией, которая сообщает нам, между прочим, что у Шекспира было семь шейных, двенадцать спинных и пять поясничных позвонков, что его предплечье имело широкий радиус вращения и что он отличался от других животных вида обезьян тем, что пальцы его рук были более приспособлены к нежному осязанию, а пальцы ног менее пригодны для обращения с самыми тонкими предметами.

Вслед за анатомией мы рассматриваем Шекспира с точки зрения зоологии и узнаем, каковы были цвет его глаз и волос, образ жизни, характер и пристрастие к браконьерству.

Этим оканчивается наше возможное знание внешних его свойств. Затем является наше знание идеальных предметов: чувств и духовных способностей, благодаря чему мы можем сказать, что Шекспир способен проявлять такие-то чувства и наклонности и сдерживать, и управлять ими в таких-то пределах. В заключение мы берем нашу богословскую науку и утверждаем, что он находился в сношении или в воображаемом сношении с таким-то и таким-то, высшим чем он, существом.

45. Теперь на всех этих последовательных ступенях научного описания мы видим, что искусство становится все могущественнее в своей помощи или передаче соответственно важности исследования. Для химии оно едва ли может что-нибудь сделать, разве отметить цвет или форму кристалла. Для анатомии оно может сделать несколько больше, а для зоологии почти все; в передаче же страсти и духовных сторон оно идет рука об руку с высшей наукой и в теологии оказывает более благородную помощь, чем даже словесная или литературная передача.

46. Рассматривая эту силу искусства, припомните, что теология искусства только за последнее время признана заслуживающей внимания: лорд Линдсей, лет тридцать тому назад, первый признал ее важное значение, и когда я, в 1845 году, приступил к изучению школ Тосканы, то его «Христианская мифология» была единственным руководством, которому я мог доверять. Даже в 1860 году мне пришлось в христианской науке защищать истинное значение Луини, этого пренебрегаемого ученика Леонардо да Винчи. Но только предполагая, а это с общего согласия я могу предположить, что «Тайная вечеря» Рафаэля, или его «Теология» (как эта картина реже, но вернее, называется), есть самое совершенное усилие, когда-либо сделанное для иллюстрации божественной науки, я подготовляю себе возможность впоследствии показать вам, что самые законченные усилия богословской литературы сравнительно с этим картинным объяснением выразили менее полно условия мудрой религиозной мысли и были более пагубно вовлечены в немудрую религиозную спекуляцию.

47. В эти высшие области исследования нам не предстоит еще вступить. Я в течение некоторого времени постараюсь только показать вам задачу скромного искусства, как слуги естественной истории и показателя, во‑первых, красоты созданий, подчиненных вашей собственной человеческой жизни, а затем истории этой жизни в прошлом, один из главных источников иллюстраций для которой находится в наиболее блестящей и по своему влиянию на характер наиболее практически могущественной отрасли искусства – в геральдике. В естественной истории я сперва намеревался начать с низших типов животных, но так как расширенные курсы дают мне возможность больше воспользоваться нашими образцами, то мы сразу перейдем к орнитологии, о значении которой для общей культуры я должен сделать несколько серьезных замечаний.

48. Может быть, в начале моей сегодняшней лекции вы подумали, что я слишком кратко коснулся искусств архитектуры и мимики. Но это не в силу моего неуважения к ним; и я должен действительно попросить вас тщательно отметить два или три пункта относительно тех искусств, образцы которых дают нам птицы в своих гнездах и в своем пении.

Ha днях, посетив одного орнитолога, коллекция птиц которого не имеет себе соперниц во всей Европе (являясь одновременно и памятником неустанной любви к науке и образцом самого нежного и терпеливого искусства), – Дж. Гулда, – я увидел у него гнездо самой обыкновенной английской птицы; и это гнездо, несмотря на его знакомство с искусными постройками, делаемыми птицами всего земного шара, не лишено было интереса и для него, а меня приводило в восторг и в удивление. Это было гнездо снегиря, насаженное на вилообразное разветвление молодого деревца и потому требовавшее более широкого основания. И вот птичка построила первый этаж своего гнезда из сухих стеблей цветка ломоноса и ни из чего больше. Эти стебельки она слегка переплела, оставив разветвленные головки все снаружи и образуя сложную выпуклую готическую фигуру, крайне изящную и причудливую, по-видимому устроенную как с торжествующим наслаждением в искусстве плетения корзинок, так и с определенной целью достигнуть формы орнамента.

49. Я опасаюсь, что мне незачем говорить вам, что у птицы нет никакой подобной цели. Я говорю, что опасаюсь, потому что мне гораздо больше хотелось бы ввести вас в заблуждение, приписывая низшим животным слишком много, чем слишком мало, ума. Но я предполагаю, что единственная ошибка, в которую вы при современных условиях естествознания склонны впасть, состоит в предположении, что снегирь есть просто механический агломерат нервных нитей, прикрытый перьями в силу хронической накожной сыпи и побуждаемый гальваническим стимулом к собиранию ломоноса.

50. Предполагая это, вы, повторяю, впали бы в гораздо большее и более постыдное заблуждение, чем если б приписали снегирю самое сознательное соперничество с самыми красивыми готическими рисунками Дж. Стрита. Птица обладает такой степенью эмоции, таким размером знаний и такою силою искусства, какие необходимы для ее счастья; она, вероятно, нашла, что стебли ломоноса более легки и гибки, чем все другие, какие она могла добыть, а вилообразное разветвление их вполне пригодно для сетчатого плетения. Она, естественно, расположила эти разветвления снаружи, потому что нуждалась в мягкой поверхности для основания или для дна гнезда; и красота результата зависела больше от цветов, чем от птицы.

51. Тем не менее я уверен, что если б вы видели гнездо, а тем более, если б вы присутствовали при постройке гнезда, то у вас явилось бы сильное желание выразить ваше удивление архитектору; и если Вордсворт или какая-нибудь другая простая и добрая личность могла желать даже из любви к маленькому цветочку:

Чтоб этой горе ведомы были маргаритки И красота их звездоподобной тени, отбрасываемойНа гладкую поверхность этого голого камня, —

то тем более вам захотелось бы сообщить вашу симпатию блестящему маленькому строителю гнезда и пояснить ему на основании принципов искусства, какую красивую вещицу он строит.

52. Разве вам никогда не случалось не быть в состоянии разъяснить некоторым из лучших и наиболее мудрых художников, какие красивые вещицы они делают, и разве вы при этом не замечали, что самое совершенство их искусства состоит в том, что они так мало знают об этом?

Случалось ли это с вами или нет, но уверяю вас, что это так. Величайшие художники, правда, иногда снисходят до научного обоснования, работают отчасти систематически над своими произведениями, подобно обыкновенным людям, и пользуются даже преимуществом больше, чем птицы, наслаждаться своими произведениями; но редко, заметьте, тем, что оно красиво сделано, а очень часто тем чувством, которое мы можем приписать и снегирю, а именно, сознанием, что вещь, сделанная ими красиво или безобразно, не могла быть иначе сделана; что они не могли иначе сделать ее, и благодарны за то, что она вышла не хуже. И, наверное, они в своих произведениях не находят того восторга, который доставляют другим.

53. Но, оставляя специальную наивность хороших художников в стороне, позвольте спросить вас, нельзя ли пожелать, чтоб это-го рода наивность была обща всему роду человеческому и чтобы все мы делали то человеческое дело, которое казалось бы существам, выше нас стоящим, гораздо лучше, чем нам самим. Почему бы наши гнезда не казались бы ангелам такими же интересными вещами, какими гнезда снегирей кажутся нам?

Вы, вероятно, ухмыльнетесь и содрогнетесь при таком дерзком предположении. Но мне оно кажется единственно скромным. Чтоб мы способны были восхищаться делами ангелов, кажется мне дерзостью, но совсем не дерзко кажется мне предположение, что они способны восхищаться нашими делами.

54. При существующих обстоятельствах сознаюсь, что такой восторг с их стороны кажется мне довольно невероятным. Немыслимо представить себе, чтобы отдельные улицы наших мануфактурных городов или вид наших пригородных вилл были такими вещами, которые могли бы доставлять ангелам приятное зрелище, но мне кажется, что неизбежно мы логически должны прийти к тому заключению, что если мы действительно высшие животные существа, то должны обладать по крайней мере таким же инстинктивным искусством, как и низшие животные, и строить гнезда, вполне для нас подходящие; гнезда, которые, может быть, в глазах высших существ будут казаться прекраснее, чем нам.

55. «Вполне для нас подходящие». Заметьте это выражение, т. е. приличные, пристойные, удобные, удовлетворительные. Мы можем не быть в состоянии воздвигнуть что-нибудь величественное, но, во всяком случае, подобно другим телесным существам, должны быть способны устроить что-нибудь приличное, и наше человеческое преимущество состоит в том, что мы можем предполагать, что на небесах дивятся нашим намерениям.

Мне довольно трудно продолжать то, что я хотел бы высказать, потому что знаю, что вы отчасти думаете, будто я шучу с вами. Действительно, мне самому хочется отчасти улыбнуться, но не потому, что я шучу, а над тем контрастом, который существует между тем, что логически должно быть, и тем, что мы, не шутя, должны признать за действительность. И как велика, как странна та путаница понятий, которая в этом отношении существует в нашем уме! Мы постоянно говорим, что воздвигаем здания во славу Божию и, однако, не смеем открыто сказать, что мы хоть мало-мальски надеемся прославить себя ими в очах Его. И даже допуская, хотя я нисколько не склонен допустить этого, что мы в настоящее время можем прославлять Его делами, соответствующими той человеческой природе, которую Он дал нам, тем не менее сколькими делами, противными этой самой природе, мы оскорбляем Его?

56. Позвольте мне на мгновение вернуться к моей птице и ее гнезду. Даже не восхищаясь и не восторгаясь ее архитектурой, мы можем, однако, вообразить себе, что она и ее супруг, и тот хор, к которому они присоединяют свои голоса, могут только вызывать восторг и наслаждение их пением. В одной из предыдущих лекций я привел жаворонка, как образец художника в области пения, и вспоминая – чего некоторые из вас, надеюсь, не склонны легко забыть – того святого, которому посвящен вчерашний день, я позволю себе прочесть вам дивный отрывок, выражающий то естественное чувство, которое вызывает в нас такое пение.

«И тотчас же, как только настал день, мне не захотелось нежиться в постели, и я смело отправился один в ближайший лес; я шел по тропинке, пролегавшей вдоль ручья, пока не дошел до поляны, белой и зеленой. Такой дивной лужайки я никогда еще не видал. Она была вся зеленая и усеяна маргаритками. Тут сел я среди прелестных цветов и видел, как птички подымались из своих гнездышек, где покоились всю ночь, и как они радовались дневному свету и принимались воздавать хвалу маю. Они могли выполнить все это наизусть, и много можно было уловить у них приятных нот. Одни пели громко, улетая под небеса, другие подтягивали, а некоторые прославляли во все горло. И они так радовались и веселились, перепархивая с ветки на ветку всегда парочками, словно хотели излить всю свою любовь в день св. Валентина»[33].

Вы, может быть, помните спор, который затем следует между кукушкой и соловьем, и обещание, которое прелестный певец дает Чосеру за то, что он освободил его.

«И затем подлетел ко мне соловей и сказал: друг, благодарю тебя за то, что тебе захотелось освободить меня. И теперь я сделаю одно признание любви, что буду весь май твоим певцом.

Я поблагодарил его и был вполне вознагражден. Но, заметил он, не будь смущен тем, что услышал кукушку раньше меня; если я буду жив, то исправлю свою вину в будущем мае, если ничто не спугнет меня.

Если ничто не спугнет меня».

Не поставил ли бы он это условие более скромно теперь, делая то же обещание любому из вас или прося вас быть судьями между ним и его врагом, что должно было произойти, как вы помните, в этот самый день много-много лет тому назад в местности, находящейся от нас в восьми милях.

«И это будет непременно на другой день после чествования св. Валентина на пышном и зеленом клене под окном королевы в Вудстоке на зеленой лужайке.

Он поблагодарил его и затем скрылся в изгороди из боярышника и, там усевшись, запел: „Пора жизненной любви задержала меня“», и так громко, что я при звуках этой песни проснулся».

57. «Пора жизненной любви задержала меня!» Увы, как ужасно мы, люди, исказили эту песнь соловья, так что у нас эти слова пришлось бы заменить другими и сказать: «Пора жизненной ненависти задержала меня».

Таково было знание древних англичан о песне птиц, и, может быть, вы негодуете на меня за то, что я напомнил вам эти слова? Вы сами, я не сомневаюсь, обладаете новыми знаниями о песне и об устройстве гнезд; и я радуюсь при мысли, что вы можете или по крайней мере будете в состоянии объяснить мне, прежде чем сдадите ваши экзамены по естествознанию, каким образом в силу правильной связи гортани с клювом и влияния теплоты, – первоисточником которой служит солнце – на мускульные волокна, происходит волнообразное движение в гортани и раскрытие и замыкание клюва, неизбежно сопровождаемые свистящим звуком.

58. Я не стану опровергать ваши утверждения; еще менее желаю я ручаться за абсолютную истину Чосеровых слов. Вы найдете, что полная истина заключается значительно в том и другом; и что вы можете выбирать по своему вкусу в поющей птице изучение как влияния всеобщей теплоты на дивный механизм, так и личной жизни в существе, способном к изысканной страсти. Но тот пункт, на который я желал бы обратить ваше внимание, заключается в отношении к мощи этой низшего существа ваших собственных человеческих средств в создании звуков, при которых вы наилучшим образом можете гармонично слиться с ним.

59. Мне на днях пришлось прождать с полчаса у подножия Ладгейт-Хилла[34]. Стоя по возможности в стороне от дороги в тени железнодорожного моста, я следил за лицами спешивших прохожих: все они куда-то торопились, многие были озабочены, некоторые особенно мрачны; я прислушивался к беспрерывно грохающим, свистящим и шипящим звукам их шагов и голосов. И среди этого постоянного шума, отличавшегося от рева самого дикого моря в бурю только своею сложностью и бессвязностью, я дивился тому, к чему свелось бы все, что делали или пытались сделать в течение дня эти люди, если б это стало им ясно.

60. В итоге оказалось бы, я думаю, что все они стремились прожить этот день самым неприятным образом, и что ничего серьезного не случилось, что могло бы помешать им точно так же провести и следующие дни. Мало того, я знал, что то, что в их жизни казалось мне мучительным, могло им быть приятно; и действительно, вскоре после того один деятельный и благоденствующий деловой человек, говоря с моим приятелем о том разочаровании, которое он испытал во время путешествия по Италии, заметил, что он не в силах прожить более трех дней в Венеции, так как там не было никакого шума.

61. Но, допустив даже, что эти звуки происходят постоянно от удовольствия обитателей Лондона, тем не менее невольно задаешь себе вопрос, как их вокальное и инструментальное искусство может в схеме природы быть сравнено с вокальным искусством низших животных? Мы действительно можем свистки наших машин, предупреждающие об опасности на мосту, как мучительное человеческое изобретение, сопоставить со свистом сурка, а топот ног и скрип колес считать человеческим усилением звуков, производимых насекомыми при трении крыльев или лапок о бока; но даже и при этом сравнении мы можем почувствовать некоторое унижение, замечая, что цикады и сверчки, находя удовольствие в таком дрожащем пении, имеют и свободное время, чтоб отдыхать на радость себе, и что полет светляков тих и беззвучен. Но каковы эти звуки, производимые нами, в сравнении с пением птиц? Этот Лондон есть главное гнездо людей в мире; и я стоял в центре его. В лавках Флит-стрит и Ладгейт-Хилл по обеим сторонам я мог, без всякого сомнения, купить сколько угодно детских книг, в которых, с целью религиозного образования, считаемого противоположным светскому, сообщается им, что птицы в своем пении славословят Бога. Но, хотя, с одной стороны, вы можете быть вполне уверены, что птицы не поющие машины, тем не менее, с другой стороны, также бесспорно, что они не имеют ни малейшего намерения славословить Бога своим пением, и что мы ничем не можем больше вредить религиозному воспитанию наших детей, как начав его со лжи. Однако можно было бы надеяться, что хоть мы, люди, станем славословить Бога в тех песнях, которые возносим к Нему из наших главных гнезд. И хотя на вершине Ладгейт-Хилла в соборе Св. Павла попытки этого рода и делаются раз в неделю ограниченным количеством лиц, однако, снова к нашему стыду, мы должны признать, что птицы хуже или лучше, но поют все и каждый день. И я, стараясь проследить чувства и занятия проходивших мимо меня лиц, не мог с ежеминутно все более возрастающим любопытством не задать себе вопроса о том, какое впечатление произвело бы на этих прохожих и проезжих появление среди них каких-нибудь высших существ с такой же вестью мира и радости, с какой они некогда явились, знаменуя и возвещая рождение Христа?

62. Может быть, вы припомните, как я в моих весенних лекциях в этом году обращал ваше внимание на одну картину Мантеньи на выставке, изображающую полет двенадцати ангелов по голубому небу, ангелов, воспевающих гимн Рождеству. Я должен заметить вам, однако, что один из наших английских художников, занимающих видное положение, не разделяет моего мнения относительно этой картины и высказал, что «мы в Англии нуждаемся в хорошем, а не в забавном искусстве». Мне же кажется забавным искусством это вокальное и архитектурное искусство Ладгейт-Хилла, а не картина Мантеньи. Но я принужден допустить, что если б сцена, изображенная на картине, осуществилась в действительности, то результат в глазах большинства людей показался бы еще забавнее. В самом деле, представьте себе, что над Ладгейт-Хиллом небо в действительности мгновенно стало бы голубым, а не черным, и что на нем явилось бы двенадцать ангелов «с серебряными крыльями и золотыми перьями», которые опустились бы на карниз железнодорожного моста, подобно тому как голуби опускаются на карниз св. Марка в Венеции; далее, что эти ангелы пригласили бы жадных деловых людей, стоящих там внизу, в центре города, признаваемого самым цветущим во всем мире, примкнуть к ним на пять минут и пропеть с ними пять первых стихов псалма 102: «Благослови, душе моя, Господа и вся внутренность (очень удобный случай для выражения их самых затаенных чувств) имя святое Его. Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех благодеяний Его».

Разве при одном даже таком предположении вы не чувствуете, что произнесение этих слов является кощунством? И разве вы не можете вообразить себе, что толпа, при таком странном нарушении торговли, почувствовала бы нечто, сходное с тем, о чем я имел случай напомнить вам в моей первой лекции о скульптуре, а именно с чувством, которое испытывает Мефистофель у Гёте при пении ангелов: «Я слышу какое-то разногласие и невыносимо громкие фразы?»

63. Но мало того, если б в действительности все выгоды, доставляемые этим великим городом, не были эфемерны и не подлежали забвению и если б по всем его окрестностям произведены были расследования результатов его богатств, то несоответствие значения самых слов разве не чувствовалось бы сильнее, чем несоответствие в звуках их?

Я держу в руке вырезку из газеты, которую я захватил с собой три года тому назад на митинг в пользу «общества поощрения социальных наук», происходивший в залах Общества искусств под председательством первого министра Англии. Под так называемыми классическими картинами Барри, изображающими философию и поэзию древних, мистер Гладстон восседал на председательском кресле; и в его присутствии один из членов Общества покровительства социальной науки высказал и поддерживал положение, не чуждое нашему теперешнему исследованию, а именно, что существенная черта природы человека обща у него с хищным зверем. Хотя я в то время (внезапно побуждаемый автором «Тома Брауна в Оксфорде») и пытался противоречить этой личности, являвшейся представителем социальной науки, но в настоящее время я отнюдь не желал бы делать этого. Я дал вам хищную птицу для сравнения вашего знания. «Ведает ли орел то, что таится в могиле?» И в этом обширном нашем гнезде, называемом Лондоном, было бы хорошо, если б всех наших детей осеняла бы добродетель хищного этого зверя, и волнение и суета этого города были бы подобны «суете орла над своим гнездом и трепету его над своими детенышами». Но вырезка из газеты, которую я имел тогда и имею теперь в руке[35], заключает в себе сообщение о таком состоянии этого гнезда, которое не имеет ничего общего с этим сравнением. Я не ответствен за те противопоставления, которые встречаются в приводимых ею сообщениях. В первом сообщении мы читаем приглашение пожертвовать на постройку новой церкви в Оксфорде, которая должна стоить двадцать тысяч фунтов; во втором же передается отчет о дознании относительно одной женщины, которая вместе со своим ребенком умерла от голода на Собачьем острове. Трупы были найдены на куче лохмотьев, ничем не прикрытые; в комнате не было никакой мебели, кроме одного деревянного стула, на котором лежала брошюрка под заглавием «Благость Божия»; муж этой женщины, полгода не находивший работы, сошел через два дня с ума, и так как его не приняли в работный дом, и без того переполненный сумасшедшими, то его отвезли; куда именно, газета не сообщает.

64. Теперь, господа, вопрос, который я желал бы запечатлеть в вашей памяти сегодня, состоит в том, можно ли предположить, чтобы мудрость, которая «веселится на земном кругу и радость которой с сынами человеческими»[36], могла при таких условиях радоваться на том наиболее скученном и населенном уголке земного шара, где мы теперь живем? И если она не может даровать нам возможности превзойти искусство ласточки или орла, то может ли требовать, чтобы мы по крайней мере достигли уровня их счастья? Или, может быть, вы серьезно думаете, что в жизни на Ладгейт-Хилле или в смерти на Собачьем острове[37], в искусстве Ладгейт-Хилла или в праздности Собачьего острова, в науке и благоразумии Ладгейт-Хилла или в невежестве и бессмысленности Собачьего острова, при современном порядке вещей, мы можем найти какое-нибудь ясное поощрение для повторения в этом 102-м псалме тех трех стихов, которые следуют за пятью вышеприведенными, и чувствовать сердцем, когда произносим устами, что по-прежнему среди нас, и не оскорбляемый нами, обитает Бог, «прощающий все беззакония наши и исцеляющий все недуги наши, избавляющий от могилы жизнь нашу, венчающий нас милостью и щедротами, насыщающий благами желание наше, обновляя, подобно орлу, юность нашу»[38].

Лекция IV

Могущество скромности в науке и искусстве

17 февраля 1872 года

65. Я уверен, господа, что некоторых из вас удивила, а если мне удалось сделать мою последнюю лекцию вполне понятной, то и должна была удивить мысль об ограничении, которую я предлагал вам принять по отношению к идее о науке, и к тому положению, которое я просил вас установить для нее. Мы так сильно привыкли думать о науке, как о процессе открытий, что некоторые из вас, я уверен, были серьезно смущены моим предложением и еще более смутятся, если я и сегодня настойчиво повторю, что понимать слово «наука» и употреблять его нужно в смысле знакомства с вещами давно уже открытыми и признанными за истины. Мы имеем несчастье жить в эпоху перехода от неразумного оцепенения к неразумному возбуждению; и если раньше исследование чего-нибудь являлось для науки актом величайшего мужества, то в настоящее время неисследование чего бы то ни было для нее равносильно агонии. Так что нам непредвиденно приходится измерять достоинство человека науки новизной его утверждений и искусством его метода рассуждений, положительно забывая, что наука не может быть совершенной, ни как занятие разума, пока что-нибудь остается неоткрытым, ни как полезное орудие воспитания, пока хоть что-нибудь подлежит сомнению.

66. Вам, наверное, покажется праздной мысль о том, что открытия могут быть когда-нибудь доведены до конца, но вспомните, что невозможность этого означает только одно, что смертная наука должна оставаться несовершенной. Тем не менее во многих отношениях предел практически полезных открытий быстро приближается, и вы, как студенты, хорошо сделали бы, признав, что он уже достигнут. Возьмем, например, науку орнитологию: надеюсь, что вы имеете мало вероятий застрелить в Англии птицу, которая была бы неизвестна человеку науки, или застрелить в другом каком-либо месте такой экземпляр, который не принадлежал бы к виду, уже описанному. И хотя многие из вас, рискуя даже жизнью и посвящая долгие годы наблюдению, могут надеяться принести в свои музеи синицу с никогда еще невиданным пятном на крыле, я серьезно советую вам не допускать, чтобы такие радужные надежды мешали вашим научным занятиям, и не посвящать исключительно вашу жизнь даже такому важному предмету. В астрономии небесные пространства все еще недостаточно исследованы самыми дорогими инструментами, и, может быть, кому-нибудь из вас придется возвестить существование или даже проанализировать составные части некоторых светлых точек, которые могут увидать только два или три раза в течение столетия те, кто поедут для этой цели в Индию и кому погода там в это время будет благоприятствовать. Но для практических целей всех известных и перечисленных звезд вполне для нас достаточно; и если вы основательно знакомы с их видимым движением и ясно понимаете установленные отношения даже тех звезд, которые видимы невооруженным глазом, то у вас достаточно астрономических сведений, как для занятий вашего ума, так и для направления вашего мореплавания.

67. Но если вы недовольны границей, предложенной мною для вашей науки, то тем с большим сомнением отнеслись вы, вероятно, к месту, которое я ей отвожу. Я знаю, что по нашей современной системе не принято считать химию, науку об атомах, низшей, а теологию, науку о Божестве, высшей; нет, многие из нас считают теологию даже не наукой, а спекулятивным стремлением, чуждым науке и по духу ей противоположным.

Однако мне, может быть, необходимо отметить для вас, в нескольких словах, что то, что мы называем теологией, если истинно, то наука; если же лживо, то не теология; даже различие между естественной наукой и теологией нелогично; действительно, вы можете делать различие между естественной и неестественной наукой, но не между естественной и духовной, не доказав предварительно, что дух не имеет естества. Вы найдете несомненным, что вполне истинное знание одинаково возможно и необходимо как относительно фактов, касающихся материи, так и сил и страстей, действующих на материю и в материи; и что самая благородная из всех доступных нашему пониманию сил есть сила, которая или представляет себе, или постигает существование жизненной силы высшей, чем наша собственная; и что изучение отношений, существующих между этой силой и вытекающих из нее человеческих поступков, настолько же составляет предмет истинной науки, насколько и кривизна метательного снаряда. Влияние, например, вашего посещения церкви, с верой или без веры в силу молитвы, на ваш характер, ум и поведение в течение дня настолько же подлежит ведению точной науки, насколько и влияние вашего завтрака на ваш желудок. Какое из этих знаний выше, я с уверенностью уже указал вам и не боюсь никаких испытаний, которым вы пожелали бы подвергнуть мое утверждение.

68. Предположив такую границу и такую роль для нашего знания; предположив также, как я сделал, быть может, к вашему неудовольствию, что графическое искусство есть тень или образ знания, – я хочу показать вам сегодня, в каком отношении к ним находится добродетель, называемая греками σωφροσύνη, здравомыслие – соответствующая латинскому salus или sanitas mentis, и английскому health of heart; если мы возьмем слова mens[39], µῆνις[40] или φρήν[41], за выражение страстной душевной мощи человеческого существа, в отличие от интеллектуальной, то mens sana – здоровый дух – будет возможен для всех нас, между тем как созерцательная ступень высшего разума может быть и недоступна нам; так что для каждого из нас небеса только позволяют домогаться быть σοφός – мудрым, но требуют решимости быть σώφρων – благоразумным.

69. Не входя в обсуждение употребления этого слова различными писателями, я скажу вам, что самое ясное и здравое понятие об этом духовном состоянии дают выражения древней христианской религией и даже в том, что вы, может быть, считаете ее суеверием. Не входя в обсуждение личного существования и традиционного характера злых духов, вы на практике увидите, что внешние искушения и неизбежные испытания характера имеют над вами власть, так что и здоровье, и добродетель ваши зависят от силы вашего противодействия им; что, не встречая сопротивления, злая энергия их перейдет в ваше собственное сердце; или и что обычная, вошедшая во всеобщее употребление, фраза: «в нем дьявол или злой дух», есть наиболее научное и точное определение настроения подобной личности. Вы найдете также, что изгнание его или очищение от него лучше всего символизируется в литературе для вас в образе человека, бродившего раньше одичалым и нагим среди могил и сидящего потом смирно, одетым и в здравом уме; и что в каком бы смысле, буквально или иносказательно, вы ни принимали библейское сказание о последующем, абсолютно верно, однако, то, что стадо свиней, бросающееся на свою погибель, дает вполне ясное понятие о всякого рода бешенстве и является наиболее верным символом полного человеческого ἀφροσὺνη[42], когда-либо данным литературой.

* * *

Различные виды безумия[43], восхищающиеся сценами смерти, которыми так заражены в наше время искусства революционной Европы, будут разъяснены в продолжение этой лекции; но я не намерен ни делать определенных замечаний о только что упомянутых мною примерах, ни печатать какого-нибудь отдела из всего сказанного мною, пока не проанализирую полнее элементы злой страсти, которая всегда искажала и оскверняла даже самые высшие искусства Греции и истинной христианской религии, и всецело занимает в настоящее время воображение, опустошенное и лишенное радости нечестием и непокорностью.

Что касается мрачности серого цвета, характерной главным образом для современной французской революционной школы, то я входил до некоторой степени в рассмотрение условий действительной умеренности и сдержанности ее в окраске, указывая, что вся сила не в том, чтоб избегать ее, а чтобы уметь ею распоряжаться; и что самые чистые и самые яркие цвета превосходно могут быть умеренно расположены, тогда как наиболее темные являются и наиболее резкими, и наиболее неуместными. Но было бы бесполезно печатать эту часть лекции без пояснительных иллюстраций.

Переходя к рассмотрению неумеренности и скромности при выборе даже сюжетов для ландшафта, я для контраста ссылался на спокойствие тёрнеровской гравюры «Река Грета, впадающая в реку Тиз».

70. Если вы хотите почувствовать всю сдержанность этого рисунка, зайдите сначала в мастерские и посмотрите на выставленные там обыкновенные хромолитографии; взгляните, как они искусственны с их Маттерхорнами, Монте-Розами, голубыми ледниками, зелеными озерами, белыми башнями, великолепными бандитами, романтическими крестьянами, или всегда искусными спортсменами и рыбаками в голландских костюмах, и посмотрите затем, чем довольствуется Тёрнер. Ему не нужны и не особенно нравятся Маттерхорны. Ему достаточно глинистого йоркширского берега в восемь или десять футов высоты. Он не поблагодарил бы вас, если бы вы ему дали все гигантские леса Калифорнии; он не заинтересовался бы ими, не был бы среди них и наполовину настолько счастлив, как здесь с прутиком дубка, который Грета пригнула между камней и который теперь, когда вода стала глубже, снова пытается выпрямиться и ускользнуть из засады.

Он не нуждается ни в башнях, ни в городах и довольствуется трехоконным деревенским помещичьим домом. Не нужны ему и блестящие бандиты. Смотрите! Вот черная, а вот и белая корова: чего же вам еще больше? И эта неторопливо падающая быстрина, тут прерывающаяся, чтобы обогнуть прудок, там пенящаяся, низвергаясь по рифу в шесть или семь дюймов вышины, неизмеримо важнее для него, чем колоссальное падение озера Эрио в озеро Онтарио, справедливо взятое Карлейлем за образец Ниагары нашего национального стремительного ἀφροσύνη – безумия.

71. Мне нет необходимости указывать вам здесь на истинную умеренность краски в этом рисунке, на то, до какой степени здесь бледна зелень деревьев и мягка лазурь неба.

Теперь я ставлю рядом хромолитографию.

Но почему же то хорошо, а это дурно? Просто потому, что если вы будете размышлять, работать и воспитывать себя благородно, то полюбите реки Грету и Тиз, если же нет, вам понравится хромолитография. Одно нравится мужественным людям, другое слабым; то скромно, полно истинной αἰδὼς – благородной сдержанности и благородного благоговения, а в этом нет ни αἰδὼς, ни страха, ни меры, ни даже цели, а только собрано все, что можно было схватить, чтоб расшевелить гнусную апатию общественного ἀφροσύνη.

72. Апатия ἀφροσύνη – заметьте это выражение! Вы можете подумать, что апатично σωφροσύνη – благоразумия, а невоздержанность полна страсти. Но нет; как раз наоборот. Внутренняя безжизненность в нас ищет резких внешних стимулов. Я должен вернуться ненадолго к искусству современной Франции. Наиболее полный отдых и освежение, после переутомления в Лондоне, может дать мне французская игра. (Если же я пытаюсь отдохнуть в полях, то оказывается, что они уже за неделю до меня превращены все в дачи.) Но французы играют так хорошо, что я заранее могу быть уверен, что все кончится прекрасно или настолько дурно, что вы как бы беспомощно присутствуете при каком-нибудь действительном бедствии. Но на днях я был обманут словом «комедия» в публикации о «Фру-Фру»[44], когда отправился смотреть ее. Большинству из вас, вероятно, известно, что первые три действия этой пятиактной пьесы – чистая комедия или, по крайней мере, игривая драма, кончающаяся в двух последних актах печальнейшей из всевозможных катастроф, хотя и слишком часто случающихся в повседневной жизни. Здесь минутная страсть является источником неисправимого горя и потерею всего, что героиня любила в жизни, и это вследствие героического заблуждения вполне хорошей и неэгоистичной личности. Я совсем заболел после этого спектакля и не мог оправиться целую неделю.

Но спустя некоторое время мне пришлось говорить об этой пьесе с одной леди, хорошо знакомой с характером французов. Я спросил ее, каким образом этот впечатлительный народ выносит изображение такой потрясающей скорби. «А потому, – сказала она, – что французы недостаточно обладают симпатией: они интересуются только внешностью сцены и в действительности в настоящее время совсем тупы, а не впечатлительны. Моя горничная-француженка тоже ходила на днях смотреть эту пьесу, и когда по ее возвращении домой я спросила, как она ее находит, то девушка ответила, что пьеса восхитительна и что она очень весело провела время. «Весело! Но ведь история очень печальная». – «О да, мадемуазель, – сказала она, – история очень печальна, но и очаровательна; к тому же как прекрасна была Фру-Фру в своем шелковом платье!»

73. Джентльмены, если вы вникнете в образ мыслей французской горничной о трагедии, то увидите, что он является самым верным выражением взгляда высшего общества на мировые страдания, среди которых, пока оно может веселиться, все кажется ему прекрасным. Если бальные залы ярко освещены и туалеты прекрасны, то кому какое дело до того, сколько ужасов тут рядом и кругом? Нет, эта апатия заставляет нас застывать на самых высших сферах наших мыслей и охлаждает самые важные наши стремления. Вы знаете, что я никогда не присоединялся к общему крику против обрядности, но мне слишком мучительно ясно, что сама англиканская церковь отвратила свои взоры от трагедии всех церквей, чтобы снова разукраситься пышными оконницами и одеяниями и любезно сказать себе в своем священном ποικιλία[45]: «О, как хороша Фру-Фру в своем шелковом платье!»

74. Мы признаем, однако, без затруднения пагубность ненасытности и нескромности в наслаждениях искусством. Менее признанные, но вследствие этого и более пагубные, ненасытность и нескромность науки отвлекают нас от наших истинных добродетелей. Роковые неистовства научного ἀφροσύνη – безумия – совместимы с самыми благородными свойствами самоограничения и самопожертвования. Не низкие страсти, но высокие надежды и самые благородные желания становятся наиболее пагубными, когда обаяние их превозносится тщеславием науки. Терпение мудрейших греческих героев никогда не ослабевало, когда испытание являлось в виде опасности или страдания; но помните, что перед искушениями песнью сирен море утихает. И в немногих словах, сказанных вам Гомером об их пении, что вы, может быть, еще недостаточно ясно заметили, выражена именно та форма искушения, которой легче всего поддается человек, выходящий победителем из всевозможных телесных испытаний. Тут обещано не телесное удовлетворение, но духовный подъем до восторга; человек не понуждается, как понуждается вкрадчивостью Комуса[46], пренебрегать правилами мудрости, а призывается, напротив, – как вы все призываетесь в настоящее время ἀφροσὺνη вашего века, – научиться лучшей мудрости от мудреца.

«Потому что мы знаем все, – говорят они, – что делалось в Трое по воле богов, и знаем все, что совершается на всеплодоносной земле»[47].

Тут, как видите, все небесные и все земные знания. Я прочту вам это в переводе Попа, потому что Поп не допускает бесполезных переделок, но всегда иллюстрирует то, что выражает.

К нам, Одиссей многославный, великая гордость ахейцев!

Останови свой корабль, чтоб пение наше послушать.

Ибо никто в корабле своем нас без того не минует,

Чтоб не послушать из уст наших льющихся сладостных песен

И не вернуться домой восхищенным и много узнавшим.

Знаем все мы труды, которые в Трое пространной

Волей богов понесли аргивяне, равно как троянцы.

Знаем и то, что на всей происходит земле жизнедарной.[48]

Не удивительно ли, что опасность от этой новой мудрости была уже давно вполне распознана? Не страннее ли еще то, что прошли уже три тысячи лет, а мы до сих пор еще не способны воспользоваться этим уроком и все еще больше склонны увеличивать массу наших знаний, чем пользоваться ими; мы с каждым днем все горячее и горячее стремимся к открытиям и увеличиваем соперничество, и с каждым днем все холоднее становится наш восторг и все слабеет наше благоговение.

75. Но, господа, Улисс Гомера, привязанный к мачте, продолжает жить. Улисс Данте[49] привязан к мачте другим образом. Он, несмотря на покровительство Афины, и после всех своих побед над судьбой, все еще не может избавиться от искушения и ищет новой мудрости. Он появляется за столбами Геркулеса, ободряет свою команду в необъятных пустынях Атлантики и погибает в быстрой Харибде беспредельного моря. В аду то неустанное пламя, которое постоянно окружает его, стоящего среди подстрекателей ко злу, виднеется с высот скал и кажется светляком, порхающим и туда и сюда; а развевающееся одеяние пытки, которое дрожит, когда он говорит, и раздувается, когда он движется, осуждает его на вечное искушение и на полную невозможность когда-либо освободиться от зла.

Лекция V

Могущество удовлетворенности в науке

22 февраля 1872 года

76. С целью дать основательное применение этим лекциям, я должен просить вас обращать тщательное внимание на главные выводы, к которым мы приходим в заключение каждой из них, и на последствия этих выводов. В первой лекции я старался показать вам, что искусство тогда только было разумно, когда оно было бескорыстно в своем творчестве; во второй, что наука была тогда только мудра, когда была бескорыстна в своих положениях; в третьей, что разумное искусство было тенью, или видимым отражением мудрой науки; и в четвертой, что все эти условия блага должны быть преследуемы умеренно и спокойно. Далее мне предстоит еще показать вам, что они должны быть преследуемы независимо.

77. Я нечасто употреблял слово «независимость». А в том смысле, в каком принято его понимать за последнее время, я употреблял его только с величайшим пренебрежением; так как истинная мощь человеческой души должна быть зависима от всего наиболее благородного, что она может постичь, и иметь в зависимости от себя все ниже ее стоящее, насколько она может это охватить.

Но теперь я употребляю это слово в совершенно ином смысле. Думаю, что вы почувствовали, какое широкое понятие я дал вам о мудрости, в смысле бескорыстного влияния в искусстве и науке, и поняли, что величайшее дарование и знание имеют в основе своей человеческую нежность, и что благотворная мудрость искусства, торжествующая на земном кругу, является только видоизмененной формой высочайшего научного милосердия, находящего радость в истине. И как первое правило мудрости состоит в познании самого себя – хотя это есть и последнее из всего, что мы можем познать, – так и первое правило милосердия состоит в самоудовлетворении, хотя человек менее всего может найти удовлетворение в себе; и только, таким образом удовлетворенный и обузданный, он является опоясанным и мужественным для управления другими. Если довлеет дневи злоба его[50], то насколько больше добро его!

78. Я вас просил запомнить афоризм относительно науки и другой относительно искусства; позвольте мне – и я не буду больше просить вас – сверх того предложить вам выучить наизусть эти строки песни сирен: шесть строчек Гомера, надеюсь, не будут для вас обременительны.

«Никто никогда не проплывал мимо на своем черном корабле, не прослушав медово-сладостной песни из наших уст. Каждый останавливался очарованный, хотя бы он и знал много; потому что мы знаем все, что делали греки и троянцы по воле богов, на обширной троянской равнине, и знаем все, что делается на плодоносной земле».

И это, заметьте, абсолютно верно. Ни один человек никогда не проплывал мимо на черном корабле; повинуясь грозному и печальному закону жизни, предназначающему смертным быть победителями на океане, он, однако, как бы ни был мудр, все же, приближаясь к этому смертоносному острову, соблазняется голосами тех, которые говорят ему, что знают все, что делается по воле богов, и все, что происходит на земле для удовлетворения человеческих нужд.

79. Теперь, заметьте, эти два великих искушения. Вам следует знать все, что было сделано по воле Бога, и знать все, что жизненно на земле. Попытайтесь также представить себе хотя бы ненадолго тот способ, которым эти два обещания сирен смущали до сих пор образ действия людей. Подумайте о книгах, ложно истолковывающих Божественное Провидение, подумайте, как много употреблено было усилий, чтобы показать, что личное поведение, которое мы одобряем в других или которому желаем подражать сами, вполне согласно с волею Бога. Подумайте, какое страшное смятение в мыслях и какая низость в поступках происходили в сектах, считавших, что они одни вполне постигли божественные цели и руководятся ими. Подумайте о тщетных исследованиях, о бесполезно потраченном времени тех, кто пытался проникнуть в тайны жизни или в ее опоры. Жизненный эликсир, философский камень, зародышевые клеточки в метеорическом железе, ἐπὶ χθονὶ πουλυβοτείρῃ[51]. Но в настоящее время, когда мы распустили последние закрепы мачт черного корабля и когда мы, вместо того чтобы пустить все весла в ход и спастись подобно экипажу Гомерова Улисса, гребем подобно экипажу дантовского Улисса и из наших весел делаем крылья для нашего безумного бега, песнь сирен становится более роковой, чем когда-либо.

E, volta nostra poppa nel mattino

De’remi facemmo ali al folle volo.[52]

Мы считаем себя людьми избранными, первыми познавшими тайны неба и выполняющими задачу человечества на земле; и в результате получается то, что из всех народов, когда-либо опозоренных ложной мудростью и ложным искусством, – вложивших труд свой в то, что не есть хлеб, и свои усилия в то, что не дает удовлетворения, – мы, говорю я, из всех этих народов самым безумным образом отбросили милосердие, которое само по себе, доставляя удовлетворение, служит вместе с тем и на пользу людям, и стали из всех созданий наиболее неудовлетворенными и наиболее недоброжелательными и завистливыми по отношению к своим ближним. При данной степени καὶ πλείονα εἰδώς[53]– в науке, искусстве и в литературе – существующие отношения между Францией и Германией, между Англией и Америкой являются, как по их тупоумию, так и недоброжелательству, самыми ужасными из всех когда-либо существовавших на обитаемом нами земном шаре, несмотря даже на то, что все великие исторические повествования не более как повествования о грехе, а все великие песни только песни смерти.

80. Господа, я самым торжественным образом прошу вас выбросить из сердца и из головы мысль о познании всех вещей на небе и на земле. Мы можем очень немногое познать как о путях Провидения, так и о законах существования. Но и этого немногого достаточно, вполне достаточно, насколько это нам нужно; стремиться к большему – зло для нас; будьте уверены, что, увеличивая свои усилия в познании того, что за пределами нашего ограниченного существования, за пределами того царства, управлять которым в спокойной αὐτάρκεια[54] и в самообладании нам повелено, мы только усиливаем безумие, а увеличивая знание, плодим горе.

81. Поэтому мои усилия сегодня будут направлены на то, чтобы пояснить вам, что при наилучшей мудрости для счастливого преуспеяния необходимо предварительно обладать счастливым довольством; что в известном смысле мы должны всегда быть причастны царству Его, как маленькие дети, и довольны на время тем, что не отпихиваем от себя детские вещи. Я до сих пор старался показать вам, как скромность и благородство духа очищают искусство и науку, дозволяя нам признать превосходство работы других сравнительно с нашей; сегодня же я, наоборот, желаю указать вам на пользу детского самодовольства и выяснить вам, что не в силу недостатка или ненасытности нашей природы, не в силу извращения или искажения нашего существа, мы расположены больше находить наслаждения в тех малых вещах, которые мы можем сами делать, чем в великих вещах, совершаемых другими. Если мы действительно умеем отличать величие от ничтожества, то способность находить наслаждение в том немногом, что мы знаем и что можем сделать, составляет такую же отчасти долю истинной умеренности, как и довольство тем, что мы имеем. С одной стороны, беспечность, а с другой – жадность одинаково заслуживают презрения как относительно наших искусств, так и относительно обладаемых нами предметов, и каждому человеку следует находить изысканное личное счастье в той незначительной доле умения, которым он обладает, так же точно, как и в своем небольшом домике или садике, умея в то же время без зависти ценить величие более обширных владений.

82. Мало того, самой мудрой природой указано нам находить больше удовольствия в малых вещах, чем в больших, и в грубом, чем в самом тонком искусстве. В противном случае мы были бы расположены сетовать на те тесные границы, которые определены усовершенствованию человеческого искусства.

В одной из предыдущих лекций я указывал вам на то, что в прошлом наивысшая архитектура достигнута была афинянами и этрусками, безусловное превосходство в рисовании только жителями одного города во всем мире, а безошибочный способ духовной архитектуры за все шесть тысяч лет существовал только в течение полстолетия. Мы в настоящем мучаемся тщетными усилиями научить повсюду людей превзойти Венецию и Афины, и в результате лишились даже способности наслаждаться вообще искусством, вместо того чтобы находить удовлетворение в том, чтобы наслаждаться тем искусством рисования и гравирования, которое было некогда возможно и всегда было бы приятно и в Париже, и в Лондоне, и в Страсбурге, и в Йорке.

Я не сомневаюсь, что вы сильно удивились, услышав от меня, что низшее искусство доставляет больше удовольствия, чем самое тонкое. Но что, по вашему мнению, заставляет всех людей с таким сожалением оглядываться назад на время их детства, если только это детство было хоть сколько-нибудь здоровое и мирное? Мы с такой любовью вспоминаем о нашем детстве благодаря тому очарованию, которое малейшая вещица производила на нас, вследствие, конечно, скудости наших сокровищниц. Окружающая природа имела дивный вид в наших глазах, потому что мы мало видели и знали еще меньше. Каждое увеличивающееся обладание ложится на нас новой тяжестью; каждый отрывок нового знания уменьшает в нас способность удивляться, и смерть ниспосылается наконец, чтоб удалить нас со зрелища, на котором если б мы еще дольше присутствовали, никакое дарование уже не удовлетворяло бы и никакое чудо не удивляло бы нас.

83. При всей скудости моих знаний и дарований, сравнительно с любым выдающимся человеком, моя жизнь, однако, была постепенным прогрессом в тех вещах, которыми я начал заниматься в детстве по собственному влечению; так что я почти с математической точностью могу измерить степень того чувства, какое испытывал при меньших и больших степенях богатства и умения.

Я отлично помню тот восторг, который я в начале моих занятий минералогией испытал, получив от друга, совершившего путешествие в Перу, маленький кусочек известняка, величиной в орех, с тоненькой жилкой самородного серебра, приставшей к его поверхности. Мне никогда не надоедало любоваться моим сокровищем, и я нисколько не чувствовал бы себя богаче, если б стал владельцем всех копий в Копьяпо[55].

В настоящее время я намерен предложить вам, как образцы рисования скал, камни, на покупку которых не хватило бы моего годового состояния в детстве. Но обладание ими уже давно не доставляет мне удовольствия, и я теперь только думаю о том, кому они могут быть полезны, так как мне они уже не нужны.

84. Но уменьшение удовольствия при дальнейших успехах в искусстве рисования было еще гораздо значительнее, чем при приобретении больших минералогических богатств.

Я поместил в вашей образцовой серии один или два рисунка архитектуры, сделанные мною, когда я был двадцатилетним юношей; и сделал я их с полнейшим удобством для себя и с некоторым удовольствием для других. День, потраченный мною на набрасывание их, нисколько не утомлял меня, а, напротив, доставлял мне бесконечную отраду. Я теперь лучше знаю, чем должен быть рисунок; но усилия, употребляемые мною, чтоб правильно выполнить мою работу в течение часа, так утомляют, что после я уже никогда не забочусь о том, чтоб взглянуть на этот рисунок.

85. Правда, люди, обладающие большой и действительной силой, выполняют самые лучшие дела сравнительно легко; но вы никогда не услышите, чтоб они говорили о той отраде, какую простые художники испытывают при частичном успехе. Тут не о чем сожалеть; всем людям определено наслаждаться, но очень немногим – одержать победу.

Я не думаю, что заставляю вас бесполезно тратить время, останавливаясь на этих простых нравоучениях. Из тех фактов, которые я установил, мы должны извлечь следующий великий принцип для всякого рода усилия; а именно, что мы должны стараться делать не абсолютно лучшее, а то, что легко в пределах наших дарований и что соответствует нашему темпераменту и окружающим нас условиям.

86. В ваших образовательных сериях имеется литографический рисунок старого дома в Страсбурге, сделанный Праутом. Деревянная резьба на нем в стиле хотя и местном, но начало которого очень отдаленно. Деликатная архитектура Италии в эпоху Возрождения была даже в лучшие периоды несколько извращена тенденцией, в силу которой выпуклые массы находились у основания колонн; резчики по дереву в XVI столетии взяли эту выпуклую форму за основной элемент для орнамента, и эти страсбургские окна являются только подражанием со стороны немецкого крестьянства тому, что в самых тонких образцах нужно искать у Дуомо ди Бергамо[56].

Но эльзасский бюргер или крестьянин более наслаждался этим грубым своим подражанием и применял его смело и открыто к размерам своего дома и к прожилкам толстых бревен, из которых он его строил, чем изысканный итальянец наслаждался разноцветной роскошью мраморов; и все сокровища обширной выставки не доставили бы ему и десятой доли того упоения, с каким он смотрел на то, как остроконечная его кровля завершала выпуклости его лепных украшений; а на грубых скульптурных завитушках цветистыми черными буквами писалось, что «он и его жена построили этот их дом с Божьей помощью и просят Создателя, да даст Он им и их детям возможность долгие годы прожить в нем».

87. Но на этом рисунке я желал бы, чтоб вы заметили не только деревенский метод архитектуры, но и деревенский метод рисования. Та манера, с какой нарисованы эти грубые бревенчатые изгибы, носит на себе такой же деревенский отпечаток, как и сами изгибы. Праут родился в одном из отдаленнейших уголков Англии и самостоятельно, без всякой посторонней помощи, научился рисовать, взяв себе за образец лодки рыбаков; он инстинктивно пробил себе дорогу, пока не научился настолько владеть карандашом, что мог литографиями добывать себе средства к существованию. Он находил своего рода живописную красоту в постройках, все наиболее тонкие черты изгибов у которых были стерты временем, и, обладая известным даром своеобразно изображать эти предметы, даром, доставившим ему не только известную популярность, но, что еще лучше и важнее, возможность извлекать постоянное для себя наслаждение из деревенских поселков и тихих улиц безлюдных городов, он никогда не находил побудительных причин, чтоб ознакомиться с изысканностями или бороться с трудностями более совершенного искусства. Вполне чуждый последнему, его способ рисования по самому своему несовершенству находился в полнейшем соответствии с теми предметами, которые доставляли ему наслаждение. Крупные штрихи карандаша, при помощи которых он изображает этот страсбургский дом, вполне достаточны, чтоб дать нам истинное понятие о том впечатлении, какое он производит. Если б он вздумал рисовать их украшения с тонкостью линий Леонардо, то только выставил бы их недостатки и сделал бы смешным их деревенскую грубость. Этот рисунок произвел бы на вас мучительное впечатление, так как вы ясно почувствовали бы, сколько времени потрачено было на изображение того, что не стоило труда, и чтоб направлять ваше внимание на то, что при тщательном рассмотрении было бы лишь поводом к насмешке. Но здесь перед вами простой деревенский художник, удачно и гармонично изображающий простую, деревенскую архитектуру; и никакой строитель, никакой художник не мог бы поступить мудрее, не рискуя погибнуть.

88. Неужели же, спросите вы, можно серьезно советовать, чтоб люди довольствовались достижением того, что они сами отлично признают несовершенным, чтобы и теперь, как в былые времена, обширные области, страны и целые поколения людей обогащались или наслаждались продуктами грубого неведения? Я не знаю, насколько это возможно, но знаю, что это необходимо всюду, где вы желаете иметь истинное искусство. Неведение, довольное и грубое, произведет нечто несовершенное, но не обидное. Невежество же недовольное и ловкое, изучающее то, что оно не в силах постичь, и подражающее тому, чем оно не может наслаждаться, порождает наиболее отвратительные формы промышленности, унижающие и извращающие человечество. Несколько лет тому назад, просматривая современную галерею мирной деревенской немецкой школы в Дюссельдорфе, я готов был оставить все ее эпические и религиозные рисунки, чтоб подольше любоваться небольшой картинкой пастушка, вырезывающего свою собаку из куска елового дерева. Собака сидела тут же рядом с самодовольным и важным видом особы, которая в первый раз в своей жизни будет достойным образом, наконец, увековечена в скульптурном изображении, а ее хозяину, очевидно, казалось, что ему удается выразить фигуру его друга. Эта маленькая сцена была одной из тех, которые, как вы знаете, должны постоянно встречаться среди деревенских художников, доставляющих игрушки на рынок Нюрнберга и Берна. Счастливые люди! Не смущаемые пока честолюбием, они употребляют свое свободное время на работу, которая имеет в виду только забавлять, но вместе с тем и способна по-своему выразить довольно совершенную ловкость и живое понимание природы. Мы, в надежде совершить великие дела, окружили наших рабочих итальянскими образцами и всевозможными наградами соблазнили их вступить на путь соревнования в деле подражания всему лучшему в произведениях всех народов мира или, по крайней мере, в подражании тому, что мы считаем таковым. И в результате нашего обучения является то, что мы способны производить – я приведу слова из моей лекции, читанной в прошлом мае месяце, – «наиболее совершенно и безусловно ложно сделанные вещи, когда-либо выходившие из человеческих рук». Я с большим удовольствием поставил бы у себя на камине деревянную собачонку, вырезанную пастушком, но охотно пожертвовал бы большую сумму, чтоб только не иметь в своей комнате номера первого Кенсингтонского музея[57], так описанного в каталоге: «Статуя из черного и белого мрамора ньюфаундлендской собаки, стоящей на змее, покоящейся на мраморной подушке, пьедестал украшен флорентийской мозаикой с рельефами фруктов».

89. Я опасаюсь, однако, что вы вообразите, будто я вдаюсь в обычные мне парадоксы, если стану уверять вас, что все усилия, какие мы употребляли с целью окружить себя различными средствами обучения, будут иметь как раз противоположное влияние тому, какое мы имеем в виду, и что вначале мы умели делать очень немногое, но хорошо, а теперь отличаемся тем, что умеем делать все, что угодно, но дурно. И такой результат не ограничивается только одними нашими мастеровыми. Заимствование французской ловкости и немецкой эрудиции имело вредное влияние главным образом на наших самых совершенных художников, и на последней выставке Королевской академии не нашлось, думается мне, ни одного исключения из того очевидного факта, что они, известные художники, рисовали хуже, чем лет десять тому назад.

90. Допустив, однако (я не думаю, чтоб вы с этим согласились, но в виде довода, надеюсь, допустите), что это верно, нам предстоит затем задать себе вопрос: что можем мы сделать, чтоб избавиться от злосчастного соперничества и отвлечь наших рабочих от зрелища того, что слишком хорошо, чтоб быть полезным для них?

Но вопрос этот не из тех, которые могут быть определены нуждами или ограничены условиями искусства. Вести вообще более скромную и довольную жизнь, извлекать возможно больше удовольствий из самых ничтожных вещей; делать то, что, может быть, полезно нашим непосредственным соседям, кажется ли это нам пленительным или нет; не притворяться, будто мы восхищаемся тем, что в действительности нисколько не задевает нас за сердце; решительно отказаться от увеличения нашего обучения, пока мы не привели в полный порядок и строй то знание, какое мы уже приобрели – таковы бесспорные условия и законы истинной σοφὶα – мудрости – или σωφροσύνη – благоразумия, что приведет нас и к тонкому искусству, если мы решились иметь его; но мы вместе с тем достигнем и нечто лучшего: мы сделаем грубое искусство драгоценным и достойным высокого уважения.

91. Нет, однако, никакой необходимости в том, чтобы деревенское искусство было грубо, хотя оно и может быть своеобразно. Часто оно так же тонко, как и изящно, и не менее очаровательно, чем оригинально. И это всегда бывает, когда люди, обладающие тонким артистическим темпераментом, работают с уважением, которое, как я старался показать вам в одном из предыдущих писем, мы всегда должны питать к местным условиям и обстоятельствам.

Я поместил в ваших образовательных сериях фотографический снимок с двери деревянного дома в Аббевилле и витой лестницы над ней; и дверь, и лестница отличаются такой прелестной скульптурой, что живые виноградные листья, переплетающие их столбики, нельзя на фотографии сразу отличить от резной деревянной листвы. Последняя вполне хороша и может быть доступна искусству только при правильной его постановке.

Но эта скульптурная школа вместе с тем и деревенская. Она могла возникнуть только в лесистой стране, богатой известняком, где молодые деревца, окаймляющие ручьи, служили рабочим образцом сложной кружевной каменной работы, а белые меловые скалы, возвышающиеся над лугами, доставляли удобный материал для ручной работы.

92. Я, к сожалению, научился презирать заученную запутанность и игривые выполнения норманнских рисовальщиков, и могу только быть доволен сдержанной и гордой фантазией главных классических школ. Но и величайшее удовольствие, какое я в них нахожу, вполне ничтожно сравнительно с той радостью, какую я, когда не знал ничего лучшего, испытывал при виде решетчатых шпилей Руана и каменных изделий часовен Рё и Амбуаза, более похожих на белое кружево.

Но при этом заметьте, что первое условие этой действительно драгоценной деревенской работы заключается в том, что она представляет из себя то наилучшее, что может быть сделано при данных обстоятельствах, и во‑вторых, что, хотя она и деревенская, но тем не менее нисколько не легкомысленна и не эфемерна, а так же вполне гражданственна или общественна по своему рисунку и так же долговечна по манере рисовать, как и произведения наиболее ученых академий; и выполнение их обнаруживает энергию всех маленьких областей, не неизбежно соперничающих, но своеобразно совершенствующихся в тех стилях, в которых, по самой природе своей, их соседки не в силах им подражать.

93. Гражданское единство и сознание работающего, что он выполняет свою роль на великой арене, которая просуществует целые столетия, и в то же время теперь в пределах его города составляет частицу его частной жизни, отделяющей его от всего остального мира, развивает в нем одновременно и тот долг, который он сознает, как патриот, и то удовольствие, которое он испытывает, как художник.

В настоящее время мы в наших деревнях строим по правилам лондонской академии; и если у нашего деревенского художника окажется известная доля оригинальной живости и таланта, то он может быть уверен, что употребит ее на то, чтобы создать какую-нибудь смешную игрушку. Ничто не кажется мне более трагичным, как то, что эти художники, презираемые нами, так бесполезно тратят свою жизнь. На днях, гуляя по хрустальному дворцу, я наткнулся на игрушку, сделать которую художник мог, употребив на нее все свое свободное время за целых пять лет. Вы опускаете пенни в отверстие ее, и немедленно небольшой медный паровоз, находящийся посредине, приходит в нервно-суетливое движение, несколько звонарей начинают дергать за веревки у основания церковной колокольни без крыши; два отряда кавалерии выступают сбоку и маневрируют посередине; и две хорошо одетые особы, помещенные в нечто вроде лож, выражают свое удовольствие одобрительными аплодисментами.

В старом Генте, или Брюгге, или Йорке такой человек, как тот, который произвел эту игрушку, с товарищами одинакового с ним духовного настроения, знал бы, как употребить свои силы не для меньшей забавы, а для лучшей цели. В свободные свои часы за пять лет они бы высекли лучезарную корону для колокольни и вставили бы в них куранты, которые за целые мили указывали бы время с приятным боем часов и вариациями для четвертей и которые не стоили бы всем, проходящим мимо как по городу, так и по равнине, и того пенни, который теперь опускается каждым в отверстие игрушки.

94. Не думайте, что я меньше любого из вас сознаю всю невозможность вернуть в настоящее время деревенскую простоту нашим провинциальным городам.

Мое отчаяние как в этом отношении, так и почти по всем вопросам, которые я считаю необходимыми, по крайней мере так же велико, как и любого из моих более молодых слушателей, и только более мучительно, так как я на закате моих дней. Но то, что мне следует высказать вам относительно неизменных принципов природы и искусства, не должно быть подчинено влиянию ни надежды, ни страха. И если мне удастся убедить вас относительно этих принципов, то вы выведете из них много практических последствий, если когда-нибудь, как это часто выпадает на долю молодых англичан, окажетесь имеющими власть над иноземными племенами со своеобразными или ограниченными дарованиями.

Будьте уверены, что насильно принуждать совершенствоваться ни людей, ни растения вы не в состоянии. Если когда-нибудь в руки ваши попадет власть и вам вверено будет определять способы обучения, определите прежде всего, что привыкли делать те люди, которых вы намерены обучать, и поощряйте их делать это возможно лучше. Не выставляйте перед их глазами никаких других превосходств, не нарушайте никакой их почтительности к прошлому; не думайте, что вы обязаны рассеять их невежество или искоренить их предрассудки; наставляйте их только в благородстве и истине, отучайте их примером от привычек, которые вы считаете нездоровыми или унизительными; но дорожите больше всего местными союзами и наследственными дарованиями.

Проклятие так называемой цивилизации заключается в претензии на оригинальность; причем добровольно придумываются новые методы заблуждения, которые заглушают всюду, где могут, благородную оригинальность нации, возникающую вследствие чистоты ее расы и любви к родной стране.

95. Я мог бы сказать еще многое, но, думаю, что и сказанного достаточно, чтоб в данное время оправдать то, что вы без этого могли бы счесть странным в тех методах, которые я буду применять при ваших упражнениях в школах рисования. Я действительно стану излагать вам законы искусства, существенно наилучшего, и выставлять перед вами известное количество его бесспорных образцов, но ваша действительная практика ограничится предметами, которые выяснят вам значение и пробудят в вас понимание красот искусства вашей родной страны.

Первые серии моих лекций по скульптуре доказали вам, что я не презираю ни работу наших художников, ни мифологию Греции; но я должен с еще большей уверенностью, чем даже в моих наиболее ранних произведениях, подтвердить всю непригодность всех их стать руководителями английских студентов или художников.

Каждая нация может с благоразумием или с успехом изображать только те реальные явления, которыми она восхищается. То, что с вами и перед вами ежедневно из наиболее дорогого для вашего зрения и сердца, то волшебным даром вашей руки или ваших уст вы и можете дивным образом передавать другим; наиболее же дорогим для вашего зрения и сердца – и без чего ничто не может быть истинно ни видимо, ни любимо – может быть только человеческая жизнь вашего родного народа, понимаемая в ее прошлом и в том, что вызывает восхищение в настоящем.

И если вы прежде всего не стараетесь сделать это прекрасным, то идеализм ваш является ложным, а фантазия чудовищной.

Ваше влияние на существующий мир должно в ваших студиях здесь быть предметом конечного вашего наблюдения и, хотя руководить вами в этом влиянии и не составляет моей задачи, тем не менее я надеюсь, вы без неудовольствия узнаете, что я не потребую от вашего художественного дарования никаких усилий свыше тех, какие необходимы для рационального содействия всему, что мы можем со временем видеть действительно осуществленным здесь в Англии, как в прелести ее живописных видов, так и в доблести ее народа.

* * *

В связи с предметом настоящей лекции я могу сообщить вам, что получил интересное письмо, приглашающее меня содействовать поощрению некоторых улучшений, предполагаемых для города Оксфорда.

Но так как все очарование и все воспитательное значение города Оксфорда, поскольку это воспитательное значение зависит от почтенных союзов или от видимого величия и прелести архитектуры, были уничтожены у нас на глазах промышленными пригородами, громоздящими целые кучи пепла, с одной стороны, и пригородными дешевыми квартирами, наваливающими тоже кучу черепков – с другой, постольку я, как любитель древности или художник, безусловно, равнодушен ко всему, что может случиться дальше, кроме условий, возможно, большого здоровья, чистоты и приличия, могущих быть добытыми для все более возрастающего населения.

Поскольку чистота и приличие опираются на искусства и науки или на изменяющие влияния университета, на толпу современных студентов, я отчасти рассмотрю в связи с предметом моей следующей лекции, и потому всякие подробности об этих предполагаемых улучшениях в городе я отложу до следующей моей встречи с вами.

Лекция VI

Отношение к искусству науки о свете

24 февраля 1872 года

96. Я, до полного, может быть, истощения вашего терпения, но, как вы увидите, не без действительной необходимости, определил тот способ, каким духовные настроения, направляемые философией в добрую или злую сторону, ускоряют или замедляют соответствующее изучение науки и искусства.

В настоящей и в двух последующих лекциях я постараюсь установить для вас те точные формы, в которых достоинства искусства связаны с принципами точной науки; но помните, что я говорю не о совершенной науке, образом которой является искусство, а только о нашей современной науке, которая зачастую является не более как терминологией, и терминологией даже недостоверной, с кое-каким проблеском истинной науки то тут, то там.

Я не стану утомлять вас защитой избранной мною классификации наук. Конечно, мы можем сразу опустить химию и чистую математику. Химия ничего не может дать искусству, разве только помочь ему смешать цвета и сказать, какие камни противостоят непогоде (я желал бы в настоящее время, чтоб она сделала хоть это); а с чистой математикой нам решительно нечего делать, и абстрактная форма высшей mathesis[58] не может помочь пониманию простоты искусств. Для первого по математике ученика в Кембридже при современных условиях его испытаний статуи по необходимости являются каменными истуканами, а вся работа фантазии вполне непонятной. Таким образом, первыми истинными союзниками искусства являются науки о свете и форме (оптика и геометрия). Если первый слог слова «геометрия» будет означать для вас землю в форме тела и глины, то оба слова суммируют любую науку о графическом искусстве или которой графическое искусство может предложить свои заключения.

97. Сегодня нам предстоит говорить об оптике, о науке зрения – о той силе, какова бы она ни была, которая, употребляя определение Платона, «чрез посредство глаз проявляет нам цвет».

Держитесь этого определения и помните, что свет в точности означает силу, производящую на глаза животных соответствующее ощущение. Изучение действия света на азотнокислое серебро есть химия, а не оптика; то, что есть свет для нас, может светить и камню, но не есть свет для камня. Слова при сотворении мира «да будет свет» поэтому в истинно глубоком их смысле означают «да будет душа».

Мы не можем сказать, что они означают только «да будет глаз», так как воздействие света на живой организм, даже лишенный зрения, не может быть отделено от его влияния на зрение. Растение состоит из двух главных частей: из корня и листа; лист по самой природе своей ищет света; корень по самой природе своей ищет мрака; не тепла или холода, а света и тени, которые для них, как и для нас, являются предназначенными условиями существования.

98. И вам следует тем более уяснить себе, что слова «да будет свет» в действительности значат «да будет душа», что даже сила самого глаза заключается в его одушевлении. Вы видите не хрусталиком глаза, а только через него и при помощи его видите душою самого глаза.

99. Один великий физиолог сказал мне на днях – это было в пылу разговора, и его слова нельзя принимать за строго придуманное утверждение, поэтому я и не называю его; тем не менее он сказал, что зрение есть явление чисто физиологическое. Эти слова значат, если только они вообще что-нибудь значат, что вся его физиология не научила его понимать различия, существующего между глазом и телескопом. Зрение есть явление, безусловно, духовное; только так можно и должно определить его; и слова «да будет свет», при правильном их понимании, относятся столько же к уму, как и к зрению. Это определение изменения того, что является только механическим воздействием невидимых предметов на невидящие: звезд, не светящих на землю, которая не могла их видеть; изменения, говорю я, слепого колебания в блеск солнца и месяца для человеческих очей, давая тем возможность восприять из беспредельной истины ту часть ее, которая полезна для нас, вдохновляет нас и днем и ночью руководит нашей радостью и горем.

100. Солнцу было, таким образом, определено «руководить днем». И за последнее время вы узнали, что ему определено руководить и всеми остальными предметами, какие мы только знаем. Вы узнали это от сирен, как нечто совершенно новое и очень отрадное. Мы, художники, были довольно давно знакомы с общим видом солнца, но прежде чем были художники, были мудрецы – последователи Зороастра и других – подозревавшие силу, заключающуюся в солнце; но сирены, появившиеся за последнее время, имеют, по-видимому, сообщить нам нечто новое о его могуществе. Я почти наугад беру отрывок из недавно вышедшего научного произведения.

«Как явления скал, образуемых водой, прямо или косвенно обязаны своим существованием энергии солнца, так точно и явления, переплетающиеся с жизнью. Это давно уже было признано различными выдающимися британскими и иностранными физиками; и в 1854 году профессор… в своем известном мемуаре о палеонтологическом методе, утверждал, что организмы служат только проявлениями прикладной физики и химии».

Профессор затем излагает в немногих словах обобщения физиков и, говоря о солнце, замечает:

«Солнце создает весь растительный мир, а через него и весь животный; полевые лилии его создания, как и зелень лугов и скот, пасущийся на бесчисленных холмах. Оно образует мускулы, заставляет кровь переливаться в жилах, создает мозг. Быстрота его в беге льва, в прыжках пантеры, в полете орла, в извиваниях змеи. Оно создает леса и сваливает их; сила, заставляющая расти деревья и подымающая топор, одна и та же».

Все это совершенно верно и ново только в одном отношении, а именно в признании того, что количество солнечной энергии, необходимой для производства двигательной силы, измеримо, а сумма его неизменна. Все же остальное было отлично известно во времена Гомера, как и то, что животные не могут двигаться без тепла; и тот факт, что конечным источником тепла, дающего им возможность двигаться, является солнце, показался бы греческому физиологу не более интересным, чем греческому поэту не менее бесспорный факт, что Tout ce qui se peut dire de beau est dans les dictionnaires; il n’y a que les mots qui sont transposés – Все прекрасное, что можно сказать, заключается в словарях; дело только в перестановке слов.

Все это верно, но для ποιητής[59] вся суть вопроса в этой перестановке. Солнце, как это нам сообщает восторженный физик, бесспорно, проявляется в «извиваниях скользящей змеи», но мы, художники, спрашиваем, как доходит она до применения этого способа (буквально) перестановки или передвижения?

101. Предпоследним летом я гулял по лесам близ Гисбаха у Бриенцского озера, и спокойно шел, как вдруг наткнулся на небольшую змею стального цвета, лежавшую посреди тропинки. Она была сильно удивлена при виде меня. Змеи, однако, всегда умеют отлично управлять своими чувствами, и с четверть минуты она смотрела на меня, ни малейшим образом не изменяя своего положения; затем почти незаметным движением она стала прятаться под слоем листьев; нисколько не ускоряя своих движений, она постепенно скрыла все свое тело. Я собирался было приподнять один из листьев, как вдруг увидел, что проблеснула словно другая змея в чаще сбоку дорожки; но это была та же самая, которая, скрывшись от взоров под листьями, употребила затем всю свою ловкость, чтоб проскользнуть в лес; и сделала она это с такой поразительной скоростью, что у меня только блеснуло что-то в глазах, когда она скользнула в кусты.

102. Для меня было вполне безразлично: проистекала ли сила, употребленная змеей при этом движении, от солнца, от луны или от газового завода в Берне. Интересовало же меня то, что удивило бы и крестьянина, и ребенка, а именно рассчитанная мудрость и необыкновенная грация, сила и точность того, с каким это движение было выполнено.

103. Я был тогда, повторяю, более заинтересован ловкостью этого создания, чем источником его силы передвижения. Тем не менее мне очень интересно услышать от людей науки, что это движение неизбежно проистекает от солнца. Но откуда проистекает эта хитрость? Нет ни мудрости, ни хитрости в прахе, как нет в нем и тепла. Движение змеи от солнца, ну а мудрость змеи – откуда она?

104. Тоже от солнца, вот тот единственный ответ, который, я предполагаю, дает физика. Это не ложный ответ, но только до известного пункта. Теперь, во цвете юности, вы можете испытать значение того, когда ваши руки и ноги лишены силы солнца. А когда вы состаритесь, то узнаете, что значит, когда и ум ваш лишен этой силы. Такая вещь может иногда случиться с вами и теперь, но всегда будет давать себя знать, когда вы достигнете моего возраста. Вы уже не в силах будете обдумывать что-нибудь полезное после двенадцати часов ночи. Конечно, можно думать, а тем более говорить о чем-нибудь слишком ничтожном или дурном даже и за полночь. Члены ваших палат, как известно, делают свое дело и при газовом освещении, но надеюсь, что вы не находите, чтоб сила солнца была при чем-нибудь в их затеях?

Говоря вполне серьезно, все жизненные функции – а вместе с ними и все чистые и благотворные функции мозга – восходят и заходят вместе с солнцем; ваше пищеварение и работа вашего мозга одинаково зависят от его лучей; ваша мысль, как и ваша кровь, работают под влиянием силы солнца со всей научной их неизбежностью и точностью. Sol illuminatio nostra est; sol salus nostra; sol sapientia nostra – Солнце – свет наш; солнце – спасение наше; солнце – мудрость наша.

Заключительным же актом и результатом самого низменного национального атеизма служит то, что, не имея возможности отрицать солнца, он стремится, по крайней мере, обойтись без него; застлать свет небесным дымом и затянуть танцы и заседания при свечах до поздней ночи, пока наконец безумец, ликуя, не скажет в сердце своем, что нет солнца[60]. – Dixit insipiens in corde suo, non est sol.

105. Хорошо, мы допускаем, что извивание змеи и хитрость ее происходят от солнца. А полет голубя и кротость его тоже происходят от него?

Полет – конечно. А чистота? Это новый вопрос. И что вы скажете об этом? Различие между действием и бездействием, смыслом и бессмыслием остается во власти Аполлона; а между злодейством и невинностью в чем кроется корень этого различия?

106. Думали ли вы когда-нибудь о том, какая глубокая истина заключается в словах: светильник для тела есть око. Если око твое будет худо, то все тело твое будет темно и т. д. Как может око быть худо? И если око худо, то как может оно наполнить все тело мраком?

И что значит «тело твое будет темно»? Это не может означать простую слепоту. Слепой может упасть в ров, если пойдет, но, сидя дома, он может чувствовать себя хорошо. Но иметь худое око не хуже ли, чем быть… слепым, это значит быть во мраке, иметь мрак в себе, мрак неотвязчивый, совершенный, вечный.

107. Чтоб добраться до смысла этого, мы можем в самом деле обратиться теперь к физике и попросить ее помочь нам. Сколько имеется различных глаз? Студенты, занимающиеся физическими науками, могли бы сказать это нам, художникам. Мы имеем только общее, смутное понятие о внешнем виде и выражении глаз. Пытаясь изобразить беспредельно странные существа, окружающие нас, мы видим то бесконечное разнообразие орудий, какими они обладают; но вы знаете гораздо лучше нас, как эти орудия устроены и как они управляются. Вы знаете, как некоторые приводят их в движение в своих впадинах, произвольно суживая и расширяя – впадая в близорукость на грудах костей своих жертв; размахивая ими на своих щупальцах; разукрасив ими свои спины и плечи, или скопив бугорками в углах губ. Но как все эти животные видят всеми этими глазами?

108. Не наше это дело, может быть, подумаете вы. Извините меня. Это вопрос не сирен, и очень касается нас, если только мы не смотрим отчасти так же, как и некоторые из этих низших созданий. Сравнительное зрение гораздо важнее сравнительной анатомии. Не беда, если мы иногда ходим, как обезьяны, и часто даже желательно, чтоб мы лазили, как они; но предположите, что мы видим только как обезьяны или как низшие животные? Я смело могу сказать, что наука об оптике очень важна для нас, так как соответственно с этими бесконечно странными видоизменениями и разнообразиями орудий зрения, вы имеете и соответствующие, не только умственные, но и нравственные способности души разных тварей. Буквально, если око чисто, то и тело светло; но если свет тела только тьма, то какова же эта тьма!

109. Всматривались ли вы когда-нибудь внимательно в данный мною вам этюд головы гремучей змеи? Змея устремляет на вас взор в течение целого часа; вертикальная щель глаза дает только такое отражение вас, какое возможно для сетчатки гремучей змеи и соответственно ее духовному развитию. Но как вы думаете, что в вас видит она? Я прежде всего задаю этот вопрос со стороны чисто физической. Я не знаю, и не мое дело знать это. Вы, изучающие физические науки, должны мне дать на это ответ: какое представление о человеке может иметь змея? Какого рода образ его получается на ее радужной оболочке, через эту беспощадную вертикальную щель, через блестящую синеву ее ужасной линзы? Нарисуйте мне картину отражения человека на сетчатой оболочке змеи. И затем задайте себе вопрос, какого рода размышления возможны для змеи относительно этого человеческого образа?

110. Или, если подобного рода исследования кажутся вам далеко за пределами того, что доступно вам, то что можете вы сказать относительно глаза тигра или кошки? Кошка может смотреть на короля; да, но может ли она, смотря на короля, видеть его? Хищные животные, по моему мнению, никогда не смотрят в том смысле, как мы понимаем это слово. Их глаза как бы прикованы к любому предмету, как глаза кошки к мячику; они приковываются, их как бы непреодолимо влечет к их пище. Но когда кошка ласкается к вам, она никогда не смотрит на вас. Ее сердце, по-видимому, в ее спине и лапах, но не в ее глазах. Она будет тереться о вас или гладить вас бархатистыми подушечками своих лап, а не когтями, но вы можете целый час говорить с ней и не уловить ее взора. Поднимитесь выше в ряду живых существ – до лани, собаки, лошади, и вы найдете, что ясности взора соответствует и доброта его, пока наконец не дойдете до благородных взоров человечества, которые через человечность глядят сердцем в сердце без всякого механического видения. И око это светильник тела, а в счастливой жизни оно также и светильник сердца.

111. Но заметьте дальше: глаз обладает и математической силой, которая может значительно превосходить его нравственную силу. Когда нравственная сила слаба, то способность измерять, различать может быть громадна, а способность понимать ничтожна. Но я здесь опять должен прибегнуть к помощи физических наук. Я думаю, что у орла нет чутья и что он охотится при помощи зрения, хотя и летает выше любой птицы. Теперь мне нужно знать, каким на высоте двух тысяч футов представляется орлу воробей, ходящий на плетне, или куропатка на поле, покрытом жнивьем? Каким образом эти сероватые пятнышки на сетчатой оболочке дают впечатление чего-то съедобного? Если на орла куропатка производит такое впечатление, то все, что он видит, представляется ли ему с этой точки зрения? И далее, скажите мне, видит ли он только иногда квадратный двор и тем не менее в своем полете суммирует понятия о квадратных дворах там, внизу его? Когда вы проезжаете в экспрессе со скоростью шестидесяти миль в час мимо луга, то постарайтесь заметить кузнечика, и вы составите себе некоторое понятие об оптической деятельности орла, осматривающего только полосу земли, находящуюся под ним. Осматривает ли он нечто и большее?

112. Затем, кроме способности ясного видения, вам нужно еще обратить внимание на способность метрического видения. Ни орел, ни зимородок и никакая другая быстро летающая птица не могут видеть предметы обоими глазами в то же время так совершенно, как это можете вы и я; но подумайте об их способности измерять пространства и сравните ее с нашей. Вы найдете, что вам потребуется усилие и навык в продолжение целых месяцев, прежде чем вы приобретете способность даже сознательно определять глазом расстояния; это один из тех пунктов, на который я преимущественно должен направить вашу работу. И интересно то, что при одинаковой степени практичности вы будете измерять глазом верно или неверно соответственно степени вашей оживленности. Никто не в состоянии взглядом правильно измерить, если он утомлен. Еще на днях, рисуя простую одежду с рукавами, я уменьшил фут на полдюйма, потому что был утомлен. Но, подумайте, какая участь постигла бы ласточку, если б она, огибая угол здания, уменьшила расстояние в фут на полдюйма.

113. Итак, первый ряд вопросов, на который нам нужно получить ответ от науки, называемой оптикой: это вопрос о действительных сокращениях, приспособлениях и всевозможных видоизменениях зрения различных животных, насколько мы можем судить об этом по форме их глаз. Затем, во‑вторых, нам нужно по отношению к себе уяснить влияние чувства цвета на здоровье; различие в физических условиях, в силу которых мы жаждем яркости или ясности цвета; и затем природу чистоты цвета, во‑первых, в видимом предмете и затем в глазе, предпочитающем их.

* * *

Опущенная здесь часть лекции относилась к иллюстрации грубости и нежности цвета, причем указывалось на то, что грубые цвета, даже когда они кажутся наиболее блестящими, являются в сущности нечистыми и неприятными и уничтожают впечатление при сопоставлении; тогда как благородные цвета, интенсивно светлые и чистые, вполне господствуют без всякого соперничества, и наоборот, улучшают впечатление и содействуют друг другу.

114. Вы помните, как во вступительном курсе моих лекций я советовал вам больше заниматься в школе чистых цветов, а не теневых.

Со времени этого первого курса лекций мое мнение о необходимости изучения этой чистоты прежде всего и о том, что чистота и веселие выше всех других качеств, глубоко подтвердилось тем влиянием, какое нечистый ужас и нечестивая меланхолия современной французской школы, – этой буквально школы смерти, приобрели над публикой. Я сегодня не стану останавливаться над этим злым безумием. И вот, с целью наилучшим образом противодействовать этому гибельному влиянию, и ввиду других основательных причин я и предложил вам для простой практики геральдику со всем ее блеском и гордостью, ее яркими цветами и почетностью значения.

115. Сегодня мне осталось достаточно времени только для того, чтобы запечатлеть в ваших мыслях глубокий закон этого справедливого восторга, вызываемого цветом и светом.

В любое утро в течение целого года много ли, думаете вы, уст среди образованных европейцев произносят набожную мольбу о «свете»? Много ли уст произносят по крайней мере это слово с определенной мыслью? Правда, ораторы употребляют это слово, как метафору. Но почему их язык так метафоричен? Если они разумеют духовное знание или руководительство, то почему не высказать это ясно и просто вместо того, чтоб употреблять этот фигуральный способ выражения. Ни один мальчик, нуждаясь в помощи или в обучении, не обратится к своему отцу с просьбой о свете. Он спросит у него то, в чем нуждается, т. е. совета или помощи. Почему же мы не просим у нашего Отца небесного на простом английском языке именно того, что нам нужно?

Вы скажете, что мы свыклись с этой метафорой и считаем ее прекрасной и необходимой.

Я допускаю это. В ваших образовательных сериях первым образцом современного искусства является лучшая гравюра, какую я мог найти, с картины, которая, основанная на идее о том, что Христос есть даятель света, содержит в себе, по моему мнению, наиболее истинное и полезное религиозное видение, когда-либо воплощенное реалистическим искусством. Но почему, повторяю, эта метафора так необходима, и есть ли это вообще метафора? Думаете ли вы, что слова «свет мира» означают только «учитель или руководитель мира»? Когда возвещается, что солнце правды взойдет, неся избавление на крыльях своих, предполагаете ли вы, что этот образ значит только исправление заблуждений? Да и значит ли он для вас даже это? Свет небесный необходим для того, чтоб выполнить это в совершенстве. Но мы молим о свете мира, о свете, просвещающем всякого человека, грядущего в мир.

116. Вы найдете, что это не метафора и никогда ею не было.

Для персов, для греков и для христиан значение силы Бога света было одно и то же. Сила эта не только в наставлении или защите, но в усилении чистоты тела и правды или справедливости сердца; и это, заметьте, не чистоты на небе и не справедливости при конце мира, а здесь и теперь, действительной чистоты в мире, полном разложения, и практической справедливости в мире, погрязшем в несправедливости. И физическая мощь органа зрения, физическая чистота тела и действительная любовь радостного света и чистого цвета являются неизбежными реальными очевидными признаками того, что в любой нации, как и в любом доме, больше «света, просвещающего каждого человека, грядущего в мир».

117. Физическая чистота – действительная любовь радостного света и прекрасного цвета. Это один явный и вполне необходимый признак того, что мы имеем то, о чем мы думаем, о чем молим каждое утро. Это, как вы видите, выражено в борьбе Аполлона с Тифоном, вашего св. Георгия с драконом. Изображение этой борьбы отчеканено на каждой золотой монете, находящейся в вашем кармане, но думаете ли вы, что эти золотые монеты в данную минуту помогают св. Георгу в его борьбе? Некогда на ваших золотых монетах во времена Генрихов изображен был св. Михаил и дракон, а монеты назывались не соверенами, а «ангелами». Но много ли они совершили за последнее время ангельских дел в деле очищения земли?

118. «Очищения» в буквальном смысле, т. е. сделав ее менее засоренной и более чистой. Это первое священное искусство, которому должны научиться все люди. И в заключение моей лекции я имею сказать очень немногое относительно предполагаемых преобразований в Оксфорде. Оксфорд действительно можно сильно улучшить, но только уничтожив большую часть того, что было сделано для него за последние двадцать лет; и в настоящее время я всем благожелательным людям сказал бы только одно: «Из любви к небу – да, буквально из любви к небу – оставьте это место в покое и очистите его». Я на прошлой неделе отправился в деревню Иффли, где не был уже целых тридцать лет. Я не узнал церковь внутри; она оказалась черна как смоль, с раскрашенными стеклами самого варварского производства, а старушка, показывавшая мне церковь, ужасно гордилась, впуская меня не в боковую, а в лицевую главную дверь. Вблизи же этой церкви, в каких-нибудь двадцати саженях вниз у холма, находится небольшой источник, который должен быть бы священным; в своем уединении с очаровательным плющом и густой травой, осеняющими его, он был бы прекрасен, если бы о нем заботились по-человечески. Но теперь он так переполнен лягушками, что нельзя зачерпнуть из него чашку, не изловив хотя бы одну.

Какой толк в красиво разрисованных окнах ваших церквей, если вне последних вы имеете одну из казней египетских?

119. Я возвращался обратно из Иффли в Оксфорд по дороге, которая некогда была лучшей из всех въездов в европейский университетский город. Теперь это пустыня мрачных и низких построек. Вы находите эффектным входить в церковь Иффли через парадную дверь, и вы строите дешевые гостиницы вдоль всего въезда к главному английскому университету словесности. Это, поистине, ваш блестящий переход и портик Полигнота[61], ведущий к вашему храму Аполлона. А в центре этого храма, у самого основания собора Радклиффа, между двумя главными колледжами виднеется переулок Брасенос, по которому я с полчаса тому назад шел от моего колледжа сюда и который находится в положении столь же отвратительном, как и задние улицы Ист-Энда в Лондоне.

120. Это, по моему мнению, признаки все распространяющегося либерализма и все увеличивающихся выгод современного образования.

Господа, недавно один из выдающихся членов вашего правительства высказал ту мысль, что задача университета заключается только в наблюдении, и он может действительно наблюдать всю чернь Англии (в самой грязной обстановке), находясь в куче навоза, но он не может учить благородных англичан, находясь в куче навоза, не может учить даже английский народ. Скольких из этого народа он должен учить, – это вопрос. Мы в наши дни думаем, что наша философия должна просвещать каждого человека, грядущего в мир, и просвещать всех людей одинаково. Отлично, если вы действительно откажетесь на этом острове от всякой другой торговли и, как в бэконовской Новой Атлантиде, станете только покупать и продавать для приобретения первого творения Божьего, которым был свет, то в обладании им может действительно для всех быть равенство выгоды. Но до тех пор, – а мы еще очень далеки от такого времени – свет не может быть одинаково доступен всем. Мало того, мы можем даже задать себе вопрос: этот свет вместо того, чтоб равномерно или одинаково распределяться между всеми, не отнимается ли одинаково у всех нас: из целей, преследуемых нашей политикой и даже из плана нашего воспитания, не упраздняются ли идеи о чистоте и справедливости – о чистоте, которая должна освятить наш мир, и о справедливости, которая должна освятить нашу борьбу.

Жажда уединения, размышления, воздержания и исправления и пользования ими – разве не становятся чужды нам среди сумятицы мирских интересов и безустанных треволнений пустых надежд и еще более пустых опасений? Какого света, какого здоровья, какого мира или какой безопасности являетесь вы, юноши Англии, искать здесь теперь? В каком смысле и с какой искренностью применяете вы к себе древнюю надпись на ваших школах: Dominus illuminatio mea, et salus mea quem timebo?[62]

121. Припомните, что древняя идея, послужившая основой этого университета, – не идея какого-нибудь одного основателя, и даже не совокупности вывода из мудрости многих, а как безмолвное чувство, соединявшее и завершавшее дело и надежду всех, – состояла в том, чтоб Англия собрала из числа своих детей известное количество наиболее чистых и лучших с тем, чтоб помочь им, когда они войдут в силу мужества, стать ее наставниками и образцами в деле религии, ее правозаветниками и исполнителями справедливости в деле суда, и ее руководителями в деле борьбы. Воспитанные, может быть, родителями или в безумной бедности, или в традициях и дисциплине наиболее знаменитых семей, – но, во всяком случае, от самого детства выделявшиеся для славного призвания, – они являлись сюда, чтоб воспламениться теми огнями, которые должны загореться на холмах Англии, и, воспламенившись, засиять дивным светом набожности, справедливости и храбрости. Какое извращение ни омрачало, какая суета мира сего ни заглушала, какой грех ни осквернял их усилия, тем не менее идея о таком значении университета оставалась непоколебимой и выполнялась с такой непреклонной верностью, что вы, теперь живущие, обязаны людям, страсти которых умерялись и сердца закалялись в тишине этих священных мест, – обязаны, говорю, за всю ту надежду, которая осталась вам на небе, и за всю ту безопасность и честь, которым вы можете ввериться и которые вы можете защищать здесь на земле.

Их дети лишились, – некоторые по своей вине, многие по своему безумию, – унаследованного ими руководительства; и каждому человеку в Англии предстоит теперь самому уяснять себе и делать то, что справедливо в его собственных глазах. Поэтому нам тем более нужно прежде всего изучить значение глаз и то, каким зрением они должны обладать; изучить зрение, дарованное только чистоте душевной, но которым во всей полноте обладают даже смертные очи; и хотя после оболочки черви могут источить и их материальный остов, тем не менее блаженны чистые сердцем, так как они еще и во плоти узрят свет небесный и познают волю Бога.

Лекция VII

Отношение искусства к наукам о неорганической форме

29 февраля 1872 года

122. В предыдущей лекции, направив ваше внимание на специальное значение некоторых выставленных мною принципов, я не хотел утруждать вас дальнейшими общими заключениями. Но необходимо повторить сущность того, что я старался пояснить вам относительно органов зрения, а именно, что соответственно физическому совершенству или ясности их находится и степень, в какой они восходят от восприятия добычи до восприятия красоты и духовных свойств. Несовершенный и животный орган зрения может быть оживлен злобой, дик от голода или сосредоточен на разнообразных высматриваниях, микроскопическим преувеличением содействуя искусству насекомых и представляя все их окружающее во множественном и постоянно чудовищном виде; но благородный человеческий взор, чуждый высматриванию добычи, презирая мелочность и не отражая злобы, становится ясным в благородстве, гордым в почтительности и радостным в любви. И наконец, физическое великолепие света и цвета является отнюдь не восприятием механической силы механическим орудием, а вполне духовным явлением, абсолютно соответствующим чистоте нравственной природы и силы ее природных и мудрых влечений.

123. Таков итог того, что я желал показать вам в моей последней лекции; и заметьте, что я отнюдь не позволяю себе смущать вас тем, что для меня еще остается нерешенным в этих вопросах. Только то, что я знаю и что каждый из вас может подтвердить опытом, я, насколько могу, и высказываю, и иллюстрирую в данную минуту. Опыты в искусстве производить нелегко, и на это требуются годы; они могут вначале не удаваться вам, как часто не удаются химические анализы; но во всех вопросах, на которые я здесь буду особенно обращать ваше внимание, я ручаюсь за конечные результаты.

Высказав вам, таким образом, всю сущность относительно методов зрения, мне остается затем уверить вас в том, что эта способность зрения, дисциплинированная и чистая, является единственной способностью, которую художник-живописец должен применять при своих исследованиях природы. Его задача – показать, каков внешний вид последней; его обязанность знать это. Он совсем не обязан знать больше этого о причинах явлений и о сущности того, чем они вызываются, хотя иногда это может послужить к его удобству и всегда к его погибели.

124. В силу вышесказанного мне приходится снова ограничить мое применение слова «наука» по отношению к искусству. Я уже говорил вам, что под наукой я разумею не знание, например, того, что треугольники с равными основаниями, заключенными между параллельными линиями, равны между собой, а знание того, что звезды в созвездии Кассиопеи имеют форму буквы W. Далее, для художника знание вообще того, что существуют звезды, совсем не может считаться наукой. Он должен только знать, что имеются светящиеся точки, переливающиеся и сияющие известным образом, точки бледно-желтые или темно-желтые, о которых на известном расстоянии дают довольно точное понятие гвозди со шляпками из желтой меди. Это он обязан знать и точно помнить, и его художественное знание, т. е. наука, – отражением которой и является его искусство, – и состоит из суммы подобного рода знаний; его память должна запечатлеть вид солнца и луны в такое-то и такое время, сквозь такие-то и такие облака; запечатлеть вид гор, рек, морей, человеческих лиц.

125. Может быть, вы совсем не назовете это наукой. Но суть не в том, дадите ли вы или дам ли я такому знанию это название или нет, оно все-таки остается наукой известного рода фактов. Два года тому назад, смотря при закате солнца из Вероны, я увидел, что горы по ту сторону озера Лаго ди Гарда окрашены в странный синий цвет, яркий и роскошный, как у дамасской сливы. Я никогда до этого времени и никогда после того не видел ни одной горы, так окрашенной. Моя наука, как художника, состоит в том, чтобы отличать этого рода синий цвет от всякого другого, и я должен запечатлеть в моей памяти тот факт, что этот своеобразный синий цвет ассоциируется с окраской соседних полей в определенный, а не иной, зеленый цвет. Мне решительно нет дела до атмосферических причин этого цвета гор, – такое знание только бесполезно обременяло бы мои мозги и отвлекало бы мое художественное внимание и мою энергию от главного пункта. Или возьмемте еще более простой пример: Тёрнер в молодости был иногда добродушен и показывал публике то, над чем он работал. Однажды он рисовал Плимутскую гавань и несколько освещенных солнцем кораблей, стоявших на расстоянии одной или двух миль. Когда он показывал этот рисунок морскому офицеру, последний, рассмотрев, заметил с очень понятным негодованием, что у линейных кораблей нет пушечных портов. «Нет, – ответил Тёрнер, – конечно, нет. Если вы отправитесь в Маунт Эджкомб и станете смотреть на корабли против заката, то убедитесь, что пушечные порты не видны». – «Но, – возразил негодующий морской офицер, – ведь вы знаете, что они имеются». – «Да, я хорошо знаю это, – сказал Тёрнер, – но я обязан рисовать не то, что знаю, а только то, что вижу».

126. Таков закон каждого тонкого художественного произведения; и мало того, в общем даже опасно и нежелательно, чтоб вы знали, что там есть. Если вы, действительно, так прекрасно дисциплинировали ваше зрение, что оно не подчиняется предрассудку; если вы уверены, что никакое ваше знание того, что там есть, не скажется и что вы можете отражать корабль так же просто, как и море, хотя бы и знали его, как моряк, – в таком случае вы можете дозволить себе удовольствие изучить, каковы в действительности корабли или звезды и горы, и такое знание даже иногда предохранит вас от ошибки; но заурядные силы восприятий человека почти наверное будут нарушены знанием реальной природы того, что он рисует; и пока вы не вполне уверены в вашей безукоризненной верности наружному виду предметов, до тех пор, чем меньше вы знаете, каковы они в действительности, тем лучше для вас.

127. Искусство именно в этой своей пассивной и наивной простоте становится не только наиболее величественно как искусство, но и наиболее полезно для науки. Если б оно знало что-нибудь из того, что оно изображает, то оно предпочтительно проявляло бы это частичное знание и упускало бы из виду все вне его. Два художника рисуют одну и ту же гору; один из них, к несчастию, приобрел интересные сведения о том, какие следы оставляют скатывающиеся глетчеры; а другой познакомился с теорией образования трещин. Первый избороздит всю свою картину следами скатывающихся глетчеров, второй нарисует ее всю в трещинах; и оба рисунка будут одинаково бесполезны для целей честной науки.

128. Те из вас, которые случайно знакомы с моими сочинениями, вероятно, немало удивятся, услышав от меня то, что я теперь высказываю; так как из всех пишущих об искусстве, я думаю, нет ни одного, так часто апеллирующего к физическим наукам. Но, заметьте, я апеллирую к ним, как критик, а не как учитель искусства. Тёрнер дал такие изображения гор и облаков, какие публика сочла несуществующими. Я же, наоборот, утверждал, что это единственно правдивые изображения гор и облаков, какие мы до сих пор имеем, и, насколько мог, доказал это, подвергнув их тщательной проверке физических наук; но Тёрнер правильно изобразил свои горы задолго до того времени, когда их строение стало известно кому-либо из геологов Европы; а его вполне верные изображения строения облаков ни один метеоролог Европы не в состоянии еще нам объяснить по сие время.

129. Да, я действительно принужден был прервать моих «Современных Живописцев», в далеко не законченном виде, и они являются простым очерком благих намерений в деле анализа форм облаков и волн, за недостатком тех научных данных, на которые я мог бы сослаться. Подумайте хоть немного о том, как без малейшей помощи науки и без малейшего звука, сорвавшегося с ее уст, безусловно, все сделано в искусстве для изображения наиболее обычных и вместе с тем наиболее спектральных форм облаков, – вполне неорганических, но, по духовному велению, дивных в доброте и грозных в гневе – сделано, для изображения всего, начиная с волнующейся их синевы и белизны, передавших геральдике ее облачный вид, вплоть до законченных и обманчивых небес Тёрнера[63].

130. За дождем, наводнившим наши поля в предпрошлое воскресенье, наступили, как вы, вероятно, помните, ясные дни, и из них вторник 20-го отличался особенно блестящей погодой после полудня, причем по небу неслись несметные густые хлопья белых облаков. За последнее время так сильно дул мрачный восточный ветер, так много было тумана и всякого искусственного мрака, что мне кажется, будто прошло около двух лет с тех пор, как я до этого дня видел благородные густые облака при полном освещении. Мне случилось в этот день быть у башни Виктории[64] в Вестминстере, когда самая густая масса их пронеслась с северо-запада; и я более чем когда-либо был поражен благоговением перед формой облаков и их загадочностью при современном состоянии нашего знания. Башня Виктории сравнительно с этими облаками не имела никакого величия; это было то же, что смотреть на Монблан поверх фонарного столба; их неровные хребты были серы и тверды, как скалы, и вся эта гора, ширь и вышина которой на небе становились все более и более непостижимой, чем более глаз старался охватить ее, проносилась за башней с непреклонной быстротой, скорость которой была в действительности скоростью бури; а между тем вдоль всех воздушных этих лощин бездна мерно следовала за бездной и ни одна не теснила другую.

131. Что заставляет их пробивать себе дорогу? Почему голубое небо чисто там и застлано облаками здесь? Почему оно испещрено, как мрамор, и почему область голубого неба переходит в область облаков в этом спокойном их шествии?

Правда, что вы можете более или менее подражать формам облаков при помощи дыма от взрывчатых веществ или при помощи пара; но пар оседает мгновенно, а дым от взрывчатых веществ рассеивается, облако же в его дивной форме плывет, не изменяясь. Это не взрыв, а нечто неизменное в своем шествии. И чем больше вы думаете об этом, тем необъяснимее оно становится для вас.

132. В том, что это остается необъяснимым в воздухе, неудивительно, так как и более простые зрелища не объяснены еще на земле, которую мы попираем ногами, и на воде, которую мы пьем и которой умываемся. Редко проходит день без того, чтоб мы не получили некоторого удовольствия от волн мрамора. Можете ли объяснить, как образовались эти волны в камне? Конечно, не проходит дня без того, чтоб вы не мыли рук. Можете ли вы объяснить форму расположения мыльных пузырей?

133. Чтоб сразу выяснить то, к чему я желал прийти, я позволил себе нарушить последовательность в изложении предмета моих лекций и потому должен несколько вернуться назад.

Из целей чисто графических мы говорим, что если глаз художника изощрен и верен, то чем меньше пунктов знания он имеет в голове, тем лучше. Но для целей более чем графических художник, чтоб относиться к предметам, как ему следует, должен кое-что знать о них, и если он вполне уверен, что может приобрести знания об этих предметах, не допустив себя стать нескромным и узким в деле наблюдения, то очень желательно, чтоб он ознакомился немного с азбукой строения – насколько это может оживить и подтвердить его наблюдательность, но не исказить ее. Осторожно и принимая как опасное снисхождение, он может, например, рискнуть изучить настолько астрономию, чтоб не изображать ложно, вверх ногами, новолуние; настолько ознакомиться с ботаникой, чтоб не впадать в ту ошибку, которую я, к сожалению, должен признаться, делал нередко Тёрнер, смешивая шотландскую пихту с сосной.

Он может настолько узнать геологию, чтоб из двух одинаково живописных видов предпочесть тот, который скорей иллюстрирует, чем скрывает, строение скалы, и, может быть, раз или два в жизни художник, рисующий портреты, может довольно выгодно для себя заметить, как череп не похож на лицо. А вам, которым предстоит воспользоваться вашим умением рисовать, как одним из элементов общего образования, желательно, чтоб физические науки помогали достигать той правды, которую действительный художник схватывает практическим упражнением глаза.

134. С этой целью я обращусь к вашим учителям науки, чтоб они в свободное время дали вам простые и вполне понятные сведения о строении тех предметов, которые нам придется постоянно рисовать. Такие научные сведения не только помогут нам рисовать их, но придадут гораздо больше ценности рисункам.

Я, например, упомянул, что никто, по крайней мере, ни один живописец, не может в настоящее время объяснить строение пузыря. Знание строения его не поможет вам нарисовать мыльную пену, но заставит вас с большим интересом смотреть на нее.

Я не в состоянии следить за успехами современной науки и, может быть, ошибаюсь, думая, что строение пузыря остается до сих пор необъясненным. Но мне не случалось еще встречать сведений о тех силах, которые при сотрясении размещают частицы жидкости так, что они образуют шарообразную оболочку; хотя по тем сведениям, которые я имею о сцеплении, тяготении и о свойствах атмосферы, я могу делать некоторые попытки и составить себе понятие о той деятельности, какая происходит при образовании одного пузыря. Но как один пузырь поглощает другой, не заставляя его лопнуть, или какие способы растяжимости подготовляют изменение формы и мгновенно устанавливают ее, – этого я решительно не в состоянии понять.

Вот, думается мне, одно из самых обычных явлений, которое до известной степени наука может любезно объяснить вам. Растяжение оболочки при подготовлении к изменению формы; решение более мелкого пузыря отдаться большему; мгновенное принятие новой формы и прилаживание прямоугольных линий пересечения в дивные своды – все это я желал бы, чтобы было вам объяснено так, чтобы мы, если и не в силах все это понять в совокупности, то по крайней мере знали бы в точности, что можем и чего не можем объяснить себе.

135. А вслед за законами образования пузыря мне нужно в простых словах ознакомиться с законами образования бутылки. А именно, узнать законы ее сопротивления излому извне и внутри при ударе и взрыве, о должных отношениях формы к толщине материала; что, если перенести задачу на общую почву, значит определить, как из данного количества материала сделать наиболее прочную бутылку при известных ограничениях относительно формы. Например, вам дано такое-то количество стекла; ваша бутылка должна вмещать в себе штоф, иметь дно плоское, и такое узкое и длинное горлышко, чтобы вы могли свободно держать его в руке. Какова будет ее лучшая конечная форма?

136. Вероятно, если б вы не считали это невежливым, то рассмеялись бы надо мной; и, во всяком случае, думаете про себя, что этого рода задачи не требуют никаких научных исследований, так как давно уже разрешены практически властным человеческим желанием сохранить бутылочное пиво. Но, милостивые государи, думая это, вы как раз чувствуете и признаете для данной области справедливость того, что я высказываю вообще. Любое научное исследование, в этом именно смысле, вполне бесполезно для опытного знатока любого искусства. Для человека, умеющего выдувать мыльные пузыри и предметы из стекла – бутылки, горшки, – ваша наука не имеет никакого значения, если он ловкий работник, и можно себе вообразить, как бесенята искусства всегда победоносно и с презрением выглядывают из удачно сделанной бутылки на тщетный анализ центрофугального импульса и раздувающего дыхания.

137. Тем не менее при современной сбивчивости чувств и мнений относительно красоты формы, желательно, чтоб эти два вопроса были разобраны более тщательно. Они, заметьте, сводятся к следующему. Цветные сегменты шара, составляющие форму, являются частицами сферических сводов, составленных из жидких частиц. Вы не можете иметь принципа сферического свода в более абстрактных выражениях.

Затем, считая арку за отрезок свода, большая часть готических арок могут рассматриваться за пересечения двух сферических сводов.

Простое готическое листовидное украшение является просто тройным, четверным или разнообразным и многократным повторением таких пересечений.

А красота (и тщательно заметьте это), красота готических арок и их листовидных украшений всегда заключает в себе указание на прочность их строения, но только как самоподдерживающих, а не как поддерживающих тяжесть, лежащую сверху. Тут в самом буквальном смысле «и у земли есть пузыри, как и у воды – и эти от них».

138. Что, думаете вы, заставило Микеланджело, оглядываясь на собор Санта-Мария-дель-Фиоре[65], сказать: «Такого, как ты, я уже не построю, а лучшего, чем ты, не могу»? Для вас и для меня нет ничего в этом соборе, что выделяло бы его из сотен подобных ему.

Кто из вас, бывших во Флоренции, может по совести сказать, что заметил в ней нечто дивное? Но Микеланджело знал точное отношение толщины к весу и изгибу, дающее возможность этому собору непоколебимо возвышаться, словно алмазная гора, хотя глиняная оболочка его столь же тонка, по отношению к общей массе, как скорлупа к массе морской раковины. И собор нежный, но бесстрашный, возносился над массивными военными башнями города. «Да, лучшего, чем ты, я не могу».

139. Затем подумайте о дальнейших производствах, являющихся разветвлением бутылки, и о ее необходимой спутнице – чаше. Вот перед вами этюд чаши всех чаш, настоящего греческого κάνθαρος[66], находящегося всегда в руке Диониса, подобно тому, как Зевс держит всегда громовую стрелу. Научитесь только вполне правильно рисовать ее, и вам не понадобится много изучать все относящееся до абстрактных форм; исследование тех линий, которые ее граничат, приведет вас к всевозможным геометрическим фигурам, встречающимся в природе: к эллипсисам ее морских гаваней в перспективе; к параболам ее водопадов и фонтанов в профиль; к цепообразным кривым ее ниспадающих гирлянд; к бесконечному разнообразию ускоренных или замедленных изгибов при различных обвалах гор. Но неужели вы думаете, что наука может измерить все эти вещи для вас? Книга, лежащая здесь на столе, есть один из четырех томов сочинения Уильяма Гамильтона о греческих вазах. Он каждую замечательную вазу измерил горизонтально и вертикально с такой поразительной точностью, которая побудит вас, я надеюсь, терпеливо отнестись ко мне при менее сложных, хотя и более мелочных измерениях, которые потребуются для предлагаемых мною образцов. Однако английское фаянсовое производство остается как раз на той ступени, на которой оно и прежде находилось, невзирая на всевозможные исследования. Не воображаете ли вы, что греческий мастер делал когда-нибудь вазу при помощи измерений? Он выделывал ее от руки на своем колесе, и она была великолепна; а венецианец, выдувавший стеклянные вещи, выгибал кристаллическую дугу кончиком своей трубочки; и Рейнольдс, и Тинторетто выгибали цветную дугу своими кистями безошибочно, как музыкант такт ноты, с тонкостью божественного закона, это вы, если пожелаете, можете проверить впоследствии.

140. Но если правда и красота искусства превосходят все доступное науке, то тем более недоступна и не подчинена ей изобретательность искусства. Все главное, что я имею сказать по этому вопросу, мне приходится отложить до следующей лекции; но сегодня я могу просто иллюстрировать отношение фантазии к науке на одной очень важной группе неорганических форм, а именно на драпировке.

141. Если вы набросите на палку драпировку из любого материала, ниспадающего изящными складками, то получите целый ряд извилистых складок из цепообразных кривых; и любая группа этих складок будет почти так же приятна для глаза, как и всякая другая; хотя если вы будете набрасывать эту материю на палку тысячу раз, то она каждый раз расположится по-иному и дважды не повторится одного и того же рисунка.

142. Но предположите, что вместо прямой палки вы возьмете прекрасную голую статую и набросите на нее полотно. Вы можете скрыть все ее формы; вы можете вполне скрыть одни части тела и раскрыть другие или под тонким покровом могут обнаруживаться намеки на скрытые контуры, но в девяносто девяти случаях из ста вы пожелаете, чтоб эта драпировка была снята; вы почувствуете, что складки в некотором роде не гармонируют, вредят, и охотно сорвете их прочь со статуи. Как бы материя ни была пассивна, как бы мягко она ни прилегала к частям тела, тем не менее складки будут всегда казаться чуждыми форм, словно ее смочил сильный ливень, и будут самым неудобным образом собираться в пустотах. Вам придется их разглаживать, расправлять в одном месте, собирать в другом и искусственно придавать ту форму, которую живая особа сразу придала бы своему платью, и только таким путем вы достигнете наконец того, что это станет приятно взору.

143. И при всем этом, сколько бы вы ни старались, вам не удастся сделать по вкусу, если только у вас есть действительно такой вкус, который стоит удовлетворить. Сколько бы вы ни прилаживали драпировку на спокойной фигуре, она и приблизительно не даст вам понятия о том, какой вид имеет драпировка, предварительно прилаженная к движениям той живой фигуры, которая в настоящую минуту находится в состоянии покоя. На действительно живой фигуре, грациозно одетой и отдыхающей от движения, вы увидите снова и снова такие расположения складок, которыми вы можете любоваться; но их нельзя скопировать, так как первое малейшее движение совершенно изменяет их. Если б у вас была готовая фотографическая пластинка и вы могли бы фотографировать, – я не знаю, делались ли такие пробы, девушек, как катящиеся волны, то вы получили бы нечто, действительно приятное; но если б вы сравнили таким образом полученные результаты даже с тонкой скульптурой, то увидели бы, что все-таки чего-то недостает; заглянув же глубже, заметили бы, что, в сущности, чувствуется недостаток во всем.

144. А между тем дальше этого большинство художников не могут и не стараются пойти. Они рисуют обнаженную фигуру вполне анатомически точно: придают модели требуемую позу; драпируют по своему вкусу и затем рисуют ее с натуры. Но весь такой труд абсолютно не имеет никакой цены, и в конце концов даже хуже того, так как ослепляет нас относительно качеств тонкого искусства.

В истинном рисунке, как на драпировке, так и на всем остальном, лежит один отпечаток. Тут нет ни одной лишней складки; и все, что имеется, только содействует верному выражению движения или характера. Вот фрагмент греческой скульптуры со множеством складок, вот – христианской скульптуры с небольшим количеством складок. И из тех многих вы не могли бы без существенного вреда убавить ни одной, и к этим немногим вы не могли бы прибавить ни одной. Это только и есть искусство, и никакая наука не поможет нам достигнуть этого, так как это дело поэтического инстинкта и инстинкта строения.

145. Тем не менее ваша работа, насколько бы она ни была выше науки, должна соответствовать всем ее требованиям. Первый вопрос, который вы должны себе задать, состоит в том, является ли ваше произведение научно правильным? Это, конечно, еще ничего не значит, но все же существенно. В современных подражаниях готическим произведениям художники считают за нечто религиозное искажать истину и думают, что небо будет благосклонно только к тем святым, у которых епитрахили или нижние юбки торчат или ниспадают под самыми невероятными углами.

Всю эту нелепость я постараюсь скоро совсем выбить у вас из головы, дав вам возможность делать вполне точные этюды с действительных драпировок, так что сразу вы в состоянии будете определить, насколько складки на рисунке естественны и правдивы по форме или насколько они искусственны и нелепы.

146. Но эта наука о драпировке в лучшем случае только предохранит вас при первых ваших попытках в ее искусстве. И когда вы овладеете элементами такой науки, самой отвратительной из всех работ будет та, в которой драпировки будут вполне правильны, – но, кроме них, ничего не будет. При современном состоянии наших школ одною из главных заслуг, против которой мне придется предостеречь вас, является подражание тому, чем восхищаются модистки; мало того, во многих произведениях лучшего искусства мне придется показать вам, что драпировки до известной степени преднамеренно сделаны неверно из опасения, что вы не станете на них глядеть. И вы, при всех сложных желаниях и опасностях, твердо держитесь постоянного и простого закона, который я всегда утверждал, а именно: что лучшее произведение должно быть правильно в начале и восхитительно в конце.

147. В заключение заметьте, что то, что верно относительно этих простых форм драпировки, верно и по отношению ко всякого рода другим неорганическим формам. И они под рукой художника и при помощи его фантазии должны стать органическими. Как на одежде не должно быть ни лишней, ни недостающей складки, так и в благородном пейзаже у горы не должно быть ни единой лишней складки, и ни одной не должно недоставать ей. Как никогда от реальной, льняной одежды, при самом тщательном и верном копировании ее, вы не получите драпировки благородной статуи, так и от действительных гор, как бы правдиво вы ни копировали их, вы не получите благородного пейзажа. Нечто более прекрасное, чем те фотографии долины Шамони, которые красуются теперь в витринах ваших продавцов эстампов, трудно себе и представить. Для географических и геологических целей они имеют некоторое значение, для художественных целей они стоят меньше нуля. Вы можете многому научиться от них, но еще большему разучиться. Но на картине Тёрнера «Долина Шамони» в изображении горы нет ни единой лишней складки, и наоборот, ни единой складки, которой бы недоставало. В действительности таких гор в Шамони нет; это души вечных гор, каковы они были и будут вечно.

148. Подведем итоги сказанному, так как мои иллюстрации могли спутать вас:

I. Вы на наших рисунках должны стараться изобразить видимую картину предметов, тщательно избегая изображать то, что вы знаете о них.

II. Эти видимые картины предметов вы должны проверять применением научных законов перспективы и научиться путем измерения и самого тщательного внимания изображать их безусловно верно.

III. Научившись верно изображать действительный вид предметов, вы, если обладаете оригинальным человеческим дарованием, получите на картине, одухотворенной им, нечто более благородное и более верное, чем на верной копии с действительности; и создание этих-то одухотворенных картин и есть задача тонкого искусства, основанного, безусловно, как на правде, так и на воображении. И мы в заключение можем еще раз повторить слова учителя, но употребляя их в более глубоком смысле: «И все лучшее в этом роде только тени».

Да, милостивые государи, ваша задача состоит в том, чтоб стараться, чтоб ваши картины по крайней мере были таковыми.

Лекция VIII

Отношение наук об органической форме к искусству

2 марта 1872 года

149. Мне предстоит теперь говорить об отношении искусства к науке, когда ее главным предметом является органическая форма, служащая выражением жизни. Но, как и в предыдущей лекции, я начну прежде всего с того, что намерен главным образом поставить на вид.

Во-первых, и долго останавливаться на этом у меня не будет достаточно времени, – что истинная сила искусства должна быть основана на общем знании органической природы, а не только человеческой формы.

Во-вторых, что при изображении этой органической природы, точно так же как и при изображении неодушевленных предметов, искусству нет дела до строения, причин или безотносительных фактов; его интересует только внешний вид.

В-третьих, что при изображении этого внешнего вида ему больше мешает, чем помогает, знание того, что наружно не проявляется, вследствие чего изучение общей анатомии растений, животных и человека является только помехой для графического искусства.

В-четвертых, что при замысле и изображении человеческой формы привычка рассматривать ее анатомическое строение не только служит препятствием, но и ведет к извращению; кроме того, даже изучение внешней формы человеческого тела, более обнаженного, чем это считается приличным в повседневной жизни, было крайне пагубно для каждой школы искусства, где оно только практиковалось.

150. Эти-то четыре положения я и собираюсь постепенно разъяснить вам в течение нашего курса. В одной лекции, конечно, я могу только ясно высказать и установить их.

Во-первых, я говорю вам, что искусство должно познакомиться со всеми живущими предметами и настолько узнать их, чтобы быть в состоянии назвать или, иначе говоря, правдиво и ясно описать их. Создатель каждый день перед благороднейшим из своих созданий проводит всякое низшее творение, чтоб «как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей»[67].

Во-вторых. Изображая их, даже думая и заботясь об этих животных, человек должен представлять их себе со шкурою на них и с душою внутри них. Он должен знать, какие на них пятна и складки, какая шкура или перья, каков взгляд их глаз, как они хватают, какой обладают цепкостью, каким бегом, каким ударом лап или когтей. Он должен рассматривать их со всех точек зрения, но только не с точки зрения мясника. Он никогда не должен думать о них, как о костях и мясе.

В-третьих. При изображении их внешности знакомство с костями и мясом, суставами и мускулами, скорее, служит помехой, чем помощью.

Наконец по отношению к человеческой форме подобное знание не только мешает, но и развращает; и изучение голого тела вредно, если оно переступает за границы приличия и благопристойности, допускаемых в обыденной жизни.

Вот мои четыре положения. Я не буду вас задерживать, долго останавливаясь на первых двух, – на том, что мы должны знать каждого рода животное со шкурой на нем и с душою в нем. Но вы можете счесть за парадокс – может быть, за невероятный и дерзкий парадокс, – если я скажу, что изучение анатомии мешает вам делать это. Поэтому я обращусь только к последним двум пунктам.

151. Среди ваших образцов гравюр я выставил гравюру с картины Тициана с девочкой Строцци, кормящей собаку[68]. В первоначальной серии, где вы всегда можете видеть ее, я помещу еще более очаровательную, хотя и не вполне годную для образца, картину Рейнольдса, изображающую маленькую дочь Георга III со своим скай-терьером[69].

Я не сомневаюсь, что эти собаки настоящие баловни, изображенные так же верно, как и их хозяйки; и что маленькая принцесса флорентийская и принцесса английская помещены в компании, самой подходящей для их возраста; старшая кормит своего любимца, а малютка обнимает своего, обвив ручонками его шею.

Но обычай выставлять на вид или собаку, или другое какое-либо низшее животное, для контраста или для скромного сочетания с благороднейшей человеческой формой и душой, есть своего рода, так сказать, мысленная анатомия, относящаяся к очень отдаленной эпохе.

Одной из наиболее интересных греческих ваз в Британском музее служит та, живопись на которой долго слыла под названием «Анакреон и его собака». Перед вами греческий лирический поэт, поющий с поднятой головой, с жестом Орфея и Филаммона в моменты их величественного вдохновения, между тем как около него бродит, совершенно равнодушная и презирающая музыку, остроносая и короткохвостая собака, изображение которой особенные почитатели греческого искусства назвали бы идеальным, потому что хвост ее более похож на взрыв фейерверка, чем на хвост; но идеал явно основан на действительном существовании очаровательного, хотя и надменного животного, отчасти похожего на тот, который в настоящее время служит главной отрадой моих работ в Оксфорде, а именно на Бестль – собаку доктора Акланда.

Я мог бы вернуться назад к еще гораздо более древней эпохе, но во всяком случае, со времен золотой собаки Пиндара, фавна Дианы, орла, филина и павлина великих греческих богов, вы находите целый ряд животных типов – сосредоточивающийся, конечно, в Средние века на собаках и соколах, – которыми искусство пользовалось как символами или как контрастами достоинств человеческих личностей. В современной портретной живописи, благодаря желанию каждого, посылающего свой портрет или портрет своих детей в Королевскую академию, вошло в обычай выставлять на вид пони или собаку с хлыстом во рту с целью показать публике, что лица, изображенные на портрете, живут в соответствующее время года в деревне. Но у великих мастеров в основе того же самого лежит глубокий смысл, относительно тайны сравнительного существования живых существ и способа, каким они проявляют свои пороки и добродетели. Альбрехт Дюрер почти никогда не рисует ни одной сцены из жизни Богородицы без того, чтобы не поместить на переднем плане каких-нибудь беспечных херувимов, играющих с кроликами или котятами; иногда же его любовь к странностям берет верх над всем лучшим в нем, как, например, в гравюре «Мадонна с обезьяной». Веронезе расстраивает свидание королевы с Соломоном, изображая дерзкий лай болонки, к которой Соломон отнесся недостаточно почтительно; когда же Веронезе представляется сам со всей своей семьей Мадонне, я с грустью вижу, что его любимая собака поворачивается к Мадонне задом и выходит из комнаты.

152. Но среди этих символических шуток великих мастеров ничего не может быть прекраснее картины Рейнольдса, изображающей маленькую английскую принцессу со своим жесткошерстным терьером. Он приложил все усилия, чтобы показать бесконечную разницу и в то же время благодатную гармонию человеческой и низшей природы. Имея в виду нарисовать голубоглазую[70], нежную девочку, он изображает ее полное личико совершенно круглым, с широко раскрытыми глазами, потому что кто-то пришел, кого она не знает. Но она удивлена, а не смущена, как и подобает принцессе. Рядом же с этим нежным, чистосердечным ребенком Рейнольдс поместил щетинистую, задорную собачку. Вместо широко раскрытых глаз, перед вами только темные пятна среди волос, где, вы знаете, должны быть глаза терьера, достаточно проницательные, если бы вы могли их видеть, и, несомненно, смотрящие на вас, но без удивления, не так, как смотрят глаза ребенка. Дело в том, что терьер тотчас же составил о вас свое мнение, нашел, что вам тут нечего делать, свирепо заворчал и зарычал, не отступая, однако, от хозяйки и не ускользая из-под ее руки. Вы имеете, таким образом, полный контраст между грацией и истинной прелестью ребенка, не думающего о вас дурного, и немилосердной тупостью природы в собаке, которая думает о вас только дурное. Но достоинство и доверчивость собаки выражены не менее ясно; она, очевидно, играет в глазах девочки роль подушки, но менее, чем роль товарища по играм, – запустив с любовной доверчивостью свою ручку в жесткую шерсть товарища, ребенок уже наполовину решился ей покровительствовать: тут и ребенок готов защищать собаку и собака ребенка во всякое время и при всех превратностях судьбы.

153. Изысканность, с какой живописец приложил весь свой талант в композиции, его уменье владеть кистью, вся его опытность в способах выражения, – когда требуется завершить сопоставление, – все это не может быть объяснено до мелочей; но первые шаги его науки могут быть намечены легко; без особенного труда вы можете видеть, как однородная большая масса белого противопоставлена суровой массе серого; как лицо ребенка помещено против света, чтобы ни малейшая тень не могла уменьшить блеска, делающего ее, как в арабских сказках, «принцессой, подобной полной луне», как в этом блеске губы и глаза нарисованы густой, яркой краской, между тем как только едва заметному лучу мысли дозволено потревожить спокойствие этих глаз – (глаза терьера были бы достаточно ярки, если бы вы могли их видеть, и сверкали бы постоянно неглубоким огнем, но глаза принцессы думающие, а не сверкающие); как хорошенькая, но не совсем удобная шляпка обрамляет изящное, кроткое личико, представляющее контраст с грубой, лохматой головой собаки; как свободная грация нежного тела покоящейся ноги и круглой шеи сопоставлена с неловко подобранными короткими лапами и стремительным поднятием нетерпеливых плеч менее благородного существа.

154. Рисуя все это, сэр Джошуа обдумывал и видел все, что есть лучшего внутри и во внешности живых существ; все, что есть истинно собачьего и истинно детского в их душе и теле. Абсолютною верностью внешнего вида и внутреннего состояния он владел безукоризненно, но одно ни на минуту не интересовало его, – это их кости.

Вы предполагаете, что при рисовании этой картины все время художника занимала мысль о том, какой вид имеет череп собаки сравнительно с черепом ребенка? Для него же самыми существенными фактами были те, о которых череп не дает никаких понятий, а именно, что у девочки маленький несколько плоский нос, а у собаки он выдается вперед и черный. Вы можете анатомировать всех мертвых собак, доставляемых водами Лондона, и не заметить, как блестит кончик носа терьера, а между тем, как живописец, вы только это и обязаны знать; что же касается до положения и приемов животных, то все четыре доктора, вправлявшие недавно лапу Бестля, после того как он выпрыгнул из окна второго этажа, чтобы облаять волонтеров, не могли указать сэру Джошуа, как изобразить припавшего терьера, готового цапнуть, или как нарисовать руку ребенка, лежащую на его шее в полном, но не бессильном покое.

155. Итак, сэр Джошуа не думал и не заботился об анатомии, рисуя эту картину; ну а если бы он обратил на нее внимание, принесло ли бы это ему вред? Вы легко можете заметить, что конечности ребенка нарисованы не с той точностью, с какой они были бы воспроизведены Мантеньей, Дюрером или Микеланджело. И неужели некоторые из их знаний не содействовали бы совершенству картины? Я могу точно показать вам, какого рода влияние имело бы их знание.

В вашей первоначальной серии я поместил две самые замечательные гравюры Дюрера, герб с черепом и Мадонну, увенчанную ангелами; чтобы яснее показать вам, какие качества имеются и каких недостает в этой последней картине, я увеличил при помощи фотографии голову и поместил ее в вашей справочной серии. Вы найдете, что череп понят превосходно и изящно выгравирован, но что лицо и понято, и выгравировано плохо. Никто из изучавших череп так тщательно, как это сделал Дюрер, не может хорошо нарисовать лица, потому что понятия о костях постоянно неуместно навязываются ему, и, стараясь отделаться или отрешиться от них, он искажает лицо. Там, где черты лица резки и характерны, он может освободиться от впечатления; но при округленных контурах женских лиц он никогда не в состоянии освободиться от мысли о черепе, и даже при своей обычной работе чаще рисует кости и волосы, чем лица.

156. Я мог бы дать вам более определенные, но чрезвычайно неприятные доказательства того вреда, который происходит от слишком основательного знакомства с анатомией человеческого лица, но предпочитаю с этой же целью лучше рассмотреть с вами череп и голову орла, который уже многому научил нас.

Вот легкий эскиз черепа золотого орла. Вам, может быть, захочется иногда сделать этот рисунок отчетливее для уяснения механического расположения костей, окружающих, например, глазные впадины; но не думайте, что, нарисовав это хотя бы миллион раз, вы сумеете, наконец, нарисовать самого орла. Напротив, это почти несомненно воспрепятствует вам заметить главное на голове орла – выступ лба. Главная особенность орлиного глаза заключается в том, что он смотрит вниз. Для защиты глаза от раздражения солнечным светом, он помещен под треугольным навесом, который составляет самую характерную особенность внешнего вида этой птицы. Крючковатым клювом своим он не отличается существенно от попугая, а отличается, повторяю, особенностями глаз. Но этот выступ не отчетлив на черепе, и анатомы так мало обращают на него внимания, что вы можете просмотреть все наиболее совершенные труды по орнитологии, найти в них орлов, нарисованных со всякого рода расчлененными черепами, с когтями, ключицами, грудною костью и зобами, но не найти ни одного бедного сокола, нарисованного с соколиными глазами.

157. Но есть еще и другой чрезвычайно важный пункт на голове орла, хотя и с ним ознакомиться череп не поможет нам. Человеческий череп имеет в трех пунктах существенные погрешности: отсутствие глаз, отсутствие носа и отсутствие губ. В черепе же орла недостает только глаз и губ, потому что у него нет носа достойного упоминания; его клюв есть только продолжение его челюстей; но он имеет губы очень достойные упоминания, которых череп его не проявляет. Недостаток их заметен на человеческом черепе: «Здесь были губы, которые я целовал так часто»[71], – но у орла недостаток их заметен еще более, потому что он отличается от других птиц своим орлиным глазом и своими собачьими или почти собачьими губами; у него мясистый губоцветный рот, с постоянной гримасой на нем.

Так что, если вы будете достаточно внимательно всматриваться не в череп его, а в него самого, то усвоите понятие Эсхила, свойственное греческому духу, – πτηνὸς κύων δαφοινὸς αἰετός[72]; затем, если вам нужно будет узнать, как он пользуется своим клювом, как орудием, отличающимся от зубов собаки, то возьмите рисунок из соколиной охоты Средних веков, и вы увидите, что кусок мяса становится для него тряпкой, вещью легко разрываемой – διαρταµήσει σώµατος µέγα ῥάκος[73]. Точное понятие об этом даст вам сокол, которого я заимствовал из служебника четырнадцатого столетия, пользующегося особенной любовью мистера Кокса.

Теперь просмотрите с начала до конца все ваши книги по естественной истории и удостоверьтесь, найдете ли вы хоть один рисунок, со всей его анатомией, который бы познакомил вас с орлиным глазом, с его губами и особенностями его клюва настолько, чтобы дать вам возможность понять вышеприведенные две строки из Эсхила; затем взгляните на этого греческого орла на монете и пизанского, изваянного из мрамора, и вы уже не станете больше сомневаться, что лучше смотреть на живых птиц, чем резать их на части.

158. Итак, анатомия – предполагаю, что вы признаете теперь то, что я, конечно, докажу вам окончательно, – не поможет нам нарисовать правдивую внешность вещей. Но, может быть, она дает нам более полное понятие об их природе?

Далеко не выполняя этой задачи, изучение анатомии, к нашему злополучию и еще большему унижению, ложно присвоив себе одновременно место и имя искусства и естественной истории, произвело особенно вредное влияние на способность изображать с уважением различные породы животных. Во всех современных книгах по естественной истории вы найдете прекрасные рисунки странных и безобразных животных, рисунков же животных благородных и красивых совсем не найдете, даже и дурно исполненных. По общераспространенному обыкновению, вы найдете, что превосходно нарисованы обезьяны, свиньи, крысы, ласки, лисицы и тому подобные животные, – в особенности же обезьяны, – но не олени, ягнята, лошади и львы. Чем благороднее животное, тем оно изображено хуже, но не от бессилия искусства, а от гораздо более ужасной погрешности, от полнейшего недостатка симпатий к благородным качествам какого-либо животного и от пристрастия к его омерзительным недостаткам. И правило это проведено так последовательно, что великий французский историк Сент-Илер, описывая млекопитающих, выбрал как единственного представителя высшей расы, наиболее животный тип человека, какой только можно найти на свете. Пусть не заглядывают в эту книгу ни девочки, ни юноши, расположенные поверить мне на слово; те же, которые сомневаются, пусть посмотрят на данную им представительницу женского пола.

159. Но предположим, что это только французская анатомия или плохо изученная анатомия; другая же, изученная правильно, как, например, анатомия доктора Акланда, может принести нам известного рода пользу.

Я должен приберечь для моих лекций о Флорентийской школе анализ влияния изучения анатомии на европейское искусство и характер; вы найдете некоторые заметки об этом в моей лекции о Микеланджело; в пределах же этого анализа мне необходимо взять обратно мнение, высказанное мною в «Камнях Венеции», что анатомия полезна для великих людей, но вредна для посредственных. Теперь я убежден, что чем выше интеллект, тем неизбежнее подвергается он упадку при изучении анатомии, и что это изучение принесло Микеланджело больше вреда, чем кому бы то ни было, исказив его религиозную страсть и воображение и приведя к тому, что он все свои душевные понятия подчинял открытиям, которые дало ему знание тела. Теперь, однако, я хочу только привести вам основания, заставляющие меня изъять анатомию из вашего учебного курса в этих школах.

160. Я это делаю, сообразуясь прежде всего с нашим временем, удобством и систематическим методом. У наших преподавателей живописи вошло в обычай смешивать особую науку анатомию с их собственным искусством рисования, хотя они этого никогда не делают относительно какой-либо другой науки. Допуская это, вы, чтобы нарисовать дерево, должны быть знакомы с ботаникой. Но ведь вы не надеетесь, что я здесь буду преподавать вам ботанику? Если б я находил, что вам следует ее знать, то послал бы вас для изучения ее к вашему профессору ботаники и в ботанические сады. Я, быть может, мог бы дать вам грубый очерк линий дерева в луке, но ничего больше.

Предположим далее, что вам необходимо знакомство с геологией для того, чтобы нарисовать камень. Я уже говорил вам, что не признаю этого, но допустим противное. Ведь не думаете же вы, что я буду посвящать вас в отношения между кварцем и окисью железа или между силурийским и пермианским периодами? Если это вас интересует, отправляйтесь к профессору Филлипсу и возвращайтесь ко мне, когда ознакомитесь с этим предметом. Точно так же, допустим, что для того, чтобы нарисовать человека, вам нужно знать его кости, вам этого не нужно, но предположим, что нужно. Каким образом можете вы надеяться, что я буду преподавать вам здесь самую трудную из всех наук? Если вам необходимо ее знать, то отправляйтесь в госпиталь и препарируйте трупы, пока не будете удовлетворены; затем приходите ко мне, и я всячески, даже тогда, постараюсь научить вас рисованию, хотя ваши глаза и ваше воображение будут полны теми ужасами, на которые небо желало, чтобы вы только бросали мимолетный взгляд. Но не думайте, что я буду помогать вам в этой отвратительной работе больше, чем в работах среди химических печей и реторт в лаборатории профессора Маскелайна.

161. Теперь сделаем еще один шаг в логическом порядке. Вы не нуждаетесь, как я уже сказал вам, ни в химии, ни в ботанике, ни в геологии и анатомии, чтобы быть в силах понимать искусство и самому творить. Но есть одна наука, которую вы обязаны знать. Вы должны вполне и совершенно знать, как вести себя. Вы можете чувствовать различие между двумя наброшенными драпировками, между двумя направлениями линии, а тем более между благородным и пошлым жестом только в силу благородства своего характера. Но хотя эта наука существенна, и я не могу научить вас проводить правильно одну линию рядом с другой, пока вы не обладаете ею, тем не менее не надейтесь научиться у меня в этой школе, как вести себя, если вам раньше не удалось постичь это!

162. Вот довод, и достаточно логический довод, если взять его в соображение при исключении изучения анатомии из всех школ рисования, но есть еще более неоспоримый довод в пользу исключения анатомии специально из первоначальных школ рисования. Иногда может быть желательно, как я говорил, чтобы ученик видел, какое огромное несходство существует между лицом и черепом; и на досуге он может, без большого вреда, наблюдать ловкое соединение колена с лодыжкой ноги, в силу которого, при правильном сочленении суставов, нога сгибается только назад, в противоположность черепу, сгибающемуся только вперед. Но заставлять мальчиков и девочек, только что явившихся в школу рисования из деревни, всматриваться в эти сочленения, вопреки всем здоровым задаткам их природы, и с угрюмым прилежанием срисовывать их, пока они не вообразят, что копия удачна, значит, у таких мальчиков и девочек пропитать аффектацией всю свежесть их темперамента и болезненно заразить их честолюбивой и напыщенной фантазией. Но еще хуже, когда молодежь принуждена выносить ужасы анатомического театра или знакомиться со свойствами настоящей формы тела в климате, где стесняющая одежда не препятствует совершенству его контуров и в котором мы не можем с вполне простым чувством смотреть на голое тело.

163. Я, может быть, слишком часто испытывал ваше терпение, говоря вам, что вы должны всегда рисовать из любви к изображаемому предмету, а не из любви к картине. То, что вы желаете видеть в действительности, то вы и должны стараться показать в картине или статуе; того же, чего вы не желаете видеть в действительности, вы не должны пытаться и воспроизводить.

Но существует, как я полагаю, очень распространенный взгляд среди лиц, интересующихся искусством: так как нации, живущие в холодных климатах, не привыкли видеть обнаженное тело, то предполагают, что искусство должно взять на себя обязанность показать его им; причем находят, что мысли станут возвышеннее, и характер проще и серьезнее, когда люди увидят, наконец, в красках и мраморе то, что жители юга видят в натуре.

164. У меня нет в настоящее время ни времени, ни желания входить в рассмотрение различных влияний на нравственность наций более или менее свободного выставления напоказ обнаженных форм. Без сомнения, если обнажать что-нибудь, то нужно обнажать безбоязненно, и постоянно видеть это; но я не хочу здесь обсуждать этого вопроса, как не хочу и задерживать вас приведением примеров для уяснения имеющихся у меня доводов. Поверьте мне, что у меня их много и что я могу утверждать, как положительное и неизменное правило, что насколько голое тело в обычной жизни нации может показываться без оскорбления скромности и насколько на него можно смотреть с уважением и восторгом, настолько же, но никак не больше, его и должно воспроизводить национальное искусство как в живописи, так и в ваянии. Если же то или другое искусство обнажает нечто большее, то этим оно, несомненно, извращает вкус, а по всем вероятиям, и нравственность.

165. Это, несомненно, извратит вкус в том существенном пункте, что приличные классы общества придут к убеждению, что живое существо и его одежда изъяты из высших законов вкуса, и что если мужчина и женщина из мрамора действительно должны быть видимы одетыми или неодетыми с достоинством, то они могут быть одеты или неодеты, если и не совсем бесстыдно, то, во всяком случае, менее прилично, в бальной зале или на улице. Но закон всякого живого искусства заключается в том, что живые мужчина и женщина должны быть прекраснее, чем их портреты, а их портреты так же благопристойны, как и живые мужчина и женщина, и что действительные одежды, жесты и манеры должны быть изящнее, чем то подобие их, которое могут дать мрамор и краски.

166. Таким образом, идея об одной одежде в искусстве и о другой в действительности, причем одежда в искусстве признается идеальной, извращает вкус в ней, а изучение редко видимой наготы извращает настолько же вкус и в искусстве.

Из всех известных мне произведений искусства, художественных по исполнению и не преступных по замыслу, без сомнения, самыми вульгарными и наиболее отвратительными, в самом формальном значении этого слова, являются бытовые этюды, считающиеся лучшими в нашу эпоху, – этюды Мюльреди, выставленные как образцы в Кенсингтонском музее.

167. Я не хочу в настоящее время исследовать, насколько изучение редко видимой наготы ведет к извращению нравственности, но я прошу вас заметить, что даже среди народа, где оно происходило наиболее свободно и просто, изучение это вело, несомненно, более к злу, чем к тому добру, которое ему приписывают. Едва ли нравственная сила Греции зависела от ее поклонения красоте и телесной силе. Она зависела от занятия военными упражнениями, обусловливавшими строгую и постоянную аскетическую дисциплину чувств; от совершенного кодекса военного героизма и патриотической чести; от желания жить по законам доступной божественной справедливости и от живой веры в присутствие духовного начала. Простое поклонение физической красоте тела и искусства, старавшиеся выразить ее, не только сильно содействовали падению Греции, но и были причиной ошибок и преступлений в ее лучшее время, что должны навсегда омрачить наши наиболее радостные понятия о ней и сделать ее пример почти бесполезным для будущего.

168. Я назвал четыре причины ее могущества: дисциплину чувств, романтический идеал героической чести, уважение к справедливости и веру в Бога. Но была еще и пятая причина – самая ценная из всех – вера в чистоту и силу жизни в человеке, и это истинное уважение семейной привязанности, самым поразительным образом составляя всегда главную силу любой нации, живущей под солнцем, было, однако, упущено из виду в качестве главного элемента доблести грека, хотя сама Илиада есть не что иное, как история возмездия за похищение Елены, и хотя каждый греческий герой называет себя большею частью родительским именем отца – Тидидом охотнее, чем Диомедом; Пелеевым сыном охотнее, чем Ахиллесом.

Среди новейших знаний, домогаться которых вас соблазняют современные сирены, самое низкое и самое мрачное есть старание найти основу жизни вне любви. Простите, что я коснусь сегодня теологии; эта наука стоит гораздо ближе к вашему искусству, чем анатомия.

169. Все те из вас, которые внимательно читали Евангелие, наверное, иногда задавали себе вопрос, что могут значить следующие слова: «Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем»[74].

Слова эти могут иметь много значений, которых я не знаю; но одно значение я знаю положительно и говорю вам об этом так же правдиво и искренно, как если бы говорил о том, что понимаю значение стиха Гомера.

Те из вас, которые еще ходят в часовню, каждый день читают Символ веры, и, полагаю, с каждым днем все менее и менее веруют в него. Но вы можете перестать верить в два его члена, и это – если признать истинность христианства – все-таки простится вам. Но я могу смело сказать вам, что вы не должны терять веру в третий!

Прежде всего вы говорите, что верите во Всемогущего Отца. Хорошо, вы можете совсем утратить смысл того, что Он вам Отец – и все-таки будете прощены.

Затем вы говорите, что верите в Спасителя Сына. Вы можете окончательно утратить смысл этого богосыновства и все-таки это простится вам.

Но усомнитесь, если дерзаете, в третьем члене!

«Я верую в Духа Святого, Господа Животворящего»[75].

Усомнитесь в этом, и ваше собственное существование снизойдет до состояния праха, гонимого ветром, и элементы разложения проникнут в ваше сердце и душу.

Вся природа единым голосом и единодушно учит вас благоговеть перед жизнью, дарованной вам духовным Отцом. Пение и оперение птиц, аромат цветов, самое их существование находятся в связи с тайной этой дарованной жизни. И вся сила, и все искусства людей измеряются их почтением к страсти, и их попечением о чистоте любви, в которой заключается и основа их.

170. Джентльмены, – это эпитет, которым я называю в настоящее время вас и который налагает на вас обязанность домогаться в течение всей вашей жизни, чтобы и все люди по справедливости могли употреблять его, обращаясь к вам, – этот эпитет «джентль» (благородный), как вам известно, выражает глубокое уважение к расе и званию отца – за родовые достоинства и чистоту – уважение, бывшее очевидной силой Рима, когда он обладал ею, и более скрытой силой Греции. Но хорошо ли вы заметили то, что ваше саксонское слово, kindness – доброта имеет такое же отношение к kin, как gentle к gentilis?

Подумайте об этом хоть немного, и вы поймете, что, несмотря на все их обещания, ни химия, ни анатомия, ни республиканизм не в силах создать по-своему ни скотов, ни джентльменов. Порою кажется в самом деле, будто они дошли до двух Моисеевых казней и могут сфабриковать лягушек во рвах и вшей на суше, но претензии их величайших хвастунов не идут дальше этой жалкой победы.

171. Позвольте мне, друзья мои, серьезно посоветовать вам отказаться от надежды свести принцип жизни к мертвой материи, и постарайтесь направить все ваши усилия на сохранение жизни чистой и святой в живых телах, полученных вами; кроме того, не ищите ни национальной забавы в истреблении животных, ни национальной безопасности в истреблении людей; но стремитесь находить всю вашу радость в доброте, всю вашу мощь в семейной верности и в законе праотеческой чести. Может быть, теперь вы уже не найдете странным, что при начале вашего изучения естественной истории я намерен преподавать вам не анатомию, а геральдику. Но дело в том, что, научившись понимать щиты, припомнив рассказы о великих английских родах и найдя, что все искусства, прославившие их, были вдохновлены ими же, вы, несомненно, узнаете, что величайшая тайна национальной силы заключается в честной жизни, а величайшие тайны человеческого искусства – в благородстве и правдивости.

Лекция IX

История Алкионы

7 марта 1872 года

172. Я должен сегодня вкратце повторить содержание предыдущих лекций, так как нам предстоит перейти к новой отрасли нашего предмета.

Я утверждал в первых двух, что премудрость искусства и мудрость науки состоят в их бескорыстной преданности служению людям; в третьей я говорил, что искусство является только отражением нашего знания фактов и что действительность должна всегда признаваться прекраснее ее отражения. В четвертой лекции я старался показать, что мудрая скромность искусства и науки находится в справедливой оценке силы и знаний другого народа, превышающих наши собственные; в пятой, что разумное самодовольство искусства и науки зависит от естественного наслаждения нашими собственными знаниями и силой после надлежащей скромной оценки их. В шестой лекции я устанавливаю, что зрение есть явно духовная сила и что его доброта или нежность пропорциональны его ясности. Наконец в седьмой и восьмой лекциях я утверждал, что это духовное зрение, в связи с внешним видом вещей, служит источником всех необходимых знаний в искусстве и что художнику нет дела до невидимого строения органического и неорганического тела.

173. Ему нет дела до невидимого строения, но есть дело до невидимых вещей, до страсти, до исторического наслоения. И в следующих двух заключительных лекциях я надеюсь отчасти оправдаться в том, что сосредоточиваю ваше внимание на некоторых предметах, которые настолько же пренебрегались в ваших школах живописи, насколько несправедливо превозносились точные науки; я говорю о мифологии и геральдике.

Я могу только отчасти оправдаться теперь. Интерес, с каким вы отнесетесь к этим двум пренебрегаемым наукам, послужит мне самым лучшим оправданием. Но сегодня (так как мы собираемся начать наши упражнения в рисовании птиц), мне кажется, вам будет интересно пересмотреть некоторые сказания, относящиеся до естественной истории одной простой птицы, и обсудить, какое влияние, вероятно, будет иметь знакомство с подобным преданием на ваш общий взгляд на одушевленный мир.

174. Возьмем сначала пример отношений к птицам, характеризирующих, главным образом, современные английские нравы, вполне свободные от суеверий.

В вашей начальной серии вы найдете гравюру Гулда маленькой белой цапли, – самой красивой, по моему мнению, из всех птиц, посещающих или, по крайней мере, некогда посещавших наши английские берега. Крайне деликатная по форме, белоснежная по оперению, с перьями, похожими на глазурь матового серебра, изящно гибкими, расходящимися по ветру подобно струям фонтана, это создание кажется скорее живым облаком, чем птицей.

Ее можно видеть довольно часто в южной Франции и Италии. Последняя (или предпоследняя?), из известных в Англии, появилась тридцать лет тому назад, и вот как она была принята, по рассказу теперешнего счастливого владельца ее перьев и костей:

«Маленькая беленькая цапля, принадлежащая мне, – в высшей степени красивый экземпляр. Она была убита крестьянином палкой, в Ак-Карре, близ Веверлея, около 1840 года, и принесена ко мне в носовом платке, пропитанном черной липкой грязью и кровью; в таком же виде она была отослана мистеру Риду, из Донкастера, и выделана превосходно».

175. Вы сразу поймете, что крестьянин, раздробивший птицу палкой на куски кровавого мяса, не мог, в истинном смысле слова, видеть птицы; ввиду этого или чего-нибудь подобного, он не мог и получить удовольствия.

Вы понимаете, что возможность видеть птицу являлась у него прямо пропорционально его желанию не убивать ее, а наблюдать ее жизнь. Да, это общий закон: вы можете видеть какое-нибудь существо настолько, насколько вы наслаждаетесь его жизнью, но не иначе.

И разве вы не поймете, что, дав крестьянину возможность видеть как следует птицу, вы тем самым в значительной степени поможете его воспитанию?

176. Да вы, наверное, прошли бы, в конце концов, хоть треть пути к его воспитанию. Затем следовало бы достигнуть, чтобы он мог видеть человека, как следует, мог бы понять и полюбить все хорошее в нем, и, предполагая, что его хозяин человек недурной, радоваться общению с ним. Вам стало бы ясно, что таким путем он воспитался бы лучше, чем если бы его влекло, просунув ружье в изгородь, стрелять в своего хозяина.

Наконец, последняя часть воспитания должна состоять в том, чтобы узреть Бога, что разумеется под блаженством чистых сердцем, – но об этом я не буду говорить сегодня.

177. И во всех этих фазисах воспитания главный пункт, заметьте, заключается в том, чтоб это было блаженство, чтоб человек научился χαίρειν ὀρθῶς[76], а эта радость главным образом в действительной способности видеть. Эту же истину ясно выразил Данте, когда, представ на небе перед Беатриче, сказал, что глаза его получили «удовлетворение за свою десятилетнюю жажду».

В этом, повторяю, вся суть воспитания. Вся литература, искусство и наука бесполезны, если они не доставляют вам радости, и притом истинной радости. Я ясно сознаю свою обязанность заявить, несмотря на мое глубокое и искреннее уважение к достойным воспитателям этого университета, что, по моему мнению, наши современные методы преподавания, и главным образом учреждение строгих и частых экзаменов, положительно противны этой великой цели и что в результате этого соревнования в работе юношей неизбежно получается, что они приобретают ложные сведения из своих знаний и питают ненависть к способу обучения; так что, вместо того чтобы, являясь в Оксфорд, работать с удовольствием, люди смотрят вперед на годы, которые им предстоит в нем провести, как на смертельную агонию, из которой они желают, а иногда, ради жизни, и должны выйти.

178. Я возвращаюсь к своему крестьянину и его белой цапле. Вы все с ужасом думаете об этом человеке, до смерти убивающем птицу, как какой-нибудь изверг. Он и есть таков; но далеко ли ушли от него мы, английские джентльмены? Вообще мы деликатнее воспитаны и гнушаемся мысли об избиении птиц и завладении их перьями. Это пока верно и хорошо. Но по всем вероятиям этот крестьянин, как ни был он груб и жесток, занимался в течение остального дня другим чем-нибудь, помимо избиения птиц. Я же серьезно спрашиваю вас, есть ли у английских джентльменов, как у известного класса, какое-нибудь другое реальное занятие, помимо избиения птиц? Если они признают какую-нибудь обязанность, то, конечно, будут исполнять ее до конца жизни; но имеет ли английская аристократия в настоящий момент ясное понятие о своей обязанности? Я глубоко и серьезно уверен, что их каста убеждена, что ее жизнь, в отличие от жизни низших существ, должна быть посвящена стрельбе.

И это идея не такой касты, которой в настоящее время Англия может дольше управляться.

179. Сегодня у меня нет времени подробнее развивать мой аргумент; но я сказал, кажется, достаточно, чтобы убедить вас в верности положения моей главной теоремы, а именно, что чтение и письмо не составляют воспитания, если они не содействуют развитию в нас добрых чувств ко всему живому, но что рисование, и главным образом физиологическое рисование, есть наиболее ценное жизненное воспитание. Много сделал бы также хорошего какой-нибудь английский землевладелец, сохраняя свое поместье в его первобытной дикости; и пусть каждое живое существо, предпочитающее поселиться на нем, наслаждается миром, что это едва ли будет достигнуто всеми толками лордов в парламенте, пока хватит нашей жизни, чтоб выслушивать их; я даже отважусь поведать вам свою надежду, хотя и умру гораздо ранее ее осуществления, что наступит день, когда английский народ действительно поймет, что значит воспитание, и окружит этот университет самым лучшим в Англии парком, разбитым на двадцати квадратных милях; что он запретит в окрестности этого здания всякие грязные, механические, пошлые ремесла и производства, как не допускает их теперь в своем саду любой владелец; что он уничтожит все грязные и безобразные постройки, все гнезда порока и нищенства, как бы изгоняя дьявола; что чистые источники Изиды[77] и Чаруэлла[78] будут спокойно течь среди лугов и деревьев; и что в пределах этого парка будут привольно расти все полевые английские цветы, которые могут цвести на равнинах, и все живые твари, заходящие в леса и к источникам, будут знать, что тут для них имеется счастливое убежище.

Теперь вернемся к нашему безотлагательному делу.

180. Естественная история чего бы то ни было, или история любых живых тварей, разделяется, собственно, на три отрасли. Во-первых, мы должны собрать и рассмотреть предания относительно данного предмета, чтобы знать, какое влияние имело до сих пор его существование на умы людей, и обладать всеми существующими данными, которые могут помочь нашим исследованиям или руководить нашими мыслями о нем.

Во-вторых, мы должны рассмотреть и описать предмет или существо в его настоящем состоянии, руководясь наивозможно более точными наблюдениями. Наконец, мы должны исследовать, по каким химическим и физическим законам вещество, из которого сделан предмет, было составлено.

Таким образом, нам нужно узнать, во‑первых, поэзию его, т. е. то, чем он был для человека или что человек сделал из него.

Во-вторых, действительные факты его существования.

В-третьих, физические причины этих фактов, если мы можем открыть их.

181. Теперь в обыкновении и, может быть, вообще уместно удерживать термин «естественная история» только для двух последних отраслей знания. Для меня безразлично, как бы мы ни назвали первую отрасль; но в отчетах о животных, которые я приготовляю для своей оксфордской школы, главным пунктом у меня будет их мифология, вторым – их действительное состояние и внешний вид (вторым, потому что до сих пор это почти всегда только полуизвестно); анатомию же и химию их тел я, как уже было сказано, рассматриваю очень редко и только отчасти, но зато я буду употреблять величайшие усилия, чтобы ознакомиться с образом жизни живых существ, узнать их изобретательность, наклонности, радости и духовные силы, – другими словами, чтобы определить, каково их искусство и их привязанности и как эти искусства и привязанности подготовлены их внешней формой.

182. Я говорю обдуманно и напираю на слове «подготовлены» в противоположность чрезмерно распространенному в современном обществе понятию о форме, случайно развившейся путем повторных импульсов. Без сомнения, верно, что внешний вид и свойства камней, цветов, птиц, животных и людей находятся в неразрывной связи с условиями, среди которых им приходится существовать; но метод этой связи бесконечно разнообразен; далеко не случайный, он кажется странным, иногда ужасно произвольным; но ни камень, ни цветок, ни животное, ни человек не могут постичь смысла этого произвола или понять, почему Творец создал так.

183. Возьмем простейший из примеров, который для вас как художников может быть также одним из самых важных. Определено, что позвоночные животные могут иметь не более четырех ног, и что если им нужно летать, то передние ноги должны становиться крыльями; большее же число членов, выходящих из позвоночного столба, законом не допускается. Может ли какой-либо закон быть задуман более произвольно и, по-видимому, более беспричинно? Какие устойчивые трехногие животные могли бы быть? Как симметрично лучезарны были бы пятиногие! А шестикрылые? Как предусмотрительны были бы семиголовые! Если бы теория Дарвина была верна, то мы бы нашим безумным мышлением задолго до нее расщепляли бы свою голову на две или выпустили бы из своих честолюбивых сердец сотню жадных загребистых рук. Но вокруг нас и внутри нас есть непобедимый закон, отдающий наши тела во власть воли и обстоятельствам только до известной границы, за пределами которой он ненарушим, неисповедим и, насколько нам известно, вечен.

184. Для всякого низшего животного установлены подобные же законы; под их властью оно способно изменяться, невидимо претерпевать колебания в определенных границах, за пределы которых, по имеющемуся опыту, оно переступить не может. Приспособление к жизненным условиям орудий, которыми оно обладает в лице своих членов, всегда непосредственное, а иногда и красивое; но в большинстве случаев частичное и неразлучное с тяжелым добавочным усилием. Некоторые животные принуждены копать носами, другие – строить хвостами, третьи – прясть животами; их ловкость обыкновенно незначительна, а их неловкость безгранична; лев постоянно затрудняется, каким образом держать кость, а орел с трудом может разорвать мясо не перевернувшись.

185. Вам нет надобности производить в настоящее время исследования относительно происхождения этой неловкости, этого несовершенного или странного видоизменения формы и силы: человеческому роду, по всей вероятности, предназначено в жизни удивляться и сознавать свое невежество; но если ему суждено узнавать когда-нибудь одну из тайн своего собственного или животного существования, то это знание дается ему несомненно только дисциплинированной добродетелью, а не любознательностью науки. Я только что употребил выражение «если бы теория Дарвина была верна», предполагая ее заблуждение, считая ее ошибочность безусловно неизвинительной при современном состоянии нашего знания; я могу положительно вам сказать, что никогда еще не слыхал ни одного логического аргумента в ее пользу, хотя читал и слыхал многое в ее пользу такого, что не заслуживает внимания. Например, когда вы несколько раз поупражняетесь в рисовании перьев алкиона, то вы сильнее, чем прежде, заинтересуетесь устройством и расположением волокон пера и, в надежде на помощь, может быть, обратитесь к исследованию Дарвина относительно перьев павлина.

Я и сам обращался к нему, надеясь узнать что-нибудь из существующих жизненных законов, регулирующих местное расположение окраски. Но об этом, по-видимому, у него нет сведений, и я узнал только, что павлин произошел от темных черных фазанов, так как молодая самка черных фазанов любит красивые перья. Тем временем я сказал себе: «В таком случае или существовал особенный вид черных фазанов, с оригинальным врожденным вкусом к красивым перьям, а следовательно, и с замечательными глазами, – что было бы гораздо более важной отличительной чертой этого вида, чем замечательные глаза на их хвостах, – или же все фазаны сделались бы уже теперь павлинами. И я уже не обращаю больше внимания на теорию Дарвина.

Когда вы срисуете с вниманием некоторые из образцов перьев и чешуи, вы, надеюсь, убедитесь, что спектр органических видов по крайней мере настолько же ясен, как и спектр металлов или газов; но изучайте, во всяком случае, их настоящее состояние и не обращайте внимания на то, чем они были.

186. Вам так же нет дела до методов классификации, как и до происхождения видов. Пусть физиологи изобретают названия и рассуждают о них; ваша обязанность – знать существо, а не название его, временно принятое в научных кругах. Какую практическую пользу можете вы извлечь из принятого в настоящее время порядка и принятого без спора? Насколько возможно, употребляйте при этом английские слова или будьте уверены, что понимаете латинские.

187. Например, принятый в настоящее время порядок в распределении видов птиц основан, как вам известно, только на способе употребления ими ног.

Некоторые ловят или хватают свою добычу и называются хищными – raptores.

Некоторые ютятся на ветвях и называются сидячими – insessores.

Некоторые лазают и цепляются по ветвям и носят название лазунов – scansores.

Некоторые копают когтями землю и называются царапающими – rasores.

Некоторые стоят в воде в неглубоких местах или переходят ее вброд, имея длинные ноги, и называются «голенастыми ходоками» – grallatores.

Некоторые плавают, употребляя ноги, как весла, и называются «лапчатоногими» – natatores.

188. Эта классификация ненаучна, потому что есть много хищных и роющих землю, которые сидят на деревьях так же хорошо, как и insessores; а многие из лапчатоногих, бывая на берегу, сидят даже лучше самих insessores, а insessor значит собственно не сидящий, а осаждающий; и неловко и называть птицу Rasor. До сих пор употребление ног было характерно в общем и удобно для первоначальной грубой классификации; но во всех отношениях лучше употреблять полное английское название, чем натянутое латинское или дурной перевод его. Линней для всех своих классов, исключая голенастых, пользуется названием отдельных птиц, наиболее типичных для своего класса; хищных он называет «соколами» (Accipitres), лапчатоногих «гусями» (Anseres), роющих землю «курами» (Gallinae), a сидящих «воробьями» (Passeres). У него нет класса лазающих, но есть другой, пропущенный Кювье, – класс «сорок», который я прошу вас удержать в силу некоторых мифологических сказаний, на которые следует обратить внимание. При этом вам придется запомнить только семь разрядов, и каждый из них мы назовем по имени той птицы, которая является наилучшей его представительницей. Сокол имеет несомненное право быть представителем хищников, соперница его, цапля, – представительницей голенастых ходоков; вы найдете это вполне уместным и удобным, потому что у некоторых птиц этой породы клювы загнуты вниз, у других вверх, клюв же цапли прям, и благодаря этому она представляет средний тип. Затем чайка, несомненно, является лучшей представительницей плавающих, чем гусь, а фазан лучшим представителем роющих, чем куры. Мы возьмем попугая для лазающих, сороку для прыгающих и воробья для сидящих. Затем, для лучшего запоминания, возьмем их в следующем порядке: соколы, попугаи, сороки, воробьи, фазаны, чайки, цапли. Тут вы будете иметь соколов на одном конце, цапель на другом, воробьев посредине, с сороками по одну сторону их и с фазанами – по другую. Затем попугаи станут обязательно рядом с соколами, а чайки рядом с цаплями.

189. Птица, мистическую историю которой я собираюсь рассказать вам, принадлежит по своим характерным признакам, главным образом, к тому разряду сорок, или разрисованных птиц, которых греки противопоставляли всегда в своих рассуждениях и сказаниях певчим птицам, считая представительницей первых сороку, а представителем вторых соловья. Миф об Автолике и Филаммоне[79] и прекрасный рассказ Пиндара о неверности Корониды[80] составляют центр почти всех бесчисленных традиций, – полных значения и находящихся в известном отношении к различным ποικιλία[81], к глазу и уху этих противоположных пород птиц. Идея греков об алкионе (зимородке) соединяла оба эти источника восторга. Я прочту вам те отрывки о нем, которые нахожу наиболее интересными по их краткости, вот самый простой сначала.

190. «И трахинский царь, сын Утренней Звезды, женился на Алкионе. И погибли они оба от своей гордости, так как король называл свою жену Герой, а она его Зевсом. Зевс же превратил их в птиц, его в алкиона, а ее в морскую чайку». (Аполлодор Афинский. Библиотека.)

«Когда же трахинский царь, сын Фосфора или Люцифера, погиб при кораблекрушении, и жена его Алкиона, дочь Эола, из любви к нему бросилась в море, то оба они по воле богов превращены были в птиц, называемых алкионами. Летом эти птицы вьют гнезда, кладут яйца и выводят птенцов на море, и море бывает спокойно в это время, которое моряки называют алкионией». (Гай Юлий Гигин. Мифы.)

191. «И имел трахинский царь, сын Люцифера, жену Алкиону. Он захотел посоветоваться с оракулом Аполлона о состоянии своего царства и, несмотря на запрещение жены, отправился к нему, но погиб при кораблекрушении. Когда же тело его принесли к жене, она сама бросилась в море. Впоследствии по воле Остиса и Люцифера оба они были превращены в морских птиц, называющихся алкионами. И вам следует знать, что Алкиона есть название жены, и что слово это женского рода, но название птицы алкион относится и к самке, и к самцу, и во множественном алкионы. И птицы эти среди зимы вьют гнезда на море, и тишина в эти дни так невозмутима, что лишь с трудом замечается какое бы то ни было движение на море. Поэтому и дни эти названы Алкионией». – (Мавр Сервий Гонорат. Комментарии к «Георгикам» Вергилия.)

192. Спаривание птиц, как я уже сказал, происходит большею частью весной и ранним летом, но исключение из этого составляют алкионы. Алкион выводит птенцов приблизительно ко времени поворота зимы, и если эти дни тихи, то называются алкионовыми (ἀλκυόνειοι); семь их до поворота и семь после, как выразил это Симонид в следующих стихах (ἐποίησεν[82]):

«Когда в зимний месяц Зевс дарует мудрость тишины четырнадцати дням, тогда жители берега зовут это часом сокрытия ветра, священной кормилицей пятнистого алкиона».

«В первые семь дней алкион, говорят, кладет яйца, а в позднейшие семь выводит птенцов и кормит их. Действительно, здесь в греческих морях алкионовы дни не всегда совпадают с солнцестоянием, но в сицилийском море почти всегда. Чайки aethuia и laros[83] выводят птенцов (по две или по три штуки) среди скал на берегу моря; laros летом, а aethuia ранней весной, тотчас же по повороте солнца, и высиживают их, как и остальные птицы. И ни одна из этих птиц не лежит зимой неподвижно в ямах, но алкион из всех птиц виден всего реже, так как он едва появляется за исключением времени заката и поворота Плеяд, и то показывается всего один раз и исчезает; случайно он иногда облетает вокруг корабля, стоящего на якоре, и мгновенно улетает». (Аристотель. История животных.)

193. «Теперь мы охотно готовы превозносить пчелу и считать ее мудрым созданием, готовы одобрять законы, по которым она собирает желтый мед, так как мы обожаем приятность щекотания нёба, производимого его сладостью: но мы не обращаем никакого внимания на мудрость и искусство других созданий при выводе ими птенцов, например, алкиона, которая, собираясь нести яйца, устраивает гнездо, набирая иглы морской нокотницы (акулы); переплетая их внутри и снаружи и соединяя вместе по концам, она заканчивает свое гнездо; все оно кругом и в длину как бы сплетено по плану, соответственно неводу рыбака; и затем она помещает его там, где волны ударяются о него, пока грубая его поверхность не окажется вся сплошь заделанной; и оно становится так твердо, что удар железа или камня нелегко может разбить его; но, что еще удивительнее, так это то, что отверстие гнезда вполне сделано по росту и размеру алкиона, так что никакая птица больше и никакая меньше алкиона не может сесть на него, и потому говорят, что «ни само море и ни малейшая капля его не попадет в гнездо». (Плутарх. О любви к потомству.)

Я оставил под конец диалог Лукиана «Алкиона», чтоб показать вам, как тон христианской мысли и сказание о хождении Христа по воде начали проскальзывать в языческую литературу.

Сократ – Хэрефон

194. Хэрефон. Что это за плач, Сократ, долетающий до нас со взморья? Какой он приятный! Чей голос может это быть? Существа, живущие на море, все немы.

Сократ. И однако же это морское существо, Хэрефон, это птица, называемая Алкион, относительно которой существует древнее сказание, что она была дочерью Эола и, оплакивая в юности потерянного мужа, получила по воле богов крылья, а теперь летает над морем, ища того, кого не могла найти всюду на земле.

Хэрефон. И неужели это действительно крики Алкиона? Я никогда их не слыхал; они действительно очень жалобны. Велика ли эта птица, Сократ?

Сократ. Не велика; но она приобрела большой почет у богов за свою нежность; и пока она вьет свое гнездо, весь мир наслаждается теми счастливыми днями, которые называются в честь ее, так как отличаются от остальных своей тишиной, хотя и бывают в период бурь; и вот теперь один из таких дней, лучше которого едва ли мы видели. Смотри, как ясно небо и как спокойно это море, гладкое, словно зеркало!

Хэрефон. Ты прав, и вчера был точно такой же день. Но скажи мне, Сократ, именем богов, как можно верить древним сказаниям о том, чтобы птицы обращались когда-нибудь в женщин, или женщины в птиц; ведь едва ли есть что-нибудь более невероятное?

195. Сократ. О, дорогой Хэрефон, мы по всем вероятиям очень жалкие и слепые судьи того, что может быть возможным и что нет; так как мы обо всем судим, сравнивая с человеческой силой силу неведомую нам, невидимую и недоступную нашему воображению; поэтому многие легкие и легкодостижимые вещи кажутся нам трудными и недоступными; и мы думаем так о них частью по неопытности, частью по детскому безумию нашего рассудка. Ведь в самом деле каждый человек, даже пожилой, может считаться за ребенка; так как наша жизнь, по сравнению с вечностью, ничтожна. И мы, добрый друг, ничего не зная о власти богов или о силах природы, можем ли сказать, насколько возможна или невозможна та или другая вещь? Ты видел, Хэрефон, какая буря была третьего дня; невольно содрогаешься даже при одном воспоминании о ней; молния, гром и внезапные порывы ветра были так ужасны, что можно было подумать, будто гибнет вся земля; а между тем быстро настала та дивная тишина, которая царит даже и теперь. И как ты думаешь, какое дело выше и труднее: превратить ли мучительный ураган в такую тишь и воцарить во вселенной мир или придать форме женщины форму птицы? Ведь в действительной жизни мы видим, как очень маленькие дети, умеющие месить глину, делают тоже нечто подобное; часто из одного и того же куска они выделывают одну форму за другой, самого разнообразного вида, и бесспорно, для духовных сил природы, которые неизмеримо выше и могущественнее нас, все подобные вещи не представляют никакой трудности. Или, насколько, думаешь ты, небеса выше и могущественнее тебя – можешь ли ты это сказать?

Хэрефон. Кто из людей, Сократ, может решить или дать ответ на такие вопросы?

196. Сократ. Мало того; разве мы не видим, при сравнении людей, удивительную разницу в их дарованиях и немощах; возьми, например, человека в полном мужестве его сил – разве его могущество не представляет настоящего чуда сравнительно с силами пяти– или десятидневного ребенка; и если мы видим, что один человек так превосходит другого, то что можем мы сказать относительно того, какою должна представляться сила всего неба сравнительно с нашей в глазах того, кто может охватить их мыслью своею и сравнивать? Точно так же для тебя, для меня и для многих подобных нам невозможны разные вещи, которые легки для других: например, петь, не зная музыки, или читать и писать, не зная грамоты, более невозможно, чем превращать женщин в птиц или птиц в женщин. Ведь природа как бы игрою случая и грубой притчей из изменяемого материала создает форму безногого и бескрылого существа, затем ставит его на ноги или придает ему крылья, и, заставляя его блистать ярким разнообразием различных цветов, порождает, наконец, хотя бы мудрую пчелу, дающую божественный мед; или из безгласного и бездушного яйца выводит множество разных видов летающих, ходящих и плавающих существ, применяя к тому же (как гласит древнее сказание) священное искусство великого Эфира[84]. И мы, существа смертные и ничтожные, не способные ясно видеть ни великого ни малого, в большинстве случаев даже бессильные помочь себе в наших бедствиях, – что можем мы сказать о силах бессмертных богов, хоть бы относительно алкиона или соловья? Но смысл этого сказания, как оно передано отцами и нами передается детям, таков: о, ты птица, поющая о горе, я передам о твоих песнях и буду сам часто воспевать твою религиозную и человеческую любовь и ту славу, которую ты за нее снискала от богов. Не будешь ли и ты, Хэрефон, поступать так же?

Хэрефон. О, Сократ, так, действительно, следует поступать, ибо в этом двоякое утешение для мужчин и женщин в их взаимных отношениях.

Сократ. Преклонимся же перед Алкионой и вернемся песками в город; уже пора.

Хэрефон. Да, сделаем так.

197. Примечание схолиаста к этому диалогу единственное место, из которого я могу почерпнуть приблизительно ясное описание греческого алкиона. Она, так значится в примечании, величиной с маленького воробья (вопрос о том, какой величины был греческий воробей, мы должны пока оставить открытым); цвета она серого с синим и с пурпуровым отблеском сверху и наделена тонким, длинным клювом; клюв у нее choloros, что я рискую переводить «зеленый», когда речь идет о перьях, но по отношению к клюву это слово, может быть, означает что-нибудь другое. Затем повторяются сведения, встречаемые и у других, относительно того, как она вьет гнездо; причем величина гнезда приравнивается к величине лекарственной тыквы. Наконец автор примечания прибавляет, что существует два вида алкиона, один больше другого, и птицы, принадлежащие к первому виду, молчаливы, более же мелкие любят пение (ῴδική); и самки их, говорит он, так верны своим самцам, что, когда последние состарятся, самки подлетают под них и переносят на себе, куда бы им ни захотелось перелететь; когда же самец умирает, самка перестает и пить, и есть, и тоже умирает. И существует такая разновидность этой птицы, услышать голос которой есть верный признак того, что скоро сам умрешь.

198. Надеюсь, вы извините меня, что, прочтя вам эти милые басни, я не стану развлекать или удерживать ваше внимание на затруднительных исследованиях о том, до какой степени они достаточно основаны на известных фактах из жизни зимородка.

Я был бы гораздо более доволен, если б вы остались под впечатлением того, какое влияние приятная окраска и порывистое появление этой птички имели на душу людей. Я могу доставить вам некоторое удовлетворение, уверив вас, что алкион, встречающийся в Англии, самый обыкновенный алкион Греции и Палестины; и я могу тут же доказать вам действительную пользу от знакомства с преданиями о нем, прочтя вам две строфы из поэта, наиболее знакомого для слуха англичан; но эти стихи, я уверен, покажутся вам в совершенно новом свете после всего сказанного. Заметьте в особенности, как знание того, что Алкиона была дочерью Эола, а Кеикс сыном Утренней Звезды, неотступно преследует Мильтона в следующих стихах:

«Но тиха была та ночь, в которую царь света начал свое царство мира на земле; ветер своим дуновением, в полном удивлении, нежно лобзал воду, нашептывая о новых радостях спокойному океану, который теперь совсем забыл уже реветь, и тихие птицы высиживали яйца на очарованных его волнах.

Звезды в глубоком удивлении остановили свое течение и, не отводя своих взоров, озаряли только одно место своим благотворным влиянием; они не стремились продолжать своего полета, несмотря на то что Люцифер грозил грядущим утренним светом и своими мерцающими зеницами они продолжали светить, пока Сам их Творец не заговорил и не повелел им продолжать путь».

199. Я только утомил бы вас, если б попытался дать вам какое-нибудь толкование сильно переплетенной ткани греческих сказаний, находящихся в связи с историей Алкионы. Заметьте, что я всюду говорю «Трахинский царь», вместо Кеикса. Это отчасти потому, что я не знаю, как произносить слово Кеикс, по-гречески или по-латыни, но главным образом для того, чтоб вы обратили внимание, что это сказание о чайке и Алкионе, – так же известное теперь всему миру, как и крик чайки – первоначально возникло в «грубой стране» или скалистой стране у подножья горы Эты, ставшей священной для греков вследствие смерти Геракла[85]; и заметьте странную связь этой смерти с историей Алкионы. Геракл отправляется в эту «грубую страну», ища покоя; все бури и треволнения его жизни миновали, как он думает. Но встречает здесь объятия смерти.

Насколько я могу составить себе понятие об этой грубой или мрачной стране по описаниям полковника Лика или любого из путешественников, она должна сильно быть похожа на известковые утесы, вблизи Альтдорфа, спускающиеся к долине, начиная с Винджельского хребта, и дающие у подножья начало безукоризненно чистым потокам, кажущимся зеленовато-синими среди травы.

Павзаний, как вы легко можете заметить, называет источники, вытекающие из Фермопил, самыми синими водами, которые он когда-либо видел; и если вы представите себе Люцернское озеро текущим внутрь страны от Артеми, то получите ясную, полезную и во всех серьезных отношениях точную картину той местности, в которой лучший герой греков должен был, по их мнению, умереть. Вы можете также не без пользы вспомнить, что Моргартен – эти Фермопилы Швейцарии – находится у небольшого озера Эжери, менее чем в десяти милях от этой Альтдорфской бухты, и что Геркулес Швейцарии родился среди этих Фракийских утесов.

Если далее вы вспомните, что алкиона действительно видели летающим над синими волнами этих источников, словно одну из волн этих вод, выхваченную и освещенную солнцем, и что чайки посещают утесы, то увидите, как физические условия видоизменяют смысл слов каждого мифического сказания.

Я не могу выразить вам, до какой степени мне кажется странным – и с каждым днем все страннее, – то обстоятельство, что я не могу найти о таких памятных местностях, как эти, ни одного рисунка, ни одного определенного отчета, на которые я мог бы вам указать, но должен, насколько могу, выяснять и воспроизводить их образ для вас по тем отрывочным подобиям их, какие представляет нам Швейцария. Ни один благородный англичанин не может пройти курса общественной школы без того, чтоб не слышать о Фракии; и однако же я думаю, что мы можем лучшее составить себе понятие о формах гор на луне, чем о горе Эта. И что сделало искусство, чтоб помочь нам? Сколько имеется видов гор Скиддау или Бенвенсо на одну Эту – да и одна едва ли есть? И когда английский джентльмен становится покровителем искусства, он пользуется своими слугами-художниками, чтоб заставлять их рисовать себя и свой дом; когда Тёрнер в молодости старался запечатлеть в нашем уме мифологию и нарисовать нам картину греческих сцен, влагая всю свою мощь в усилие постичь их, благородные эти картины остались в его галерее; и чтоб добыть себе кусок хлеба, ему приходилось рисовать поместье такого-то эсквайра с поданной каретой, с беседкой и с самим эсквайром, отправляющимся на охоту.

Если б, действительно, этот эсквайр сделал свое поместье достойным кисти художника и, оставаясь в нем, сделал бы и жилища или, как их называют, фермы своих крестьян тоже достойными этой кисти, то он наглядно истолковал бы нам сказание о Алкионе.

Но вы должны сразу и без всякого истолкователя сами чувствовать, как много значения вложено в эти дивные слова Симонидов, написанные за шестьсот лет до Рождества Христова: «Когда в дикие зимние месяцы Зевс дарует мудрость тишины». Да, сколько поучительного для нас в этом изображении прошлых дней и в том, что есть истинного в них и для наших дней и для дней грядущих, – а именно, что совершенная домашняя любовь не только вьет свое гнездо на волнах, но что даже волны для этого утихают.

200. Это, повторяю, верно для всех народов, жаждущих мира и любящих его среди треволнений! Но какое сказание создадим мы, какое существо, из живущих на земле или на воде, подыщем мы, для символа нашего положения в современной Англии? Какой горемычной птице уподобимся мы, делающие главным предметом нашей жизни раздор и беспокойство, изгоняя наших жен и дочерей из гнезд, чтоб они зарабатывали себе хлеб?

Строго говоря, мы даже не имеем и гнезд, из которых могли бы изгнать их. Я был страшно поражен на днях, услышав от одного крупного землевладельца (хорошего человека, делающего всевозможное для своих съемщиков и строящего для них новые коттеджи), что лучшее, что он может для них сделать, при современных условиях заработной платы и проч., это дать им хорошо осушенную землю и пустые голые стены.

«Я принужден, – сказал он мне, – отказаться от всякой мысли о чем-нибудь художественном, и даже при этом я теряю значительные суммы на каждый построенный мною коттедж».

201. И эта лендлордская попытка есть признак беспредельно запутанного нашего положения, полного зла и нищеты. Во-первых, никакому лорду не следовало бы заботиться о постройке коттеджей для своих крестьян. Каждый крестьянин должен быть в состоянии сам строить свой коттедж, – и строить по своему вкусу, обладая для этого вкусом. Во-вторых, отметьте злосчастное понятие, укоренившееся в уме современного англичанина, что здоровый и необходимый восторг зрелищем, приятным для глаз, есть художественная аффектация. Образцом этой аффектации служит вся центральная и величественная часть парламента. Известное число английских джентльменов собираются потолковать; никакая красота не доставляет им наслаждения; но у них имеется смутное понятие о том, что место, определенное для их бесед, должно быть величественно и украшено орнаментами; и они над своими соединенными головами устраивают нелепейшую и пустейшую филигранную лепную работу, – из прочных плиток размером в лист бумаги малого формата – нелепейшую из всех, которыми человеческие существа когда-либо позорили потомство. И вот все это сделано отчасти и главным образом в силу простого недомыслия, но также и из рабского подражания строителям городских ратуш былых времен; но английский джентльмен не имеет ни малейшего понятия о том, что когда эти городские ратуши строились, то города наслаждались ими; они находили действительную гордость в своих городских палатах, в этих местах совещаний, и скульптурные изображения в глазах народа полны были глубокого значения.

202. И точно так же, если коттеджи будут когда-нибудь со временем мудро строиться, то крестьянин будет наслаждаться своим коттеджем и сам, подобно птице, будет его художником. Неужели же у реполова и у золотого подорожника достаточно ума, чтоб устраивать себе удобные гнезда, у снегиря, чтоб выделывать и лепить готические кружевные своды из сухого ломоноса, а ваши английские поселяне будут награждаться их лендлордами четырьмя голыми стенами и дренажными трубами? Таков разве результат расходования вами трех миллионов в год на науки и искусства в Кенсингтоне? Вы, правда, устроили прекрасные машины, избавляющие ваших крестьян от беспокойства самим пахать, жать и молотить; и когда у них получается такое сбережение времени и труда, то можно было бы предположить, что окажется достаточно свободного времени и для образования, и однако вам приходится устраивать им помещения, словно куклам в деревянных ящиках, и вы тратите на это деньги? А между тем две тысячи лет тому назад, без пара, без электричества, почти без всяких книг, а также без содействия Касселова[86] руководства по воспитанию и без утренних газет, швейцарский пастух умел строить себе красивое, резное шале, с цветными надписями и с красными, синими и белыми ποκιλία; горожанин Страсбурга мог тоже сам построить дом вроде того, какой я вам показывал, и шпиц, известный всем людям; мог хранить одну или две драгоценные книги в своей общественной библиотеке и прославлять Бога за все; тогда как мы – на что мы пригодны? Только разве на то, чтоб изуродовать шпиц, снести половину домов, сжечь библиотеку и – заявить, что нет Бога, кроме химии?

203. На что мы пригодны? Даже наши орудия разрушения разве полезны нам? Даруют ли они нам действительное могущество? Некогда, правда, не как алкионы, а как морские орлы, мы имели свои дома на море; не страшась ни бурь, ни врагов, мы парили как буревестники; и подобно арабам на действительно бесследной пустыни мы жили на виду у всех наших братьев. Наша гордость пала; никакая трость, колеблемая ветром у гнезда маленького поющего алкиона, не трепещет сильнее, чем мы теперь, хотя мы и настроили на море много железных гнезд с непроницаемыми бронями. Мы лишились гордости, но приобрели ли мы мир? Заботимся ли мы о нем и стремимся ли мы хоть сколько-нибудь водворить его?

204. Думали ли вы когда-нибудь серьезно о значении того блаженства, которое даруется миротворцам? Люди постоянно рассчитывают на то, что будут наслаждаться миром на небе; но вы знаете, что тот мир должен быть уже подготовлен. За какое бы миротворство не было обещано блаженство, оно должно быть совершено здесь, на земле; и не путем оружия, а устройством тихих пристанищ среди житейского моря, воздвигаемого бурею. Довольно трудная вещь, думаете вы. Может быть, но я не замечаю, чтоб кто-нибудь пытался делать это. Мы жалуемся, что нам многого недостает, – мы желаем права голоса, свободы, развлечений, денег. Но кто из нас чувствует или знает, что он нуждается в мире?

205. А если вам он нужен, то есть два пути для достижения его. Первый путь всецело в нашей власти – это стать гнездом отрадных мыслей. Это действительно те же гнезда на море, но безопаснее всяких других; только нужно много искусства, чтоб свить их. Никто из нас еще не знает, так как никого из нас в ранней юности не учили тому, какие волшебные дворцы мы можем воздвигать из прекрасных мыслей и какая это дивная защита от всякого рода превратностей судьбы. Блестящие фантазии, умиротворяющие воспоминания, благородные истории, достоверные сказания, сокровищницы драгоценных и успокоительных мыслей, никакая забота не в силах нарушить их, никакое страдание омрачить, никакая нищета лишить нас такой нерукотворной обители для нашей души.

206. И в заключение уверяю вас, что в настоящей жизни первая «мудрость спокойствия» заключается в том, чтобы стремиться и решительно работать для удобства и красоты такого жилища, которое мы никогда не покинули бы, если б имели; не помещения в образцовой гостинице, не дом номер такой-то на Парадайз-роу. Нет, мы должны иметь собственный деревенский домик, окруженный полями, с небольшим садом, красивым видом, с речкой, протекающей вблизи, со здоровым воздухом, чистой кухней, с гостиными и спальнями. Менее чем на этом никто не должен помириться; большего немногие стали бы желать; но если вам кажется невозможным или страшно фантастичным, чтоб такие дома стали когда-нибудь достоянием большинства английского народа, то снова прошу вас поверить мне, что обстоятельства, препятствующие нам достигнуть этого, и представляют именно то зло, бороться с которым и устранить которое и составляет главную теперь задачу истинной науки, истинного искусства и истинной литературы. Наука выполняет свою задачу не объяснением нам причин появления пятен на солнце, а выяснением нам законов нашей собственной жизни и последствий их нарушения. Искусство выполняет свою задачу не тем, что украшает чудовищные галереи пустыми, страшными или неприличными картинами, а совершенствуя удобства и облагораживая удовольствия повседневной жизни и семейного очага; и литература исполняет свою обязанность не тем, что заставляет нас тратить время на политические споры или на чтение праздных фантазий, а возвышая нашу фантазию до величия всего благородного, честного и дарующего счастье в этой жизни; доставляя нам, жалким и неизвестным, сообщество самых мудрых собратий всех веков и народов и содействуя обмену ясными мыслями и честными намерениями между отдаленными друг от друга нациями, чтоб, наконец, утишилось бурное море необузданных страстей и превратились в тихие дни бури мира, так чтобы птицы воздушные спокойно вили свои гнезда, а сын человеческий нашел, где преклонить свою голову.

Лекция X

Геральдические принадлежности

9 марта 1872 года

207. В последней моей лекции я старался иллюстрировать вам отношение искусства к физиологии и ту пользу, какую последняя может извлечь из него. Сегодня же я намерен ознакомить вас с элементарными формами физиологии, как представительницы науки об истории. История, точно говоря, есть физиология, или естественная история человека; она поистине должна быть историей его природы, а не только перечнем событий, случившихся с ним. Не слишком ли смешиваем мы несущественную часть этой науки с ее существенной?

Излагая естественную историю льва, вы нисколько не интересуетесь тем, где он был пойман и сколько овец съел он. Вы хотите знать, какими внутренними и внешними качествами он должен обладать. Но во всех наших книгах об истории человечества мы только стараемся рассказать, что случалось с людьми и как много своих собратьев они тем или другим способом поедают, когда являются тем, что Гомер называет δηµοβόροι[87], т. е. людоедами, так что мы едва понимаем теперь, каковы их истинные нравственные свойства. Мало того, я не уверен даже, что геральдика, главной задачей которой является искусство выразить существенные свойства нашего характера и, сохраняя летописи наших предков, насколько это возможно (или приятно с точки зрения современного дарвинизма) проследить происхождение их; что даже геральдика всегда ясно понимала свою задачу; хотя отлично знаю, что сама она не была понята в ее повествованиях.

208. Некоторые из вас, надеюсь, заглядывали в книгу Артура Хелпса о «Войне и Культуре»[88], о которой я не могу всего высказать, что хотелось бы, так как автор сделал мне честь посвятить ее мне; но вы в ней найдете рассказ, непосредственно относящийся к предмету нашей настоящей беседы, а именно следующий рассказ о геральдике:

«Один из моих друзей, доктор, был вовлечен в толпу в Кеннингтоне, в тот памятный вечер, когда ожидалась громадная стачка чартистов[89] и сам Людвиг Наполеон был вооружен палочкой полицейского для поддержания порядка. Мой друг заметил в толпе молодого человека приятной наружности, который казался одним из ее руководителей. Постепенно толпа сближала и наконец сблизила их так, что они очутились вместе, и добрый доктор мог обменяться несколькими словами с этим горячим вожаком. К великому удивлению моего приятеля, оказалось, что яростный молодой чартист зарабатывал средства к существованию, и притом очень большие, рисованием гербов на экипажах. Теперь представьте себе, что предприятие, которое этот юноша принимал так близко к сердцу, увенчалось бы успехом, чартизм одержал бы верх, в таком случае спрашивается, что сталось бы с его рисованием гербов на экипажах? Я думаю, что добрый доктор высказал эту мысль молодому человеку и что он выслушал ее с негодованием. Я должен, таким образом, признать, что полезное, даже с точки зрения личного эгоизма, гораздо меньше затрагивает политические мнения и желания, чем это можно было бы предположить с первого взгляда. В самом деле, я решился бы даже утверждать, что никакие великие перемены никогда не совершались в этом мире из эгоистических мотивов. Самоотверженное чувство, которое многие благоразумные народы силятся презирать, и является господствующим стимулом в деле народных побуждений и народных деяний».

209. Последнее замечание было бы вполне верно, если б Хелпс сказал: «Никакие великие жизненные перемены». Перемены разложения всегда порождаются эгоизмом, например, многие перемены в вашем современном образе жизни и значительные изменения вашего нравственного характера порождены вашими барышами от торговли железом. И я иначе объяснил бы героизм молодого чартиста и сказал бы, что 10 апреля им руководило более глубокое эгоистическое чувство: упразднением лордов он надеялся приобрести для себя нечто гораздо большее, чем денежные выгоды от рисования гербов; и что к этому рисованию он не чувствовал особенного влечения и, может быть, совсем даже не чувствовал любви.

«Разрисуй мне мое оружие, – сказал Джотто, когда юноша бросил ему его белый щит, заметив, что он говорит словно один из бардов». Наши английские живописцы гербов чужды этого сознания, которое еще живо было в нем, как в одном из бардов.

Не виноваты ли тут отчасти и сами барды, не научившие своих Джотто за последнее время задачам геральдики и всякого рода высшей исторической живописи?

Нам предстоит сегодня рассмотреть, в чем состоит ее задача.

210. Я сказал, что задача исторической живописи при изображении животных заключается в том, чтобы отличить и запечатлеть то, что есть наилучшего и наиболее прекрасного в их образе жизни и в их формах, и так же точно при изображении человека ее задача состоит в том, чтоб запечатлеть все наилучшее в его делах и образе жизни и все наиболее красивое в его наружности.

Но этот путь жизни человека был длинен. И трудно знать его – еще труднее судить о нем; а отнестись к тому и другому с полным беспристрастием почти невозможно; хотя всегда можно исполнить это с любовью, которая не радуется несправедливости.

211. В числе многих заблуждений, в которые мы впали за последнее время относительно этой самой любви, одно из худших состоит в нашей беспечной привычке всегда считать ее жалостливой и относящейся только к существам жалким и несчастным, тогда как главная ее радость в благоговении перед лицами благородными и почтенными. Самая жалкая функция любви – в жалости, самая высшая – в хвале. Многие люди, как бы низко они ни пали, не любят, чтоб их жалели; но все люди, как бы высоко они ни стояли, любят похвалу.

212. Я имел случай в моей последней лекции выразить сожаление по поводу того, что воспитание в нашей стране стало так явно основано на соперничестве. Необходимо, однако, тщательно отличать соперничество из-за средств к существованию от соперничества из-за похвалы за знание. Я со своей стороны, насколько это касается предмета, изучаемого нами, одинаково сожалею и о том и о другом; но к соперничеству из-за денег я, безусловно, отношусь с сожалением; к соперничеству же из-за похвалы только, когда оно рассчитано на похвалу слишком ограниченного круга и слишком ограниченного времени. Я хотел бы, чтоб вы соперничали не из-за похвалы того, что вы знаете, а того, чем вы становитесь, и соперничали в той великой школе, где смерть испытывает, а Бог судит. Заглянув в свое сердце, вы найдете, что два великих восторга любить и восхвалять, и две великие жажды быть любимым и восхваляемым служат основой всего мужественного в делах людей и всего счастья в их покое. Мы еще, слава богу, не стыдимся признавать силу любви; но мы со смущением и стыдом признаем силу похвалы; и хотя мы не можем инстинктивно не торжествовать при победах в гонках на лодке, тем не менее я думаю, что лучшие из нас несколько постеснялись бы заявить, что любовь похвалы должна быть одним из главных стимулов их будущего.

213. Но, вдумавшись, я надеюсь, вы найдете, что это не только один из главных, но, безусловно, самый главный стимул человеческой деятельности; мало того что даже любовь, на высшей ее ступени, является воздаянием высшей хвалы телу и душе; и наш английский язык очень выразителен в этом отношении, так как саксонское слово love[90] чрез старинный французский глагол loer[91] (откуда louange – похвала) находится в связи с латинским laus[92], а не amor[93].

И вы можете в итоге формулировать, что обязанность вашей жизни заключается в достойном воздаянии хвалы и в том, чтобы самим быть достойным ее.

214. Поэтому при чтении любого исторического сочинения ваша задача должна состоять в том, чтоб отыскивать все достойное похвалы и пренебрегать всем остальным; и, делая это, помните всегда, что самая важная часть в истории человека относится к его идеалу. То, что он делает в настоящее время, большею частью зависит от случайностей и в лучшем случае является только частичным выполнением намерений; то же, что мы называем историей, часто, как я уже сказал, есть не более как перечень внешних событий, случившихся с людьми, собравшимися в большие толпы. Действительная история человечества есть повествование о медленном прогрессе решительных деяний, следующем за мучительной и справедливой работой мысли; причем все величайшие люди больше живут в своих стремлениях и усилиях, чем это допускает действительность. И если б вы достойно чтили их, то чтили бы за их идеалы и чувства, а не только за то, что они сделали.

215. Поэтому истинный исторический труд заключается в том, чтобы тщательно отделять дела от идеала; и, когда они не согласуются, всегда помнить, что идеалы, если ценны, действительно дороже всего. Совсем неважно знать, насколько буквально верны первые две книги Ливия. История римлян есть история нации, которая могла создать идею о битве при Регильском озере[94]. Я довольно часто в суровую погоду плавал на лодке по озеру Четырех Кантонов, чтоб знать, что легенда о Вильгельме Телле в мелочных своих подробностях нелепа; но история Швейцарии есть история народа, выразившего свой идеал сопротивлению несправедливости в этой легенде так, что она жизненно вдохновляет характер ее обитателей вплоть до наших дней.

216. Нигде в истории идеал, однако, так далеко не отступает от действительности и нигде он так не необходим и не благороден, как в вашей собственной, унаследованной вами истории о христианском рыцарстве.

Для всех английских джентльменов это та часть сказаний о человеческом роде, которую им более всего необходимо знать. Они могут гордиться тем, что это есть вместе с тем и самая важная часть. Все лучшее, что до сих пор было совершено, – все, установленное как благородная подготовка, началось в период рыцарства и коренится в понятии о нем.

Вы должны всегда тщательно отличать идею от низкого влияния бесплодных страстей, искажающих и затемняющих ее. Идея бесконечно, более слаба, но она, однако, вечна и обладает творческой силой; шумные же страсти, в свое время иногда пагубные, иногда плодотворные, проносятся всегда мимо, ничего не знача. Вы находите в истории все тех же королей и первосвященников, всегда придумывающих способы добывать деньги; находите все тех же королей и первосвященников, всегда придумывающих предлоги, чтоб стать более могущественными. Если вам нужно написать практическую историю Средних веков и проследить действительные причины случившихся событий, исследуйте прежде всего историю денег и затем раздоров из-за санов и территорий. Но случившиеся события имеют очень мало значения, и, напротив, громадное значение имеют мысли, идеи, развивавшиеся за это время.

217. Я прошедшим вечером возвращался из Хинксея, несколько расстроенный дурной погодой, а больше мыслью о прошлой моей лекции; мне показалось, что вы, вероятно, подумали, сколько бесполезных вещей я вам наговорил, вместо того чтоб учить вас рисовать; и тут я остановился у витрины господ Уаттов, плененный, – как это и желательно было этим господам по отношению ко всем прохожим, – зрелищем выставленных дивных вещей. И, несмотря на это, я был очень несчастен, так как мне казалось, что вы сочли то немногое, что я мог показать вам, не имеющим никакого значения, тогда как вот здесь таинственной какой-то силой, на которую вы, может быть, рассчитывали, я вам сразу раскрою, произведены блестящие акварели пурпурные и золотые, фотографии морских волн, хромолитографии красивых молодых леди и изысканно законченные гравюры всякого рода интересных сцен и дивных особ; словом, кого только и чего только нет!

И все это разрисовано с ловкостью, на изобретение которой потрачена лучшая жизненная энергия мастеров и для применения которой требуется много ума. Тогда как в ваших студиях имеются только невзрачные фотографии с картин Дюрера и Гольбейна да мои грубые очертания листьев, причем вы едва ли когда-нибудь слышите от меня единое слово похвалы этому восхитительному и изысканному современному искусству.

218. И вот я купил в том магазине эту «Мадонну», самую красивую из всех картин, которые я там видел, и она даст мне возможность уяснить себе, почему так мало стоит изучать современное искусство даже в лучших его произведениях. Мне думается, что вам всем понравится эта картина, да так и должно быть, но заметьте, в чем состоит ее красота. Во-первых, в очень изысканных очертаниях линий; против этого я ничего не имею сказать, чувствуя величайшее уважение к той ловкости, которая для этого потребовалась. Затем в грации строгой позы, которую мы все готовы восхвалять; но это не есть дар самого живописца; он заимствовал его у Мемлинга, Ван-Дейка и у других представителей северной религиозной школы. Платье усыпано драгоценными каменьями – и это вам нравится; но это заимствовано у Анжелико и Джованни Беллини; и, если вы сравните с тем, как Джованни Беллини рисовал драгоценные камни, то увидите, что они нарисованы фальшиво и шаблонно. Затем лицу придает много достоинства корона, что скопировано с формы, обычной в XIII столетии, и притом сделано дурно. Самое лицо срисовано с молодой немки матери, и только в силу недостаточной ловкости художника ему придано общепринятое выражение и формальные черты лица. Было бы гораздо умнее и труднее нарисовать, как Рафаэль и Рейнольдс, сохранив сходство с оригиналом, но придав ему только более возвышенное выражение.

219. Тем не менее, при всех своих заимствованиях, картина очень мила. Но я желал бы, чтоб вы заметили, что в ней все заимствовано. Одеяние заимствовано, поза заимствована, а главным образом самая идея картины заимствована от той великой эпохи христианского рыцарства, которая, как по искусству, так и по идее, стояла выше греческого рыцарства, так как присоединяла к их энтузиазму патриотизма энтузиазм идеальной любви, освященной господствующим представлением о Мадонне, являвшейся одновременно и совершенной девой, и совершенной матерью.

И ваше изучение средневекового искусства должно начаться с вашего понимания того, как тогдашние люди считали любовь источником чести и жизни; как в самых ничтожных вещах, так и в самых главных, почитание отца и матери, благородное уважение детей и искреннее благоговение к человечеству и к вежливости и гордости, придававшее достоинство и венчавшее чистоту, были источниками всех их добродетелей и всех их радостей.

220. «Как в самых ничтожных вещах, так и в самых главных», – сказал я. И сегодня мне предстоит говорить об одной из самых, по-видимому, ничтожных вещей, но которая, в действительности, одна из главных. Насколько, думаете вы, достоинство «Мадонны» зависит от ее венца, от драгоценных камней, от ее скипетра и от того, как она носит одеяние?

Как у крестьян, так и у князей, вы найдете в конце концов, что характер их вполне сказывается в одежде; и что блеск и красота в одежде так же необходимы человеку, как красота окраски птицам и цветам, но красота здесь должна иметь больше значения. Красота, однако, в истинном значении латинского слова, т. е. в блеске цвета, а не в пестроте; и сказанное мною вам о красках в картинах относится также и к цвету одежд; пошлость состоит в наглости и дисгармонии, а не в яркости.

221. В здоровом состоянии нации блеск одежды и ее красивый покрой необходимы как для князя, так и для крестьянина. Нет более верного указателя на упадок нации, как грязная одежда в низших классах, а в высших боязнь или стыд носить знаки отличия.

Эта боязнь или этот стыд странным образом выражается теперь здесь в Оксфорде. Благородные перестают носить золотую кисть на шапках, тем признавая и публично провозглашая справедливость общественного мнения, что они перестали быть благородными, т. е. личностями, заслуживающими внимания[95]. Члены университета, вообще, стыдятся носить академические тоги, тем самым признавая и публично подтверждая справедливость общественного мнения, что все могут быть такими же хорошими учеными, как и они. С другой стороны, я постоянно вижу на улицах молодых людей в ярких одеждах синего и белого цвета, которые гордо возвещают свою уверенность, что главная задача их пребывания в Оксфорде состоит в том, чтоб научиться грести; научиться грести, полагаю, не для действительной пользы, а для забавы.

222. Любая одежда является таким образом геральдической, т. е. провозглашением; одежда солдата только более определенно возглашает о том, ради чего он должен быть готов жить и умереть; но все геральдично от лохмотьев нищего до диадемы короля, геральдично, может быть, невольно, может быть, даже нагло; но, когда характеры людей определенны и разумны, их одежда становится почетной и строго геральдичной. Togam e tugurio proferre uxorem Raciliam jubet[96]; и синее одеяние Эди Очилтри[97] так же почетно геральдично, как и горностай рыцаря.

223. Начало геральдики и всевозможных прекрасных одеяний кроется в ношении шкур убитых животных. Как бы вы ни относились к буквальному значению самого раннего свидетельства, «и сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные и одел их», тем не менее символическое значение его все более становится бесспорным. Если вы посмотрите на шкуры животных, как на источник, составляющий четыре главных рода материала для одежды – кожу, мех, шерсть и пух, – то вы в этом стихе увидите итог всего существенного в том способе, каким в своем предвидении творец человека и животного определил прикрыть наготу создания, которому предстояло управлять всеми остальными.

224. Первое практическое и грубое употребление такой одежды состояло в том, что шкура с головы животного послужила к прикрытию головы человека, убившего это животное; шкура туловища его – одеждой; шкура передних ног, связанная спереди, и шкура задних ног и хвоста стали кистями, а клочки срезанных концов некоторого рода бахромой, местами покрывавшей тело.

Вы имеете, таким образом, первый зародыш шлема, с гривой животного вместо плюмажа, и первый зародыш кирасы, разнообразно окаймленной и испещренной полосами и пятнами; для полного воинского вооружения вам стоит только добавить копье или лук и щит. Копье – это простой деревянный шест с железным наконечником, а щит – это кожаный диск с железом в виде лицевой обшивки.

И вооруженная деятельная сила символизирована на все будущие века греками в образе двух типов: Геракла и Афины; один – с низкой львиной гривой и луком, другая – с высокой лошадиной гривой и копьем; он – с львиной шкурой, она – с козьей, и оба – с круглым щитом.

225. Nebris[98] Диониса и леопардовая шкура египетских жрецов имеют отношение к астрономии, а не к войне; и интерес к их пятнам и каймам, как разнообразным символам, вместе с действительным удовольствием, доставляемым их причудливостью, значительно изменил всю систему египетского декоративного искусства красками. Точно так же и на древнейших греческих вазах пятна и полосы животных рисуются в виде пятен и шашек на фоне (иногда изображающих цветы), и восхищение, доставляемое разноцветным шитьем и фантастическими вышивками, постепенно совершенствует и раскрашивает рисунок восточной одежды. Но только образцы, заимствованные от окраски животных, становятся классическими в геральдике под общим названием furres меховых; и один из них vaire или verrey грубо изображает материал, составленный из шкур мелких животных, сшитых вместе попеременно от головы к хвосту; другой же цвет горностая пользовался особенным почетом за ту ценность, которую имел этот мех для южных наций.

226. Название главного цвета в геральдике имеет подобное же происхождение: «козьи шкуры, окрашенные в красный цвет», служившие завесами еврейской скинии, служили всегда одним из главных предметов торговли востока с западом; на средневековом латинском языке они назывались gulae и на французском во множественном числе gules, так что быть одетым в gules постепенно стало означать быть одетым в особенный красный цвет, свойственный этим шкурам, т. е. в густой нежный багряный, не ослепительный, но теплый и блестящий. Он в противоположность более темному пурпуру употребляется в большом количестве в орнаментных надписях в Средние века (откуда церковный термин красные буквы, рубрики) и, наконец, наиболее благородно и совершенно выражается на фресках Гирландайо и Луини. Я пытался в моем этюде, находящемся в ваших студиях, возможно точнее передать тот оттенок его, который придан Луини на плаще св. Екатерины. Тициан тоже придерживается его в своих фресках, как и Тинторетто; но Рафаэль, Корреджо и Микеланджело заменяют его оранжевым цветом, в противоположность пурпуровому; и вся схема красок на фресках Ватикана состоит из оранжевого и пурпурового вперемешку с зеленым и белым на сером фоне. Противопоставление оранжевого пурпуровому под менее талантливой кистью стало аффектированно и слабо, и система средневековой окраски была через это окончательно нарушена; оранжевый цвет остался по сие время излюбленным и наиболее выдающимся, преимущественно при плохом рисовании на стекле.

227. Формы одежды, возникшие из шкур животных, имеют, однако, гораздо больше значения, чем цвета. Из них главной является шлем, который есть в сущности грива льва или лошади. Шкура лошади не была ни достаточно мягка, ни такой величины, чтоб ее удобно было носить; но классический греческий шлем есть только подобие очертаний головы лошади, с гривой, развевающейся сзади; на многих этрусских шлемах имеются также уши, тогда как на средневековом вооружении легкие бляшки в форме птичьих крыльев часто помещаются с обоих боков шлема, который в этих случаях становится не просто гривой животного, но изображением всего животного, убийством которого воин желает прославиться.

228. Таким образом, геральдическое значение шлема состоит, во‑первых, в том, что рыцарь им как бы удостоверяет, что преодолел животное, представляемое шлемом; и что он сильнее, чем было бы это убитое им животное по отношению к его врагам-людям. Вследствие этого он постепенно считает себя одаренным силой и характером убитого животного, присвоив от своей добычи не только ее шкуру, но и ее силу. Поэтому шлем является геральдическим указанием личности и должен в сущности быть отличен от герба на щите, так как последний указывает на племя, а шлем на личный характер и на значение последнего.

229. Я в моей «Царице Воздуха» проследил ту практическую истину, которая легла в основание идеи о том, что сила убитого животного унаследуется победителем. Но странно и грустно подумать, сколько несчастий произошло в человеческой истории от оправдания жестокости человека тем, что он воображал, будто бы к нему переходит сила убитого им животного; сколько раз волки, медведи, львы и орлы были национальными символами вместо более кротких и благородных животных. Далее, геральдическим символом Христа является в Италии чаще лев, чем агнец; и из среды бесчисленных художников, изображавших Его пустынного предтечу, только Филиппо Липпи понял полное значение одежды из верблюжьего волоса, и потому Иоанн носит у него верблюжью шкуру, как Геракл львиную.

230. Хотя шлем является таким образом выразителем личного характера, но на практике он становится наследственным; и надписи или знаки на шлеме и на щите обыкновенно одни и те же. Но щит имеет свое специальное назначение, на которое я сегодня и желал бы обратить ваше особенное внимание.

Наше слово щит и германское schild означают вещь прикрывающую, т. е. которой вы защищаетесь; но вы должны тщательно отличать его от слова shell – скорлупа, шелуха, раковина, – означающего, собственно говоря, чешуйки или пластинки, служащие, как у рыбы, для защиты тела.

В сущности говоря, имеется только два рода щитов: один круглый, другой четырехугольный, переходящий в овальный и продолговатый; круглый для употребления при свободном движении, четырехугольный же должен быть прилажен к земле или к стене; но при употреблении сидя на коне нижняя часть щита должна быть отсечена, чтоб удобным образом ниспадать на левую сторону лошади.

И поэтому на практике вы имеете две главные формы щита; греческий круглый для борьбы пешей или на колеснице и готический заостренный для борьбы на коне. Продолговатый для неподвижной защиты почти всегда имеется на мифических изображениях силы мужества, а формы греческого и готического щита всегда рисуются в связи с предполагаемыми фигурами круга и четырехугольника.

По-гречески круглый щит называется aspis. Я не сомневаюсь, что колесо горшечника есть только простое видоизменение apsis’a; для готического щита подходящее слово ecu, от латинского scutum, означающее щит, покрытый кожей. От ecu вы имеете ecuyer наездник, а от scutum – scutiger; оба переходящие в английское squire – щитоносец, кавалер, помещик.

231. Aspis греков, вероятно, был гораздо тяжелее готического щита, так как греки никогда не ездили в полном вооружении; они имели всегда в виду предоставлять своим коням и себе, возможно, полную свободу движения членов, насколько это совмещалось с самозащитой; поэтому, если грек был в полном вооружении и желал ехать, то устанавливал доску на колесах и становился на нее, впрягая иногда рядом по четыре самых чистокровных коня. Из всех до сих пор практикуемых упражнений ловкости рук эта езда во всю скорость бега коней, стоя на колеснице, является, насколько я знаю, труднейшим из всех достигнутых общей военной дисциплиной.

Правда, что одинаково трудно делать что бы то ни было вполне хорошо и, я думаю, что при беге на колесницах, на турнирах или при современной игре в крокет искусство рук наиболее высокоиспытанных людей было бы одинаково тонко; на практике, однако, в готическом рыцарстве рыцарь больше доверял своей тяжести и меньше своей ловкости, чем грек; и точно так же лошадиный шаг при полном вооружении не мог никогда так повлиять на меткость руки, как при быстрой езде даже невооруженного.

232. Другое подобного же рода сильное различие существует в рыцарских доспехах. Грек никогда не надеется защититься от копья кирасой или, помимо вмешательства волшебства, стать неуязвимым в своем вооружении, а потому и не желает, чтобы оно было стеснительным и затрудняло его движения; но щит свой он делает, по возможности, достаточно крепким, чтобы противостоять копью, и укрывается за ним, как за стеной. Готический рыцарь, напротив, старается сделать свои доспехи неуязвимыми и носить щит только для защиты от ударов с левой стороны, причем объем щита допускается небольшой, чтобы не мешать руке, держащей вожжи. Все изящные рисунки в готической геральдике основаны поэтому на форме короткого, но остроконечного щита, достаточно выпуклого, чтобы легко отстранять острие копья; форма эта была сильно распространена с начала XII до половины XV столетия, но наиболее красивые типы ее удержались до конца XIII.

233. Разница в методе девизов готических и классических щитов проистекает отчасти от этой же существенной разницы в форме. Остроконечный щит, имея две определенные стороны, подобно остроконечному своду, и определенное положение, естественно, требует, чтоб герб помещался на одной из двух сторон, или выше, или ниже центра, тогда как греческий щит имеет выпуклость и свой главный герб всегда в центре, со второстепенными украшениями вокруг. Далее, готическая изощренность врожденного влечения к краскам пользуется тотчас же этим делением на части, как благоприятным случаем, для наложения или обмена красок; наконец, уважение к роду, выражающееся внесением в родословный список самых отдаленных отраслей благородных семей, вынудило готических герольдов позднейшего времени прибегать к этому методу деления на две или на четыре части.

234. Существенно отличаясь, таким образом, от классического щита, готический щит пестр ниже гербов, или, скорее, двухцветен, так как в его главных образцах не бывает больше двух оттенков; и особенный способ распределения этих двух красок имеет более глубокое и более древнее геральдическое значение. Я приготовил семь главных образцов для вашей первоначальной серии, и если вы срисуете их один только раз, то они прочно запечатлеются в вашей памяти.

235. Заметьте их составные части:

1. Верхняя часть щита: полоса краски чрез верхнюю часть щита означает авторитет верховной власти как источника всякого порядка, силы и спокойствия.

2. Крест, как обыкновенная фигура, отличается от креста-герба, состоя просто из двух полос, разделяющих щит на четыре квадрата; и мне кажется, что в этой форме он должен выступать не как символ собственно христианской веры, а только как символ терпения и мужества. Крест, как символ веры, имеется в самом поле щита.

3. Перекладина: горизонтальная полоса, проходящая посредине щита, изображает перевязь рыцаря или нечто такое, что связывает, укрепляет или присоединяет. Слово это есть искаженное fascia. Сэр Франциск Дрейк получил от королевы Елизаветы для герба перекладину, извивающуюся среди двух полярных звезд, символизируя волнующуюся поверхность моря и отчасти означая также, что сэр Франциск набрасывает перевязь вокруг Земли; а семейство Друмонда имеет три уменьшенных перекладины, или полосы, потому что их предок сохранил королеву Маргариту невредимой среди многих бурь.

4. Пояс: косая полоса, спускающаяся справа налево на рукоятку щита, изображает перевязь меча. Я думаю, что слово это bend происходит от латинских balteus и balteum, которые перешли в bendellus и bendellum, потом в bandeau и bande. Словом benda называется лента вокруг шеи св. Етельдреды, в рассказе о ее кончине, цитированном Дюканжем. Мне кажется, что fosse служит часто поперечиной для ворот замка, а bend для необходимой диагональный полосы; это только предположение, но я думаю, что оно верно, как идея, конечно, допускаемая в геральдике, так как bend служит иногда для штурмовой лестницы. Таким образом, все первые четыре обыкновенные фигуры на гербе имеют архитектурное значение.

5. Кол, прямая полоса, разделяющая щит пополам, есть просто кусок дерева в частоколе. Он означает или защиту, или загородку.

6. Свая, клинообразное цветное пространство, с направленным вниз острием, изображает то, что мы всегда называем сваей – деревянную часть, вбитую в сырую землю для утверждения фундамента постройки.

7. Угол, квадратное цветное пространство в одном из верхних углов щита, означает краеугольный камень постройки. Происхождение и различное употребление этого слова крайне интересно. Греческое κανϑός, употребляемое Аристотелем в смысле угла глаза, перешло в canto, а затем в cantonus. Французское coin (угол) обыкновенно производят от латинского cuneus; но я не сомневаюсь, что оно есть искаженное canton: средневековое латинское cantonus означает угол, впадину или четырехугольный краеугольный камень. Геральдический canton есть краеугольный камень постройки, а французский cantonnier значит исправитель дороги, потому что при починке дороги главный вопрос в том, чтобы угол или край ее был плотен.

8. Стропила, две полосы, соединенные вверху и составляющие угол (собственно прямой угол), представляют хребет домовой крыши. Эти четыре последние обыкновенные фигуры на гербе представляют четыре главные части жилища: кол – его ограду в пределах данного пространства земли; свая – его фундамент; угол – его стену, а стропила – крышу.

9. Кайма – узкая полоса, окаймляющая контур щита между его краем и центром, очень определенно выражает загородку или укрепление валом. Соотношения этого слова, не менее, чем слова canton, оригинальны и легко запоминаемы. Дюканж цитирует приказ муниципалитета Пиаченци, гласящий, чтобы всегда в таможне, где взимается такса за соль, находился «большой окаймленный диск» – dischus magnus orlatus, т. е. большая доска с ободком, на которой ежедневно помещалась бы свежая соль. Заметьте еще, что слово «диск» употреблялось в Средние века или в смысле доски, или в смысле стола (священный диск есть дискос Святых Даров), и чаще для обозначения стола; отсюда древнегерманский disch, английское dish, французские disner, diner и английское dinner. Из диска вырезанное кольцо становится ободком, представляющим самую простую форму каймы. Само слово orle, я думаю, происходит от древнелатинского ora, от которого уменьшительное orula; первое, может быть, вставлено было просто, чтоб слух удобнее отличал окаймленную вещь orlatus от позолоченной ornatus. Слово это употребляется относительно обшивки платья, ободка короны и любой каймы; причем обыкновенно относится к таким предметам, которые служат для ограждения или защиты, так как защищает то, что внутри каймы; сведенная на узкую полосу, кайма становится тесьмой Tressure[99]. Если у вас есть соверен от 1860 по 1870 год и вы взглянете на доспехи короля в верхнем углу с правой стороны, то увидите шотландского льва внутри тесьмы, украшенной гербовой лилией, что шотландцы сохраняют в память их договора с Карлом Великим.

10. Gyron – треугольное цветное пространство с острием в центре щита, заимствует свое название от древнелатинского gyro, складка, pars vestis quâ laxior fit, et in superiori parte contracta, in largiorem formam in imo se explicat[100]. Геральдическое gyron, однако, имеет также побочное отношение к слову gremium, лоно или недро, и означает собственно главную складку одежды на животе или между колен; складке этой может быть присвоено символическое выражение, как знаку нежности и покровительства. Влияние линий, полученных от мягко падающей драпировки на усиление оттенка благородства действующих лиц, всегда считалось готическими художниками одним из главных элементов рисунка; и две постоянно повторяющиеся фигуры Христа, держащего души в gremium своей одежды, и Мадонны, набрасывающей свой плащ на просящих, имеют, несомненно, такое же значение.

11. Flasque, окрашенное пространство, кончающееся изогнутой линией с каждой стороны щита, происходит от латинского слова flecto[101] и служит доказательством почета, оказанного за успешное посольство. Оно должно принадлежать к числу обыкновенных фигур, но редко встречается в тех группах подлинных гербов, которые я изучал.

12. Saltire[102] изображает надежнейшую форму машин для подъемных стен; оно имеет отчасти такое же значение, как и лестница Скалигеров[103], но будучи обыкновенной фигурой, а не гербом, имеет широкое общее значение успешного подъема, а не простой местной атаки. Как герб, это Андреевский крест.

236. Эти двенадцать форм обыкновенных фигур, или основные цветовые деления щита, изображают символически основание, охрану и возведение дома рыцаря при помощи его христианского мужества и этим символизмом отличаются от всех других военных гербов. Они везде основаны, главным образом, на разделении щита на четыре поля фигурой креста, и история европейского рыцарства есть, безусловно, история связи фамильной чести с христианской верой и доведения этих двух чувств до величайшего энтузиазма при развитом воображении.

Способы этого развития при помощи изящных искусств; заблуждения или падения, вызванные таким превыспренним энтузиазмом; его потухание под влиянием скупости, гордости и сладострастия в период так называемого возрождения; возможность истинного возрождения или реставрации мужества и чистой надежды для христианина в его домашнем быту и промышленности должны составить главный предмет изучения, к которому отныне мне предстоит вести вас. В последующих лекциях я постараюсь показать вам в элементарных формах христианской архитектуры очевидность подобного умственного развития и упадка с X по XVIII столетие; но помните, что степень возможности показать вам истину подобного рода будет зависеть вполне от степени вашей собственной симпатии к тому, что благопристойно и великодушно. Я употребляю оба эти слова обдуманно и определенно, потому что каждое высшее качество искусства состоит или в выражении того, что благопристойно или дисциплинированно в характере, или что ярко и великодушно в силах человеческой жизни.

Не стану говорить о том, что я не опасаюсь встретить в вас достаточно к этому симпатии; хотя обстоятельства, в которые вы поставлены, во многих отношениях тому противоречат.

237. Возвратившись в университет после тридцатилетнего отсутствия, я нашел свободу преподавания значительно расширенной, рвение преподавателей, несомненно, не уменьшилось; насколько я могу судить, и настроение университетской молодежи сделалось лучше, и ее готовность подчиняться всякому здравому мнению стала заметнее, чем в мое время. Печальные скандалы происходили здесь среди нас, скандалы, по моему мнению, в большинстве случаев случайные, вызванные чрезвычайной потребностью в возбуждениях довольно пошлого свойства, в силу нашей тревожной соревновательной работы. В нравах, в общей ответственности за разумность направления и в сознании предоставленных преимуществ, можно ожидать теперь гораздо больше, чем прежде, от студентов Оксфордского университета; в одном только я нахожу положительный недостаток у них – в ясности цели.

238. В своих новых школах науки они изучают силу механики и элементов физических, но не духовных, и я опасаюсь, что в наших новых школах либеральной религии они, скорее, научаются сомневаться в своей собственной вере, чем относиться терпимо и с уважением к вере других; а в наших юридических школах – вычеркивать правила прошлого, не составив себе ясного понятия о том, что должно руководить учреждениями будущего.

239. Поэтому я глубоко радуюсь, что, предлагая на ваше рассмотрение лучшие формы английского искусства, я неизбежно возбуждаю тем самым ваш интерес к истории вашей страны того времени, когда она, так сказать, становилась Англией. Вы видите, как во многих коллегиях, постройки которых теперь расширяются или подновляются, принятый стиль принадлежит приблизительно XIII столетию; и чувствуется, справедливо чувствуется, постоянно развивающимся инстинктом, что только национальный дух владеет неизменной способностью идеального понимания. В чем бы другом мы ни подвинулись вперед, одно бесспорно, что в великих искусствах мы постоянно шли назад, начиная с XIII столетия, и потому я, сделавшись профессором, отчасти вернулся опять к оставленной было уже мною мысли написать историю этого столетия, по крайней мере, английскую, написать или, во всяком случае, собрать для нее материал при помощи своих учеников, если они захотят помочь мне. Сам по себе я ничего не могу сделать; я бы не просил вас помочь мне, если бы не был убежден, что при таком кризисе нашего национального существования, сосредоточие мысли молодежи и стариков на обычаях и понятиях рыцарства есть самое лучшее нравственное воспитание. Да, я искренно желаю, чтобы дети научились повиновению, а юноши, вступающие в жизнь, – способности к бескорыстному удивлению.

240. Переданный мною в четвертой лекции случай, которого я был свидетелем на Волингфордском мосту, может служить достаточным примером благовоспитанности, до которой мы теперь довели наших крестьянских ребят. Неужели вы думаете, что наука или искусство, которым мы можем научить их в настоящее время, сделают их счастливее при таких условиях? Мало того, в какой вежливости, в пристрастии к чему воспитываем мы себя в настоящее время и, главным образом, в какой форме долга или почтительности к тем, кому мы обязаны пониманием даже того, что значит долг, что значит почтительность? Я предостерегал вас в одной из прошедших лекций от низкого любопытства и искания происхождения жизни в прахе на земле, вместо неба; еще более должен я предостерегать вас от невнимания к той истинной основе жизни, которая есть в ваших душах, и к тому добру, которое вы слышали собственными ушами и о котором вам передавали отцы ваши. Вы покупаете картину Богоматери для украшения вашей комнаты, но вы пренебрегаете религией и не храните память о тех, кто научил вас любить все хорошее и чистое как в живых существах, так и в вещах; и слишком многие из вас, вступая в жизнь, готовы думать, чувствовать и поступать так, как велят вам люди, не способные ни поклоняться, ни созидать, – люди, вся сила которых в разрушении, вся радость в негодовании и все чванство в позоре. Вы хорошо узнали за это время, что я не из числа тех учителей, которые стараются скрыть от вас какую бы то ни было истину в природе или суеверно разукрасить перед вами какую бы то ни было форму веры; но я глубоко верю (и употребляю все старания, чтобы помочь вам приобрести непоколебимость сердца), что вы, дети того христианского рыцарства, которым в Англии руководил Львиное Сердце, во Франции – Роланд, а в Испании – Сид, не можете унизиться, как те, чьи мысли направлены на измышление какого-нибудь нового безумства, чтоб очернить жизнь Христа и разрушить благородные дела и законы, основанные во имя Его.

Не станете ли вы охотнее странствовать по этой родной вам Англии, описывая башни, отмечая укрепления и рассматривая дворцы, чтоб передать о них грядущим поколениям? Не станете ли вы со всей мощью, со всей преданностью, со всей вашей святой любовью и никогда неиссякаемым поклонением чтить благородных рыцарей, чистых дев и нежных матерей, давших и благословивших вашу жизнь? Так, чтоб вам и вашим детям можно было долго наслаждаться днями могущества и светом памяти на этой дорогой для вас земле, дарованной вам самим Господом Богом.

Примечания

1

Пестум (Paestum) – город на побережье Тирренского моря, был основан около 600 г. до н. э. как греческая колония. Руины Пестума известны тремя древнегреческими храмами (храмами Нептуна, Геры и Афины), датируемыми примерно 550–450 гг. до н. э., которые находятся в отличном состоянии.

2

Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер. Пестум. ок. 1823–1826.

3

Мысль, разум, ум (др. – греч.).

4

Безрассудство, безумие, глупость (др. – греч.).

5

Ремесло, искусство (др. – греч.).

6

Бесплодие (др. – греч.).

7

Точное знание, наука (др. – греч.).

8

Незнание (др. – греч.).

9

Здравый смысл, рассудительность (др. – греч.). Фроне́зис – философский термин, введенный Аристотелем в «Никомаховой этике». «Суждения, способствующие действию по поводу вещей, хороших или плохих для человека, [о том,] какие [вещи являются благами] для хорошей жизни».

10

Мудрость (др. – греч.). По Аристотелю: высшее или точное проявление рассудительности.

11

Арете́ (др. – греч. ἀρετή) – термин древнегреческой философии, означающий «добродетель», «воинская доблесть», «совершенство», «достоинство» или «превосходство» любого рода.

Превосходство искусства (др. – греч.).

12

Превосходство науки (др. – греч.).

13

Превосходство ума (др. – греч.).

14

Безумие (др. – греч.).

15

Дурная часть, порок (др. – греч.).

16

Глупость, дурашливость (др. – греч.).

17

Театр в районе Вест-Энд в Лондоне, оказавший большое влияние на развитие музыкальной комедии.

18

Далее я буду писать латинскими буквами. – Прим. автора.

19

Здесь: совокупность (лат.).

20

Притчи Соломона, 3:15.

21

Аристотель «Никомахова этика».

22

Притчи, 8:30.

23

Притчи, 8:31.

24

Уильям Блейк. Книга Тэль.

25

Семмес (Сэмс), Рафаэль (1809–1877) – американский морской офицер, участник Американо-мексиканской войны и Гражданской войны в США на стороне Конфедеративных Штатов Америки. Наиболее известен как командир рейдеров CSS Sumter и CSS Alabama. Дело «Алабамы» – правовые претензии Соединенных Штатов Америки к Великобритании в связи с тем, что, несмотря на официальную позицию невмешательства Великобритании в Гражданскую войну в США, в 1862 году в Ливерпуле был построен и спущен на воду военный корабль CSS Alabama, ставший самым известным рейдером Конфедерации.

26

Эпи́стема (др. – греч. ἐπιστήµη) – знание, наука. Тéхнэ (др. – греч. tέχνη) – искусство. Нус (др. – греч. νοῦς) – мысль, ум, разум.

27

Здесь непереводимая игра слов: cartouch – патрон ружейный и вместе с тем украшение в живописи и архитектуре. – Прим. пер.

28

О Пиза! Срам пред всеми племенами

Прекрасных стран, где сладко si звучит!

Когда сосед не мстит тебе громами,

То пусть Капрайя двинет свой гранит,

Чтоб устье Арно грудой скал заставить,

И всех граждан волнами истребить!

Данте. Ад. (Пер. Д. Мина)

29

Ори́сса (современное название – Одиша) – штат на востоке Индии,

30

Уильям Шекспир. Сон в летнюю ночь. Реплика Тезея.

31

Порок (др. – греч.).

32

Безумие (др. – греч.).

33

«Кукушка и соловей, или Книга Купидона» (ок. 1403). Аллегорическая поэма английского поэта Томаса Клэнвоу (? – ок. 1410), созданная под влиянием «Парламента птиц» Джеффри Чосера (ок. 1340/1345–1400). Ранее приписывалась самом Чосеру.

34

Ладгейт Хилл – холм в центре Лондона, на котором стоит собор Святого Павла. Также одноименная улица.

35

Pall Mall Gazette. Январь 29, 1869 года. – Прим. автора.

36

Притчи, 8:31.

37

Собачий остров – район лондонского Ист-Энда, в наши дни один из крупнейших современных деловых центров Европы. В прошлом – доки бывшего Лондонского порта (Доклендс).

38

Псалтирь, 102.

39

Ум, мышление, рассудок (лат.).

40

Гнев, негодование (др. – греч.).

41

Эмоции, чувственность (др. – греч.).

42

Неразумие, безрассудство, безумство (др. – греч.).

43

Я всегда употребляю это слово, желая, чтобы оно было понято буквально, во всей его силе. – Прим. автора.

44

«Фру-Фру» (1869) – пьеса Людовика Галеви и Анри Мельяка. Главная героиня – Жильберта, известная по прозвищу Фру-фру – привлекательная, легкомысленная и беспечная женщина, при этом глубоко несчастная.

45

Шитые узоры, вышивки, разнообразие (др. – греч.).

46

Комус (Ком, Комос) – в древнегреческой мифологии бог пиршеств и веселья, ночного праздного времяпрепровождения, сын и виночерпий Диониса.

47

Гомер. Одиссея.

48

Гомер. Одиссея. Пер. В. В. Вересаева.

49

В XXVI песне «Ада» Данте встречает Одиссея (Улисса).

50

«Довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6:34).

51

Даровитая земля (др. – греч.).

52

Кормой к рассвету, свой шальной полет // На крыльях вёсел судно устремило. Данте. Божественная комедия (Ад. Песнь XXVI). (Пер. М. Лозинского).

53

Многих знаний (др. – греч.).

54

Независимость, умение довольствоваться своим (др. – греч.).

55

Копьяпо – город в Чили, находится в районе добычи серебра и меди.

56

Кафедральный собор Бергамо.

57

Кенсингтонский музей (более известен как Музей Виктории и Альберта) – музей в Лондоне, первый в Европе музей декоративно-прикладного искусства. Основан в 1852 году.

58

Знание, наука (др. – греч.).

59

Поэт (др. – греч.).

60

Псалтирь, 13:1.

61

Полигнот – древнегреческий художник середины V века до н. э., занимавшийся живописью и скульптурой.

62

Господь просвещение мое и Спаситель мой: кого убоюсь? (лат.) (Псалтирь, 26:1)

63

Радуга Рубенса, на выставке в этом году, была мрачно синяя и более темная, чем небо той части картины, которая освещена со стороны радуги. Рубенса нельзя осуждать за незнание оптики, но можно поставить ему в вину то, что он никогда даже тщательно не вгляделся в радугу; и я не думаю, чтобы мой друг Альберт Хант, этюд радуги которого на прошлогодней выставке общества акварелистов не имел, насколько я знаю, соперников в живости и правдивости, чтоб Альберт Хант, говорю я, научился рисовать, изучая оптику. – Прим. автора.

64

Башня Виктории – башня, расположенная на юго-западном углу Вестминстерского дворца в Лондоне. Является самой высокой из всех башен дворца, высота – 98,5 метров, знаменитый Биг-Бен (Башня Елизаветы) ниже на 2 метра.

65

Санта-Мария-дель-Фьоре (собор Святой Марии в цветах) – кафедральный собор во Флоренции, самое знаменитое из архитектурных сооружений флорентийского Кватроченто.

66

Канфар – древнегреческий сосуд для питья в форме кубка с двумя вертикальными ручками.

67

Бытие, 2:19.

68

Тициан Вечеллио. Портрет Клариссы Строцци, дочери Роберто Строцци.

69

Джошуа Рейнольдс. Принцесса София Матильда Глостерская. Рёскин ошибается, на портрете изображена не дочь короля Георга III, а дочь его младшего брата.

70

Я не видел картины; на гравюре оттенок глаз как будто серый или голубой. – Прим. автора.

71

Уильям Шекспир. Гамлет.

72

Орел, от крови красный, будет рвать (др. – греч.). Эсхил. Прометей прикованный.

73

Разрывает твое тело на куски (др. – греч.). Эсхил. Прометей прикованный.

74

Матфей, 12:31.

75

Молитва «Символ веры».

76

Радоваться как следует (др. – греч.).

77

Изида – альтернативное название реки Темзы в верхнем течении (от ее истока в Котсуолдсе до тех пор, пока к ней не присоединяется Темза в Оксфордшире).

78

Чаруэлл – левый приток Темзы.

79

Братья-близнецы: Автолик – сын Гермеса, но его брат Филаммон – сын Аполлона. Их мать Хиона, дочь царя Дедалиона, была убита Артемидой за то, что похвалялась, что она красивее богини. Ее отец Дедалион, оплакивая единственную дочь, был превращен Аполлоном в ястреба.

80

Корони́да – персонаж древнегреческой мифологии, возлюбленная Аполлона и мать бога врачевания Асклепия. Ворон, который по приказу Аполлона сторожил Корониду, рассказал своему господину о ее измене. Тот, придя в ярость, поразил Корониду стрелами. Ворону, который ожидал награды, Аполлон запретил находиться среди белых птиц и из белого превратил в черного.

81

Здесь: окрасам (др. – греч.).

82

[Он] сотворил (др. – греч.).

83

Вид чаек.

84

Заметьте это выражение относительно могущества творящей Афины. – Прим. автора.

85

Отравленного ядом гидры Геракла привезли в город Трахин и по его приказу подняли на носилках на близлежащую гору Эту, там он сам взошел на сложенный для него костер и приказал поджечь.

86

Касселл, Джон (1817–1865) – английский издатель, писатель и редактор, который основал фирму Cassell&Co, известную своими учебными книгами и периодическими изданиями, которая стала пионером серийного издания романов.

87

Пожиратель людей (др. – греч.).

88

Conversations on war and general culture. – Прим. автора.

89

Чарти́зм – социальное и политическое движение в Англии в 1836–1848 гг., получившее имя от поданной в 1839 году парламенту петиции, называвшейся Народной хартией. Чартизм можно считать предтечей социал-демократии.

90

Любовь (англ.).

91

Хвалить, ценить (фр.).

92

Хвала, слава (лат.).

93

Любовь (лат.).

94

Битва при Регильском озере (499/496 до н. э.) – главное сражение Первой Латинской войны, вооруженного конфликта между Римом и городами Латинского союза.

95

«Другой сделанный шаг состоит, по-видимому, в исчезновении геральдики. В то время как привилегии дворянства переходят к средним классам, знаки отличия уже не пользуются почетом, и титулы становятся устаревшими и стеснительными. Я удивляюсь, что люди чуткие не чувствуют к ним отвращения. Они вместе с париками, пудрой и пурпуровыми одеждами принадлежат к более раннему периоду и с выгодой могут вместе с раскрашиванием и татуировкой быть предоставлены должностным лицам Австралии и Полинезии». (R. W. Emerson. English Traits). – Прим. автора.

96

Он приказывает жене Рацилии принести платье из хижины (лат.). Тит Ливий «История Рима».

97

Эди Очилтри – герой романа Вальтера Скотта «Антиквар». Нищий из защищаемого законом класса, известного как «синие мантии»

98

Шкура молодого оленя.

99

Одна из геральдических фигур 1-го порядка – повторяющаяся внутренняя кайма.

100

Часть одежды, которая становится более суженной в верхней части, разворачивается в более широкую форму внизу (лат.)

101

Гнуть, сгибать (лат.).

102

Косой крест.

103

Знатный род, который правил Вероной с 1260 по 1387 годы. На их гербе изображена сужающаяся кверху лестница.

Content

Джон Рёскин
Искусство и наука

Предисловие

Лекция I О мудрости и безумии в искусстве

Лекция II О мудрости и безумии в науке

Лекция III Отношение мудрого искусства к мудрой науке

Лекция IV Могущество скромности в науке и искусстве

Лекция V Могущество удовлетворенности в науке

Лекция VI Отношение к искусству науки о свете

Лекция VII Отношение искусства к наукам о неорганической форме

Лекция VIII Отношение наук об органической форме к искусству

Лекция IX История Алкионы

Лекция X Геральдические принадлежности

Примечания