Майкл Финкель

Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости

Моему отцу Полу Алану Финкелю

Эстетика выше этики.

Оскар Уайльд

Michael Finkel

THE ART THIEF: A TRUE STORY OF LOVE, CRIME, AND A DANGEROUS OBSESSION

Copyright © Michael Finkel, 2023

All rights reserved

Подбор иллюстраций Александра Сабурова

© Е. А. Королева, перевод, 2024

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

1

Подходя к музею, Стефан Брайтвизер уже готов к охоте, он берет за руку свою девушку, Анну-Катрин Кляйнклаус, они неторопливо подходят к кассе и здороваются – очень милая пара. Затем они покупают за наличные два билета и входят в музей.

На дворе февраль 1997 года, суматошное воскресенье в бельгийском Антверпене, время обеденное, время для краж. В доме-музее Рубенса пара смешивается с туристами и рассматривает скульптуры и полотна, одобрительно кивая. Анна-Катрин со вкусом одета: «Шанель» и «Диор» из секонд-хенда, на плече большая сумка «Ив Сен-Лоран». На Брайтвизере рубашка с воротничком на пуговках, заправленная в элегантные брюки, поверх нее пиджак, который ему несколько великоват, в кармане складной швейцарский нож.

Дом Рубенса – изысканный музей, устроенный в бывшем доме Питера Пауля Рубенса, величайшего фламандского художника семнадцатого столетия. Парочка неспешно проходит по гостиной, по кухне, столовой, пока Брайтвизер мысленно отмечает, где находится боковой выход, и наблюдает за передвижениями охранников. У него в голове уже наметился план нескольких путей отступления. Предмет, за которым они охотятся, находится в дальней части музея, в галерее нижнего этажа с медной люстрой и высокими окнами, часть из которых закрыта ставнями, чтобы защитить экспонаты от полуденного солнца. Здесь же, на богато украшенном деревянном комоде, стоит небольшая витрина из оргстекла, закрепленная на прочном основании. Внутри витрины заключена статуэтка из слоновой кости, изображающая Адама и Еву.

Брайтвизер заметил эту вещицу и подпал под ее очарование, когда несколькими неделями раньше побывал здесь на разведке один: резная статуэтка четырехсотлетнего возраста до сих пор источает внутренний свет, присущий лишь слоновой кости; она кажется ему подлинным совершенством. После той поездки он все время только и думал о статуэтке, мечтал о ней, и потому теперь вернулся в Дом Рубенса вместе с Анной-Катрин.

В любой системе охраны имеются уязвимые места. Недостаток витрины из оргстекла, как он заметил во время разведки, в том, что ее верхняя часть отделится от основания, если выкрутить всего два шурупа. Шурупы, правда, непростые, и ввинчены с тыльной стороны витрины, куда трудно подобраться, но тем не менее их всего два. Слабое место охраны в том, что охранники – живые люди. Им хочется есть. Большую часть дня, как давно известно Брайтвизеру, в любой галерее за посетителями наблюдают смотрители, сидящие на стуле в каждом из залов. Однако во время обеда, когда часть стульев пустует в ожидании тех сотрудников, кто ушел перекусить, оставшиеся смотрители уже не сидят, а переходят из зала в зал через предсказуемые промежутки времени.

Вот туристы действительно раздражают. Даже в полдень их слишком много, и они никуда не торопятся. Самые популярные залы в музее – те, в которых выставлены полотна самого Рубенса, однако его работы слишком большие, чтобы их можно было безопасно похитить, или же, на вкус Брайтвизера, удручающе религиозные. В галерее «Адама и Евы» выставлены предметы, которые Рубенс лично коллекционировал при жизни, включая мраморные бюсты римских философов, терракотовую статую Геракла и немногочисленные масляные полотна голландских и итальянских мастеров. Статуэтка из слоновой кости, вырезанная немецким художником Георгом Петелем[1], тоже, возможно, была подарена Рубенсу.

Когда мимо проходят туристы, Брайтвизер замирает перед какой-нибудь картиной в позе ценителя искусств: либо со скрещенными на груди руками, либо подбоченившись, либо подперев подбородок ладонью. У него в репертуаре более дюжины поз, и все выражают искреннюю заинтересованность и внимание, даже когда сердце у него заходится от волнения и страха. Анна-Катрин наматывает круги возле входа в галерею, время от времени останавливаясь и присаживаясь на скамеечку, при этом неизменно сохраняя безразличный вид и возможность обозревать подходы к двери. В этой части здания камер видеонаблюдения нет. Их вообще всего несколько штук на целый музей, но Брайтвизер отметил, что к каждой тянутся правильные провода, – случается, в маленьких музеях вместо настоящих камер вешают муляжи.

Вскоре наступает момент, когда, кроме парочки, в помещении больше никого нет. Перемена, происходящая в их поведении, разительна – словно масла плеснули в огонь: забыв о «позе ценителя искусств», Брайтвизер стремительно перемахивает через ленту, преграждающую подступы к комоду. Он выуживает из кармана армейский швейцарский нож, выбирает из многочисленных инструментов отвертку и начинает развинчивать присмотренную витрину.

Четыре поворота на каждый шуруп – может, пять. Лично он считает эту статуэтку шедевром: она всего десяти дюймов в высоту, но как изумительно проработаны детали! Прародители смотрят друг на друга так, словно вот-вот обнимутся, позади вокруг древа познания обвился змий, запретный плод сорван, но еще не надкушен – человечество на грани падения. Услышав негромкое покашливание – это знак от Анны-Катрин, – он отскакивает от комода, легкий, проворный, и вновь переходит в режим созерцателя в тот самый момент, когда появляется смотритель. Швейцарский нож снова покоится в кармане, но теперь с выдвинутой отверткой.

Охранник заходит в помещение и останавливается, затем методично осматривает помещение. Брайтвизер дышит ровно. Музейный работник разворачивается, и едва он успевает выйти за дверь, как процесс похищения возобновляется. Вот так Брайтвизер и движется к цели, рывок-пауза-рывок, скачет по залу, стремительный, словно кузнечик: пара поворотов отвертки, покашливание, еще пара поворотов – и так далее.

Чтобы отвинтить первый шуруп под носом у непрерывно входящих и выходящих туристов и смотрителей, требуется десять минут сосредоточенной работы, даже включая осечки. Брайтвизер не носит перчаток: он готов оставить отпечатки пальцев, лишь бы не жертвовать скоростью и чуткостью прикосновений. Второй шуруп поддается не легче, однако в итоге откручивается и он; когда заявляются новые посетители, в очередной раз вынуждая его отскочить, теперь в его кармане уже два шурупа.

Анна-Катрин перехватывает его взгляд с другого конца зала, и он значительно похлопывает себя по груди, давая знать, что готов к завершающему этапу и вполне обойдется без ее большой сумки. Она направляется к выходу из музея. Смотритель заглядывал сюда уже трижды, и, хотя они с Анной-Катрин оба каждый раз оказывались в разных местах, Брайтвизер переволновался. Когда-то давно он работал музейным охранником – сразу после окончания средней школы – и хорошо осведомлен, что вряд ли кто-нибудь заметит такую мелочь, как исчезнувший или наполовину выкрученный шуруп, однако все толковые охранники обращают внимание на посетителей. Крайне нежелательно на протяжении двух обходов охраны подряд оставаться в одном и том же зале и затем что-нибудь из него украсть. Но три обхода подряд – это уже граничит с безрассудством. Во время четвертого, до которого по его часам осталось чуть больше минуты, его не должно здесь быть. Необходимо действовать – либо уходить немедленно.

Ему мешает группа туристов. Он украдкой поглядывает на них. Все они, с аудиогидами в ушах, столпились у одной картины. Брайтвизер решает, что они достаточно увлечены экскурсией. Момент критический: один взгляд какого-нибудь туриста – и его жизнь, считай, кончена, – и потому он больше не мешкает. Он убежден: вора до тюрьмы доводит не поступок. Сомнение.

Брайтвизер подходит к комоду, снимает короб из оргстекла с основания и аккуратно отставляет в сторону. Он хватает статуэтку из слоновой кости, фалды пиджака взлетают, когда он заталкивает добычу сзади под ремень брюк, затем поправляет просторный пиджак, чтобы спрятать статуэтку от посторонних взглядов. Пиджак слегка топорщится, но заметить это сможет только исключительно внимательный наблюдатель.

Он оставляет витрину из оргстекла там, где она оказалась – ему не хочется терять драгоценные секунды, устанавливая ее на место, – и выходит, шагая целеустремленно, но без явной спешки. Он понимает, что столь откровенное похищение будет замечено моментально и непременно поднимется тревога. Приедет полиция. Музей закроют, всех посетителей обыщут.

И все же он не бежит. Бегают карманники и похитители сумок. Он же спокойно продвигается к выходу из галереи, ныряет в ближайшую дверь, которую приметил заранее, – она предназначена для персонала, однако не заперта и не оснащена сигнализацией – и оказывается во внутреннем дворике музея. Он скользит по светлым камням вдоль увитой виноградом стены, и статуэтка колотит его по спине; добравшись до следующей двери, он ныряет туда и оказывается в музейном холле – прямо у главного входа. Он минует билетершу и оказывается на улицах Антверпена. Полицейские, наверное, уже едут, и Брайтвизер сознательно заставляет себя двигаться непринужденно, пошаркивая начищенными до блеска ботинками, пока не замечает Анну-Катрин; вместе они возвращаются на тихую улочку, где припаркована их машина.

Он открывает багажник маленького «опеля» цвета индиго и кладет туда статуэтку. Оба сдерживают вскипающий пузырьками восторг, пока Брайтвизер садится за руль, а Анна-Катрин устраивается на пассажирском сиденье. Ему хочется запустить мотор и с ревом сорваться с места, но он понимает, что ехать надо неспешно, аккуратно притормаживая на всех светофорах на выезде из города. Только когда они сворачивают на скоростное шоссе и он вжимает педаль газа, настороженность покидает его, и оба превращаются в парочку двадцатипятилетних детей, наслаждающихся свободой и скоростью по пути к дому.

2

Их дом скромный – оштукатуренная бетонная коробка с небольшими окнами и красной черепичной крышей. Две сосны бросают тень на клочок травы на заднем дворе. Дом стоит в ряду таких же однотипных домов на одной из окраинных улиц Мюлуза, города с развитой автомобильной и химической промышленностью, расположенного в индустриальном поясе восточной Франции в одном из наименее привлекательных районов страны, исполненной разнообразных красот.

Почти все жилое пространство дома сосредоточено на первом этаже, однако по узкой лестнице, ведущей наверх, можно подняться под самую крышу, где расположены еще две комнаты, тесные и с низким потолком. Дверь в эти комнаты постоянно заперта, ставни на окнах всегда закрыты. В спальню втиснута великолепная кровать с балдахином на четырех столбиках, ее драпировки золотистого бархата перевязаны бордовыми лентами, а сама кровать застелена простынями из красного атласа и завалена подушками. Именно здесь, среди столь внезапной для этого места роскоши, и спят молодые люди.

Когда на следующий день Брайтвизер открывает глаза, первое, что он видит, – «Адама и Еву». Специально ради этого он и поставил статуэтку на свой прикроватный столик. Время от времени он поглаживает вещицу кончиками пальцев, как будто следуя движению резца самого скульптора: по волнам Евиных волос, по чешуйкам змия, по узловатому стволу дерева. Это одна из самых потрясающих работ, какие ему доводилось видеть; вероятно, она стоит раза в два больше, чем все дома в их квартале, вместе взятые.

На его прикроватном столике стоит еще одна вещица из слоновой кости: фигурка Дианы, римской богини охоты и плодородия, сжимающей в воздетой деснице золотые стрелы. Рядом с ней – третья статуэтка, изображающая раннехристианскую святую Екатерину Александрийскую. И четвертая, кудрявый купидон, попирающий ногой череп, – аллегория Любви, что побеждает Смерть. Можно ли найти более вдохновляющее зрелище для начала дня, чем божественное сияние этой коллекции шедевров из слоновой кости?

Оказывается, можно. Рядом со статуэтками из слоновой кости стоит полированная золотая табакерка с ярко-голубой эмалью, изготовленная по заказу самого Наполеона. Взять ее в руки – все равно, что совершить путешествие во времени. Рядом с табакеркой стоит ваза для цветов в виде изогнутой призмы – творение Эмиля Галле, французского художника-стеклодува, работавшего в конце девятнадцатого века. Далее можно заметить предмет постарше: прекрасный серебряный кубок с выгравированными на нем гирляндами и венками, – Брайтвизер представляет себе, как на протяжении веков из этого кубка пили вино короли. Еще тут есть круглые маленькие табакерки очаровательных форм, несколько бронзовых и фарфоровых статуэток и рядом с ними – кубок из раковины наутилуса. Одного только содержимого этого прикроватного столика хватило бы для какой-нибудь музейной выставки.

А ведь есть еще столик Анны-Катрин с другой стороны кровати. И большой шкаф со стеклянными дверцами. И письменный стол, и комод. Все горизонтальные поверхности в комнате заставлены. Серебряные блюда, серебряные кубки, серебряные вазы, серебряные чаши. Золоченые чайные сервизы и мелочь из сплавов олова. Арбалет, сабля, секира, жезл. Поделки из мрамора, хрусталя и перламутра. Золотые карманные часы, золотой сосуд, золотой флакончик для духов, золотая брошь…

Во второй комнате этого любовного гнездышка сокровищ еще больше. Деревянное надалтарное украшение, медное блюдо, железный ящик для пожертвований, витражное стекло. Аптечные склянки и старинные игральные доски. Еще одна коллекция статуэток из слоновой кости. Скрипка, охотничий рог, флейта, труба.

И другие предметы: они громоздятся в креслах, приставлены к стенам, расставлены на подоконниках, сложены на стопки белья, задвинуты под кровать и заброшены на шкаф. Наручные часы, гобелены, пивные кружки, кремневые пистолеты, переплетенные вручную книги и опять же слоновая кость. Шлем средневекового рыцаря, деревянная статуя Девы Марии, украшенные камнями настольные часы, иллюминированный средневековый молитвослов.

Но все это ерунда по сравнению с подлинным великолепием. Самое грандиозное, самые ценные предметы развешаны по стенам – картины маслом, в основном шестнадцатого и семнадцатого столетий, кисти мастеров позднего Возрождения и раннего барокко, изумительно детализированные и красочные, исполненные движения и жизни. Портреты, сельские и морские пейзажи, натюрморты, аллегории, деревенские сценки и пасторали. Картины покрывают стены в обеих комнатах от пола и до потолка, от края стены и до края, сгруппированные по тематическому либо географическому принципу или просто по прихоти души.

Дюжины из этих работ созданы самыми великими художниками своей эпохи: Кранахом, Брейгелем, Буше, Ватто, ван Гойеном, Дюрером, – и их так много, что комнаты, кажется, кружат в водовороте красок, усиленных сиянием слоновой кости, искрением серебра и блеском золота. Все это великолепие, в будущем оцененное арт-журналистами в два миллиарда долларов, стащено в берлогу в мансарде безликого дома на окраине жалкого городка. Эти молодые люди создали реальность, превосходящую любые фантазии. Они живут внутри сундука с сокровищами.

3

На самом деле Стефан Брайтвизер не музейный вор. Во всяком случае, так он считает, являясь, возможно, самым удачливым и результативным музейным вором за всю историю. Он не отрицает, что украл все эти произведения искусства, спрятанные в его комнатах, по большей части с помощью Анны-Катрин Кляйнклаус. Он прекрасно осознает, что́ совершил, и может в подробностях описать некоторые преступления – вплоть до точного числа ступеней, которые преодолел, чтобы вынести что-то из музея.

Он не такой, как остальные музейные воры. Они вызывают у него отвращение – буквально все, даже самые успешные. Как, например, те двое, что, переодевшись в полицейскую форму, заявились в бостонский Музей Изабеллы Стюарт Гарднер накануне Дня святого Патрика в 1990 году. Их впустили внутрь двое охранников, которых воры тут же связали, заклеили им глаза и рты скотчем и приковали наручниками к батарее в подвале.

Грубое ночное ограбление оскорбляет чувства Брайтвизера: он уверен, что произведения искусства необходимо похищать среди бела дня, деликатно, чтобы не вызвать ни малейшего подозрения. Но вовсе не поэтому он исполнен презрения к грабителям из Музея Гарднер. Причина в том, что произошло после. Воры поднялись наверх и сняли со стены самый примечательный экспонат музея, картину Рембрандта 1633 года «Христос во время шторма на море Галилейском». А потом один из воров воткнул в полотно нож.

Брайтвизеру трудно заставить себя даже помыслить о таком: лезвие ножа распарывает работу по краю, краска крошится и осыпается, нити холста лопаются, и так все девятнадцать футов[2] периметра, до тех пор, пока полотно, освобожденное от подрамника и рамы, не закручивается в трубку в последних конвульсиях, а краска при этом трескается и сыплется еще сильнее. Потом воры перешли к другому Рембрандту и повторили все снова.

Брайтвизер работает не так. Не важно, насколько порочны взгляды преступника, но намеренно кромсать или выламывать живописное полотно безнравственно. Действительно, картина в раме, признает Брайтвизер, слишком громоздкий объект для кражи, поэтому сам он, сняв картину со стены, разворачивает ее оборотной стороной и, чтобы избавиться от рамы, осторожно вынимает скобы или гвозди. Если времени на подобные церемонии нет, он отказывается от похищения, но если время позволяет, он проявляет заботу о состоянии холста, который, словно новорожденный младенец, теперь особенно уязвим, и должен быть оберегаем от царапин, деформаций, заломов и грязи.

Воры из Музея Гарднер, по меркам Брайтвизера, вандалы, они без всяких причин изуродовали работы Рембрандта. Рембрандта! Тонкого ценителя человеческих переживаний и божественного света. Воры скрылись, прихватив тринадцать предметов искусства стоимостью в полмиллиарда долларов, однако, даже если картины в конечном счете найдутся, они уже никогда не станут целыми. Как и большинству музейных воров, этим двоим, разбойничавшим в Музее Гарднер, было на самом деле наплевать на искусство. Все, в чем они преуспели, – сделали мир уродливее прежнего.

Брайтвизер настаивает, что он ворует по одной-единственной причине: желая окружить себя красотой, упиваться ею. Далеко не многие похитители культурных ценностей называют эстетику причиной своих поступков, однако Брайтвизер постоянно подчеркивает это: во всех длительных интервью прессе, не отпираясь от своей вины, он описывает свои преступления и переживания с непосредственной живостью и очевидной скрупулезной точностью. Временами он заходит даже дальше. Чтобы в деталях сохранить в памяти все подробности похищения «Адама и Евы», Брайтвизер наскоро замаскировался – надел очки с простыми стеклами, натянул пониже бейсбольную кепку – и вернулся на место преступления, желая припомнить все решающие моменты: выкручивание шурупов и притворное созерцание для отвода глаз. Он проделывал то же самое и после некоторых других похищений. Сотни полицейских рапортов подтверждают основные изложенные им факты.

Он забирает только те предметы, которые волнуют его чувства, и крайне редко – самые ценные. Никаких угрызений совести он не испытывает, поскольку музеи, по его извращенному мнению, попросту являются тюрьмами для искусства. В них всегда многолюдно и шумно, часы посещений ограниченны, присесть толком не на что, нет ни одного тихого уголка, чтобы поразмышлять или прилечь. Организованные группы с гидами, вооруженные селфи-палками, громыхают по всем залам, словно вереница каторжников, скованных общей цепью. А все, что хочется сделать при виде притягательного предмета искусства, в музее делать запрещено, сетует Брайтвизер. В первую очередь, говорит он, следует расслабиться, прилечь на диван или устроиться в кресле. Пригубить какой-нибудь напиток, если хочется. Закусить. Протянуть руку и приласкать произведение искусства, если возникнет такое желание. И вот тогда вы увидите его по-новому.

Взять хотя бы «Адама и Еву» из слоновой кости. «Эта работа являет собой пример продвинутого символизма, усиливающего и без того очевидную слаженность пропорций и утонченный баланс поз». По крайней мере, так скажет вам музейный экскурсовод, и с каждым последующим словом будет все выше воздвигаться стена, отгораживающая вас от шанса испытать хоть какие-то эмоции.

Ну а если украсть статуэтку, следуя совету Брайтвизера, и взглянуть по-новому: левая рука Адама обхватывает Еву за плечи, тогда как другая рука касается ее тела. Первая на этой земле пара, только-только созданная Богом, выглядит безупречно: оба мускулистые, стройные, здоровые, с густыми волосами, полными губами. Ева кокетливо склонила головку. Оба полностью обнажены, по пенису Адама видно, что он обрезан. Ева правой рукой приобняла Адама за спину, притягивая его к себе, левой рукой со слегка согнутыми пальцами прикрывает себя меж бедер.

Так много великих произведений искусства действуют возбуждающе, что наверняка захочется, уверяет Брайтвизер, поставить рядом с ними кровать с четырьмя столбиками, и удобно расположиться под балдахином со своим партнером, если таковой имеется. Когда Брайтвизер покидает кровать, он совершает обход своих помещений с экспонатами, следя за температурой и влажностью, светом и пылью, подобно преданному дворецкому. Его предметы искусства содержатся в лучших условиях, считает он, чем содержались в музеях. Равнять его со всякими вандалами жестоко и несправедливо. Брайтвизер предпочитает, чтобы его считали не музейным вором, а собирателем искусства, практикующим нестандартный способ приобретения. А еще лучше называть его, с вашего позволения, освободителем искусства.

Что же Анна-Катрин? Определить, что она чувствует, гораздо труднее. Она не горит желанием беседовать с репортерами. Однако те немногие, кто общался с ней, в том числе адвокаты, личные знакомые и детективы, весьма подробно повествовали обо всем. Опубликованы фрагменты психологического освидетельствования, как ее, так и Брайтвизера, а также записи их допросов и показаний. А еще семейные видеозаписи и отрывки из частной переписки. Имеются также записи с музейных камер слежения, газетные статьи и заявления полицейских, работников прокуратуры и некоторых представителей мира искусств.

Каждый документ был изучен для восстановления точной картины похищений, хотя самые интимные подробности романтической связи молодых людей и их преступных деяний стали известны только от Брайтвизера. Конечно, полная версия от Анны-Катрин пролила бы свет на общую картину, однако, отвечая на многочисленные вопросы, ей пришлось бы либо свидетельствовать против себя, что, вероятнее всего, повлекло бы за собой наказание, либо откровенно лгать. В таком свете ее молчание представляется мудрым выбором.

Тем не менее, при всей сдержанности комментариев Анны-Катрин, она точно не назвала бы себя освободительницей искусства. И не стала бы предлагать другие извращенные с моральной точки зрения оправдания. Она в этой парочке более прагматична и рациональна. Она твердо стоит на земле, а вот он витает в облаках. Брайтвизер создает аэростат, который унесет их в полет мечты, тогда как Анна-Катрин держит наготове балласт, способный благополучно вернуть их домой. Анна-Катрин, по словам близких людей, расценивает украденные ими предметы с настороженной неоднозначностью: великолепные, но все равно несомненно запятнанные. Совесть же Брайтвизера чиста. Для него красота – единственная подлинная ценность в мире, неизменно обогащающая, из какого бы источника ни приходила. Человек, обладающий красотой в большей степени, соответственно, богаче. Иногда он считает себя одним из самых богатых в мире людей.

Анна-Катрин точно не стала бы причислять себя к богачам – по очевидной причине. Парочка вечно на мели. Брайтвизер клянется, что не ищет финансовой выгоды, никогда не крадет с намерением что-либо продать, ни единого предмета. И это тоже отличает его почти от всех остальных музейных воров. У Брайтвизера так мало денег, что, даже отправляясь на дело, он избегает платных трасс. Время от времени он устраивается на подработку: расставляет товары на полках, разгружает грузовики, обслуживает посетителей пиццерий, кафе, бистро, – но в основном он существует на пособия и подарки от родных. Анна-Катрин работает на полную ставку санитаркой в больнице, хотя платят ей так себе.

Именно по этой причине тайная галерея молодых людей обустроена в таком неподходящем месте. Брайтвизер не может позволить себе квартплату, поэтому живет в доме матери задаром. Комнаты его матери на первом этаже; по его словам, она уважает его личную жизнь и никогда не поднимается к нему. Матери он говорит, что предметы, принесенные ими с Анной-Катрин в дом, – с блошиного рынка либо дешевые подделки, предназначенные оживить скучную мансарду.

Брайтвизер – безработный нахлебник в доме своей матери. Это он признает. Но подобное положение позволяет ему жить дешево и хранить все незаконно обретенные произведения искусства, не задумываясь о том, чтобы обналичить какой-либо из трофеев. Мерзко красть искусство ради денег, заявляет он. Деньги можно делать с куда меньшим риском. А вот освобождение во имя любви, как он давно уже знает, наполняет восторгом.

4

Его первой любовью были керамические черепки, фрагменты изразцов и наконечники стрел. Он отправлялся в так называемые «экспедиции» – хотя для младшеклассника это и были экспедиции, – изучая развалины средневековой крепости вместе со своим дедом, который, похоже, концом своей трости и положил начало цепочке ограблений на два миллиарда долларов.

У дедушки по материнской линии был наметанный глаз пляжного мародера; и когда он тыкал своей тростью в землю, Брайтвизер знал, что тут надо копать, пусть даже руками. Добытые из земли фрагменты – кусочки глазированных изразцов или обломки лука – казались Брайтвизеру посланиями, адресованными лично ему, столетиями поджидавшими, пока он получит их. Уже тогда он предчувствовал, что забирать их себе, наверное, запрещено, однако дедушка заверял, что можно, и потому он складывал все в синюю пластмассовую коробку, которую прятал в подвале дома. Прокрадываясь в подвал, чтобы открыть синюю коробку, он весь трепетал и обливался слезами. «Предметы, завладевшие моим сердцем», – так описывал Брайтвизер свои заветные находки.

Он родился в Эльзасе в 1971 году, в семье, корни которой так глубоко уходят в историю этой части Франции, что зачастую она сама почитается украденной у них собственностью. Родители нарекли его вполне королевским именем: Стефан Гийом Фредерик Брайтвизер. Он единственный ребенок Роланда Брайтвизера, управляющего сетью универмагов, и Мирей Штенгель, медсестры из детской больницы.

Детство Брайтвизера прошло в роскошном доме, в компании трех такс, в деревне Виттенхейм, на французской стороне границы, отделяющей Францию от Швейцарии и Германии. Его родной язык французский, но он свободно говорит по-немецки, сносно по-английски и немного на эльзасском, местном германском диалекте. Франция с Германией воевали друг с другом за этот регион пять раз за последние сто пятьдесят лет, и многие местные, завидуя более высоким заработкам и более низким ценам по ту сторону границы, считают, что настала очередь Франции расстаться с Эльзасом.

Их дом был обставлен великолепно: комоды начала девятнадцатого века в стиле ампир, кресла начала восемнадцатого века времен Людовика Пятнадцатого, старинное оружие. Брайтвизер помнит, как играл мечами, украдкой, пока родители не видят, доставая их из витрин и вызывая на дуэль воображаемых врагов. Стены сияли живописными полотнами, некоторые из них принадлежали кисти известного эльзасского экспрессиониста Роберта Брайтвизера, в честь которого названа улица в его родном Мюлузе. Художник был не самым близким родственником, братом прадеда Стефана Брайтвизера, однако принимал у себя в гостях всех представителей клана Брайтвизеров. Перед самой своей смертью в 1975 году он написал портрет маленького Стефана.

Долгие годы Брайтвизер рассказывал всем своим знакомым, что он внук Роберта Брайтвизера. С точки зрения Брайтвизера, ложь вполне оправданная, коль скоро прославленный родственник по отцовской линии потрудился его запечатлеть, тогда как ни с кем из родителей его отца связь не поддерживал.

Брайтвизер был сильно привязан к бабушке и дедушке по матери, Алин Филипп и Жозефу Штенгелю (тому самому деду с наметанным глазом пляжного мародера). Лучшие дни юности он провел, говорит Брайтвизер, рядом с ними: воскресные обеды в их перестроенном фермерском доме, встречи Рождества, затягивавшиеся до утра, и, разумеется, «экспедиции» с дедом на холмы над долиной Рейна, холмы, на которых в первом столетии до нашей эры войска Юлия Цезаря возводили крепости.

Когда вкусы Брайтвизера изменились и он подпал под влияние новой страсти, требовавшей финансовых вливаний, его бабушка и дедушка с материнской стороны с готовностью откликнулись. Брайтвизер был их единственный внук, и они, говорит он, и избаловали его до крайности, обычно отправляя домой не иначе как с маленьким белым конвертом. Он влюбился в монеты, марки и старинные открытки и радостно спускал содержимое конвертов на блошиных рынках и распродажах антиквариата. Он влюбился в инструменты каменного века, бронзовые миниатюры и старинные вазы. В греческие, римские и египетские древности.

Постепенно Брайтвизер превратился в угрюмого и склонного к тревожности подростка, стеснительного, зажатого, сторонившегося общества. Он начал выписывать журналы по искусству и археологии, читал книги по средневековой керамике, античной архитектуре и истории Древней Греции. Вызывался добровольным помощником на местных археологических раскопках. «Я находил прибежище в прошлом», – говорит он, старая душа в молодом теле.

Он поражался, глядя на своих ровесников. Их одержимость видеоиграми, вечеринками, спортом отталкивала его. И, повзрослев, он продолжает точно так же относиться к сотовым телефонам, электронной почте и соцсетям. Зачем упрощать людям способ донимать тебя? Родители Брайтвизера предполагали, что он будет отличником в школе, затем станет юристом, однако для него школьный класс стал наихудшим местом для учебы. Он всегда был тщедушным, и в школе его травили. «Я как будто противоположность всем на свете», – говорит он. Депрессия опускалась на него, словно занавес, и могла длиться неделями. Он с подросткового возраста постоянно занимался с психологами, однако подозревает, что его проблема неизлечимо экзистенциальная: он родился не в том веке.

Отец, по словам Брайтвизера, был авторитарным и требовательным, и его обескураживала мягкотелость собственного сына. Как-то летом, когда Брайтвизер был уже в старших классах, отец подыскал ему работу на сборочном конвейере «Пежо», с целью закалить его долгими часами физического труда. Он продержался неделю. «Очевидно, отец подумал, что я стою меньше чем ничего», – говорит он. Мать же бросало из крайности в крайность, она то взрывалась вулканом, то казалась неприступной ледяной глыбой, – впрочем, к нему это отношения не имело. Как будто желая смягчить напряженное противостояние отца и сына, она обычно все разрешала и во всем уступала своему ребенку – возможно, зря. Однажды в старших классах он принес домой двойку по математике, увидев которую мать сказала, что отец будет в ярости. С молчаливого согласия матери Брайтвизер подправил оценку черными чернилами. Она позволяла ему все, говорит он, и быстро его прощала.

Когда Брайтвизер угрюмо замыкался в себе, родители, заметив, что посещение музея помогает сыну восстановить душевное равновесие, непременно отвозили его в какой-нибудь из множества меленьких местных музеев и позволяли бродить там в одиночестве целый день. Он находил укромное местечко, куда не доставали взгляды смотрителей, и водил руками по скульптурам и картинам, ощущая крохотные неправильности и несовершенства. Подобные отметины отсутствуют на фабричных изделиях, они доказывают уникальность творения человека, ведь не бывает двух одинаковых мазков или двух одинаковых ударов резца. К тому времени, когда родители возвращались за ним, Брайтвизер неизменно выглядел куда счастливее.

В одну из таких вылазок в Археологический музей Страсбурга его пальцы наткнулись на отколовшийся от римского саркофага кусочек металла. Обломок свинца размером с монету упал ему в руку. Он машинально сунул его в карман. Это была бы его первая музейная кража, однако он логически рассудил, что это скорее персональный подарок от античных богов, как те осколки, которые он находил во время своих экспедиций с дедом. Вернувшись домой, он поместил этот сувенир двухтысячелетней давности в свою синюю пластмассовую коробку, так и хранившуюся в подвале, в коробку, где лежали находки из «экспедиций» и приобретенное на средства из маленьких белых конвертов – в коробку с самыми любимыми на свете вещами.

В подростковом возрасте он влюбился в музыкальные инструменты, медицинские инструменты и оловянные кувшины. Он обожал глиняные пивные кружки, шкатулки и масляные лампы. Он обожал мебель, оружие и картины в доме, коллекции часов и статуэток из слоновой кости, принадлежавшие отцу. Он обожал фарфоровых кукол, антикварные книги и инструменты для камина.

Его родители ссорились, поначалу тихо. Потом громко и сердито. Потом с приступами ярости и битьем посуды. В 1991 году – в тот год, когда Брайтвизер окончил среднюю школу, соседей так пугал шум в их доме, что они вызывали полицию, причем не единожды. В тот же год отец съехал, прихватив с собой всю мебель, оружие, картины, часы и статуэтки из слоновой кости. Отец, получивший все эти вещи по наследству, не оставил ни одной, говорит Брайтвизер, даже того портрета, на котором знаменитый родственник запечатлел его ребенком. Брайтвизер, хоть и был уже на пороге взрослости в свои девятнадцать, говорит, что ощутил пронзительную боль брошенного ребенка. Он остался с матерью и полностью отказался от общения с отцом.

Они не могли позволить себе большой дом и переехали в квартиру. «Мать купила мебель в „Икее“, и это меня убило», – говорит он. Освобожденный от строгих требований отца и униженный социальным падением – когда-то у них в семье были катер и «мерседес», а теперь они с матерью жили на пособие – Брайтвизер, похоже, сам освободил себя и от общественных норм. Он воровал в магазинах одежду, книги, коллекционные безделушки – все, что ему хотелось. Даже когда его заметили в одном из магазинов и вызвали полицию, заставив приносить извинения и платить компенсацию, единственный урок, который он вынес, по словам Брайтвизера, – ни в коем случае больше не попадаться.

Бабушка с дедушкой по материнской линии купили ему машину, однако возросшая свобода передвижения превратила его в еще бо́льшего правонарушителя. Однажды Брайтвизер устроил скандал по поводу штрафа за парковку автомобиля в неположенном месте, и его арестовали, в другой раз аналогичная стычка с полицейским окончилась дракой, в ходе которой Брайтвизер повредил представителю закона палец. В результате этих вспышек ярости суд назначил ему две недели в клинике поведенческой терапии.

Еще Брайтвизер страдал от болезненных приступов тоски, а время от времени даже гнал от себя мысли о самоубийстве. Ему выписали антидепрессант «Золофт». «Это лекарство не действует», – говорит он, потому он перестал его принимать. Однако же ему удалось найти работу, как раз накануне своего двадцатого дня рождения, в качестве смотрителя в Историческом музее Мюлуза. Он посмотрел на произведения искусства и посетителей музея глазами охранника – и заодно понял, что ненавидит изнурительный ежедневный труд. Он бросил работу через месяц, унося с собой знания об охранных системах музеев, а еще прихваченную из витрины на верхнем этаже, в которой он все переставил так, будто ничего и не пропадало, идеально сохранившуюся пряжку от ремня, созданную во времена франкской династии Меровингов, примерно в 500 году новой эры.

Синяя пластмассовая коробка переехала вместе с ним из подвала великолепного дома его детства в тесную квартиру, на книжную полку из «Икеи». Пряжка от ремня присоединилась к остальным священным предметам, которые, все без исключения, воплощали для него совершенство: они никогда не выводили его из себя, никогда его не травили, никогда не бросали. Ничего подобного он не мог сказать ни об одном из людей. Какой легкой и безболезненной могла бы быть жизнь, размышлял он, если проводить все время, заполняя синие коробки, одному в своей комнате, не нуждаясь ни в ком. Люди явно лишние.

А потом он влюбился в девушку.

5

Под балдахином на четырех столбиках, в кровати, застеленной простынями цвета красного «феррари», с безмятежной улыбкой на устах, нежится Анна-Катрин, облаченная в пеньюар черного шелка. «Мое королевство», – провозглашает она, театральным жестом раскидывая руки и обводя ими сокровища вокруг. Она шлет воздушный поцелуй своему сердечному другу, который снимает сцену на камеру.

Они в своей берлоге на чердаке, как и обычно, вдвоем, примерно в то время, когда была совершена кража «Адама и Евы». К этому моменту они уже прожили вместе пять лет. Анна-Катрин похожа на эльфа, миниатюрная (пять футов три дюйма), с ямочками на щеках и на подбородке, с короткострижеными и модно растрепанными светлыми волосами. Одна озорная завитушка падает ей на бровь. Он зовет ее Нена, а она его – Стеф, но это только наедине. Когда они на публике, в особенности когда они команда, ему нравится сочетание одной фамилии и одного имени: Брайтвизер и Анна-Катрин, – не по каким-то внятным причинам, прибавляет он, просто такое созвучие ласкает ему слух.

– Сто франков за посещение, – произносит Анна-Катрин, шаловливо глядя в объектив камеры. Ничтожная плата – примерно двадцать долларов США – за право войти в тайное королевство или в куда более соблазнительное место? Она протягивает руку, словно в ожидании денег.

– Слишком дорого, – дразнит ее Брайтвизер из-за камеры. Кадр перемещается, минуя прикроватный столик Анны-Катрин, уставленный сокровищами, на стену рядом с кроватью, где выстроились в шеренгу фламандские пейзажи семнадцатого века.

– Вернись, – воркует она. – Я тебя поцелую по-настоящему.

Она придвигается к объективу камеры. Стиснутое пространство комнаты пронизано чувственностью, и запись обрывается на этом месте, когда он опускает камеру, вероятно, чтобы ответить на поцелуй.

С Анной-Катрин у Брайтвизера с самого начала было все так же, как с произведениями искусства. Когда он видит прекрасное творение, в пальцах у него появляется дрожь, за которой приходят весьма ощутимые вибрации по всей коже. Как будто происходит замыкание в электрической цепи между ним и искусством, настраивая его чувства и встряхивая разум. Ощущения нарастают, завершаясь тем, что Брайтвизер называет coup de cœur – буквально «удар в сердце». И тут уж он точно знает, что преодолеет какие угодно расстояния, чтобы завладеть вожделенным объектом.

В последнем классе средней школы его единственными постоянными компаньонами были несколько парней, тоже помешанные на археологии. На дне рождения одного из них, осенью 1991 года, он познакомился с Анной-Катрин. Оба они были из старинных эльзасских семей, и с разницей в возрасте менее трех месяцев. Девушка показалась ему ошеломляюще прекрасной, и первый раз в жизни он испытал coup de cœur из-за живого человека. До этого у него не было серьезных отношений с девушками. «Я полюбил ее сразу», – говорит он.

Она тоже его полюбила. Все, кто знал Анну-Катрин и захотел о ней рассказать, описывают отношения пары как нездоровые, неадекватные и бесшабашные. Но все сходятся в главном. «Она полюбила его искренне и сильно», – говорит Эрик Браун, один из доверенных адвокатов Анны-Катрин, проведший с ней в беседах множество часов. «Она не из тех, кто делает что-то вполсилы». Когда речь идет о романтических отношениях, говорит Браун, Анна-Катрин либо вся в них, либо нет – никаких полутонов. «Это всегда твердое „да“ либо „нет“», – подчеркивает Браун, и Брайтвизер был безоговорочным «да».

Когда они познакомились, Брайтвизер еще жил с обоими родителями в просторном доме своего детства, «элитном особняке буржуа», как позже описала его Анна-Катрин полицейским. Она происходила из куда более скромной семьи. Отец Анны-Катрин, Жозеф Кляйнклаус, работал поваром, а мать, Жинетт Мюрингер, в детском саду. Анна-Катрин старшая из трех детей. В то время у семейства Брайтвизер еще имелся катер с каютой под палубой, и они совершали на нем многодневные прогулки по Женевскому озеру – озеру в форме полумесяца, окруженному зубчатыми горами, которые разделяют Швейцарию и Францию. Зимой Брайтвизеры катались в Альпах на лыжах. Летом они путешествовали по сельским регионам Эльзаса и обедали в старомодных гостиницах. Брайтвизер брал уроки тенниса и научился плавать с аквалангом (у него даже имеется сертификат). Ничего подобного не было у Анны-Катрин в юности.

Похоже, отношения с Брайтвизером пробудили в ней огромную жажду приключений. До него ее жизнь, по словам Брауна, была «вероятно, чуть скучноватой». Семья Анны-Катрин испытывала финансовые трудности. Какое-то время у них не было автомобиля, и она не научилась водить. «Ей недоставало страсти, – поясняет Браун, – и Брайтвизер обеспечил ее, и даже больше – он подарил ей ощущение полноты жизни».

В то же время она открыла ему глаза на еще большую красоту вокруг них. Брайтвизера всегда очаровывали разнородные предметы и стили, однако Анна-Катрин стала его подлинной музой эстетики, настаивает Брайтвизер, той самой, которая помогла сложиться его нынешним предпочтениям. «У нее был безупречный вкус», – говорит он, и к образчикам высокого искусства, и к популярным изделиям, от одежды до антиквариата и изобразительного искусства. Они частенько вместе отправлялись гулять по нестандартным музеям, как правило, небольших городков, где произведения, достойные королевского дворца, оказывались рядом с предметами, более подходящими для гаражной распродажи. Брайтвизеру и Анне-Катрин было все равно. Они оценивали каждый экспонат по вызываемым им эмоциям и обычно двигались по залам в благоговейном молчании. От одного ее присутствия рядом мир становился ярче. «Мы умели считывать ощущения друг друга, – говорит он, – потому и не было нужды разговаривать».

Когда столь многое в его жизни рухнуло, она осталась рядом и поддержала его. Они встречались уже несколько месяцев, когда его родители расстались и он с матерью переехал из особняка в квартиру, обставленную мебелью из «Икеи». Анна-Катрин, кажется, чувствовала, что их отношения окрепли под гнетом его проблем, они вместе прошли выпавшие ему испытания, и она стала все чаще проводить ночи в его квартире, на узком матрасе, постеленном поверх синей фанерной рамы. Это было еще до того, как они поселились в доме с мансардой. К стенам квартиры были пришпилены плакаты, она запомнила «Человека дождя» с Дастином Хоффманом. Они прекрасно подходили друг другу по темпераменту, считает он. Если у него эмоции зашкаливали, то она, как правило, сохраняла сосредоточенное спокойствие. «Мир мог рушиться вокруг нее, – говорит Брайтвизер, – но она неизменно оставалась безмятежной».

В карьерном плане оба пытались себя реализовать. Анна-Катрин училась на медсестру, Брайтвизер поступил на юриспруденцию в Страсбургский университет. Он бросил спустя семестр, а Анна-Катрин провалила экзамен на медсестру и устроилась работать санитаркой, в чьи обязанности входит выносить судно и убирать мусор.

Как-то поздней весной 1994 года, на выходных, они отправились в эльзасскую деревню под названием Танн, местечко, где немногочисленные покосившиеся от старости домишки столпились вокруг готической церкви со стремительно уносящейся к небу каменной колокольней. Местный музей устроен там в реконструированном амбаре шестнадцатого века. Оказавшись с Анной-Катрин на втором этаже, Брайтвизер ощутил, что его взгляд так и притягивает одна витрина, и по телу прокатилось чувство, будоражащее сердце, – coup de cœur.

В витрине лежал кремневый пистолет начала восемнадцатого века, с рукоятью, отделанной резным орехом, и серебряными узорами на дуле и цевье. Первой мыслью промелькнуло, что пора уже обзавестись чем-нибудь в этом роде. У его отца имелись кремневые пистолеты. Отец знал, что это его любимые экспонаты в семейной коллекции. Но он не видел ни одного из них с того дня, как отец собрал вещи и ушел. Брайтвизер уже пытался возместить некоторые предметы из коллекции отца, хотел купить нечто подобное на местных аукционах, однако его неизменно обходили дельцы с туго набитыми кошельками. А после они же выставляли покупки в своих лавках, десятикратно увеличив цену. «Это просто неприлично», – говорит Брайтвизер.

Он долго глазел на тот пистолет. А потом ему расхотелось на него просто смотреть. Захотелось взять его домой. Этот пистолет, шепнул он Анне-Катрин, старше и красивее тех, что были в коллекции отца. «Это будет окончательное „да пошел ты“ моему папаше». Отношения Анны-Катрин с собственными родителями были теплыми, однако она сопереживала озлобленности Брайтвизера в отношении его отца. Она успела с ним познакомиться, однако они, по словам Брайтвизера, не поладили; его папаша, говорит он, проявил себя снобом, с презрением отнесшись к скромному происхождению Анны-Катрин.

На съемной панели витрины с пистолетом, показал Брайтвизер Анне-Катрин, не было замка. Прошло уже три года с тех пор, как он после окончания школы работал охранником в музее, но глаз продолжал оставаться чувствительным к подобным деталям. Вокруг не было посетителей, не было ни сигнализации, ни камер, ни охраны. Единственный работник музея, студент на каникулах, дежурил на первом этаже. У Брайтвизера в тот день был с собой рюкзак, маленький школьный рюкзачок, однако, как он рассудил, достаточно вместительный.

Ответ Анны-Катрин, говорит Брайтвизер, обозначил точку невозврата. Им обоим было по двадцать два года. На момент знакомства с Анной-Катрин Брайтвизер успел проявить себя как мелкий правонарушитель: магазинные кражи и нападения на полицейских. У Анны-Катрин никогда не было никаких трений с законом, однако это не означает, что его поведение внушало ей сомнения.

«Возможно, ее на самом деле привлекала как раз криминальная сторона его личности», – размышляет доверенное лицо Анны-Катрин, адвокат Браун. И кремневый пистолет оказался неким пропуском в будущие приключения. Анне-Катрин выпала возможность произвести впечатление на юного бунтаря, ощутить себя ближе к нему, возможно, – вызвать в нем еще большую любовь. Она могла потворствовать юношеской фантазии, а потом рассказать кому-нибудь из знакомых, что они были почти как Бонни и Клайд.

– Давай, – сказала Анна-Катрин. – Забери его.

6

Он аккуратно откинул съемную панель витрины, протянул руку и схватил пистолет. И затолкнул его себе в рюкзак. «Я был в ужасе», – признается Брайтвизер. Не думая о том, как их выдает подобное поведение, они с Анной-Катрин выскочили из музея и помчались прочь. Проезжая мимо виноградников и пшеничных полей, они ежеминутно ожидали услышать за собой вой сирены. «Я запаниковал, мне стало дурно», – вспоминает Брайтвизер. Тем не менее к себе на квартиру они вернулись без всяких происшествий.

Брайтвизер смочил мягкую тряпочку лимонным соком и протер пистолет. Он вычитал где-то в журнале, что лимонная кислота усиливает блеск. Сияние добычи озарило комнату, и на какой-то миг даже мебель из «Икеи» показалась не такой уж несуразной.

В музее они не делали попыток как-то загримироваться. Они поддались импульсу «хватай и беги», говорит он. Они оставили после себя столько улик, что он был уверен: полиция наверняка придет прямо к их двери. В какой-то момент, будучи вне себя от страха, они подумали было избавиться от пистолета, однако убедили себя подождать. Каждый день на протяжении нескольких недель они просматривали местную прессу, но так и не увидели ни единой заметки об этой краже. Может, полиция и не придет к их двери? Страх ослабел до простого напряжения, а затем наступило облегчение. До сих пор никакой полиции. Вскоре закралась некая гордость, потом их охватило удовольствие.

Пистолет был слишком изысканным, чтобы прятать его в синей пластмассовой коробке. Брайтвизер спал рядом с ним и время от времени, как сам признается, даже испытывал желание его поцеловать. К тому времени, когда он достиг стадии fou de joie – безумного восторга, гнев по отношению к отцу заслонило упоительное торжество обладания. А с Анной-Катрин, чувствовал он, партнером по любви и криминалу и родственной душой, им суждено быть вместе до конца.

Весь водоворот событий вокруг пистолета, заставивший испытать все, от ужаса до восторга, оказался тем опытом, который стоило повторить. Чуть изменить поведение – и они смогут свести риск к минимуму. Черт с ними, с аукционами, думал Брайтвизер, он соберет свою коллекцию иным путем. Как-то холодным февральским днем 1995 года, через девять месяцев после кражи пистолета, они с Анной-Катрин ехали по Эльзасским горам, направляясь к прекрасному замку, укрепленному башнями из красного песчаника и крепостным рвом. Возведенный в двенадцатом веке на спорном пересечении торговых путей, по которым возили пшеницу, вино, соль, серебро замок теперь был превращен в музей средневекового быта. В детстве Брайтвизер бывал здесь неоднократно, это было одно из тех мест, куда его возили родители. Мысленно он ясно видел, что именно хочет украсть.

– Вы такие смелые, – сказала кассирша в окошке.

Она пояснила, что в неотапливаемом замке зимой холодно. Брайтвизер не стал уточнять, что именно потому они и приехали в это время года: здесь холодно и вряд ли будет много туристов. Столь обширный и неупорядоченный музей, как этот замок, с малым количеством туристов, предоставляет, прикинул Брайтвизер, все возможности для воровства, если действовать осмотрительно. У него при себе был тот же самый рюкзак, в котором он вынес украденный пистолет, а у Анны-Катрин на плече висела большая сумка.

В оружейном зале он приметил арбалет из своих детских грез. Во время экспедиций с дедом они откапывали фрагменты арбалетов, но он всегда мечтал однажды найти целый. С потолка на проволоке свисал ореховый со слоновой костью арбалет, украшенный выгравированным орлом и кожаными кисточками. Из воспоминаний Брайтвизера, однако, выпала одна существенная деталь: арбалет был подвешен слишком высоко.

В числе криминальных талантов Брайтвизера и его способность с лету находить простые решения, преодолевая непредвиденные трудности в критический момент, когда на горизонте маячит тюремный срок. Воспользовавшись отсутствием охраны и посетителей, Брайтвизер притащил в оружейный зал стул и поставил его под арбалетом. Анна-Катрин стояла на стреме на случай появления заблудшего туриста или смотрителя. Брайтвизер забрался на стул и отцепил проволоку. Взяв арбалет в руки, он понял, насколько тот большой. «Размах крыльев» лука шириной с раскинутые руки, неразборная конструкция. Такое оружие не унесешь ни в рюкзаке, ни в сумке.

Требовалось еще одно молниеносное решение. Замок почти тысячу лет отражал нападения захватчиков снаружи, но был не особенно хорошо готов, заметил Брайтвизер, к действиям завоевателей изнутри. Несколько окон в зале, высоких и узких, казались, впрочем, достаточно широкими. Их можно открыть, приложив силу, решил он. Он выглянул из окна в оружейном зале: два этажа до скал – не пойдет. Вытянув шею, он разглядел, что рельеф не везде одинаковый. Он перешел с арбалетом в другой зал и дернул раму окна. Здесь также придется высоко падать, зато на кусты. Арбалеты же создавались для боевых действий, они крепкие. Он высунул оружие в окно и отпустил.

Они еще немного поболтались по музею, чтобы не вызывать подозрений охраны, но не слишком долго, опасаясь, что кто-нибудь заметит свисающую с потолка оружейного зала пустую проволоку. После чего Брайтвизер с Анной-Катрин вышли из замка. Она прогревала машину, пока он шагал вдоль стены по слегка заболоченному лесу. Опытный турист, он быстро отыскал нисколько не пострадавшее оружие.

По возвращении домой они сначала умирали от страха, как и после кражи пистолета. На этот раз местная газета, «L’Alsace», все же написала о преступлении. Пропажу арбалета, как он узнал из статьи, обнаружили только спустя несколько дней после их визита, и полиция сообщила, что подозреваемых у них нет. Статья воодушевила его, они с Анной-Катрин даже сохранили ее и вклеили в альбом для вырезок. Они гордились тем, что сделали, говорит Брайтвизер, и после второй кражи путь от тревоги до радости оказался куда короче.

Вскоре после этого развод его родителей состоялся окончательно. Мать Брайтвизера потратила полученные при разводе деньги на покупку дома на окраине и согласилась, чтобы сын со своей подружкой поселились в мансарде. Она даже довольно часто готовила для них. Время от времени его мать испытывала приступы раздражительности, однако по профессии она была детская медсестра. Она быстро брала себя в руки. И никогда особенно не давила на него, говорит Брайтвизер, не выспрашивала, чем он занимается при таком количестве свободного времени. «Если не считать совместных обедов, мы с матерью старались жить каждый сам по себе».

В качестве подарка на новоселье бабушка с дедушкой подарили ему вычурную кровать с балдахином на четырех столбиках, которую они с Анной-Катрин убрали бархатом и шелком. Больше никакой «Икеи», поклялся Брайтвизер, и никаких плакатов с кинозвездами. Они повесили рядом с кроватью пистолет и арбалет, положив начало декору, который, надеялся он, в конечном итоге будет воплощать славу прежних времен, как какой-нибудь зал в Лувре. Проект явно назревал долгосрочный, поскольку, оглядывая свое новое жилище, они видели в основном бесконечно голодные пустые стены.

7

Несколько недель спустя после похищения арбалета Брайтвизер с Анной-Катрин, все еще пребывая в праздничном настроении, едут кататься на лыжах. Эта поездка, состоявшаяся в начале марта 1995 года, оплачена бабушкой и дедушкой Брайтвизера, которые продолжают подкидывать ему на расходы. С лыжным снаряжением в машине, парочка заезжает по дороге в швейцарский замок Грюйер: крепость тринадцатого века, окруженную зазубренными хребтами центральных Альп, ныне превращенную в музей. Они, по своему обыкновению, покупают билеты за наличные и входят.

Заявились ли они сюда с намерением украсть? Нет, скажет Брайтвизер, как в случае с этой кражей, так и любой другой. Они заехали только посмотреть. Правда, он признает, что это всего-навсего уловка для сознания, они таким образом избавлялись от напряжения и не нервничали, что могло бы их выдать. Так что верный ответ – да.

У Брайтвизера давно укоренилась привычка брать музейные буклеты, где бы он их ни увидел. Он пачками сгребает их в экскурсионных бюро и фойе гостиниц. В библиотеках или газетных киосках он хватает все журналы по искусству, какие удается найти. У него есть подписка на французский еженедельный журнал для публичных аукционов «La Gazette Drouot».

Время от времени в этих брошюрах или журналах ему попадаются на глаза интересные фотографии предметов искусства. С дрожью в пальцах он прочитывает сопроводительную статью или подпись, мысленно отмечая, где находится интересующий его предмет. В тех музеях, где он успел побывать, в том числе в детстве, он живо помнит все экспонаты, показавшиеся ему наиболее притягательными. Эти предметы также включены в его мысленный список. Чтобы увидеть что-то из перечисленного в нем, они с Анной-Катрин путешествуют как можно чаще. Когда Анне-Катрин удается отпроситься у себя в больнице на целую неделю, Брайтвизер прокладывает маршрут, и они отправляются в вояж, навещая сразу несколько произведений искусства из списка.

Такой вот у них размах. Ему всего лишь требуется увидеть картинку и узнать место. Остальное происходит более-менее спонтанно: темп их преступлениям задают туристы и охранники, но его руки всегда готовы к работе. Более чем в половине случаев воровать неоправданно опасно – слишком много смотрителей, камер слежения, посетителей, – да и он не видит ничего настолько вдохновляющего, и тогда они уходят несолоно хлебавши. А в случаях, когда они все же крадут что-нибудь, Брайтвизер никогда не знает наверняка, каким маршрутом они будут отступать: ни в самом музее, ни по дороге домой. Он действует интуитивно. Часто во время их поездок они заходят в незнакомые музеи. Если он видит нечто воодушевляющее, он пытается красть спонтанно. Его единственный излюбленный инструмент – швейцарский армейский нож компании «Викторинокс», широкий, снабженный всеми мыслимыми приспособлениями.

Спускаясь по каменной винтовой лестнице в башне замка Грюйер, Брайтвизер видит то самое произведение искусства, которое и послужило причиной их остановки здесь на пути к снежным склонам. Небольшой портрет маслом изображает пожилую женщину с покрытой шалью головой, на ней изысканные украшения, лицо ее исполнено благородства и в то же время меланхоличности. Табличка на стене сообщает, что работа принадлежит кисти немецкого художника-реалиста восемнадцатого века Кристиана Вильгельма Эрнста Дитриха. Портрет выполнен на дереве. Брайтвизер ничего не знает об этом художнике. Он не знает даже, что в ту эпоху картины часто писали на досках, потому что холст был редким и дорогим. Однако перед портретом стоит как завороженный. Он говорит, что способен ощутить текстуру гофрированного воротничка, туго охватывающего шею женщины, и при взгляде ей в глаза – щемящее чувство близости.

Брайтвизер узнал о синдроме Стендаля в основном по книжкам по теории искусств, которые брал в библиотеке. Он всегда запоем читал на волнующую его тему. У Анны-Катрин, весь день занятой в больнице, нет времени для тщательного штудирования литературы. Нет у нее, как утверждают ее знакомые, и особого интереса. Чтение брошюр и исследований она предоставляет Брайтвизеру.

Французский писатель Стендаль в путевых заметках 1817 года под названием «Рим, Неаполь и Флоренция» описал случай, произошедший с ним в базилике Санта-Кроче во Флоренции. В маленькой часовне, сокрытой внутри большой церкви. Стендаль запрокинул голову, чтобы впитать в себя изумительные фрески на потолке. И его захлестнули, как он пишет, «небесные ощущения» «страстной чувственности» и «глубочайшего экстаза». Испугавшись, что у него случится разрыв сердца, Стендаль выбрался из часовни, спотыкаясь, еле передвигая ноги, распростерся на ближайшей скамье и через некоторое время пришел в себя.

В семидесятых годах двадцатого века Грациелла Магерини, возглавлявшая отделение психиатрии в центральном госпитале Флоренции, начала документировать случаи, когда для посетителей созерцание искусства оказывалось ударом. Симптомы включали в себя головокружение, учащенное сердцебиение и потерю памяти. Одна туристка утверждала, что у нее на кончиках пальцев как будто выросли глаза. Одним из самых частых триггеров оказалась прославленная статуя Давида работы Микеланджело. Состояние длилось от нескольких минут до пары часов. Магерини советовала постельный режим и в некоторых случаях выписывала успокоительное. Все пациенты восстанавливались после некоторого периода воздержания от искусства.

Магерини задокументировала более сотни случаев, для равного числа мужчин и женщин, в основном в возрасте от двадцати пяти до сорока лет. Те, кому довелось однажды пережить это ощущение, были предрасположены испытывать его снова перед другими произведениями искусства. Магерини выпустила книжку, посвященную расстройству, которому дала название «синдром Стендаля». С тех пор подобные случаи стали широко освещаться, и, судя по всему, чаще всего наблюдались в Иерусалиме и в Париже. Тем не менее за пределами Флоренции они скорее воспринимались как анекдотичные, а состояние не было официально признано расстройством и не было включено в «Диагностико-статистическое руководство по психическим расстройствам»[3].

Брайтвизер утверждает, что когда узнал о синдроме Стендаля, то испытал потрясение от отождествления с ним. Прямо перед ним, задокументированное врачом, лежало описание его coup de cœur. Он почувствовал признательность за это открытие: ведь он теперь не одинок и не является столь явным изгоем среди людей.

Далеко не всякое произведение искусства способно вызвать подобную реакцию у Брайтвизера – вовсе нет, – однако в момент, когда его «уносит», он реагирует на уровне инстинкта, мгновенно и как будто под гипнозом. «Искусство для меня – это наркотик», – говорит он. В отношении обычных наркотиков он настоящий трезвенник: никакого табака, кофеина или алкоголя, разве что глоток вина из вежливости при случае, и уж точно никакой марихуаны или чего покрепче. Однако от хорошей дозы искусства ему сносит крышу.

Когда у представителей мира искусства или полицейских спрашивают, верят ли они в слова Брайтвизера о наличии у того синдрома Стендаля, о наркотическом воздействии на него искусства, многие отвечают, что он лжет. С тем же успехом, уверяют некоторые, синдромом Стендаля можно назвать синдром смены часовых поясов или синдром теплового удара. А вот от чего Брайтвизер действительно зависим, говорят подобные недоброжелатели, так это от воровства. Доказано, что он магазинный вор, он клептоман.

Брайтвизер с жаром это опровергает. Он настаивает, что вовсе не испытывает удовольствия от краж. Он с трепетом относится только к результату. И одержим коллекционированием, а не воровством. Михель Шмидт, швейцарский психотерапевт, несколько раз посещавший Брайтвизера в 2002 году, составил заключение на тридцать четыре страницы, высказав свое мнение о том, к какому типу воров его можно причислить. Брайтвизер – явная угроза обществу, пишет Шмидт, он занимается самообманом, считая, что его преступления можно как-то оправдать. И в заключении нет ни слова о том, что Брайтвизер патологический лжец или личность с неодолимым пристрастием к воровству.

Клептоманам совершенно наплевать, какие предметы красть, им важно само действие, подчеркивает Шмидт. Кроме того, после совершенной кражи у клептомана наступает упадок сил, сопровождающийся приступом стыда и раскаяния. У Брайтвизера все наоборот. Он избирателен в выборе добычи и ликует, когда преступление удается. «Диагноз клептомания исключен», – пишет Шмидт. Психотерапевт уверен, что Брайтвизер действительно крадет из любви к искусству.

Брайтвизер отказывается видеть, как воспринимают его со стороны другие. Единственная причина, почему его считают обычным вором, а не редкостным явлением, по мнению Брайтвизера, в том, что полицейские, психиатры и большинство представителей мира искусства эстетические импотенты. Они не в состоянии оценить всю силу реакции Стендаля, что до отчаяния досадно. Он-то знает, что чувствует, – но как это доказать?

В башне замка Грюйер, стоя перед портретом работы Дитриха, он чувствует себя «ошеломленным и изумленным». Он глазеет на картину минут десять, не в силах сдвинуться с места. После чего приступает к делу. В башне не установлено камер слежения; Брайтвизера приятно поражает то, насколько плохо защищены провинциальные музеи. Ни охранников, ни посетителей рядом нет. Он отрывает взгляд от портрета и переводит на Анну-Катрин. Она определенно разделяет вкусы Брайтвизера в отношении искусства, однако не до такой степени, чтобы испытывать синдром Стендаля. Ее чувства к молодому человеку все же сильнее. Анна-Катрин отвечает на его взгляд своим, означающим согласие.

Он снимает картину со стены и выдергивает с тыльной стороны четыре тонких гвоздика, удерживающие раму. Для этого он использует ключи от своей машины – второй неформальный инструмент в дополнение к его швейцарскому ножику. Раму он относит на верхний этаж башни, а этикетку со стены прячет в карман. Только вот нечем замаскировать отпечатавшееся на стене пустое пятно размером с коробку для пиццы.

Из замка Брайтвизер с Анной-Катрин выходят вместе, со скрытой под его пиджаком картиной, – это их третья совместная кража и первая живопись. Они проделывают долгий путь до парковки через всю старинную деревеньку Грюйер. Укладывают портрет в чемодан и отъезжают, чтобы позже достать его и еще больше восхититься. И только после отправляются на лыжные трассы.

8

Украсть экспонаты из трех музеев за год – задача сама по себе неподъемная. Большинство воров соблазняются на музейные кражи всего раз в жизни. Даже если не поймают – ради успешной кражи придется изрядно потрудиться.

Человек, похитивший «Джоконду», сначала восемь месяцев прослужил в Лувре разнорабочим. В августе 1911 года, в понедельник, в семь утра, Винченцо Перуджа в своей униформе вошел в музей вместе с остальными служащими, музей в тот день был закрыт для посетителей на уборку, и у большинства охранников был выходной. В обязанности Перуджи входила в том числе усиленная охрана особо ценных экспонатов, поэтому он точно знал, каким образом размонтировать четыре вкрученных в стену крюка, чтобы снять «Джоконду» со стены. Совершив это, Перуджа поспешил на винтовую лестницу, где снял раму с тонкой доски из тополя (Леонардо писал на дереве), завернул экспонат в тряпку и вынес единственное украденное им произведение искусства на улицы Парижа.

В 1975 году семнадцать человек – смотрители, водители, люди с оружием, громилы, воры – совершили сложнейший налет на Бостонский музей изящных искусств с целью похитить Рембрандта. Похищение организовал преступный гений из Новой Англии Майлз Коннор Младший, член общества Менса, гитарист, как-то участвовавший в гастролях «Бич Бойз», и головорез, ранивший из пистолета полицейского в одном из своих ограблений.

В 1985 году двое громил в Мехико пятьдесят раз в течение полугода приходили в Национальный музей антропологии, вникая во все тонкости планировки здания и особенности обеспечения безопасности. В рождественское утро, еще до рассвета, они прокрались в музей через воздуховод системы кондиционирования, набили холщовую сумку экспонатами из залов майя и ацтеков и выбрались тем же путем, каким явились. Они не потревожили сигнализацию и не натолкнулись на охрану.

Нападение на Национальный музей Швеции в 2000 году, совершенное международной бандой, в которую входили шведы, иракцы и представители Гамбии, началось с одновременных взрывов двух машин, что вызвало панику в центре Стокгольма и заблокировало подходы к музею. Уже находящиеся там грабители, держа под прицелом работников и посетителей, забрали двух Ренуаров и одного Рембрандта. К тому времени, когда полиция пробралась через завалы, воры удрали из города на скоростном катере и пересекли залив Сальтшён. Там они бросили катер, переложили добычу в автомобиль и укатили.

Впрочем, для большинства музейных воров настоящие проблемы кроются за пределами подготовительных работ и логистики. Дело в том, что после того, как вы отключили системы безопасности, вывели из строя мониторы, обвели вокруг пальца охрану и вынесли добычу, ваша головная боль только начинается. Уникальный и заметный экспонат, изображение которого наверняка появится во всех новостях, нельзя никому показать. Он как камень на шее. Выставлять краденые картины опасно, а пытаться продать – еще опаснее.

Перуджа, похититель «Джоконды», спрятал картину в своей парижской квартире, завернув в красный шелк и уложив на дно сундука под плотницкие инструменты. Его, наряду со всеми работниками Лувра, допрашивала французская полиция, и его спокойное достоинство, а также готовность сотрудничать заставили полицейских, по их собственному признанию, исключить его из списка подозреваемых. Перуджа выждал два с половиной года. Затем он решил продать это полотно – одно из самых известных живописных произведений – одному итальянскому галеристу, писавшему в объявлении, что покупает «любые произведения искусства». Перуджа был арестован в момент. «Джоконда» вернулась в Лувр неповрежденная.

Банда из семнадцати человек, отступление через воздуховод кондиционера и взорванные автомобили – это все хорошо для кинематографа, однако в реальности почти все похищенные в этих случаях предметы были найдены. Воры, соответственно, отправились в тюрьму. Для подавляющего большинства бандитов их музейные кражи так и остались единственными в жизни. Уникальное и заметное исключение представляет Майлз Коннор Младший, член общества Менса, собравший команду из семнадцати человек для налета на Бостонский музей.

Коннор, отец которого был сержантом полиции, а мать – художницей, ограбил по меньшей мере дюжину музеев в Новой Англии в 1960-е – 1970-е годы. Коннор провел более десяти лет в федеральных тюрьмах, но все равно вошел в историю в числе великих. Он достоин быть запечатленным на горе Рашмор как похититель произведений искусства. За триста лет существования публичных музеев лишь немногим людям (либо бандам) удалось провернуть дюжину или более ограблений.

В апреле 1995 года, через месяц после ограбления замка Грюйер, Брайтвизер с Анной-Катрин вернулись в Швейцарию. Великолепие местной природы и памятников искусства отвечают представлениям Брайтвизера о рае: внутри и вне стен музеев сплошная красота. В музее изящных искусств Золотурна, городка, живописно расположенного на берегу реки, Брайтвизер прохаживается по тщательно охраняемым залам и вдруг наносит молниеносный удар – «времени было ровно столько, чтобы взмахнуть рукой», – умыкнув религиозное произведение шестнадцатого столетия. Это часть надалтарного украшения, икона, изображающая святого Иеронима, раннехристианского богослова, известного своими нравственными проповедями. Красть произведения искусства, писал святой Иероним, нечестиво, а религиозного содержания – вдвойне.

Пропажа святого Иеронима замечена, хотя и недостаточно быстро. Парочка уже успела покинуть музей. По убеждению Брайтвизера, их аристократичный криминальный стиль, в костюмах «Хьюго Босс» и юбках «Шанель» вместо бомб и автоматов «узи», сводит на нет шанс, что их опознают свидетели. Преступление лучше всего удается, говорит он, когда никто не знает о том, что оно совершилось. Самого себя он видит в музее охотником, в элегантном костюме вместо камуфляжа. Если в музее, полном туристов, никто не может описать похитителей, либо каждый тычет пальцем в соседа, тогда под подозрением оказываются практически все. В газетных статьях, посвященных похищению святого Иеронима, говорится, что власти не могут установить, сколько было преступников и как они выглядели.

Брайтвизер с Анной-Катрин стараются собирать все заметки о своих преступлениях. Это их основной источник информации о том, насколько близки органы правопорядка к их поимке. До сих пор, после четырех случаев – пистолет и арбалет во Франции, картина и икона святого Иеронима в Швейцарии, – ни один следователь, насколько может судить Брайтвизер из газет, не объединил эти преступления, не выразил опасения, что, возможно, орудует серийный преступник. Статьи добавлены в альбом с вырезками, который парочка хранит на балдахине над кроватью с четырьмя столбиками. Брайтвизер часто снимает альбом, чтобы перечитать заметки и порадоваться. Он представляет себе, как некий полицейский, изучая эти преступления, признает их с Анной-Катрин аристократичными и благородными ворами.

Чтобы так наряжаться и путешествовать, парочке приходится экономить. Одежда в основном куплена в магазинах «Emmaüs», французском аналоге магазинов Армии спасения. За большинство нарядов он платит, в пересчете на доллары, десятку или даже меньше. Кроме сумм, полученных от бабушки с дедушкой – они частенько подкидывают больше тысячи долларов в месяц, – он получает деньги от матери, заодно с бесплатным проживанием и питанием. Но в основном он живет на пособие по безработице, и Анна-Катрин приносит домой около полутора тысяч долларов в месяц. Этого достаточно для жизни.

Все их совместные ограбления из-за работы Анны-Катрин приходятся на выходные. Она гораздо менее склонна к риску, нежели он. Несколько раз в музее, когда Брайтвизер уже был готов к краже, она говорила «нет». Она с большей опаской относится к охранникам, туристам и камерам слежения, говорит Брайтвизер, хотя и не показывает этого; она довольно часто нервничает, находясь в музее; кроме того, у нее определенные требования к размеру предметов – не важно, насколько плоха охрана и насколько сильно желание Брайтвизера. Картины должны быть, без рамы, максимум полтора на полтора фута – и чтобы не выпирали у него из-за спины. Скульптура должна быть меньше кирпича, чтобы не топорщить ткань пиджака, рюкзак или сумку.

Лучшие воровские навыки Анны-Катрин, похоже, противоположны его собственным. Если у Брайтвизера сверхъестественная способность высматривать слабые стороны в системе охраны, то Анна-Катрин нутром чует сильные. Она чаще замечает людей, которые, как кажется, с подозрением наблюдают за ними. Он сфокусирован с точностью лазера, она же наблюдает картину в целом. Это сочетание инь и ян обеспечивает их «профессиональный» успех. Брайтвизер всегда отказывается от кражи, когда она того требует, почти не споря. «Я доверяю ее интуиции», – скажет он не раз в своих интервью. Однако, если избранный предмет не выходит у него из головы, Брайтвизер иногда возвращается в музей один, пока она на работе. Он рассказывает ей об этом, или же она сама замечает в их мансарде новый экспонат. Анна-Катрин терпит подобные вылазки, говорит Брайтвизер, хотя относится к ним без восторга.

С одной такой одиночной экскурсии он притаскивает большого деревянного льва, облапившего ягненка, – аллегория жертвы во искупление греха. Резная работа изумительная, но у него под пиджаком она как бетонный блок. Он несет ее перед собой, выпирающую, словно пузо, и вразвалочку выходит из музея. Брайтвизер чувствует, что способен делаться в музеях почти невидимкой. Он ниже среднего роста, едва лишь пять футов и девять дюймов, пружинистый и гибкий, словно ивовая ветка, с бледной кожей, темно-каштановыми волосами и по-детски щекастым лицом. Он сливается с помещением, движется по стенам. Он способен красть, когда рядом люди, даже охранники.

«Самое поразительное в Стефане Брайтвизере, – говорит Михель Шмидт, швейцарский психотерапевт, – его заурядность, благодаря которой он остается незамеченным». Только глаза у него поразительные – большие, пронзительные, синие, как сапфир, подчеркнутые густыми ресницами. При всей его хитроумной скрытности, глаза Брайтвизера, в которых так легко читать, выдают все – они не только окна его души, но заодно и парадная дверь; они широко распахиваются от нескончаемого изумления при виде красоты и быстро (и надо сказать, довольно часто) наполняются слезами радости или скорби.

Анне-Катрин никогда не приходило в голову красть, если Брайтвизера нет рядом. Выражение ее глаз трудно прочесть. Она редко прикасается к предметам искусства до того, как они покинут музей. Он использует ее сумку, может быть, для одной кражи из десяти. Она не вполне воровка, однако она и не не-воровка. Она что-то вроде ассистентки фокусника, маячит на заднем плане во время исполнения номера, деликатно отвлекая внимание не в меру любопытных. Она также остужает, когда необходимо, чрезмерный пыл своего сердечного друга и время от времени помогает ему.

Как-то раз, паркуя машину рядом с каким-то музеем во Франции, Брайтвизер объявил Анне-Катрин, что хочет сделать перерыв на день и ничего не красть, и он оставляет свой швейцарский армейский нож в машине. Но уже скоро теряет голову от восхитительного рисунка углем, изображающего апостола. Тот экспонируется на столе, под прямоугольником оргстекла, который прикручен по углам. Анна-Катрин, покопавшись в сумочке, протягивает ему кусачки для ногтей. С помощью кусачек Брайтвизеру удается открутить два шурупа. Он поддевает стекло, но его пальцы не пролезают в щель. Пальцы Анны-Катрин тоньше, и она вытаскивает рисунок. Ее друг выносит его.

Брайтвизер сознает, что совершать преступления в компании Анны-Катрин безопаснее, нежели устраивать одиночные вылазки, и если он хочет практиковать это подольше, лучше дожидаться выходных. Что он и делает в основном. Весной и летом 1995 года, всего год спустя с их первой совместной кражи из музея, Брайтвизер и Анна-Катрин входят в невероятный ритм. Они крадут с такой скоростью, с какой не происходили никакие серийные кражи предметов искусства, если не считать военных времен. Они стремительно перемещаются между Францией и Швейцарией, стараясь, чтобы места их налетов были хотя бы в часе езды друг от друга, а лучше в двух или трех. Даже если требуется навестить пару мест, музеи в Европе найдутся повсюду. И примерно в три из четырех уик-эндов они совершают удачные кражи: батальная картина маслом семнадцатого столетия, гравированный боевой топор, декоративная секира, еще один арбалет. Портрет шестнадцатого века с изображением бородатого мужчины. Сервировочное блюдо с цветочным узором. Медные аптекарские весы с набором маленьких медных же гирек.

Всего на счету Брайтвизера дюжина краж. Но его вдохновляет вовсе не почетное место в иерархии похитителей предметов искусства, хотя он осознает его. Он желает обладать лучшей коллекцией, чем его отец, и даже более того. Украсить стены мансарды великолепием, видеть еще больше сокровищ, развлекаясь в кровати с Анной-Катрин. И еще он надеется заткнуть некую дыру внутри себя, хотя, сколько бы он ни крал, эта пустота никогда не заполняется.

9

В понедельник, после кражи выходного дня, Анна-Катрин отправляется на работу, а Брайтвизер – в библиотеку. Он посещает библиотеку Мюлуза, затем музейную библиотеку в Страсбурге, а также собрание книг по истории искусств Университета Базеля в Швейцарии. Обычно в течение недели он посещает все три читальных зала.

Работу в библиотеке он начинает с основ – местность, эпоха, стиль, художник; он заглатывает пачками статьи из «Словаря художников Бенези», этого необъятного дара Франции пытливым ценителям искусства: двадцать тысяч страниц в четырнадцати пухлых томах. Затем Брайтвизер скрупулезно изучает систематический каталог отдельно взятого художника и аннотированный список всех известных его работ. Он выясняет провенанс какой-нибудь из картин, узнает о ее прежних владельцах. Он читает на немецком, английском и французском. Он занимается этим целый день, когда нет никакой подработки и краж.

У каждого украденного предмета есть своя папочка, которая хранится в картотечном шкафу в мансарде. В папках содержатся подписанные его ученическим почерком каталожные карточки, зарисовки предметов с указанием размеров и деталей и фотокопии статей из справочников. Его личная библиотека по истории искусств, собранная на средства бабушки с дедушкой, насчитывает в итоге пятьсот томов и тоже хранится в мансарде. Он читает научные публикации о резчиках по слоновой кости, эмальерах, серебряных дел мастерах и кузнецах. Он исследует иконографию, символы и аллегории. Он целенаправленно изучает все, что только известно об арбалетах. Он запоем читает книги по истории. На одном только эльзасском, по его собственным словам, он прочел более пяти тысяч страниц.

После кражи «Адама и Евы» Брайтвизер днями подряд изучает материалы о создателе статуэтки. Георг Петель, сирота, вырос в Баварии, рано начал развивать свой особый дар – из твердых материалов вырезать скульптуру, невероятно пластичную, с гладкой шелковистой поверхностью. Талант Петеля произвел такое впечатление на немецкую королевскую семью, что ему предложили место придворного художника, легкий путь по карьерной лестнице. Однако Петель отказался, предпочтя вместо этого пользоваться своим временем неограниченно и вольным образом путешествовать. В Антверпене он познакомился с Питером Паулем Рубенсом. Тот, будучи старше его на целое поколение, помог ему наставничеством и советом, и Петель в знак благодарности подарил ему скульптуру Адама и Евы. Петелю, однако, не суждено было раскрыть всю глубину своего таланта. В 1635 году, в возрасте тридцати четырех лет, он умер от чумы.

Чем больше Брайтвизер читает, тем больше жаждет. Они с Анной-Катрин продолжают воровать достаточно бодрым темпом, подчас даже ускоряясь. В августе 1995 года в замке Шпиц, на берегу одного швейцарского озера, за выходные они крадут сразу два экспоната: рыцарский шлем шестнадцатого столетия, комфортно поместившийся в рюкзаке, и песочные часы ручной работы, пристроившиеся в шлеме. В дальнейшем они крадут даже дважды в день из двух разных музеев: раз с утра, раз после обеда.

Они прирожденные воры, невероятно хладнокровные, готовые рисковать. Справедливости ради, однако, стоит признать, что иными своими успехами они обязаны самим провинциальным музеям, которые по части безопасности до странности полагаются на честность посетителей. Идея усиленной защиты музеев от краж кажется чем-то парадоксальным, поскольку их миссия не в том, чтобы прятать ценности, но делиться ими со всеми, кто хочет ощутить себя как можно ближе к предмету, без всяких ограничений со стороны охранных систем. Положить конец всем музейным кражам раз и навсегда можно запросто: взять и запереть все ценности в подвалах и приставить к ним вооруженную охрану. Разумеется, музеям тогда придет конец. Их отныне придется именовать банками.

Всякий раз, находясь в музее, Брайтвизер замечает, что музеи изо всех сил стараются обеспечить душевный контакт с искусством. Можно, конечно, добавить охраны, кордонов безопасности, бронированных витрин, стеклянных заграждений перед картинами и электрических систем наблюдения, но вряд ли это поможет восприятию искусства. И если создается впечатление, что многие музеи из ограбленных Брайтвизером опасно не защищены, – то так оно и есть.

Директора малобюджетных музеев не любят говорить на тему безопасности, ведь, когда распределяется финансирование и речь, например, заходит о современных мерах против хищения, таких как сигнализация толщиной в нитку, которая вшивается в холст картины, подобным затратам почти всегда предпочтут закупку новых экспонатов. Публику ведь привлекут новые произведения искусства, а вовсе не усовершенствованная система охраны.

В провинциальных музеях зачастую действует некий негласный уговор. Музей позволяет близко подходить к бесценным предметам, охраняемым весьма условно. Публика же, в свою очередь, обязуется не трогать эти предметы, уважая то, что все они являются общим наследием, которое зачастую наполнено духовным смыслом и пронизано аурой места – оно должно быть открыто и доступно каждому. Брайтвизер при поддержке Анны-Катрин просто какая-то раковая опухоль на этом общественном достоянии. Обогащая себя, он обездоливает остальных.

Но даже если музей все делает правильно, выделяет финансирование и прилагает усилия для обеспечения безопасности, Брайтвизера все равно не остановить. В сентябре 1995 года они с Анной-Катрин посещают музей в университетском городке Базеля, который находится неподалеку от его любимой швейцарской библиотеки по истории искусств. Его цель – выставленная в музее и описанная в брошюре эксцентричная картина маслом кисти голландского мастера золотого века Виллема ван Мириса, изображающая аптекаря с помощниками за процессом изготовления лекарства. Живопись экспрессивная, реалистичная, с примесью нелепицы: в виде помощников аптекаря здесь представлены дитя, два ангела, попугай и обезьянка. Взглянув на полотно, Брайтвизер вспыхивает от радости. Он не в силах сдержать улыбку.

Камера слежения направлена прямиком на ценный экспонат. Брайтвизер с Анной-Катрин могут смотреть на картину, не попадая в зону действия камеры, но самого наличия видеонаблюдения обычно достаточно, чтобы отказаться от кражи. Однако Брайтвизер замечает пустой стул: он поднимет их шансы. Поведав о нем Анне-Катрин, он прикидывает, достаточно ли этого, чтобы она поступилась своими правилами. Он, конечно, заметил реакцию Анны-Катрин на портрет аптекаря. Стоический вид, какой она обычно напускает на себя в момент кражи, на этот раз кажется неубедительным. Картина на обоих, похоже, оказала веселящее воздействие – настоящее эстетическое шампанское. Наверняка ей доставит такое же удовольствие, как и ему, созерцать это произведение, нежась в теплой кровати. Анна-Катрин позволяет ему осуществить намеченный план.

Развернувшись к объективу камеры спиной, глядя прямо перед собой и не поворачивая голову ни на дюйм, Брайтвизер с опаской приближается к полотну. Он входит в зону обзора камеры, намеренно позволяя себя заснять. Одной рукой прижимая картину к стене, он подсовывает другую под изображение аптекаря и осторожно снимает проволоку с крючка.

Не меняя своего положения спиной к камере, он делает несколько скользящих шагов влево, волоча картину за собой по стене, пока наконец не покидает поля зрения камеры. Затем он извлекает картину из рамы. Три соединенных между собой деревянных доски, на которых выполнена работа, немного больше по размеру, чем он ожидал, и не помещаются целиком ни под его пиджак, ни в сумку Анны-Катрин. У той, однако, с собой большой бумажный пакет от недавней покупки, и Брайтвизер, за неимением другого выбора, запихивает в него картину, почти не пряча. Взяв пакет в руку, он с Анной-Катрин устремляется к выходу, пробыв в музее едва ли четверть часа.

В большинстве музеев мониторы видеонаблюдения находятся в закрытой для посетителей зоне за стойкой при входе. Когда покупаешь билеты, можно заглянуть туда. Входя в музей Базельского университета, Брайтвизер увидел ряд небольших экранов, передающих живое изображение, в том числе и один, демонстрирующий картину с аптекарем. Со времен службы музейным охранником ему известно, что всего несколько человек из штата обучены пользоваться системой камер. Иногда это всего один человек в смене. И даже когда у него нет напарника, ему все равно позволяется перекусить и отдохнуть за пределами той зоны, где размещаются мониторы.

Брайтвизер уже замечал подобное в музеях и раньше, только не мог придумать, какую выгоду извлечь из этого знания. Когда они с Анной-Катрин оказались в музее Базельского университета вскоре после полудня, напротив экранов стояли два пустующих стула. И на этот раз они подали ему идею.

Он хотел попасть на камеру, пока никто не следит. Он должен был убедиться, что ни его, ни ее лицо не заснято какой-нибудь другой камерой. А музей им нужно покинуть до окончания обеденного перерыва, пока ответственный за мониторы не заметил, что камера, обращенная к картине с аптекарем, показывает пустую стену, и не поднял бы тревогу. Идея Брайтвизера сработала. Кража обнаруживается только после того, как эти двое ушли. Анна-Катрин с Брайтвизером благополучно миновали все камеры, кроме одной. Когда с последней просматривают видео, там видно спину мужчины чуть ниже среднего роста, со стрижеными каштановыми волосами, в простом летнем пиджаке серого цвета. Мистер Заурядность, не поддающийся идентификации.

10

Воскресным утром 1 октября 1995 года, в свой двадцать четвертый день рождения, Брайтвизер отправляется в путешествие. В своем маленьком синем «опеле» он везет Анну-Катрин, свою мать и одну из ее такс через германскую границу. Они прогуливаются по Шварцвальду, засыпанному конфетти палых листьев, затем едут мимо водных лечебниц Баден-Бадена в сторону монументального Нового замка, возведенного на вершине холма; он называется новым, но это же Европа. Замку шесть сотен лет.

Они пешком переходят подъемный мост и оказываются на территории Нового замка. Аукционный дом «Сотби» выставил во всех ста шести залах замка предметы для грядущей масштабной распродажи, чтобы публика могла ознакомиться. Брайтвизер заранее заказал по почте каталог аукциона, и одно изображение пленило его сердце. Он может сделать себе подарок ко дню рождения, такую статую, которая возведет его мансарду на совершенно новый уровень великолепия. Вот только с ними едет мать.

Брайтвизер настойчиво заверяет, что они с матерью едва общаются. Но это лишь по сравнению с временами его юности, когда они были неразлейвода: мать с сыном, объединившиеся против сурового отца. Они все равно живут под одной крышей. Поскольку в мансарде нет ванной комнаты, они с Анной-Катрин часто спускаются. Они ужинают все вместе чуть ли не каждый вечер, а раз в неделю втроем навещают дедушку с бабушкой. И в эту поездку по случаю дня рождения он также берет мать. Значит, если верить Брайтвизеру, много часов подряд тема хищения предметов искусства – главное дело его жизни – ни разу не затрагивается. Не иначе время они проводят в неловком молчании.

Он клянется, что это вовсе не так. Брайтвизер говорит, что умеет ловко скрывать свою криминальную деятельность. А мать, Мирей Штенгель, не рассказывает о своих подозрениях (если таковые имеются). Штенгель, как и Анна-Катрин, не соглашается ни на какие интервью, так что подробности жизни в ее доме, если не считать тех фрагментов, которые Брайтвизер запечатлел на видео, в основном покрыты тайной. Впрочем, имеется несколько пространных заявлений Штенгель представителям правоохранительных органов, и эти записи с ее слов доступны.

Собственно, в Новый замок вместе с ними мать не идет. Туда не пускают собак. Штенгель прогуливается со своей таксой по саду, пока Брайтвизер с Анной-Катрин спешат зайти внутрь музея. Они проходят по залам с оленьими головами на стенах, мебелью черного дерева и часами с кукушкой в галерею третьего этажа, где помещен лот 1118. Наконец-то он видит вживую тот предмет, изображение которого захватило его мысли: портрет принцессы шестнадцатого столетия, «Сибилла Клевская» кисти Лукаса Кранаха Младшего. Кранах и его отец, Лукас Кранах Старший, входят в число величайших немецких художников эпохи Возрождения.

Брайтвизер загипнотизирован, по его словам, проработкой деталей на картине. «Я вижу нити, из которых соткано ее платье и голубую кровь в ее венах». Написанная на дереве, без рамы, маленькая, размером с книжку в твердой обложке, картина Кранаха идеально сохранилась – и стоит, должно быть, миллионы. «Сотби», занимающийся ценными предметами с 1744 года, не поскупился на охрану. Армия охранников оккупировала замок, минимум по одному на каждую галерею. Кругом толпы воскресных зевак. «Сибилла Клевская» выставлена на настольном мольберте, яркая, словно солнце, в центре комнаты, защищенная куполом из оргстекла. Это не просто трудно, это равносильно самоубийству. «Не будь идиотом», – бурчит Анна-Катрин.

Он согласен, что по ощущениям похоже на «миссию камикадзе». Он понимает, как это ни огорчительно, что иногда не стоит трогать предмет, если хочешь обеспечить себе долгую воровскую карьеру. Похищение настолько заметной работы вызовет переполох, полиция усилит бдительность. Наша парочка пока еще уверена, следя за газетными статьями, что они на несколько шагов опережают правоохранительные органы. Но кража, подобная этой, заставит полицию ускорить поиски. Невозможность умыкнуть Кранаха – это хорошо. Может быть, дар сдержанности и есть настоящий подарок на его день рождения. Они оставляют потрет нетронутым.

Брайтвизер бредет по остальным залам, однако мысленно он там, в галерее. Выписанные изумительно точно драгоценные нити платья Сибиллы мерцают перед ним, словно звезды. В нижней части картины извивается крылатая змея, фамильная эмблема Кранахов. Купол из оргстекла, покрывающий картину, покоится на столе, ничем не закрепленный. Нужно всего-то поднять его. Теоретически, если он устроит засаду рядом с картиной, то сумеет совершить молниеносный бросок, беззвучный и незаметный, а затем спуститься через два этажа к выходу, миновав охрану. Каждая отдельная задача представляется выполнимой, и ему кажется: он сумеет справиться с обеими. А день рождения – как нельзя более подходящий момент, чтобы испытать свои возможности.

Заставлять мать и дальше ждать за воротами уже неприлично, однако Анна-Катрин поддается на его уговоры вернуться, на минуточку, к «Сибилле Клевской». День клонится к закату, толпы туристов поредели. Бдительность охранников ослабла. Тот, кому предписано стеречь комнату с Кранахом, стоит в дверном проеме, болтая с коллегой. Вот уже наклевывается шанс. В маленьком помещении с туристами и охранниками легко наблюдать, кто где находится. Брайтвизер старается мысленно представить, где вскоре окажется каждый; и когда он замечает, что народ разошелся – а ведь это всего на несколько секунд, – он переводит взгляд на Анну-Катрин. Она все это время наблюдала за охранниками и теперь кивает, – значит, на горизонте чисто, и он совершает бросок.

Он поднимает купол, забирает Кранаха и запихивает его между страницами аукционного каталога. Затем, опуская купол на место, он сбивает маленький мольбертик, на котором стояла картина – грубая ошибка. Пластиковая подставка падает на стол из твердого дерева с громовым, как ему кажется, грохотом. Все, что он способен сделать в этот момент, – это завершить начатое им действие, и потому он ставит купол поверх опрокинутого мольберта и разворачивается, готовый к последствиям.

В зале, по счастью, стоит гул голосов. Никто вроде бы ничего не заметил. Они с Анной-Катрин тут же удаляются и спускаются по лестнице к выходу. У дверей стоят охранники в пиджаках и галстуках, в наушниках, соединенных с рацией. Может, им уже сообщили о преступлении. Брайтвизер не ускоряет шага и не меняет направления, точно так же как и Анна-Катрин. Риск, который они принимают на себя, ставит их в положение «все или ничего», свобода или тюрьма. Никто их не хватает, и они выходят наружу.

Мать с собакой нетерпеливо дожидается их, и они спешно пересекают подъемный мост, направляясь к машине. Брайтвизер открывает багажник и кладет туда аукционный каталог со спрятанным в нем портретом. Все усаживаются в машину. Похоже, мать не замечает ничего неладного. У него в голове звенит, кружась: «Мне двадцать четыре, а у меня есть Кранах, двадцать четыре – и Кранах!» – пока он едет к дому бабушки с дедушкой, где их ждет праздничный ужин.

11

В чем же проблема Брайтвизера?

Он не клептоман. Даже если бы синдром Стендаля был официально признанным расстройством, его преступления не стали бы понятнее: во всех случаях, описанных итальянской исследовательницей, давшей название синдрому, никто не крал предметов искусства. Впечатление такое, будто у Брайтвизера серьезное психическое заболевание, какое-то расстройство с криминальным уклоном. Они с Анной-Катрин на протяжении полугода крали по три раза в месяц и вели подсчеты, что само по себе говорит о безумии; по уверениям Брайтвизера, подобный темп естественный и правильный, что еще безумнее. Может быть, его можно лечить и вылечить?

Нельзя, считает психотерапевт Шмидт, не бывает никаких криминальных психозов, которые можно лечить и вылечить. Остальные врачи соглашаются с ним. Брайтвизер беседовал со Шмидтом не по доброй воле, как и с другими психиатрами, чьи отчеты были опубликованы. Его заставила пройти обследование юридическая система, и все врачи знали о его преступлениях. «Психиатры относились ко мне как к диковинке, которую им не терпится изучить, – говорит Брайтвизер. – Все они просто большие говнюки».

В 2002 году Шмидт провел с Брайтвизером несколько стандартных сеансов и подверг ряду психологических тестов, включавших Миннесотский многоаспектный опросник тестирования личности, опрос по шкале тревожности Спилберга и прогрессивные матрицы Равена. Шмидт утверждает, что Брайтвизер – нарцисс, похититель культурных ценностей, считающий себя чуть ли не ясновидящим, одним из немногих избранных, кто способен воспринимать подлинную красоту вещей; этим он, собственно, и оправдывает все свои желания, будь они легальные или нет. Брайтвизер ни во что не ставит цивилизованность и закон, прибавляет Шмидт, его не волнуют другие люди, он не испытывает угрызений совести. И поскольку Брайтвизер никогда не крадет из частных домов и не прибегает к насилию, он считает свои преступления безвредными.

«Он ни на миг не задумывается о том, что случится с обществом, если все станут вести себя так, как он», – говорит Шмидт.

Генри Бруннер, психолог из Страсбурга, осматривавший Брайтвизера в 2004 году, засвидетельствовал, что «он грубый, критично настроенный, требовательный, раздражительный, иными словами – незрелая личность». Фабрис Дюваль, психиатр, наблюдавший Брайтвизера в 1999 году, отметил, что тот «демонстрирует импульсивность, не принимая в расчет последствия».

Избалованный матерью, потакавшей всем его прихотям, он «не научился справляться с разочарованиями, которые несет реальный мир», – говорит Шмидт. Иными словами, он засранец. И в его личности едва ли что-то изменится, говорит Шмидт, если только он не начнет уважать власть, создавать социальные связи, не прекратит воровать и не согласится по доброй воле на интенсивную терапию. Однако, по мнению Шмидта, это крайне маловероятно.

Анна-Катрин проходила собеседование с французским психологом Сезаром Редондо в 2002-м, также по требованию суда. Редондо зафиксировал, что Анна-Катрин обладает «удовлетворительными интеллектуальными способностями» (шаблонная фразочка психологов, звучащая, пусть и непреднамеренно, оскорбительно), а также назвал ее «хрупкой личностью», предрасположенной поддаваться контролю. Редондо предполагает, что Анна-Катрин подвергалась манипулированию со стороны Брайтвизера, под давлением которого она поддалась извращенному пристрастию к воровству предметов искусства, поскольку «у нее просто недоставало сил сказать нет». Серьезных психологических нарушений у Анны-Катрин не выявлено, сама по себе она не несет криминальной угрозы, утверждает Редондо, хотя он посоветовал бы ей незамедлительно пройти курс психотерапии.

Специалисты в один голос заявляют, что сознание Брайтвизера не оторвано от реальности. Он знает, что хорошо, что плохо. Его интеллектуальные способности в удовлетворительном состоянии. Ни приступы депрессии, ни перепады настроения, говорит Шмидт, не достигают у него уровня клинической недееспособности. Он не является подлинным социофобом, ведь он в состоянии работать официантом, пусть и эпизодически. Бруннер, психолог из Страсбурга, говорит, что Брайтвизер не демонстрирует ни психологической, ни неврологической аномалии, которая могла бы изменить здравость его суждений. Брайтвизер полностью контролирует свои поступки, и воровство само по себе, уточняет Бруннер, не является симптомом его болезни. И у психологов весьма слабые основания утверждать, будто Брайтвизер страдает от какой-то там криминальной психопатии.

По наблюдению Шмидта, в Брайтвизере сочетаются признаки нарциссического с диссоциальным расстройством личности. Оба вида расстройства типичны для уголовников, однако никак не объясняют корней преступной деятельности Брайтвизера. Бруннер выдвигает предположение, что Брайтвизер, по неким психологическим причинам, не в силах противостоять соблазну украсть. Любой в музее, возможно, думает то же самое: как было бы здорово повесить это себе на стену, – но только Брайтвизер неспособен отмахнуться от нерациональной идеи; что для нас песчинка, для него – каменная глыба.

Первоначальная причина, которую выдвигал Брайтвизер – месть отцу, – уже давно потеряла актуальность. Его коллекция превосходит коллекцию отца, причем многократно. Содержимым мансарды можно запросто заполнить зал в Лувре. Анна-Катрин, точно так же иногда охваченная жаждой риска в придачу к желанию порадовать сердечного друга, охотно присоединяется к нему в этом рекордном марафоне краж, хотя она никогда не жаловалась, будто в мансарде чего-то не хватает и хорошо бы украсить ее произведениями искусства. А Брайтвизер наперекор доводам разума продолжает красть с тем же, если не с большим, воодушевлением.

Брайтвизер настаивает, что у него имеются причины. В библиотеках, углубляясь в историю искусств, он зачастую наталкивается на следы преступлений. Квадрига на крыше собора Святого Марка не то творение, какое он смог бы когда-нибудь украсть, говорит он, зато ее история объясняет причину, по которой он крадет. Лошади, четверка бронзовых жеребцов почти в натуральную величину, передающая эффект возрастающего движения, как считается, создана в Греции прославленным скульптором Лисиппом в четвертом веке до новой эры, хотя специалисты не могут сказать ничего более определенного о ранней истории скульптуры. Спустя четыреста лет после их создания бронзовые кони были украдены армией Нерона и установлены в Риме.

Три века спустя после Нерона Константин Великий захватил квадригу и выставил над ипподромом Константинополя, где проходили конные ристалища. Там кони задержались на девятьсот лет – на полпути. Захваченные в качестве трофея в 1202 году в ходе жестокого Четвертого крестового похода, они были помещены над фасадом базилики Святого Марка в Венеции, откуда шесть столетий надзирали за главной площадью города. Затем Наполеон, во время своей Итальянской кампании 1797 года, украл их и перевез на открытой повозке в Париж, где водрузил на триумфальной арке перед Лувром. После битвы при Ватерлоо британские войска конфисковали коней и решили вернуть их туда, откуда они происходили. Выбирать можно было между Грецией, Турцией или Римом. Их вернули в Венецию.

История искусств, считает Брайтвизер, – это история воровства. В египетских папирусах, созданных на заре письменной эпохи, порицаются расхитители гробниц. Вавилонский царь Навуходоносор Второй в 586 году до н. э. умыкнул из Иерусалима ковчег Завета. Персы грабили вавилонян, греки совершали набеги на персов, римляне обносили греков. Вандалы покушались на богатства Рима. Франсиско Писарро и Эрнан Кортес в начале шестнадцатого столетия опустошили земли инков и ацтеков. Королева Кристина Шведская вывезла тысячи живописных полотен из Праги в 1648 году и платила своим генералам жалованье произведениями искусства.

Наполеон крал, чтобы передать награбленное Лувру, а Сталин – Эрмитажу. Гитлер, честолюбивый акварелист, дважды отвергнутый Академией изобразительных искусств Вены, собирался открыть музей в своем родном Линце в Австрии, где хранились бы все значительные произведения мира. Самые выдающиеся экспонаты Британского музея, первой национальной галереи, открытой в 1759 году в эпоху Просвещения, включая бронзу Бенинского царства, вывезены из Нигерии, Розеттский камень украден из Египта, а мраморные барельефы Элгина выдраны им из Парфенона в Греции.

Торговцы предметами искусства и аукционные дома, говорит Брайтвизер, наихудшие из всех: они все по уши в грязи. Историк первого века Плиний Старший описал бесчестные приемы торговцев искусством в императорском Риме, а в сентябре 2000-го аукционы «Кристи» и «Сотби» в итоге заплатили штраф в пятьсот двенадцать миллионов долларов за надувательство покупателей и продавцов посредством ценового сговора. Сомнительные личности торгуют яркими красками вот уже две тысячи лет подряд.

Каждая похищенная работа дает ему новый повод, чтобы украсть самому, говорит Брайтвизер, и каждый в мире искусства в некотором смысле вор. Если он не ухватит то, чего ему хочется, это, считает он, сделают другие. Кто-то крадет, называя галеристу сумму по телефону, он же приобретает экспонаты с помощью швейцарского армейского ножа. По самым скромным меркам, он жулик громадного масштаба в вечно злачном месте мира искусств. Возможно, мечтает Брайтвизер, когда все будет сказано и сделано, он будет вписан в историю искусств как герой.

12

После похищения Кранаха на аукционе «Сотби» и праздничного ужина в доме бабушки с дедушкой Брайтвизер с Анной-Катрин и матерью возвращаются домой. Уже поздно, и мать уходит к себе в комнату, а наша парочка поднимается наверх, прихватив с собой аукционный каталог. Они отпирают дверь и закрывают ее за собой на засов. Затем падают на кровать и вынимают «Сибиллу Клевскую» из каталога, вдали от посторонних глаз трепетно держат в ладонях, без рамы, без стекла, без толпы, без охранников.

Они рассматривают и тыльную сторону, всю в неровностях от восковых печатей с гербами семей, владевших картиной: остановки на пути длиной в четыреста пятьдесят лет, от Кранаха к ним в руки. Держа этот единственный и неповторимый экземпляр, Брайтвизер пылает от счастья, говорит он, освобождается от стресса после кражи и наконец-то в состоянии в полной мере насладиться подарком, который они намерены скрывать от всего остального мира.

Никому и никогда не разрешается входить в их комнаты в мансарде, не исключая родственников или ремонтных рабочих. Если что-то ломается, то так и остается сломанным, либо они чинят сами. «Тайная жизнь, – говорит Брайтвизер, – это идеальная жизнь». Он недурной мастер на все руки, этому он научился от матери, у которой имеется огромный набор инструментов и которая так ловко шпаклюет стены, что Брайтвизер называет ее «королевой шпаклевки».

Роль хранителя украденного искусства избавляет Брайтвизера от лишних занятий, которые он вынужденно терпел, когда все еще думал приспособиться к миру: тусоваться, пить пиво, сплетничать, предаваться мелким радостям жизни, которые он, по сути, считает абсурдными. «Искусство заняло для него место общества», – поясняет психотерапевт Шмидт. Большинство людей, обнаруживает Брайтвизер, неинтересны либо не заслуживают доверия (а подчас и все вместе).

«Я по природе одиночка», – говорит он. По его убеждению, он, Анна-Катрин и искусство образуют равносторонний треугольник – все сбалансировано, ничего более не требуется. Его мечта – сбежать со своей девушкой и всем награбленным и поселиться на острове, подобно Робинзону Крузо.

Анна-Катрин выбирается из дома несколько чаще. Она общается со своими коллегами в больнице, у нее имеется пара друзей, с которыми она и Брайтвизер время от времени встречаются, хотя никогда не приглашают домой, даже на первый этаж. Один случайный взгляд – и всему конец. Обычно они выходят куда-нибудь попить лимонада. Но так или иначе, Анна-Катрин и Брайтвизер не могут честно говорить о том, кто они и чем занимаются, то есть не могут быть самими собой, что отравляет саму суть искренней дружбы.

«Мы двое, – говорит Брайтвизер, – существуем в замкнутой вселенной». За исключением музейных новостей и заметок об их кражах, он едва обращает внимание на мир снаружи. Читает тома по истории, а не сводки текущих событий. Парочка, кажется, по большей части герметично заперта в мансарде, их жизнь залита красками и пронизана волнениями, однако все равно монохромна. Анна-Катрин находит это по временам утомительным, говорят люди, которые с ней знакомы. Чтобы жить вне закона, требуется дисциплина.

В их вселенной имеется третий обитатель, вынужденно вовлеченный в орбиту их взаимодействия: его мать Мирей Штенгель. Она как раз экстраверт, ее регулярно навещают друзья. На Рождество 1995 года, через три месяца после похищения «Сибиллы Клевской», Брайтвизер снимает на видео свою мать в гостиной. На ней красная блузка и черные легинсы, пшенично-светлые волосы собраны в пучок, и она зажигает высокие свечи в узорчатых серебряных подсвечниках, готовясь к приходу гостей.

Из колонок звучит рождественская музыка, в стеклянных вазах цветы, елка мигает огнями. На застеленном скатертью столе теснятся сырные тарелки и пироги. Анна-Катрин тоже здесь, в черном блейзере поверх черного топа без бретелей, в ушах золотые сережки-кольца. Ямочки играют на ее щеках, когда она отнимает видеокамеру у своего друга и наводит на него.

– Так скажи мне, – произносит Анна-Катрин, уточняя цели на новый год, – что собираешься сделать хорошего?

Брайтвизер, в застегнутой на все пуговицы серой рубашке с воротничком на пуговках, с зачесанными назад по прямому пробору волосами, сплетает пальцы и важно поджимает губы, напуская на себя официальный вид, полный величия.

– Почеши мне нос, – говорит он. Брайтвизер, может, и замирает от восторга перед искусством и крадет не хуже профессионала, но на самом деле он до сих пор ребенок. – Вот так. А что еще мне сделать? – Он поднимет руку и делает вид, будто ковыряет в носу. – Сделаю еще что-нибудь – и отправлюсь в тюрьму.

Он смотрит в объектив по-детски наивным взглядом, пока его лицо не расплывается в широкой улыбке, и притворство заканчивается. Анна-Катрин продолжает снимать. Брайтвизер на время умолкает, подпирая голову правой рукой. Затем он удивленно вскидывает брови и объявляет:

– Буду пытаться воровать, если получится.

Анна-Катрин по другую сторону объектива подзуживает его сказать больше.

– Живопись, оружие. – Он беззаботно взмахивает левой рукой. – Антиквариат. – Он планирует кражи на миллионы: долларов, евро, франков – не важно. Миллионы и миллионы. Если не получится, он «будет плакать». – Буду ощущать себя не в своей тарелке, – говорит он.

Гостиная маленькая, сам дом невелик, мать по-прежнему находится рядом. А тайнам необходимо пространство. Его мать позже признается, что замечала, как он что-то носит наверх. На этом все, скажет потом под присягой Штенгель, возвращаясь домой из поездок, ее сын всегда быстро уносит вещи в мансарду и запирает дверь.

Но даже если молодая пара неизменно запирает дверь на засов, все равно все комнаты в доме отпираются одним и тем же ключом. И такой есть на кольце для ключей у его матери. Не исключено, Штенгель из принципа не заходит в комнату сына. Вероятно, она считает, что парочка покупает все свои вещи в антикварных лавках. Вряд ли она успевает толком разглядеть какой-либо из этих предметов, чтобы заподозрить правду. Брайтвизер говорит, что, если глаз не наметан (а иногда даже если наметан), бывает трудно распознать, что перед тобой: бесценное произведение искусства или же подделка. Он говорит, его матери, в отличие от него самого и отца, несвойственно коллекционировать или хотя бы приобретать новые вещи. Она всю жизнь проносила одни и те же часы, говорит он. Однако же из домашнего видео ясно: его мать имеет представление о том, что происходит.

Брайтвизер забирает камеру у Анны-Катрин и наводит на мать, которая скользит по комнате, с высоко поднятым подбородком и прямой спиной – воплощенная элегантность и самообладание.

– Ты слышала мою речь? – спрашивает он напрямик, имея в виду свое намерение красть произведения искусства стоимостью в миллионы. Он знает, что она слышала.

Штенгель ничего не отвечает. Она проходит мимо сына и широким шагом направляется к проигрывателю, минуя кресла, обтянутые броской тканью в красно-белую полоску Она наклоняется и увеличивает громкость. Брайтвизер вызывающе окликает ее:

– Ты что, мам, только ручки поворачиваешь?

Мышцы ее лица напрягаются. Она отступает подальше от камеры, оборачивается к сыну. Она безрадостно улыбается и издает короткий дребезжащий смешок, даже скорее хихиканье, вымученное и нарочитое.

Он прекращает снимать. Сообщничество его матери, говорит он, нивелируется ее сознательным неведением. «Она знает, и она не знает. Прячет голову в песок». Один знакомый его матери, издатель из Парижа, описывает Штенгель как хорошо образованную и культурную женщину. «Она прощает своему сыну любые глупости, – говорит издатель, – потому что любит его, несмотря на все дикие поступки, и хочет его защитить».

Брайтвизер осознает, что повязал мать вынужденным выбором между сыном и законом. Она не кажется способной порвать со своим единственным ребенком. Она не хочет выставлять его из дома, не говоря уже о шагах посерьезнее. «А что ей остается, – вопрошает Брайтвизер, – сдать меня в полицию?»

13

Каждый раз, принося в мансарду новую картину – Кранах у него шестой за шесть месяцев, – Брайтвизер сознает, что без рамы даже самая блистательная работа теряет часть достоинства, словно раздетая. Он собирается дать им новые рамы, но только такие, которые не уронят честь искусства. Слоняясь в свободный день по мощеным улицам старого Мюлуза, не так уж далеко от собственного дома, Брайтвизер обнаруживает магазинчик на углу, которого не замечал раньше: багетная мастерская под скромной серой вывеской, с витриной, полной картин и образцов багета. Он входит. Из недр великолепного беспорядка ему говорит «bonjour» Кристиан Михлер, человек с необузданной копной черных кудрей, хозяин и единственный работник мастерской.

Заинтригованный, Брайтвизер представляется. Услышав его фамилию, Михлер указывает на эффектную живописную работу Роберта Брайтвизера, выставленную на продажу среди других картин, и связь между ними установлена. Брайтвизер не легко заводит друзей, он вообще их не заводит, однако Михлер исключение, подтверждающее правило. Багетный мастер на шесть лет старше Брайтвизера и так же помешан на искусстве. «Великие полотна, – говорит Михлер, согласившийся дать продолжительное интервью, – переносят тебя в место, полное света и воспоминаний. Внутри картины я обретаю свой второй дом».

Михлер, наверное, единственный человек, не входящий в обособленный квартет – Анна-Катрин, его мать, бабушка с дедушкой, – который близко знаком с музейным вором. «Он чувствительная натура, – говорит Михлер, – сентиментальный, восприимчивый, умеющий видеть – настоящий коллекционер». И Михлер не одинок в своем убеждении. Даже психиатр Шмидт, чьи суждения о Брайтвизере зачастую суровы, признает в своем отчете, что Брайтвизер «исключительный эстет» и «в какой-то степени вызывающий сочувствие, с большим сердцем и искренней любовью к красивым вещам».

Психолог из Франции, Люсьен Шнайдер, встречалась с Брайтвизером в 2004 году по предписанию суда и признала его самовлюбленным и одержимым, неспособным должным образом справляться с разочарованием, но в то же время особенно чувствительным и уязвимым. Когда у тебя душа нараспашку, она открыта всем стихиям. Нездоровая атмосфера, сложившаяся во время расставания его родителей, пишет в своем отчете Шнайдер, «произвела фиксацию в точке психологического конфликта», и он переключился на искусство, чтобы обрести утешение и покой. «Все его проступки, – считает Шнайдер, – вызваны душевными страданиями, вытекающими из его чрезмерной приверженности к искусству». Это единственный нормальный психолог, говорит Брайтвизер, из целой толпы засранцев.

Тот же стиль в искусстве, что так увлекает Брайтвизера, очаровал и Михлера: роскошная европейская живопись, знаменующая конец Возрождения и зарю барокко, «полотна, в которых сконцентрирована мечта и поэзия», – так характеризует их багетный мастер. В начале их дружбы, говорит Михлер, Брайтвизер был спокойным и сдержанным. «Он мало говорит. Но когда он все-таки раскрывается, то заражает своим энтузиазмом. Крайне редко люди его возраста ценят искусство за красоту, а не за стоимость. Он знаток. Он рассуждает об искусстве в такой манере, которая сознательно взращена и осмыслена. И полна искренности».

Брайтвизер первым делом выдает Михлеру ложь, ту самую, к которой уже прибегал раньше: он внук художника Роберта Брайтвизера, хотя на самом деле он куда более далекий от него двоюродный правнук. Еще Брайтвизер лжет о происхождении своей коллекции. Он говорит Михлеру, что покупает все на аукционах. В остальном, уверяет Брайтвизер, он с Михлером такой, какой есть, откровеннее, чем с кем-либо еще, за исключением Анны-Катрин. Багетных дел мастера не подвергают клиентов допросу с пристрастием. И частенько придерживают уникальные произведения для именитых семей. Их девиз – осмотрительность. Брайтвизер носит ту же фамилию, что и выдающийся художник, вероятно, у него водятся деньги. Некоторые рамы, которые он отбирает, стоят больше тысячи долларов, и Брайтвизер соглашается на эту цену, хотя финансы нашей пары поют романсы. Анна-Катрин знает об этих сумасбродствах, иногда она приходит в мастерскую вместе с ним, рассказывает Михлер, и дает советы по выбору рам.

Первая картина, которую Михлер обрамляет для него, первая же из украденных: портрет пожилой дамы, прихваченный им вместе с Анной-Катрин по пути на лыжный курорт. Результат великолепен. Однако когда Брайтвизер приходит в мастерскую, чтобы забрать вторую обрамленную картину – икону святого Иеронима, – она, в красивой черной с золотом раме с завитками, красуется в витрине на радость прохожим. Она простояла там несколько дней.

Именно так и попадаются, стоит ослабить бдительность. Заводить друзей – глупейшее проявление недисциплинированности. Брайтвизер потрясен, однако не хочет обрывать дружеские связи. За последние недели он провел столько времени в мастерской Михлера, что успел сделаться неофициальным подмастерьем. Он научился забивать и извлекать все известные мастеру виды штифтов. После инцидента со святым Иеронимом Брайтвизер сохраняет дружбу, придумав новую ложь. Он говорит, что слишком опасается повредить предметам из коллекции, перевозя их туда-сюда, поэтому больше не станет выносить их из дома. Он будет просто описывать работу Михлеру и давать размеры. А когда рама будет готова, Брайтвизер сам смонтирует ее на штифты.

Несмотря на столь необычные меры предосторожности со стороны клиента, Михлер, похоже, не догадывается, что свел знакомство с самым крупным музейным вором в истории. Багетный мастер почти узнает себя в этом щуплом, нервном юноше, который одержим прошлым. Михлер использует прекрасное французское слово «intemporel», «вневременное», чтобы лучше описать их знакомство. Они могут общаться часами, не замечая, как летит время. «Мы учимся друг у друга, – говорит Михлер. – Мы изучаем аукционные каталоги. Мечтаем вслух о предметах искусства, какие хотели бы иметь».

Не подозревая об истинном занятии своего друга, Михлер чувствует в Брайтвизере некую обреченность. «Искусство – духовная пища», – поясняет багетный мастер, а фанатичное желание обладать им уже обжорство. «Его страсть к искусству выходит за пределы разумного, это мучительная любовь, как у Тристана и Изольды, которая не несет удовлетворения и не утихает».

14

– Держи вора!

Этот окрик – пронзительный визг, – который ни один вор никогда не захочет услышать у себя за спиной, прорезает гул толпы, собравшейся покупать предметы искусства на Европейской ярмарке изобразительных искусств в Маастрихте, городе на юге Голландии.

– Держи вора!

Хотя Брайтвизер в данный момент ничего не крадет, он дергается, не успев понять, что крики относятся не к нему. Он наблюдает, как дежурные охранники с топотом бегут по ковровой дорожке между павильонами. Головы в выставочном зале поворачиваются им вслед.

Металлический грохот и приглушенные удары заставляют даже продавцов выглянуть из салонных павильонов. Бессменный владелец лучшего из них, образцовый лондонский галерист, Ричард Грин, наблюдает с сигарой в зубах, как вора обезвреживают и уводят прочь, отняв украденное. Представление окончено, и Грин возвращается за свой прилавок, где на подставках расставлены масляные полотна эпохи Возрождения, по цене от миллиона долларов за штуку. И вот на месте одного из них галерист обнаруживает зияющую пустоту.

Когда спустя несколько минут Брайтвизер с Анной-Катрин выезжают со стоянки, его посещает головокружительная мысль, что сейчас его машина стоит больше вон той «ламборгини», если учесть сувенир, который покоится в багажнике. Причем рама на месте, вопреки его правилам, – но у внештатных ситуаций свои собственные правила.

Бабочки, порхающие над букетом цветов, привлекли внимание Брайтвизера с Анной-Катрин еще издалека, когда они только шли по проходу в сторону павильона Грина. Картину, новаторский, далеко не мертвый nature-morte, Ян ван Кессель Старший написал в 1676 году. Краски ослепительные – Брайтвизер никогда не видел ничего подобного. Работа заманила их в павильон миражом мерцающих оттенков, которые казались просто невозможными, пока они не поняли, подойдя ближе, что картина выполнена на тонкой медной пластине.

Ричарда Грина, с его ценами на пейзажи семнадцатого столетия они встречали и раньше, на другой художественной выставке-ярмарке. Если верить Брайтвизеру, галерист выставил их из своего павильона без лишних церемоний, вероятно составив определенное мнение о молодой паре, слегка перестаравшейся со своими «Армани» и «Эрме» из секонд-хенда.

«Черт бы побрал Ричарда Грина, – досадует Брайтвизер. – Заодно с его „Ролексами“ и сигарами „Монтекристо“».

Европейская ярмарка изобразительных искусств – хорошее место, чтобы приглядеться к экспонатам, даже если не красть. Охранники здесь профессиональные, в том числе и в штатском, как подозревает Брайтвизер. А еще посетителей часто досматривают на выходе и требуют документы, подтверждающие покупку, что потенциально отвращает Брайтвизера от дела. Картина на меди взывает к нему, однако заслуженная кара от Грина кажется неминуемой, да и пытаться красть при нулевых почти шансах на успех просто-напросто занятие для дурака.

И чудесным образом дурак появляется, как по заказу. Два пронзительных вопля – и вся ярмарка приходит в движение. Павильоны почти опустели, народ вокруг вытягивает шеи от любопытства. Брайтвизер удивлен не меньше остальных. Однако в поднявшемся переполохе он погружается в некое подобие воровского транса и способен увидеть всю сцену как будто бы сверху. Охранники у выхода, нутром чует он, оставят свой пост, чтобы оказать помощь при аресте грабителя. Тому наверняка светит срок.

Брайтвизер шепнул что-то Анне-Катрин, и она тут же заторопилась к единственному оставшемуся в павильоне служащему Ричарда Грина и о чем-то спросила, встав так, чтобы закрыть ему обзор. Больше ничего не требуется. Картина мгновенно исчезает с подставки, но вот рама, видит Брайтвизер, прикреплена слишком большим количеством гвоздей, ее так быстро не снять. Однако парочка все равно направляется прямиком к выходу, даже не спрятав толком картину, и догадки Брайтвизера насчет охраны подтверждаются, когда они выскакивают наружу, незамеченные.

Преступление, чувствует Брайтвизер, не доведено до конца, пока граница не останется позади. Даже внутри Европейского союза имеются официальные пункты пропуска, где машину могут досмотреть. На въезде во Францию, как и на любой другой границе, они изображают юную светскую пару, путешествующую ради развлечения. Пограничник машет им, чтобы проезжали. Наконец они останавливают машину на короткой подъездной дорожке перед домом его матери, поднимаются по лестнице с натюрмортом на медной пластине в руках и переступают порог своего чердака.

Незадолго до этого он завел традицию: добавлять свою личную маркировку к маркировке на тыльной стороне добытых предметов, такой, как музейные этикетки, фамильные гербы, восковые печати и выведенные по трафарету инвентарные номера. На полоске бумаги он пишет: «Ради любви к искусству и Анне-Катрин, двум моим страстям». Он ставит подпись и приклеивает бумажку обрывком изоленты.

Картина на меди восхитительна, а вот способ, которым он украл ее, – нет. Совсем наоборот. Он коллекционирует искусство, а не приключения; оптимальное преступление, по Брайтвизеру, должно быть как можно скучнее. Если вы находите захватывающими сцены краж, в которых воры влезают в слуховые окна и преодолевают инфракрасные датчики, вам лучше посмотреть кино. Если же вы хотите завладеть предметом искусства, стоит поучиться у Брайтвизера работать с силиконом.

Музейные витрины, изготовленные из закаленного стекла или полиметилакрилата (оргстекла или пластика), обычно скреплены по стыку силиконовым клеем. Если по шву нанести хирургически точный надрез острым лезвием швейцарского армейского ножа, начиная от угла и далее по вертикали и горизонтали, панели расходятся. У полиметилакрилата в большой степени сохраняется гибкость, и даже оргстекло обычно слегка изгибается, достаточно, чтобы просунуть внутрь руку.

В музее на западном побережье Франции, в штате которого всего один сотрудник, Брайтвизер рассекает кубический защитный футляр и вынимает зараз три фигурки из слоновой кости и табакерку. Оставшиеся предметы он равномерно распределяет по поверхности, подталкивая авторучкой. А затем отпускает панели, и они распрямляются, придавая витрине первоначальный вид. Конечный итог каждой работы с силиконом – витрина выглядит неповрежденной. Замо́к витрины при таком способе ограбления остается запертым.

В одном немецком за́мке на Рейне он таким способом «отпускает на свободу» трофей из золота и серебра 1689 года, прославляющий сопротивление этого региона французским войскам, предмет такой непреходящей культурной ценности, что изображение украденного трофея мгновенно появляется в полицейских листовках под заголовком «Разыскивается». Брайтвизер замечает одну из таких листовок на таможенной будке, когда спустя несколько часов пересекает германскую границу, направляясь обратно домой с трофеем в машине. Его не останавливают.

В мае 1996 года, при посещении швейцарского замка, он пытается стянуть бронзовый охотничий нож, и узнает, что бывает, когда стекло гнется слишком сильно: панель трескается, и звук похож на ружейный выстрел. Осколки вонзаются ему в руки, кровь брызжет, и Брайтвизер неожиданно теряет выдержку. Бросив нож, он бежит вместе с Анной-Катрин, оставляя за собой окровавленное разбитое стекло, словно после дорожной аварии. Однако спустя минуту его обычное самообладание начинает возвращаться к нему. Замок просторный, охраняется кое-как, и скоро становится ясно, что больше никто не слышал треска стекла, так что Брайтвизер поворачивает обратно и извлекает нож из кучи осколков.

После такой эскапады, слишком уж нескучной, Брайтвизер с Анной-Катрин склоняются к тому, чтобы завершить выходные спокойно, отменив все прочие кражи. Они лучше отправятся на природу или погуляют по городу, глазея на витрины и любуясь архитектурой, или сходят в музей на экскурсию. Во время которой, разумеется, не станут красть: их же сопровождает сотрудник музея, и их лица запомнят.

У Брайтвизера случаются инсайты по части краж, когда спонтанность встречается с простотой. «Не усложняй» – это его лозунг. «Инструмент не поможет, пока ты не научишься контролировать свои жесты, интонации голоса, рефлексы и страх. И нужно принимать то, что будут моменты громадного напряжения, когда все зависит от едва заметного движения, и ты никак не можешь быть уверен, чем все обернется».

На экскурсии по замку восемнадцатого века, Брайтвизер высматривает терракотовый аптекарский сосуд, который называется альбарелло; чувственно изогнутый, словно бутылка для колы, он выставлен на высокой полке, один и без защиты. И тут наступает озарение. То, чего нормальный вор никогда не стал бы делать, – это именно то, что ему стоило бы сделать. Брайтвизер немного медлит в ожидании, пока экскурсовод и вся группа вместе с Анной-Катрин развернутся, чтобы пройти в следующий зал, где их внимание переключится на другие музейные ценности. Камер слежения и охранников в замке немного. И его даже не просили сдать рюкзак в камеру хранения.

И у видеокамер и людей одни и те же недостатки, и в обоих случаях Брайтвизер может их указать: поле обзора объектива, пределы человеческой наблюдательности. Отсутствие альбарелло не создает никакого дисбаланса в зале или ощущения зияющей дыры. Он уверен, что пропажу заметят не раньше чем через несколько часов. Он прячет альбарелло в рюкзак. Обычно, украв что-нибудь из музея, Брайтвизер с Анной-Катрин неотвратимо, хоть и неспешно, движутся к выходу. Вор никогда не задерживается в музее с украденным добром и уж точно не вступает в беседы с сотрудниками во время незаметного отступления.

Они же до самого конца участвуют в экскурсии и мило общаются с экскурсоводом. Если даже преступление заметят достаточно быстро, Брайтвизер предполагает, что благодаря такой непринужденности вряд ли их заподозрят, никто и не подумает обыскивать его рюкзак. Но проверить догадку не суждено, интуиция Брайтвизера не подвела. Пропажа обнаруживается, когда они давным-давно уехали. После этого он крадет во время экскурсий еще раз пять или шесть. С момента похищения альбарелло они ведут себя особенно дружелюбно, когда покупают билеты, часто останавливаются, чтобы спросить у смотрителей дорогу, а иногда даже машут им на прощанье – все по одной и той же причине. Воры так себя не ведут.

Однажды, украв глиняную статуэтку из музея на юге Франции, Брайтвизер сам вызывает представителей закона. Подойдя к машине, он замечает, что та поцарапана – по-видимому, ключом. Брайтвизер в такой ярости из-за надругательства над своим имуществом, что звонит в местную полицию. Полицейский приезжает, изучает повреждения и составляет протокол, пока статуэтка покоится в багажнике.

В другой раз, выходя из музея с парой надалтарных картин шестнадцатого века, они с Анной-Катрин подходят к машине и с ужасом обнаруживают, что полицейский уже поджидает их. Деревянные панели с картинами, обе почти два фута длиной и в фут шириной, под пиджаком у Брайтвизера, по одной с каждой стороны, и ему приходится неестественно растопыривать руки, чтобы прикрыть их, это страшно неудобно, и сесть с ними в машину он точно не сможет. Наша парочка, наделенная даром излучать безмятежность в напряженные моменты, вежливо интересуется, по какой причине здесь представитель закона. Полицейский поясняет, что выписывает им штрафной талон. Брайтвизер, вечно пытаясь сэкономить, не бросил монетки в парковочный автомат. Любой другой вор в подобных обстоятельствах с облегчением выдохнул бы, но не Брайтвизер. Он безрассудно кидается спорить с полицейским, с этими своими неуклюже растопыренными руками и всем прочим, и убеждает копа аннулировать штраф.

В июле 1996 года, во время посещения малолюдного музея художественного металла на севере Франции, где можно увидеть такие предметы, как дверные молотки и мельницы для специй, Брайтвизер замечает, что и содержащие их витрины со стеклянными дверцами очень красивые, старинные. Одна из них похожа на купленный бабушкой с дедушкой шкафчик эпохи Людовика Пятнадцатого, который они сами используют в мансарде как витрину, и в ней среди прочих предметов стоит затейливая кружка для сбора пожертвований. Брайтвизер, привыкший отслеживать мельчайшие детали формы, вплоть до рисунка волокон древесины и царапин напильника, предполагает, с большой долей вероятности, что оба шкафа созданы в одной и той же мастерской. Даже обрамления крышечек замочных скважин кажутся похожими.

Свой шкаф-витрину в мансарде он запирает на ключ, в музее художественного металла шкаф тоже заперт. Ключ Брайтвизера покоится в одном из отделений кошелька, и как только другие посетители вокруг исчезают, он вынимает его. Несколько столетий назад замки не были столь точными, их вариативность была ограниченна. Брайтвизер вставляет свой ключ в скважину дверцы музейного витринного шкафа и поворачивает на четверть оборота влево. И слышит щелчок поддающегося засова. «Безумно, невероятно, просто чудо», – говорит он. Забрав кружку для сбора пожертвований, он снова запирает шкаф.

Вот шурупы – его заклятые враги. Идеально, когда шуруп один, как тот, что позволил ему получить бронзовый совок с каминной полки. Два открученных шурупа приносят ему портрет мушкетера в шляпе с перьями. Три шурупа – подсвечник шестнадцатого столетия. А чтобы украсть керамическую супницу, он в один визит откручивает два шурупа, в другой, на следующей неделе, – еще два. Как-то раз воскресным днем, чтобы разжиться церемониальной медалью, он откручивает двенадцать шурупов. В ходе работы он кладет шурупы в карман, а потом выбрасывает, выходя из музея.

Неподалеку от Женевы, в доме-музее Алексиса Фореля, где его соблазняет трехсотлетнее сервировочное блюдо из мастерской прославленного голландского керамиста Шарля-Франсуа Ханнонга, наступает шурупный апофеоз Брайтвизера. Блюдо накрыто футляром из оргстекла, скрепленного шурупами. Креплений слишком много, но охота пуще неволи. Анна-Катрин соглашается постоять на стреме, и он предпринимает попытку. Швейцарский армейский нож вертится в его руках: пять шурупов, десять шурупов, пятнадцать, – хотя он никак не может избавиться от ощущения, что надо бы все бросить. Себе самому он обещает, что больше никогда в жизни не возьмется за такое количество, – и вертит дальше. Двадцать шурупов, двадцать пять.

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять. И – о радость! – тридцать. Оргстекло снято, блюдо исчезает под его пиджаком, и они уходят, но его пронзает острое чувство, что он проглядел какую-то опасность, и он, как обычно, прав.

15

Сгорбившись за компьютером на верхнем этаже местного отделения полиции, Александр фон дер Мюлль, один из двух швейцарских инспекторов, специализирующихся на преступлениях в мире искусства, изучает записи с видеокамер из дома-музея Алексиса Фореля. Кадры зернистые, лица нечеткие, чего не скажешь о действиях. Мужчина и женщина – молодые, хорошо одетые, явно не подозревающие о хитроумно замаскированной камере – нагло действуют среди бела дня. Тридцать шурупов откручено, чтобы украсть сервировочное блюдо.

На Швейцарию обрушилась настоящая лавина ловких музейных краж, и фон дер Мюлль убежден, что большинство из них связаны. Могучий инспектор напорист и нетерпим к порокам – настоящий коп. При этом он словоохотлив и благодушен, к тому же страстный коллекционер вполне доступных произведений искусства девятнадцатого века. Музеи, как он говорит, по сути светские храмы, и красть из них – богохульство.

Фон дер Мюлль видит в преступлениях схожие черты: кражи с неукоснительной точностью приходятся на дневное время. Он отмечает, что украденные предметы, от медных весов и боевых топоров до картин маслом, в основном из эпохи позднего Ренессанса, что воры питают особое пристрастие ко всему фламандскому. Ловкость этих преступлений, их частота и территориальная ограниченность подсказывают фон дер Мюллю, что преступникам кажется, будто они не оставляют после себя ни красноречивых улик, ни свидетелей. На месте украденной картины зияет лишь глумливо ухмыляющаяся рама. Воры считают себя неуловимыми. Подобная самоуверенность, по мнению фон дер Мюлля, и приводит к аресту.

Эти воры редко уносят что-нибудь знаменитое или приметное. Они тащат малоизвестные шедевры, те произведения, которые легче сбыть и вернуть на рынок. Фон дер Мюлль подозревает, что охотится на одного или нескольких воров, из той редкой породы преступников, что знают толк в искусстве. Но при всем этом кража из музея непростое дело, и крупный промах неизбежен. И просчет может оказаться всего-навсего в том, чтобы не заметить скрытую камеру: в доме-музее Алексиса Фореля она замаскирована столь удачно, что фон дер Мюлль отказывается обнародовать ее местоположение. Это видео с нее, надеется инспектор, и есть тот самый долгожданный прорыв.

Фон дер Мюлль, понятное дело, считает, что ворами движет тяга к наживе. Произведения искусства растут в цене непрерывно на протяжении десятилетий. Похоже, этому вторит и рост краж, хотя неконтролируемый и непрозрачный рынок предметов искусства данных не предоставляет. Похищение предметов искусства и антиквариата относится к числу самых высокоприбыльных криминальных отраслей, как утверждает Ассоциация по изучению преступлений в сфере искусства, международная группа профессоров и экспертов по безопасности, дважды в год публикующая «Журнал преступлений в сфере искусства». В целом ежегодно совершается не менее пятидесяти тысяч подобных краж на общую сумму в несколько миллиардов долларов, в большинстве случаев из частных домов, а не из музеев.

Неоспоримый лидер краж – Пабло Пикассо, он самый воруемый художник всех времен – и, наверное, заслуженно. В свое время, в 1911 году, Пикассо был одним из первых подозреваемых в похищении «Джоконды», ему тогда было двадцать девять лет, и жил он в Париже. Его привезли в полицейский участок и обвинили в том, что это он спланировал кражу вместе со своим знакомым, аферистом и серийным вором из Бельгии по имени Жери Пьере. Пикассо был в ужасе. Никак не причастный к истории с «Джокондой», он действительно за несколько лет до того заказывал Пьере украсть кое-что из Лувра.

Как утверждается, в 1907 году Пикассо предложил Пьере пятьдесят франков – примерно десять долларов США, – чтобы тот украл пару древних каменных статуэток из родной для Пикассо Иберии: их художник видел на выставке в Лувре. Пьере выполнил заказ, утащив фигурки под пальто. Лица у персонажей были искажены, и Пикассо, как он признавался в своей автобиографии, использовал их в качестве образцов при создании «Авиньонских девиц» («Les Demoiselles d’Avignon»), картины, разрушившей каноны и ознаменовавшей начало кубизма.

Полиция быстро установила, что ни Пикассо, ни Пьере не имеют никакого отношения к исчезновению «Джоконды», и Пикассо отпустили, продержав полдня в камере. Пикассо не рассказал следователям о тех двух статуэтках, однако был настолько потрясен арестом, что спустя несколько дней упросил одного друга анонимно отнести их в редакцию газеты «Paris-Journal». Редактор газеты вернул произведения искусства в Лувр, и Пикассо с Пьере так и не были наказаны.

На втором месте по популярности у воров числятся Сальвадор Дали, Энди Уорхол и Жоан Миро, но всем им далеко до Пикассо, число похищенных работ которого приближается к тысяче. В их числе – сто восемнадцать картин Пикассо, вынесенных одним махом в 1976 году с выставки в Папском дворце в Авиньоне. Вооруженная банда в лыжных масках ворвалась туда после закрытия, избила охранников, заткнув им кляпами рты, смела все картины в грузовой фургон и укатила. Спустя восемь месяцев все работы Пикассо были возвращены, а семь членов банды схвачены при попытке продать награбленное дельцу черного рынка, оказавшемуся полицейским под прикрытием.

Успех правоохранителей в Авиньоне, которым они были обязаны своему сотруднику, сумевшему внедриться в криминальный мир сферы искусства, ускорил наступление новой эпохи: в полиции появились подразделения, специализирующиеся на искусстве. Первое такое подразделение было сформировано в Италии в 1969 году, и отряд карабинеров для защиты культурного наследия до сих пор остается самым крупным в мире: в него входит около трехсот сыщиков. Примеру итальянцев последовали еще двадцать стран; но у большинства, как, например, в Швейцарии, на службе всего пара таких инспекторов. В США отряд в составе ФБР, специализирующийся на поиске предметов искусства, включает двадцать агентов и выпускает собственное издание со списком пропавших произведений («Десяток самых разыскиваемых»).

Центральный офис по борьбе с незаконной торговлей культурными ценностями во Франции – тридцать сыщиков – считается вторым после Италии по уровню подготовки и результатам работы. Летом 1996 года, когда Александр фон дер Мюлль без лишнего шума собирает факты по своему делу в Швейцарии, заслуженный агент Центрального офиса, по имени Бернар Дарти, второй человек в своем ведомстве, составляет служебную записку. В служебной записке Дарти перечисляет четырнадцать произведений искусства, украденных во Франции, которые можно объединить в одно дело, – и вот Брайтвизера и Анну-Катрин начинают активно искать сразу в двух странах.

16

В числе прочих пропаж в служебной записке Бернара Дарти упоминается статуэтка из слоновой кости, украденная из музея маленького бретонского городка в августе 1996 года. Свидетель по делу сообщил, что видел мужчину и женщину, которые крутились вокруг этого произведения шестнадцатого столетия перед тем, как оно пропало. А за несколько месяцев до того, в еще более мелком городке на востоке Франции, похожую пару, мужчину и женщину, заподозрили в краже шелкового гобелена, тоже шестнадцатого века.

Дарти, водрузив на кончик носа маленькие очки в проволочной оправе, изучил список всех недавних музейных краж во Франции, и уловил в дюжине с лишним случаев схожую схему. Преступники, предполагает он, муж и жена, высококультурные и образованные, вполне вероятно, преподаватели в колледже. У них явно имеется вкус к искусству, заключает Дарти, и немалый талант по части ограбления музеев. Если они виновны хотя бы в половине краж, перечисленных в его записке, они поразительно активны.

До расследования музейных краж Дарти лет десять работал в подразделении по борьбе с терроризмом. Он видит сходство между музейными ворами и террористами: и те и другие преступления дестабилизируют общество в социально-психологическом плане. Наиболее близка террористическому акту, наверное, упомянутая в записке Дарти кража в 1996 году портрета работы Корнеля де Лиона – придворного художника времени правления французского короля Франциска Первого, прославившегося своей любовью к искусству. Именно Франциск Первый купил «Джоконду» прямо из мастерской Леонардо да Винчи за четыре тысячи золотых монет, и именно по этой причине непревзойденная работа, созданная в Италии, оказалась во Франции.

В 1536 году Корнель де Лион написал портрет дочери Франциска Первого Мадлен, в то время девочки-подростка. Работа являет собой образец художественной сдержанности: простой зеленый фон, одиночная нитка жемчуга с рубинами, ясная манера письма – и наполнена бескрайней грустью. У Мадлен было слабое здоровье, но Корнель де Лион, не игнорируя тяжести выпавшей девушке доли, запечатлевает хрупкую недолговечность жизни. Спустя год после завершения портрета Мадлен умерла от чахотки в возрасте шестнадцати лет.

Мадлен отправили из Парижа в замок Блуа на Луаре, в надежде, что более мягкий климат исцелит ее; там в замке ее портрет оставался звездой Музея изящных искусств: «Мадлен Французская» была признана комитетом французских историков искусств одной из самых значимых для нации живописных работ. Портрет, маленький, словно почтовая открытка, имел солидное обрамление, на самом деле двойную раму, внутренняя часть которой, из позолоченного дерева, вставлялась в грандиозную внешнюю конструкцию.

Работа экспонировалась в зале при входе, самом многолюдном месте замка. Под конец июльского дня бродили посетители, топтались по залам охранники, не происходило ничего необычного. Никто никуда не бежал, не размахивал пистолетом или чем-то другим, не выносил подозрительного вида свертков. Окна не открывались, боковые двери не взламывались. Не наблюдалось никаких странностей, отвлекающих внимание, никакой суеты.

«Мадлен» была, а потом ее не стало. Большая внешняя рама осталась на месте, но внезапно – ошеломительно, поразительно – в середине возникла пустота. Картина, которая спокойно провисела в музее сто тридцать восемь лет, с тех пор как была подарена частным лицом, чтобы ее увидела широкая публика, исчезла, словно мыльный пузырь на ветру.

Это проблема Дарти: тут не за что ухватиться, никаких четких кадров, никакого намека на имена преступников. У него одни лишь догадки. Любая огласка на этой стадии выдаст его присутствие преступникам и уничтожит шанс на благополучное возвращение картины. У Дарти нет другого выбора, кроме как вести расследование тайно, ограничиваясь средствами французского Центрального офиса. Он не подозревает об усилиях Александра фон дер Мюлля. Но ловушки расставлены. Детективы в Швейцарии и Франции, пусть не подозревая друг о друге, работают над делом, и каждая новая кража в каждой из этих стран подвергается пристальному разбору, подходит ли она под серию.

Некоторые подходят. В 1996 году в Швейцарии, после кражи скрипки семнадцатого столетия из Исторического музея Базеля, свидетели описывают пару, мужчину с женщиной. Во Франции в 1997 году замечают пару в музее в Сенте, где из рамы испарился фламандский натюрморт. Двоих наблюдали и в музее Нанта, откуда исчезла бронзовая статуэтка вепря. Также в Вандоме, в Орлеане и в Байёле – так много схожих случаев, что французская региональная полиция начинает еще одно независимое расследование.

Когда по следам идут три агентства, два французских и одно швейцарское, то результат – лишь вопрос времени. Никто не может долго совершать такие наглые преступления. Удача обязательно покинет, это неизбежно. Парочка попадется.

17

Украсть «Мадлен», понимает Брайтвизер, невозможно. Нет оснований считать иначе. Попав с Анной-Катрин в музей королевского замка Блуа и увидев, как экспонируется портрет, они оба чувствуют одно и то же. Слишком много охраны, слишком много туристов. Брайтвизер так долго держал эту картину в мысленном списке, но сейчас пытаться ее украсть просто безумие – в этом они солидарны. Поэтому они идут в другие залы; впрочем, вскоре Брайтвизер, по своему обыкновению, предлагает Анне-Катрин взглянуть на вожделенный объект еще разок перед отъездом. Сила притяжения картины непреодолима.

К тому же они совершили такое долгое путешествие, чтобы увидеть ее. Брайтвизер проехал пол-Франции, не обращая внимания на ограничения скорости, за один неимоверно долгий день – у Анны-Катрин водительских прав нет. Они добрались до долины Луары, извилистой реки, вдоль которой тянутся, чередуясь, виноградники и замки – места увеселений французской знати, до сих пор сохранившие сказочную атмосферу. И вот, незадолго до закрытия музея, в том замке Блуа, где Жанна д’Арк останавливалась в 1429 году во время своих духовных исканий, они возвращаются к «Мадлен».

В зале по-прежнему теснились посетители и охрана – обычная проблема. Но усложняла дело и новая трудность, та самая двойная рама. Как она устроена? Насколько крепко внешняя рама смонтирована на внутреннюю? Наверняка не узнать, пока не возьмешь картину в руки. Плохо, что на дворе лето и слишком жарко, чтобы расхаживать в пиджаке, не вызывая подозрений. На нем одна рубашка, и рюкзака нет с собой. Внутренняя рама по каждой стороне меньше фута, времени ее снять, по его расчетам, не будет. Даже при скромных размерах эта картина для него – испытание. Если удастся снять картину, куда он ее положит?

Не было времени отвечать на подобные вопросы: он должен довериться чутью, ведь как раз в этот момент все охранники столпились в одном месте. Похоже на стихийное собрание: вероятно, решают, кто куда направится перед закрытием музея. Вероятно, совещаться будут недолго. Но в данную конкретную секунду охранники глядят друг на друга, а не на «Мадлен». Поток туристов к тому же неожиданно иссяк. Анна-Катрин, наблюдающая за происходящим, подает знак, что все в порядке.

Внутренняя рама, как выясняется за один хороший рывок, держится всего-навсего на нескольких полосках липучки. Треск расходящейся липучки теряется в просторном зале, и спустя мгновение картина на свободе. Нисколько не колеблясь, он прямо во внутренней раме засовывает ее под ремень брюк спереди, напускает сверху рубашку, некрасиво, комком, однако если кто-то из охраны посмотрит, то увидит только спешно повернутую к ним спину Брайтвизера. Остается сделать несколько быстрых шагов по выложенному плитками полу – и за дверь.

Преступление подобного рода, с таким количеством составляющих, когда нет права на ошибку, может показаться невыносимой нервотрепкой, однако Брайтвизер утверждает, что ничего подобного. Украсть «Мадлен» было как вдеть нитку в иголку, говорит он: уверенная рука точно попадает в крохотное отверстие. К этому времени он уже опытный вор, на его счету почти сотня краж, и они с Анной-Катрин продолжают выдерживать набранный темп по три кражи в месяц. «Мадлен» считается одним из главных живописных сокровищ Франции. Для любой другой банды она стала бы кульминацией в криминальной карьере, предполагавшей разработку грандиозного плана. Но у Брайтвизера с Анной-Катрин эта кража даже не единственная за день.

Прежде чем умыкнуть «Мадлен», они совершили набег на Шато де Шамбор, замок шестнадцатого века, послуживший в 1971 году одним из прототипов для самого посещаемого замка в мире, Замка Золушки во флоридском Диснейленде. В Шамборе музейные витрины старинные, под стать убранству интерьера, что позволяет Брайтвизеру провернуть его фирменный трюк со швейцарским армейским ножом.

Он подсовывает острие лезвия под сдвижную панель витрины – в старинных витринах они часто прилегают неплотно, – а затем, как будто мини-ломиком, аккуратно высвобождает ее из нижнего полоза. Дверца откреплена и болтается подобно козырьку почтового ящика, хотя сама витрина осталась запертой; он просовывает внутрь руку и выуживает раскладной веер и две табакерки. Затем расставляет пошире оставшиеся предметы и опускает на место дверцу, после чего, проехав дальше по дороге минут двадцать, он похищает «Мадлен».

18

Брайтвизер и Анна-Катрин сознают, что их разыскивает полиция. При описании их преступлений в прессе время от времени мелькает информация о наличии свидетелей. Местная полиция, в отличие от федеральной команды Дарти, не получала приказа хранить молчание, поэтому парочка знает, были ли они замечены во время совершения преступления и точны ли описания свидетелей.

Некоторые газеты, ссылаясь на правоохранительные органы, пишут, что международная сеть торговцев краденым, похоже, систематически похищает предметы искусства, возможно, итальянская мафия или русская криминальная корпорация. В одной статье говорится о том, что подозревается пара, вот только мужчине, по описаниям, лет пятьдесят-шестьдесят. «Я посмеялся», – говорит Брайтвизер. Ему ведь еще не исполнилось тридцати. Привычка извлекать картины из рам упрощает процесс кражи, а из газет он знает, что это также воспринимается как насмешка над правоохранителями. И он начинает оставлять рамы в музеях на бросающихся в глаза местах: на креслах, за занавесками, внутри других витрин. «Это моя визитная карточка», – говорит он. При его неоднократных заявлениях о том, что он не получает никакого удовольствия от кражи, подобные выходки выглядят как игра на публику. Брайтвизер сознается, что при виде полицейской машины, патрулирующей соседний квартал, их с Анной-Катрин охватывает паника. А как иначе? На их счету так много преступлений. Но полицейская машина не останавливается. Дурачить полицейских легко, думает Брайтвизер: они основываются на одной и той же логике, и в этом их фатальная ошибка. Из истории преступлений в сфере искусства Брайтвизер знает, что́ подсказывает полицейским логика: когда вещь украдена, вор выбирает один из трех вариантов.

Первый: продать добычу нечистоплотному коллекционеру или галеристу. Нечестные торговцы имеются повсюду, – согласно исследованию Университета Осло, незаконные сделки по продаже картин и антиквариата зафиксированы в сорока трех странах. Текущий рейтинг продаж – три краденых предмета из десяти, и чем известнее картина, тем ниже цена. В трех процентах случаев предмет стоимостью в миллион долларов уходит тысяч за тридцать, что не особенно впечатляет, учитывая риск. Некоторые ценности меняют владельцев и страны, проходят через ломбарды, антикварные лавки и художественные галереи, собирая справки о продаже и сертификаты подлинности, и эта затягивающаяся на годы игра в наперстки позволяет произведению искусства вернуться на легальный рынок, зачастую через какой-нибудь небольшой аукцион.

Вариант второй: стрясти деньги с ограбленного музея, или частного владельца, или же с их страховой компании. Это называется артнеппинг. Лучше всего работает с узнаваемыми произведениями искусства, которые невозможно сбыть, но тут требуется брокер, способный наладить связь нелегальной сферы с легальной – разделены они несильно, однако переход рискованный с точки зрения морали. Выплата выкупа запрещена во многих местах, чтобы не поощрять преступления в этой сфере, и потому подобные сделки, как правило, прикрываются туманным определением «вознаграждение за информацию». Подобного рода «вознаграждения» в ходу, по меньшей мере, с 1688 года, когда в «Лондон Газетт» было подано объявление, в котором мистер Эдвард Ллойд предлагал гинею (около двух долларов) за возвращение ему пяти карманных часов. Ллойд стал впоследствии основателем страхового объединения «Лондонский Ллойд», которое обеспечивает сохранность предметов искусства по всему миру.

И вариант третий: использовать украденный предмет в качестве валюты на черном рынке. Дорогостоящая картина размером с канцелярскую папку – такой формат крадут чаще всего – может послужить эквивалентом весьма значительной суммы в определенных кругах. Картину, в отличие от чемоданов с наличкой, легко пронести через границы и досмотры в аэропорту. По данным российской разведки, в одной только России имеется больше сорока организованных криминальных группировок, принимающих культурные ценности в качестве оплаты. До десяти владельцев из криминального мира сменила картина Пикассо, украденная с яхты саудовского принца в 1999 году и ставшая разменной монетой в сделках по покупке оружия и наркотиков.

Все три варианта стратегии: сбыть, шантажировать, использовать как валюту – предполагают смену владельца. Момент обмена – это слабое звено, и именно его пытаются разорвать представители закона. Основная задача полицейских при розыске культурных ценностей – выяснить место сделки. В отличие от всех остальных преступлений, где важна поимка преступника, здесь на первом месте стоит возвращение украденного. «Что нам до какого-то пошлого грабителя, когда мы ищем Рембрандта?» – заявляет Дарти, французский инспектор по розыску произведений искусства.

Агенты внедряются в криминальный мир, прослушивают телефонные звонки, просматривают каталоги аукционов, сопоставляя с базой данных похищенных предметов. Один из самых обширных всеобщих списков, лондонский Реестр утраченных произведений искусства, включает более полумиллиона наименований. Этот список, расширяющийся ежедневно, доказывает, как много похищается и как мало находится. В целом возврату подлежит менее десяти процентов, как признают инспекторы. А уж полное раскрытие преступления, когда и воры пойманы, и ценности возвращены, происходит крайне редко. В случае с музейными экспонатами цифры раскрываемости значительно выше. Они приближаются к пятидесяти процентам, а некоторые специальные подразделения полиции даже утверждают, что раскрываются девять случаев из десяти. Преследуя пропавшие шедевры, при необходимости опытные сыщики внедряются в криминальную среду.

В 1994 году, в первый день Зимних олимпийских игр в Норвегии, на рассвете, двое мужчин приставили лестницу к внешней стене Национальной галереи Осло и разбили окно на втором этаже. Сработала сигнализация, однако охранник решил, что это ложная тревога, и отключил ее. Перерезав провода сигнализации, защищавшей «Крик» Эдварда Мунка, похитители скрылись с картиной. Они оставили после себя лестницу, кусачки для проволоки и записку на норвежском, в которой говорилось: «Спасибо за плохую охрану». В Норвегии нет специализированного отдела по розыску предметов искусства, однако норвежские власти привлекли к расследованию одного из выдающихся сыщиков – Чарли Хилла из британского подразделения по розыску картин и антиквариата.

Хилл перевоплотился в типичный свой персонаж: матерящийся, болтливый аукционист, совершенно не отягченный этическими принципами. Работать под прикрытием, говорит Хилл, все равно что играть в пьесе, вот только если скажешь неверную реплику, тебе приставят дуло ко лбу. Хилл никогда не носит «жучков» или оружия – наилучший способ схлопотать пулю. Он предпочитает броскую одежду и банковскую карточку «Американ экспресс» на вымышленную фамилию. На протяжении трех месяцев Хилл налаживал контакты с норвежскими ворами, завоевал их доверие, и они клюнули на наличные. В уединенном коттедже с видом на фьорд он заполучил «Крик». Местная полиция арестовала четырех подельников.

В намерения большинства похитителей никак не входит развесить картины на стене и любоваться. Эстетическая утонченность – непременный атрибут едва ли не для всех вымышленных похитителей предметов искусства из книг и фильмов, однако инспекторы, занимающиеся розыском подобных персонажей в жизни, считают их просто смешной выдумкой. У Александра фон дер Мюлля, швейцарского детектива, который охотится за Брайтвизером, на сотовом телефоне стоит рингтон из фильма о Джеймсе Бонде. Это дань памяти «Доктору Ноу», как он говорит: в первом фильме о Джеймсе Бонде фигурирует логово негодяя, доверху забитое предметами искусства, в числе которых находится и портрет герцога Веллингтона работы Франсиско Гойи.

«Доктор Ноу» с Шоном Коннери в главной роли вышел в 1962 году. А за год до этого Гойя действительно был украден из Национальной галереи в Лондоне, и создатели фильма о Джеймсе Бонде, хохмы ради, использовали картину, на тот момент еще не найденную. На деле вор, здоровенный детина, бывший водитель такси, лишившийся работы, забрался ночью в Национальную галерею через окно в одном из туалетов и вышел обратно тем же путем. «Герцога Веллингтона» он спрятал, упаковав в оберточную бумагу, у себя под кроватью и, похоже, не рассказывал о нем даже своей жене, пока пытался выручить за живописный холст хоть какие-то деньги. Через четыре года он сдался и вернул картину за просто так.

Бестолковый похититель Гойи – это олицетворение большинства музейных воров, как говорит спаситель «Крика» Чарли Хилл. «Доктора Ноу не существует», – в один голос твердят все копы, специализирующиеся на розыске картин. «Не бывало такого преступника, который бы разбирался в искусстве и пекся бы о нем», – заявляет основатель Ассоциации по изучению преступлений в сфере искусства, профессор Ной Чарни. Для инспекторов вроде фон дер Мюлля и Дарти немыслимо, чтобы те воры, за которыми они гоняются, крали ради удовольствия, а не денег. Детективы дожидаются, когда кто-нибудь попытается продать украденное, но этому не бывать.

Брайтвизер пользуется этим моментом, а заодно пытается запутать полицию, стараясь воровать совершенно бессистемно. Их с Анной-Катрин мотает по городам и весям, они скачут по музеям, аукционам и художественным ярмаркам, сгребая серебро, скульптуру и живопись, перемещаясь между Францией, Швейцарией, Германией, Австрией и Нидерландами. У полиции, уверен Брайтвизер, вообще ни малейшего шанса их поймать.

19

На заре своей воровской карьеры Брайтвизер беспорядочно шарил по музеям, хватая предметы от эпохи средневековья до начала модернизма, с разбросом в тысячу лет. Он всегда брал только то, что его прельщало, но в некоторых случаях – в отношении оружия, бронзы и предметов как самой ранней, так и самой поздней эпох – его страсть поутихла, как часто бывает с влюбленностями, так и не переросшими в любовь.

Лежа в кровати с Анной-Катрин и глядя на приобретшую шик мансарду, он пытается определить, что именно заставило его выбрать те или иные произведения. Свои абстрактные рассуждения он развивает и в мастерской Михлера, а в библиотеке, штудируя труды, он еще более обостряет свое восприятие. Он знает, что его слабость – Северная Европа, шестнадцатый-семнадцатый века. И с каждым новым украденным предметом его любовь, как кажется, только растет.

Можно ли считать причиной его вкус? Ни в коем случае. До самого последнего времени никто не мог толком объяснить, почему вообще появилось искусство. Искусство, похоже, противоречит теории Чарльза Дарвина о естественном отборе, утверждающей, что виды выживают на враждебной планете, отказываясь от всего бесполезного и избыточного. Тогда как для создания произведения искусства требуется потратить время, усилия и ресурсы, не получая взамен ни пищи, ни одежды, ни крова над головой.

И тем не менее искусство существует в любой культуре на Земле, оно отличается по стилю, но одинаково проливает свет на то, что скрывается по ту сторону слов. Может, конечно, искусство и вписывается в теорию Дарвина как способ привлечь противоположный пол, однако многочисленные теоретики искусства сейчас убеждены, что причина его повсеместного существования в другом: человечество вышло за рамки естественного отбора. Искусство появляется тогда, когда почти отпадает необходимость заботиться о выживании. Оно – продукт праздного времяпрепровождения. Наш мозг, большой и самый сложный из известных во вселенной инструментов, освободился от постоянной необходимости выискивать добычу и способы спасения от хищников и позволил воображению резвиться и исследовать окружающий мир, видеть сны наяву и делиться с другими своими видениями Бога. Искусство знаменует свободу человека. Оно существует, потому что мы победили в эволюционной войне.

По результатам социологических исследований выявлены основные предпочтения в искусстве среднего обывателя. Нам нравятся пейзажи с деревьями, водой и животными. Самый популярный цвет в мире – однозначно голубой. Нам не по душе изломанные формы и оранжевый цвет. Впрочем, цвет проявляется только потому, что мы видим те световые волны, которые объект не смог благополучно поглотить, а вместо того признал негодными и отторгнул. Желтый – тот оттенок, который наименее гармоничен банану. А еще мы видим все вверх ногами, и наш мозг тратит прорву энергии, переворачивая мир на место. Наше культурное наследие влияет на то, что находит дорогу к нашему сердцу: в Иране ковры, в Китае каллиграфия, в Судане корзинки из пальмовых листьев. Помимо этих социальных ориентиров, притягательность объекта культуры зависит от самой нашей личности. Красота в глазах смотрящего.

А может, нет. В 2011 году Семир Зеки, профессор нейробиологии из Университетского колледжа Лондона, применил магнитно-резонансный томограф, чтобы отследить нейронную активность в мозгу нескольких добровольцев, смотревших на произведения искусства, которые показывали им на маленьких экранах. Зеки, по его уверениям, обнаружил точное место, откуда проистекают эстетические реакции: зона размером с горошину, расположенная за глазами. Красота, если говорить непоэтично, зато точно, в медиальной орбито-фронтальной коре смотрящего.

Брайтвизер обольщен масляной живописью, получающейся из выжатых под прессом семян льна, ей свойственна прозрачность, способствующая особому свечению красок. Северная Европа в эпоху Возрождения в основном переключилась на масло, тогда как более южные области, такие как Флоренция, сохранили преданность темпере, где в качестве связующего агента для пигментов используется яичный желток, дающий более матовые оттенки. Помимо красок, многие из работ, украденных Брайтвизером, в особенности жанровые сценки из сельской жизни, как будто порождают ощущение освобождения. Брайтвизера пленяет эра индивидуализма, когда европейские художники вырвались из-под контроля церкви и начали разрабатывать собственные системы образов и стиль. Впервые в истории произведения искусства начали подписывать.

Клуб похитителей Пикассо Брайтвизеру не интересен. Современное искусство не трогает его, говорит он, оно не для того, чтобы чувствовать, а чтобы анализировать. Работы некоторых суперзвезд Ренессанса, таких как Тициан, Боттичелли, даже Леонардо да Винчи, «восхитительные» или «впечатляющие», признает Брайтвизер, но не более того. Брайтвизер говорит, что усматривает зависимость этих художников от их богатых покровителей, которые диктуют стиль работы, композицию и цветовую гамму. Великие, подозревает он, иногда выезжают на одном только таланте, их чувства не выражаются в полной мере, и это портит все. Он говорит, его взгляд притягивают менее одаренные художники, которые искренне выказывают более глубокие эмоции.

А еще такие работы, наверное, легче украсть, чем творения маститых мастеров, и это решающий фактор. Брайтвизер берет «кабинетную живопись», как называют картины малого формата, потому что их можно спрятать под пиджаком, и они хорошо вписываются в интерьер мансарды. Во времена Ренессанса кабинетную живопись продавали на улицах, она подходила по размеру для домов недавно народившегося среднего класса. Эти работы зачастую пробуждают амбиции, вызывают ощущение принадлежности к «соли земли» – таких чувств нет в гигантских напыщенных полотнах, созданных, чтобы возвеличивать знать.

Что до табакерок, винных кубков и домашней утвари, которую крадет Брайтвизер – красота в функциональной форме, – большинство предметов создано незадолго до европейской промышленной революции в начале девятнадцатого века. Раньше все части всех предметов создавались вручную, мастерством и зачастую тяжким трудом. Моторы, электричество и массовое производство упростили повседневную жизнь, однако эти же достижения, говорит Брайтвизер, все сильнее уродовали мир, и пути назад нет. Когда-то умения передавались от мастера к ученику, от одного поколения к другому, и мастерство постепенно совершенствовалось. А потом фабрики принялись выдавать «штуковины», дешевые, одинаковые, бросовые. Период накануне того, как в силу вошли машины, чувствует Брайтвизер, знаменовал вершину человеческой цивилизации, пик красоты и мастерства. Вот такие предметы он крадет. Время всюду неумолимо движется вперед, за исключением, надеется Брайтвизер, одной маленькой мансарды в доме на окраине.

20

Начало 1997-го, приближается время зимнего отпуска Анны-Катрин; к этому моменту они с Брайтвизером вот уже почти два года как три уик-энда из четырех проводят, совершая кражи. В нескольких музеях они украли множество предметов одним махом, и это не считая сольных выступлений Брайтвизера, одного-двух ежемесячно. «Экспозиция» в их мансарде насчитывает около двухсот работ.

Их связь, чувствует Брайтвизер, остается несокрушимо прочной. В прохладные дни они иногда выходят на прогулку в одинаковых свитерах из толстой шерсти, которые купили вместе. «Прямо близнецы», – улыбается Брайтвизер. В долгих поездках Анна-Катрин часто дремлет, опустив голову ему на плечо, пока мили улетают прочь. Они вместе уже больше пяти лет.

Анна-Катрин видит их связь не в столь розовом свете, говорят те, кто знает ее. Они по-прежнему пара, однако она уже сыта по горло этой игрой в Бонни и Клайда. Полиция так и не постучала в их дверь, хотя правоохранительные органы, знают они из газетных статей, вовсю разыскивают похитителя. Во время предыдущего отпуска Анны-Катрин, полгода назад, они занимались кражами в Нормандии. Пока они были там, одна из местных газет «Ouest-France» вышла с кричащим заголовком «Налет на музеи!», под которым поместили фотографии нескольких пропавших экспонатов. Эта статья перепугала Анну-Катрин. Они тут же прервали поездку и поспешили домой.

И грядущие каникулы Анны-Катрин представляются подходящим временем, чтобы сбить полицию со следа, говорит Брайтвизер, – не потому, что он собирается остановиться, этого ему вовсе не хочется, а потому что он надеется расширить поле деятельности. Он чувствует, что даже в Европейском союзе с его открытыми границами полиция не умеет делиться информацией – возможно, из-за языковых барьеров. Когда наглость пары в одной из стран достигает опасных пределов (обычно эти пределы определяет Анна-Катрин), они временно меняют локацию. Добрая дюжина стран находится в дне езды от их мансарды во Франции.

Брайтвизер штудирует свои брошюры и путеводители. Он изучает свой мысленный список. И приходит к выводу, что миссия выходного дня ждет их в Бельгии. Он никогда еще не крал в Бельгии. Они смогут оценить тамошнюю систему безопасности; может быть, вернутся туда через две недели, когда Анна-Катрин будет свободна. Они выезжают ранним субботним утром в январе 1997 года.

Если двухсот произведений искусства в мансарде недостаточно, куда же больше? Немецкий психоаналитик Вернер Мюнстербергер написал книгу «Коллекционирование: необузданная страсть», авторитетный учебник по импульсивному собирательству. Мюнстербергер, умерший в 2011 году, обладатель трех докторских степеней, по медицине, антропологии, истории искусств, утверждал, что нездоровое коллекционирование – и это вовсе не о горе снежных шаров на полке в спальне – захватывает власть над жизнью человека, зачастую подталкивая к депрессии, заставляя чувствовать себя не в своей тарелке в обществе. Обширная коллекция, написал Мюнстербергер, помогает таким отщепенцам «словно по волшебству, скрыться в недоступном для других личном мирке», и цикл охоты за трофеями и их накопления, этот примитивный человеческий ритм, зачастую единственное действие, которое придает смысл их жизни.

Эрин Томпсон, преподавательница Колледжа уголовного права имени Джона Джея из Нью-Йорка, – единственный профессор в Соединенных Штатах, который занимается изучением преступлений в сфере искусства. В своей книге «Одержимость» 2016 года Томпсон пишет, что небольшое число воров-коллекционеров в целом уверены, будто бы их эмоциональная связь с предметом глубже той, что имеется у музея или некой личности с законным правом обладания, и они не видят ничего аморального, забирая его. Просто любоваться предметом в музее недостаточно для коллекционеров-преступников, говорит Томпсон, поскольку им отказано в «удовольствии прикасаться», буквальном контакте с прошлым.

«Всех истинных коллекционеров объединяет одна черта, – предостерегал Мюнстербергер, – у них просто отсутствует момент насыщения». Жгучее желание добыть что-нибудь еще неутолимо. По словам Мюнстербергера, никогда не наступит день, когда кто-то вроде Брайтвизера ощутит, что ему хватит. И мозговеды соглашаются с ним. Одержимость коллекционированием, доказали неврологи из Стэнфордского университета, может проистекать из нейрохимического дисбаланса, который вызывает расстройство контроля над побуждениями, что, в свою очередь, приводит к появлению неудержимого собирателя, иногда с преступными наклонностями. Мозг вырабатывает отравляющие химические вещества, концентрация которых увеличивается не от получения добычи, обнаружили исследователи, а от процесса. Когда удовольствие от поиска затмевает удовольствие от обладания самим сокровищем, вы не захотите остановить поиски. Чем и объясняется неутолимость страсти коллекционера. Брайтвизер никогда не подвергался соответствующему обследованию, поэтому состояние его мозга неизвестно.

Чем остановить неостановимое? Ошибками, невезением, полицией. Брайтвизеру все это время везло, он выходил невредимым из опасных ситуаций, не попадался на ошибках. В одну из первых краж в Швейцарии он заталкивал картину в брюки, и крупная пряжка ремня от Пьера Кардена отвалилась, с грохотом упав на пол. Рядом находился охранник. Но все, что он сделал, лишь бросил короткий взгляд, нисколько не обеспокоенный. Брайтвизер с тех пор никогда не носил ремней с большими пряжками.

Когда пара отправляется в Бельгию в первый раз, их цель – столица, Брюссель. Они едут шесть часов, кружа по второстепенным дорогам, ни разу не раскошелившись на платное шоссе. Денег на поездку у них в обрез, примерно по сто долларов на день – каждый внес половину, – и путешествие по европейским скоростным магистралям запросто поглотит львиную долю бюджета. Даже если бы они могли себе это позволить, говорит Брайтвизер, они все равно не стали бы платить. Скоростные шоссе вершат насилие над землей, и тратить на них деньги означает вознаграждать за уродство. Грунтовые дороги вписываются в ландшафт. Брайтвизер и Анна-Катрин опускают окна в машине и впитывают в себя пейзаж, от фермерских угодий до булочных на углу, иногда им даже приходится складывать боковые зеркала, чтобы протиснуться по старинным деревенским улочкам.

Они выехали так рано, что в Брюссель приезжают уже к обеду. Место парковки Брайтвизеру не важно, где-нибудь рядом с музеем – и ладно. Они не из тех воров, которые сломя голову несутся к спасительной машине. Они находят местечко возле Музея искусств и истории, одного из крупнейших в Европе, расположенного в здании в стиле неоклассицизма, с мраморными колоннами и величественной ротондой. Это бельгийский Лувр. Брайтвизер ни разу не крал из настоящего Лувра в Париже – Анна-Катрин говорит, это слишком рискованно, и запрещает ему, – однако этот огромный национальный музей в Брюсселе предоставляет сходные возможности. И именно здесь, говорит Брайтвизер, он совершает кражу, которая, по его мнению, максимально приближена к идеальной.

21

Музейная витрина, первым делом привлекающая его внимание, та, которая дала толчок будущей краже, вовсе не содержит экспонатов, какие ему нравятся. Средневековые работы по временам кажутся ему категоричными и слишком благочестивыми. Пока они с Анной-Катрин бродят по залам Ренессанса брюссельского Музея искусств и истории, он замечает, как расставлены экспонаты в витрине.

Такое впечатление, будто оттуда уже что-то украли, совсем недавно и небрежно, поскольку вор даже не удосужился расставить оставшиеся предметы так, чтобы все выглядело естественно для проходящих мимо охранников. Затем Брайтвизер замечает, что одна из карточек с информацией об экспонатах согнута пополам и стоит домиком. Наклонившись поближе, он читает напечатанные на ней слова. Французская надпись гласит, что «экспонат взят на исследование». Ничего не украдено, доходит до него. И он тянется за своим швейцарским армейским ножом.

Следующая витрина, которая привлекает его внимание через несколько залов, поблескивает вторым по счету в его «личном рейтинге» любимых художественных материалов. На первом месте масляная живопись. На третьем – слоновая кость. Серебро получает серебро, однако он предпочитает особую его разновидность. В конце шестнадцатого столетия на юге Германии, в строгих протестантских городках Аугсбурге и Нюрнберге, судя по всему, началось сумасшедшее состязание между местными серебряных дел мастерами – кто из них сумеет создать работу замысловатее и богаче деталями. И каждый новый дизайн, похоже, повышал планку на пару десятилетий вперед. То были яйца Фаберже своей эпохи, их обожали королевские семьи по всей Европе, и вот теперь эти произведения числятся одними из самых ценных среди всего, что было когда-либо создано из серебра.

В одной просторной витрине собрано больше дюжины подобных сокровищ: чаши, кубки и пивные кружки, на которых извиваются фигурки драконов, ангелов и чертей. И главный шедевр, установленный на отдельном возвышении, – потрясающий военный корабль, явно предназначавшийся для центра праздничного стола: серебряные паруса надуты, серебряные матросы на серебряной палубе стреляют из серебряных пушек. Все до единого предметы в витрине настолько достойны оказаться в мансарде, что Брайтвизера бросает в дрожь.

В зале имеется камера, обзор которой, уверен он, немного не дотягивает до витрины; впрочем, все равно следует быть осторожным. Паузы между визитами охранников достаточно велики, чтобы поработать. Главная сложность – сама витрина. Его обычный фокус – приподнять панель, прорезав силикон, – не поможет добиться достаточно широкой щели, чтобы вынуть хоть какой-то из предметов. Ему необходимо полностью распахнуть дверку, вот только она заперта на современный замок, практически невскрываемый.

Брайтвизер как раз недавно проработал какое-то время во французском гипермаркете скобяных изделий сети «Лапейр», где его, по счастливой случайности, определили в отдел дверей и замков. Там он выяснил, что значительный процент замков устанавливают неправильно, в точности как этот, в витрине. Он подсовывает кончик швейцарского армейского ножа под замок и резко ударяет по рукоятке ладонью. И цилиндр замка целиком выскакивает из отверстия и проваливается в витрину, оставляя в дверце аккуратно вырезанную круглую дырку.

Главный приз – военный корабль, однако он слишком крупный, а до выхода слишком далеко. Лучше сосредоточиться на кубках. Состязание серебряных дел мастеров как раз совпало с эпохой великих географических открытий; головокружительно-прекрасными Брайтвизеру кажутся те изделия, в создании которых использованы только что завезенные диковинки, например страусиные яйца или кокосы. Лучше всех, по мнению Брайтвизера, те кубки, где вино льется из раковины наутилуса, – творческое воображение художника в гармонии с природным геометрическим совершенством. Брайтвизер подает знак Анне-Катрин оставить наблюдательный пункт в дверях и подойти к нему. Они всматриваются в витрину. Трудно решить, говорит он, какой из двух кубков с раковинами наутилуса взять домой.

«Бери оба», – предлагает Анна-Катрин. Она протягивает ему свою сумку. Серебро и ее страсть тоже, и ради такой тонкой работы она расширяет собственные рамки дозволенного. Брайтвизер опускает один кубок в ее сумку, второй прячет у себя под пиджаком и, поскольку остается еще место, прихватывает кубок из кокосового ореха. Он достает из кармана единственный предмет, который похитил из первой витрины, – карточку со словами: «Экспонат взят на исследование». Брайтвизер ставит карточку между оставшимися серебряными изделиями, закрывает дверцу и вставляет обратно в отверстие замок, который тоже успел достать из витрины.

Они уже в машине, когда до него доходит, что он забыл прихватить крышку от кокосового кубка. Merde! Недостающие детали или следы реставрации досадны ему до горечи. Предметы в их коллекции должны быть полностью оригинальными и неповрежденными. Анна-Катрин знает, что ее друг никогда не сможет полностью насладиться кубком из кокоса в таком виде. Не важно, что они минуту назад выскользнули из музея. Она вынимает из уха сережку и идет обратно. Брайтвизер следует за ней. Анна-Катрин подходит к охраннику на входе и объясняет, что потеряла сережку и, кажется, догадывается, где именно. Парочке разрешают войти снова. Они шествуют к витрине и забирают крышку… а заодно и еще два кубка.

Возвращаясь обратно во Францию запутанным маршрутом, он разрабатывает план. Они станут хамелеонами, говорит Брайтвизер, и не так уж много придется поменять, чтобы сделаться неузнаваемыми. Следующие две недели он не бреется. Анна-Катрин меняет прическу. В первый день ее отпуска Брайтвизер снова шесть часов проводит за рулем по дороге из Франции в Германию, затем Люксембург и Бельгию. Оба они в круглых очках с простыми стеклами входят в Музей искусств и истории во второй раз.

Карточка «Экспонат взят на исследование» все еще на месте. Эта перегнутая пополам картонка самый действенный воровской инструмент, каким ему доводилось пользоваться. Брайтвизер уверенно хватает военный корабль. Он думал о нем все это время. Он опускает серебряный корабль, размером с воздушный шарик и почти такой же нежный, в сумку Анны-Катрин. Сумка раздувается. Брайтвизер заодно забирает кубок под два фута высотой и сует в левый рукав пиджака, отчего его походка утрачивает естественность, и рука машет, не сгибаясь, словно у солдата.

На пути к выходу их останавливает охранник. Даже в идеальном преступлении случаются кризисные моменты. Идеальным его делает правильная реакция. Охранник говорит, что не заметил, как они входили в музей, и просит показать билеты. Билет Анны-Катрин на дне сумки. Билет Брайтвизера у него в левом кармане, и поскольку в левом рукаве у него серебро, не позволяющее согнуть руку, он неловко лезет в карман правой рукой и выуживает билет.

Брайтвизер чувствует, они на грани ужасного провала. Он смотрит охраннику в глаза. «Мы просто шли в музейное кафе, чтобы перекусить», – произносит он спокойно. И тут же понимает, что все сделал правильно. Подозрения охранника рассеялись: преступники не делают перерыва на обед. Парочка обедает в музее, все это время ее сумка выдает, что туго набита, а у него не гнется рука.

Они снимают рядом с брюссельским аэропортом стандартный номер за сорок долларов в «Формуле-1», гостинице их любимой бюджетной сети. На столике у кровати стоят кубок и военный корабль. У Брайтвизера имеется банковский счет, но нет чековой книжки или кредитной карты, чтобы его перемещения было сложнее отследить. Они стараются везде платить наличными, а если карточка все же требуется для залогового взноса, они используют карту Анны-Катрин. Во время путешествий еда у них, как правило, сытная и дешевая, пицца чаще всего. Перед сном Брайтвизер берется за телефон. Величайший музейный вор в мире обязан звонить мамочке каждый вечер, чтобы сообщить, что все в порядке. Если он не звонит, она волнуется. Он рассказывает матери об их путешествии, умалчивая о краже.

Следующие два дня пара обходится без музеев, вместо того отправляясь в кино. Телевизор Брайтвизер не любит, смотрит его редко, а вот кино позволяет ему бежать от собственного разума, уноситься прочь, сидя в темноте рядом с Анной-Катрин. Жанр значения не имеет, по части фильмов он непривередлив. Позже он скажет, что его любимая картина о похищении из музея «Афера Томаса Крауна» с Пирсом Броснаном.

После двухдневного перерыва они снова слегка маскируются. Анна-Катрин перекрашивает волосы над раковиной в гостинице, а Брайтвизер надевает бейсболку. Фальшивые очки долой. Они в третий раз входят в Музей искусств и истории и покидают его с новой порцией серебра. Из одного и того же музея менее чем за три недели они вынесли в итоге одиннадцать предметов. Витрина с карточкой «Экспонат взят на исследование» почти пуста. Уровень эйфории, когда он, король мира, едет домой, зашкаливает настолько, что он не в силах сдержаться. Он останавливается у антикварной лавки, где в витрине выставлена громадная ваза из серебра и золота.

Анна-Катрин ждет за дверью, пока Брайтвизер входит в магазин. Хозяин кричит с верхней площадки лестницы, что уже спускается, однако к тому времени, когда он оказывается внизу, там никого нет. И вазы тоже нет. Они возвращаются во Францию, опьяненные успехом до головокружения, и Анна-Катрин смеха ради звонит в антикварный магазин и спрашивает, сколько стоит ваза семнадцатого столетия, выставленная в витрине. Около ста тысяч долларов. «Мадам, – прибавляет продавец, – вы непременно должны ее увидеть». Он еще даже не заметил пропажи.

22

Спустя четыре месяца после великого похищения серебра, осматривая средневековый город Люцерн в швейцарских Альпах, они заходят в частную картинную галерею. Они редко крадут из коммерческих музеев, и Анна-Катрин подает знак, что сейчас не время пробовать. Галерея маленькая, они единственные посетители, и два работника, как замечает Анна-Катрин, постоянно поглядывают на них.

– Не надо, – настаивает она. – Предчувствия нехорошие.

Совет верный, и он это понимает. Да и день жаркий, Брайтвизер без пиджака, а через улицу от галереи находится центральное отделение полиции Люцерна. У парочки нет правила, что красть из-под носа полиции запрещено, и все же это представляется дурным знаком.

Но что поделаешь: сияющий натюрморт нидерландского кудесника Виллема ван Алста выставлен без всякой защиты и словно умоляет, чтобы его забрали. Без ван Алста в мансарде его мир несовершенен. Опасность кажется вполне преодолимой: служащие обращают на них не так уж много внимания, да и дверь всего в нескольких шагах. Раму он снимать не будет, значит можно обойтись без пиджака.

– Доверься мне, – тихонько говорит он Анне-Катрин. – Я знаю, как это сделать. Я люблю тебя.

Он мимолетно целует ее в губы, снимает ван Алста со стены, сует под мышку, словно багет, и они беспечно направляются к выходу. Они успевают пройти, наверное, шагов двадцать, когда чья-то рука берет его сзади за плечо, и грубо разворачивает, пока он не оказывается лицом к лицу с сотрудником галереи.

– Что это вы делаете с картиной? – спрашивает охранник.

Брайтвизер, ошеломленный, в состоянии лишь промямлить невнятные извинения. Он не может вспомнить, что именно говорил, зато помнит ответ: «Ложь! Я вызываю полицию!» Охранник держит его крепко.

Анна-Катрин могла бы сбежать, однако она остается и умоляет отпустить ее молодого человека: «Отпустите его. Я вас умоляю».

Если бы отделение полиции было не так близко, они успели бы уговорить охранника вернуть им свободу, или Брайтвизер вырвался бы и убежал. Вместо того они оба оказываются под арестом, и их разводят по камерам в разных частях полицейского отделения.

Запертый в камере в подвальном этаже Брайтвизер чувствует себя так, словно оказался под водой, он едва в силах дышать. Какого же он свалял дурака, ворует словно клоун. Надо было послушать Анну-Катрин. А теперь она под давлением полиции расскажет обо всех их преступлениях. Правоохранительные органы устроят обыск в доме его матери; может, они уже едут туда. В этот день, 28 мая 1997 года, жизнь его кончилась, а ему еще нет двадцати шести. Надвигается тоскливая ночь.

А утром его загружают в полицейскую машину, где запирают в клетку, чтобы отвезти в суд. Анна-Катрин в той же машине в отдельной клетке. Им удается украдкой обменяться парой слов. О других кражах она ничего не говорила, выясняет он. Мансарда осталась тайной. Может быть, у них есть надежда.

– Крайне важно, чтобы мы говорили одно и то же, – шепчет он. – Это единственный раз, когда мы что-то взяли.

Она кивает, тоже понимая это.

На заседании, отвечая перед судьей, Брайтвизер делает слезливое лживое признание. Он никогда не совершал ничего подобного в жизни и сам в недоумении, что это на него нашло. Его девушка не имеет к случившемуся никакого отношения. Он глубоко раскаивается, он никогда больше не сделает ничего подобного. Он надеется на освобождение.

Суд, похоже, верит ему. У швейцарской полиции на них ничего нет, и никому из полицейских в голову не приходит обратиться к региональному инспектору Александру фон дер Мюллю, который позже скажет, что это нисколько его не удивляет: некоторые полицейские даже не знают о существовании детективов, которые специализируются на розыске предметов искусства. На следующем судебном заседании будут определены меры наказания для Анны-Катрин и Брайтвизера, а пока что они могут быть отпущены под залог.

Полицейские уже позвонили матери Брайтвизера и сообщили, что ее сын попался при попытке украсть картину. Штенгель больше не может делать вид, будто не знает о его преступлениях, хотя мать, как и Анна-Катрин, не упоминает об остальных кражах. Штенгель даже вносит за них залог. Парочка едет домой, по словам Брайтвизера, в состоянии шока.

Штенгель всю свою жизнь все прощает сыну: воровство из магазинов в ранней юности; два ареста за агрессивные споры с полицией; бесплатное проживание у нее в доме со своей девицей. Однако его арест в Люцерне переполняет чашу терпения матери, и она больше не сдерживает гнева. Она обрушивается на отпрыска с вопросами, на которые нет ответа, которые она так долго держала в себе:

– Ты что, совсем придурок? Ты хоть соображаешь, к чему это все приведет?

Она взрывается, словно «Гинденбург», но спустя десять минут остывает.

Материнский инстинкт защищать, у Штенгель всегда безусловный, возвращается. Она нанимает дорогого швейцарского адвоката. Адвокат подает все как юношескую ошибку – первую ошибку, не сопровождавшуюся насилием, – и Брайтвизер с Анной-Катрин так и не предстают перед судом. Оба осуждены условно и отделались штрафом в размере менее двух тысяч долларов, а также запретом в ближайшие три года въезжать в Швейцарию. И на этом все. Происшествие замято, быстро и безболезненно.

С юридической точки зрения все закончилось. С эмоциональной все гораздо сложнее. У Анны-Катрин арест, по-видимому, пробудил все страхи, которые она прежде старалась подавлять. Больше всего она боится за свое будущее. Она прожила со своим бойфрендом почти шесть лет, и они до сих пор обитают в мансарде у его матери. Брайтвизер неустанно повторяет, что они вырвутся на свободу и найдут собственное жилье, но она понимает, что все это фантазии – он не зарабатывает денег. А если они действительно переедут со всем этим искусством, продолжат и дальше жить среди награбленного, никакой подлинной свободы не будет. Полиция продолжит охотиться за ними. Что им делать со всеми этими трофеями? Каков будет конец игры?

За семь месяцев до ареста в Люцерне Анна-Катрин поняла, что беременна. Настоящая семья представляется ей куда более полноценным способом бытия, чем эта жизнь преступников в набитых сокровищами комнатах, однако в нынешних условиях заводить ребенка не вариант. Угроза тюремного заключения нависает над ними постоянно. Они даже гостей не могут принимать.

Анна-Катрин не сказала Брайтвизеру о беременности, а сам он ничего не заметил. Она рассказала его матери. Несмотря на свою преданность сыну, Штенгель, очевидно, чувствовала то же самое, что и Анна-Катрин, – Брайтвизер не готов быть отцом. Женщины вдвоем спланировали поездку через Германию в Нидерланды – шанс для всех троих, объясняет Анна-Катрин Брайтвизеру, в кои-то веки отдохнуть вместе. Это не помешало Брайтвизеру украсть серебро, пока они втроем осматривали замок, – кражу видела Анна-Катрин, но не его мать.

На следующий день после экскурсии по замку Анна-Катрин упоминает при нем, что у нее возникли какие-то проблемы по женской части, и она записалась на прием к гинекологу в ближайшую клинику в Нидерландах. Брайтвизер завозит Анну-Катрин с матерью в клинику. Так и было запланировано изначально: сделать аборт подальше от Эльзаса, где все друг друга знают, чтобы наверняка сохранить случившееся в тайне.

У нее просто неопасная киста, говорит ему Анна-Катрин. Они с его матерью много месяцев хранят этот общий секрет. Брайтвизеру не сказали ничего. Может быть, представляется Анне-Катрин, в этом их аресте имеется и светлая сторона. После чудовищного испуга, пережитого в картинной галерее, и счастливого освобождения, наверное, самое время подумать о том, как завязать.

Брайтвизер не знает об аборте, однако парочка обсуждала воспитание детей. Он говорит, что хотел бы стать отцом, но Анна-Катрин непреклонна: у них никогда не будет ребенка, пока они владеют крадеными предметами искусства. «Это медвежья услуга для ребенка», – говорит она. Ее слова больно ранят его, потому что он понимает, насколько она права. Он размышляет, как опустошить мансарду так, чтобы ни один из них не засветился. Может, просто подкинуть коллекцию в полицейский участок среди ночи. После чего они смогут начать новую жизнь, в которой не будет криминала. Они способны повзрослеть.

Но может быть, не прямо сейчас, прибавляет Брайтвизер, потому что он присмотрел кое-что еще. Самое худшее с ними уже произошло: их поймали на горячем, когда они пытались вынести ценную картину. Но их, можно сказать, и не наказали за это! Запрет на въезд в Швейцарию сущие пустяки, есть множество других стран. Не обязательно бросаться с головой в материнство или срочно искать способ завязать. Они еще молоды. Анна-Катрин, возможно, и образумилась, но вот Брайтвизер пуленепробиваемый.

23

Она любит его, но он настолько ей не подходит, что она сделала втайне от него аборт. Он постоянно нарушает закон, а она поддерживает его. Он тоже ее любит, и поэтому они все еще вместе – скованные цепями любви и сообщничества. Это и есть составляющие дилеммы Анны-Катрин: бросить его или остаться? Он не торопится завязать, потому она вынуждена высказаться вслух. Она ставит ему ультиматум.

– Либо искусство, либо я, – говорит она. – Выбор за тобой.

Красота мира, по мнению Брайтвизера, достигает высшей точки в Анне-Катрин и их художественной коллекции. Он даже записал эту истину на оборотной стороне их полотен. И вот теперь ему приказывают пожертвовать половиной своего счастья, так он это понимает. Он отказывается отвечать.

Молчание Брайтвизера говорит о многом. В своем отчете швейцарский психотерапевт Михель Шмидт нисколько не сомневается, какой выбор сделал бы Брайтвизер, если бы его заставили. «Его коллекция, – пишет Шмидт, – превыше всего, важнее даже его девушки и матери».

Но никто не заставляет его выбирать. Анна-Катрин, по-видимому, сознает, что она уже решила свою дилемму: она хочет остаться. Она надеялась услышать подтверждение, что она для него важнее искусства, но, если он будет честен, явно не услышит этого. Может быть, подумав как следует, она решает, что неодушевленные предметы, пусть и незаконно приобретенные, вполне приемлемая альтернатива любовнице на стороне. Брайтвизер вечно жаждет нового искусства, однако с первого дня их знакомства она нисколько не сомневается, что он хранит ей верность.

Никакая любовь не протянет долго без компромиссов. Анна-Катрин отказывается от своего ультиматума и щедро предлагает ему весьма расплывчатое соглашение: он должен красть гораздо реже и намного осторожнее. Швейцария полностью под запретом. Швейцарская полиция сняла у них отпечатки пальцев и, возможно, распространила по всей Европе, поэтому отныне он должен работать в медицинских перчатках. Она принесет ему из своей больницы.

Брайтвизер с готовностью соглашается на ее условия и почти месяц после ареста не посещает ни музеев, ни галерей. Затем, в конце июня 1997 года, они едут на выходные в Париж и оказываются на предпродажном показе в аукционном доме «Друо-Монтань». В полупустой боковой комнате он замечает великолепную картину на меди с изображением сбора винограда кисти голландского мастера Давида Винкбонса.

Он прихватил с собой в Париж медицинские перчатки и теперь спешно натягивает их. Анна-Катрин не хочет, чтобы он делал то, что явно собирается, хотя и нет никаких очевидных причин отказываться от кражи. Они оба видят, что в этом укромном уголке аукционного дома охраны никакой. Если она откажется покараулить, это лишь увеличит риск, что он попадется. А если с ним случится беда, то и с ней тоже. Она стоит на часах.

Французский психотерапевт Сезар Редондо, который работал с Анной-Катрин, почувствовал, что с самого начала этих отношений она согласилась на кражи под его давлением, и позже напор Брайтвизера метастазировал в насилие, как эмоциональное, так, возможно, и физическое. «Эта связь, – написал в отчете Редондо, – основана на доминировании и подчинении». Согласно Редондо, Анна-Катрин все это время была в плену, вынужденная против своей воли содействовать его преступлениям. Она не соучастница, а жертва.

Выводы Редондо, возможно, верны. Те, кто был знаком с Анной-Катрин, соглашаются со специалистами, не желая углубляться в природу ее психологического сплетения с Брайтвизером. Сама Анна-Катрин не отвечает на вопросы журналистов, имело ли место с его стороны дурное обращение с ней, предпочитая держать это при себе, как и многое другое. Редондо не знал о существовании домашнего видео парочки, где Анна-Катрин блаженствует среди сокровищ, ликующая и игривая, словно празднующая свой криминальный успех. Когда запись просматривает Бернар Дарти из французского подразделения по борьбе с незаконной торговлей культурными ценностями, он понимает, что его первоначальная идея, будто бы Анна-Катрин была пешкой Брайтвизера, опровергнута. Непохоже, чтобы она страдала или подвергалась притеснениям. «Она прямо искрится», – замечает Дарти. Скорее королева, чем пешка. Анна-Катрин девушка с силой воли, это у нее в их паре имеется постоянная работа. И оставаться с Брайтвизером, скорее всего, ее собственный выбор.

В парижском аукционном доме Анна-Катрин караулит, а Брайтвизер испытывает необычную для него неуверенность в себе. После ареста он месяц ничего не крал – по его меркам, целую вечность. Руки в перчатках подрагивают. Он знает, сомнение губительно для его воровского стиля, и просто решительно приступает к делу, надеясь на мышечную память. Он хватает картину семнадцатого века, разворачивает к себе медную панель оборотной стороной – прекрасное, выверенное движение – и выдергивает крепления с такой легкостью, словно открывает банки с колой. Он бросает раму в комнате, и они с Анной-Катрин выходят из аукционного дома на боковые улицы Парижа, и ничья рука не опускается ему на плечо.

Вскоре после этого, в июле 1997 года, начинается летний отпуск Анны-Катрин, и они возвращаются в долину Луары к западу от Парижа. Почти целую неделю он ведет себя как законопослушный гражданин. В последний день их путешествия он видит в музее еще одну картину на меди – люди и олени бродят по слегка заболоченному лесу, – названную «Аллегория осени», без подписи, но приписываемую Яну Брейгелю Старшему.

Да, Брейгель – величайшая фамилия во фламандском искусстве, изумительное дополнение к Кранахам из Германии. Брейгеля у него еще не было, какая блистательная находка для его мансарды! Картина повешена невероятно высоко, однако, помимо них, в музее только кассирша и охранник, которые целуются двумя этажами ниже. Анна-Катрин занимает позицию у лестничного пролета. Она кашлянет, если охранник оторвет взгляд от кассирши. Брайтвизер забирается на стул, надев перчатки, и снимает картину. Он сует пустую раму под музейную витрину, а Анна-Катрин подходит, чтобы носовым платком стереть со стула отпечатки ботинок. Они спускаются по лестнице, картина на меди у него под пиджаком, и, выходя из музея, прощаются с влюбленной парочкой.

Спустя несколько недель из маленького музея в западной части Франции он умыкает пару фарфоровых статуэток. В Германии разживается картиной маслом, а потом, в Бельгии, еще одной. Затем, опять в Германии, в январе 1998 года, крадет трубу. Он чувствует себя так, словно никакой катастрофы в Люцерне никогда не было.

Это именно то, против чего Анна-Катрин. Ее компромисс подразумевал сокращение количества краж, а не возвращение к прежней деятельности с новым энтузиазмом. В этих последних случаях, говорит Брайтвизер, Анна-Катрин на самом деле старалась сдержать его, отговорить, однако же он пользовался ее снисходительностью. Будь у него хоть миллиметр для маневра, чтобы украсть, он сделает это. Если только нет явной опасности, он рвется вперед с неумолимостью парового катка и предлагает Анне-Катрин подождать снаружи, прекрасно сознавая, что она согласится стоять на часах. Когда они возвращаются в свою мансарду, ее тревоги усиливаются, – во всяком случае, так уверяет Брайтвизер. Но по его мнению, дома все прекрасно, и разговоров о необходимости обуздать его страсть больше не возникает. Вдвоем они команда, уверен он, объединившаяся против всего остального мира, и победа за ними.

Однажды среди кучи рекламных буклетов и порванных конвертов он видит счет из клиники в Нидерландах. В графе оказанных услуг значится аборт. Он смотрит на дату и роется в памяти. Они отправились в поездку вместе с его матерью, у Анны-Катрин возникла какая-то женская проблема. Он завез обеих женщин в клинику. И вдруг все становится ясно: Анна-Катрин и его мать сговорились, чтобы оборвать жизнь его с Анной-Катрин ребенка. Анна-Катрин, единственная, с кем он был полностью самим собой, не утаивал ничего, женщина, которой он доверял безоговорочно, лгала ему.

Он запрыгивает в машину и едет в больницу, где она работает, направляется в ее отделение. Их ребенок. Встреча вышла ужасная, признается позже Анна-Катрин под присягой. Он всегда был подвержен приступам гнева, как и его мать, и в тот раз оказался не в силах вымолвить ни слова от злости, раненный предательством; он даже не пытается что-то обсуждать. Он замахивается и со всей силы бьет ее ладонью по щеке. А потом выбегает из больницы.

Он представляет, как она уходит с работы и садится на автобус или просит кого-то из коллег подвезти ее до дома его матери. Когда она приезжает, его машины на месте нет – он катается по округе, пытаясь успокоиться. Анна-Катрин поднимается в мансарду и собирает свои пожитки, затем, додумывает он, она вызывает такси или обращается за помощью к его матери. Она переезжает в квартиру родителей на другой стороне Мюлуза, бежит от него, бросая мансарду и все шедевры в ней до единого.

24

Анна-Катрин получает водительские права и покупает «форд», кругленький, малинового оттенка, и сама ездит на работу и с работы. Проведя пару недель с родителями, она снимает квартиру-студию на окраине Мюлуза. Весна 1998 года перетекает в лето, и Брайтвизер начинает названивать ей из дома матери. Какое-то время она смотрит на определитель номера и не снимает трубку. Затем, спустя четыре месяца после своего отъезда, она все же решает ответить.

За эти четыре месяца Брайтвизер не украл ни разу. Без Анны-Катрин он чувствует себя подавленным и беспомощным, ложась спать в одиночестве в кровать с четырьмя столбиками, и его страсть к похищениям иссякла. Чтобы чем-то занять себя, он сменил несколько временных работ: упаковывал подарки, торговал шубами – но в основном сидел у себя на чердаке и предавался мрачным размышлениям, говорит он. Его жизнь и его искусство лишились всего своего блеска. Новый телефонный номер Анны-Катрин появился в справочнике, и он звонил ей ежедневно, пока она не ответила.

Он мастерски владеет магией слов, что в музее, что в телефонной беседе. Он был ослеплен своей одержимостью, говорит он Анне-Катрин, и она пострадала из-за капризов его настроения. Он вел себя как несносный ребенок, которому постоянно нужна новая игрушка. Он смирился с тем, что решение об аборте принято без него, и клянется больше не держать на нее зла. Он любит ее, но недостаточно часто говорил ей об этом. Она единственная женщина, которая подходит ему. Он оставался ей верен. Без нее желание красть предметы искусства покинуло его.

У Анны-Катрин имеется машина, квартира и стабильный распорядок дня. Без Брайтвизера ее жизнь размеренна. Но те, кто знаком с Анной-Катрин, предполагают, что волнение и азарт для нее как наркотик. С Брайтвизером она – владелица тайной сокровищницы и участница еженедельных музейных краж. И что-то в его больной страсти, а может, просто-напросто очарование его голубых глаз неотразимо для нее, ну или почти неотразимо. «Если ты еще раз когда-нибудь поднимешь на меня руку, – предостерегает она, – я уйду навсегда». Она не запрещает ему красть, к этому времени усвоив правила, однако не желает больше активно участвовать в его кражах. Анна-Катрин оставляет за собой свою квартиру, убежище от искусства, и возвращается к нему в мансарду.

Кровать кажется ему теплой, картины – красочными. Тревоги покидают его, он возрождается. И внезапно на него нападает эстетический голод. Пока Анна-Катрин на работе, он совершает набег на несколько местных музеев, откуда в одну неделю уносит рисунок углем, в другую – шкатулку из твердой древесины.

Из двухсот пятидесяти предметов, украденных им к концу 1999 года, всего несколько, из ранних приобретений, взяты в церквях. Анну-Катрин эти кражи расстроили, да и самому Брайтвизеру было не по себе. Он не религиозен, однако его мать католичка, и, если она когда-нибудь узнает, что он обворовывает церкви, ей будет особенно больно из-за этих его грехов, больнее, чем из-за любых других. Так он думал и поэтому перестал красть в церквях.

Теперь же, когда он работает один, именно в церквях он зачастую находит то, чего ищет: нетронутые им места недалеко от дома, произведения искусства как раз в его вкусе, и охрана зачастую настолько плохая, что стоять на часах нет необходимости. Из одной церкви он забирает деревянную статуэтку крылатого херувима, из другой – погрудное изображение Христа, из третьей – деревянный барельеф с Марией-Магдалиной. Кражи в церквях проходят без осложнений, произведения искусства там самого высокого качества, и потому он продолжает: подсвечник, мраморная кропильница, каменный ангел.

Стены и полки в их мансарде почти заполнены, и Брайтвизер начинает складировать награбленное на полу. Полка для обуви у них в шкафу превращается в хранилище бронзы. Календарь показывает, что наступил 2000 год, и парочка, соблюдая сложившуюся новогоднюю традицию, остается дома и ничего не делает. Трехгодичный запрет на въезд в Швейцарию истекает. Зарплаты там выше, и Брайтвизер, который говорит и по-немецки, и по-французски, находит самую лучшую работу за всю свою жизнь: он зарабатывает почти четыре тысячи долларов в месяц, служа официантом в первоклассном пивном ресторане, который находится в полутора часах езды от дома.

Теперь, при деньгах, он старается удовлетворить страсть Анны-Катрин к острым ощущениям законными способами. Он заказывает билеты на самолет через Атлантику, они с Анной-Катрин отпрашиваются с работы и отправляются в двухнедельный романтический тур по Доминиканской Республике. Эта поездка должна укрепить их отношения, чувствует Брайтвизер. Пока они там, он не крадет ни разу. После каникул в Доминикане он тут же начинает планировать для них двоих очередную поездку.

Анна-Катрин, обеспокоенная тем, что ее бойфренд работает в Швейцарии, без обиняков предостерегает его. Даже если им позволено сюда вернуться, говорит она, кражи все равно под запретом. В тот раз им повезло, но второй арест точно обернется катастрофой. Теоретически Брайтвизер согласен с этим запретом на кражи. Но каждый раз, проезжая по территории Швейцарии к своему ресторану, он не может не думать о музеях, какие попадаются ему на пути.

25

Разумеется, сопротивление оказывается совершенно бесполезно. Один за другим он приносит домой трофеи: серебряную сахарницу, две чаши для причастия, оконный витраж, супницу и памятный медальон. Он скрывает от Анны-Катрин кражи в Швейцарии. Она, кажется, не замечает, что он перестал добавлять в их альбом вырезки газетных статей.

В один из своих выходных в ресторане он в одиночку заходит в музей и сметает десять экспонатов разом – его рекорд, – набив в рюкзак, складки пальто и брюки чайник, две сервировочные ложки, шесть серебряных чашек и деревянный ящичек со столовыми приборами. В феврале 2001 года он, на сей раз один, возвращается в замок Грюйер в швейцарских Альпах, где они с Анной-Катрин шестью годами раньше украли свою первую картину по дороге на лыжный курорт. Более дюжины музеев он грабил больше одного раза, так и из замка Грюйер он выносил добычу четырежды: трижды с помощью Анны-Катрин, забрав в итоге две картины и каминные инструменты.

Во время своего сольного тура по замку Грюйер он скрывает в брюках пустую сумку, обмотанную вокруг ноги. Его цель – громадный гобелен семнадцатого века, десять футов шириной и десять футов длиной, который поразил его воображение еще в самый первый визит в компании Анны-Катрин. Ее присутствие всегда урезонивало его, а она не желала рисковать свободой ради произведения искусства такого размера. Но без нее он заходит дальше, и попытка решить наконец задачу с гобеленом представляется ему естественной.

На гобелене выткан целый мир: леса, горы, деревеньки, – такую работу никогда не надоест рассматривать. Он планирует протащить сумку с добычей мимо стойки на выходе, опустив ее как можно ниже, держа над самым полом. Он снимает гобелен со стены, однако, как бы он ни складывал толстую ткань, молния на сумке никак не сходится. Посетителей прибывает, и он вспоминает уловку, к которой уже прибегал раньше, когда вынес из другого замка арбалет в их второй с Анной-Катрин раз. Он выбрасывает гобелен из окна. Затем выходит из замка, огибает его, пробираясь по грязи и коровьим лепешкам и, торжествуя победу, подбирает свою добычу.

Однажды в ненастный день он опробует одну из идей церковных краж. Он отвозит Анну-Катрин на работу на ее машине, дождь льет как из ведра, и он высаживает ее прямо у входа в больницу. Не нужно ей мокнуть, шагая до служебной парковки. Он просто заберет ее после работы тут же у входа, говорит Брайтвизер. У его галантности имеется скрытый мотив: сиденья в машине Анны-Катрин складываются, и в салоне образуется гораздо больше свободного места, чем в его собственной машине. Он едет к часовне святого Себастьяна, возведенной на холме, под которым теснятся красные черепичные крыши эльзасской деревни, – в этой церкви он периодически бывает с самого детства.

За алтарем, вырезанная из липы еще в 1520 году, возвышается четырехфутовая статуя Девы Марии; одежды Девы развеваются, лицо устремлено к небу. В предыдущий свой визит Брайтвизер изучил крепление статуи к постаменту и позаимствовал у матери в ящике с инструментами хороший гаечный ключ. Он отметил, что служитель, который присматривает за часовней, живет в доме позади часовни. Прихожане заходят на протяжении всего дня, однако плохая погода, надеется он, сегодня удержит их от посещения. Когда он подъезжает, на парковке стоит только машина служителя.

Открепить статую от постамента не проблема. Вопрос, как протащить сто пятьдесят фунтов резной древесины по проходу. Он обхватывает Богородицу за талию, кое-как проносит пару шагов, после чего ставит ее на пол, чтобы отдохнуть. Он даже не пытается как-то спрятаться; если его увидят – ему конец. Он делает ставку на то, что никто не появится в церкви, пока он там, – и никто не появляется. Он выволакивает статую за дверь и грузит в машину Анны-Катрин, едет под дождем до дома и затаскивает добычу внутрь. Он вымок до нитки, вымотался и переволновался. Он забирает Анну-Катрин с работы.

Не успев еще увидеть статую, она приходит в гнев. Ее машина пропахла ладаном, запахом церкви, и ему приходится признаться, чем он занимался. Она весь день была на работе, а ее яркая машинка, такая приметная, была задействована в преступлении, да еще и без ее разрешения. Места в мансарде, чтобы любоваться такой огромной статуей, нет, он втиснул ее в угол и частично загородил другими вещами. Для гобелена, который он приволок из Грюйера, требуется сто свободных квадратных футов стены, у них же нет ни одного; поэтому он, не церемонясь, забросил его под кровать. Он не может даже посмотреть на него.

Хуже того – он держит произведения искусства в неподходящих условиях. Брайтвизер постоянно подчеркивал, что его главная забота – оберегать искусство, однако хрупкому гобелену, вроде украденного из замка Грюйер, вовсе не на пользу летать из окна или валяться свернутым под кроватью. Что касается картин эпохи Возрождения, он знает, что их не следует двигать с места на место, не говоря уже о том, чтобы сдергивать со стены, спешно вынимать из рамы и возить по городским улицам, тряся в багажнике. В его мансарде начали рассыхаться, разъединяясь, три соединенные воедино деревянные панели, на которых маслом написана сценка в аптеке, – драгоценный экспонат, который он украл, развернувшись спиной к камере слежения.

Он говорит, что глубоко огорчен тем, как разрушается картина с аптекарем. Опытный профессиональный реставратор, с хирургической точностью применяя специальные инструменты, может постепенно вернуть древесину в прежнее состояние и соединить панели, придав картине почти первозданный вид. Брайтвизер знает это. Он мог бы тайком подбросить картину в какой-нибудь музей или художественную галерею, где она наверняка попала бы в руки эксперта. Вместо того он пытается исправить все сам. Применяя способ, который ни один реставратор ни за что не посоветовал бы, а один куратор назвал «убийственным», он силой стягивает панели и заливает суперклеем. Картина остается в мансарде.

Затем украшенное херувимами керамическое блюдо из музея в долине Луары соскальзывает на пол и разбивается. Повреждения необратимы, и произведение искусства выброшено в мусор. Брайтвизер, кажется, миновал некую точку невозврата, и демон вырвался на свободу. Он спотыкается о маленький натюрморт с жареным цыпленком, который они прихватили в Нормандии, и повреждает его так сильно, что и это произведение отправляется в мусорный бак.

Анна-Катрин до сих пор уважала его ясное понимание красоты, но с этого момента, скажет она позже следователям, его кражи сделались «грязными» и «маниакальными». Его эстетические идеи по части идеализирования красоты, обращения с каждым произведением как с почетным гостем выродились в бессмысленное собирательство. Ей не нравится большинство работ, которые он приносит в дом, некоторые из них, говорит она, просто уродливы.

И все же, несмотря на его безудержное воровство и неправомочное использование ее машины, она не бросает его и не съезжает на свою квартиру. Она остается. В 2001 году им обоим исполняется по тридцать: сначала Анне-Катрин – 5 июля, затем ему – 1 октября. Она больше не обращает внимания на новые трофеи, если только он сам не хочет что-нибудь ей показать. Мансарда больше не выглядит комнатой в Лувре – скорее самой дорогой свалкой в Европе. И новые вещи следуют одна за другой, и конца этому не видно.

26

Он приносит домой охотничий рог, которому четыреста лет; предмет в безупречном состоянии: сверкающий медный раструб, узорчатый кожаный ремень, чтобы носить на плече. Когда Анна-Катрин возвращается с работы, Брайтвизер не в силах удержаться: он хвастается новым сокровищем и рассказывает, как ему удалось его украсть.

Рог был выставлен в маленькой витрине, подвешенной в музее чуть ли не под потолком. Ему пришлось влезть на радиатор и откручивать шурупы на передней панели, держа швейцарский нож в вытянутой руке. В разгар работы ему пришлось прерываться несколько раз, спускаться на застеленный красным ковром пол и топать по всему залу. Это чтобы кассирша, сидевшая этажом ниже, – единственный человек в музее – слышала его и ничего не заподозрила.

Когда витрина была уже открыта, а передняя панель вынесена в соседнюю комнату, он снова забрался на радиатор, отодвинул в сторону мешавшую ему лампу подвесной подсветки и быстро перерезал нейлоновые тросики, которые удерживали охотничий рог на месте. К тому времени, когда лампа перестала раскачиваться, Брайтвизер уже засунул инструмент под свое темно-зеленое пальто «Хьюго Босс» и направился к выходу.

Но Анна-Катрин не выражает восторга. У них уже есть один рог, даже лучше, закрученный тройной спиралью, который они украли вместе в Германии. Кроме того, в его рассказе не хватает некоторых подробностей.

– Ты надевал перчатки? – спрашивает она.

– Прости… – отвечает он. Чтобы провернуть это дело, ему требовалась максимальная чувствительность пальцев.

Перчатки – одно из двух ее непререкаемых правил. Она тут же узнаёт, что он нарушил и второе: Музей Рихарда Вагнера, откуда он украл охотничий рог, находится в Швейцарии. Но и это не самое страшное. Музей Вагнера находится в Люцерне – том самом городе, где несколько лет назад их обоих арестовали.

Ее глаза пылают гневом, говорит Брайтвизер, такого он не видел никогда. Во время той кражи в Люцерне его отпечатки были повсюду, кипятится Анна-Катрин, теперь их обоих посадят. Напуганный этой вспышкой, Брайтвизер обещает, что все исправит. Он поедет обратно в музей и сотрет отпечатки пальцев.

Ну уж нет – Анна-Катрин непреклонна. Это слишком опасно. Лучше уж она сама возьмет на работе отгул, с самого утра поедет в музей и сотрет отпечатки. Брайтвизер предлагает хотя бы отвезти ее, и она благоразумно соглашается.

Они едут на машине Анны-Катрин, и атмосфера в салоне царит арктическая. Они почти не разговаривают. Но вот они подъезжают к Музею Рихарда Вагнера, устроенному в усадьбе, где композитор жил в 1860–1870-е годы, и настроение Брайтвизера слегка улучшается при виде красот природы. Музей Вагнера расположен на возвышенности и окружен изумительным городским парком на берегу озера Люцерн, охваченного заснеженными горами. Анна-Катрин открывает дверцу; в сумке у нее носовой платок и бутылочка медицинского спирта, и ему на мгновение кажется, что, может быть, они смогут еще снова обрести свою любовь.

– Посиди в машине, – говорит она. – Я только туда и сразу назад.

– Я просто немного прогуляюсь, – говорит он. – Не беспокойся.

И он тоже выходит, запахивает свое темно-зеленое пальто и отдает ей ключ от замка зажигания, чтобы она положила в сумочку. После чего он наклоняется и целует ее, надеясь, что этот поцелуй положит начало оттепели в их отношениях.

Она входит в музей, покупает билет и поднимается по лестнице на второй этаж. Брайтвизер нарезает круги вокруг усадьбы – трехэтажного дома с белеными стенами и темно-зелеными ставнями на окнах – и наблюдает за ее передвижениями: вот она мелькает в одном окне, затем в другом – воплощенная элегантность в своем подогнанном по фигуре сером костюме.

Наконец она скрывается во внутренних комнатах, а он ждет. Поблизости всего несколько человек, в том числе и старичок с собакой, который, прежде чем отойти, как будто бросает на Брайтвизера какой-то странный взгляд. Лебеди покачиваются на волнах в озере, вода размеренно плещет на берег. Церковный колокол чисто отбивает четверть часа.

Анна-Катрин выходит из музея и быстро направляется в его сторону. Она почти бежит, что странно. Они всегда старались не показывать спешки, тем более сейчас тот редчайший случай, когда они приехали в музей не для того, чтобы красть. У него такое впечатление, будто она пытается что-то ему сказать; но она слишком далеко и ему не слышно. Он силится прочесть что-нибудь по ее встревоженному лицу, по нервным взмахам руки, когда на гравиевой дорожке позади него вдруг притормаживает, а затем останавливается полицейская машина.

Из машины появляются двое полицейских в форме, и в первое мгновение Брайтвизер уверен, что они не могут быть здесь ради него. У него под пальто нет ничего краденого. Он даже не в музее. Однако же полицейские быстро приближаются, и один из них вынимает наручники. Брайтвизер испуган; впрочем, не сопротивляется, и, пока его арестовывают, он успевает еще раз встретиться взглядом с Анной-Катрин. Она, кажется, не в себе и сбита с толку, однако же ей повезло: ее полицейские не замечают, и Брайтвизера одного усаживают на заднее сиденье патрульной машины и увозят.

27

Брайтвизер проводит мучительную ночь в камере в цокольном этаже того же самого отделения швейцарской полиции, где его держали после неудавшейся кражи картины четырьмя годами раньше. На следующее утро, в среду, 21 ноября 2001 года, в камеру входит полицейский инспектор и вежливо представляется заключенному.

Роланд Мейер примерно того же возраста, что и Брайтвизер, обоим совсем недавно исполнилось тридцать, они одинаково худощавые, с похожими ярко-голубыми глазами. Говорят между собой на немецком с очевидным эльзасским акцентом – географические братья. Прежде чем отправиться в камеру, инспектор изучил рапорт о первом аресте Брайтвизера в Люцерне. Мейер считает, что имеет дело с мелким воришкой – и не слишком талантливым, судя по двум его провалам, – который хотел по-быстрому нажиться, воруя в столь плохо защищенных местах, как музеи и галереи.

Инспектор выводит Брайтвизера из камеры даже без наручников, они проходят к лифту и поднимаются на главный этаж современного здания полицейского участка; Мейер приводит задержанного в квадратную комнату для допроса. Оба садятся по обе стороны пустого белого стола, в окружении лишь стерильно-белых стен – никого, кроме них, даже адвоката.

– Что вам известно о пропаже охотничьего рога? – спрашивает Мейер.

– Должно быть, тут какая-то ошибка, – заявляет Брайтвизер. – Я не имею к этому никакого отношения.

Инспектор не торопится. В свободное время Мейер лазает по горам и бегает марафоны. И на работе, и на отдыхе он предпочитает длинные дистанции. Мейер терпеливо разъясняет Брайтвизеру всю серьезность положения.

В тот день, когда пропал рог, в Музее Вагнера было необычайно малолюдно. За весь день всего три посетителя. Единственная его сотрудница, Эстер Йэрг, в отсутствие туристов любит прогуливаться по залам. Она как раз отправилась в обход – сразу после посетителя в длинном зеленом пальто – и вдруг заметила пропажу охотничьего рога. Инструмент, ценный сам по себе и с исторической точки зрения, был приобретен лично Вагнером. Йэрг позвонила в полицию, двое полицейских сразу же приехали и сняли отпечатки пальцев, отпечатки обуви и ДНК.

На следующий же день статья об ограблении появилась в «Luzerner Zeitung», местной газете. Статью прочел бывший радиожурналист, который ежедневно прогуливается около музея с собакой; и когда пожилой собачник заметил мужчину, который как-то странно терся вокруг здания, заглядывая в окна, он поспешил в музей предупредить работницу. Снова была смена Йэрг, она вышла и узнала зеленое пальто. Йэрг снова позвонила в полицию, которая тут же приехала и арестовала мужчину в пальто.

Слушая все это, Брайтвизер не может скрыть потрясения. Повторная поездка в Музей Вагнера по требованию Анны-Катрин оказалась не только рискованной и неразумной, но еще и совершенно бессмысленной: все улики уже были собраны до того, как появилась Анна-Катрин со своим платком.

Инспектор видит, что Брайтвизер поражен услышанным, и старается надавить.

– Ваши отпечатки повсюду, – заявляет Мейер. Все доказательства налицо, напоминает ему инспектор. От такого не отвертишься.

Брайтвизер хранит молчание.

– Мы знаем, что это вы, – подталкивает инспектор.

На самом деле инспектор понятия не имеет, Брайтвизер ли совершил кражу. Ни одного четкого отпечатка в криминальной лаборатории Люцерна нет. Инспектор блефует, ему требуется признание. Он лжет, когда заявляет Брайтвизеру, что отпечатки, обнаруженные в Музее Вагнера, полностью совпадают с теми, которые взяты после его первого ареста.

– Более того, – прибавляет Мейер, надеясь нанести решающий удар, – вас видели в Люцерне в тот самый вечер, когда пропал рог. – Мейер утверждает, что Брайтвизер попал на записи видеокамер.

Мейер перестарался и выдал себя. Украв рог, Брайтвизер поехал прямо домой, не останавливаясь даже на заправке. Инспектор, понимает Брайтвизер, лжет насчет видеокамер в Люцерне, следовательно, может лгать и об отпечатках пальцев.

Брайтвизер яростно отстаивает свою невиновность, и, к его величайшему удивлению, Мейер спокойно принимает его возражения. У инспектора – теперь Брайтвизер явственно это ощущает – нет настоящих доказательств. Если бы они были у Мейера, он надавил бы сильнее. Именно такими и представляет себе полицейских Брайтвизер: самоуверенные недоучки. Ему кажется: если все разыграть верно, он сможет выкрутиться.

Брайтвизеру очевидно, что, по мнению инспектора, во время ареста возле Музея Вагнера он был один. Если полиция не знает, что у него имеется сообщница, то не станет и искать ее. Он может усилить свои позиции, позвонив Анне-Катрин и попросив ее потихоньку вернуть охотничий рог. Если она просто бросит его где-нибудь под кустом рядом с музеем, чтобы заметили прохожие, то это обеспечит ему алиби. Правоохранители отпустят его, и затихнет его главный страх: полиция вламывается в мансарду и находит все сокровища.

После получасовой беседы с Мейером Брайтвизера возвращают в камеру. Тут он узнает, что его классифицировали как задержанного, подлежащего особой охране, и у него нет права на личные телефонные звонки.

Изначальная догадка Мейера, что Брайтвизер мелкий уголовник, пока еще не опровергнута. Однако во время короткого допроса Брайтвизер держался куда бойчее и увереннее, чем ожидал Мейер. Произвело не меньшее впечатление и даже, наверное, показалось подозрительным, что Брайтвизер не сдался под нажимом и легко раскусил блеф инспектора. Мейер всерьез заинтересовался двумя музейными кражами совершенными с разницей в четыре года. Две кражи могут быть продолжением цепочки – или же ее началом.

Мейер беседует с судьей. Формально Брайтвизера можно считать рецидивистом, и у инспектора имеются законные основания и дальше держать его в камере в статусе заключенного, подлежащего особой охране. Заодно Мейер получает от судьи право затребовать международный ордер на обыск, позволяющий полицейским отправиться из Швейцарии во Францию и перетряхнуть жилище злоумышленника.

28

Дни текут, проходит целая неделя. Чтобы получить международный ордер на обыск, необходимо преодолеть немало бюрократических препон. Мейер дожидается подтверждения, а Брайтвизер томится в кутузке. Единственный звонок, дозволенный Брайтвизеру, – во французское посольство; единственный разрешенный посетитель – адвокат. От посольства никакой помощи, а общественный защитник пока еще не назначен. Уголовные обвинения против него все еще не сформулированы.

Брайтвизер, не подозревающий о том, что решается вопрос с ордером, пребывает в безвестности, чего ему ждать или когда завершится период забвения. Иногда он видит других заключенных, хотя, по сути, сидит в одиночке. Даже самый худший образчик современного искусства помог бы ему сейчас отвлечься, однако на стенах камеры ничего нет. Он один на один с мрачными мыслями.

В конце концов появляется Мейер, он отпирает дверь камеры и останавливается в дверном проеме.

– Вам удалось все обдумать, мистер Брайтвизер?

Инспектор приглашает его в допросную, чтобы тот сделал признание. Брайтвизер сохраняет достаточно самообладания, чтобы сказать нет.

– Нет? – многозначительно переспрашивает Мейер. Он снова сажает его под замок.

Брайтвизеру позволено отправлять и получать письма, хотя их будут просматривать назначенные судом полицейские. «Я ощущаю себя оторванным от всего и всех, – пишет он Анне-Катрин. – Мир покинул меня. Я страдаю непрерывно, я полон сожалений, я только и делаю, что плачу». Внизу страницы он рисует два маленьких сердечка.

Пролетает еще десять дней. Никаких писем ему не приходит. Где же Анна-Катрин? Он предполагает, что, стирая его отпечатки в Музее Вагнера, она услышала разговор между пожилым собачником и музейной сотрудницей по поводу подозреваемого под окнами. Анна-Катрин понимает по-немецки, – должно быть, она спешила его предостеречь. Но потом, когда оказалось уже слишком поздно, что она предприняла? И что она сказала его матери, если та тоже ему не пишет?

Когда его арестовали в Люцерне в первый раз, мать кинулась ему на помощь через день. Теперь же молчание обеих женщин терзает его. Брайтвизер понимает: чем дольше он отказывается сотрудничать с полицией, тем больше лет придется провести в тюрьме. Когда Мейер снова заходит поинтересоваться, не надумал ли он что-нибудь рассказать, Брайтвизер отвечает, что надумал.

В допросной его признание записывается. Мейер начинает:

– Вы готовы сделать для полиции достоверное заявление?

– Да, – отвечает Брайтвизер.

– С какой целью вы приходили в Музей Рихарда Вагнера?

– Меня интересует классическая музыка, – лжет Брайтвизер. Он упоминает, что приехал из Франции один, на поезде. Это чтобы инспектор не спрашивал, почему его машины не нашлось ни на одной из парковок. Мейер, разумеется, спрашивает, почему при аресте у него не было найдено билета; Брайтвизер заявляет, что выбросил его.

– Что вы собирались сделать с охотничьим рогом?

– Я подумал, что подарю его матери на Рождество. Он такой блестящий. – Если бы он знал, насколько это ценная вещь, уверяет Брайтвизер, он никогда не взял бы его. – Клянусь, я не собирался продавать инструмент. Я очень сожалею о своем проступке.

Мейер с Брайтвизером восстанавливают картину преступления: как он вынул инструмент из музейной витрины, как вышел из музея, унося похищенный экспонат под пальто. В этой части рассказа Брайтвизер честен. Он даже делает набросок, чтобы лучше объяснить расположение помещений.

– У вас было при себе оружие?

– Нет.

– Кто-нибудь помогал вам?

– Я был один. – Кража, говорит он, была совершенно незапланированная. – Я действовал, поддавшись импульсу.

– Вы виновны в каких-то еще кражах?

– Я украл только этот музыкальный инструмент, клянусь. – Последний раз, когда он пытался что-то украсть, он был в картинной галерее в Люцерне, четыре года назад.

– Где находится рог сейчас?

– В доме у моей матери, спрятан в картонной коробке в гараже вместе с покрышками. Она не знает, что он там.

На самом деле он повесил охотничий рог за кожаную петлю на край одной из картин, однако решил не сообщать Мейеру о существовании мансарды.

– Зачем вы вернулись в музей?

После кражи, говорит Брайтвизер, его все сильнее охватывала тревога, он уже больше не хотел дарить рог матери на Рождество. Он захотел вернуть его. Он снова приехал в музей на поезде, чтобы стереть отпечатки пальцев и подыскать подходящее место, куда подбросить рог. Тогда-то его и арестовали. Он планировал привезти с собой рог в следующий приезд и анонимно сообщить музею, где его искать.

Эта легенда, считает Брайтвизер, спасет его девушку и мать от наказания, удержит полицию от визита в мансарду и уменьшит грозящий ему срок. Теперь, сознавшись, что он украл охотничий рог, он отправит письма и Анне-Катрин, и матери, умоляя их привезти инструмент в Люцерн. И они могут сделать это совершенно открыто. Хотя бы одна, считает он, обязательно получит его письмо и откликнется. И когда рог передадут музею в идеальном состоянии, всякое полицейское расследование прекратится. Его посадят не больше чем на месяц, надеется Брайтвизер, пусть даже это и не первое его правонарушение. Швейцария славится своей толерантностью. Он будет дома уже к Рождеству.

Для Мейера его история – вор, подверженный эмоциональным порывам и желающий загладить свое преступление, – не выдерживает никакой критики. Выискивать зерна истины, которые Брайтвизер, может быть, и разбросал по своей сказочке, кажется инспектору слишком хлопотным. Мейер завершает допрос, не спрашивая больше ни о чем, и препровождает его в камеру. Если от Брайтвизера правды не добьешься, инспектор поищет ее в каком-нибудь другом месте.

Проходит еще шесть дней. Брайтвизер отсылает письма Анне-Катрин и матери с просьбой вернуть охотничий рог в Люцерн, однако ни одна из них по-прежнему не отвечает. Он утратил уверенность в своей способности выкрутиться из любой ситуации. Он обречен сгинуть в этой тюрьме, он постоянно чувствует себя больным.

К тому моменту, когда международный ордер на обыск выписан, Брайтвизер просидел под замком двадцать три дня. 12 декабря 2001 года Мейер с еще одним швейцарским инспектором пересекает границу; к ним присоединяются два французских детектива. Четверо полицейских едут на окраину Мюлуза, где жилые дома граничат с кукурузными полями, и останавливаются перед скромным домом номер 14С, с розоватыми стенами и бельевой веревкой на заднем дворе. Среда, половина шестого вечера. Они стучат в дверь.

Открывает Мирей Штенгель. В ее светлых волосах поблескивает несколько седых прядей.

– Нет смысла что-то здесь искать, – уверяет она, после того как полицейские показывают ей ордер. Она понятия не имеет, о чем они вообще говорят. – Мой сын не приносил домой никаких вещей.

Выбора у Штенгель, впрочем, нет, она отступает с дороги и впускает полицейских. Скоро они поднимаются по узкой лестнице в мансарду. Дверь не заперта, и они открывают ее.

Никакого охотничьего рога внутри нет. Нет здесь и других музыкальных инструментов. Никаких серебряных кубков, античного оружия, слоновой кости, фарфора или золота. Ни единого полотна эпохи Ренессанса, даже ни единого крюка для картины. Ничего, кроме чистых, пустых стен вокруг замечательной кровати с балдахином на четырех столбиках.

29

Мейер открывает ящик письменного стола в допросной и придвигает к Брайтвизеру фотографию. На ней позолоченный медальон семнадцатого века, большой, размером с закусочную тарелку, – его он тоже украл в Швейцарии за две недели до охотничьего рога. Медальон, который, как он думал тогда, принесет ему удачу, теперь выглядит каким-то потускневшим и обшарпанным, и Брайтвизер недоумевает, что с ним произошло.

– Мы уверены, что это тоже украли вы, – говорит Мейер.

Впрочем, на самом деле полиция по-прежнему не имеет убедительных доказательств. Обыск в доме Брайтвизера принес только разочарование, однако инспектор все равно не верит ему; у Мейера есть идея, как определить, крупная рыба Брайтвизер или нет.

– Признайтесь в этом, – предлагает Мейер, – и все будет хорошо. Мы вас отпустим домой.

Это все, чего хочет Брайтвизер, – отправиться домой, и Мейер об этом знает. Рождество пришло и миновало, без гостей и поздравительных открыток. Новый, 2002 год тоже недавно наступил. За Брайтвизером по-прежнему сохраняется статус задержанного под усиленной охраной. Он не получает вестей ни от матери, ни от Анны-Катрин, не знает, что полиция побывала у него дома. Он понятия не имеет, что его коллекция пропала из мансарды, заодно со всей его одеждой и книгами. До сих пор он всего лишь признался – наполовину – в краже охотничьего рога. Однако после двух с лишним месяцев в тюрьме он чувствует себя погребенным заживо; и когда Мейер бросает ему спасательный канат, Брайтвизер отчаянно цепляется за него.

– Да, – признается он над фото с медальоном, – это был я.

Мейер снова открывает ящик стола.

– Еще один момент, – произносит он почти извиняющимся тоном. Инспектор пододвигает к Брайтвизеру по столу еще одну фотографию: золотая табакерка, которую они с Анной-Катрин украли из швейцарского замка. Самая любимая табакерка Анны-Катрин из полудюжины украденных ими коробочек для хранения табака. На фотографии табакерка выглядит слегка испачканной. Мейер требует еще одного, последнего признания; нескольких простых слов будет достаточно, чтобы кошмар Брайтвизера закончился.

Он признается и в краже табакерки.

Мейер открывает ящик стола в третий раз. Инспектор запускает в него обе руки и вынимает целый ворох фотографий, которые затем рассыпает по столу. Тут есть фотоснимки: флейты из слоновой кости, украденной в Дании, бронзовой статуэтки из Германии, серебряного кубка из Бельгии и самой первой вещицы, которую они с Анной-Катрин заполучили почти восемь лет назад, – пистолета с кремневым замком из Франции.

Брайтвизер, который обычно все видит насквозь, сейчас здорово измучен тюрьмой, и он сознает, что его переиграли. Впервые в жизни у него не осталось ходов. Это шах и мат. Снова и снова он признается, что украл каждый из предметов, запечатленных на фотографиях. Когда стопка фотографий подойдет к концу, Брайтвизер совершит признание в ста семи кражах.

Мейер едва способен осознать размах дела, которое только что раскрутил, однако он никак не выказывает своего торжества – это не в его стиле. Инспектор, слегка ошарашенный, по-прежнему сидит за столом. На столе в допросной, среди фотографий, раскинутых веером, словно игральные карты, лежит случайно оставшаяся открытой папка, в которой они хранились. В папке лицевой стороной вверх – отпечатанный полицейский рапорт. Брайтвизер пробегает глазами документ и только теперь, после поражения, выясняет, отчего многие предметы на фото выглядят какими-то поблекшими.

Через неделю после его ареста у Музея Вагнера, узнает Брайтвизер из рапорта, пожилой гражданин по имени Джеймс Ланс прогуливался на закате вдоль канала Рона-Рейн в восточном Эльзасе. Ланс заметил, что в грязной воде поблескивает пара каких-то предметов. Он подумал, это какой-то мусор, но все же заинтересовался и вернулся на следующий день, прихватив с собой грабли с телескопической ручкой.

На этом отрезке канала – части системы, соединившей по приказу Наполеона две французские реки, – по берегам растут платаны, которые дают густую тень и скрывают канал от идущего вдоль него шоссе. Ланс вытащил граблями на берег кубок, явно из серебра, с выгравированной датой «1619». Он вытащил еще один серебряный кубок, такой же впечатляющий, затем третий и четвертый. Он также выудил охотничий нож с выгравированным на нем женским портретом. Ланс сообщил об удивительной находке местной полиции.

На берег канала приехали двое полицейских, затем отряд полиции, затем прибыла команда водолазов из речной бригады Страсбурга. В какие-то моменты в окрестностях одновременно работали тридцать человек, растягивая сети и обыскивая отмели с металлоискателем, пока ныряльщики погружались на десять футов в мутные воды на середине канала. После чего канал на протяжении мили пришлось частично осушить. Три дня находки, предмет за предметом, извлекали на берег.

Блюда, кубки, стаканы, кружки, ошеломительный военный корабль – вычурная поделка из серебра – вперемешку со средневековым оружием, рыцарским шлемом, двумя вазами работы Эмиля Галле, шестью золотыми карманными часами, часами песочными, часами настольными, а еще изделиями из перламутра, дерева и керамики… Одну картину маслом тоже нашли, почти не пострадавшую от воды, поскольку она была написана на меди, заодно с многочисленными статуэтками из слоновой кости, включая виртуозно исполненных «Адама и Еву».

Всего из канала извлекли сто семь предметов, которые местная полиция сложила в пустующую камеру в участке. Осмотреть добычу попросили страсбургского антиквара Жака Бастиана, известного своим острым взглядом. Когда Бастиан прибыл, он испытал потрясение. Кто бы ни владел всем этим, сказал антиквар, он «настоящий ценитель». Предметам требовалась профессиональная чистка, но в остальном они оказались в отличном состоянии и поддающимися реставрации. Очевидно, они пролежали в воде не очень долго. Бастиан оценил все вместе примерно в пятьдесят миллионов долларов. Под вооруженной охраной полиция перевезла все находки в защищенное хранилище в музее ближайшего города Кольмара, где каждому предмету определили необходимую меру реставрации и сфотографировали.

История сокровища из канала стала в регионе оглушительной новостью, и к делу подключился Центральный офис французской полиции по борьбе с незаконной торговлей культурными ценностями, быстро обнаружив, что все эти предметы были украдены. Вот они – улики против серийных воров, которых выслеживал Центральный офис, той ловкой парочки с хорошим вкусом; да еще и куча другой добычи, которой хватит на добрую дюжину банд. Неужели два человека могли украсть столько культурных ценностей, и если да, почему они все выбросили? Центральный офис озадачен: там по-прежнему понятия не имеют, кто эти воры.

А в Швейцарии находками в канале заинтригован Мейер. После провального обыска в доме на окраине Мюлуза он запросил копии фотографий сокровищ. Мейер получил фотографии, привел Брайтвизера в допросную и хитроумно выманил у него признание. Спустя несколько дней, 7 февраля 2002 года, после семидесяти девяти дней в тюрьме Люцерна, Брайтвизеру приносят одежду, в которой его арестовали, и велят снять тюремную робу. Его выводят из камеры в цокольном этаже полицейского участка и сажают на поезд, в тюремный вагон.

Он один из десяти заключенных в вагоне, каждый заперт в крохотной камере, а в проходе между ними дежурят охранники. Брайтвизер единственный здесь в пальто от Хьюго Босса. Он всегда ставил себя выше остальных преступников, однако теперь, подавленный и изможденный, он завидует их стойкости и безучастности, которые кажутся в них такими естественными. Он понятия не имеет, куда его везут, никто ему ничего не объяснил, но, куда бы ни везли, он боится до слез, что все станет только еще хуже.

30

Несколько часов поезд стучит колесами, двигаясь на юго-запад по швейцарским горам и холмам, и Брайтвизера высаживают, немного не доезжая до Женевы. Он заперт в очередной камере, обшарпаннее и грязнее предыдущей, и на следующий день его ведут в тюремное помещение для допроса. Вот здесь он впервые встречается с Александром фон дер Мюллем, следователем, который занимается розыском украденных предметов искусства и который шел по его следу целых шесть лет. Они сидят лицом к лицу за столом. Кроме них, в помещении только стенографист.

У фон дер Мюлля грудь колесом, обширный живот и почти лысая голова. Вместо полицейской формы он носит рубашку и блейзер, обтягивающий его так туго, будто вот-вот лопнет. Детектив, который впоследствии согласится дать журналистам детальное интервью и поведать о своих беседах с Брайтвизером, вынимает из бумажника еще пять фотографий с произведениями искусства. Фон дер Мюлль раскладывает фотографии перед Брайтвизером.

– Это не я! – взвивается Брайтвизер, отшатываясь вместе со стулом.

– Успокойтесь, – говорит детектив. Брайтвизер не попросил адвоката, и фон дер Мюлля это вполне устраивает, потому он собирается воздействовать на него состраданием, а не подавлять размерами. Мышцы в этом деле не нужны, а вот лесть не повредит. – Это все из моего дома.

Брайтвизер снова занимает свое место. Пара работ на фотографиях – одна картина маслом и мраморная статуэтка, пусть и на целый век младше, чем обычно предпочитает Брайтвизер, относятся к тем, которые он мог бы попытаться украсть.

– Я коллекционер, – говорит фон дер Мюлль. Он поясняет Брайтвизеру, что после истории с находками в канале дело потребовало вмешательства специалиста по розыску произведений искусства. Брайтвизера привезли на поезде в городок Веве, где в отделении местной полиции располагается офис фон дер Мюлля. – Я понимаю, что вы не обычный вор, – продолжает детектив. – Вы тоже коллекционер, и это обязывает. – Он предполагает, что все преступления Брайтвизера продиктованы страстью, а не деньгами.

Этот грузный полицейский – единственный полицейский из встреченных Брайтвизером, которого он не возненавидел с первого же взгляда. Они разговаривают по-французски, уже скоро перейдя на неофициальный тон и называя друг друга запросто по имени; ничего подобного не было, когда он разговаривал по-немецки с Мейером.

Фон дер Мюлль говорит, что суд непременно учтет полное и добровольное признание и вынесет в итоге самый мягкий приговор из возможных. Детектив также начинает с фотографий находок из канала, рассортировав их «по географическому принципу»: начав с предметов, украденных в Швейцарии, и постепенно расширяя охват территорий по спирали, он в итоге насчитывает семь европейских стран. Фон дер Мюлль спрашивает, что Брайтвизер помнит о каждом случае, и Брайтвизер, которому все это как бальзам на сердце, добавляет к своим предыдущим признаниям многочисленные подробности. То и дело он принимается живописать едва ли не каждый поворот каждого шурупа.

Они проводят вместе по шесть и более часов, пять дней в неделю – почти целый месяц. Иногда во время их бесед фон дер Мюлль закуривает трубку, а Брайтвизер, бывает, возвращается к себе в камеру с книгой по искусству или аукционным каталогом. Как-то днем фон дер Мюлль даже катает Брайтвизера по окрестностям на личной машине. Фон дер Мюлль посвящает делу почти все свое время, стараясь не сильно запугивать или критиковать подследственного. «Я не могу это оправдать, но могу понять», – обожает повторять детектив. До сих пор швейцарским правоохранительным органам удается сохранить всю историю в тайне, не допуская утечек в прессу, – внимание журналистов почти всегда пагубно сказывается на расследовании.

Когда с предметами из канала покончено, фон дер Мюлль упоминает другие музейные кражи. Это преступления, совершенные в Швейцарии и за ее пределами, когда среди бела дня с экспозиций пропадали предметы, относящиеся к позднему Ренессансу или раннему барокко, чаще всего изготовленные из серебра или слоновой кости. Иногда свидетели замечали молодую, хорошо одетую пару. Однако ни одного из этих предметов не было обнаружено в канале.

Брайтвизер не забывает, что фон дер Мюлль коп, однако же верит, что детектив с пониманием относится к его трудному положению и в любом случае он лучший союзник, какого можно найти в правоохранительных органах. Фон дер Мюлль посоветовал ему признаться во всех остальных преступлениях, какие он совершил. Если он откажется содействовать и полиции придется приложить дополнительные усилия для поиска доказательств, его несговорчивость, сказано Брайтвизеру, аукнется ему в суде.

Брайтвизер сознается еще в дюжине краж, хотя ни на одну из них фон дер Мюлль даже не намекал. Брайтвизер в основном честен с ним во всем, кроме Анны-Катрин. Он неизменно повторяет, что она была просто невинной спутницей, которая отлучилась в туалет, когда он украл, или была в соседнем зале, – в общем, не подозревала, чем он занимается. Он старается свести к минимуму наказание, которое будет грозить ей, скажи он правду. У себя в камере он делает заметки, которые записывает шифром и хранит между страницами книги: там все, что он наговорил о местоположении Анны-Катрин в каждом из музеев и аукционных домов. Это чтобы не противоречить самому себе на будущих допросах или в суде. Его мать, подчеркивает он, также совершенно ничего не знала о его поступках.

– Во всем виноват только я сам, – повторяет Брайтвизер несколько раз, отдавая себя на растерзание.

Фон дер Мюлль видел записи с камер слежения и читал показания свидетелей, он понимает, что Анна-Катрин играла куда более активную роль, чем пытается уверить его Брайтвизер, однако детектив терпит этот обман. Ни Анне-Катрин, ни матери Брайтвизера не было предъявлено обвинений в Швейцарии, с ними будут разбираться правоохранительные органы Франции. Если фон дер Мюлль начнет привлекать к делу любую из женщин, Брайтвизер, вероятно, перестанет говорить и потребует адвоката. Считать Анну-Катрин и его мать невиновными – негласная цена его признательных показаний.

В беседах Брайтвизера с детективом уже были упомянуты украденные им предметы из серебра, слоновой кости, фарфора и золота; они обсудили все, кроме картин маслом. Картины – самое ценное, и фон дер Мюлль пока воздерживается от вопросов, дожидаясь, пока установившееся между ними доверие достигнет высшей точки. В итоге детектив решает, что точка достигнута.

– Мы должны поговорить об украденных картинах, – откровенно провозглашает фон дер Мюлль. В канале была найдена всего одна – на медной доске. Детектив не сомневается, что Брайтвизер украл больше. Когда его впервые арестовали в Люцерне, до кражи охотничьего рога, он пытался вынести натюрморт, масло на дереве. По примерным оценкам фон дер Мюлля, Брайтвизер может быть виновным в пропаже от десяти до двадцати картин из музеев Европы, и стоят они баснословную сумму. – Сколько их? – спрашивает он.

Не задумываясь, Брайтвизер с гордостью выдает правду. Он признается, что украл шестьдесят девять картин эпохи Возрождения.

Фон дер Мюллю удается сохранить самообладание, хотя он не может мысленно не отметить, что только что узнал о самом крупном похищении культурных ценностей за всю историю. Но сейчас самое главное выяснить, где эти картины. Чем дольше их где-то прячут, тем больше вероятность, что они пострадают.

– И где же они все? – спрашивает детектив.

– Когда я видел их в последний раз, они были в мансарде, – отвечает Брайтвизер. Когда он прочел полицейский рапорт о находках в канале, он был потрясен, однако, как и во многих других случаях в его нынешней жизни, ему пришлось смириться с недоумением. Он рассудил, что в один прекрасный день все прояснится. Предметы из канала пережили это купанье; сам Брайтвизер не желал бы им подобного и не мог понять, почему они там оказались, однако ничего непоправимого не случилось. Он надеется, что с картинами обошлись гораздо лучше; вероятно, они по-прежнему висят на стенах мансарды. Но фон дер Мюлль наконец рассказывает ему об ордере на обыск, полученный Мейером, и о пустом чердаке; недоумение Брайтвизера усиливается, он в панике. – В таком случае я понятия не имею, где картины…

Детектив поначалу подумывал: не приказал ли Брайтвизер тайно вычистить мансарду; или, может быть, у него с Анной-Катрин и матерью было заранее подготовлено место, куда прятать картины в случае опасности. Груда вещей в канале могла быть грандиозным отвлекающим маневром, уловкой, чтобы инспекторы решили, будто бы все здесь, тогда как подлинные сокровища остались в тайнике. Фон дер Мюлль уже провел в обществе Брайтвизера достаточно времени, он научился понимать его и теперь был почти уверен, что музейный вор в самом деле понятия не имеет, куда подевались картины.

Фон дер Мюлль советуется с судьей, и в начале марта 2002 года матери Брайтвизера выдают разрешение приехать в Швейцарию – с гарантией, что она не будет арестована, – чтобы побеседовать о картинах и, как надеется детектив, выведать у нее, где их искать. Ну и заодно повидаться с сыном, который просидел в тюрьме без права посещения уже больше трех месяцев. Анна-Катрин на запросы швейцарской полиции не откликается, а фон дер Мюллю не хочется получать с нее показания силой, поэтому на допрос приглашают только мать Брайтвизера.

Штенгель пересекает границу, встреча проходит в кабинете судьи. В комнате находятся фон дер Мюлль, судья, Брайтвизер и его мать. Фон дер Мюлль без обиняков спрашивает у Штенгель, куда она подевала украденные картины.

– Картины? – переспрашивает его мать ровно. – Какие картины?

Брайтвизер не понимает, зачем мать проехала такое расстояние, если упорно все отрицает.

– Но, мам, – уговаривает он, – ты же знаешь.

– О чем ты вообще? – спрашивает она, сверкая глазами на сына так, словно он ее оскорбил.

Фон дер Мюлль снова просит мать Брайтвизера рассказать, где находится живопись, и судья просит о том же, однако Штенгель не поддается. Спустя считаные минуты судья в негодовании завершает встречу.

Прежде чем мать Брайтвизера успевает уйти, фон дер Мюлль о чем-то заговаривает с судьей, и Штенгель остается с сыном наедине. Ее поведение совершенно меняется. Штенгель крепко прижимает к себе сына, на ее глазах выступают слезы; она обнимает его с необычным для себя пылом. Проходят мгновения, и, когда Брайтвизер уже готов высвободиться, чтобы вернуться в тюрьму, мать шепчет ему на ухо:

– Не упоминай о картинах, – с нажимом произносит она. Она не знает, что он уже все рассказал о них детективу. – Нет никаких картин, и никогда не было.

Его мать приехала сюда специально для того, чтобы предостеречь его, однако это и все, что она успевает ему сказать. Он получает первый намек на то, что произошло.

31

Одно Брайтвизер знает наверняка: Анна-Катрин видела, как его арестовали перед Музеем Вагнера в ноябре 2001 года, и сама она избежала ареста. Ее машина стояла рядом с музеем, ключи лежали у нее в сумочке.

А вот что было дальше, он не знает. Анна-Катрин расскажет об этом только один раз, под присягой, перед фон дер Мюллем и французским полицейским. В мае 2002 года, спустя два месяца после бесполезного визита в Швейцарию матери Брайтвизера, фон дер Мюлль едет во Францию: он все еще надеется отыскать картины. Анну-Катрин вызывают повесткой и предлагают дать показания, однако она не намерена распространяться по поводу мансарды. Она настаивает, что не имеет никакого отношения к тому, что случилось с произведениями искусства.

– Я не причастна к исчезновению всех этих предметов, – говорит она и больше ничего пояснять не желает.

Тогда же, в мае 2002 года, мать Брайтвизера арестовывают, ее допрашивает полиция, только следствие ведется во Франции. Под присягой в полицейском участке Штенгель подтверждает, что все было именно так и она сделала все сама, без Анны-Катрин. Штенгель говорит, что принятое решение было для нее мучительно, и называет ночь, когда мансарда была очищена от своего содержимого, «моя драма», однако так и не проясняет до конца, как именно все происходило и почему.

Восемь лет преступной деятельности, более двухсот краж, примерно три сотни украденных экспонатов – эта мансарда шедевр Брайтвизера. Ради собственного ментального и физического здоровья ему необходимо понимать, что происходило в последние часы. Даже если новости скверные, стресс от неведения еще хуже. Он пытается выяснить все у матери, однако в тюремном помещении для свиданий трудно найти укромный уголок. Только в 2005 году, через три года после той сказанной шепотом фразы, он наконец сможет расспросить мать подробнее, а не довольствоваться ее заявлениями для полиции. Брайтвизер получает какую-то информацию от инспекторов, но он не знает точно, в какой именно последовательности происходили события той ночи, помогал ли кто-то его матери, а тот, кто может знать, ничего ему не рассказывает. По крайней мере, Брайтвизеру ясно, чем все окончилось. «Чем еще это могло закончиться?..» – размышляет он.

Началось все с того, что Анна-Катрин вернулась домой из Музея Вагнера. Брайтвизер почти видит, как Анна-Катрин, одна в машине, едет прямо к дому его матери, дорога занимает два часа. Затем Анна-Катрин рассказывает Штенгель, почему ее сын не вернулся. Он может только предположить, какой была реакция матери. Четырьмя годами раньше она заплатила первоклассному адвокату, чтобы спасти его от обвинения в краже картины в Люцерне, и вот теперь он снова оказался в тюрьме по обвинению в том же преступлении в том же городе.

Его мать поднимается наверх – в первый раз за все годы, говорит она полиции. Штенгель знает, что ее сын вор, но ничто не могло подготовить ее к зрелищу мансарды во всем ее безумном великолепии. Однако его мать не чаруют краски, она не ошеломлена красотой, по крайней мере не сейчас. Ее безработный взрослый сын, возможно, только что разрушил ее жизнь. Она подозревает, что все это украдено, а за хранение краденого ее могут обвинить в сообщничестве – триста с лишним раз. Будет ужасным унижением оказаться в тюрьме, а ведь ее в придачу ждет финансовый крах. Каждое произведение искусства в мансарде, скажет она полиции, было словно личное оскорбление.

Брайтвизер подозревает, что его мать приступает к делу в тот самый день, день его ареста перед Музеем Вагнера. Штенгель описывает случившееся как «приступ гнева» и еще «разрушительное безумие», в припадке которого она «уничтожает все одним махом». Она расшвыривает мебель – прикроватные столики, шкаф, комод, конторку, – и десятки предметов, хранившихся в них, с грохотом разлетаются по полу. Она срывает со стен картины, много картин. «Двадцать, пятьдесят, – говорит она. – Я не знаю». Она берет внизу мусорные мешки и картонные коробки, возвращается наверх и запихивает в них серебро, керамику, слоновую кость и все остальное – весь этот «металлический хлам», говорит она, среди которого и картина на меди. Она заполняет семь или восемь мусорных мешков, говорит Штенгель, и еще несколько коробок с верхом.

Если верить Анне-Катрин, к этому времени она уже успела вернуться в свою квартиру и понятия не имела, что творилось в мансарде. Брайтвизер считает, что на самом деле на какое-то время она задерживается в доме – умоляет его мать остановиться; впрочем, когда его мать принимает какое-то решение, переубедить ее невозможно. «Моя мать непреклонна как стена». Возможно, Анна-Катрин остается в доме и помогает Штенгель. Может быть, бросает вещи в картонные коробки. Она ведь хотела положить всему конец, и вот конец настал.

Штенгель стаскивает коробки и мешки с чердака и грузит в свой серый «БМВ», так она говорит полиции, и с наступлением ночи минут тридцать едет на север, одна, в то место, где над укромным участком канала Рона-Рейн нависает узкая арка моста. Она когда-то гуляла здесь с собаками. Она останавливает машину под деревьями у воды, выгружает мешки и коробки и бродит туда-сюда по склону, вытряхивая их содержимое в канал. Она признается полиции, что не испытывает по этому поводу никаких переживаний. «Эти вещи ничего для меня не значат». Некоторые предметы немного относит течением, прежде чем они погружаются в ил; два серебряных кубка упали недостаточно далеко и при дневном свете явственно сверкают под водой.

Мать Брайтвизера возвращается домой, он уверен, что ей потребовалось загрузить машину второй раз за ночь, чтобы забрать остальное серебро, другие картины на меди и объемные предметы, например гобелен, который он выбросил из окна замка, и статую Девы Марии, которую он украл из церкви в дождливый день и привез на машине Анны-Катрин. Статуя Богоматери, знает он, весит сто пятьдесят фунтов. «Не может быть, чтобы мать вынесла ее в одиночку», – говорит Брайтвизер. Она должна была найти помощника.

У его матери незадолго до этого завязались романтические отношения, впервые с момента развода, случившегося десять лет назад. Он художник, так уж случилось, по имени Жан-Пьер Фритч, длинноволосый, привлекательный, известный своими стенными росписями. У Фритча рядом с домом имеется частный пруд, попасть к которому можно через запирающиеся ворота, и когда полиция узнаёт об этих отношениях Штенгель, полицейские водолазы обыскивают пруд и извлекают еще десять украденных экспонатов, сплошь серебро. Фритча допрашивает полиция, и он заявляет, что никогда не помогал Штенгель перевозить ни единого произведения искусства и не имеет ни малейшего понятия, как эти предметы оказались на дне его пруда. В итоге обвинения Фритчу не предъявлено, однако Брайтвизер убежден, что тот помогал его матери в ту ночь.

Статуя Девы Марии весом в сто пятьдесят фунтов была брошена на территории сельской церкви, куда Штенгель часто приезжала на мессу; церковь расположена рядом с фермерскими полями и недалеко от пруда Фритча. Штенгель утверждает, что сумела перетащить Деву Марию без посторонней помощи. «На это ушло много времени. Это было очень тяжело. Мне пришлось поставить статую себе на ноги, и мы шли с нею, шаг за шагом, с большим трудом». Статую заметил случайный прохожий, и позже ее вернули на тот же самый постамент в той же церкви, прикрутив несколькими дополнительными болтами.

Гобелен, выброшенный из окна замка, оказался в придорожной канаве рядом с национальным шоссе 83, идущим вдоль немецкой границы. Спустя несколько дней его заметил какой-то автомобилист, остановившись по малой нужде. Гобелен выглядел дорого, потому водитель привез его в отделение полиции, где, однако, сочли, что это просто ковер, выброшенный мимо мусорного контейнера. Впрочем, «ковер» показался полицейским достаточно красочным, и его решено было постелить на пол в комнате для отдыха, водрузив сверху биллиардный стол; по нему топтались несколько недель, пока не узнали о находках в канале и не связались с французскими правоохранителями и фон дер Мюллем. Гобелен семнадцатого века отправился в тот же музей, куда переданы на хранение остальные сокровища из канала.

Три картины на медных досках, завернутые в красные одеяла «Эр Франс», брошены в лесу недалеко от гобелена. Их замечает лесоруб. Его больше прельщают новенькие с виду одеяла; впрочем, медь тоже представляется ему полезной: у него подтекает крыша в курятнике, и потому он прибивает к ней медные пластины. Одна из них «Аллегория осени», приписываемая кисти Брейгеля. К обратной стороне приклеена записка. «Я буду восхищаться искусством всю мою жизнь», – сказано в ней, и подпись: «Стефан и Анна-Катрин». Через месяц лесоруб натыкается на газетную статью о кражах произведений искусства в этом регионе, и медные пластины, отчаянно нуждающиеся в реставрации, вскоре присоединяются к гобелену и предметам из канала в музейном хранилище.

Масляная живопись на дереве, по мнению Брайтвизера, стала последней жертвой. Он считает, с нею разобрались той же ночью, вероятно уже ближе к рассвету. «Не могу сказать, когда точно», – говорит полиции Штенгель. Брайтвизер уверен: вся живопись, оставшаяся в мансарде, была набита в ее машину и вывезена в последнюю, третью за ночь поездку. Заодно мать избавилась и от собранных сыном книг по искусству, тысяч отксерокопированных страниц исследований, его альбома для вырезок и всей его одежды – от пиджаков «Версаче» до нестираных носков. Штенгель выдергивает из стен крючки для картин, замазывает дырки и заново красит стены: желтым в спальне и белым в зоне гостиной. К тому времени, когда спустя три недели приезжает полиция с международным ордером на обыск, запах свежей краски успевает выветриться, и никому из полицейских не приходит в голову внимательно осмотреть стены на предмет следов недавнего ремонта.

Но прежде чем приступить к штукатурным работам, Штенгель отвозит картины в уединенное место. Брайтвизер говорит, что, когда он спросил ее, куда именно, она сказала только: «В лес». Он не может утверждать наверняка, причастен ли Фритч, однако подозревает, что все картины, с его помощью или без, были сложены на какой-нибудь поляне: более шестидесяти бесценных работ свалены в кучу – исковерканные портреты, натюрморты, пейзажи и аллегории; мусорная куча, составленная из самого прекрасного, превратившегося в нечто поистине чудовищное.

Брайтвизеру хочется верить – он предпочитает верить, ему нужно верить, – что мать проделала все это из преданности ему. «Она защищает меня», – утверждает он. Она очистила мансарду так, что полиция не обнаружила доказательств его преступлений – такой экстремальный вариант смывания в унитаз наркотиков. Ее действия, говорит он, можно рассматривать как крайнее выражение материнской любви.

А вот что говорит полиции Штенгель: «Мне хотелось причинить сыну боль, наказать его за то, что он причинил боль мне. Именно поэтому я уничтожила все, что принадлежало ему».

Она щелкает зажигалкой и поджигает сложенную кучу. Возможно, она предварительно плеснула бензина; впрочем, в этом, скорее всего, не было необходимости. Старинная древесина изначально была сухой, а масляные краски горючие. Брайтвизер рисует в своем воображении, как быстро вспыхивает пламя, как оно шипит и потрескивает, и масляные краски начинают пузыриться. Огонь разгорается жарче, краски текут, словно тушь с ресниц, струятся по рамам картин, скатываются огненными бусинами на землю. Уже скоро вся гора объята пламенем, его языки жадно лижут картины, огромный костер пылает, картины обугливаются, пока не остается ничего, кроме золы.

32

В швейцарской тюрьме, где сидит Брайтвизер, по телевизору показывают новости. В середине мая 2002 года, сразу после допроса полицией его матери, когда она признается, что уничтожила картины, вся история просачивается в прессу. Для журналистов это просто как валерьянка для котов – беспрецедентный воровской марафон и кровавая расправа над искусством в исполнении банды, состоящей из матери, сына и подружки сына, – средства массовой информации жадно набрасываются на тему.

Предыдущие два месяца Брайтвизер знал о судьбе картин только то, что мог додумать после сказанной матерью шепотом таинственной фразы: «Нет никаких картин, и никогда не было», – и вот теперь он узнает всю историю из теленовостей, заодно с остальными подробностями. Его мать о многих своих поступках говорила во время допроса невнятно. «Я многое не могу вспомнит», – утверждает она. Она признает: картины были уничтожены, но не уточняет, что сожгла их; об этом Брайтвизер узнает спустя еще три года. Некоторые средства массовой информации фантазируют вовсю, пытаясь заполнить пробелы в истории. И шире всего распространяется версия, что его мать запихнула всю живопись в измельчитель в раковине на кухне. Брайтвизер с трудом представляет, чтобы хоть одну картину на дереве можно было бы вот так уничтожить, не говоря уже о шестидесяти. Кроме того, в кухонной раковине его матери не установлен измельчитель.

Одна эльзасская газета, «L’Alsace», сообщает, что общая стоимость его трофеев составляет примерно миллиард долларов США. Би-би-си в Англии поднимает сумму до одного миллиарда четырехсот миллионов. «Нью-Йорк таймс» дает оценку между 1,4 и 1,9 миллиарда. Многотиражная газета Эльзаса «Les Dernières Nouvelles», утверждает, что украденное стоит более двух миллиардов. Музейные экспонаты, большинство из которых невозможно продать на легальном рынке, трудно верно оценить.

Брайтвизер всегда сильно недооценивал стоимость своей коллекции – так на него меньше давила ответственность за обладание ею, поясняет он. Ему казалось, что общая стоимость всего не превышает тридцати миллионов долларов, хотя он мог сообразить, ведь он столько читал по теме. Он опасается, что теперь ему придется возмещать два миллиарда долларов – а это едва ли возможно даже за пятьдесят жизней. У него снова никогда не будет денег. Сидя в тюрьме, он отвечает отказом на все просьбы об интервью; впрочем, правоохранительные органы и без того не допустили бы их. Брайтвизер не произносит на публике ни слова.

В новостях по телевизору сообщают, что его мать тоже арестована. Анна-Катрин на свободе, хотя угроза нависла и над ней. Во время всех допросов Анна-Катрин отрицала всякое свое участие в кражах или уничтожении шедевров. И вот теперь его мать – медсестра из детской больницы, прихожанка местной церкви, уважаемая гражданка, невиновная в кражах, – оказывается под замком. У него в голове «короткое замыкание», признается он. Его гложет огромная тоска. Брайтвизер распускает катушку зубной нити у себя в камере и плетет из нее веревочку, затем делает петлю и привязывает ее к крюку для лампы. Он не уверен, что зубная нить окажется достаточно прочной, но шанса проверить ему не выпадает. В камеру врывается охранник, заметивший, чем он занимается.

– Я больше не могу, – заявляет он полицейскому. Брайтвизера тут же причисляют к заключенным, склонным к суициду, и прописывают антидепрессанты.

Брайтвизер рассказывает, как сквозь прутья решетки на окне он наблюдает за огнями светофора на улице внизу, отдаваясь медленному ритму сменяющих друг друга зеленого, желтого, красного. К нему заходит обеспокоенный фон дер Мюлль, он приносит аукционные каталоги, и Брайтвизер ценит его доброту, хотя ему и невыносимо открывать каталоги. Он три дня кряду смотрит на светофор, прежде чем начинает успокаиваться, и тогда он приходит к выводу, что у него остался один, последний светоч в жизни. Коллекции у него больше нет, зато есть Анна-Катрин.

В последний раз их общение свелось к обмену отчаянными взглядами, когда его арестовывали перед Музеем Вагнера полгода тому назад. И теперь он грезит о ней наяву; он рисует в своем воображении, как ямочки играют у нее на щеках, когда она улыбается, сидя вместе с ним в маленьком ресторане в средневековой деревеньке Руффах, где они иногда кутили после удачного ночного свидания. Они всегда заказывали классический эльзасский тарт фламбе. Если он сумеет оживить былую страсть, уверен он, то вернет себе и умственное здоровье. Мысль об Анне-Катрин пробуждает в нем желание жить.

Правоохранительные органы запретили ему всякие контакты с Анной-Катрин, даже письма, с тех пор как он признался в похищении всего, что обнаружили в канале, – подобное общение, считает полиция, повредит расследованию, – однако Брайтвизер верит, что какое-нибудь из его посланий как-нибудь проскользнет. Он пишет ей часто, умоляет о прощении и рассказывает о своей любви. Как только он выйдет из тюрьмы, пишет он, он найдет нормальную работу, устроится продавцом.

Потом они купят собственное жилье, заведут детей и будут жить долго и счастливо. К тому времени, когда ему исполняется тридцать один, в октябре 2002 года, он успевает отправить ей двадцать писем. Он не знает, дошли ли они, знает только, что ни разу не получал ответа.

Позже, в приступе отчаяния, он умудряется раздобыть в тюрьме контрабандный сотовый телефон и набирает по памяти номер ее больницы. Его переключают на ее отделение, и он просит дежурную медсестру позвать Анну-Катрин. Он слышит, как выкрикивают ее имя, и сердце его начинает биться чаще. Однако дежурная медсестра возвращается к трубке и спрашивает, кто звонит.

– Один друг из Швейцарии, – отвечает Брайтвизер. Он слышит перешептывания на заднем плане.

– Анна-Катрин не хочет с вами разговаривать, – произносит дежурная и кладет трубку.

Депрессия поглощает его снова. Его мать в тюрьме, ей запрещено общение с ним. Ему разрешены посетители, если их кандидатуры одобрены властями, однако его бабушка с дедушкой слишком старые, чтобы водить машину. Друзей у него нет. В итоге коллекция из мансарды просто-напросто уничтожила его…

Из близких ему неожиданно приходит на помощь отец. В камеру приносят письмо, и почерк на конверте, несмотря на все прошедшие годы, узнается безошибочно. Когда он распечатывает конверт, его захлестывает потоком разрозненных воспоминаний, говорит Брайтвизер, вот он в ярости отдирает антенну от отцовского «мерседеса» в разгар ссоры; вот несется на водных лыжах по Женевскому озеру за катером, которым правит отец. Это письмо нарушает восьмилетнее молчание, за это время отец успел заново жениться. Брайтвизер никогда не встречался с мачехой или сводной сестрой, а его отец не знал, что сын сидит в тюрьме. Но потом Роланд Брайтвизер увидел по телевизору новости и схватился за перо.

«Я обращаюсь к тебе, – пишет отец, от всей души готовый поддержать сына. – Возьми мою руку. Я здесь, чтобы тебе помочь. Отринь свою гордость и ненависть». Подписано письмо: «Твой отец».

Брайтвизер тает, он немедленно пишет ответ, размахнувшись на целых четыре страницы. Вскоре после того отец приезжает в тюрьму, прихватив с собой утешительный пакет с сыром и салями. Мужчины с одинаковыми ясными голубыми глазами и худощавым телосложением договариваются начать все заново. Отец теперь приезжает к нему каждое четное воскресенье, часто начиная свой визит с крепких объятий, и проводит в разговорах с сыном по три часа – максимум, разрешенный тюрьмой. Цифра в два миллиарда, признает его отец, чрезвычайно впечатляет. Полицейский из французского отдела по борьбе с преступлениями в сфере искусства, выступавший в выпуске новостей, заявил, что преступления Брайтвизера будут внесены навечно «в анналы истории искусств».

В одно из воскресений отец приезжает с женой и ее дочкой, и в тюремной комнате для свиданий Брайтвизер знакомится с разросшейся семьей. Брайтвизер утверждает, что искренне полюбил их. И хотя собственные родители Роланда Брайтвизера уже умерли, он привозит обожаемых его сыном дедушку и бабушку с материнской стороны. Его бабушка с дедушкой, всегда готовые поддержать внука, прощают ему все преступления. «Музеи не должны были оставлять эти вещи валяться без охраны», – утешает его бабушка.

Вдохновленный этими визитами, больше не нуждающийся в строгом надзоре из-за склонности к суициду, Брайтвизер пытается понемногу адаптироваться к ритмам тюремной жизни. Он получает работу – собирает слуховые аппараты; он проезжает сотни миль на велотренажере. От товарищей по несчастью он узнает тонкости искусства отмывания денег. Он даже находит свое призвание в иерархии тюремного мира: Брайтвизера не интересуют циркулирующие по тюрьме контрабандные наркотики, потому он становится «штатным уринатором», как он это называет. Он обеспечивает чистыми анализами тех сидельцев, которым необходимо пройти тест на наркотики, и получает стандартную плату в виде банки кока-колы.

Тем временем медленно тянется бюрократическая подготовка к его суду. Его обвиняют в похищении более шестидесяти предметов искусства в Швейцарии, а заодно в неуплате пятнадцати штрафов за неправильную парковку – швейцарцы относятся к такому серьезно. После запланирован еще один суд, во Франции, где в качестве ответчиков выступают он сам, его мать и Анна-Катрин. Теоретически суды могут состояться в каждой из семи стран, где Брайтвизер совершал свои кражи. Он часто задается вопросом, освободится ли он вообще когда-нибудь. Проходит второе Рождество под замком, затем Новый год, 2003-й. Он часто встречается со своим адвокатом, назначенным по суду: Жан-Клод Морисо, опытный защитник, выбран для этого дела, поскольку известен в юридических кругах как большой любитель искусства.

В четверг утром, 4 февраля 2003 года, через пятнадцать месяцев после ареста, перед Музеем Вагнера Брайтвизера усаживают в полицейский фургон. Он выглядит измученным, неопрятным, волосы нечесаные – всю ночь он провел на нервах. В наручниках его высаживают из фургона перед крепостью тринадцатого века, с крошечными окошками в массиве гранитных стен и башенками на углах. В крепости теперь находится уголовный суд Грюйера. Брайтвизер украл по меньшей мере по разу в музеях шестнадцати из двадцати шести кантонов Швейцарии, и Грюйер выбрали для проведения суда, потому что здесь он совершил свое первое преступление в Швейцарии – в обществе Анны-Катрин украл картину маслом по дороге на лыжный курорт.

Брайтвизер проходит по припорошенному снегом мосту над крепостным рвом, оказываясь в крепости и под прицелом фотообъективов. Ему выкрикивают какие-то неразборчивые вопросы.

В этот момент он жалеет, признается он, что не приоделся и не привел себя в порядок. В зале суда, куда его вводят, скучные штукатуренные стены, серые с белым, и мраморный камин. Над камином красуются слова: «Искусство, Наука, Торговля, Изобилие» – главные добродетели Швейцарии.

Его усаживают лицом к судье в квадратных очках, которые привлекают внимание к его глазам и придают ему пугающее и жутко серьезное выражение лица. Рядом с судьей четверо присяжных, три женщины и мужчина, все средних лет; они будут выносить вердикт вместе с судьей и в том числе выбирать Брайтвизеру меру наказания. Адвокат, хорошо одетый и аристократичный, сидит за столом за спиной подзащитного. Чтобы рассадить толпу репортеров, в зал втиснули дополнительные стулья. По словам Брайтвизера, он чувствует, как взгляды всех в зале впиваются в него. Звучит призыв к порядку, и судебное заседание начинается.

33

Вопрос о его виновности не стоит. Брайтвизер подписал дюжины подробных признаний. Обсудить предстоит, объявляет судья, только меру наказания. Брайтвизер на данный момент отсидел за решеткой четыреста сорок четыре дня, и этого достаточно, настаивает адвокат. Его клиента необходимо освободить прямо в зале суда. Адвокат напоминает суду: Брайтвизер совершал свои кражи тихо-мирно, можно даже сказать – вежливо. «Он не какой-то там громила. Он джентльмен». Он не взламывал замки, ничего не раскурочил, разве только стеклянную витрину в замке неподалеку от Цюриха, за что его клиент приносит самые искренние извинения и обязуется полностью возместить убытки.

Защита вызывает всего двух свидетелей. Кристиан Михлер, багетный мастер, рассказывает, как был ошеломлен, узнав, что его приятель – вор, однако его первой реакцией было сочувствие. Дружить с Брайтвизером, замечает он, редкое удовольствие.

– У него душа коллекционера, – сообщает суду Михлер, – однако чрезмерная страстность, должно быть, его подвела. – Михлер упоминает, что прибыл в Швейцарию за свой собственный счет, и судья решает, что суд должен компенсировать ему расходы. Михлер отвечает, что в этом нет необходимости. – Я приехал только ради друга.

– Мне жаль, что я разочаровал тебя, – говорит Брайтвизер со своего места.

– Нет нужды извиняться, – отзывается Михлер.

Отец обвиняемого тоже дает показания. Роланд Брайтвизер считает, что несет ответственность за поведение сына, пострадавшего из-за его скандального развода и долгого отсутствия; впрочем, даже маленьким мальчиком его сын был одиночкой.

– У него почти не было друзей, – рассказывает отец. Он предпочитал одиночество, любил посещать музеи и места археологических раскопок. – Я не удивлен, что ему потребовалось окружить себя шедеврами. – Его сын всегда, кажется, предпочитал вещи живым людям.

Потом наступает очередь Брайтвизера. Не сдерживая слез, он уверяет, что всегда представлял себе, как будет расставаться со своей коллекцией. Старинные произведения искусства – они как путешественники во времени, говорит он, и его мансарда была для них всего лишь остановкой на пути. Его коллекция должна была его пережить.

– Я был просто их временным хранителем, – прибавляет он. Он собирался все их вернуть «лет через десять, пятнадцать, двадцать». И тогда его сокровища продолжили бы свое путешествие.

– Не попадайтесь в ловушку слезливого юноши, – парирует швейцарский прокурор, выведенный из себя этими фантазиями. – Это опасный человек, угроза обществу, и он не выказывает раскаяния. Как только ему выпадет шанс, – предостерегает суд прокурор, – Брайтвизер украдет снова.

Брайтвизер отрицает, он завязал навсегда.

– С воровством покончено, я гарантирую. Искусство достаточно меня наказало. – Он повторяет свое заявление: – В один прекрасный день я вернул бы все.

Даже судья сомневается.

– И вы даете слово чести? – спрашивает он.

Брайтвизер подтверждает это.

Брайтвизер хочет сказать, подчеркивает его адвокат, что на самом деле он не воровал – он заимствовал. Мысль о том, что предметы искусства вор берет на время, кажется смехотворной, однако ее блистательно изложил публике британский адвокат Джереми Хатчинсон после случившейся в 1961 году кражи «Герцога Веллингтона» Гойи из Национальной галереи в Лондоне. Пятидесятисемилетний вор Кемптон Бантон продержал картину у себя дома четыре года, а затем отнес ее в камеру хранения на Бирмингемском вокзале и сдался полиции. На суде он был признан невиновным в краже картины. Однако его обвинили в краже рамы, которая так и не нашлась, и он провел три месяца в тюрьме.

Что до истории с похищением «Моны Лизы» в 1911 году, Винченцо Перуджу судили в его родной Италии, где его поймали. Его адвокат описал преступление как эстетическое помешательство, усугубленное патриотическим пылом. «Я влюбился в нее», – говорил Перуджа о «Моне Лизе», и для него было делом чести принести портрет к себе домой. И не важно, что Перуджа требовал за картину наличные, а Франция владела картиной на законных основаниях, – уловка сработала. За одно из самых возмутительных преступлений против искусства Перуджа провел под замком в общей сложности семь месяцев и девять дней.

В обоих случаях похищенные картины вернулись неповрежденными. Именно такого исхода жаждет для себя Брайтвизер, подчеркивает адвокат. Он уже провел в тюрьме больше времени, чем похитители «Герцога Веллингтона» и «Моны Лизы», вместе взятые. Судьба коллекции трагична, признает адвокат, однако нельзя винить Брайтвизера в ее уничтожении.

Еще как можно, возражает швейцарский прокурор. Если бы Брайтвизер посещал музеи как все нормальные люди, все произведения искусства до сих пор были бы на своих местах. Любое предположение, будто Брайтвизер – преступник безобидный, говорит прокурор, просто абсурдно. Брайтвизер один из самых злонамеренных похитителей культурных ценностей в истории. Швейцарская полиция насчитала сорок семь различных уловок, к которым он прибегал, чтобы красть. В среднем он крал раз в двенадцать дней на протяжении семи лет. Его преступления уж точно никоим образом не безобидные. Обвинитель предоставляет суду стопку писем от хранителей музеев, владельцев галерей и аукционных домов, в которых они изливают свой гнев и требуют возмещения ущерба. Может, Брайтвизер с его свернутыми набекрень мозгами и не видит вреда, однако это реальный мир; он нанес ущерб музеям, культуре и наследию человечества. Все мы его жертвы.

Сторона обвинения вызывает главу комитета культуры города Люцерна. Тот всячески восхваляет охотничий рог из Музея Вагнера, последний украденный Брайтвизером предмет. «То был уникальный инструмент непревзойденной красоты», – заявляет глава комитета культуры. Созданный в 1584 году, позолоченный, переживший столетия. Даже его наплечный ремень, украшенный гербом Люцерна, обладает огромной исторической ценностью.

Вместе с десятками других шедевров из мансарды охотничий рог потерялся. Из воды извлекли только ремень. Рог, возможно, унесло течением или затянуло в ил. Не исключено, что все эти предметы были выброшены в другие реки и пруды, до сих пор неизвестные, – мать Брайтвизера не сознается. Некоторые из журналистов обвиняют Брайтвизера, его мать или Анну-Катрин в том, что они припрятали кое-что для себя, однако это сомнительно, если исходить из того, что установили следователи. Наиболее вероятный исход гораздо хуже. Почти все изделия из дерева пропали, и, судя по тому, что удалось выяснить Брайтвизеру о последней ночи его коллекции, есть все основания подозревать, что они погибли в том же костре, где и масляная живопись.

Хранитель замка Грюйер, свидетель со стороны обвинения, рассказывает о четырех кражах Брайтвизера в его музее. Позолоченный совок для камина, обнаруженный в канале, был отреставрирован, так же как и гобелен, успевший побывать в придорожной канаве и в бильярдной полицейского участка. Но две бережно хранимые ими картины пропали безвозвратно… Хранитель замка сообщает, что он усовершенствовал систему сигнализации.

Мари-Клод Моран, директор Исторического музея близ горы Маттерхорн в южном швейцарском кантоне Вале, рассказывает о двух предметах, украденных Брайтвизером за одно посещение, мече и табакерке. Меч выловили из канала, а вот табакерка пропала. Табакерка, изготовленная по заказу Наполеона, была расписана прославленным французским миниатюристом Жаном-Батистом Изабе. «Это пастель на слоновой кости, – говорит Моран, – чрезвычайно редкая». В 1805 году на торжественной церемонии Наполеон передал табакерку в дар Вале, на тот момент независимой республике, чтобы подчеркнуть ее нерушимые связи с Францией. «Больше ценности денежной тут ценность духовная, – продолжает Моран, – а также узы между предметом и местом». Умоляя полицию не прекращать поиски вещицы, она с трудом справляется с эмоциями.

Даже Брайтвизера проняло.

– Прошу прощения, мадам, – мямлит он.

– Мы не готовы к подобного рода кражам, – поясняет Моран. – И не можем превратить музей в сейф. Мы ведь служим людям. Мы не можем требовать, чтобы посетители зимой снимали пальто. Это же дантовский ад.

Ее музей занимает четыре этажа, и там два охранника. «У нас не хватает средств, чтобы нанять больше». Второй предмет, украденный Брайтвизером, продолжает Моран, охотничий меч, который также был подарен Вале Францией за двести лет до Наполеона. Меч семнадцатого столетия, сообщает Моран суду, украшен от кончика клинка до навершия рукояти серебряным узором, характерным для того времени.

– Прошу прощения, мадам, – вставляет со своего места Брайтвизер, – мне не хотелось бы вас перебивать, но только клинок относится к семнадцатому столетию. Химические тесты доказывают, что гарда и рукоять были воспроизведены в девятнадцатом веке серебряных дел мастером Гансом-Петером Оэри.

– Откуда вам это известно? – спрашивает Моран, заинтересованная.

– Я прочел книгу о клинках, затем отправился в библиотеку при Музее изящных искусств в Базеле и нашел статью в одном научном журнале, где был подробно описан химический анализ этого меча, – поясняет Брайтвизер. – Я был сильно разочарован. – Музейная табличка с описанием на стене, утверждавшая, что меч полностью оригинальный, лгала, подчеркивает он, словно это вина музея, что он украл предмет с изъяном. – Вы же понимаете, я коллекционер, я люблю, чтобы мои вещи были совершенны.

Моран не просто хранитель музея, но еще историк и специалист по Средневековью. Она лично изучала этот меч и заподозрила то же самое, что и Брайтвизер, вот только она не знала об опубликованных доказательствах.

– Мне бы хотелось знать имя автора, – произносит Моран так, словно беседует с коллегой на академическом форуме.

Брайтвизер называет имя.

Прокурор, на которого чары Брайтвизера не действуют, добивает его в заключительной речи. Он зачитывает отрывок из письма Брайтвизера Анне-Катрин, которое было изъято правоохранительными органами. «Если бы я не оказался под арестом, – простодушно излагает Брайтвизер, – я наслаждался бы сейчас своим счастьем, а заодно и двадцатью, или больше, новыми произведениями искусства». Психотерапевт в своем отчете сообщает, что Брайтвизер «неспособен испытывать чувство вины» и что «риск рецидива чрезвычайно велик».

Если людей вроде Брайтвизера допускать в цивилизованное общество, настаивает швейцарский прокурор, цивилизация обречена. Обвинение просит суд назначить суровое наказание за кражу при отягчающих обстоятельствах. Адвокат Брайтвизера настаивает на снисхождении. Судья подводит итог трехдневному заседанию и отправляет присяжных совещаться.

34

Решение принято через два с половиной часа. В глазах закона гораздо важнее, как крадет вор, чем то, что́ он крадет: ограбить кондитерскую с пистолетом в руке хуже, чем потихоньку унести картину Кранаха. Брайтвизер никогда не прибегал к насилию, даже не угрожал никому причинить вред, так что его преступления классифицируются судьей как простая кража, максимальное наказание – пять лет тюрьмы.

Присяжные уменьшают срок до четырех лет, в них входит год и три месяца, которые он уже отсидел. Брайтвизеру также предстоит выплатить многочисленные штрафы музеям и галереям – в общей сумме несколько сотен тысяч долларов, но все же не миллиарды. Судебные репортеры называют приговор умеренным до мягкого, однако Брайтвизер считает себя облапошенным. Он так понял со слов полицейских инспекторов, что его чистосердечное признание будет вознаграждено, все ограничится отбытым в предварительном заключении сроком, не больше, и его отпустят сразу в зале суда. Мейер и фон дер Мюлль, впрочем, лишь делали некие соблазнительные намеки на это, но никак не утверждали наверняка. Когда его выводят из зала суда, чтобы везти в тюрьму, Брайтвизер, ища утешения, высматривает на галерее своего отца и в первый раз в жизни видит, что отец плачет.

Его содержат в огромной исправительной колонии в сельской местности Швейцарии, ему разрешено работать: он разбирает старые компьютеры, вынимая из них пригодные для повторного использования детали. Он получает маленькую зарплату; впрочем, все заработанное идет на выплату штрафов. Отец продолжает навещать его дважды в месяц по воскресеньям. На суде Брайтвизер возмущался, что пресса невероятно раздула стоимость украденного им, однако в тюрьме сумма в два миллиарда долларов вызывает к нему уважение, так что он больше не оспаривает ее.

Проходит его тридцать второй день рождения и третье Рождество за решеткой, начинается 2004 год. Он открывает для себя спорт, который до сих пор презирал: пинг-понг. Слишком застенчивый, чтобы мыться нагишом, как все, он принимает душ в белье. Срок его заключения и все суммы штрафов оставлены без изменения апелляционным судом. Всего одно письмо от Анны-Катрин, которое дало бы ему знать, что она все еще рядом, принесло бы ему несказанное облегчение. Но письма нет.

13 июля 2004 года, спустя почти три года с того дня, когда он отправился в Швейцарию с Анной-Катрин, чтобы она стерла его отпечатки пальцев в Музее Вагнера, его перевозят обратно во Францию. Его транспортируют в автозаке, он жалуется, что его руки слишком туго стянуты за спиной и наручники впиваются в запястья. Автозак проезжает недалеко от дома матери, и ему становится еще хуже. Отец рассказал ему новость: из-за его ареста мать уволили с работы, а поскольку никаких особых сбережений у нее не было, ей пришлось продать дом с мансардой и переехать к престарелым родителям.

Брайтвизер заперт в переполненной тюрьме где-то под Страсбургом, в кишащей тараканами камере вместе с двумя другими сидельцами; он рассказывает про засохшие экскременты на стенах. В Швейцарии охранники обращались к нему «мистер Брайтвизер». Во Франции его вызывают по тюремному номеру. Все же он узнает хорошую новость: грядущий суд над ним будет последним – другие страны, чтобы сберечь время и деньги, объединились с Францией.

Проходят две неприятных недели, а затем Брайтвизера без всякого предупреждения заковывают в наручники и выводят из камеры, гонят вверх на несколько лестничных пролетов в кабинет французского следователя, который ведет его дело, Мишель Ли-Шааль. Здесь также присутствует парочка юристов и – все его внутренности сжимаются в комок – Анна-Катрин.

Он обращается к ней, но она не отзывается. Она просто смотрит прямо перед собой, ведет себя едва ли не как робот. С него снимают наручники, и все усаживаются. Следователь объясняет, что она устроила эту встречу, поскольку заявления для полиции, сделанные Брайтвизером в Швейцарии и Анной-Катрин во Франции, не сходятся, и она хотела бы все прояснить.

Но Брайтвизер почти не слушает. Он весь сосредоточен на Анне-Катрин.

– Почему ты не давала о себе знать? – выпаливает он.

За нее отвечает следователь. Анне-Катрин было запрещено, под страхом заключения в тюрьму, поддерживать с ним какую-либо связь, вплоть до этого момента. При этих словах Анна-Катрин поворачивает голову и бросает на него нежный взгляд, который просто погружает его в нирвану после столь долгого пребывания в тюрьме. Она по-прежнему с ним.

Пока его допрашивали и Мейер, и фон дер Мюлль, Брайтвизер постоянно пытался, как он это называет, «сгладить все углы в ее роли». Да, Анна-Катрин сопровождала его почти при всех музейных кражах, однако ее никогда не бывало рядом в сам момент преступления, а он никогда не внимал ее мольбам остановиться. Однако сама Анна-Катрин во время допросов приукрасила правду еще сильнее, почти до полной неузнаваемости, попросту отрицая все подряд.

– Я вообще не знала, что он крадет в музеях, – заявила она полиции. Она сказала, что почти никогда не поднималась в мансарду. – Мы проводили время в других комнатах в доме. – Домашнее видео, доказывающее обратное, детективы проморгали и в качестве доказательства не использовали.

Но почему же, спрашивает в изумлении французский следователь, версии Брайтвизера и Анны-Катрин настолько расходятся?

– Я не могу этого объяснить, – говорит Анна-Катрин. – Это просто катастрофа.

Следователь поворачивается к Брайтвизеру и спрашивает у него, почему их истории настолько не совпадают.

После короткого размышления Брайтвизер, который успел выработать стратегию, отвечает.

– Это я виноват, – говорит он. Он подзабыл подробности. А правду говорит она. – Анна-Катрин никогда не была моей сообщницей. – Они вообще редко бывали в музеях вместе, утверждает он.

Следователь ударяет кулаком по столу, после чего Брайтвизер затыкается и больше ничего не говорит. Он ни разу не сказал ничего, что подставляло бы под удар Анну-Катрин, и ни его, ни ее адвокат не удосуживаются как-то изменить записи. Следователь, видя, что окружен лжецами, выталкивает всех из своего кабинета.

В коридоре Брайтвизер надеется улучить момент, чтобы поговорить с Анной-Катрин наедине. Их лица в нескольких дюймах друг от друга. Она задевает его рукой. Может быть, она подтвердит свою привязанность к нему или поблагодарит за трюк, который он только что проделал перед следователем. Может, они поцелуются. Однако шансов ничтожно мало, поскольку его уже уводят.

Но уже в камере тот момент в коридоре так и вертится в голове, аромат ее духов не покидает Брайтвизера. Он любит ее. Это он знает наверняка. Они прожили вместе десять лет, и он чувствует, что они еще будут вместе. Эта мысль греет его в четвертое Рождество за решеткой и вплоть до шестого января 2005 года, дня, когда начинается суд над ним во Франции.

На этот раз, в отличие от Швейцарии, он входит в отделанный деревянными панелями зал суда в Страсбурге в сером костюме «Ив Сен-Лоран» и голубой рубашке, правда без галстука и в наручниках. В зале по меньшей мере двадцать фотокорреспондентов, которые толкаются, пытаясь занять место получше. Он видит Анну-Катрин. Замечает отца. Мать он находит не сразу. Она пришла в платке и темных очках, сидит, опустив голову. Он надеется перехватить ее взгляд, но она не поднимает глаз.

Анну-Катрин вызывают на место для дачи показаний, пока еще не свидетельствовать, а просто поклясться говорить только правду, и Брайтвизер отвлекается от матери, чтобы взглянуть на нее. Анна-Катрин называет свое имя и дату рождения. Она сообщает свой адрес. Затем прибавляет еще одну подробность, о которой он до сих пор не подозревал: «У меня сын полутора лет».

Брайтвизер сражен, словно пуля попала ему в сердце. Внешне он никак не реагирует – не может, не в силах шевельнуться. То, что сказала сейчас Анна-Катрин, означает, что через десять месяцев после его ареста она уже была беременна от кого-то другого.

35

Его мать, первая из трех свидетелей, дающих показания перед французским судом, никак не может внятно изложить историю. С самого начала, когда в 2001 году прибыли полицейские с международным ордером на обыск, Штенгель настаивала, что сын никогда не приносил в ее мансарду никаких произведений искусства. Когда же ее допрашивали в отделении полиции в 2002 году, Штенгель признала, что уничтожила огромное количество вещей, принесенных сыном. Теперь же, в 2005 году, Штенгель утверждает, что все, сказанное ею ранее об уничтожении произведений искусства, было сказано под страхом тюремного заключения, и заявляет суду, что на самом деле не выбросила ни единого предмета.

Она ни разу не видела в комнатах сына ни единой картины маслом, клянется Штенгель. Она не выдергивала из стен крючков для картин и не шпаклевала никаких отверстий. В мансарду она не поднималась, пока сын жил там, говорит она, потому что дверь всегда была заперта, а ключа у нее не было; минутой позже Штенгель упоминает, что, каждый раз, заходя в мансарду, она чувствовала себя «сытой по горло всеми этими произведениями искусства». Она старается исправить свою ошибку, заявляя, что была уверена: все это законно приобретено на блошиных рынках.

В версии Штенгель все перепуталось, но что взять с безработной, бездомной, убитой горем, напуганной и раздраженной женщины. Она заходит еще дальше и высказывает кое-что, весьма кратко и ясно. «Я ненавижу своего сына», – отрезает она ледяным тоном.

Французский прокурор встревает, замечая, что во всех высказываниях Штенгель ни разу не прозвучало извинений.

– Она нанесла немыслимый, невосполнимый урон культурному наследию, – обращается прокурор к суду. – Она центральная фигура в этой жуткой катастрофе, личность, которая несет самую тяжкую ответственность.

В качестве доказательства суду предоставляется заключение психотерапевта по поводу Штенгель. Сезар Редондо, врач, который также занимался Анной-Катрин, нисколько не сомневается, что Штенгель «беспощадно уничтожила без каких-либо сожалений исторически ценные произведения искусства». Штенгель прекрасно сознавала, что именно делает. Почему она не предприняла простого, цивилизованного и законного шага и не сдала все работы в полицию? Терапевт попытался отыскать в ее поступке смысл. В этих собственнических взаимоотношениях с ее единственным ребенком экстремальная смесь любви и ненависти, полагает Редондо: Штенгель желает связи с сыном, как он желает связи с искусством. Швейцарский психотерапевт Шмидт, тестировавший Брайтвизера, говорит в точности то же самое.

Штенгель видела в произведениях искусства соперников за внимание ее сына более влиятельных даже, чем его подружка. До тех пор, пока все эти вещи существовали в музее или в мансарде, они держали ее сына в плену. И вот, когда он оказался в тюрьме, беззащитный, она расправилась со своими соперниками, а также, говорит Редондо, «наказала его тем способом, какой, как она знала, будет наиболее болезненным для него».

Прокурор принимается перечислять все противоречия в заявлениях Штенгель, и Брайтвизер поднимается со своего места, чтобы защитить ее.

– Хватит уже третировать мою маму, – выкрикивает он. – Она ничего не понимает в искусстве. Она понятия не имела, что я ворую. – Брайтвизера больно укололи его слова о ненависти к нему, однако это никак не меняет его чувства к ней. – Моя мать посвятила мне всю свою жизнь, – заявляет он, прежде чем судья требует, чтобы он сел на место и умолк.

Адвокат Штенгель вообще избегает всяких упоминаний об искусстве, напирая на то, что она уважаемая женщина, которая работала в больнице, ухаживала за детьми, одна заботилась о своем непутевом сыне. Тюремное заключение для Штенгель, говорит адвокат, будет бессмысленной жестокостью. Она и без того пострадала, став жертвой своего сына. Штенгель закрывает лицо руками и рыдает.

Нарисованная ее адвокатом картина, по-видимому, заставляет всех смягчиться. Хотя Штенгель признают виновной в укрывании краденого и уничтожении общественной собственности – потенциально три года в тюрьме и выплата значительных штрафов, – она проводит в заключении менее четырех месяцев. На следующие восемь месяцев она отправляется под домашний арест, который отбывает в доме родителей, с электронным браслетом на ноге и обязательством каждый понедельник отмечаться в отделении полиции.

Анну-Катрин, в длинной черной юбке, вызывают давать показания после его матери, и она удваивает усилия по полному отрицанию всего. Она заявляет кротким голоском, какого Брайтвизер никогда не слышал у нее раньше, что не замечала никаких работ эпохи Возрождения в мансарде. Она не сопровождала его ни в каких поездках. Никогда не видела у него в машине никаких произведений искусства. Да они вообще едва встречались, говорит она. Они были скорее просто знакомые.

– Он меня пугал, – утверждает Анна-Катрин. Каждый проведенный с ним день она ощущала себя заложницей. – Он мучил меня.

Больше Брайтвизер вынести не в силах. Перебивая ее, он начинает говорить об их совместном отпуске в Доминиканской Республике, незадолго до его ареста, когда он подарил ей кольцо от Картье. Он не делал официального предложения, но считал, что они помолвлены. Он собирался провести с ней остаток своей жизни. Однако вот тут, в переноске, в зале суда лежит, замечает Брайтвизер, ее ребенок не от него.

– Это не я завел ребенка у тебя за спиной, – шипит он.

– Да с чего бы мне вообще рожать от такого чудовища, как ты? – огрызается она, и судья призывает к порядку.

Брайтвизер понимает, что Анна-Катрин, возможно впервые, здесь, в суде, высказала пронзительную правду. Она считает его чудовищным. Он думает: а вдруг она права и он не заслуживает милосердия; но она, наверное, заслуживает. Его гнев испаряется, и он продолжает подтверждать версию Анны-Катрин, что она не играла никакой роли в его преступлениях.

Французский прокурор без обиняков разоблачает одну ложь Анны-Катрин за другой.

– Я просто ошеломлен ее лжесвидетельством, – говорит прокурор. – Она каталась вместе с ним по Европе. Она жила с ним. Она без колебаний соглашалась стоять на страже и играла самую активную роль в этих преступлениях, помогала ему, давала ему советы и прятала украденное в своей сумке. – Многочисленные свидетели сообщали, что видели пару, подчеркивает прокурор. Их даже арестовывали вдвоем при попытке украсть картину. И все же, частично благодаря помощи Брайтвизера, Анну-Катрин не обвиняют в кражах или уничтожении собственности – только в укрывании краденого. Прокурор требует от суда приговорить ее к двум полным годам заключения.

Адвокат Анны-Катрин, Эрик Браун, начинает речь в защиту с признания того, что прокурор прав. Браун допускает, что Анна-Катрин, возможно, была не вполне точна в своих показаниях. Только это вполне ожидаемо от человека, которого запугивают и подвергают побоям.

– Она была во власти этого молодого человека, – говорит Браун. – Ее воля подавлялась. Она страдала. Она жила в страхе. Теперь же у нее маленький ребенок. Неужели вы хотите правда отправить ее в тюрьму?

И благодаря умелой защите адвоката Анна-Катрин выпархивает на свободу. Она проводит в тюрьме ровно одну ночь. Брауну даже удается добиться того, что с нее снимается судимость, словно и не было тех десяти лет, которые она провела с Брайтвизером. И это позволяет Анне-Катрин, в отличие от Штенгель, вернуться на работу в больницу, что она и делает, хотя ее зарплата уходит в основном на уплату штрафов. И все же ей удается купить двухкомнатную квартиру и найти детский сад, поскольку отец ее ребенка больше с ней не живет.

Брайтвизер обеспечил убедительные, пусть лживые, оправдания для матери и Анны-Катрин, однако ни одна из женщин не произнесла в суде ни единого слова в его поддержку. Его отправляют обратно в тюрьму отбывать двухлетний срок. Он записывается едва ли не на все курсы, какие предлагаются в местах лишения свободы: английский, испанский, история, география, литература. Он изобретает для себя должность «общественного писца» и сочиняет письма для своих товарищей по несчастью. Менее чем через год, в июле 2005-го, его выпускают за хорошее поведение, с тем чтобы он отбывал остаток срока в реабилитационном центре. В Швейцарии и Франции, вместе взятых, он провел за решеткой три года семь месяцев и пятнадцать дней.

Из реабилитационного центра можно уходить по будням, если есть работа, и он нанимается в лесорубы. Уже очень давно он не давал телу никаких физических нагрузок, какие хотя бы изредка требовались в музеях, и ему на удивление нравится работать на лесозаготовках, общаться с деревьями в лесу – этакий эстет с бензопилой. По выходным он продолжает встречаться с отцом, а при первом за четыре года задушевном разговоре с матерью немедленно разражается слезами и говорит, что во всем виноват только он. Однако, если честно, его мать сделала самое худшее из возможного: она уничтожила все, что он любил больше всего на свете; она ободрала его до нитки и выставила перед всеми вором. И все же, в кризисный момент, когда большинство взаимоотношений прервались бы, они находят силы начать сначала. «Она целует и обнимает меня, говорит, что прощает меня, как и всегда». Они вместе едят шоколадные конфеты.

Единственная шероховатость возникает, когда он пытается выяснить у матери подробности о судьбе своей коллекции, помимо тех, которые уже знает. Кто еще участвовал? Где еще утоплены предметы? Что было сожжено, а что нет? И где зола? «Я никогда не стану говорить об этом впредь, – заявляет мать. – Пожалуйста, пообещай никогда больше не спрашивать». Он обещает.

Когда его выпускают из реабилитационного центра, он снимает дешевую квартиру, чтобы жить отдельно, хотя арендную плату вносит мать. Его работа лесорубом заканчивается с наступлением зимы, и он занимается доставкой товаров и моет полы. Его квартира обезличена, едва ли лучше тюремной камеры, а в чем-то даже хуже: теперь, когда он волен украшать ее всем, чем пожелает, отсутствие предметов искусства ощущается еще больнее. Он чувствует себя так, слово прожил сотню жизней, пока воровал, и теперь, в тридцать четыре, он разбитый старик.

По условиям освобождения Брайтвизеру три года запрещено посещать музеи и прочие места, где выставляются произведения искусства, а также контактировать с Анной-Катрин. Но больше ему не с кем поговорить, посещать же психотерапевта он отказывается. Он чувствует себя «потерянным и брошенным на произвол судьбы» и находит ее новый адрес, а в октябре 2005 года изливает душу в письме к ней.

«Я рассыпаюсь на части, – пишет он. – Я хочу снова увидеть тебя. Давай встретимся. Я знаю, что и у тебя дела идут не очень. Давай прогуляемся вместе, подышим свежим воздухом. Я знаю, что это пойдет на пользу нам обоим». Его мать, прибавляет он, может присмотреть за ребенком.

Ответ приходит от инспектора по условно-досрочному освобождению. Получив его письмо, Анна-Катрин тут же позвонила в полицию, и Брайтвизера за нарушение условий освобождения возвращают в тюрьму на пятнадцать дней. В камере он мечется в бешенстве, «запертый в клетке лев», и ударяет по окну с такой яростью, что разбивает стекло и разрезает кожу до кости. Погоня за страстями, к Анне-Катрин и искусству, усугубляет его горе, и единственный способ выжить, который ему видится, – это запереться отшельником у себя в квартире. Порез на руке приходится зашивать, и теперь, когда их отношения окончательно умерли, на память о них останется шрам.

36

«Брайтвизер был для нее величайшей трагедией жизни, но не более того», – утверждает Эрик Браун, адвокат, помогавший Анне-Катрин избежать тюремного заключения. Браун работал с Анной-Катрин неделями, готовя ее к суду и часто обсуждая интимные моменты ее отношений с ним – как они жили в своей мансарде среди всего этого искусства. Брайтвизер был неуравновешенным, рассказывала адвокату Анна-Катрин, и чаще всего с ним было непросто. «И теперь, – говорит ее адвокат, – она всего лишь хочет жить спокойной жизнью и забыть о нем».

Спокойствия она уже добилась. Ее квартира находится в сонной деревеньке за Мюлузом, обошлась ей, в пересчете на доллары, в сто тысяч, и она взяла ипотеку на двадцать два года. Новое жилище Анны-Катрин, как и квартиру ее родителей, полиция обыскивала на предмет украденного, но ни там, ни там ничего не нашли. Она тихо растит сына, родившегося в 2003 году. Продолжает работать в больнице Мюлуза. Больше ее не арестовывали. Она никогда не попадала на телевидение, и не рассказывала свою историю, и явно не желает ни славы, ни позора. Она, насколько известно, не общалась ни с Брайтвизером, ни с его матерью, не вышла замуж и не имеет других детей.

Анна-Катрин интроверт, в чем не сильно отличается от самого Брайтвизера, и после того, как она столько лет пряталась вместе с ним у всех на виду, она, похоже, продолжает вести тот же стиль жизни и после мансарды. Браун уверен, что она обрела мир и счастье.

С первого момента их встречи на дне рождения в 1991 году, когда обоим было по двадцать лет, до нарушения Брайтвизером условий освобождения в 2005-м прошло почти пятнадцать лет. Они провели вместе лучшие годы своей молодости. Они катались по дорогам Европы, набивая мансарду сокровищами, и она выпуталась из всего этого дела практически безнаказанно. Это почти чудо. Бонни и Клайд были застрелены в Луизиане, погибли в двадцать три и двадцать пять соответственно.

«Анна-Катрин просто хочет перевернуть страницу, раз и навсегда, и забыть об этом», – снова и снова повторяет Браун.

Она выставляла на прикроватный столик в дешевой гостинице серебро эпохи Возрождения. Она ела в музейном кафе, держа при себе сумку с украденным шедевром. Она видела гору Сен-Мишель на рассвете и закат высоко в Альпах, а еще витражи Шартрского собора. Она держала в руках Кранаха, извлеченного из рамы. И еще Брейгеля. И «Адама и Еву». Она влюбилась в вора. Она следила за бесчисленным множеством охранников в бесконечных музеях. Она принимала участие в одной из величайших в истории серий краж произведений искусства. Она жила в пещере Али-Бабы и спала на кровати под балдахином на четырех столбиках. Анна-Катрин никогда этого не признает, однако забыть подобное невозможно. Остается лишь не попадать в свет прожекторов.

37

«Сомневаюсь, что он искренне меня любил, – сказала однажды Анна-Катрин, когда ее допрашивал швейцарский детектив фон дер Мюлль. – Я была для него просто очередным экспонатом». Брайтвизер настаивает, что на самом деле Анна-Катрин сама в это не верит: она знала, что он по-настоящему ее любит, и сказала так только под давлением или чтобы ввести в заблуждение полицию. Однако в конце 2005 года, вскоре после того, как он отправил Анне-Катрин свое последнее письмо, умоляя о воссоединении, Брайтвизер, похоже, находит ей замену.

Подруга его матери знакомит его со Стефанией Манжен, которая, так же как и Анна-Катрин, работает санитаркой в больнице (правда, в другой) и внешне на нее похожа – миниатюрная, со вздернутым носиком и светлыми волосами. И, как и в случае с Анной-Катрин, новая любовь, по словам Брайтвизера, вспыхивает ярко и тоже с первого взгляда. Они подходят друг другу, словно пара танцоров, говорит он, вплоть до имен. «Стефан и Стефания, изумительное сочетание». Через месяц после того, как он разбил окно в камере из-за того, что Анна-Катрин больше не желала его видеть, Брайтвизер переезжает к Стефании в ее квартиру в Страсбурге.

«Она моя скала, моя любовь, эссенция моей жизни», – говорит Брайтвизер о Стефании и в первый раз за долгое время смотрит в будущее с надеждой.

Еще он самым неожиданным образом получает от одного французского издательства более ста тысяч долларов за то, что на протяжении десяти дней его интервьюирует их «литературный негр». Затем этот автор составляет залихватский отчет о его преступлениях, на обложке опубликованной книжки значится имя Брайтвизера и помещена эффектная фотография, на которой у него ошеломительно синие глаза. Брайтвизер надеется, что публикация «Исповеди музейного вора» на французском и немецком языках и последующая популярность позволят ему начать новую жизнь.

В последней главе его книги написано, что он готов предложить себя в качестве консультанта по музейной безопасности, – подобно тому как компьютерные хакеры становятся экспертами по кибербезопасности. Он готов придумать простые и экономически необременительные новые методы для своих клиентов, в числе которых будут, как он считает, музеи, галереи и частные коллекционеры; это будет руководство, как заменить устаревшие музейные витрины, внедрить на экспозиции датчики движения и установить крепления, благодаря которым картины будут надежно закреплены на стенах. Гонорар от публикации «Исповеди», рисует в своем воображении Брайтвизер, будет вишенкой на торте его успеха, и если на его консультации возникнет масштабный спрос, он сможет не только выплатить все штрафы, но и сделать достойную карьеру в мире искусства, которой не станет препятствовать его инспектор по условно-досрочному освобождению.

«Я буду жить своей страстью, – говорит Брайтвизер. – Я разбираюсь в искусстве и понимаю толк в безопасности. Я готов помогать всем без исключения учреждениям». Он говорит, что хочет теперь стать полезным обществу. И еще он намеревается осыпать подарками Стефанию, которой посвящает свою книгу. Он чувствует, как наконец начинает вырисовываться его жизненный путь. Парижское издательство оплачивает Брайтвизеру билет на самолет, чтобы доставить его из Страсбурга, так что ему нет нужды сидеть за рулем. Издатель хочет встретиться с ним и обсудить его пресс-тур. Наконец-то он добился уважения, он большая шишка, какой всегда мечтал быть. Может, о нем даже снимут кино.

Брайтвизер приземляется в аэропорту «Орли» 29 июня 2006 года. В кармане у него внезапно свалившиеся деньги за книгу, приближается день рождения Стефании, и по пути из аэропорта он заглядывает в бутик модной одежды. Он как раз размышлял о своей работе в качестве консультанта по безопасности и потому «в две секунды» замечает, что этот бутик плохо защищен. Никаких видеокамер, всего несколько охранников. Срабатывает странный инстинкт, «мышечная память», он выбирает для Стефании белые брюки «Кельвин Кляйн» и футболку от французского дизайнера Сони Рикель и заталкивает все в свою ручную кладь. Затем неспешно выходит из магазина.

И тут его осеняет идея, как здорово было бы, отправляясь в турне в поддержку своей книги, одеться во все новое. А еще сделать подарок отцу, поблагодарить его за участие в течение последних изнурительных лет. Не проходит и минуты после того, как он покинул бутик, когда он разворачивается и возвращается обратно. Он прихватывает еще семь предметов одежды примерно на тысячу долларов, снова выходит. И направляется к стоянке такси, чтобы ехать на встречу с издателем.

Брайтвизер неверно сосчитал охранников в бутике. Те, которых он проморгал, в отличие от тех, что служат в музеях, не носят униформы. Охранники выскакивают из магазина и набрасываются на него, и вот он уже в наручниках и передан городской полиции. Пока он сидит в камере предварительного заключения, издатель, встревоженный его отсутствием, связывается с его матерью. Штенгель в панике принимается обзванивать больницы. Его отец со Стефанией тоже пытаются его разыскать. Брайтвизер проводит в камере ночь, лишенный возможности сообщить о себе, «в гневе на самого себя и сгорая от стыда».

Когда выясняется правда, его отец отправляет ему текстовое сообщение. «Ты действительно ничего не понял», – в негодовании пишет он, а вскоре после того начинает отменять запланированные встречи с сыном. После чего снова исчезает из жизни Брайтвизера. Михель, багетный мастер, поддерживавший Брайтвизера в суде, считал, что воровская жизнь того уже в прошлом. «Я почувствовал себя преданным», – сообщает ему Михель и обрывает дружеские связи.

Его мать, следуя сложившейся традиции, прощает его. А когда он обещает снова начать ходить к психотерапевту, и Стефания остается при нем. С точки зрения закона, последствия кражи одежды ничтожные: одна ночь в камере предварительного заключения и три недели общественных работ в Эльзасе, уборщиком на городских товарных складах. Он не обязан возвращать издателю ничего из выплаченных денег, однако презентация книги в октябре 2006 года проваливается. Почти все отзывы издевательские и негативные. «Чепуховая история неудачника» – вот типичные высказывания критиков, конкретно это прозвучало в телевизионном ток-шоу. Идея стать консультантом по безопасности воспринимается всеми, кроме него самого, как шутка.

Французский арт-журналист Винсент Нос, который присутствовал на обоих судах, и в Швейцарии, и во Франции, публикует собственную книгу об истории Брайтвизера. «Коллекция эгоиста», представленная читателям на немецком и на французском языке, безжалостна к Брайтвизеру и даже выдвигает предположение, что все сказанное им – неправда. Даже его так называемая эмоциональная тяга к искусству, считает Нос, может быть игрой, цель которой – придать благородства своей персоне. «Все, чего он пытается добиться в своей жизни, – говорит Нос, – это доказать своей матери, что он хоть сколько-нибудь важен». Нос задается вопросом: а действительно ли Брайтвизер любит искусство Ренессанса, или же эти предметы просто было удобнее украсть? Еще Нос называет преступления Брайтвизера «величайшим разграблением культурных ценностей со времен нацистов».

Брайтвизер настолько раздосадован Носом, что посылает ему письмо, в котором угрожает журналисту физической расправой. Брайтвизер доводит до сведения Носа, что попросил неких русских бандитов, с которыми познакомился в тюрьме, поколотить его. Эти бездумные угрозы становятся частью рекламной кампании в поддержку книги Носа и, похоже, подтверждают мнение журналиста, что Брайтвизер неуравновешенный психопат, жулик и пустой человек. Ни один музей не спрашивает у Брайтвизера совета по безопасности.

Он укрывается, разбитый и деморализованный, в квартире у Стефании. Он профукал свой шанс на перерождение, а из-за криминального прошлого ему трудно найти даже самую плохо оплачиваемую работу. Та, которую он получает, включает в себя мытье туалетов в ресторане по воскресеньям. Его все чаще узнают на улицах и глазеют на него, ему даже приходится прибегать к своему прежнему воровскому маскараду. В итоге он почти не выходит из дома. Стены в жилище Стефании гнетут его и наводят уныние, и он ничего не может сделать, чтобы утишить свою боль. Он продолжает жить со Стефанией, однако его мрачные и депрессивные настроения возвращаются. Мир гроша ломаного не стоит – никто не ценит красоту. И довольно скоро крышку чайника срывает.

На машине, купленной ему матерью, он едет в Бельгию, где в ноябре 2009 года под Брюсселем проходит ярмарка антиквариата. Он видит зимний пейзаж, масло на медной доске, семнадцатый век, Питер Брейгель Младший – работа оценена в более чем пятьдесят миллионов долларов. Ярмарка закрывается на ночь, работники прибираются в павильонах. Он даже не пытается сдержать себя. Он берет Брейгеля взамен своего прошлого, а еще у него теперь новая девушка, и потому он надеется, что снова почувствует себя лучше.

И он чувствует! Он вешает Брейгеля в спальне квартиры Стефании и признается, что незамедлительно ощущает радость, без всякой тревоги или чувства вины. Он в силах дышать, он живой. Он жалеет, что не украл раньше. «Один-единственный образчик красоты, – говорит он, – меняет все».

Те несколько человек, которых Брайтвизер допускал в свою жизнь – мать, отец, бабушка с дедушкой, Михлер, Анна-Катрин, – все относились к его кражам на удивление терпимо, едва ли не узаконивая его поведение, считая его приемлемым для того, кто так охвачен страстью к искусству. «В этой группе нет фигуры отца, – пишет журналист Нос. – Никто и никогда не говорил ему: „Ты должен остановиться, тебе надо вернуть все, ты обязан вести себя как взрослый человек“, – и отсюда, как мне кажется, проистекает часть его проблемы».

Однако большинство людей не находит оправдания краже культурных ценностей, Брайтвизер, должно быть, об этом забыл. Стефания, как оказалось, вовсе не похожа на Анну-Катрин. Когда Брайтвизер рассказывает, каким образом он раздобыл Брейгеля, она воспринимает новость без восторга. Теперь у нее на стене висит картина, невероятно дорогая, принесенная в дом известным вором, который совсем недавно освободился из тюрьмы. Она стала соучастницей преступления. От злости на него за то, что поставил ее в такое положение, у Стефании в голове проясняется: Брайтвизер не собирается исправляться.

Стефания разрывает их отношения и выставляет его из своего дома, но перед тем она фотографирует картину на сотовый телефон. Она показывает фото в полиции, и Брайтвизера с его Брейгелем скоро находят в арендованной комнате в Страсбурге, где его арестовывают и снова отправляют в тюрьму.

38

Новый суд, новый обвинительный вердикт, тюремное заключение, условно-досрочное освобождение. Брайтвизер выпутывается из сетей пенитенциарной системы только в 2015 году, когда ему уже исполнилось сорок четыре; у него морщины вокруг глаз и редеют волосы. Его немногочисленное имущество, включая купленную матерью машину, конфисковано. На его первоначальном банковском счете лежит пять евро и пятьдесят два цента, это около шести долларов, но даже если бы у него были деньги, судимости не позволяют ему арендовать жилье.

За него это делает мать, оплачивает ему небольшую квартирку неподалеку от сельского дома его бабушки с дедушкой. Время от времени она заезжает к нему с полными сумками и заполняет холодильник. Штенгель присматривает за домом родителей и ухаживает за матерью. Отец Штенгель, обожаемый дедушка Брайтвизера, руководивший его детскими экспедициями, указывая концом своей трости, где копать, скончался. Штенгель покупает сыну еще одну машину, и Брайтвизер почти каждый день ездит в сельский дом на обед. Либо целый день ничего не ест. Его единственный доход – социальное пособие, из которого он ежемесячно обязан вычитать номинальную сумму в пятьдесят долларов, чтобы погашать штрафы, наложенные еще первыми судами.

«Единственное, чего мне хочется, сесть в машину, уехать в горы и гулять одному», – говорит он. Он катается по разрушенным крепостям, он собирает грибы. Иногда выбирается в кино, прячется в туалете между сеансами и смотрит два фильма по одному билету. Книг он больше не читает. «Ничто меня не занимает. Я, так сказать, опустил руки».

У себя в квартире он вешает на стену репродукцию в рамке в натуральную величину, это «Сибилла Клевская» работы Кранаха, которую он украл с Анной-Катрин из немецкого замка на свой двадцать четвертый день рождения, пока его мать прогуливалась с собакой снаружи. Он говорит, что «Сибилла» и «Адам и Ева» две его любимые работы. Репродукция «Сибиллы», впрочем, немного тревожит его, напоминая об оригинале, погибшем в огне. Он больше не посещает музеев, утверждает он. «Слишком много воспоминаний. И я не желаю будить старых демонов».

Связь с миром искусства сохраняется через аукционные каталоги, которые он штудирует каждую неделю в призрачной надежде, что какой-нибудь из утраченных им шедевров проявится. С учетом всех украденных экспонатов, обнаруженных в канале и прочих местах, и принимая во внимание, что все картины и изделия из дерева были сожжены, Брайтвизер все равно не досчитался около восьмидесяти работ, половина из которых – серебро. Эти предметы продолжают числиться в международных базах украденных произведений искусства, как и все его картины и изделия из дерева. Пусть даже картин и резьбы по дереву никто не видел с 2001 года, но ведь не было найдено ни кучи золы, ни каких-либо останков.

Срок давности по кражам вышел уже для всех работ. И все равно его мать остается неприступной крепостью, когда речь заходит о месте упокоения последних восьмидесяти экспонатов. «Она унесет эту тайну с собой в могилу», – уверен Брайтвизер. И ее бывший любовник, если он и знает что-то, тоже молчит. Неизвестно, имеет ли та ночь, посвященная уничтожению искусства, отношение к их разрыву. Брайтвизер ни разу не встречал ни одной из пропавших работ на аукционах, и полиция тоже.

Возможно, ключ от тайны исчезновения восьмидесяти произведений искусства хранится у Анны-Катрин. У Брайтвизера в квартире нет Интернета, зато есть в сельском доме бабушки, и он находит Анну-Катрин на «Фейсбуке». Он узнает, что она работает и растит сына. Ему просто хочется встретиться с ней еще раз. Но в кои-то веки он принимает верное решение и оставляет ее в покое. Он не посылает ей сообщения и удаляет свой аккаунт. Он не пытался связаться с Анной-Катрин с того последнего письма в 2005 году, говорит он, – и нет никаких доказательств обратного. «Некоторые моменты должны сохраниться в тайне», – пожимает он плечами.

Он мается вот так больше года, с 2015-го по 2016-й, ничего не зарабатывая, без всякой перспективы чем-либо заняться. «Я замуровал себя», – говорит он. Наконец он признает, что хорошо умеет делать только одно, и это осознание незамедлительно дарит ему ощущение свободы. Он отправляется в тур по тем музеям Эльзаса, в которых до сих пор ничего не крал. В Доме археологии, к северу от Страсбурга, он сметет себе в карман пять римских монет третьего и четвертого столетия новой эры, заодно с филигранно проработанной золотой серьгой с висячей жемчужиной. Рядом, в Музее хрусталя, он разживается парой пресс-папье. Из еще одного музея, к югу от Страсбурга, он выходит с прекрасной инкрустацией по дереву – ясень, красное дерево, ель, – изображающей сцену из Троянской войны. Он прихватывает несколько предметов в соседней французской деревне, еще что-то – в Германии.

Ни к одному из этих предметов он не ощущает любви. «Я украл все это, потому что было легко», – поясняет Брайтвизер. И еще по одной причине: «Мне нужны были деньги». Он выставляет эти вещи на eBay и других аукционных сайтах, выходя в Интернет из дома бабушки – всегда под псевдонимами. Он моментально снимает с банковского счета полученные деньги, в пересчете около десяти тысяч долларов, превращая в наличные раньше, чем их успевают заблокировать, – этому приему он научился от сокамерников за годы, проведенные в тюрьме.

Может, все его советчики именно поэтому и оказались за решеткой. Во французский отдел полиции, специализирующийся на поиске произведений искусства, поступает сигнал от одного осторожного покупателя, заподозрившего, что на продажу выставлены краденые вещи, и инспекторы, по привычке подозревая Брайтвизера, прослушивают его телефон и проверяют банковские операции и деятельность в Интернете. Наконец-то его методы ясны: Брайтвизер стал таким же, как и все остальные музейные воры. В феврале 2019 года полиция наведывается в квартиру Брайтвизера и арестовывает его. Он какое-то время сидит в тюрьме, дожидаясь суда, затем его помещают под домашний арест по причине пандемии ковида-19.

За последние годы и в Европе, и в США были введены законы, подразумевающие более суровое наказание за кражу произведений искусства и культурного наследия. И теперь, когда они вступают в действие, вполне вероятно, что за недавние кражи и продажу краденого Брайтвизеру придется отсиживать в тюрьме или жить на условно-досрочном освобождении лет до шестидесяти. Он не думает, что когда-либо женится или заведет детей, говорит он. «Наверное, просто буду мести улицы».

Впрочем, за несколько месяцев до своего ареста в 2019 году он пережил одну из самых ярких встреч с искусством. Встреча происходит вскоре после того, как он видит брошюру – Брайтвизер по-прежнему пролистывает брошюры, это укоренившаяся традиция – из Дома Рубенса в Бельгии. Он не хочет заглядывать в буклет, но все равно заглядывает. И вот она – маленькая статуэтка «Адам и Ева», очевидно вернувшаяся в экспозицию. Он взволнован, он потрясен, а потом его разум, как и всегда, уже не в силах отделаться от этой мысли.

Он едет пять часов до Антверпена. Он маскируется в своей обычной манере, бейсболка и солнцезащитные очки, покупает билет за наличные. Впервые за двадцать один год он входит в Дом Рубенса. Все выглядит примерно так же, говорит он, словно бы время остановилось. Он проходит через бывшую кухню Рубенса и жилые комнаты в маленькую галерею в задней части дома. Витрина из оргстекла теперь прочнее, отмечает он, а еще в музее стало больше камер и больше охраны.

Упираясь руками в колени, подавшись вперед и едва не касаясь носом оргстекла, он изучает статуэтку из слоновой кости. «Адам и Ева» выглядят не хуже, чем до своего пребывания в канале. Змий все так же зловеще обвивается вокруг древа познания, чувственность, пронизывающая первых людей, угадывается безошибочно. Волосы Евы струятся по спине. Глаза Брайтвизера расширяются, лоб наморщен. Ему кажется, говорит он, будто на его глазах воскрес покойник. Лежа на своей кровати с четырьмя столбиками, он на протяжении лет мог протянуть руку и погладить «Адама и Еву». Ему не хочется устраивать сцену в музейном зале, потому он спешно выходит из галереи во внутренний дворик музея.

Во дворе тихо; кроме него, тут всего пара человек. Воздух теплый – приближается весна. Брайтвизер шаркает подметками по светлым камням, которыми вымощен двор. Глициния на стенах начала набирать бутоны. Когда он в последний раз был в этом дворике, у него под пиджаком была спрятана статуэтка из слоновой кости. В этот раз слезы катятся по его щекам, и он скорбит по потерянным годам – не тем, когда он крал, а тем, когда он остановился. Он говорит, что только теперь сознает, задним числом, чего он, вероятно, не понимал тогда: его предыдущий визит в этот музей знаменовал высшую точку в его жизни, кульминацию. Никогда уже не будет момента более великого, чем тот, когда он ехал домой с Анной-Катрин – стекла автомобиля опущены, в багажнике статуэтка из слоновой кости, – юный и торжествующий.

Брайтвизер говорит, что иногда, лежа на своей кровати с четырьмя столбиками, он представлял себе последние мгновения своей жизни. В этих видениях он был окружен всеми предметами своей коллекции и испускал последнее дыхание в комнате, заполненной красотой. Он уйдет, а его произведения искусства – он всегда думал о них как о своих – останутся. Только он зашел слишком далеко, и его мать развела костер в лесах Эльзаса. «Я был повелителем вселенной, – говорит он. – А теперь я пустое место».

Он направляется к выходу из дома-музея Рубенса через сувенирную лавку, в которой продаются буклеты с лучшими экспонатами из коллекции музея. В буклете, рядом с несколькими абзацами, описывающими похищение и возвращение статуэтки, помещена на целую страницу фотография «Адама и Евы». Может, он вставит в раму и эту картинку, и, может быть, после этого она не станет больше его тревожить. У Брайтвизера нет наличных, нет работы. Даже для того, чтобы приехать сюда, он взял у матери денег на бензин. По старой привычке он отмечает, где находится кассирша сувенирной лавки, охранники, покупатели. Он оборачивается, выясняя, есть ли здесь камеры слежения. Их нет. И он, стянув экземпляр книжечки ценой в четыре доллара, выходит за дверь.

Мерси

Моему Лувру:

Джилл Баркер Финкель

Моим маленьким Помпиду:

Фиби Финкель

Беккетту Финкелю

Аликс Финкель

Кабинету редкостей в себе:

Стефану Брайтвизеру

Главным хранителям музеев:

Эндрю Миллеру

Стюарту Кричевски

Полу Принсу

Гэри Паркеру

Экспертам, эстетам и знатокам:

Биллу Маджиллу

Иену Тейлору

Лорансу Бри

Адаму Коэну

Брайану Уитлоку

Диане Финкель

Райану Уэсту

Ларри Смиту

Алану Шварцу

Полу Финкелю

Лоррейн Хайленд

Саре Нью

Эмили Мерфи

Марии Масси

Лауре Ассельман

Кейти Хауриган

Энн Эшенбаум

Сонни Мехта

Майку Соттаку

Джеффри Ганьону

Жанне Харпер

Рейчел Элсон

Эбби Эллин

Мишелю Бенуа

Бену Вудбеку

Рэндалу Лейну

Марку Миллеру

Райли Блэнтону

Тиаре Шарма

Чипу Кидду

Полу Богардсу

Кристен Беарс

Мири и Карелла

Эмилии Филлипс

Дженни Поуэч

Рейгану Артуру

Ранним импрессионистам:

Винсенту Носу

Роланду Мейеру

Рафаэлю Фрешару

Эрин Томпсон

Джулиану Рэдклиффу

Анне Каррьер

Жану-Клоду Морисо

Ною Чарни

Даниелю Швейцеру

Натали Качиник

Жени Блюм

Марион Валь

Александру фон дер Мюллю

Эрику Брауну

Кристине Эллингсен

Мэтту Брауну

Иву де Шазурну

Андреа Хорстманну

Музам, иконоборцам и провокаторам:

Тони Соттаку

Даде Морабии

Бобби Смоллу

Синди Стюарт

Гэри Ховарду

Джону Байорту

Артуру Голдфранку

Джули Барранджер

Барбаре Штраусе

Максу Рейчелу

Крису Андерсону

Ади Букман

Бет Энн Шеферд

Раину Стюарту

Лесли Ховард

Бретт Клайн

Таре Голдфранк

Мохамеду Эл-Буарфауи

Тиму Томасу

Кейт Роэль

Мэрион Дюран

Фрицу Букману

Кристоферу Маратосу

Дугу Шницпану

Тилли Паркер

Кристофу Нилу

Ейч-Джей Шмидту

Пэтти Уэст

Скотту Томпсону

Кристиану Михлеру

Как создавался репортаж

Чтобы изучить историю Стефана Брайтвизера, потребовалось, пусть с перерывами, более десяти лет работы. Первый раз я попросил об интервью с ним в 2012 году в личном письме, которое отправил на компанию, опубликовавшую его книгу «Исповедь музейного вора». На тот момент Брайтвизер не разговаривал с журналистами уже лет шесть и ни разу не давал интервью американцам.

Промелькнуло больше двух лет, прежде чем он ответил короткой запиской, сделанной синими чернилами, в которой спрашивал, что именно я хочу о нем знать. В перерыве между нашими письмами я успел переехать вместе с женой Джилл и тремя нашими детьми из горной Монтаны на юг Франции – мечта всей моей жизни, не имеющая никакого отношения к Брайтвизеру, зато имеющая прямое отношение к нашему желанию погрузиться в иную культуру и язык. Ответ Брайтвизера, который он отправил в Монтану, переслал обратно через Атлантику на наш французский адрес один мой друг, согласившийся забирать нашу корреспонденцию. Мы с Брайтвизером обменялись еще несколькими письмами, и каждое последующее было чуть теплее и дружелюбнее предыдущего.

В мае 2017 года, через четыре с половиной года после моего первого письма, Брайтвизер наконец-то согласился встретиться со мной за ланчем – впрочем, только для предварительного разговора, без моего ноутбука или диктофона. Я сел на скоростной поезд из Марселя до Страсбурга и проехал на север четыре часа. Затем я взял напрокат машину и покатил между ослепительными зелеными холмами Эльзаса, лакомясь по пути вишнями, купленными тут же, у дороги в старинный римский город Саверн. По предложению Брайтвизера, мы встретились в «Таверне Катц», ресторане, устроенном в историческом эльзасском доме 1605 года постройки, наполовину сложенном из бревен и наполненном образчиками местного искусства. Мы разговаривали с Брайтвизером по-французски.

Поначалу Брайтвизер держался тихо и настороженно. Люди за соседними столиками, пояснил он, могут услышать наш разговор, потому мы болтали о безобидных предметах вроде его любимых мест здесь, о людях, о которых мне доводилось писать раньше, о фильмах, которые нравились нам обоим. Однако на протяжении долгого ланча с baeckeoffe alsacien, традиционным рагу из говядины, свинины, баранины и картофеля, и несколькими стаканами кока-колы – я ни разу не видел, чтобы Брайтвизер употреблял алкоголь, – он все больше расслаблялся. Наконец он согласился на несколько формальных интервью. Чтобы обеспечить приватность, Брайтвизер предложил разговаривать в моем номере в гостинице.

Каждый раз, входя в мой гостиничный номер, он первым делом принимался разглядывать картины на стенах. Он останавливался близко к работе, широко раскрыв глаза и морща лоб – этот взгляд я успел хорошо изучить. У Брайтвизера была удивительная память: он в подробностях помнил все свои преступления и имел поразительные, добытые самостоятельно, познания об искусстве.

– Это репродукция Жана Тэнгли, – сказал он как-то, изучая красочную абстракцию без подписи, висевшую на стене в номере. Он сморщил нос. – Не мой стиль.

Незнакомый с такой фамилией, я открыл свой ноутбук и убедился, что он прав: Тэнгли – швейцарский художник двадцатого века, больше всего прославившийся своими кинетическими скульптурами. Я закрыл компьютер и оставил на столике на тот случай, если придется навести еще какие-нибудь справки, и мы приступили к интервью. Номер у меня был крохотный, с одним-единственным стулом, на котором сидел Брайтвизер. Я же устроился на полке для чемоданов. Столик стоял между нами.

Во время интервью я предпочитаю сохранять зрительный контакт, пока мой цифровой диктофон фиксирует разговор, но я при этом все же делаю заметки в блокноте, записываю невербальные реакции, например жесты и выражение лица. Посередине серии вопросов о том, как Брайтвизеру удавалось так ловко воровать в присутствии других людей – этого искусства я так и не мог постичь, – он прервал разговор и спросил:

– А что, вы ничего не заметили?

– Заметил что? – удивился я.

– Того, что я только что сделал.

– Нет, – ответил я. – А что вы сделали?

– Поглядите вокруг, – предложил он.

Все вроде бы было на своих местах в этом тесном гостиничном номере.

– Простите, – произнес я в итоге. – Я ничего не замечаю.

Брайтвизер поднялся со стула, развернулся и задрал рубашку с воротничком на пуговках. У него за спиной, до половины засунутый в брюки под ремень, обнаружился мой ноутбук. Он схватил его в то короткое мгновение, когда я опустил взгляд, чтобы записать в блокноте пару слов, и я просто не заметил его отсутствия. Зато теперь я имел возможность оценить его воровские способности лично.

В целом, за три сеанса, каждый из которых длился несколько дней, мы с Брайтвизером провели вместе около сорока часов, включая интервью в формате беседы, совместные посещения музеев и церквей, откуда он когда-то крал, несколько длительных прогулок и пару поездок. Кроме того, я присутствовал на его последнем суде: в 2023 году слушалось дело о продаже украденных предметов – спустя одиннадцать лет после моего первого письма к нему. Я также составил ему компанию в марте 2018 года во время поездки в Дом-музей Рубенса в Бельгии, более пятисот миль туда и обратно, где он снова увидел «Адама и Еву» спустя двадцать один год, то самое путешествие, бензин для которого оплатила его мать. Я был с Брайтвизером, когда он украл музейный буклет в сувенирной лавке Дома Рубенса.

Во время той поездки, по пути в Бельгию, мы остановились в зоне отдыха у скоростной трассы, чтобы зайти в туалет. При входе в мужскую уборную стоял турникет, вход стоил семьдесят центов, меньше доллара, но требовалась точная сумма. Зона отдыха была полна народа, люди входили и выходили. Я покопался в кармане, чтобы понять, есть ли у меня нужные монеты, тогда как Брайтвизер, улучив удачный момент, ловко поднырнул под турникет выверенным движением и оказался по другую сторону, быстрый как молния. Никто, кроме меня, похоже, ничего не заметил.

Брайтвизер поглядел на меня и повертел головой из стороны в сторону, вдохновляя последовать за ним под турникетом. Мне хотелось, однако я решил, что непременно застряну, или выставлю себя на посмешище, или каким-нибудь позорным образом попадусь при попытке бесплатно проникнуть в уборную. У меня попросту не хватило духу попробовать, и я с трудом представлял себе, как можно проделать подобное в музее, где ставки неизмеримо выше. Нужных монет у меня все равно не нашлось, и я отправился к кассиру в закусочной, чтобы разменять деньги, тогда как Брайтвизер уже благополучно пользовался уборной.

Несмотря на несколько предпринятых попыток, мне ни разу не выпало шанса поговорить с Мирей Штенгель, матерью Брайтвизера, хотя Брайтвизер сказал, что как раз молчаливое одобрение его матери – единственная причина, по какой он согласился на встречу со мной. Штенгель прочла французский перевод одной из моих предыдущих книг. «Ей понравилось, – сообщил мне Брайтвизер. – Она с большим подозрением относится к журналистам, однако вы произвели хорошее впечатление». Штенгель сказала сыну, что не возражает против его разговоров со мной.

Анна-Катрин Кляйнклаус тоже не стала со мной разговаривать и даже не ответила ни на одно из трех писем, которые я посылал ей. Несколько человек, знакомых с нею, все же согласились дать интервью. Ее адвокат, Эрик Браун, откровенно болтал со мной несколько часов и заявил, даже не совсем в шутку, что, раз я был вместе с Брайтвизером, когда он украл буклет в Доме Рубенса, я соучастник преступления и мне можно предъявить обвинение.

Адвокат Штенгель, Рафаэль Фрешар, побеседовал со мной охотно, а во время журналистской командировки, когда я проезжал через Швейцарию, повторяя часть маршрута воровского марафона Брайтвизера и Анны-Катрин, я провел день с Жаном-Клодом Морисо, адвокатом Брайтвизера на суде в Швейцарии. Морисо позволил мне взять на время несколько коробок с подробно расписанными материалами дела.

Роланд Мейер и Александр фон дер Мюлль, швейцарские полицейские, добившиеся от Брайтвизера всех его признаний, оба дали мне по подробному интервью. Фон дер Мюлль еще и показал записи с камер слежения из Музея Алексиса Фореля, где Брайтвизер открутил тридцать шурупов, чтобы украсть сервировочное блюдо, пока Анна-Катрин стояла на страже.

Винсент Нос, французский журналист, занимающийся искусством, который написал в 2005 году книгу о Брайтвизере, «La collection égoïst», «Коллекция эгоиста», говорил со мной несколько раз и щедро делился собранными им материалами. Я также побеседовал с Ивом де Шазурном, «литературным негром», составившим «Confessions d’un voleur d’art», «Исповедь музейного вора», и живо описал, каково это было, провести целых десять дней, выслушивая байки Брайтвизера. Редактор книжки Брайтвизера, Анна Каррьер, тоже перемолвилась со мной парой слов.

Швейцарский режиссер Даниель Швейцер, попытавшийся сделать документальный фильм об этой истории (Брайтвизер задушил его проект на корню – у него было законное право вето), бескорыстно переслал мне свою работу. В фильм Швейцера вошли и домашние видеосъемки Брайтвизера и Анны-Катрин. Бывший друг Брайтвизера, багетный мастер Кристиан Михлер, беседовал со мной чистосердечно и весьма долго, умудрившись за один разговор упомянуть Эйнштейна, Моцарта, Наполеона, Гёте, Вагнера и Виктора Гюго.

Профессиональный переводчик Лоранс Бри помог мне сориентироваться во французской и швейцарской системах правосудия и перевел все расшифровки речей Брайтвизера в суде, а равно и многочисленные полицейские допросы, и большинство интервью, записанных мною на диктофон. Брайтвизер выдал мне подписанное законное разрешение, чтобы я мог изучить многословный отчет швейцарского психотерапевта Мишеля Шмидта.

Эрин Томпсон, преподавательница отделения изящных искусств и музыки в Колледже уголовного права имени Джона Джея в Нью-Йорке, говорила со мной о силе эстетических реакций и интенсивности переживаний, которые иногда сопровождают прикосновение к произведению искусства. Натали Качиник, преподавательница психологии в Бруклинском колледже, сформулировала гипотезу о складе ума и мотивах музейных воров в целом и Брайтвизера в частности. Джулиан Рэдклифф, директор базирующегося в Лондоне Реестра утраченных произведений искусства, ответил на подробные вопросы о методах возвращения украденных культурных ценностей. Чтобы получить представление о тех нитях, которые тянутся через всю долгую историю преступлений против искусства, я переговорил с Ноем Чарни, основателем Ассоциации по изучению преступлений в сфере искусства, редактором «Журнала преступлений в сфере искусства» и автором нескольких книг, которые помогли мне в моем исследовании, в их числе «Похищение мистического агнца», «Кража „Моны Лизы“» и «Музей утраченного искусства».

Джеффри Ганьон, выпускающий редактор журнала «GQ», правил статью, которую я написал о Брайтвизере для мартовского выпуска 2019 года. Мэтт Браун уточнял факты для «GQ». Райли Блэнтон проверял на достоверность факты для этой книги. Никакие имена или подтвержденные подробности не были изменены, и ни у кого, включая Брайтвизера, не было редакционного контроля.

Жанна Харпер, квалифицированный исследователь, перерыла сотни документов, касающихся одержимых коллекционеров, синдрома Стендаля, законов, определяющих наказание за преступления против искусства, и несметного множества других тем. С исследовательской целью я даже спалил кучу недорогих картин, написанных маслом. С помощью детей я развел костер у себя на заднем дворе и наблюдал феномен пылающих бусин краски, катившихся на землю.

Я перечитал гору книг, готовясь написать свою. В число значимых работ о преступлениях в сфере искусства входят «Художник-спасатель» Эдварда Дольника, «Похитители мастеров» Стефана Куркьяна, «Ограбление Гарднера» Ульриха Бозера, «Одержимость» Эрин Томпсон, «Преступления в мире искусства» Томаса Д. Бейзли, «Похищенные Рембрандты» Энтони М. Аморе и Тома Машберга, «Преступление и рынок произведений искусства» Райана Прайора, «Похитители картин» Мильтона Эстероу, «Разбойники в галерее» Хью Маклива, «Преступление против искусства» Джона Э. Конклина, «Кризис искусства» Бонни Бернхэм, «Коллекция украденных шедевров» Саймона Хоупта, «История трофеев и украденного искусства от античности до наших дней» Ивана Линдси, «Исчезнувшая улыбка» Р. А. Скотти, «Бесценное» Роберта К. Уиттмана и Джона Шиффмана, «Горячее искусство» Джошуа Нельмана.

В числе книг по теории эстетики, которые помогли мне больше остальных, «Сила образов» Дэвида Фридберга, «Искусство как опыт» Джона Дьюи, «Эстетический разум» Аньян Чаттерджи, «Картины и слезы» Джеймса Элкинса, «Познавая искусство» Артура П. Шимамура, «Как воздействует искусство» Эллен Виннер, «Художественный инстинкт» Дениса Даттона и «Коллекционирование: необузданная страсть» Вернера Мюнстербергера.

Остальные восхитительные произведения, имеющие отношение к искусству, включают в себя: «Так много страстного желания в столь тесном пространстве» Карла Ове Кнаусгаарда, «Что такое искусство?» Льва Толстого, «История красоты» под редакцией Умберто Эко, «Об уродстве», также под редакцией Умберто Эко, «Месяц в Сиене» Хишама Матара, «Искусство как терапия» Алена де Боттона и Джона Армстронга, «Искусство» Клайва Белла, «Философское исследование о происхождении наших идей возвышенного и прекрасного» Эдмунда Берка, «Семь дней в искусстве» Сары Торнтон, «Раскрашенное слово» Тома Вулфа и «Намерения» Оскара Уайльда, куда входит эссе «Критик как художник», написанное в 1891 году, откуда и взят эпиграф к этой книге.

И, несмотря на все прочитанное, я так и не нашел ни одного музейного вора, по-настоящему сравнимого с Брайтвизером и Анной-Катрин. Практически все остальные делали это ради денег либо украли по одному произведению искусства. Эта пара – аномалия среди музейных воров, и все же, оказывается, существует группа преступников, для которых обычное дело многолетняя добыча трофеев для утоления эстетических желаний. По классификации грехов, Брайтвизер с Анной-Катрин ближе к книжным ворам. Большинство людей, укравших значительное количество книг, являются фанатичными коллекционерами, и таких воров было достаточно много, чтобы психологи объединили их в обособленную категорию. Их называют библиоманьяками. Вот они одной крови с Брайтвизером.

Алоизий Пихлер, католический священник из Германии, служивший в Санкт-Петербурге, усовершенствовал свое зимнее пальто, подшив к нему сумку, и в период между 1869 и 1871 годами вынес из Императорской Публичной библиотеки более четырех тысяч книг. Стивен Блумберг, происходивший из зажиточной семьи Миннесоты, украл из библиотек Соединенных Штатов и Канады двадцать тысяч книг. Дункан Джевонс, работник индюшачьей фермы из Саффолка в Англии, на протяжении тридцати с лишним лет украл сорок две тысячи библиотечных книг, начав в середине шестидесятых; в основном он выносил по несколько книг зараз, сложив их в свой потрепанный кожаный портфель.

Любимый библиотечный вор Брайтвизера – его соотечественник, эльзасец Станислас Госс, преподаватель инженерного дела, питавший слабость к религиозным сочинениям. Госс за два с небольшим года вынес тысячу томов из надежно запертой библиотеки в средневековом монастыре. За время его загула замки меняли трижды, но впустую, потому что Госс узнал (благодаря постоянному чтению) о позабытом тайном ходе, который начинался за книжным шкафом на петлях и приводил в заднюю комнату примыкавшего к монастырю отеля. Он набивал чемоданы книгами, которые казались ему заброшенными, в следах голубиного помета, а на территорию монастыря входил и выходил, смешиваясь с группами туристов. Госс приводил книги в порядок и оставлял у себя в квартире. Его арестовали в 2002 году, после того как полиция установила в библиотеке скрытую камеру, но он отделался всего лишь условным наказанием. Станислас Госс – единственный вор, о котором Стефан Брайтвизер неизменно говорит с глубоким уважением.

Иллюстрации

Георг Петель. Адам и Ева. 1627

Корнель де Лион. Мадлен Французская. 1536

Лукас Кранах Младший. Сибилла Клевская. Ок. 1540

Табакерка с миниатюрой

Жан-Батиста Изабе. Ок. 1805

Ян ван Кессель Старший. Натюрморт. 1676

Иероним Второй Франкен (ранее приписывалась Яну Брейгелю Старшему). Аллегория осени. Ок. 1625

Давид Тенирс Младший. Обезьяний праздник. Ок. 1630

Франсуа Буше. Спящий пастушок. Ок. 1750

Пистолет с кремневым замком (фрагмент) работы Барта из Кольмара. Ок. 1720

Питер Якобс Кодде. Солдат с женщиной. Ок. 1640

Эсташ Лесюэр. Епископ. Ок. 1640

Альбрехт Дюрер. Пейзаж с пушкой. 1518

Петер Гейзельс. Оживленная дорога к деревне. Ок. 1650

Виллем ван Мирис. Аптекарь. Ок. 1720

И. Д. Клоотвейк. Кубок из скорлупы кокосового ореха. 1588

Кубок из скорлупы кокосового ореха. 1602

Военный корабль. Ок. 1700

Памятный медальон. Ок. 1845

Альбарелло. Ок. 1700

Луи де Коллери. Музыканты и компания в парке. Ок. 1600

Лев и ягненок. Ок. 1650

Кубок из раковины наутилуса. Ок. 1590

Жерар ван Опсталь. Три грации. Ок. 1650

Гобелен. Конец 1600-х

Дом матери Брайтвизера

Канал Рона-Рейн

© Shutterstock / FOTODOM / Pack-Shot

Примечания

1

Георг Петель (1601/1602–1635) – немецкий скульптор, работал в мастерской Рубенса в 1620-х гг. Часть его работ выполнена по эскизам Рубенса – не исключено, что в их числе и упомянутая здесь статуэтка, изображающая Адама и Еву.

2

1 фут равен 30,48 см.

3

Диагностико-статистическое руководство по психическим расстройствам (англ. Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders – DSM) – принятая в США номенклатура психических расстройств.

Content

Майкл Финкель
Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Мерси

Как создавался репортаж

Иллюстрации

Примечания