Голому рубашка. Истории о кино и для кино

АНАТОЛИЙ ЭЙРАМДЖАН

Москва «Голос-Пресс» 2012

ОТ АВТОРА

Моя предыдущая книга называлась «С миру по нитке», и потому название второй возникло моментально: «Голому рубашка». Не стоит искать смысл в этом названии — я объяснил, как оно родилось.

По содержанию книга очень похожа на книгу «С миру по нитке» — начинается она с «историй о кино и для кино». Новое в книге — мои рассказы. Я писал такого типа рассказы до поступления на Высшие курсы сценаристов и режиссеров, после окончания которых писал только сценарии. И вот теперь снова взялся за рассказы. Надеюсь, что они найдут своего читателя. Кроме того, в книге вы можете прочесть сценарий и пьесу, написанные относительно недавно. И, я не мог без этого, — поместил в книгу пару-тройку юмористических рассказиков.

Прошлую мою книгу оформлял художник Вагрич Бахчанян. Его уже нет. Книгу оформила его жена, талантливая художница Ирина Бахчанян, да так, что мне кажется, будто руку к этой работе приложил сам Вагрич.

Желаю Вам, я надеюсь, приятного чтения.

Анатолий Эйрамджан

ЗАБАВНЫЕ ИСТОРИИ

БРОНЯ КРЕПКА И ТАНКИ НАШИ БЫСТРЫ

Мой майамский приятель Дэвид Безуб рассказывал мне, что когда он служил в армии, то больше всего боялся замкомандира части полковника Цейтлина. Все солдаты его жутко боялись — принципиальный был полковник, строгий, к тому же он читал лекции по международному положению, требовал внимания и задавал контрольные вопросы. Цейтлин зорко следил за неукоснительным соблюдением Устава воинской службы и особенно за внешним видом солдата — чтоб сапоги были начищены, воротничок чистый, ремень затянут, бляха блестела и т. д. А если замечал, что что-то не так, — не избежать тогда солдату наказания.

А как вел лекции по международному положению! Рассказывал о подневольном положении рабочего класса при империализме, бескомпромиссной борьбе тред-юнионов за права трудящихся, происках капиталистов — поджигателей новой войны, клеймил агрессивные государства: Америку, Англию, ФРГ, израильскую военщину — весь этот Североатлантический блок, напоминал при этом, что мы всегда начеку, что «броня крепка и танки наши быстры», и требовал, чтобы солдаты знали имена всех руководящих деятелей братских коммунистических партий. По всему поэтому солдаты трепетали даже при упоминании его имени и называли про себя полковника «Зверь Цейтлин».

И вот как-то Дэвид рванул в самоволку. Жара стояла жуткая, а служил он на юге Украины, рядом с частью текла какая-то речка, был воскресный день, и там плескалось много горожан. Дэвид не выдержал и рванул туда. Спрятал под камень солдатскую одежду, выкупался и сел на этот камень загорать, а заодно смотреть на девчат в купальниках. Хорошо ему стало, разомлел Дэвид, забыл уже про армию, про свою службу и вдруг видит — прямо на него идет полковник Цейтлин.

Дэвид, хоть и перепугался, а все же сообразил — повернул лицо в другую сторону, сделал гримасу в надежде изменить лицо, авось Цейтлин не узнает его в голом человеке. Но оказалось, узнал. Цепкий взгляд был у полковника Цейтлина.

Подошел он, сел рядом с Дэвидом на другой камень и молчит. Молчит и Дэвид, держит гримасу все надеется, вдруг не узнал его Цейтлин.

Наконец Цейтлин говорит:

— Безуб, закурить есть у тебя?

Тут уж что поделаешь — Дэвид достал из-под камня форму и протянул Цейтлину пачку «Примы», зажег спичку, дал прикурить. Цейтлин жадно затянулся и стал молча, сосредоточенно курить, как будто бы за день истосковался по куреву. Дэвид наблюдал за ним, чувствуя, что полковник закурил неспроста. Не нравился ему этот долгий, молчаливый перекур Цейтлина. Обдумывает видать, гад, как наказать Дэвида построже.

Наконец Цейтлин докурил сигарету, потушил ее сапогом и сказал Дэвиду:

— Слыхал, как наши пизды арабам дали? Разгромили к ебаной матери их всех за шесть дней! Вот так вот!

И, хлопнув Дэвида по плечу, пошел он в часть.

Дэвид два дня с трепетом ждал наказания от Цейтлина за самоволку, но никакого взыскания не последовало.

Это был 1966-й год. Теперь-то Дэвид понимает, что Цейтлин весь был переполнен тогда радостью и гордостью за свой народ, а поделиться было не с кем. В части был всего один еврей, и то солдат — Дэвид Безуб. И когда он не смог найти Дэвида в части, понял, что тот ушел в самоволку и скорее всего на речку. И пошел искать его. А ему-то и надо было, что выговориться человеку, который его не продаст. И чтобы и тому человеку это известие было в радость. Вот тебе и «Зверь Цейтлин»!

Этот случай Дэвид запомнил на всю жизнь. Да и я теперь часто вспоминаю этот его рассказ.

ПАРНЫЙ СЛУЧАЙ

Как-то я был на дне рождения знакомого режиссера и, когда вместе со всеми вышел на лифтовую площадку покурить, услышал такой разговор:

— Я вырезал ему полрта, иначе нельзя было спасти этого больного, — говорил вальяжный мужчина, и все, замерев, слушали его. — Такая это была страшная опухоль.

— Где была? — спросил я, потому что у себя во рту я тоже нащупал недавно языком какое-то образование.

— На нёбе, — ответил мне мужчина. — Кстати, в последнее время что-то они часто появляются.

Я улучил момент, когда этот мужчина остался один, подошел к нему и сказал:

— У меня тоже на нёбе появилось что-то. Может, посмотрите?

— Не здесь, — солидно сказал мужчина. — Вот моя визитка, приезжайте завтра в клинику, посмотрим, что у вас.

На следующий день я приехал к нему. Роберт, так звали этого врача, осмотрел меня и сказал, что надо немедленно ложиться в клинику на обследование. Я тут же поехал домой, собрал вещи (я тогда жил один и никого не должен был оповещать о своем решении лечь на обследование), взял книжки, кое-какие деликатесы и, не скрою, с легким трепетом приступил к обследованию в отделении челюстно-лицевой хирургии Московской городской больницы.

Мне сделали панорамный снимок полости рта, взяли на анализ кровь, проверили током проводимость участков челюстей и т. д. В палате вместе со мной лежали, в основном, как выяснилось, алкаши. По разным поводам у них была сломана челюсть — у кого в драке, у кого при падении с лестницы. Когда в первый день принесли в палату обед и я взял ложку, чтобы есть суп, вдруг услышал свистящее шипение, заполнившее палату, как будто воздух исходил из дюжины проколотых автомобильных камер. Оказалось, так больные ели суп — рта они не могли полностью открыть, так как челюсти их были зафиксированы металлической сеткой, вроде намордника, и потому все эти бедняги вынуждены были затягивать суп через решетку неимоверными усилиями, создавая во рту вакуум. О том, чтобы съесть второе, не могло быть и речи; основная их еда только жидкая и то давалась с тяжким трудом. Время от времени их уводили на операции, и, когда привозили обратно, я по их виду понимал, что там с ними происходило что-то очень ужасное. Они возвращались с выражением жуткой муки на лице, их стоны говорили о том, что переносимая ими боль нестерпима. И это было понятно: когда болит один зуб — это кошмар, а тут вся челюсть.

По палате в таких случаях ходил бравый мужчина с фанерным посылочным ящиком, на крышке которого были установлены какие-то измерительные приборы. Выяснилось, что этот умелец изобрел прибор, призванный сразу же погрузить больного после операции в глубокий сон, дабы тот не испытывал нестерпимые боли. Прибор так и назывался — «Электросон». Ловкими движениями этот человек надевал на голову больного шлем, очень напоминавший шлемофон танкиста, застегивал его на затылке больного специальными крабовыми зажимами (чтобы больной не смог самостоятельно, его снять), а затем включал посылочный ящик в электрическую сеть и начинал колдовать с реостатами — менял напряжение и силу тока, добиваясь для каждого больного нужных для сна параметров. Больные кричали, матерились, просили снять шлем, но в конце концов, обессилев, затихали и засыпали.

Чем больше я наполнялся впечатлениями в этой палате, тем тревожней мне становилось на душе: «А вдруг и мне вырежут полрта, и я буду орать во все горло, когда этот умелец будет усыплять меня с помощью своего изобретения?».

Как-то меня вызвали к Роберту. В кабинете у него сидели студенты.

— Вот, — пригласил он студентов, попросив меня открыть рот — обратите внимание: это то самое, о чем я вам говорил. Видите? — небольшой указкой он показывал им что-то на моем нёбе. — Типичный парный случай.

Студенты понимающе закивали и, как мне показалось, смотрели на меня как на обреченного.

В этот день я решился все же написать письмо родителям в Баку — до этого считал, что пока не стоит их напрягать. А теперь понял, что надо как-то подготовить. Очень осторожно и в мягких тонах сообщил им, что лег в больницу на обследование.

В палате был один парень из Еревана, Седрак. У него челюсти были в порядке, а что у него было на нёбе, я так и не узнал. Знаю только, что дня через два его увезли на операцию и привезли оттуда в жутком состоянии — он выл нечеловеческим голосом. Умелец тут же надел на него шлем, включил свои вольтметры, отрегулировал параметры, и в этот момент его срочно вызвали к телефону. Седрак стал орать так, как будто его уничтожают. Я подошел к нему, и он, увидев меня, попросил на армянском:

— Толик-джан, Богом молю, сними эту хуйню, током бьет!

Умельца не было и ждать его было бессмысленно; я видел мучения Седрака и решил действовать — выключил тут же прибор из сети, а потом, разгадав хитроумную комбинацию замков, раскрыл их и снял шлем с головы Седрака.

— О! Теперь уже лучше, — со стоном сообщил мне Седрак. — Дай Бог тебе здоровья. Думал, еще чуть-чуть, и умру!

Минут через пять возвратился Умелец и набросился на меня:

— Какое вы имели право самовольно прикасаться к сложному электронному прибору!

— Его било током, — стал я объяснять Умельцу. — Он говорил, что может умереть!

— Да что вы мне говорите! — возмутился Умелец. — У меня там великолепная изоляция. Вот, провожу эксперимент на себе.

Он надел шлем, попросил меня защелкнуть замки, подключил прибор в сеть и тут же запрыгал и завертелся на месте с невероятной прыгучестью и скоростью. Я, как инженер, сразу понял, что эксперимент идет нештатно, и потому тут же выключил прибор из сети. Умелец по инерции крутанулся еще пару раз и упал на пол.

— Ну, как? — нагнувшись, спросил я его.

— Шлем! — простонал Умелец. — Сними его к ебаной матери. Там остаточное электричество…

Я перевернул Умельца на живот, разомкнул запоры и снял с него шлем. Умелец сел, держась за голову.

— Конденсатор, видно, пробило, — сказал, наконец, он. — Спасибо, что выключил. И ему, и мне. Все правильно. Я — твой должник.

— На меня, если привезут после операции, пожалуйста, не надевай этот шлем. — попросил я. — Очень прошу. Можешь обещать?

— Обещаю, — протянул он мне руку для пожатия и одновременно чтобы я помог ему подняться с пола.

Седрак уже спал.

— Смотри, спит? — показал на него Умелец, и опять безумные искорки засветились в его глазах. — А может, надо чуть-чуть электрошокотерапию использовать?

— Ты обещал мне, — напомнил я ему на всякий случай. И без шоковой терапии…

Эту ночь я не мог уснуть, мне чудились кошмары: в операционной хирурги, как на шабаше, подпрыгивали вокруг меня и вертелись, как Умелец под электрическим током, Роберт бил в бубен и пел: «Парный случай? Парный случай!». В палате стоял дружный свист, напоминавший почему-то звуки настраиваемого симфонического оркестра.

Утром пришла сестра и сказала:

— Приехал завотделением. Он хочет вас осмотреть перед операцией.

С неприятным холодком на спине я вошел в кабинет завотделением. Тут же, рядом с профессором, стоял Роберт.

— Садитесь, — показал на специальное кресло профессор, рассматривая мою историю болезни и рентгеновский снимок. — Откройте рот.

Всего несколько секунд понадобилось умному профессору, чтобы поставить правильный диагноз.

— Все у вас нормально, — сказал он. — И снимок, и анализы, и проводимость. Не могу понять, как вы к нам попали?

Роберт сделал мне знак, чтобы я не выдавал его.

Я промолчал.

— Выписывайте его! — сказал профессор сестре, и я счастливый выскочил из кабинета.

Следом за мной выскочил Роберт.

— Не знаю почему он сделал такой вывод, — сказал он, держа меня за руку. — У тебя типичный парный случай. Ты позвони мне, подумаем, что делать.

— Обязательно! — сказал я, высвобождая свою руку, и чуть ли не на крыльях счастья понесся по коридору, собрал в палате свои вещи и покинул эту страшную больницу.

И дал себе слово больше никогда не напрашиваться самому ни на какие обследования. Только если уж совсем припрет.

УКРАШЕНИЕ СТУДИИ

Я вернулся из круиза вокруг Европы. После удачной продажи на кинорынке фильма «Моя морячка» продюсер Серж Аллахвердов решил, что я заслужил отдых, и отправил меня с Оксаной и моим сыном Сергеем в этот круиз. Историю этого круиза я описал в своей книге «С миру по нитке», а сейчас решил дописать кое-что, произошедшее за время моего отсутствия у нас на студии в Москве.

Славик Михайлов, мой друг с институтских времен и второй режиссер на многих моих картинах, встретил нас на вокзале и тут же сообщил мне:

— Ежов попал в больницу с очень странным диагнозом.

Ежов — директор нашей студии: когда мы снимали «Бабника», он был администратором в группе, показался мне очень деятельным и энергичным человеком, и я пригласил его на должность директора только что открытой мною студии «Новый Одеон», где мы под его экономическим руководством тут же сняли короткометражку «Настоящий мужчина».

Так что же с ним произошло?

Ежов жил один. Мужчина он был представительный, пользовался успехом у женщин, и после одной из встреч с возлюбленной, как рассказал Слава, у него член остался в эрегированном состоянии. Вначале он посчитал это подарком судьбы и продлил свои любовные игры с возлюбленной еще на какое-то время. Потом когда измученная им женщина ушла, а член оставался все в таком же, взведенном состоянии, Ежов забеспокоился. Решил все же лечь спать в надежде, что все само собой уляжется, успокоится. Но в таком состоянии уснуть Ежову не удалось, и он решил позвонить в скорую помощь.

— На что жалуетесь? — спросила его дежурная.

— У меня член стоит, — по-простецки сказал Ежов и тут же услышал в трубке отбойные гудки.

Он позвонил еще раз:

— Чего вы даете отбой?! — возмутился он. — Я же говорю вам, у меня член не опускается, стоит уже четыре часа!

И снова отбой.

После нескольких однообразных попыток Ежов наконец сообразил попросить к телефону старшего, начальника. Подошел мужчина, и Ежов, уже со стоном, объяснил ему, в чем дело. Тут же за Ежовым была выслана карета, его забрали и привезли в Первую Градскую больницу. Весть о том, с каким диагнозом доставлен больной, моментально облетела почти всю больницу, и на Ежова, по его словам, сбежался весь женский персонал. Все делали вид, что пришли по делу, но на самом деле следили за Ежовым, которого в это время осматривали доктора. В конце концов Ежову сделали какие-то успокаивающие и обезболивающие уколы в надежде, что они снимут эрекцию, но ничего больному не помогло — член стоял. Ежов уже не обращал внимание на толпы людей, которые собирались у его койки и думал только об одном — поскорее бы все закончилось.

Врачи тем временем приняли решение, что нужна операция, и Ежова перевезли в институт Склифосовского. Там опять сбежался весь женский персонал, слышны были Ежову женские прыски, охи и ахи, но он уже был в таком состоянии, что все ему было до лампочки.

Ему срочно сделали операцию. По словам Ежова, его член после этого стал похож на сардельку, рассеченную по краям четырьмя разрезами перед тем, как ее кладут в электронную печь. Но эрекция после операции исчезла, и через три дня Ежова выписали, предупредив, что в течение месяца нельзя заниматься никаким сексом.

Честно скажу, меня эта история (к моменту моего возвращения из круиза уже благополучно закончившаяся), очень развеселила. Я посчитал, что нашей студии «Новый Одеон» и мне, как режиссеру фильма «Бабник», о котором некоторые неумные критики писали, что этот фильм про межполовые отношения, такая история как бы поможет стереть грань между авторским вымыслом и непредсказуемой реальностью, придаст нашей студии некий фривольный шарм, еще больше взбудоражив наших горе-критиков. И вообще я был не прочь, чтобы случай с наши директором воспринимали как некую увертюру-эпиграф к деятельности нашей студии. Смешно.

Но у истории этой оказалось почти криминальное продолжение. Приблизительно через полгода, когда мы уже начали снимать фильм «Новый Одеон», я вдруг заметил, что с трудом раздобытые на фильм небольшие деньги утекают куда-то. Я попросил Ежова представить мне отчеты о расходах, и, когда они наконец попали мне в руки, без труда нашел места, где были приписки и липовые траты. Я попросил Ежова разъяснений, и он тут же исчез. На звонки не отвечал и сам не звонил. Я взял на работу нового директора, кандидата технических наук Владимира Соколова — сослуживца моего друга детства, человека, в порядочности которого я не сомневался. Но нужно было как-то получить у Ежова наши деньги и печать студии. Все это я поручил Соколову. Тому удалось вернуть уставные документы студии, печать, но деньги, по словам Ежова, он уже потратил.

Подсчитывая потерянные суммы, Соколов вдруг наткнулся на интересный пункт в финансовом отчете Ежова: покупка в магазине «Интим» реквизита, необходимого для съемок «Нового Одеона». Мы стали гадать, что это за реквизит из только что открытого в Москве магазина «Интим», и, поскольку получить у Ежова наши денежки было на тот момент весьма проблематично, я решил получить взамен хотя бы этот непонятный реквизит. И даже, мне кажется, я чересчур зациклился на этом вопросе. Поэтому я поручил Соколову сказать Ежову, что мы собираемся подать на него заявление в прокуратуру; но, если он отдаст нам этот реквизит, купленный в магазине «Интим», — мы дело закроем. Соколов ушел на переговоры и вернулся с завернутым в газету предметом, про который сказал, перед тем как развернуть газету: «Жуткая мерзость».

Этот предмет оказался искусственным половым женским органом, снабженным к тому же электрическим приводом, создающим вибрацию. Привод осуществлялся как от батареек, так и непосредственно от сети с переменным током 220 вольт. Батареек в этом «реквизите» не было. И тут вдруг меня осенила догадка: Ежов пострадал не от женщины, а от этого искусственного влагалища. Пожалев потратить деньги на батарейки, он подключил «прибор» к сети, по какой-то причине произошло короткое замыкание, и, как следствие электрошока, возникла неисчезающая эрекция. То есть нашего Ежова закоротило!

Я спросил Соколова:

— А он сразу согласился отдать тебе эту штуку? Мог ведь сказать, что потерял, например.

— Нет, сразу отдал и, как мне показалось, даже охотно, — сказал Соколов.

Может, это моя сценарная догадка, а может, такой хитрый план мести был задуман Ежовым: он решил, что я не удержусь от соблазна использовать этот «реквизит» по назначению и попаду в ту же ситуацию, что и он. Но не на того напал, дорогой товарищ!

ГАЙДАЙ И ГОГОЛЕВЕД

Году, по-моему, в 1977 или 1978 в Болшево проходил семинар кинематографистов, на котором присутствовал и я — тогда еще начинающий сценарист. Мы смотрели фильмы, обсуждали их, перед фильмами выступали их создатели — сценаристы, режиссеры.

Нам показали только что снятый фильм Леонида Гайдая «Инкогнито из Петербурга». Мне фильм понравился, и, должен сказать, я никогда не думал, что смогу смеяться на «Ревизоре» Гоголя. И то, что мне было смешно, я думаю, это целиком заслуга Гайдая. Он смог наполнить эту пьесу юмором, гегами, понятными сегодняшнему зрителю, а в оригинале (пусть простят меня Николай Васильевич и почитатели этой его пьесы) хохмы типа «Добчинский-Бобчинский» не вызывали у меня даже тень улыбки. Пьеса хлестко высмеивала нравы того времени, очень хороша сама задумка, но… как говорил Аркадий Райкин в одной из своих миниатюр, — не смешно. И вот Гайдаю каким-то чудом удалось преодолеть заложенные в пьесе архаичные шутки и адаптировать ее под современного зрителя. Низкий ему поклон за это.

На следующий день мы посмотрели также только что законченный фильм Ролана Быкова и тоже по Гоголю — «Нос». Фильм показался мне скучным, излишне многозначительным и абсолютно не интересным. Можно было бы вообще не вспоминать об этом фильме, если бы после просмотра не выступил привезенный Роланом Быковым специально из Москвы гоголевед (фамилию его я не запомнил), который вовсю стал расхваливать фильм Быкова, говорил всяческие комплименты создателю вплоть до того, что по таланту режиссер приблизился к автору произведения, и все такое.

Это тоже можно было бы не вспоминать, если бы, воздав непомерную хвалу фильму «Нос», гоголевед не переключился бы на фильм «Инкогнито из Петербурга», снятый Гайдаем. Гоголевед витиевато и с академическим пафосом стал объяснять присутствующим, что этот фильм — откровенная неудача, что Гайдай, зная свои возможности, не должен был браться за такое дорогое почитателям Гоголя произведение, а Госкино поступило очень неосмотрительно, разрешив ему снять произведение великого русского писателя, когда уже имелся печальный прецедент в виде фильма по Булгакову, а именно «Иван Васильевич меняет профессию» (на мой взгляд, один из лучших шедевров Гайдая.)

Ролан Быков сидел за столиком рядом с гоголеведом с серьезным и озабоченным лицом и не делал попытки его остановить. И из присутствующих в зале никто тоже не попытался это сделать, а там, кроме нас — нескольких новичков, чудом попавших на этот семинар, сидели мастера и корифеи отечественного кинематографа. Все молча выслушали гоголеведа и после этой лекции вышли покурить на веранду. Я следил за Гайдаем и представлял себе, что я бы сделал с этим гоголеведом, будь я на месте Гайдая. С тем багажом фильмов и с той любовью зрителей, которой он был уже окружен в то время, я бы имел полное право отозвать этого гоголеведа в сторонку, думал я тогда, и хорошенько врезать ему. А в его лице и Быкову, который, возможно, был организатором этого выступления, но, как говорится, не пойман — не вор. А вот гоголевед уже провинился: простая этика и такт должны были удержать его от превозношения фильма одного мастера и хуления фильма другого в зале, где сидят оба режиссера. Такое мог сделать только откровенный мерзавец. (Сейчас я считаю, что Гайдай поступил абсолютно правильно, с достоинством проигнорировав эту акцию с гоголеведом.)

Гайдай спокойно курил на веранде, возле него сгруппировались люди, хорошо к нему относящиеся, а он, я видел, даже улыбался, махал рукой, типа: «Пусть говорят, ну что с ними поделаешь». Но факт остается фактом — фильм «Инкогнито из Петербурга» зрители смотрят до сих пор, а где фильм «Нос» Ролана Быкова?

Потом жизнь свела меня с Гайдаем, не близко, в основном, по делу — он прочитал мой сценарий и высказал мне свое мнение, дал какие-то советы, но, к сожалению, нам не пришлось с ним совместно поработать, а так хотелось! А через несколько лет Гайдай пришел на премьеру фильма «Бабник» в Дом кино, и, когда он подошел ко мне после просмотра, чтобы поздравить, я был очень удивлен и обрадован — любимый режиссер без специального приглашения пришел на мою премьеру!

И вот еще две встречи с Гайдаем, которые остались у меня в памяти. Приближалось его 70-летие и все ожидали, что юбилей великого мастера комедии отметят в Доме кино, где всегда отмечали такие события (например, все юбилеи Э. Рязанова, что естественно. Но даже не очень знаменитые кинематографисты, такие, как Аркадий Инин или Григорий Гурвич, — отметили в Доме кино, соответственно, 55-летний и 40-летний юбилеи.) Но никто Гайдаю не предложил отметить его день рождения в Доме кино, а сам он и не пытался пробивать такое мероприятие и тогда директор кинотеатра «Москва» Расим Даргях-заде стал обзванивать по собственной инициативе знакомых кинематографистов и приглашать к себе в кинотеатр отметить юбилей Гайдая. Дело в том, что Госкино в свое время выделило Расиму какие-то деньги на проведение собраний, обсуждений и фестивалей в его кинотеатре, которые иногда заканчивались легким фуршетом в фойе «Москвы». Так он решил поступить и в этот раз.

Я, разумеется, приехал в назначенный час в кинотеатр «Москва» и был очень обрадован, что Гайдай пришел на эту (не могу подобрать другого слова) дружескую вечеринку, где было много актеров, снимавшихся в его фильмах, людей, работавших с ним и просто почитателей его таланта, каким был и я. Он, как всегда, был прост, шутил, улыбался, с легкой иронией принимал тосты в свою честь, и я не заметил тени ущемленного самолюбия, которое могло возникнуть, мне кажется, у многих менее известных и любимых зрителями режиссеров, если бы их юбилей был отмечен только так.

И третья, самая печальная встреча с Гайдаем произошла вскоре после «юбилея» на его похоронах.

Я приехал с цветами к Дому кино, к центральному входу, по опыту зная, что прощание со всеми значительными (я не говорю, великими) кинематографистами всегда проходило в Большом зале Дома кино. И вдруг узнаю, что идти надо в Белый зал. Может, не к месту вспоминать гробовщика Безенчука из «Двенадцати стульев», но у того была строгая градация, как, в зависимости от ранга, следует хоронить покойника. При жизни Гайдая ругала наша «умная критика», приструняли руководители Госкино, снисходительно отзывались о нем многие ведущие кинематографисты. Но после смерти такой мастер, Народный артист РСФСР, Народный артист СССР, Лауреат Государственной премии должен был быть похоронен с подобающими его рангу почестями. Так вот Гайдаю после его смерти чиновники Госкино, Союза кинематографистов, дирекция Дома кино, Правление Союза кинематографистов, не знаю кто, но ясно, что какие-то очень нехорошие люди вынесли такое решение — хоронить Гайдая по второму разряду.

И сейчас, когда я слышу с экранов телевидения страстные речи известных кинематографистов, восхваляющих Гайдая и его фильмы, я не всегда уверен, что эти люди в свое время не травили мастера и не приложили свою руку к его похоронам.

НЕЛЕГАЛЬНАЯ ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА

Я, моя жена Оксана и директор нашей студии Владимир Соколов приехали в Дубай (ОАЭ) в конце декабря 1996 года, чтобы подготовиться к съемкам фильма «Импотент». Второго января в Дубай должны были прилететь актеры Михаил Державин, Наталья Селезнева, Владимир Грамматиков и остальные члены съемочной группы. Занятые организационными вопросами, мы как-то позабыли, что на носу Новый год, и спохватились только часов в 10 вечера. Где встретить Новый год? В номере отеля? Ведь известно, что как встретишь Новый год, так и весь год пройдет. Нет, надо в ресторане — с музыкой, с восточным колоритом, и хорошо бы посмотреть шоу с настоящим танцем живота. С этим настроем мы отправились в ближайший приличный ресторан и узнали, что никакого новогоднего шоу сегодня вечером там нет, спиртные напитки запрещены и вообще Новый год у мусульман совсем в другое время. Так что сегодня — не их праздник.

Надо найти европейское заведение, решили мы, и направились к многоэтажному отелю. Там узнали почти то же самое, с той только разницей, что поужинать без спиртного у них можно.

— Поужинать мы можем и у себя в номере, — усмехнулся наш директор.

— Не может быть, чтобы такое событие нельзя было отметить в этом современном городе! — сказал я. — Надо искать!

Оказалось, я был неправ. Везде нас ждала неудача: по случаю Нового года никаких шоу и банкетов с выпивкой нигде не было, можно было просто поужинать, даже под музыку. А не выпить традиционный бокал шампанского — какой же тогда Новый год?

Жизнь в Дубае замирает где-то после двух часов ночи, и потому в это предновогоднее время улицы были заполнены шумной толпой; в скверах молодежь играла в бадминтон, уличные едальни и магазины бурлили в обычном режиме, но никакого, привычного для нас предновогоднего ажиотажа не наблюдалось. Становилось ясно, что Новый год, а уже было без 20 минут двенадцать, мы по всей вероятности встретим на улице (даже в отель мы не успеем доехать.) И, несмотря на то, что у директора в портфеле была бутылка «Советского шампанского», не сможем распить ее — за это здесь положена тюрьма. Это мы знали точно. Полицейский-араб нам рассказывал, что в тюрьмах у них полно наших туристов, которые, распив в номере водку выходили на улицы, горланя «Подмосковные вечера», «Калина красная», и тут же получали срок — месяц тюрьмы по лунному календарю. Как нам объяснил все тот же полицейский, это чуть меньше обычного месяца, но для нас было достаточно одного слова «тюрьма», чтобы забыть о своей бутылке шампанского.

И когда мы уже почти смирились, что Новый год мы встретим, блуждая по улицам Дубая, вдруг Оксана показала на стеклянное здание, очень напоминающее московские стекляшки-забегаловки. Это уже был добрый знак. К тому же через стекла мы разглядели лица, явно вписывающиеся в эту почти московскую архитектуру, — там сидели наши. Мы тут же бросились к зданию и чуть замешкались, не зная где вход в него. Тут же все физиономии за столом в окне повернулись в нашу сторону и, моментально распознав в нас своих, стали энергичными жестами указывать, где вход в это заведение. Уже было без пяти двенадцать, когда мы влетели в зал.

Что нам сразу бросилось в глаза и запомнилось на всю жизнь. Люди, сидевшие за длинным накрытым столом, все как один держали одну руку под столом и пожилой мужчина, то ли их начальник, то ли тамада, произносил речь. Увидев нас, группа одними глазами и многозначительными улыбками дала нам понять, что здесь все нормально. А мы это уже и сами поняли.

Мы тут же заняли соседний столик, директор достал под столом из портфеля бутылку шампанского, торопливо, но в то же время беззвучно открыл ее, и мы, под одобрительные и понимающие кивки соседней компании, подставили ему под столом фужеры. И тут грянул Новый год! О приходе его возвестил не традиционный бой кремлевских курантов, не сигналы точного времени, не Биг Бэн, как можно было ожидать за границей, не тост тамады с соседнего столика. С улиц Дубая вдруг раздавались многочисленные сигналы клаксонов автомобилей — высоких тонов, низких, длинных, коротких, отрывистых, в эту какофонию вплетались музыкальные сигналы с «Кукарачей», «Роза Мундой», с еще с какими-то мелодиями. Такого дружного многоголосья автомобильных сигналов я никогда до этого и после этого не слышал. Опешив от неожиданности, мы чуть не забыли про свое шампанское и спохватились только тогда, когда увидели, как соседи молниеносно опорожняли свои бокалы и к ним тут же подходили официанты и забирали бутылки с оставшимся шампанским.

— С Новым годом, друзья! — скороговоркой выпалил я.

Под несмолкаемый рев клаксонов мы дружно и быстро осушили наши фужеры и официант с извиняющимся лицом унес бутылку с оставшимся шампанским из-под ног нашего директора. Потом наши соседи рассказали, что об этом заведение их проинформировали еще в Москве работники турфирмы, продавшей им путевки. В Дубае оно единственное, где полулегально можно выпить по рюмочке водки или по бокалу вина, но ни в коем случае не больше.

— Ну и за это спасибо! — сказали мы хором.

А в памяти остался вроде бы безмятежный город, ведущий будничную правоверную жизнь, однако помнивший, что во всем мире происходит знаменательное для человечества событие — смена года. И автомобилисты Дубая (помнится, что большинство из них сидело за рулями своих американских и японских машин в куфиях и бурнусах) дружно, не сговариваясь, огласили город звуками своих клаксонов, приветствуя этот момент.

И помню, как Оксана тогда сказала:

— Может быть, это их диссиденты?

СЕЛЯВИ

В 1984 году в составе группы членов Союза кинематографистов я первый раз попал во Францию. Мы были в Париже несколько дней (я писал в первой книжке про посещение дома-музея В.И. Ленина), потом поехали на Лазурный берег в Ниццу и несколько дней провели в Каннах, где в это время проходил знаменитый Каннский фестиваль. Потом через Марсель мы вернулись в Париж. Улетали в Москву из аэропорта Шарля де Голля, и наш рейс немного задерживался. Мы уже находились в нейтральной зоне, все сидели у назначенного нам для вылета выхода на посадку, а я решил все-таки еще прогуляться по капиталистической территории. И вот у одной из стоек я вдруг увидел, как работница аэропорта положила на стойку внушительную пачку полиэтиленовых пакетов с изображением верблюда и надписью «Кэмел». Тогда такие пакеты в Москве очень котировались, были предметом дефицита, и потому под хозяйственные нужды не использовались — в них никто не носил картошку, масло, макароны; они применялись почти как деталь туалета — считалось модным выходить с таким пакетом в город, неся в нем книжку или журнал. Пакеты эти могли попасть в нашу страну только из-за рубежа, притом привезенные, в основном, туристами или командированными.

Женщина положила пакеты на стойку и ушла. Я сделал пару концентрических кругов возле этой стойки, внушая себе, что пакеты оставлены для нужд отъезжающих. Убедившись, что пакеты никто не охраняет, подошел к стойке и, поскольку пакеты были как бы слипшиеся, отсоединил от общей массы часть толщиной, приблизительно, в сантиметр. И пошел к своим. Я еще не успел открыть рта, как несколько человек тут же бросилось ко мне:

— Где взял?

— Да вон там лежат, — показал я. — Полно их…

Несколько человек, не обремененных особыми регалиями и званиями, тут же бросилось по указанному мной направлению и вскоре вернулись радостные с кучей пакетов.

Основная масса нашей группы, состоявшая из довольно известных в стране людей, до этого, видимо, подавляла в себе желание броситься за пакетами вместе с рядовым отрядом кинематографистов. Теперь же и они потянулись в нужном направлении, сохраняя, однако, некоторую неспешность и солидность в походке. Но когда они вернулись счастливые и возбужденные и сообщили, что пакетов осталось немного, тогда уже не выдержали Заслуженные и Народные. Подстегиваемые ажиотажем — известные стали поспешно открывать свои сумки, чтобы уложить туда пакеты, и высказывали желание снова отправиться на этот отхожий промысел, — Заслуженные и Народные устремились к стойке с пакетами торопливой рысцой. Я уже давно спрятал пакеты к себе в сумку, но захваченный всеобщим ажиотажем решил, что не мешает и мне взять еще немного пакетов, ведь они — шикарный сувенир по тем временам для многих моих знакомых.

Я пошел по проторенному маршруту и застал тот момент; когда цвет нашего кинематографа энергично разбирал пакеты. И в этот момент появилась та самая женщина, что принесла эти пакеты; она несла в руках новую партию, но, увидев, что группа товарищей копошится у стойки, разбирая последние пакеты подчистую, бросилась со всех ног к стойке, выкрикивая что-то на французском. Кое-какие слова я понял:

— Мадам, мсье! — призывала она. — Кес ке сё…

И дальше все непонятное, но все равно было ясно, что надо рвать когти. Народные и Заслуженные тут же дали деру, прижимая к себе пакеты, и я в этот момент мысленно аплодировал им, понимая, что все люди остаются детьми, невзирая на регалии и возраст.

Сейчас это такое наше поведение в аэропорту Шарля де Голля в Париже кажется диким. Но… Это был 1984-й год, за плечами нашими стояла жизнь, прожитая за железным занавесом, где каждая заграничная вещь была страшным дефицитом. Можно ли нас винить? Я думаю, — «нет». Моя, например, совесть чиста. Ведь мы так жили.

И, раз уж я вспомнил эту поездку грех не рассказать еще пару интересных, на мой взгляд, случаев.

Денег на поездку тогда меняли крайне мало — по-моему, триста рублей. Так что все вели за границей очень скромный, скорее даже, скопидомский образ жизни. И вот как-то вечером мы большой группой гуляли по Пляс Пигаль, району, где сосредоточены злачные заведения. Мы шли длинной шеренгой и я с того края, который был ближе всего к увеселительным заведениям. Когда мы проходили мимо какого-то подвальчика, зазывала, который стоял у входа, подскочил ко мне и стал приглашать в свое заведение.

— Что он хочет? — спросил меня руководитель нашей группы, известный режиссер, Юрий Чулюкин, снявший такие шедевры. как «Девчата» и «Неподдающиеся».

— Приглашает в это заведение, — показал я на подвальчик.

— Ты его знаешь? — задал странный вопрос Чулюкин.

— Откуда? Первый раз вижу.

— Спроси, что там есть и сколько стоит, — распорядился Чулюкин.

Надо сказать, что нам с руководителем повезло, потому что Чулюкин никому никаких условий не ставил, ничего не запрещал, и мы вольготно себя чувствовали в этой поездке. Я знал английский на уровне института, но тем не менее выяснил у этого зазывалы необходимую информацию.

— Там стрип-шоу, и это ничего не стоит. Можем заказать вина или сок и сидеть, сколько захотим. — сообщил я Чулюкину.

В жизни никто из нас не видел стриптиз-шоу, и соблазн увидеть одну из гадостей загнивающего Запада был велик. Чулюкин поставил вопрос на голосование, и все единодушно решили пойти, тем более что я еще выяснил у зазывалы, что мы можем сидеть, даже если возьмем один сок на двоих.

Вначале шоу было вполне пристойным: девушки танцевали топлес, были, конечно, эротические движения, но это все в пределах нашего понимания. За это время нам принесли сок, и мы отдали его женщинам. Но градус шоу постепенно крепчал, следующий номер девушки уже исполняли, сбрасывая с себя одежды, что тоже никаких нареканий у нашей публики не вызвало. Но через несколько номеров вышла пара, которая начала разыгрывать сценку невинного знакомства на улице и, постепенно оголяясь, стала имитировать совокупление, причем мужчина был черный и все свои действия комментировал страстным вздохами, охами, ахами, меняя позиции в духе Камасутры и заглядывая в самые интимные места девушки. Тут уж наши женщины не выдержали, и нам пришлось покинуть заведение. Как потом выяснилось, двоих мы недосчитались — на шоу остались ветеран войны, Заслуженный оператор из Литвы и режиссер из Грузии.

Хотя нам пришлось уйти, в глубине души все были довольны, что одно из порочных проявлений западной цивилизации мы знаем уже не понаслышке. А на следующий день вся группа была уже в курсе, как мы провели вечер и несколько молодых кинематографистов стали уговаривать меня пойти посмотреть порнофильм, очевидно, считая меня уже докой в таких делах. Уговаривать меня долго не пришлось, и мы пошли опять на Пляс Пигаль, где видели такой кинотеатр. По ходу к нам присоединился тот оператор-ветеран из Литвы, и, поскольку он был уже человек проверенный, никто против его компании не возражал. Я провел переговоры в кассе, и нам, как группе из пяти человек, сделали скидку.

Это был первый в моей жизни порнофильм, увиденный в кинотеатре. Первые 20–30 минут я смотрел, как и мои спутники с живым интересом. Фильм состоял из коротеньких новелл, например, грузчики приносят в дом пианино, хозяйка в очень откровенном наряде садится играть на нем, а грузчики — здоровенные амбалы — тут же начинают ее ласкать, и дело быстро заканчивается групповым сексом. По такому принципу строились и остальные сюжеты: полуминутная завязка, а все остальное время — порно. В зале, кроме нас, никого не было. Мы все сидели в одном ряду, а оператор из Литвы сел на первый ряд. Вскоре мы решили, что пора сваливать, поскольку за пределами темного зала — дневной Париж, а здесь уже все ясно. Я позвал оператора, а в ответ услышал:

— Не мешай!

Я крикнул ему, что мы уходим.

— Я остаюсь! — ответил нам ветеран-оператор. — Идите без меня!

Сейчас, достигнув возраста того оператора, я все же никак не могу понять, чем его так прельстило то зрелище.

На следующее мероприятие я уже сам стал подбивать людей, предлагая сходить на всемирно известное варьете Фоли Бержер. Из рекламных буклетов я уже знал, что из всех подобных заведений — Мулен Руж или Крейзи-Хосес — билеты в Фоли Бержер были самыми дешевыми. И только продав икру и водку, некоторые из нас могли позволить себе такое удовольствие. Собралось нас человека четыре. Мы купили самые дешевые билеты — когда спектакль уже начался, в кассе нам сделали скидку, — и чуть ли не бегом мы понеслись по фойе и лестницам на свой балкон. При подходе к залу мы услышали знакомые звуки «Калинки».

— Куда ты нас привел? — раздались голоса. — Это мы и в Москве могли послушать.

Внутренне напрягшись, я ускорил шаг и только когда попал на наш балкон, у меня отлегло от сердца: около 30 девушек топлес, образуя «хорус лайн», то есть стоя в линию, дружно поднимали в такт «Калинке» ноги. Я понял, что бить меня не будут.

И еще запомнилось наше посещение Каннского фестиваля. Программой поездки было предусмотрено, что наша группа посетит два фестивальных сеанса. Нам были розданы билеты, как выяснилось, очень дорогие по нашим меркам — в сумме цена двух билетов равнялась всем полученным нами на поездку франкам. Среди нашей группы поползли крамольные разговоры: стоит ли нам ходить на оба сеанса? Один сеанс — да, стоит, в этом никто не сомневался. Посмотреть зал, атмосферу фестиваля, а насчет второго фильма все сходились во мнении, что его можно и в Москве в Доме кино посмотреть. И как-то за завтраком, когда разговор зашел о фестивале я сказал Чулюкину о том, что может стоит билеты на второй сеанс продать? Не ожидая, разумеется, какую бурю вызовет это мое заявление.

Чулюкин ответил мне (а в моем лице всем, кто задавался этим вопросом) очень твердо, что мы — кинематографисты, а не работники торговли, и не стоит об этом забывать: что джинсы и жвачка не должны заслонять нам важнейшее из искусств, и вообще нам выпал шанс прикоснуться к одному из самых известных в мире фестивалей и этот шанс для нас, для кинематографистов, должен быть дороже денег. Так что разговор на эту тему он считает законченным и вся группа должна стопроцентно явиться на фестивальные просмотры. После такого заявления мы поняли, что мысли о продаже билетов стоит забыть.

Еще в Москве нас предупредили, что на фестивальные просмотры надо приходить обязательно в галстуках-бабочках. У всех такие бабочки уже были, правда, ни смокингов, ни даже вечерних костюмов многие из нас с собой не взяли, так что я, например, пришел на просмотр в куртке, и огромной зеленого цвета бабочке, купленной в галантерейном магазине напротив Центрального телеграфа в Москве — больше нигде такого типа галстуков я не нашел. В таких же зеленых бабочках было еще несколько членов нашей группы. Мы заняли целый ряд в амфитеатре фестивального дворца, выполненного в виде огромного съемочного павильона (уже ради этого стоило прийти на просмотр), в середине ряда сидели Чулюкин и переводчица, которую выделили нам для просмотра фильма.

Начался фильм. Это было какое-то заумное кино, муторное, с длинными диалогами, абсолютно непонятное, и наши, сидящие с краев, то и дело просили передать переводчице вопросы, типа: «Что он сказал?» или «А что она ответила?». И так по нашему ряду постоянно проходила волна вопросов-ответов, громкий шепот, возня. Вскоре выяснилось, что наш ряд стал беспокоить зрителей, сидящих впереди и сзади. Какие-то старушки в буклях, потеряв терпение, стали возмущенно шикать на нас, и когда в финале зажегся свет, все смотрели на нас, как на каких-то диких, непонятно как попавших сюда людей. Мне казалось, что особый ужас у старушек вызывали наши огромные зеленые бабочки.

После этого просмотра, не убоявшись даже грозного предупреждения Чулюкина, мы (несколько относительно молодых и неизвестных кинематографистов, включая оператора-ветерана из Литвы, сразу примкнувшего к нам еще в Париже) пошли в кассы Дворца и продали наши билеты по своей цене. У нас их буквально выхватили из рук. Следующий просмотр должен был быть через день, и мы, получив за билеты деньги, стали опять ходить по магазинам и пить фанту и кока-колу. А на следующий день ко мне подошел Чулюкин и отведя в сторону, сказал:

— Толь, ты не можешь продать наши билеты (а он был в поездке с женой.) Нас пригласили в гости, жаль, если билеты пропадут.

— Нет проблем, — сказал я.

— Меня устроит даже если за полцены, — сказал Чулюкин.

— Что вы! — отмахнулся я. — За свою цену вырывают из рук!

— Ну, я на тебя надеюсь, — дружески похлопал он меня по плечу, пропустив мимо ушей мою реплику про «вырывают из рук».

Билеты Чулюкина я продал и, как выяснилось потом, на втором фестивальном просмотре не было ни одного члена нашей группы. Трезвый расчет победил. А я на вырученные деньги купил в Каннах очень дорогой диск «Стар-систерс», только что вышедший, который я ни за что бы не смог купить, если б не эти неожиданно свалившиеся деньги от продажи билетов. К тому же теперь этот виниловый диск стал еще и сувениром и напоминает мне о фестивале в Каннах.

Подумал и решил, что стоит дописать о том, что произошло с нами после того памятного фестивального каннского просмотра.

Когда мы выходили из зала, я предложил нашей уже сложившейся после просмотра порнофильма в Париже небольшой компании переждать (как делали слушатели Высших сценарных курсов во время фестиваля в Москве) в туалете антракт между сеансами, а потом явиться в зал и посмотреть следующий фильм. В тот день в Каннах это был какой-то нашумевший американский блокбастер. Вся компания сразу же согласилась, включая ветерана-оператора из Литвы. Мы спустились в туалет каннского фестивального Дворца и сразу поняли, что отсидеться здесь не удастся: туалет был под наблюдением пожилого мсье, который сразу же стал предлагать нам полотенца, мыло, дезодоранты, надеясь получить чаевые.

Нам пришлось уйти от этого назойливого человека и искать другой способ переждать антракт. Ветеран войны из Литвы обнаружил вдруг вход в длинный коридор, ведущий неизвестно куда. Коридор оказался очень длинным, скорее всего, это был туннель, но мы все же продолжали идти по нему, считая, что все равно нам надо тянуть время. Коридор привел нас к лестнице, мы поднялись по ней, открыли дверь, попали в огромный зал и буквально обалдели от зрелища, которое увидели: в зале были сливки фестиваля — мы узнавали известных актеров, актрис: дамы были в вечерних платьях, мужчины в смокингах, по залу ходили официанты и разносили шампанское. Сознавая, что хотя мы и в галстуках-бабочках, но все равно резко отличаемся от всей этой публики, мы сели за стоящий в самом дальнем углу столик и оттуда наблюдали за этим праздником жизни. Ветеран из Литвы (в войну он был разведчиком) первый пришел в себя, уверенно подошел к официанту и взял с подноса два фужера с шампанским. Когда кто-то из наших попросил у него второй бокал, ветеран сказал:

Я взял для себя. Идите, никто вас не прогонит, берите, сколько хотите. Это Европа!

Мы потянулись за шампанским и скоро уже сидели за своим столом, заставленным фужерами и крошечными бутербродами. Один из нас, фотограф из «Советского экрана», вдруг вскочил с радостным воплем:

Здесь Капралов! Я его снимал!

И бросился к известному киноведу, корреспонденту «Правды» на фестивале. Вскоре он вернулся и сообщил нам.

— Я рассказал Георгию Александровичу, как мы сюда попали и он посоветовал немедленно ретироваться отсюда. Говорит, может выйти большой скандал. Его самого пропустили сюда на пять минут только потому, что здесь его почтовый бокс — он зашел забрать срочную почту.

Мы решили, что вызывать скандал на Каннском фестивале никому из нас не нужно, и потянулись к выходу, надеясь, что крепкие мужчины, стоящие в дверях, не должны нам помешать выйти из помещения. Охранники не задали нам никаких вопросов, только удивленно посмотрели на наши галстуки-бабочки и непарадные куртки.

Оказалось, по туннелю мы прошли под набережной Круазет и попали в отель «Карлтон», где проходило какое-то мероприятие в рамках фестиваля. Выйдя на набережную мы с удовольствием вдохнули свежий морской воздух и только теперь почувствовали, что находились все же под большим нервным напряжением все это время.

— Ребята, посмотрите, какую я пепельницу спиздил на память! — сказал оператор из Литвы и показал нам шикарную пепельницу с монограммой отеля «Карлтон».

Мы все дружно ему позавидовали. Что тут поделаешь — славное боевое прошлое, военный опыт и в мирной жизни могут пригодиться. Особенно за границей.

ЭКЗАМЕН НА ГРАЖДАНСТВО

Прошло пять лет моего проживания в США по грин-кард и настало время сдавать экзамен на гражданина США. Нужно было быть готовым ответить на более чем сто вопросов по истории США и политическому укладу страны, проявить знание конституции и важнейших законов, принятых отцами-основателями: не забыть про Декларацию независимости, уметь более-менее правильно написать какое-нибудь предложение и сносно говорить на английском.

Я не совсем был уверен в своей теперешней памяти: смогу ли я запомнить на английском ответы на сложные вопросы экзамена (ответы все у меня были), с английским тоже у меня дела обстояли плохо — язык, так нравившийся мне в устах исполнителей джаза в бытовом применении показался очень неповоротливым и нелогичным. В этой связи мне часто вспоминается такой анекдот: «Гиви, ты помидор любишь?». На что Гиви отвечает: «Если кушать — да, а так — нет». Вот и у меня так с английским: если слушать — да, а так — нет. А насчет правописания, здесь я — ярый противник создания одного звука с помощью двух-трех и даже четырех букв. Проще и разумней, на мой взгляд, было ввести в алфавит новые три-четыре буквы, дающие искомые звуки и упрощающие чтение и написание слов. В результате, я уверен, повысилась бы общая грамотность, да и новым эмигрантам легче было бы читать и писать на английском.

Думая о предстоящем экзамене я припоминал разные наши институтские хитрости вроде перевязывания горла бинтами, мол, потерян голос, говорить трудно; липовый гипс на правой руке — писать не могу и т. д. Все они не подходили для применения в совсем другой части Света, притом в моем возрасте и еще на таком ответственном экзамене. Тогда меня осенила идея использовать «вилчер» — такой стульчик с колесиками, который толкают перед собой пожилые люди или инвалиды для большей устойчивости при ходьбе. Мне казалось, что, если я приду на экзамен, катя перед собой такой стульчик, экзаменаторы сделают мне снисхождение и примут экзамен, даже если у меня будет не все гладко с ответами. Я даже достал такой стульчик и начал лома репетировать ходьбу с ею помощью. Но один из моих знакомых, уже долгое время живущий в США, увидев мена со стульчиком и угнав, с камей целью я тренируюсь с ним, скатал, что если меня и (обличат в умышленном обмане с использованием этого стульчика, то меня могут вообще депортировать из страны — здесь очень ценят честность и карают за обман. Пришлось забыть о стульчике, но идти, не защитив себя ничем, я не мот и потому пошел на экзамен с тростью. Тут, я был уверен, меня не могут застукать на обмане у меня не хроническая болезнь ножных суставов, нет, но мот ведь я повредить ногу накануне экзамена? Мог. Аргумент мне казался вполне жизненным, а палка должна была все же вызвать у экзаменаторов снисхождение к пожилому, не совсем здоровому человеку. И потому я пришел на экзамен с палкой.

Все соискатели на гражданство сидели в большом зале, экзаменаторы входили в этот зал, выкрикивали фамилии и уводили людей на экзамен. Мою жену вызвали раньше меня, и я остался один, прислушиваясь к выкрикиваемым фамилиям.

Высокий крепкий лысый негр выкрикнул фамилию, но никто не поднялся в зале. Он выкрикнул ее еще раз, и тут мне показалось, что в гортанных звуках есть что-то, отдаленно похожее на мою фамилию. Я привстал, и негр, еще раз назвав фамилию (теперь я понял процентов на 50, что эта моя фамилия), подал мне знак, чтобы я шел за ним. Демонстративно припадая на палку, я все же развил необходимую скорость, чтобы догнать его и не потерять в лабиринтах коридоров. Негр обернулся и бросил мне что-то через плечо. Я ничего не понял и продолжал идти за ним. Он опять что-то рявкнул через плечо. (Надо сказать, что у многих негров, мне кажется, такое устройство гортани и рта — хороший пример Луи Армстронг по прозвищу Сумчатый рот, Сачмо, — что звук после голосовых связок проходит там какую-то обработку и выходит в таких частотах, что нормальное ухо не сразу воспринимает этот звук как речь, а как пение — превосходно.) Я опять ничего не понял и потому крикнул ему вдогонку на английском:

— Что вы сказали? Я не понял.

Негр вошел в это время в свой кабинет, сел за стол и повторил, очевидно, тот же самый вопрос. Я опять ничего не понял и сказал ему об этом.

Негр сказал мне еще что-то, на мой взгляд на не известном мне языке, который я в жизни не слышал и я опять сказал ему, что ничего не понимаю. Тогда негр встал и, сказав мне что-то опять непонятное, вышел из кабинета.

«Все, — понял я. — Завалил сходу экзамен». Такого в моей студенческой жизни ни разу не было. Заваливал экзамены — это было, но бился до конца, как панфиловец. Только потому, наверное, и закончил институт. А тут раз, и готово. Грубо говоря, завалил экзамен, даже не взяв билет.

Негр вернулся с молодым человеком, и тот, улыбнувшись мне, спросил:

— Вы говорите на английском?

— Да, — сказал я, — немного.

— Вы готовы к экзамену? — спросил этот человек.

— Кончено, поэтому я и пришел, — ответил я, радуясь, что я понимаю все и у нас даже возник диалог.

— Вы курите наркотики или принимаете наркотические таблетки? Колетесь? — задал мне следующий вопрос этот юноша.

— Что вы? В моем возрасте? К тому же у меня была операция на сердце, — сказал я.

— Все ясно, — сказал этот молодой человек и, обратившись к негру, сказал: — Тут нет проблем.

И тепло попрощавшись со мной, вышел из кабинета.

Я превратился весь в слух, ожидая очередного вопроса, готовый раскодировать речь негра.

Негр дал мне несколько слов и предложил, как я понял, составить из них предложение. Я составил. Тогда он, не желая меня травмировать своим произношением, показал мне вопрос в вопроснике и сделал знак, что ждет ответа. Я знал ответ на этот вопрос и ответил. Он показал еще один вопрос, я ответил и на этот. После этого он стал что-то записывать в свои бумаги, а потом встал и протянул мне для пожатия руку.

— Бу-бу-бу-бу, — сказал он мне при этом, и я понял, что он поздравляет меня со сдачей экзамена.

Сердечно поблагодарив его, я радостно бросился из кабинета и вдруг услышал за спиной:

— Бу-бу!

Я обернулся и увидел в руках у негра мою палку.

— Кидай! — сказал я ему по-английски.

Негр понял меня и ловко и точно кинул мне палку. Я ее поймал и, играя, как тростью, вприпрыжку пошел в общий зал, где меня ждала уже сдавшая экзамен жена.

— Сдал? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Палка помогла? — спросила она.

Не желая, чтобы она в дальнейшем сомневалась в правильности принятых мною решений, я сказал:

— Еще как!

…Не могу не вспомнить, как проходил ритуал принятия в граждане США. Запомнился огромный, как ангар, зал, где сидело около четырех или пяти тысяч человек и из президиума читали названия стран и сколько человек получают в этот день гражданство.

— Никарагуа — 53 человека!

В разных концах зала понимаются эти 53 никарагуанца и весь зал им аплодирует.

— Эквадор — 138 человек.

Поднимаются 138 эквадорцев. Аплодисменты.

— Венесуэлла, 220 человек! — поднимаются 220 венесуэльцев.

И опять весь зал поздравляет новых граждан США аплодисментами.

— Россия — 5 человек.

В зале кроме нас поднялось еще три человека.

Нам тоже поаплодировали.

— Украина — 12 человек.

И так далее. И вдруг объявляют:

— Куба — 2678 человек.

И зал как будто вздохнул — почти весь он встал. Бурные, долго не смолкающие аплодисменты.

Поразительно, кубинцам не разрешают свободно выезжать из страны, они приплывают в Майами на покрышках, самодельных плотах, понтонах. Мы как-то, катаясь на парусной лодке приятеля, увидели вдалеке огромный матрац. Хозяин лодки взял курс на матрац. «Унесло ветром, если хороший, в хозяйстве пригодится», — сказал он, а когда подплыли, выяснилось, что матрац неестественно большой, толкают его двое молодых симпатичных людей — юноша и девушка. На вопрос, нужна ли помощь, оба, улыбаясь, помахали отрицательно руками и продолжали толкать матрац к берегу, а до берега было километра три, не меньше. Когда отплыли от них, хозяин лодки сказал: «Это кубинцы. Если доплывут до берега и полиция не поймает — останутся в Америке. Такой закон: «сухие ноги» — остаются, «мокрые ноги» — возвращаются на Кубу». Попадают они в США и через третьи страны, и вот в зале их встало около трех тысяч человек. Говорят, на каждом таком процессе вручения гражданства США только во Флориде встает от двух до четырех тысяч человек.

Должен сказать, что многие кубинцы говорят на русском и менталитет у них схож с нашим. Все же жили при одной системе. Как-то к нам пришли из фирмы, которая занимается протравкой помещений от термитов — у нас в одной комнате завелись термиты, а это страшная напасть. Команда из трех человек, одетая в специальную униформу, протравила специальным составом всю квартиру. Один из работников, оказавшийся кубинцем, знающим русский язык, сказал мне, что состав этот — эксклюзив именно этой фирмы, нигде его купить нельзя, и он 100-процентно уничтожает термитов. Я спросил, нельзя ли купить у них бутылку этой жидкости, чтобы проводить постоянную профилактику самому — очень уж я боялся термитов. Он сказал, что нельзя, все, мол, под учетом, а когда мы с ним остались в какой-то момент в комнате одни, шепнул, что может достать мне одну бутылку за 20 долларов. Я согласился. Работники все ушли, а через полчаса он вернулся и принес эту драгоценную бутылку. И он, и я знали, что пошли на этот преступный сговор в ясном уме и полном здравии и понимали, что никто из нас никуда не настучит. А с американцами такие штучки не проходят — любая из сторон может запросто заложить другую. Вот что значат интернациональная дружба и годы, прожитые в странах победившего социализма.

ЕЩЕ О ГУРЧЕНКО

Когда в прошлой книге я писал о Гурченко, я сразу же с сожалением отбросил несколько историй, на мой взгляд, интересных, но которые могли быть неправильно поняты ею, а тем более и ее возможными недоброжелателями. А недавно я прочитал в журнале «Караван Историй» интервью с бывшем мужем Гурченко Костей Купервейсом, где тот обнародовал факт из ее биографии, к которому я в свое время не решился прикоснуться, хотя в моем изложении он выглядит, как мне кажется, вполне безобидно — просто очередная история из разряда ее чудачеств. Речь идет о том, что Гурченко подозревала свою мать, Елену Александровну в краже денег.

— Понимаешь, — как-то с жаром начала она мне рассказывать, — она крадет у меня деньги! Уже давно! Вначале я молчала, думала — перестанет, так нет, продолжает! По десяточке, по пятерочке, но постоянно! Несмотря на то, что я не раз ее предупреждала. Но мои слова не действуют. Понимает, что я — родной человек. Но нельзя же так, чтобы уже и в тылу было неспокойно! — чуть ли не всхлипнув, закончила она.

Меня это сообщение очень удивило: Елена Александровна производила на меня впечатление вполне порядочной женщины — скромной, тихой, беззаветно служащей Гурченко и готовой превратиться в пыль по первому требованию дочери. Я попытался переубедить Люсю, говорил, что этого быть не может, что она, возможно, ошибается, но Люся была непреклонна. И тогда я предложил оставить деньги в известном ее маме месте, заранее пересчитав их, чтобы точно убедиться в краже.

— Сто раз делала это! Не помогает. Есть только один способ отучить ее от этого!

— Какой? — спросил я.

— Надо, чтобы с ней поговорил какой-нибудь криминальный авторитет. Строго предупредил бы ее, мол прекрати, мы такие штучки не прощаем. Я знаю — это на нее подействует. Есть у тебя такой человек?

— Есть! — ни секунды не раздумывая, сказал я, сразу представив в этой роли моего школьного товарища, вице-президента процветавшей тогда фирмы «Крокус-интернейшнл», в прошлом известного фарцовщика. Я писал о нем в предыдущей книге, что к нему применима фраза О.Генри: «нет такого жульничества, которого он не испробовал бы». — Очень крупный авторитет.

— А как он выглядит? — спросила Гурченко.

— Вполне презентабельно, — сказал я. — Шикарно одет, костюм, перстни, «Роллекс», «Мерседес». Ты же знаешь, сейчас все они потянулись к шику.

— Да, именно такой и нужен. Он согласится? — с надеждой спросила она.

— Уговорю, я думаю. Все же школьные друзья, — пообещал я.

Иосиф сразу согласился.

— Нет проблем. Если действительно ворует — пригрожу, все будет о’кей! Ты же меня знаешь!

Зная биографию Иосифа, я понимал, что это дело для него пустячок.

В назначенный день Иосиф заехал за Гурченко на своем «Мерседесе» и повез ее на дачу, где в это время жила Елена Александровна.

— Как только я увидел эту женщину, — говорил мне потом Иосиф, — я сразу понял, что это дело — полное фуфло. Не может такой человек красть у дочери деньги. (Иосиф — отличный физиономист, вся деятельность его в прошлом держалась именно на этом его качестве — сразу понять, что за человек перед ним.)

— Выпили мы чай, — рассказывает дальше Иосиф, — говорим о том, о сем, потом я сделал Гурченко знак, чтобы она вышла во двор, как мы договаривались. Она вышла, я подошел к Елене Александровне и даю ей сто долларов.

— Это вам, — говорю, — подарок от меня.

Она:

— Ой, что вы, спасибо, мне не нужно!

Я говорю:

— Купите себе что-нибудь, что вам хочется.

Она:

— Да у меня все есть, что вы! Пожалуйста, заберите свои деньги.

Ну, я дальше не стал настаивать, сказал ей только:

— У вас такая талантливая дочь, любимица всего Союза с 1957 года, вы ее берегите, пожалуйста, прощайте ей, если что не так.

Она:

— Да я стараюсь, видит Бог, все для нее делаю.

Я попрощался с ней, вышел во двор — Гурченко сразу ко мне:

— Ну, как?

— Все, — сказал я твердо. — Вопрос решен. Больше ни копейки не возьмет. Иначе, я предупредил, какие у нас законы.

— Большое вам спасибо. Прямо вся на нервах, а тут еще дома. Может, в самом деле подействует на нее, — благодарно заговорила Гурченко.

— Сто процентов! — уверенно сказа Иосиф.

Я на время забыл об этой истории, а потом как-то вспомнил месяца через два и спросил Люсю.

— Ну как твоя мама? Больше не тянет твои денежки?

— Ты представляешь — нет! — пораженно сказала Гурченко. — Твой товарищ молодец! Как рукой сняло! Все же эти урки — большие мастера своего дела, — с уважением закончила она.

— Еще бы! — солидно поддержал я. — Да такое дело для него вообще пустяк.

— Не скажи! — сказала Люся. — Мастер всегда мастер!

Тут я спорить с ней не стал. Иосиф Гриль в самом деле большой мастер.

P.S. Сейчас, когда Люси Гурченко не стало, я вдруг с каждым прошедшим днем стал осознавать эту утрату все острее и глубже. Ушла очень существенная часть нашей культурной жизни. Я всегда ждал по ТВ известий от нее — новых песен, новых ролей, интервью. Мне все, что было связано с ней, было очень интересно. И фильм ее «Пестрые сумерки» я долго ждал, когда удастся его скачать и посмотреть.

Фильм мне понравился, я был рад ее удаче. А без нее стало как-то пусто, как-то разреженней стал телеэфир.

МАРИНА ЛАДЫНИНА

В период, когда на Мосфильме должен был запуститься в киноальманахе «Ау-у!» мой сценарий «Что наша жизнь?», мне приходилось подолгу торчать на студии вместе со своими друзьями-режиссерами Юрием Горковенко и Геральдом Бежановым. И очень часто в коридорах студии нам попадался изогнутый под тяжестью не очень большого портфеля изможденный человек с постоянной спичкой в зубах. Он спрашивал моих друзей, как идут дела с альманахом, сообщал какие-то свежие новости Мосфильма и удалялся, погрызывая все ту же спичку и изгибаясь все в ту же сторону. Звали этого человека Андрей Ладынин, мне сказали, что это сын знаменитых родителей — Ивана Пырьева и Марины Ладыниной. И что он режиссер. В дальнейшем, я встречал Андрея и без своих прежних попутчиков, и он останавливал меня и спрашивал, как идут дела и рассказывал что-нибудь новое из студийной жизни. Андрей как режиссер поставил не так уж много фильмов. Но несколько, особенно «Версия полковника Зорина» и «Пять минут страха» добротные кассовые картины и их часто показывают по телевидению. Со временем, встречая Андрея, я воспринимал уже его как своего старого приятеля и, когда образовалась наша студия, пригласил его, не имеющего в те трудные для кино годы постоянного заработка в качестве помощника на несколько своих картин. Андрей добросовестно помогал мне, иногда озвучивал какие-то роли (например, очень удачно продавщицу апельсинов в «Женихе из Майами»), иногда снимался в эпизодах. Полезен был его практический опыт знания студии и ее служб. Очень жалею, что мне не удалось снять Андрея в специально написанной для него роли в кинофильме «Импотент» — роль школьного друга героя Кокшенова по прозвищу «Сикилет». Дело в том, что до этого Андрей снялся в роли призрака в одной картине и после этого долго болел. Все говорили ему, что нельзя сниматься в «мистических» ролях. И роль «Сикилета» его пугала именно своим названием. Так я думаю.

И вот как-то Андрей сказал, что должен отвезти мать в дом отдыха в Красную Пахру, а с машиной, которую должны были прислать вышла какая-то неувязка. Я с готовностью вызвался везти такую пассажирку хоть на край света. На следующий день мы с Андреем заехали в высотку на Котельнической, где жила Марина Ладынина, и я, не скрою, с явным трепетом вошел в этот дом.

Марина Ладынина была героиней первых цветных советских фильмов, которые смотрела вся страна — «Сказание о земле сибирской» и «Кубанские казаки». Я не говорю про ее черно-белые фильмы — она для меня началась вот с этих цветных-шлягеров, и я смотрел эти фильмы много раз, помнил всю музыку из фильмов, особенно из «Кубанских казаков», шутки, которыми обменивались герои этой комедии. До сих пор иногда срывается у меня в буфете такое: «и для форсу выпьем морсу и чего-нибудь съедим». Или если жена соглашается поехать вместе со мной по моим делам, я тут же запеваю: «Значит вместе, значит вместе!» Это был фильм из «советской фабрики грез», фильм, поразивший меня 12-летнего своим темпераментом, музыкой, ритмом, актерами и актрисами, главной из которых была, конечно же, Марина Ладынина. Я и сейчас смотрю «Кубанские казаки» с большим удовольствием, а со старыми фильмами такое случается у меня редко.

Конечно, и у нее дома и в дороге я задавал Марине Александровне разные вопросы, касающиеся, в основном, кино, вроде, почему не снимаетесь? Как Вам последние картины? Кто из режиссеров интересен?.. И на все получал ответы, очень напоминавшие мне ответы героини «Римских каникул» на пресс-конференции. «Да, молодежь должна перенимать опыт предыдущих поколений». «Мы должны все время смотреть в будущее, ибо там строится настоящее». Вот все ответы были в таком духе, и потому я вскоре перестал задавать свои вопросы. Позже мне пришла мысль снять Марину Александровну в одном из своих фильмов. Я представил начальные титры «Марина Ладынина в фильме» и дальше шло название фильма. Это был бы очень крутой рекламный ход. Мы опять встретились с Ладыниной, я рассказал ей сюжет фильма и понял, что она его слушала вполуха — сниматься она просто не хотела, не только у меня, ни у кого. Это подтвердил и организовавший нашу встречу Андрей Ладынин.

Потом мы еще как-то раз заехали с Андреем к его маме — надо было отвезти ее куда-то. И тут, наконец, я был вознагражден за все мои попытки проникнуть внутрь завесы, воздвигнутой вокруг себя Мариной Ладыниной. Она была возмущена.

— Представляете, звонят мне сегодня из Кремля и говорят, что Наина Ельцина в связи с Пасхой объезжает наших актрис с поздравлениями. Ждите. Я Жду. Приезжает госпожа Ельцина со свитой, дарят мне полкулича. Представляете? Видно не хватило на всех, начали разрезать. Хорошо еще, что не дошли до четвертинок. Лучше бы вообще не дарили полкулича, было бы в сто раз приличней. Ведь полкулича — это уже не имеет никакого отношения к Пасхе. Но это еще не все. Они дарили всем фотографии с приема в Кремле, где с Окуневской вдруг упала юбка. Вот, посмотрите! — показала она нам это фото. — В приличном обществе обычно в таких случаях делали вид, что ничего не произошло, а тут решили, что можно вдоволь посмеяться! Над пожилой актрисой, отсидевшей срок в лагере! Растиражировали и развозят всем как подарок на Пасху! Представляете?!

И я опять наполнился прежними светлыми чувствами к Марине Ладыниной.

РАССКАЗЫ

ЗЕМЛЯК

Если б мне кто-то сказал, что меня уволят с этой работы, — я б ни за что бы не поверил. Восемь долларов в час — подумаешь, работа! А вот уволили! Мне было неприятно, честно скажу. Но не очень. Потому что я не понимал, хорошо это для меня, что уволили или нет? С одной стороны, это не работа — 8 долларов в час! Значит — хорошо. А с другой, раз и с такой работы уволили, значит, плохи мои дела. Но я такой человек, долго не люблю себе мозги засорять, страдать, переживать, и всегда считаю, что все, что ни делается, — все к лучшему! И потому решил, что могу сейчас некоторое время отдохнуть, покайфовать. Неизвестно еще, что за работу новую найду, вдруг такая будет, что последняя моя работа сказкой покажется. Что я делал там, в этом кондоминиуме «Коронадо»? Всю ночь разъезжал по территории на гольфовом траке, временами останавливался где-нибудь, митом[1] наблюдаю за чем-то, например, у автоматического шлагбаума, или у бассейна, или у офиса кондоминиума. Долго особенно сидеть на одном месте было нельзя — решат, что уснул. Любой жилец может позвонить на другой день в офис и сказать, что секьюрити всю ночь спал. Заложить им кого-нибудь — все равно, что два пальца обоссать, это у них, как народный обычай. Но, без повода не закладывают, надо честно сказать, что правда, то правда. Но если хоть чуть-чуть отступил от правил — все! Тут же заложат и глазом не моргнут.

А за что меня уволили — вообще смех! Проезжаю я мимо бассейна и смотрю, — там базар: двое парней, латинос, права качают, а с ними баба, испаночка, симпатичная, то и дело встревает в разговор и даже отталкивает одного парня, что повыше ростом. Я остановил свой трак, вылез и попросил их громко не кричать, потому что уже одиннадцатый час, многие люди спят, завтра на работу и, вообще, на территории бассейна после 10 часов вечера находиться не разрешается. Вон правила висят, прочтите, если грамотные.

Ребята тут же снизили обороты, а испаночка сразу начала рассказывать мне, что произошло: рассказывает и то и дело трогает меня руками, чтобы я внимательно ее слушал, но в то же время как бы даже поглаживает, мацает — так мне во всяком случае тогда показалось: рассказывает и трогает руками мои руки, а потом даже плечи, грудь. Ну, я по опыту знаю, что если у бабы возникло желание прикасаться к тебе, значит, глаз положила, это точно. Значит, надо действовать и, честно скажу, почти не было осечек у меня в таких случаях, когда женщина сама тебя мацает. Правда, все это у меня было с нашими — русскими, украинками, армянками, грузинками, татарками, узбечками, азербайджанками. Но, все мы — люди, сделаны одинаковым способом, значит, и на испанок этот закон распространяется. Я слушаю ее рассказ краем уха, а сам думаю, как в такой ситуации, когда два парня вокруг нее крутятся, можно взять у нее телефон или свой сунуть.

А случилось у них вот что (подробности не буду рассказывать, чтобы голову вам не морочить, да и слушал я ее вполуха.) Знаю только, что тот парень, что повыше ростом выбросил мобильник испанки в бассейн: за что-то разозлился на нее, я не понял, думаю, приревновал ко второму, взял и выкинул ее мобильник в бассейн, где глубина четыре фута. Ясно, что мобильнику уже пиздец, за ним и лезть в бассейн не надо. И теперь она требует, чтобы длинный отдал ей свой мобильник взамен ее, а за ее мобильником, мол, пусть ныряет и берет себе. Длинный же говорит, что мобильник в бассейн не кидал, что она сама по неосторожности его уронила и сваливает на него. Второй парень кричит, что длинный врет, он сам видел, как он ударил испанку по руке, в которой у нее был телефон и тот полетел в бассейн.

— Стоп! — говорю я им. — Говорите тише, я же сказал вам, что люди уже спят.

Они притихли, а испанка уже держит меня за руку и не отпускает. Я подумал и говорю, чтобы как-то их рассудить:

— Для начала кто-нибудь должен раздеться и достать телефон. Если его продержать всю ночь под феном, он может заработать. Со мной раз так было.

Длинный говорит:

— Я не буду доставать этот ебаный телефон!

Испанка тут же ко мне прижалась:

— Видите, как он ведет себя! Я его боюсь!

— Не бойся, — говорю я ей. — Пока я здесь, тебя никто не обидит!

Она еще крепче прижалась ко мне, и я ее слегка так приобнял, положил руку на ее талию, чтобы, как говорят борцы, зафиксировать положение.

Длинный вдруг побледнел и говорит мне:

— Убери руку!

— Какую руку?

Я делаю вид, что не понимаю, про какую руку идет речь.

— Ту, которую ты положил ей на задницу! — говорит тот, что пониже.

— Ты что, такой взрослый уже парень и не разбираешься до сих пор, какая часть тела у женщин как называется? — рассмеялся я. — Моя рука у нее на талии, ахмах[2], а если б была на заднице, то была бы здесь!

Я опустил руку испанке на задницу и даже пощупал ее пару раз. И вдруг этот шибзик звезданул мне в челюсть. Я не ожидал и отлетел к фонтанчику с питьевой водой, ударился о него спиной, чуть не взвыл от боли, а эти двое на меня налетели и стали бить руками, ногами. Я понял, что дело серьезное, сгруппировался, прикрыл голову, стал отходить к бассейну, чтобы прыгнуть в него: пусть попробуют прыгнуть за мной следом — я их там обоих утоплю, все же был кандидат в мастера по водному поло. Но тут вдруг, отбиваясь, я поймал за руку случайно того, что меня ударил, и, не обращая внимание на удары длинного, крутанул его вокруг себя со всей силой и запустил в бассейн. Когда я этого крутил, то им задел и длинного; тот отлетел и упал на лежаки, стал подниматься, но я уже стоял возле него и придавил ему ногой руку. Длинный завопил, — я знаю, куда надо давить, такой болевой прием есть.

— Ну что с ним делать? — спрашиваю испанку. — Убить или покалечить немного?

А эта Кармен вдруг стала орать во все горло:

— Полиция! Полиция! На помощь!

— Ты для кого полицию зовешь? Для меня? — спрашиваю я и еще крепче прижимаю руку этого длинного к кромке бассейна. Тот завыл, как собака, честное слово!

А эта испанка побежала к подъезду билдинга и стала орать в домофон:

— Вызовите полицию! На помощь!

А полицию уже кто-то из жильцов по собственной инициативе давно вызвал, потому что слышу — сирена воет и огоньки их у шлагбаума мелькают. Это было последнее, что я увидел. Как потом выяснилось из протокола, этот гиждулах[3], что сидел в бассейне, нырнул на дно, пока я выяснял у испанки, для кого она зовет полицию, достал телефон, метнул его в меня и попал мне прямо в голову. Хорошо, здешние полицейские — люди опытные, обученные, могут оказывать первую неотложную помощь пострадавшему. Привели они меня в чувство и тут же надели наручники, как только я открыл глаза и спросил, где эти мандавошки, что напали на меня.

— Они убежали, — сказали мне полицейские: — Но, как нам сообщили соседи, ты затеял с ними драку, одного чуть не утопил в бассейне, а второму сломал руку. Ты превысил свои служебные полномочия.

Ну что им на это скажешь? Вот она американская демократия! Я мирно осматривал вверенную мне территорию, пытался навести порядок, когда люди базарили, культурно сделал им замечание, на что они первые на меня напали. А последний их удар мог для меня вообще кончиться очень плохо, если б у этой испанки был мобильник как у меня; мой старого образца, очень тяжелый, а ее, с захлопывающейся крышечкой и фотоаппаратом, раз в пять легче моего. Это меня и спасло, а то этот мобильник точно проломил бы мне череп.

Полиция написала рапорт в мою компанию, и те меня тут же уволили. Здесь возиться, брать на поруки, как у нас в Союзе было принято, качать права не любят: пришла жалоба — иди куда хочешь. Вот я уже второй день и кайфую. Сижу в магазине «Калинка» перед входом, пью кофе и тут вижу идет с женой мой кореш Володя по прозвищу Пудель. Такое прозвище ему дали потому, что он все время на руки человека смотрит, как будто ждет, что ему что-то кинут. Пока он не женился, мы с ним вместе баб кадрили, наших, — в ресторане, на танцах. Если две подружки — одна симпатичная, другая не очень, то вот эта не очень ему сразу нравилась. Лучшего партнера для кадрежа трудно было подыскать. Сразу делили баб без базара. Мне — симпатичная, ему — выдра. Оба были довольны, что еще надо?

Но вдруг женился он на одной из тех, что мы вместе закадрили. Клянусь, самая страшная из всех, которых мы кадрили с ним за все время. Крокодилица та еще! Но запал на нее, ничего не поделаешь. Свадьбу не справлял Володька, но одолжил у меня 2000 долларов (бабки у меня еще оставались с тех пор, когда я в Нью-Йорке на такси работал), сказал, на обустройство гнездышка, обещал вернуть через три месяца, но когда год прошел, пришлось мне ему напомнить. Я такие вещи очень не люблю, когда приходиться человеку неприятные слова говорить — сам должен понимать и не доводить до того, чтобы ему напоминали. Он стал объяснять, что у них сейчас тяжелое положение, период становления — за год, значит, еще не встали на ноги! — что вот-вот отдаст. Я говорю: всё, сроки все вышли, завтра принеси деньги ко мне домой, мне они тоже нужны. Так я ему это сказал — я знаю свой тон, — что на следующий день он пришел ко мне, дает 1 000 долларов и серебряный портсигар. Это, говорит, портсигар Льва Николаевича Толстого, графа, моему деду достался еще во время революции, хранили все годы, даже в войну не продали. Видишь, выгравировано: «Граф Л.Н. Толстой, Ясная Поляна, 1898 год». Мол, хотел его тебе вместо 2000 отдать да решил, что ты не поймешь, что это очень ценная вещь и потому за 1000 отдаю. Считай, что выиграл ты 5000. Если найти коллекционера или музей, то и дороже можно продать.

Посмотрел я на портсигар — видно, что серебро, надпись сделана в виньетке, вещь красивая, ничего не скажешь, да еще и принадлежала такому человеку. Взял я у него портсигар вместо 1000 долларов. Дома держал в надежном месте; иногда доставал, читал надпись и думал: где Лев Толстой, великий писатель, его роман «Война и мир», и где я?! А вот мы пересеклись в некотором роде — его личная вещь принадлежит мне! Никогда не знаешь, что в жизни может случиться!

А потом приехал сюда один гастролер-профессионал по нардам, и я проиграл ему крупную сумму. Предложил ему портсигар по своей цене, за 1000 долларов. Он согласился взять, но вначале захотел показать его ювелиру, чтобы оценить вещь. Повел я его к своему знакомому бухарскому еврею, он большой магазин держит на Санрайс-бульваре. Только показал я ему портсигар, он как-то странно на меня посмотрел, отошел в свою конторку и приносит штук 10 таких же точно портсигаров.

— В последнее время в Майами прямо-таки эпидемия на эти портсигары, — раскладывает он их перед нами. — Вот, «Лев Толстой», как у тебя, вот «Ивану Тургеневу от Полины Виардо», вот «Владимиру Маяковскому от Лили Брик», вот по-французски «Александр Дюма пер», отец то есть, вот Куприна портсигар, вот Горького (Пешкова), «Капри 1915 год», «Чарли Чаплину от Уны О'Нил» и еще штуки три, имена их забыл.

— Что, все одинаковые портсигары имели? — удивился я.

— Нет, все были одинаковыми лохами, которые эти портсигары покупали. Им красная цена — 100 долларов, а люди отдавали за них тысячи.

Свой долг гастролеру я вернул — достал деньги, а портсигар оставил на память, чтобы напоминал, как меня Володька-Пудель кинул. У меня такой характер — если меня накололи, никогда не подам виду, что я понял, что меня накололи. Всегда делаю вид, что я все сделал правильно и всем доволен. И потому Пудель не удержался и как-то спрашивает, продал я портсигар или нет? Я говорю, что продал, одному коллекционеру, сторговались на пять тысяч. Пудель аж побледнел:

— Иди ты! Дай мне номер этого коллекционера.

— А у тебя что, еще такой портсигар есть? — спрашиваю.

— Нет, такого больше нет, откуда? — говорит Пудель и глаза опускает.

— А какой есть? — не отстаю я.

— Льва Троцкого, — говорит Пудель. — Редчайшая вещь. Подарок Фриды Калло.

— Кто такая?

— Его любовница, художница. Жена знаменитого Диего Риберы! — говорит Пудель.

Это тоже талант, скажу я вам, не каждому такое придет в голову. Для своей аферы Пудель, видно, весь интернет перелопатил, чтобы выяснить, чьи имена писать на портсигарах. Фрида Калло! Я и имени такого не слышал! А надписи делала эта его крокодилица: мне сказали, она работала в Винницком универмаге, делала гравированные надписи на подарках и наверняка привезла сюда свой инструмент.

— Дай его телефончик. 10 процентов тебе, — просит Пудель.

— Знал бы — сохранил номер! — сделал я вид, что очень жалею об этом. — И потом он живет в городе Шарлот, Северная Каролина, не думал я, что попаду туда еще.

— Имя-фамилию не запомнил? — не отстает Пудель. — Я через Интернет его найду!

— Подожди, сейчас вспомню! — сделал я вид, что начал что-то вспоминать. — Есть! Джон Мак-Грей! Точно! Фамилия, как в одной блатной песенке, потому и запомнил.

Пудель тут же записал и побежал домой, чтобы искать этого лоха по Интернету, по «Еллоу пейджес». Ищи, дорогой, ищи на здоровье. Мама тебе матах![4]

И вот сейчас Пудель увидел меня, что-то сказал своей жене и направился ко мне, а она пошла в магазин, мне только рукой помахала (знаю, не любит меня, потому что я был на соседней койке в тот день, когда мы с ними познакомились: я ее подругу жарил, а она с Пуделем в той же комнате трахалась и кричала, как резанная.)

— Серж, смотри, какое дело, — присел Пудель за мой столик. — Есть один испанец с бабками. И у него проблема — нужен телохранитель, кто-то ему угрожает. Ты имеешь право на оружие, лайзенс секьюрити у тебя есть. Могу тебя ему порекомендовать. Стольник в день платит, 10 процентов мои. Как тебе?

— А если меня грохнут? — спрашиваю Пуделя.

— Да ты что?! Там этим и не пахнет! Просто он — бздун страшный, вот и хочет подстраховаться.

— Ладно, — говорю, — давай номер.

Он дает мне номер и говорит, чтобы, когда я позвоню этому Эмилио, его имя не называл, тот все равно его не знает: а сказал бы, что я от Адика Эпштейна.

Я вначале решил, что даже звонить не буду, потому что от Пуделя вряд ли что-нибудь хорошее может обломиться, но вечером все же позвонил. «Что я теряю», — думаю. Этот Эмилио, когда узнал, что я имею все лайзенсы предложил тут же ночью приступить к работе, потому что ночью он особенно тревожится за свою безопасность, так как живет в небольшом собственном доме, а прислуги и охраны у него нет.

— Выходит, что я день и ночь должен быть с вами и все за 100 долларов? — спросил я.

— А что, 100 долларов — не деньги? — удивился этот Эмилио.

— Деньги, но не для меня с моими лайзенсами и опытом, — сказал я и уже хотел дать отбой, когда этот Эмилио чуть ли не закричал:

— Подождите, а сколько вы хотите?

— За ночь 200, а днем 100, — сказал я.

Что я могу хорошо в жизни делать — так это торговаться. Даже когда смертельно хочу чего-нибудь, все равно разговариваю так, будто большое одолжение делаю. А тут мне эта работа сразу показалась мутной, поэтому я такую сумму и назвал. Думал, сразу отстанет. А он подумал и говорит:

— Давай приходи, я на тебя посмотрю, какой ты телохранитель. Вдруг лилипут какой-нибудь. Если понравишься — дам ночью 100, днем 50.

— Из-за таких денег я на ночь глядя никуда ехать не буду. И рост у меня, чтоб ты знал, — 6 футов (186 сантиметров. — Авт.) 150 за ночь, и я приеду.

— А как днем?

— Днем сто, это даже не обсуждается, — говорю ему и уже чувствую, что он на крючке: один ночью спать в доме бздит, и меня возьмет даже за 200 долларов. Только я уже 150 цифру назвал, и теперь менять не в жилу. Что поделаешь, так я воспитан — у нас такие вещи не уважают.

— Ладно, приезжай, эта ночь будет как бы испытательным сроком, — говорит он.

Ну я поехал. У меня такой вэн, «Крайслер-Додж-Кобра», как маленький домик, считается, что в таких ездят артисты: крыша выше, чем у обычных вэнов, есть телевизор в салоне и диван, так что спокойно в нем можно спать и даже жить.

Этот Эмилио оказался коротконогим шибзиком, правда, очень подвижным, но на лицо все же неприятным. Очень похожий на него мексиканец был в одном американском фильме про ковбоев, название забыл, но когда в конце ковбой его поймал, то сказал ему: «Получай, мексиканская собака!». И пристрелил на месте. Вот такой был и этот Эмилио.

У меня одна плохая черта есть: если человек мне неприятен — я никак не могу этого скрыть. Что ни делаю нарочно: улыбаюсь, похлопываю по плечу, в рот смотрю (ловлю, мол, каждое его слово) — ничего не помогает. Человек чувствует, что я терпеть его не могу. И рано или поздно все равно скандалом все кончается. Так и с этим Эмилио. Рвотный порошок, а не человек! Конечно, не все мексиканцы такие: у меня есть друг Рауль, тоже мексиканец, но отличный парень. Что интересно, он хорошо говорит по-русски, учился пять лет в институте в Петербурге, ездил по Союзу, был в Краснодаре, Сочи, Ростове, не может забыть до сих пор русских баб. Здесь женился на русской танцовщице-красавице (ей, потом выяснилось, грин-карта была нужна), год пожили, она получила грин-карту, а потом Рауль узнал, что она ему изменяет с поваром из ресторана «Чебурек». Он развелся с ней и все равно тянется к русским бабам и вообще к русским. Вместе с двумя русскими ребятами открыл дискотеку, вложил деньги; эти русские, конечно, его кинули, бабки он потерял, но все равно дружит с русскими, например, со мной. Все ведь здесь нас хамысым[5] считают русскими, хотя Рауль знает, что я — армянин.

Вспомнил один случай, просто смех! Раз сидим мы с ним в «Волгринсе», ждем, когда ему приготовят лекарство, и он рассказывает об одной бабе, с которой он познакомился в Краснодаре и как он ее трахал ночью в парке. Рассказывает с такими подробностями, что я прямо завелся от его рассказа. И вот на самом интересном месте вдруг две высохшие, как бабочки в гербарии, старушки, которые сидели рядом с нами (типичные американки, одна из них даже с вилчером[6]), вдруг встают и та, что с вилчером, говорит по-русски:

— Как не стыдно такими словами говорить о женщине!

И гордо уходят.

Вы бы видели Рауля! У него челюсть отвисла, и он целый час не мог прийти в себя, удивлялся: «Я ведь слышал, как они говорили по-английски!», потом спрашивал меня: «Может, догнать их, извиниться?». В общем, долго он переживал после этого. Так что разные люди бывают у любых национальностей.

…Так вот, показал этот Эмилио мне свой дом, я проверил все помещения, запер проходы и сказал, что теперь он может спокойно спать. А сам пошел во двор, сел в беседке и позвонил одной своей бабе, которая любит трепаться по ночам — скоротать чтобы время. А ее, как назло, дома не было. Походил я вокруг дома, кругов пять сделал, наверное: на третьем круге вижу — Эмилио погасил свет. Успокоился, решил, видимо, что я до утра так вокруг дома ходить буду. А я еще немного походил — на сон грядущий очень полезно дышать свежим воздухом, а потом расстелил на диване чистую простыню, разделся и сразу уснул. А что еще делать? Секьюрити спит, а доллары идут! Так нас в армии учили.

Утром с первыми лучами солнца я проснулся, умылся у поливального крана во дворе и опять стал ходить вокруг дома. На третьем круге вылез на крыльцо Эмилио.

— Эй, бодигард, не можешь ходить, как индеец? — спрашивает меня он. — Ночью я с трудом уснул — от твоих шагов весь дом сотрясался, и проснулся, думал — землетрясение началось!

— Попробую ходить босиком, — говорю ему. — Будешь спать как новорожденный.

— Вот твои 150 долларов, — дает он мне бабки, — а сейчас, после завтрака, поедем с тобой в Даун-таун, у меня там дело есть.

Я подумал, что завтракать мы будем вместе, да ошибся. Если б он предупредил — я бы завтрак и термос с кофе с собой привез. А этот козел спокойно позавтракал, вышел и говорит:

— Поедем на моей машине, а свою оставь здесь.

Поехали. По дороге проезжаем «Бюргер кинг», и я говорю ему:

— Останови на минуту, я один чизбургер возьму.

Он останавливает и говорит, посматривая на часы:

— Времени мало. В следующий раз сделай так, чтобы проблема твоей еды не возникала.

Вот такого мудилу мне надо было охранять, представляете?

Полдня просидел я в коридоре возле двери кабинета, где он встречался с одним человеком, адвокатом по-моему. Потом они вышли, и он сказал, что они идут на ланч в ресторан, который в этом же здании.

— Где мне вас ждать? — на всякий случай спросил я.

Он отвечает:

— Ты должен быть в ресторане и обеспечивать мою безопасность, а будешь там обедать или нет — твое дело.

Ну, я уже чувствовал, что он гетверан[7] тот еще, так что не удивился его ответу. От гётверана ведь всего можно ожидать! Знаете этот анекдот? Ладно, слушайте:

«Молла Насреддин пришел на базар, хотел купить ишака. Видит, все ишаки стоят по 100 рублей, а одного человек продает всего за 30.

— Почему так дешево продаешь ишака? — обратился Молла к продавцу. — Что, очень плохой ишак?

— Нет, ишак очень хороший, — говорит продавец, — только у него есть один недостаток.

— Какой? — спрашивает Молла.

— Этот ишак — гётверан.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Молла. — Личная жизнь твоего ишака меня не касается, пусть в нерабочее время делает все, что хочет!

Заплатил за ишака деньги, нагрузил его мешками с солью и погнал в свое село. По дороге надо было перейти небольшую речку. И вот посредине этой речки ишак вдруг подогнул ноги и сел на дно. И вся соль в мешках намокла, растворилась. Возмущенный Молла Насреддин понесся на базар, нашел продавца и стал ругать его:

— Что за ишака ты мне продал! Он весь мой товар испортил! Верни мои деньги!

— Чего кричишь?! — остановил Моллу продавец. — Я ведь предупреждал тебя, что этот ишак — гётверан?

— Предупреждал, — согласился Молла. — Ну и что же, что гётверан?

— А то, что от гётверана всего можно ожидать! — сказал продавец».

Вот такой анекдот про гётверанов.

Сел я за столик, который указал мне Эмилио, стал рассматривать меню — там самое дешевое второе блюдо стоит 35 долларов и притом ерунда какая-то. Пришлось мне заказать нормальный стейк за 55 долларов, пару бутылок пива, салат, туда сюда еще что-то — итого под стольник у меня и получилось. Угробил весь дневной заработок. Как будто я всю жизнь мечтал пообедать в этом шикарном ресторане. И то хорошо, что все же доел я стейк, потому что Эмилио закончил есть, встал и позвал меня (а видит ведь, что я ем):

— Вставай, мы уходим!

Хорошо, адвокат этот нормальным человеком оказался, знал правило, что даже змея не жалит, когда человек ест, и сделал мне знак — доедай, мол, подождем, ничего страшного. Вот сразу видно, что хороший человек этот адвокат: если что попросит у меня — сделаю без вопросов!

После ресторана он еще в пару мест заехал, а потом дает мне мой стольник и говорит:

— Испытательный срок ты прошел. Теперь такое дело: завтра мы с тобой летим в Феникс, штат Аризона.

— Можно полететь, — говорю ему. — На каких условиях?

— Мы ведь уже с тобой договорились? — сделал он вид, что очень удивился.

— Мы договорились, что все это будет в Майами, про Феникс и самолет мы с тобой не договаривались, — объясняю я ему как очень непонятливому.

— А какая разница? — спрашивает он.

— Большая, — говорю. — Это мне дополнительные неудобства — я не люблю летать, тем более на большие расстояния. До Феникса твоего часов пять, не меньше. И лететь будем, я думаю, не в бизнес-классе, а с моим ростом это дополнительные неудобства. Потом сутки разогнуться не смогу. Это раз. Второе, перемена климата. Там пустыня Аризона. Я был там, знаю. И потом, покидаю родной дом, привычные условия. Это три!

— Короче, сколько ты хочешь? — понял он уже, что ему прохилять не удастся.

— Ну, здесь выходило за сутки 250, там значит надо ввести коэффициент, как в пустынях средней Азии — Кзыл-Кумах, Кара-Кумах — я там в нефтеразведке работал. Коэффициент был 1,8. Значит, выходит 450 долларов.

— А почему такой высокий коэффициент? — стал базарить Эмилио. — Мы в Америке, а не в Советском Союзе! У нас здесь никаких коэффициентов нет!

— Ладно, пусть будет без коэффициентов. Я думал, что с коэффициентом тебе будет понятнее. 500 долларов в сутки на выезде — экстрамани, как за овертайм. Тебя устраивает?

— Ты же только что сказал — 450!

Эмилио ничего не понимал, глаза у него еще чуть-чуть и выскочить могли.

— Но ты ведь не захотел с коэффициэнтом? Хотел, как в Америке? А здесь это называется «овертайм»! Согласен — полетим, нет — я поеду домой.

— Ладно, давай, как в Средней Азии, — согласился он. — С коэффициентом.

— Тогда я сейчас должен поехать домой, собрать вещи в дорогу, а к ночи приеду, — сказал я ему. — Так что отвези меня к моему вэну.

— Нет, я тебя лучше к тебе домой отвезу. Я один дома оставаться не хочу. Соберешь вещи и поедем ко мне, — говорит он.

И я уже точно знаю, что он бздит один оставаться. Значит, что-то серьезное натворил, и знает, что за это ему полагается. И это Пудель втянул меня в такое дело! Грохнуть ведь могут запросто заодно с этим Эмилио. И тут я захотел послать этого Эмилио куда подальше, уже собрался ему сказать об этом, да как-то язык не повернулся. Вроде ведь договорились уже, человек пошел на мои условия — и вдруг послать его. Для чего я тогда назвал ему свою цифру? Чтоб поиздеваться? Не знаю, как где, но у нас во дворе в Баку такие вещи не уважали. Так я воспитан, короче, ничего с этим уже не поделаешь.

Дома побросал я в сумку смену чистого белья, пару рубашек, на всякий случай захватил презервативы — я всю жизнь рассчитываю на приключение в дороге, но ни разу со мной ничего такого не происходило, а в кино только в дороге и бывают разные интересные встречи. Положил непочатую бутылку коньяка «Хенесси» с той же целью, что и презервативы, и еще взял термос, пару банок пива, полиэтиленовые бутылки с водой и даже несколько консервов — с этим Эмилио (уже знаю) надо учиться выживать в самых неожиданных условиях. А сам он сидит и смотрит телевизор, и чувствую, в моей берлоге он успокоился, расслабился.

— Пиво хочешь? — спрашиваю его и показываю банку.

— Давай! — обрадовался он.

— 20 долларов! — кидаю ему банку.

Он, услышав цену, хотел не поймать банку, да я так кинул, что она ему в голову летела. Поймал, поставил на стол и говорит:

— Спасибо, я передумал.

— Я пошутил! — смеюсь. — Пей, угощаю.

— Спасибо, я передумал, — говорит и опять, чувствую, напрягся он.

Короче, мне уже ясно, что он еще и с тараканами в голове. Полное ассорти! Так, значит, мне и надо!

Летели экономическим классом, как я и предполагал, а я в таких креслах больше 20 минут сидеть не могу — всегда встаю и гуляю по салону. Когда во второй раз я встал, Эмилио говорит мне:

— Далеко не уходи, гуляй рядом с моим креслом.

— Думаешь, в самолете могут напасть на тебя? Ни у кого ведь из пассажиров не то что пистолета, ножичка перочинного нет! — усмехнулся я.

— Неважно, — говорит Эмилио. — Я плачу деньги, и ты должен все время быть возле меня.

— А в туалет я могу пойти? — спрашиваю я и понимаю, что за 450 долларов он меня уделает по полной программе. Мало мне не покажется.

— А потерпеть не можешь? — спрашивает Эмилио. — До посадки?

— Могу не вытерпеть, — говорю ему. — А тебе что, обоссаный бодигард нужен?

— Ладно, иди, — говорит Эмилио с таким видом, будто своего раба на волю отпускает.

— Если будет страшно — приходи в туалет, пароль — песенка: «Я кукарача! Я кукарача! А я черный таракан»! Сразу открою дверь! — не удержался я, чтобы не подколоть его.

В Фениксе сразу взяли напрокат «Кадиллак», последнюю модель, 8 цилиндров — я за рулем такой тачки еще не сидел. Говорю ему:

— Давай, Эмилио, если хочешь, я поведу машину, ты ведь хозяин, должен отдыхать.

— Нет, — говорит он твердо, — ты должен меня охранять и потому руки у тебя должны быть свободными. А во-вторых, здесь много моих родственников живет, пусть увидят, на какой машине я езжу. Если бы не родственники и знакомые, взял бы малолитражную «Тойоту», а не этого 8-цилиндрового крокодила. Бензин будет жрать по доллару на милю.

Сняли в гостинице двухместный номер с проходной комнатой — мое место спальное было в первой комнате на раскладном диване. Он сразу стал звонить своим родственникам, договариваться о встрече, а когда пошел принимать душ — я достал записную книжку и позвонил своей старой знакомой. Эта Нинка жила раньше в Ростове, а я оттуда перегонял одно время реэкспортные «Нивы» в Баку, там мы с ней познакомились и отлично проводили время. Здесь она нашла меня через общих знакомых, но увидеться никак нам не удавалось. Уже года два только перезванивались, но как только я слышал ее голос — сразу вспомнил Ростов-на-Дону, ресторан «Ручеек», где мы с ней гужевались и мой номер в гостинице «Дон». Хорошие были времена! Вот все здесь в Америке вроде отлично — дома, машины, хайвэи, а вот того, что было со мной в Ростове или, например, в Воронеже, здесь никогда не будет. Даже близко что-то похожего! Все, финиш, это было на другой планете! В другой жизни. И никогда не повторится. Во-первых, страна там уже не та. Во-вторых, мы не те. Я вот сколько своих старых баб здесь встречал, разыскивал: в Чикаго к татарке Наиле летал, в Сакраменто к Лильке, в Хьюстон к Оксане — все не то! То что у меня было с ними в Уфе, Саратове, Чернигове повторить уже невозможно, сплошное разочарование. А почему? Вроде бабы те же самые, нельзя сказать, чтобы сильно постарели, а вот все уже не то! Вот татарка Наиля, например! Какой я кайф с ней ловил в Уфе — не передать словами. Все, что накопилось в ее генах от наложниц татаро-монгольского ига, обрушилось на меня, как Ниагарский водопад, — с трудом успевал глотнуть воздуха, когда удавалось вынырнуть из этого водоворота, и тут же меня засасывало обратно. И так десять раз за ночь! Представляете? А что было в Чикаго? Посидели в ресторане, обменялись новостями, рассказали про свою жизнь, выпили для настроения, потом трахнулись у меня в номере, как родственники, и разбежались уже на всю оставшуюся жизнь. Лучше бы не ехал я в этот Чикаго.

И вот теперь я звоню Нинке и знаю, что с ней будет все то же самое, но не позвонить не могу, такой я человек. Знаю, что того кайфа не получу, а все же должен убедиться!

Нинка сразу узнала меня, как будто я только что из Баку приехал в Ростов, сказала, что сейчас она на работе, а вечером будет свободна. Я объяснил, что ситуация у меня непростая, сказал, какой у меня босс ненормальный, но пообещал, что обязательно что-нибудь придумаю.

Потом мы поехали к его родственникам, и там был полный порядок в смысле отдыха. Барбекю во дворе дома, текилы полно, пива… Эмилио строил из себя большого босса, пил вначале не очень, потом я понял, что он охмурял там своих родственников на какой-то совместный бизнес и вроде ему это удавалось. Я поел шашлыка от души, выпил в меру текилы, потом заметил, что возле меня давно крутится одна девчонка, мексиканочка. Я улыбнулся ей, и она тут же присела рядом со мной на лавочку и заговорила по-английски.

— Вы — компанией дяди Эмилио?

— Да, — сказал я.

— Значит, вы тоже большой человек, — сказала девушка.

— Большой, но больше ростом, — рассмеялся я. — А дядя Эмилио хоть и маленький, зато у него много мани-мани!

— А вы похожи на мексиканца! — сказала девушка. — Если вам надеть на шею платок, а на голову сомбреро — настоящий мексиканец!

— Ты права. Я — армянин, а армяне часто в кино играли мексиканцев.

Тут Эмилио, который с самого начала, как эта девушка подсела ко мне, следил за нами, вдруг подошел и строго сказал ей что-то. Девушка встала и, не посмотрев на меня, ушла.

— Ты бодигард, и если тебя посадили за стол вместе с гостями, это не значит, что ты можешь трепаться здесь со всеми. Твое дело — следить за моей безопасностью, а не приставать к моей племяннице.

Ну что тут ему ответишь? Со всех сторон он прав. А рассказывать ему, что она сама со мной заговорила — нет смысла, только девчонке вдруг будут неприятности. Промолчал я. Но, говорят, когда человек так себя сдерживает, не позволяет себе поступить так, как надо, как характер того требует — каждый раз у него погибают тысячи нервных клеток и потом уже эти клетки не восстанавливаются. Так что я промолчал, но записал на счет Эмилио приблизительно 10 000 своих нервных клеток.

А потом к этим нервным клеткам я приписал еще целый миллион, не меньше, честное слово! Вот как было дело: он там хорошенько поддал в конце встречи, я тоже пил, я ведь не за рулем, и потому нас в гостиницу на нашей машине отвез его родственник-мексиканец. Эмилио, как пришли в номер, бухнулся на кровать и тут же захрапел; успел, правда, мне сказать: «Запри хорошенько дверь и ложись спать». А что мне спать? У меня, когда я выпью, самое подходящее настроение для разных приключений. Я позвонил Нинке, дал свои координаты, и она приехала ко мне. Выпили мы по случаю встречи «Хенесси», говорим шепотом, чтоб мой пугливый босс не проснулся. Я Нинке все объяснил, она — баба толковая, сразу все поняла, без проблем, пошла в ванную. Я тоже разделся, свет потушил, лежу, жду, и, скажу честно, вот такие минуты, когда ждешь бабу из душа, подрагиваешь немного от внутреннего напряжения, как двигатель на холостых оборотах, при этом уверен, что все идет нормалек, никаких сюрпризов она тебе в виде «динамо» не преподнесет, баба твоя и впереди тебя ждет райское наслаждение — вот эти минуты всегда были самые счастливые в моей жизни. Может, даже счастливее тех, которые начнутся после того, как она ляжет к тебе в постель. Наверное, потому, что, как только я дотронусь до слегка влажного тела женщины, последние остатки мыслей тут же покидают мою голову и я становлюсь уже не я, а каким-то другим существом — может быть быком, а может быть, терминатором.

Так вот, Нинка вышла из ванны абсолютно голая и, как мы делали обычно в моем номере в гостинице «Дон», разбежалась и с криком «Лови свою птичку!» прыгнула ласточкой мне в постель. Я поймал ее, прижал к себе, и только во мне стал просыпаться этот бык или терминатор, тут вдруг зажегся свет и раздался голос Эмилио:

— Что за бардак! Кто тебе позволил привести в мой номер женщину?! Немедленно уведи ее и приступай к своим обязанностям — следи за моей безопасностью!

Я стал уговаривать его:

— Эмилио, ты ведь мужчина, должен меня понять. Это — моя землячка, восемь лет мы не виделись. Через полчаса она уйдет. Ты в безопасности, иди спать, будь человеком!

Он ничего не понимает и стал еще более злым:

— Я плачу за номер, я плачу тебе! Кто ты такой, чтобы навязывать мне свои правила? Соблюдай условия договора, иначе я отдам тебя под суд и получу неустойку!

Гётверан во всех жизненных ситуациях ведет себя одинаково: как компас показывает на север, так гетверан всегда ссыт против ветра и сам этого не понимает. Вот после этого, когда он выгнал мою бабу из номера, разве защищу я его, если кто на него нападет? Попытку, может, и сделаю — слабую, для понта, но буду рад, если ему накостыляют. От души. А может даже и посодействую. Вот этого гётверан не понимает. Почему? Потому что гётверан!

— Потуши свет. Она сейчас уйдет, — сказал я Эмилио, а Нинка все уже поняла, накрылась простыней и прошмыгнула в ванну.

Вышли мы из номера, я хотел тут же пойти на рецепшн и снять новый номер, потому что я такой человек: если что задумал, должен довести до конца. А тут еще на самом ответственном моменте, когда я из человека превращался в терминатора, меня вдруг кто-то остановил и насильно вернул обратно — тут уж я ни за что не остановлюсь.

Идем по коридору к лифту, и вдруг смотрю дверь с надписью «Staff», то есть обслуга. Я просто так, на всякий случай толкнул дверь, и она открылась. Я Нинке говорю: «Постой!». Заглянул туда — там чуть не до самого потолка в мешках и без мешков использованные простыни и полотенца валяются. Нинка сразу поняла ход моих мыслей, тут же вошла в эту комнату, закрыла за собой дверь, и через минуту я был уже даже не терминатором, а Змеем Горынычем! Как говорил Молла Насреддин: «То, что хотел — сделал!» Знаете этот анекдот?

«Молла Насреддин увидел на дороге быка и объявил людям: «Я хочу сесть ему на рога!». Его стали отговаривать: «Не делай этого, Молла, плохо кончится». А Молла Насреддин упорствует: «Я но я хочу, значит должен сделать!». Очнулся весь в гипсе, в бинтах. Люди говорят: «Мы ведь предупреждали тебя, Молла Насреддин, что это плохо кончится». А Молла Насреддин говорит: «Ну и пусть, зато то, что хотел, сделал!»

Вот так и я — потерял миллион нервных клеток, но то, что хотел, — сделал. И, что интересно, несмотря на все эти приключения, прогноз мой оправдался — такого кайфа, который был у меня с Нинкой в Ростове, я здесь не получил. Не могу понять, в чем дело? Ученые, интересно, рассматривали эту проблему или нет? Может, здесь магнитное поле другое? Хотя ученые по жизни — полные фраера: для них баба что в России, что здесь, что в Австралии — все равно приложение к их формулам и колбам. Они об этой проблеме понятия не имеют. Они ловят кайф, наверное, только от Нобелевской премии!

Ночью, когда ложился спать, решил, что завтра пошлю этого Эмилио, сами знаете, куда и улечу в Майами — пусть делает в штаны со страху и добирается домой один. Но утром передумал — 450 долларов в сутки на полу не валяются, к тому же придется брать билет до Майами на свои деньги, Эмилио мой билет не отдаст, не стоит и обращаться к нему по этому вопросу. Подумал, подумал — и остался.

Полдня были у его вчерашних родственников, они что-то там решали, спорили, а я сидел в саду и дремал с открытыми глазами. Та девчонка иногда во дворе крутилась, но уже подойти ко мне и заговорить боялась, видать, дядька мозги ей вправил. Там же мы пообедали, а потом поехали на двух машинах с его родственниками к их аксакалу, видать. Дом у него был роскошный, над бассейном антимоскитная сетка, джакузи, теннисный корт свой. Все с ним говорят очень уважительно, а мой Эмилио, как отличник в школе, если хочет что-то сказать, даже руку поднимает. Потом все они ушли к хозяину в кабинет, и Эмилио впервые оставил меня одного. Какая-никакая, а все же свобода. Попросил официанта, и он принес мне плавки. Я переоделся и принял джакузи, потом поплавал с километр в бассейне — я долго без физической нагрузки не могу, начинаю чахнуть. Все же пятнадцать лет спортом занимался — борьбой, водным поло. Поужинали в этом же доме, а на следующий день он носился по городу, завершал свои дела, и вечером мы улетели в Майами.

Ночью я лег спать в своем вэне, а перед этим с полчаса ходил вокруг дома босиком, как разведчик. Лежу, сон что-то не идет, видно, сказывается, что летели против часового пояса — я это всегда плохо переношу. И вот когда уже я в дрему провалился, вдруг услышал шаги — кто-то рядом с моим вэном прошел. Я приподнялся и успел увидеть тень — мелькнула за калиткой. «Ага! — понял я. — Явился не засветился!» — как любила говорить одна моя баба Танька, москвичка.

Взвел я свой кольт, тихо открыл дверь и босиком прокрался вслед за этой тенью во двор дома. Одновременно оглядываюсь все время, чтобы убедиться, что у того человека нет сообщников. А во дворе никого нет. Значит, или показалось мне, чего быть не может, или он уже зашел за угол и тогда или попытается проникнуть в дом через бассейн, что маловероятно, потому что там все освещено и видна видеокамера наблюдения, или попытается проникнуть через форточку окна бейсмента, в которую можно пролезть, если человек небольшого роста. Но я все же профессионал — внизу, под форточкой сделал растяжку и если он ее заденет — завоет сирена. Поэтому я спрятался за куст олеандра, что рос возле окна бейсмента, и стал ждать. Через минуту смотрю, крадется кто-то, заглядывая в окна. Подошел к окну бейсмента и прилег на землю, чтобы заглянуть в окошко. Тут я неслышно подошел к нему и приставил дуло к затылку.

— Лежать! Одно движение — стреляю! — сказал я. — Руки за спину!

Он что-то пробурчал, но руки сложил на спине. Я тут же надел ему наручники, взял за шкирку и поднял с земли. Смотрю, молодой парень, латинос с виду, наружность не отталкивающая, сразу видно, что не бандит. Значит, этот Эмилио довел парня.

— Иди! — подтолкнул я парня и повел его к своему вэну. Усадил в салон и зажег свет. — Сиди смирно! — показал я ему свой пистолет и стал его обыскивать. Нашел только нож — хороший такой военный тесак. Никаких документов у него не было. — Как тебя зовут?

Молчит. Я достаю свой мобильник и говорю ему:

— Если будешь молчать — позвоню в полицию и сдам тебя. Лучше отвечай.

— Меня зовут Айдын, — говорит он.

Странное, думаю, имя для испанца. А если решил обмануть, назвать другое имя, то такое имя надо еще придумать или откуда-то знать.

— Проспелить можешь? — спрашиваю на всякий случай.

Здесь это принято: любое слово, а имя подавно, у тебя могут попросить «проспелить», то есть назвать по буквам. У нас тоже так делали, но только по телефону, когда плохо было слышно, и то мы говорили не буквами, а словами. Например мое имя: Свердловск, Ельцин, Раиса, Житомир — получается Серж. А они следуют буквами своего алфавита и кругом все только этим и заняты, что спелают по любому поводу и не только имена, но и слова, потому что одно слово на слух звучит точно так же, как и пять других, и чтобы знать, о каком слове идет речь, тебя могут попросить проспелить его.

— Эй-ай-ди-уай-эн, Айдын, — проспелил он.

— Фамилия? — очень строго говорю я, чтобы не вздумал меня обманывать.

— Мамедьяров, — говорит он.

Тут уж мне стало ясно, что никакой он не испанец.

— Азерисян? — спрашиваю его по-азербайджански.

Он аж рот раскрыл от удивления.

— Бяли, — говорит. (В смысле, да, азербайджанец.)

Только этого мне не хватало! Задержать в Майами преступника-азербайджанца, продолжить в некотором смысле армяно-азербайджанский конфликт на этом райском полуострове Флорида?! Что теперь делать, думаю. И все из-за этого Эмилио.

— Хайес? — спрашивает он меня по-армянски и выводит из задумчивости.

Это в Москве мы для всех — люди кавказской национальности, а друг друга мы сразу узнаем везде. Я его не распознал, потому что мне даже в голову не могло прийти, что у Эмилио конфликт с азербайджанцами. Их здесь я видел всего пять-шесть человек, не больше. Поэтому и принял его за испанца. И вот он меня тоже не опознал.

— Да, — говорю ему по-азербайджански. — Я — армянин. Жил в Баку.

— Я тоже из Баку, — говорит он.

— Где там жил? — спрашиваю.

У нас, у бакинцев, принято: как встретим земляка на чужбине, обязательно спрашиваем, кто где в Баку жил, на какой улице, в каком доме, и, что интересно, всегда находим общих знакомых. И очень радуемся, что нашли общих знакомых, потому что это подтверждает тот факт, что наш город связывает нас почти что родственными узами. Так было, во всяком случае раньше.

На Наклоне, — говорит, — возле рынка.

Асю Далакян знаешь? — спрашиваю.

— А кто ее не знал! Их три сестры, верно?

— Верно, — обрадовался я. — А я жил на Хагани, возле Молоканского сада.

Ему сейчас не до того было, чтобы общих знакомых на улице Хагани искать, совсем другое настроение у человека, когда он в наручниках. Да еще попал в руки врага, так он думает, я уверен.

— И что ты со мной теперь сделаешь? — спрашивает он, понимая, что в принципе, я могу его даже убить: нож есть при нем, а почему он здесь оказался, следствие установит, а я буду говорить, что он оказывал мне сопротивление при задержании, своими действиями угрожал моей жизни.

— Пока не знаю, — говорю.

— А когда узнаешь? — спрашивает он.

— Когда ты расскажешь мне, зачем ты сюда пришел.

— Я тебе ничего не расскажу, — говорит он.

— Тогда я вызову полицию, — говорю я и достаю мобильник.

— Твое дело, — говорит он, — звони.

Решил видно, что лучше ему иметь дело с полицией, чем с армянином.

— Даю тебе пять минут на размышление, — говорю ему и в этот момент вижу, что открывается дверь дома и оттуда высовывается Эмилио, меня, видно ищет. А выйти полностью из дома боится.

— Сиди тихо, — сказал я азербайджанцу, снял с него один наручник и пристегнул к дверной ручке. — В твоих это интересах, — И вышел к Эмилио.

— Как дела? — спрашивает Эмилио.

— Все спокойно, — говорю ему. — Спи. У меня все под контролем.

— Ладно, только знай, что я время от времени буду вставать, проверять, чтоб ты бабу сюда не привел.

— Вставай, если охота, — говорю ему. — Но я из-за тебя импотентом становиться не собираюсь. Прерванный секс приводит к ранней импотенции, слыхал?

— Меня твои проблемы не волнуют, у меня своих хватает, — сказал он и захлопнул дверь.

А я вернулся в свой вэн.

— Ну что, земляк, будешь говорить или молчать, как Зоя Космодемьянская?

— А что я должен говорить? — смотрит он на меня исподлобья.

— Что ты хочешь от этого чатлаха[8]? — говорю и показываю на дом.

— Это ты правильно сказал, говорит он. — Человек, которого ты охраняешь, тот еще чатлах.

— А что он тебе сделал? — спрашиваю.

— Мне ничего не сделал, — говорит он. Моего брата в тюрьму посадил.

— За что?

— За то, что брат отпиздил его, как собаку, — говорит он.

— А за что он его отпиздил? — спрашиваю.

— Долго рассказывать, — говорит он.

— А куда мы торопимся? — говорю ему. — До утра времени полно. Расскажи, если это не секрет.

— Ты посторонний человек, что я тебя буду нагружать нашими делами?

— Ада, — говорю ему, — какой я тебе посторонний? Мы столько лет в Баку рядом жили — армяне, азербайджанцы, видишь, я с тобой на твоем языке говорю.

— И я могу на твоем говорить, — говорит он мне и переходит на армянский. Поверь, нет желания рассказывать про этого чатлаха. Он не стоит этого.

— Я знаю, — отвечаю ему по-азербайджански. — Я только из-за бабок согласился у него дежурить. Платит 250 долларов в сутки. А я без работы был. Так бы ни за что не согласился. Как на него посмотрел в первый раз, понял, что говно, а не человек.

— Тогда поверь мне на слово, что моему брату было за что его метелить, — говорит он.

— Верю, — говорю ему. — Сам бы отметелил с удовольствием. Ты слышал, что он мне сейчас говорил?

— Слышал, — говорит он.

— Ладно, — говорю, — я тебя сейчас отстегну, но ты не вздумай делать глупости. У меня лайзенсы секьюрити, а в Баку я был кандидатом в мастера по классической борьбе. Понял?

— Понял, — говорит. — Мне старшего брата своего освободить нужно.

— Расскажи, что ты теряешь… Вдруг я помогу себе? — говорю ему и снимаю наручники. — Мы же бакинские ребята, не чушки из района, у меня столько друзей азербайджанцев было! Не меньше чем армян или русских. Если приедут сюда, увидишь, как я их встречу!

— У меня тоже, да и у моего брата много друзей армян. Мы ж на Баилове жили. Вначале на Биби-Эйбате, потом возле рынка. Армянский район.

— Тогда говори, земляк, на каком хочешь языке. На каком тебе удобней.

— Да я на любом могу, — говорит Айдын и переходит на русский. — Все же наш общий язык это, скажи?

— Согласен, и если честно, я даже думаю на русском, — признался я ему.

— А я по-разному, — сказал Айдын. — Тем более в последнее время в Баку уже меньше на русском говорят.

— Я там давно не был, не знаю. Что этот чатлах сделал твоему брату?

— Придется мне рассказывать с самого начала. Не скучно тебе будет?

— Ты что? Сидим, коротаем время. Не забудь, солдат сидит, а служба идет. Мне ведь бабки капают.

— Брат в Баку стал беспокоиться за своих пацанов — одному тогда было 12 лет, а другому 10. Все время думал, что как только ребята подрастут, их заберут в армию и направят в Нагорный Карабах.

— Опять армяне виноваты! — усмехнулся я.

— Да, мы тоже так считали. Не было бы конфликта, все сидели бы в своих домах. А так смотри, 600 тысяч бакинских армян разбрелись по свету. А сколько азербайджанцев из Армении, с оккупированных территорий остались без крова? Столько же, если не больше.

— Мы с тобой в этом виноваты? — спрашиваю я его. — У нас кто-нибудь спрашивал наше мнение?

— И ты прав, — говорит он. — Так вот, подали мы на лотерею грин-кард и выиграли — и мой брат с семьей, и я. Представляешь, сразу так нам повезло. Продали квартиру в Баку, бабушкин дом в Ленкорани, мебель-шмебель — короче, около 80 тысяч насобирали бабок. Как их сюда везти? Самому младшему сыну брата, третьему, тогда было два года. И вот почти все деньги поместились в детскую коляску, в полдюймовые трубки, из которых она была вся сделана. Скручивали стодолларовые бумажки по десять штук и проталкивали в трубки. Прилегаем в Майами — весь багаж прилетел, а коляски нет. Те люди, что нас встречали по грин-карт программе, говорят: «Не жалейте о коляске, мы вам купим новую в сто раз лучше.». А брат говорит: «Нет, я буду сидеть в аэропорту, пока не получу свою коляску. Мой сын к ней привык.» Что делать? Эти люди пошли, узнали и сообщили, что коляска прилетит следующим рейсом из Нью-Йорка через 5 часов. Все это время мы сидели в аэропорту и ждали нашу коляску. Хорошо, получили ее. Это я тебе рассказываю, чтобы ты знал, как дороги нам эти деньги. В этих 80 тысячах труд всей нашей семьи, начиная с бабушки. Отец с братом работали в НПУ имени 26-ти бакинских комиссаров, отец слесарем, а брат оператором в компрессорной. Я закончил техникум и работал строителем — клал кафель, паркет.

— Хлебная специальность у тебя, — сказал я.

— Не жалуюсь, — говорит Айдын. — Сейчас тайл здесь кладу, ламинейт — что хочешь. Если будет надо — имей в виду. Как земляку скидку сделаю. Так вот, сразу после приезда брат стал присматриваться, во что бы вложить деньги. Остановился на том, чтобы сделать свою пекарню. Он всегда хорошо готовил, а тут совсем нет кутабов, лаваша, наших сладостей вроде пахлавы, шякяр-чурека, — сам знаешь. Свели его с человеком, который сдает помещение в рент. С этим самым Эмилио. Договорились о цене, хотя тот вначале заломил выше крыши. А потом он спрашивает брата сколько он собирается вложить в это дело. Брат говорит: «80 тысяч». Эмилио говорит: «Раз у тебя есть такие деньги, зачем тебе такая головная боль — утром рано вставать, целый день находиться в горячем цеху, и притом неизвестно, пойдет у тебя дело или нет.» «А что мне делать?», — спрашивает брат. «Я бы на твоем месте вложил бы деньги в ценные бумаги, — говорит Эмилио, — они в месяц будут с этой суммы приносить тебе самое меньшее 2000 долларов. Думаю, это столько же, сколько даст тебе пекарня, только без геморроя». Брат подумал два дня, посоветовался с кем мог, составили они с Эмилио договор и брат отдал ему деньги наличными. Месяца четыре он получал от Эмилио по 2000 долларов; иногда чуть меньше, иногда больше, в зависимости от котировок на бирже, как объяснял ему Эмилио. А однажды он ничего брату не дал, сказал, что акции резко упали и все, кто их имел, понесли убытки, включая моего брата и Эмилио. Таков, мол, закон биржи, закон капитализма. Брат говорит, я ничего не знаю, возвращай мои деньги или, клянусь, я убью тебя. Эмилио стал кричать, чтобы народ собирался — дело у него в офисе происходило, а брат совсем завелся, повалил его и стал метелить и говорить, что это только начало, и если он не вернет деньги — ему крышка. Успел хорошенько навалять ему, но люди из соседних офисов вызвали полицию, брата взяли, а потом на суде дали шесть лет. Договор, который подписал мой брат с Эмилио, юристы признали законным, а там маленькими буквами было написано, что в случае обвала на бирже брат никаких претензий к Эмилио иметь не будет. После суда я остановил Эмилио и сказал ему: «Запомни, ты не знаешь, кто такие кавказцы. Мы таких вещей не прощаем, если мы не отомстим, отомстят наши дети, внуки. Такой закон наших гор». И ушел. Вот после этого он, очевидно, и нанял тебя. А я убивать его не собираюсь, мне главное — освободить брата и вернуть наши деньги.

— А чего ты вокруг дома ходил? — спрашиваю я.

— Вчера ночью я проезжал мимо дома и свет не горел здесь. Я подумал, вдруг он сбежал уже. Пришел сегодня, чтобы проверить.

— План есть у тебя? — спрашиваю я.

— Пока нет, но знаю, что земля у него должна гореть под ногами. Надо его пугать, делать вид, что кто-то пытается проникнуть к нему в дом — сегодня я хотел сломать стекло в подвале. В конце концов он не выдержит и сам начнет искать со мной встречи. Но вот ты не вовремя появился.

— Очень даже вовремя, — говорю. — Считай, что тебе крупно повезло. Если вместо меня сейчас здесь был бы американец или испанец — твоя эпопея тут же бы закончилась. А со мной она только начинается.

— Что ты хочешь сказать? — спрашивает Айдын.

— А то, что я тебе буду помогать, — говорю ему. — Ты будешь знать о всех его передвижениях, планах. Через меня. И не может такого быть, чтобы два бакинца, центровых в общем парня, не смогли бы проучить этого чатлаха.

— До конца жизни буду благодарен тебе только за эти слова, — говорит Айдын. — А если поможешь — я в долгу не останусь.

Достал я початую бутылку «Хенесси», которую открыл для Нинки в Фениксе, разлил по бумажным стаканчикам. Мы выпили.

Я тебе сейчас одну музыку включу — для тебя будет большим сюрпризом! говорю Айдыну и ставлю в CD-проигрыватель диск с азербайджанской музыкой. Тихую громкость дал, чтобы мой гётверан не услышал и не проснулся. — Ну, как?

— Кто это? — сразу обалдел Айдын.

— Эюб Якубов! — говорю ему. — Когда я уезжал, я его там не слыхал. Недавно, видно, появился. Но как поет!

— Поверишь, — говорит Айдын, — с тех пор как мы приехали, а уже больше года прошло, я первый раз нашу музыку слушаю. — Джан э джан! — расчувствовался он после того, как Эюб хорошую соловьиную трель засандалил.

— Я тебе этот диск дарю, — говорю ему. — А себе я новый из Интернета скачаю. Только послушаем пока.

— Спасибо, дорогой, — говорит Айдын и я чувствую, говорит от всего сердца. А я такой человек, когда мне от чистого сердца что-нибудь говорят или делают, мне хочется еще больше тому человеку что-то сделать.

— Давай будем думать теперь, как наказать твоего чатлаха, — говорю. — Одно знаю точно, он очень жадный, по жизни недальновидный и большой бздун.

— Вот на то, что он бздун — я на это очень надеюсь, — говорит Айдын. — Но и опасность в этом есть — он может капнуть в полицию, и ему вдруг поверят на слово — я их законов не знаю!

— Так просто полиция тебя не возьмет — нужны хотя бы косвенные улики. Например, соседи скажут, что видели твою машину возле его дома неоднократно. Ты где машину поставил?

— На улице, недалеко здесь.

— Вот, в следующий раз ставь как можно дальше и желательно в людном месте, возле универсама, ресторана, сам знаешь. А сейчас лучше иди, чтоб не засветиться, — говорю ему. — Только оставь номер твоего телефона и запиши мой.

Достал я блокнот, стал записывать свой номер, а Айдын увидел у меня под сидением нарды.

— Может, один тас в короткие сыграем? — спросил он. — Сто лет нарды не видел!

— С удовольствием, — говорю. — Только надо очень тихо играть.

— Зары можно на мой платок кидать, — предложил Айдын. — И не хлопать камнями сильно.

— Хорошо, один тас можно, — стал раскладывать я камни. — Тебе ведь завтра на работу.

— Да, у меня объект на Холандейле, — говорит Айдын и кинул зару.

У него сразу выдало шеш. Кинул я, у меня се. Сразу ему повезло — это уже сигнал к проигрышу. Короче, играли мы с ним до утра, притом уже со второго таса на деньги, это я предложил, потому что первый тас я проиграл и сказал, что когда на деньги играю, то я играю лучше. Чисто символически поставили на кон пять долларов и к утру я проиграл ему 55 долларов. Айдын не хотел брать, я заставил, потому что сказал, учти, я все равно отыграюсь и возьму у тебя свои деньги. И потом это не игра была — я все время смотрел на дом Эмилио, потому что этот чатлах мог вдруг услышать шум, когда иногда мы забывались и начинали громко говорить и стучать камнями.

На следующий день мы опять с Эмилио ездили по его делам. У меня при себе был портфельчик с НЗ — водой, булкой и консервами, мог выжить с этим запасом в течение двух суток, а может, и больше.

Поздно вечером, как мы договорились пришел Айдын, и мы стали разрабатывать план, который я предложил в общих чертах, а Айдын одобрил. Когда все решили, я дал ему свой второй пистолет, который держал в бардачке, но вытащил оттуда обойму с пулями. Для нашего плана пули ему были не нужны, а чтоб под горячую руку не наделал глупостей, лучше если пули останутся в машине. В нарды в этот вечер не играли, он пошел спать в машину Эмилио, лег на заднее сидение — приятное с полезным — поспал и одновременно занял нужную позицию.

Утром Эмилио, как обычно, выходит из дома, сует мне 150 долларов за ночь, не спрашивает, готов я или нет, говорит: «Пошли» и идет к своей машине, садится за руль. Я сажусь рядом. Эмилио только собирался вставить ключ в замок зажигания, как Айдын приставил пистолет к моей голове и громко сказал:

— Подними руки! — и еще ткнул меня пистолетом.

Если б вы видели лицо Эмилио в этот момент! Клянусь, точь-в-точь, как у того мексиканца из фильма, когда его ковбой собрался пристрелить.

— Ты полегче, — огрызнулся я, но руки поднял.

Айдын тут же защелкнул на них наручники, как я его научил. Правильно все сделал. И вытащил у меня из подмышки пистолет, в котором, конечно, не было пуль. На всякий случай.

— Теперь ты! — приказал он Эмилио и ткнул и его пистолетом в затылок, хорошенько так пнул.

Эмилио жалобно заскулил и поднял руки. «Это тебе и твое отношение к людям»! — с удовольствием подумал я. Айдын надел и ему наручники и сказал:

— Я тебя предупреждал, что рассчитаюсь с тобой?

— Предупреждал, — как пионер, ответил Эмилио.

Видели бы его родственники из Феникса в этот момент. И та племянница.

— И ты что думал, что я своего слова не сдержу? Думал, взял телохранителя и я тебя не достану?

— Да, я так думал, — чуть не плача сказал Эмилио.

— А у меня на сегодня билет на самолет — прикончу тебя и тут же улечу из Штатов, — зловещим голосом, как я учил, сказал Айдын.

— Извини, что вмешиваюсь, — подал я голос. — А мирно решить этот вопрос нельзя?

— А кто ты такой, что голос подаешь?! — разозлился Айдын. — Я тебя сразу не прикончил только потому, что если буду убивать, то обоих сразу. Чтоб после выстрелов сразу свалить. Понял?

— Да, да, — подал голос Эмилио, — лучше мирно решим этот вопрос. Прошу вас.

— Как мирно?! Мой брат в тюрьме, и ты отнял наши последние деньги. Даже если ты мне предложишь деньги, а брат будет в тюрьме — я все равно тебя прикончу! — размахивая перед его лицом пистолетом, орал Айдын.

— А если он освободит брата? — подал я голос.

— Опять ты суешься! — завопил Айдын и слегка вроде стукнул меня пистолетом по голове. Я замычал для понту. — Твое слово здесь не стоит и цента! Не мешай мне!

— Да, да, — опять подал голос Эмилио. — Мой адвокат может освободить твоего брата.

— Как? — строго спросил Айдын.

— Я напишу заявление, что отказываюсь от иска, — сказал Эмилио.

— А адвокат отнесет его судье и твоего брата тут же отпустят, — опять встрял я.

— Ты мне надоел! — сказал Айдын. — Еще слово, и я тебя пристрелю.

— Отпустят твоего брата, клянусь жизнью! — скулил жалобно Эмилио. — Он правильно говорит. Адвокат все сделает.

— Ты хочешь и меня обмануть? — спрашивает Айдын и вытягивает ухо Эмилио чуть ли не на пол метра к себе.

— Нет, жизнью клянусь! — закричал Эмилио.

— И деньги вернешь? — спрашивает Айдын и берется за другое ухо Эмилио.

— Хоть сейчас могу чек выписать! — стонет Эмилио.

— Меня, как моего брата, хочешь обмануть, хитрый шакал? — Айдын стукнул Эмилио пистолетом по голове, не очень сильно, но хорошо так стукнул. («Это ему за Нинку!» — сразу решил я.) — Чек можешь в одно место себе засунуть!

— Наличными могу дать, — заплакал Эмилио после удара по голове.

— Только если прямо сейчас дашь! — сказал Айдын. — В банк с тобой я ехать не буду.

— Как сейчас?! — захныкал Эмилио. — Где я столько денег возьму?

— А ты поищи в своем сейфе. От налогов там свой кеш, небось, прячешь. И брата деньги там лежат, я уверен. Вот прикончу тебя и займусь твоим сейфом.

Айдын отпустил уши Эмилио и схватил его за горло.

— Молчишь, старая лиса? Все, ты мне надоел! — и стал его душить. — Дети брата остались без отца, жена его каждый день тебя проклинает! Я должен тебя уничтожить!

— Подожди! — хрипло закричал Эмилио. — Я поищу в сейфе, там кое-что должно быть!

— Ладно! — отпустил его Айдын и вытолкнул из машины. — Твой последний шанс!

Я тут начал мычать.

— Сказать что-то хочешь? — спросил меня Айдын.

— Да.

— Ладно, говори, — разрешил Айдын.

— Не убьешь? — спросил я.

— Пока нет, — сказал Айдын.

— А меня с собой не берете? — спросил я.

— А зачем ты нам там нужен? — спросил Айдын и сразу все понял, снял один наручник, чтобы пристегнуть меня к рулю.

Я поэтому ему и напомнил о себе — ноги ведь свободны, могу сбежать, а если не сбежал — уже под подозрением.

— Все же я его телохранитель, — сказал я.

— Не нужен мне такой телохранитель! — вдруг раздухарился Эмилио. — Тебя проморгал, а сейчас хочет на мой сейф посмотреть!

— Раз он так кричит, значит, ты пойдешь с нами, — решил Айдын, отстегнул наручник с руля и вытолкнул меня из машины. — Пошел!

Я вылез из машины, и Айдын прикрепил мой наручник к руке Эмилио.

— Вот так будет надежней, — сказал он и погнал нас в дом.

В доме Эмилио юлил, темнил, не хотел открывать сейф, говорил, что не может найти ключи, должен спокойно вспомнить, где они лежат. Айдын завел его и меня в ванную, навел на нас два пистолета и сказал:

— Считаю до трех, а потом стреляю!

Эмилио зарыдал, а я начал уговаривать Айдына не убивать меня, мол, я здесь не при чем. Но Айдын сказал:

— Вы должны умереть вместе! Я не оставляю свидетелей, — и начал считать.

Как только он сказал «Раз!» Эмилио тут же вспомнил, где лежит ключ. Все же страх у него боролся с жадностью и я, честно скажу, не знал на 100 процентов, какой будет исход этой борьбы. Победила любовь к жизни: Эмилио открыл сейф. В сейфе было тысяч 500, я прикинул на глаз. Айдын отсчитал 100 000, остальные оставил в сейфе.

— Я беру свои 80, а 20 это штраф за то, что брат сидит в тюрьме, — сказал Айдын. — Справедливо?

— Если скажу «несправедливо» ты и остальные деньги заберешь, — сказал Эмилио.

— Ты угадал, — сказал Айдын, — потому что каждый день в тюрьме для невиновного человека стоит миллион долларов, а может, и больше. А теперь пиши заявление и отправляй по факсу своему адвокату.

Айдын отцепил Эмилио от меня, пристегнул его к ножке письменного стола и, пока тот писал свое заявление, грозно мне говорил:

— Если я его не прикончу, значит и ты будешь жить, понял?

— Понял, — говорю.

— А если брата сейчас не выпустят — вам обоим крышка. Заберу тогда все деньги из сейфа и уйду. Улечу домой. Пусть без брата, но с деньгами.

— Да я все сейчас сделаю! — тут же отозвался Эмилио.

— Посмотрим, — грозно сказал Айдын и опять обратился ко мне: — Но если ты когда-нибудь захочешь быть свидетелем по этому делу, знай, что ты — труп. Считай, что я отпустил тебя пока в увольнение, понял?

— Не ребенок, понимаю, — сказал я.

Айдын прочитал вслух заявление, которое написал Эмилио. чтобы я был в курсе. Там все было правильно, я слегка кивнул Айдыну, и Эмилио отправил факс. Потом Айдын набрал номер адвоката, дал трубку Эмилио, и тот сказал адвокату, что обстоятельства изменились и что надо освободить Мамедьярова из тюрьмы как можно быстрей. Потом адвокат позвонил Эмилио и сказал, что все сделано — Мамедьяров через час выйдет из тюрьмы. Айдын тут же вывел нас во двор, посадил в мой вэн и мы все поехали к тюрьме. Вэн вел я, одна моя рука была прикована к руке Эмилио. В общем, мне это не очень мешало. Встретили брата Айдына, лицом он очень оказался похож на моего соседа по Баку инженера Новрузбекова: сразу видно, приличный, честный человек. Потому, наверное, и попался на удочку Эмилио.

Недалеко от дома Эмилио Айдын приказал остановить машину, они с братом вышли, и он сказал нам:

— Ключи от ваших наручников оставляю на заднем сидении. Возьмете, когда приедете домой. Но если вздумаете жаловаться в полицию — вам конец! Поступайте, как хотите, а я свое слово сказал. Понятно?

— Понятно, — ответили мы с Эмилио хором и уехали.

Только отъехали, Эмилио говорит:

— Едем в полицию! Тут рядом, через два квартала.

Я остановил машину и сказал ему:

— Вылезай!

— Для чего? — спрашивает Эмилио.

— Для того, чтобы мы с тобой разъединились. Снимем наручники. Ты поедешь в полицию, а я домой. Мне жить еще не надоело!

— Как я поеду без тебя? — возмутился Эмилио. — Ты ведь мой свидетель!

— Считай, что я ничего не видел, — сказал я. — Меня не было с тобой.

— Как не было? — взвился Эмилио. — Почему?

— Потому, что я еще молодой и хочу жить. А этим людям зарезать человека проще, чем барана, — сказал я. — «Спасибо» скажи, что нас пожалели, отпустили.

— А как же мои деньги? — уже поспокойней сказал Эмилио: видно, опять между жадностью и жизнью выбрал последнее.

— Это твое дело, — сказал я. — Если тебе дороже деньги, езжай в полицию.

— Ладно, поехали домой, — решил Эмилио.

У Эмилио во дворе мы, как сиамские близнецы, вылезли из машины, я достал ключи и снял наручники.

— Хорошо еще отделались, — сказал я Эмилио.

— Что хорошо? — недовольно сказал он опять тоном босса. — Потерял 100 000 долларов! И все из-за тебя!

— А причем я? — в самом деле удивился я. — Этого врага ты сам себе нажил.

— А кто допустил, что он спрятался в моей машине? — визгливо закричал Эмилио. — Для чего я тебе платил деньги, если при тебе меня заковали в наручники и ограбили?

Ну что ему ответишь на это? Как ни смотри — он прав. Ведь я должен был проверить машину, прежде чем он сядет в нее.

— Значит, я плохой бодигард, — сказал я. — Вот тебе 150 долларов, что ты мне заплатил за эту ночь.

— Ха-ха! 150 долларов, когда я потерял сотню тысяч! — сказал он, но деньги забрал.

— Извини, если что не так, — сказал я, садясь в свой вэн. — Хорошо, что живы остались и теперь тебе бодигард не нужен. Прощай!

И я уехал.

Приехал домой, а там меня ждали Айдын с братом.

— Привез твои пистолеты, — сказал Айдын. — Боюсь их при себе держать без разрешения.

Зашли в дом, я достал новую бутылку «Хенесси». Выпили за успешно проведенную операцию.

— Сереж, — говорит Айдын, — ты думаешь почему я у него на 20 000 больше взял?

— Пени за то, что брат сидел, — сказал я. — Очень правильно взял, молодец. Вчера мы с тобой этот вариант не рассматривали.

— Хорошая мысль приходит вовремя! — сказал Айдын. — Это я для тебя взял. Без тебя ведь еще неизвестно, что у меня вышло бы. Ты очень помог мне.

— Да ты что?! — удивился я. — Мне ничего не надо. Я ведь просто так тебе помогал, как земляку.

Но Айдын и его брат Зафар стали меня уговаривать взять эти деньги. Я ни за что не соглашался, в конце концов я сказал, что согласен взять половину, а вторую половину должен взять Айдын. Так будет справедливо. Мы оба разработали этот план, репетировали полночи и потом днем успешно осуществили. Айдыну пришлось согласиться. И когда допили коньяк. вдруг решили вложить с Айдыном наши деньги в создание частного детективного агентства. Это идея, сам не знаю, как пришла мне в голову. Наверное, потому, что Айдын очень грамотно все делал, оказался четким напарником. Я сказал об этом Айдыну, и он тут же согласился: говорит, что тоже понравилось, как мы работали. Зафар сказал, что и он готов вложить сколько надо в наше агентство. Он может быть администратором, директором, кем угодно. На том и расстались.

Потом я позвонил Пуделю, сказал, что ушел от Эмилио и свои 10 процентов за четыре дня моей работы он может уже получить. Я, конечно, не сказал ему про ночные свои деньги, пусть это будет в счет его портсигара. Пудель как услышал про деньги, хотел тут же за ними приехать, но я сказал, что устал и завтра вышлю ему чек по почте.

И только я положил телефон, как вдруг звонок в дверь. Открываю, стоит Эмилио.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Я уже без тебя дома спать не смогу, — говорит Эмилио. — И тем более, что еще один человек есть, который мне угрожал, звонил из Феникса.

— Какие условия? — строго спрашиваю его.

— Такие же, — говорит Эмилио. — Согласен?

— На такие же — нет, — говорю и вижу, что он в моих руках, сколько скажу — столько заплатит. Опять бздит, как собака. Мне даже жалко его стало.

— А сколько хочешь? — спрашивает он плаксивым голосом.

— Хочу, чтобы утром я пил у тебя в доме кофе, ел сэндвичи — короче, нормальное трехразовое питание в день. Я из-за тебя портить свой желудок не собираюсь!

— Согласен! — обрадовался Эмилио. — Поехали сейчас ко мне, вместе поужинаем, у меня в холодильнике такие шримпсы есть, я их приготовлю — пальчики оближешь.

И такой он был в тот момент нормальный, даже симпатичный, честное слово, что я чуть не пожалел, что мы с Айдыном его наказали. А потом подумал, что, раз так преобразился человек, значит здорово бздит. Видно, хорошо кинул своих родственников из Феникса, а эти мексиканцы в самом деле замочить могут. Хотел было отказаться, но было уже поздно — он ведь мои условия принял. А у нас во дворе в Баку в таких случаях обратного хода нет. Так я воспитан.

Август 2008 года, Майами

КАЛАМАЗУ

Я сидел в кафе на берегу залива и потихонечку пил кубинский кофе. Хорошая погода, с залива дует прохладный ветерок, напротив меня за столиком две леди едят мороженое, и та, что посимпатичней и в бейсболке с надписью «Florida», нет-нет, да и кидает на меня ливера. Было бы это в России — тут же взял бы свою чашечку, подошел и присел бы к ним за столик. To-сё, трали-вали, думаю, осечки бы не было, раз ливера кидает. Но тут совсем другое дело — язык! Я могу только смысл передать того, что хочу сказать, слава Богу, хоть этому научился — больше ничего. Никаких шуток, подковырок, намеков, комплиментов — всего, что требуется для кадрежа и чему я все же научился в конце концов, на этом языке я делать не могу. Поэтому чувствую себя инвалидом — инвалидом языка. Остается только посматривать на этих женщин и глотать слюнки. Вот как с этой — опять зыркнула и вроде даже улыбнулась! Ну что я могу сделать? Могу подойти и сказать: «Май нейм ис Миша». Они ответят мне что-нибудь, и я это точно не пойму. Могу попросить, чтобы говорили «симпл ворд» и «слоули». То есть простыми словами и медленно. Они начнут говорить со мной, как с дебилом, и на этом все закончится, потому что так разговаривать никому неохота. А во-вторых, я могу и это «слоули» не понять. Вот так!

Я взял и отвернулся от них. Чтобы зря душу не тревожили, стал смотреть на залив, на шикарные яхты, которые там стоят, а когда снова повернулся, смотрю, возле их столика стоит мужик и явно кадрит их. Я чуть не поперхнулся кофе. Спросите, а как я догадался, что он их кадрит, а не просто знакомый? Просто, когда человек кадрит, у него поза как у попрошайки, чего бы в этот момент он из себя ни строил. Позвоночник изогнут в ломаную кривую, нормальный человек так и минуты не сможет простоять: и руки и ноги, как на шарнирах — он ими сейчас не руководит, они у него, как у матерчатой куклы. Потому что в этот момент он весь на языке, говорит, как цыганка, которая уговаривает человека дать ей погадать. Честно скажу, в этом деле, в кадреже, обязательно — я уверен в этом — присутствует и гипноз. По себе сужу, так как таких женщин иногда кадрил, которые на пушечный выстрел в нормальных условиях меня бы к себе не подпустили. А на улице, бывало, догонишь, начнешь говорить, и она останавливается, смотрит на тебя с интересом, потом смеется, а раз засмеялась, значит, загипнотизировал! Ну все это, конечно, там, на родине, а здесь я как евнух. И потому настроение совсем не для кадрежа.

Да, так вот, этот мужик что-то говорит им по-английски, они с интересом смотрят на него — не вижу я его лица, не могу пока сказать, чем он их берет, но одет он прилично: шорты «Докерс», мокасины из хорошей кожи, а в одном ухе даже серьга у него. Такие примочки я не признаю — серьги, браслеты, перстни, цепочки с крестами, мужчина должен быть мужчиной. Но результат налицо: моя уже на меня даже не зыркает. И смотрю, они уже улыбаются — верный признак, что кадреж проходит успешно; смотрю, он поставил свою чашечку кофе на их стол и сел. Да, вот что значит язык! Умел бы говорить — сейчас на его месте, возможно, был бы я. Моя опять, как бы случайно, вроде, как вспомнила обо мне, бросила на меня взгляд, и мне показалось, как бы сказала мне: «Вот видишь, каким надо быть!». Я лишь вздохнул и раскрыл бесплатную русскую газету — лучше уж новости прочту, хоть польза какая будет. И тут вдруг мужчина этот встал, приподнял свой стул, переставил поближе к той, которая была в бейсболке, и только собрался сесть с ней рядом, как я вдруг закричал:

— Роберт!

Я узнал его и от неожиданности не удержался и закричал очень громко. А он так и замер на полпути к стулу, увидел меня, узнал сразу и тоже закричал:

— Ара, Мишик, неужели ты?!

Женщины эти, пораженные, замерли, да и за соседними столиками посетители насторожились — здесь люди так не кричат: только мы шумим, выходцы из СССР, и еще израильтяне. Те даже покруче нас орут, потому что все время на Западе жили и никого уже не стесняются. А мы все же, когда чувствуем, что на нас смотрят, обращают внимание — тут же прекращаем базар, тушуемся.

Мы пошли друг другу навстречу, крича: «Ара, какая встреча!», «Не может быть!». Обнялись, расцеловались и тут же перешли чуть ли не на шепот, заметив, что на нас все смотрят.

— Ты как здесь оказался? — спросил я. — Мне все говорили, что ты в Австралии…

— Какая Австралия, ты что?! — рассмеялся Роберт. — Я в Канаде был…

— А как сюда попал? — спросил я, и Роберт тут же перешел на совсем тихий шепот:

— Подожди. Слушай сюда! Этих баб я закадрил только что, надо ковать… А то вдруг свалят. Пошли! — подтолкнул он меня к своему столику. — Та, что в бейсболке, моя, — успел он шепнуть мне. А на английском сказал им, что встретил друга детства, земляка, с которым судьба, казалось, разлучила навсегда. И вот такая случайная встреча! Так я понял все, и мне, кажется, правильно. Те сразу чуть ли не прослезились: «Рилли?! Фантастик!». А Роберт усадил меня рядом с той, что мне совсем не нравилась, и представил меня:

— Майкл!

А потом и сам представился:

— Роберт!

Они тоже стали называть свои имена. Та, рядом с которой я сел, оказалась Кэрол, а та, на которую я посматривал вначале, Лиса, то есть по-нашему Лиза. Обе они уже запали на Роберта, тут другого мнения быть не могло, а Лиса моя уже была почти что готова с Робертом на все. Я сразу пошел у них по второй программе, а когда они поняли, что я еще и не говорю по-английски, вообще перестали меня замечать, стал я как человек-невидимка.

— Ты что, совсем не спикаешь? — спросил меня Роберт.

— Моя-твоя мал-мала понимай, — сказал я. — Только так.

— Это плохо, — покачал головой Роберт. — Остается рассчитывать только на твою кавказскую красоту.

— Какая красота, скажешь тоже! — отмахнулся я.

Почему он так сказал, сейчас объясню: раньше все меня считали очень красивым — и женщины, и мужчины. Так они все говорили. Хотя сам я себе совсем не нравился с этой своей кавказской красотой и хотел бы выглядеть нормально, ну, например, как Роберт. Но тот, говорил, что с его внешностью надо очень много болтать языком, чтобы нравиться женщинам, а мне достаточно молчать и принимать картинные позы. И все — полное лукошко баб! Правда, не могу сказать, что мое лукошко так уж всегда было полным. А многие ребята, которые прослышали о том, что мне не нравится моя кавказская красота, начали потихоньку подкалывать меня:

— Мишик, а у тебя ведь совсем не кавказская красота! У тебя настоящая европейская красота! Клянусь, чем хочешь!

Я пару раз купился, даже обрадовался. Сказал: «Нет, ты серьезно?». А когда понял, что надо мной так подшучивают, даже с одним подрался. После этого от меня отстали с этой кавказской красотой. А здесь, вообще, кто понятие имеет, что такое кавказская красота?

Короче, я сидел рядом с ними, улыбался, как будто кое-что понимаю, пару раз сходил за кофе-водой, а потом Роберт пригласил их к себе послушать старый джаз. Чувихи согласились, даже обрадовались, особенно Лиса, и мы все пошли к паркингу. По дороге я говорю Роберту:

— Мне эта Кэрол совсем не нравится.

— Тогда держи дам сколько сможешь. Прошу тебя!

Объясню, что такое это «держи дам». Когда играет восточный оркестр, например, трио — кларнет, зурна и барабан, кларнет выводит основную мелодию, барабан задает ритм, а зурна фон — «з-з-з-з-з-з», почти всегда на одной ноте. Это называется — «держать дам!». Зурначи имеют щеки, как у великого американского трубача Диззи Гилеспи. Тогда мы не знали, какие щеки у Диззи Гилеспи, а у зурначей щеки, когда они «держали дам», бывали и похлеще, чем у американца. Тяжело ведь минуту-другую выдувать одну и ту же ноту — «з-з-з-з-з-з». И потому, когда кто-то из друзей затевает что-то и просит тебя «держать дам», ты делаешь это: сам не высовываешься, а подыгрываешь, где надо, создаешь благоприятный для друга фон, грубо говоря, раздуваешь щеки и больше ни на что не рассчитываешь. Вот об этом и попросил сейчас меня Роберт — поддержать его в кадреже, когда партнерша у меня оказалась, честно говоря, совсем не подходящая для кадрежа. Но, что поделаешь, раз друг попросил — надо «держать дам».

— Хорошо, — говорю.

А Роберт вдруг спохватился:

— У меня машина на инвалидном паркинге, не надо, чтоб они видели. Задержи их!

И сказал им что-то на английском, быстро пошел, а потом даже побежал. Ничего себе, инвалид! Явно достал липовый инвалидный стикер, решил я, видя, как он побежал. Почти как тот ямаец, что сразу пять медалей взял на пекинской олимпиаде.

Я шел молча, вежливо улыбался дамам, а потом по дороге к паркингу попался сувенирный ларек, и я им что-то промычал, показывая на какую-то шкатулку. Пока они рассматривали ее, я выиграл некоторое время, и мы вышли к стоянке как раз в тот момент, когда Роберт подъехал на своем «Линкольне Таун-каре» вишневого цвета с кожаным верхом. Как был пижоном, так им и остался!

Лиза сразу впорхнула к нему в машину, а Кэрол, естественно, должна была ехать со мной.

— Я тебя буду ждать у выезда с парковки! — крикнул мне Роберт и поехал.

Мы с Кэрол пошли к моей машине: у меня скромная двухдверная «Шевроле», малолитражка, ничего особенного, но мне больше и не надо. Сели, поехали, Роберт, как увидел меня, высунулся из машины и крикнул:

— Если удастся — по дороге свали!

И махнул рукой, мол, езжай за мной.

Я включил музыку, чтоб Кэрол не скучала, и стал думать, как нам отстать от Роберта. Выехали на 95-е шоссе, и тут Роберт вдруг решил пофикстулить перед Лизой (так я подумал вначале) — начал обгонять машины, меняя ряды, как слаломист между флажками. Я усмехнулся, но повторять его маневры не стал — не потому, что так не умею, а просто не люблю, когда другие так ездят. А потом понял его задумку и сказал Кэрол: «Вери денджероус!». Мол, очень опасно. Она озабоченно закивала, гладя на робертовы выкрутасы, а его таун-кар помелькал-помелькал впереди и вдруг исчез. Я прибавил скорость, мол, пытаюсь его догнать, а потом съехал с шоссе и говорю Керол:

— Роберт, Лиса — лосс! («Потерялись, мол».)

Она что-то затараторила.

— Кен ю кол Лиса? — спрашиваю ее и показываю свой мобильник.

А сам думаю: если позвонит, придется еще что-нибудь придумывать, чтобы свалить.

— Ес, шуа!

Она открывает сумочку и начинает в ней рыться. Потом говорит, мол, дома оставила не то записную книжку, не то мобильник, короче, не может она позвонить. Так я понял. Что и требовалось доказать, как любит говорить Роберт. Ну, в общем, все к лучшему: я сделал показательную попытку, единственный возможный шанс использовал, чтобы выправить положение, но на «нет» — и суда нет!

— Финиш, — говорю я. — Роберт, Лиса — финиш.

— Ес, ес, — подтвердила она.

Была бы вместо нее Лиса, я бы пригласил к себе домой. Был бы даже рад, что развалилась компания. А сейчас, единственное, что я мог предложить — это отвезти ее домой.

— Веа ар ю лив? — спросил я.

— Майами Гарден драйв, — ответила она, и очень хорошо, что это было совсем недалеко.

Я повез ее домой, опять включил музыку, время от времени улыбался ей, мол, к сожалению, не могу говорить, а сам жалел, что не взял у Роберта его координаты. Баба-бабой, а как мы друг друга теперь найдем?

Вот с такими мыслями я отвез Кэрол, на прощание записал номер ее телефона, она что-то лепетала, по-моему приглашала к себе на чашку кофе, я сделал вид, что слово «кофе» первый раз в жизни слышу, улыбался вовсю и, наконец, свалил. Еще хорошо отделался, а если б попал к Роберту на хату, предположим, как намечали, да создался бы интим — легкая музыка, бокал вина, мягкий диван, свечи, — что бы я тогда делал? Как бы «держал дам»? Даже за миллион не смог бы я поцеловать эту Кэрол. Так что молодец Роберт, что по дороге все переиграл. И, вообще, до Роберта мне далеко. В делах кадрежа я рядом с ним, как дворовый пацан против Майка Тайсона. Честно говоря, я многому в этих делах у него научился: как подойти к бабе, чтобы не напугать ее, как заговорить, на какую тему. И главное, что я у него перенял, так это то, что весь первый разговор должен быть вроде бы ни о чем — так, трали-вали. Это женщин всегда расслабляет. А ведь некоторые подходят и начинают нести жуткую пургу: типа, я как увидел вас, сердце мое екнуло, я понял, что такую женщину я ждал всю свою жизнь, и т. д. Полный провал, ни одного процента на успех. А Роберт всегда одни трали-вали, ничего серьезного. И почти всегда успех. Не знаю, правда, как он это делает на английском, но все же я видел, как эти бабы — Кэрол и Лиса смеялись, значит, получается у него и на английском.

А почему он в ухо серьгу вставил, я сразу догадался, как только понял, что это Роберт.

Одно время у нас в городе совсем молодые парни начали носить очень короткие и широкие галстуки. Мода такая появилась. Мы дружно смеялись над пацанами, потому что сами носили тонкие тергаливые галстуки до пояса, штатские (то есть американские), с хорошими костюмами, не хуже, чем у настоящих фирмачей. А эти носили свои лилипутские галстуки даже без пиджака. И вот раз я вдруг встречаю вечером в городе Роберта в таком коротком галстуке и без пиджака.

— Ты чего так вырядился? — спросил я. — Не боишься знакомых встретить?

— Слушай, я выяснил, что молодые кадры сейчас клюют на эти галстуки прямо стаями, эти галстуки для них как пароль. Раз в таком галстуке — значит, свой. То есть по сравнению с твоим штатским видом я имею явное преимущество. Пойдем — убедишься.

И в самом деле за вечер Роберт собрал целую кучу телефонных номеров разных студенток, а одну даже увез к себе домой. Поэтому я сразу понял, для чего он себе ухо проколол. Странно, что еще тату себе не сделал. Потому что с этой серьгой он у американок уже свой в доску. Не сомневаюсь! А я и тогда не перешел на эти короткие галстуки, и сейчас ни за что свое ухо прокалывать ради этого не буду.

После Кэрол я поехал в «Старбак-кофе», заказал кофе и попросил телефонную книгу: решил проверить, вдруг Роберт уже попал в нее, книга ведь обновляется здесь раз в три месяца.

Интересно все же, что человек совсем не меняется с возрастом, я имею в виду характер: каким в детстве был — такой на всю жизнь остается! Вот, пожалуйста, Роберт! После тех трагических событий в Баку он еле живой оказался в Красноводске, потом беженцем в Москве несколько лет прожил, милиция наверняка замучила разными проверками и поборами — все же лицо кавказской национальности. Дождался, наконец, визы в Канаду; я знаю, что это такое — ждать визу — одни сплошные нервы! А застукал я его на старом любимом занятии — на кадреже.

Как ни странно, в телефонной книге оказалось несколько Давидянов и один был Роберт. Я тут же позвонил и представил, как телефонный звонок оторвет Роберта от Лисы, как он сначала подумает, брать или не брать трубку, а когда увидит, что экран светится моим именем — тут же откликнется. Но трубку никто не брал. Потом я решил, что телефон этот не мобильный, а домашний и, возможно, не имеет определитель номера. Поэтому Роберт не берет трубку, так как занят самым главным делом своей жизни. Это он сам так про себя говорил: «Я занимаюсь наукой все свободное время.

— Свободное от чего? — спрашивали его.

— От кадрежа! — отвечал Роберт. — Это главное дело моей жизни!

А все думали, что главное дело его жизни — физика. Ведь прямо после института он поступил в аспирантуру, все были уверены, что вот-вот он сделает какое-нибудь важное открытие: он ведь даже в Тбилиси все время ездил, работал там на атомном реакторе.

Хорошо, что вспомнил про этот реактор! Однажды Роберт подхватил где-то мандавошек, в какой-то женской общаге принимал душ и вытерся чужим полотенцем — так он говорил. Когда обнаружил их, а был он в то время в командировке в Москве, то по совету других аспирантов купил серо-ртутную мазь и обмазал ею все места, где могли быть эти мандавошки. И мазал каждый день по нескольку раз и очень густо — он тогда был женат на Луизе и, конечно, не мог возвратиться к ней в Баку с таким подарком. Ну, вроде вывел их, приехал в Баку, а через несколько дней его отправили в Тбилиси продолжать работу на том реакторе. В то время в Тбилиси работала медицинская комиссия из Москвы — проверяла здоровье людей, которые работают на реакторе. У всех все нормально оказалось, только у Роберта все лимфатические железы оказались опухшими. Врачи решили, что у него лучевая болезнь, что он получил большую дозу радиации и его жизнь в опасности. Специальным самолетом его отправили в Москву, положили в засекреченный госпиталь, где, как Роберт потом рассказывал, ему дали какое-то лекарство и он два дня какал белым цветом, как унитаз в том госпитале. Потом у него взяли специальным устройством без всякого наркоза пункцию из грудной клетки — кр-ыхх! — засадили ему это устройство прямо в грудную кость (в этом месте его рассказа, честно скажу, я упал в обморок, потому что с детства не могу слышать такие страшные истории про кровь, раны, не знаю откуда у меня это. Обычно, как слышу что-то такое, сразу закрываю уши, а тут не успел — так интересно было слушать историю Роберта про мандавошек.) Короче, лечат его от лучевой болезни, и вдруг главрач вызывает его и говорит:

— В анализе вашей мочи мы обнаружили много свинца и серы. Не можем понять их происхождение… Правда, у меня есть одна смелая гипотеза.

Ну, Роберт не зря с отличием закончил институт — сразу все сообразил. Говорит:

— Доктор, а это может быть от серо-ртутной мази?

— Может. И лимфатические железы от этого тоже могут опухнуть. От чрезмерной дозы. Вы выводили своих мандовошек, а у нас из-за этого грандиозное ЧП, весь персонал работает с вами в защитной одежде. И в Тбилиси на реакторе всех поставили на уши — ищут утечку радиации.

Короче, никаких взысканий он не получил, Луиза так и не узнала, из-за чего он попал в госпиталь в Москву, а если б узнала — развелась бы с ним на три года раньше. А диссертацию он защитил блестяще.

Я попивал кофе и позванивал Роберту, а он все не брал трубку. Ничего себе, думаю! Неужели за столько времени не мог успокоиться, оторваться от этой Лисы и взять трубку? Но вообще-то он, когда дело касается баб, становится как ненормальный. Раз, помню, встретил его в Баку в подземном переходе у станции метро. Дело было зимой: ветер холодный, не то снег, не то дождь бьет в лицо. Встретились, закурили. Тогда я еще курил. А за неделю до этого я был у Роберта в больнице, он был весь желтый — перенес тяжелейшую операцию по удалению камней из желчного пузыря, чуть концы не отдал.

— Ты что, выписался уже из больницы?

— Нет. Просто свалил на ночь, дежурный врач мой знакомый.

— А что в городе делаешь? Почему не лежишь дома? — поинтересовался я.

— Ты что?! — удивился он. — Я в больнице ведь чуть не месяц лежу, месяц без бабы — представляешь?! А сейчас кому ни звонил — все не могут, как назло. Вышел, может, закадрю кого-нибудь… Правда, погода неудачная. Вон идет, по-моему, ничего… Созвонимся!

И Роберт, припадая на правую сторону, побежал к выходу из подземного перехода. Тогда я подумал: «Да… Чтобы после тяжелой операции выйти на кадреж в погоду, когда плохой хозяин собаку не выгонит из дому — это надо быть или немного чокнутым, или супербабником».

Или вот такой случай. Это вообще абзац! Ни с кем, я уверен, такого произойти не могло. Редчайший случай. До сих пор, когда вспоминаю, не могу понять, правильно поступил Роберт или нет? Слушайте. Раз Роберт возвращался поздно вечером к себе домой (в то время он поругался с Луизой и жил в пустующей квартире нашего общего товарища в третьем микрорайоне: мы все туда похаживали, у каждого из нас был ключ от этой квартиры на всякий пожарный случай.) Ехал он в троллейбусе, и вдруг на повороте женщина, которая сидела рядом с ним, плюхнулась на него. Роберт говорит: «Смотрю, очень приличная женщина, хорошо одета, не похожа на пьяную… Я ее восстановил в положении, как она сидела до этого, и понял, что она спит, как убитая, и то и дело падает то вперед, то вбок. Я стал ее придерживать, пытался заговорить — ничего не слышит, невменяема, одним словом. Такое впечатление, что ее напоили клофелином». Когда доехали до конечной, Роберт понял, что оставлять ее в пустом троллейбусе нельзя — тот же водитель с ней что-хочешь сделает, да еще и ограбит, ведь на ней были дорогие серьги, кольца, часы. Роберт поднял ее, вытащил из троллейбуса, пробовал поставить на ноги — не держится, тут же падает. Что делать? Не оставлять ведь на улице. Он взвалил ее на плечо и понес в ту хату в хрущевке на пятый этаж без лифта. Принес, положил на тахту, плеснул в лицо водой — ничего не помогает. Спит, как спящая царевна. Но дышит нормально, ровно. Роберт снял с нее туфли, жакет — решил, пусть поспит, утро вечера мудренее. Выпил сам чай, почитал газету, а потом захотел спать, а тахта в комнате одна. Он отодвинул женщину к стеночке, разделся, лег рядом и накрылся одеялом. И ее накрыл. Но, говорит, как-то ненормально, что она лежит под одеялом одетая. На мой взгляд — дурацкий предлог. Ну, он взял и раздел ее, оставил в трусиках и бюстгалтере. Говорит: белье у нее очень дорогое, красивое, сама, как статуэтка, кожа мраморная. И пока, говорит, я ее раздевал, так возбудился, что дальше устоять уже не смог — снял с нее трусики, бюстгалтер и овладел с таким удовольствием, как в 16 лет! Как впервые в жизни! Тело — фантастика, говорит, груди маленькие, тугие, как персики, кожа — шелк! Вышел он на балкон, покурил, а потом вернулся, откинул с нее одеяло и как снова увидел эту красоту — опять не удержался. И так до утра раз пять. Как заснул он, говорит, не помню, усталость, видно, свалила, не то б точно до рассвета наслаждался ею, такие подарки раз в жизни, говорит, попадаются. А утром проснулся от душераздирающего крика. Открыл глаза и увидел лицо этой женщины с выскочившими от страха глазами.

— Я сейчас вам все объясню… — только начал он, как она закричала еще громче и с таким ужасом в голосе, как будто ее уничтожают.

— Успокойтесь… — опять сказал он, но она опять закричала. Тогда он замолчал.

Женщина безумными глазами смотрела на него, потом обвела взглядом комнату — а хата та была как убежище бомжа: одна тахта, т. е. секс-станок, лампа наверху без абажура и телевизор старый, черно-белый, на стуле.

— Выйдите! — вдруг приказала она Роберту.

— Я хочу вам объяснить, — опять начал Роберт, но она его перебила:

— Выйдите, или я буду кричать!

Роберт встал, поднял с пола трусы, прикрылся ими и вышел на кухню.

— Закройте дверь! — приказала женщина.

Роберт закрыл дверь и стал оттуда говорить:

— Понимаете, вы были без сознания в троллейбусе поздно ночью. Я не мог вас оставить на усмотрение водителя. Пытался привести вас в чувство, а когда это не получилось — принес вас к себе домой. Не мог удержаться и овладел вами. Приношу свои извинения. Но должен сказать, что я пользовался презервативами… (про презервативы он мог бы и не говорить, потому что они, использованные, все пять штук на полу лежали, как свидетели происшествия.)

Когда он заканчивал свою речь, как раз на словах о презервативах, он услышал, как хлопнула входная дверь. Вышел из кухни и видит, что женщины нет. Бросился к двери и услышал ее быстрые шаги уже где-то в районе второго этажа. Если б Роберт не был голым, возможно, попытался бы догнать ее, закадрить на будущее — такие кадры, говорит, на полу не валяются.

Вот такая история произошла с Робертом. Большинство наших знакомых ребят говорили, что Роберт — жуткий везунчик: получил потрясающую бабу, не затратив на нее никаких усилий, исключая транспортировку на пятый этаж хрущевки, но такая ноша, говорили они, в радость. Я же считал, что Роберт поступил не по-джентльменски. Он не должен был подаваться соблазну и овладеть беззащитной женщиной, находящейся чуть ли не в коме. На что мне все, исключая Роберта, говорили, что мне легко так говорить, потому что я не был на месте Роберта, а вот если бы увидел такую бабу, да еще голую (!) (как будто она сама разделась), то неизвестно еще, как бы я поступил на его месте. Роберт же говорил, что согласен со мной, надо было, конечно, сдержаться, не давать волю животным инстинктам, подавить их в зародыше, но, что поделаешь, женщины — это тот самый пунктик, где он слаб и ничего с собой поделать не может. Вполне возможно, говорит, что я мог бы выдать расположение наших частей во время войны, если бы меня искушали женщиной!

До сих пор я не сделал окончательного вывода по поводу этой истории Роберта, хотя не раз убеждался, что очень редко кто из людей может выдержать испытание женщиной или деньгами…

Я все позванивал Роберту, уже автоматически нажимал «Ридайл», но — никакого ответа. Я допил третью чашечку кофе и вышел из кафе, сел в машину и решил поехать к Роберту домой — по адресу я представил приблизительно, где это. Решил, вдруг у него телефон не работает.

Ехал и все вспоминал эту историю с Робертом и спящей красавицей. Ведь что ему еще так понравилось в этой женщине? Это то, что она была абсолютно безучастна и безмолвна. Лежит, как пласт, и никакой реакции. А Роберт всегда говорил, что очень не любит разные ахи-охи, которые издают обычно женщины при половом акте. Поди знай, когда они искренни и когда играют. Одна, например, Робертова любовница, азербайджанка, как только он входил в нее, орала благим матом: «Оллюрам, Роберт!», что значит: «Я умираю, Роберт!». И продолжала кричать до самого конца акта. Соседи однажды стали стучать в дверь, думали в самом деле там умирает человек. А одна его знакомая любила во время полового акта выкрикивать матерные слова и его заставляла материться. Роберт говорил после этого: «Понимаешь, приходится совмещать как бы два дела — половой акт и придумывание по ходу необходимых матерных слов, комментирующих процесс, а это скажу, не так-то просто. Пару раз меня больше увлекала лингвистическая сторона этого дела».

Или однажды, он мне рассказывал, был он в компании, где была манекенщица из Москвы. Он пригласил ее танцевать, и она вдруг говорит ему:

— Уведите меня отсюда.

Роберт говорит: «Я обалдел! Такая шикарная женщина, я за честь считал, что с ней танцую, и вдруг такое предложение. Я увел ее, конечно, оттуда, не прощаясь. А куда вести дальше?».

А она говорит:

— Поехали к тебе. Можно?

— Конечно, — отвечает Роберт, хотя дома у него тогда были отец и мать. Тогда они были живы, и Роберт еще не был женат на Луизе.

Привез он манекенщицу к себе домой, попросил снять туфли, чтобы не стучать каблуками, провел тихонько в свою комнату, а потом пошел, пошумел на кухне, в туалете так, как он обычно шумел, чтоб родители не насторожились, и только после этого, сгорая от нетерпения, юркнул в постель, где эта манекенщица уже лежала раздетая. И как только он вошел в нее, манекенщица вдруг заорала как резаная. Роберт говорит, что у него череп весь обледенел, стал, как панцирь. Зажал он ей рот рукой, а та все мычит, вырывается, стонет — в общем, сплошной кошмар, борьба полов, а не секс! Мать Роберта услышала этот крик, осторожно вошла в комнату сына и, схватившись за сердце, с трудом вышла обратно. Все же армянская женщина, для нее это был удар, у нас такие вещи делать в доме родителей не полагается. Роберт, по правде, первый раз на такое решился — привести в дом родителей женщину для секса. Но, сами понимаете, такой случай — манекенщица из Москвы. Но тем не менее. И, конечно, надо знать Роберта, ведь для него главное — удовлетворение своих порочных наклонностей, как он сам говорил, цитируя Фантомаса.

Он уже опустошенный лежал на спине, голова манекенщицы покоилась у него на груди, он победно закурил сигарету, и в этот момент в дверь постучал его отец.

— Роберт, немедленно забирай свою девушку и уходите. Понимаешь, мама видела эти движения!

Потом эта фраза его отца стала у нас крылатой. Кто-нибудь вдруг говорил:

— Как я соскучился по «этим движениям»!

Или:

— Вот с ней бы я с удовольствием совершил «эти движения».

К чему я все это вспоминаю? К тому, что «спящая красавица» была безмолвна, и эта ее особенность неожиданно подстегнула сексуальную активность Роберта. Он, как я сказал, терпеть не мог все эти бабские выкрики, стоны, особенно разговоры после секса, типа: «Расскажи мне о себе» или «Вот, ты уже хочешь спать, значит больше тебе от меня ничего не надо» и т. д. А тут он впервые встретил женщину своей мечты — лежит человек, готовый в любой момент принять его ласку, доставить райское наслаждение и никаких тебе «упреков, подозрений». После секса делай, что душе угодно: читай газету, смотри телевизор, звони друзьям, а потом опять занимайся сексом, а после снова ты один, полностью свободный. Это несбыточная мечта, говорил Роберт, в идеале я хотел бы иметь такую жену. Естественно, такую жену он не нашел, чтобы все время была как под клофелином. Все три жены были для него тем еще кошмаром, от которого он не загнулся только потому, что сочинил такие строчки:

Хотел бы я быть, как пружина, Не в смысле витков, а по свойствам!

…Я нашел этот дом, поставил машину на паркинг для гостей и стал искать квартиру. Дом этот был очень похож на наши бакинские двухэтажные дома только по одному признаку — общий балкон, на который выходят двери квартир. У нас в Баку пройти по такому балкону все равно, что в лесу по узкой тропинке, потому что на бакинских балконах обычно стоят раскладушки, сундуки, корзины, велосипеды, детские коляски и, конечно, столы, за которыми жильцы обычно пьют чай или играют в нарды, наблюдая одновременно за тем, что происходит во дворе: кто к кому пришел, ушел, что принес сосед домой в авоське, на какой веревке вывесила сушить белье соседка и т. д. Здесь же — о горе бакинским женщинам, попавшим вдруг сюда! — ставить на балкон ничего не разрешается под страхом огромного штрафа, балконы чисты и свободны, как туннели московского метрополитена. Обычно такие балконы бывают в дешевых домах — здесь нет консьержей, секьюрити, никто не интересуется, куда ты идешь.

Я нашел нужный номер квартиры и позвонил. Свет в квартире не горел, но если там занимались сексом, то это нормально. Позвонил несколько раз, а потом постучал и позвал:

— Роберт! Это я! Отзовись!

Никто не отозвался, а это значило, что Роберта там нет. Если бы был и услышал мой голос — точно бы отозвался, что бы там сейчас ни происходило. «Может, поехал провожать Лису?» — подумал я и спустился во двор, сел на скамейку у входа на лестницу и решил подождать. Рано или поздно придет, если даже не он, то его полный однофамилец.

Вспомнил еще про Роберта. У него в аспирантуре был служебный роман. Она была замужем, и они могли видеться только в рабочее время. Страшно стоял вопрос хаты. У всех, у кого можно, Роберт выпрашивал ключи на два-три часа, днем. В основном, у женатых товарищей. Многие давали раз, другой, а потом, боясь разоблачения жены, отказывали ему. У школьного товарища Гриши Триффеля была двухкомнатная квартира в микрорайоне, где они с женой практически не жили. Жена Триффеля, Света, была азербайджанкой, она тоже училась в аспирантуре в Баку, а Триффель учился в аспирантуре в Москве, и потому ребенок жил у родителей Светы в Амираджанах — небольшом селении под Баку. Естественно, русского языка он почти не слышал и потому, когда Триффель приехал из Москвы, двухлетний сын Адик сказал ему «Ата, неджасан?» («Папа, как дела?».) После этого они с женой пробовали жить с Адиком в Баку в этой самой двухкомнатной квартире, чтобы мальчик, общаясь с ними, научился бы русскому языку. Но это оказалось непросто, так как мать Светы не могла каждый день приезжать из Амираджан, оставлять надолго мужа, и потому все переместились в Амираджаны и квартира в микрорайоне пустовала. Триффель без разговоров дал ключ Роберту, даже съездил с ним и его пассией, показал дом, как открываются замки и какой кроватью надо пользоваться, чтобы не осквернять семейное ложе. Месяца полтора у Роберта не было никаких проблем. Но, оказывается, соседка по дому, приятельница светиной мамы, как-то встретила ее в городе и сказала, что в квартиру ее дочери очень часто приходят какие-то мужчины, женщины и даже самого Триффеля видела она там в такой компании. Сердце восточной женщины взыграло, и она попросила соседку, как только снова кто-то появится в их квартире, позвонить ей, она тут же примчится на такси и разберется со своим зятем. Ну, Роберт преспокойненько в очередной раз приехал со своей девушкой на квартиру Триффеля, выпили коньячок, отдались друг другу, и только Роберт закурил, как раздались настойчивые звонки в дверь, стуки, а потом и крики:

— Открывай, негодяй! Хуже будет! Сейчас вызову милицию!

Роберт и его девушка по-солдатски быстро оделись, и так как к тому времени крики раздавались с угрозами как на русском, так и на азербайджанском языках, Роберт принял такое решение:

— Ты встань возле дверей, когда дверь откроется, она тебя прикроет, я завлеку всех в квартиру, а ты убегай… За меня не беспокойся.

Так и сделали. Роберт открыл дверь, разъяренная теща Триффеля и ее подруга-соседка, как из пращи, влетели в квартиру и погнались за Робертом. Роберт говорит:

— Я сделал два круга вокруг стола, и обе они бежали за мной, в гневе не сообразили даже окружить меня. И тут со двора раздался женский крик: «Гадын гедти!» («Женщина ушла!».)

После этого я остановился и сдался на милость победителей. Теща Триффеля вцепилась в меня, чуть не разорвала на мне рубаху:

— Что ты делаешь, негодяй, в моей квартире?

— Я работаю над диссертацией, Наиля-ханум, — ответил Роберт и даже назвал тещу Триффеля по имени.

— А другого места не нашел? — чуть успокоившись, но все же с вызовом спросила Наиля-ханум, тем более, что соседка уже осмотрела квартиру и сказала, что Триффеля здесь нет.

— А где Триффель? — спросила у Роберта теща Триффеля.

— Как где? — удивился Роберт. — На работе. Можете позвонить ему, — показал он на телефон.

Одной подобной истории мне хватило бы, чтобы месяца два-три избегать встреч со своей любовницей на чужих квартирах, а Роберту хоть бы хны — сделал дубликат ключа от квартиры чемпиона республики по тройному прыжку, с которым он даже не был знаком. Ключ попал к нему через третьи руки и пока тот был на сборах, водил в его квартиру свою любовницу, убедив ее, что на этой хате она может чувствовать себя абсолютно спокойно. Представляете, какой риск? А если б этот чемпион неожиданно вернулся домой и решил бы, что в его квартире воры? А он был парень крепкий, накачанный, я видел его по телевизору! Да у меня в таких условиях даже с Мэрилин Монро ничего бы не получилось! А Роберт, по-моему, до сих пор не угомонился. Вот вдруг сейчас с этой Лисой попал в какую-нибудь историю?

И только я так подумал, смотрю въезжает во двор красавец «Линкольн Таун-кар» вишневого цвета с кожаным верхом. Когда Роберт вышел из машины, я уже стоял рядом.

— Мишка, какой ты молодец, что нашел меня! — обнял меня Роберт. — Я потом сообразил, что координатами мы ведь не обменялись. Попросил Лису передать мой номер Кэрол на случай, если ты оставил ей свой телефон или взял ее.

— Я подумал о таком варианте! — сказал я. ~ И взял номер Кэрол. Но видишь, нашел тебя по телефонной книге. Весь вечер звонил, ты не отвечал, видно, очень увлечен был этой Лизой.

— Да я ее не сюда повез! — сказал Роберт и повел меня к лестнице. — Сейчас увидишь мою берлогу, поймешь, что порядочная американка там ни за что не отдастся. Я отвез ее в шикарную хату на океане — «Оушен-2», знаешь?

— Конечно, там все хаты на уровне миллиона, плюс-минус.

— Вот, я ведь сейчас риэлтор, у меня ключи от многих хат на руках, вот туда я и повез Лизку.

— Ну и как, успешно?

Мы подошли к лестнице, и Роберт остановился, как мне показалось, передохнуть.

— Что тебе сказать, Мишик! Это называется: «Кадришь как волк, трахаешь, как воробей!». Теперь только так. И то, раз на раз не приходится. Иногда и как воробей не получается. Я не говорю уже про секс в машине или на лоне природы, в подъезде или, например, в кустах, когда вокруг ходят люди. То, что было моим фирменным знаком, — это уже за пределом моих теперешних возможностей, говорю тебе как другу. Об этом я забыл несколько лет назад. Но даже в нормальных условиях теперь не всегда получается, например, кто-то позвонил в дверь, случайно, или телефонный звонок на мобильник, если забыл его выключить — все, капец! Твердое полшестого и никакая виагра здесь не поможет.

— А Лиса кричала? — спросил я.

— Что ты? От чего кричать? — всплеснул руками Роберт. — От соприкосновения с кошачьим хвостиком? И потом, американки, по-моему, вообще не кричат. Хотя, может, с другими и кричат, но со мной такого не было…

— Значит, они тебе должны нравиться? — спросил я. — Раз не кричат.

— Теперь все оценивается по-другому, — Роберт взялся за перила лестницы, и не просто положил руку, а крепко обхватил. — Лучше пусть наши орут, чем эти молчат. Поверь, Мишик, лучше наших женщин в мире нет. И кричат они, я теперь понял, от избытка чувств.

— Это верно, — согласился я. — Равных нашим женщинам здесь нет.

— А кадрим мы всю жизнь, знаешь, почему? Почему не можем на одной остановиться?

— Ну, такие мы по натуре, — сказал я.

— Нет, Мишик! Мы не можем успокоиться потому, что такая в нас заложена программа, как в компьютер. По замыслу Создателя такие перспективные особи, как мы, должны были оплодотворить как можно больше женщин! Чтоб не уменьшался генофонд и одновременно улучшался бы. Гениально, как и все остальное в природе! А вот все наши беды и радости именно от этого!

— Но мы ведь и не так много наплодили детей! — сказал я. — Я — одного, ты — двух.

— Совершенно верно, дорогой! Но, я думаю, Создатель имел в виду такую погрешность, он ведь мыслит масштабно, в принципе, все у него верно, а мы как бы некоторая инверсия, легкий брачок в этом смысле. Я только недавно вдруг это понял.

Роберт всегда любил пофилософствовать, и потому такую примитивную оценку прожитой нами жизни я воспринял, как очередную его попытку проникнуть в тайны построения мира. Их у него было много. Ученый, ничего не поделаешь. А меня интересовали земные вопросы. В этот момент мы стали подниматься по лестнице, и я заметил, что Роберт крепко держится за перила и еще опирается на мою руку, и нога его, правая, сгибается в коленке с трудом.

— А что у тебя с ногой? — спросил я.

— Как будто бы только с ногой! — усмехнулся Роберт. — Знаешь, есть армянская присказка. У верблюда спросили: «Почему у тебя шея кривая?». Верблюд грустно усмехнулся и говорит: «Э, а что у меня прямое?». Так и я. Операция на открытом сердце — пять шунтов, это в Канаде, потом здесь — операция на сонной артерии. Честно скажу, Миша, я думал уже все, конец, эту операцию не перенесу.

Роберт еще раз остановился на лестнице передохнуть, так как с ногой у него в самом деле что-то было не в порядке. К тому же он увлеченно рассказывал, говорил, а это в нашем возрасте дополнительная нагрузка.

— По прямой иду нормально, а вот наверх… Извини, я все о себе. Как ты, Мишка? Дорогой, как я рад, что мы встретились!

— Как я? — пожал я плечами. — Болезней, сам понимаешь, хватает. У меня диабет, колюсь каждый день инсулином. Камни в почках — это полный кошмар, когда они выходят! И еще по мелочам, писмейкер мне поставили от аритмии. Живу в доме для пенсионеров.

— Я тоже подал туда заявление — если дадут хату — брошу риэлторство, тем более, сам понимаешь, какие там сейчас дела в кризис. Пошли, — мы стали опять подниматься. — А поднимаешься по ступенькам ты хорошо! — отметил Роберт.

— Зато спускаюсь с трудом, — сказал я. — Артрит.

— А я, старик, спускаюсь нормально, — сказал Роберт и рассмеялся. — Это как в том анекдоте, знаешь? Один говорит: «Я уже два года, как импотент». А второй ему отвечает: «А я, тьфу, тьфу, всего полгода!».

— А серьгу зачем вставил в ухо? — спросил я, когда Роберт отпирал квартиру.

— Как будто не знаешь! — рассмеялся Роберт. — Всю жизнь я живу для них — для этих прекрасных созданий, которых подарил нам Господь Бог в усладу. И что, ради них я не могу проколоть себе ухо на старости лет?

— Я так и понял, Робик, не обижайся.

— У меня есть вино «Мадрасали», настоящее, мне один бакинец из Нью-Йорка прислал с оказией несколько бутылок. Ведь первый раз в жизни я заторчал от вина так, что ничего не помнил, и это было вино «Мадрасали». С Мэлсиком Степановым выпили целый трехлитровый баллон и отключились оба.

— Мэлсик умер! — сказал я.

— Что ты говоришь?! — вскрикнул Роберт, хотя к смертям ровесников мы уже, к сожалению, привыкли.

— И Славик Михайлов умер, — сказал я.

— Про Славика я знаю.

— А про Ярика Киясбейли знаешь? — спросил я.

— Что? И Ярик?

— Да. Он повез жену в Польшу, потому что в Баку прошел слух, что армянок, жен азербайджанцев, будут менять на пленных в Карабахе. И он повез на машине (в бакинском аэропорту по паспорту с армянской фамилией ее бы не выпустили) жену в Польшу — там его дочь замужем за поляком — столько границ пересек, столько потратил нервов, денег, что в итоге сердце Ярика не выдержало.

— Бедный Ярик, — вздохнул Роберт. — Извини, тут без каламбура. Отличный был парень. Ладно, хватит о грустном, — сказал Роберт, когда мы вошли к нему в квартиру. — Видишь, по американским меркам — квартира люмпена. А вот если б имел я в Баку в 18 лет такую хату, а Миш, представляешь, что бы мы там делали все, и ты в первую очередь!

— Э, что теперь говорить, — сказал я. — Теперь, когда вспоминаю, лучшего времени в нашей жизни, мне кажется, не было. Лучше того, что мы прожили в Баку. До женитьбы, — уточнил я.

— Это ты прав. Кстати, где сейчас Амалия? Вышла замуж?

— Она в Ростове вместе с моим сыном живет. Нянчит внучку. Я их звал сюда — не хотят ехать, у Виктора там свой бизнес, успешный, говорит. Ну, дай Бог! А твои дети как?

— Ну, Луизка сумасшедшая была, ты знаешь, к пацану так и не подпустила меня. Живут, я знаю, они в Краснодаре. Больше ничего не слышал. А сын от Тамарки закончил институт. Но сейчас не может найти работу. Зову сюда, но тоже не хочет ехать, возможно, Тамарка тормозит. Не знаю.

Роберт открыл бутылку «Мадрасали», разлил по бокалам и сказал:

— Понимаешь, старик, сейчас наша жизнь на том этапе, когда надо быть готовым ко всему. Потому что мы идем на снижение. Знаешь, стюардессы говорят: «Просьба пристегнуть ремни и воздержаться от курения». Вот мы уже давно не курим, а сейчас должны пристегнуть ремни и не рыпаться… Ждать посадки.

— Что-то очень грустно, — покачал я головой.

— Вот и я так считаю, — сказал Роберт. — Нет такой силы, кроме той, что ходит с косой, которая заставит нас уже сейчас не рыпаться. И мы с тобой еще погужуем на пару, что скажешь, Мишик-джан? Ведь по тому, как ты сегодня принимал при бабах свои коронные позы красавца-мужчины, я понял, что есть еще порох в пороховницах, скажи?

— Я, честно говоря, до тебя уже эту Лизу кадрил, — признался я. — Так, чисто взглядами перебрасывались. На большее я не рассчитывал без языка.

— Сказал бы мне — я бы ее тебе уступил! — искренне сказал Роберт.

— И что ты бы смог с этой Кэрол? — рассмеялся я. — Она наша ровесница, если не старше!

— Нет, с ровесницами я давно уже не могу, ты знаешь. А эта Лиза еще ничего, я тебе скажу. И грудь совсем не старушечья, все нормально у нее, глаз у тебя ватерпас, раз ты ее визуально уже начал кадрить.

— Ко мне ходит одна баба раз в неделю, армянка, она из Кировабада, живет здесь с матерью. Ей 45 лет, но в полном порядке.

— Да» 45 лет — молодка! — рассмеялся Роберт. — Можно тебе только позавидовать!

— Но, знаешь, иногда у меня с ней не получается. Как начнет она о болезнях своей матери рассказывать — у нее есть такой пунктик — все! У меня все вырубается.

— О чем я тебе говорил! Даже простой телефонный звонок может все дело испортить. Нет мира под оливами! — поднял бокал Роберт. — Помнишь, послевоенный фильм был с таким названием?

— С Рафом Валлоне, — кивнул я.

— Вот давай этим маленьким бокалом и с большим чувством выпьем за то, чтобы у нас в нужный момент всегда было бы все в порядке — ноги не хромали бы, давление не зашкаливало бы, а все что должно стоять, — стояло. Пусть не без десяти шесть, это время мы оставим детям XXI века, а я согласен и на без двадцати, как считаешь, Мишик? Нормально ведь в нашем возрасте без двадцати?

— Очень даже неплохо, — согласился я.

— А для этого надо, чтобы нам попадались такие бабы, чтобы мы загорались, несмотря на свои инфаркты, диабеты и прочие склерозы. Что скажешь?

— Я — за! — поднял я свой бокал.

— За прекрасных дам! — сказал Роберт.

Мы чокнулись с ним. И выпили.

— Ну, почувствовал вкус молодости? — спросил Роберт, наливая по второму разу.

— Да, это настоящее «Мадрасали», — отметил я, смакуя послевкусие.

— Завтра обязательно пойдем опять на Ватервей, — сказал Роберт. — Там будет петь Бенджи, соберется много народу. Здесь ведь все фраера, никто не кадрит в таких местах, это у них не принято. Ну и очень хорошо! А мы зато в лукошко, я думаю, кое-что насобираем!

— Я тебе в этом деле — плохой напарник, — вздохнул я.

— Будешь «держать дам». Этого достаточно. Следы былого горского красавца еще налицо. Недаром к тебе тянется 45-летняя.

— Армянка, не американка, — уточнил я.

— Теперь будут и американки, — уверенно сказал Роберт. — Пароль не забыл?

— Ты что! — усмехнулся я.

Нашим любимым музыкантом всегда был Гленн Миллер, и когда мы услышали в исполнении его оркестра пьесу «Каламазу» (интересное слово, а что оно значит, честное слово, я до сих пор не знаю), то мы взяли это слово своим паролем, когда что-нибудь затевали. Кто-нибудь начинал петь: «Зу-зу-зу-зу!». И мы все хором заканчивали: «Ка-ла-ма-зу!». И поэтому сейчас, когда Роберт запел: «Зу-зу-зу-зу!», — я ответил:

— Ка-ла-ма-зу!

— Молодец! — сказал Роберт. — Я знал, что ты помнишь. Ухо продырявим тебе?

— Ни за что! — твердо сказал я.

— И правильно, — согласился Роберт. — А то примут за двух дряхлых педиков, и никто с нами даже разговаривать не станет. Ну, за что пьем? — спросил Роберт.

— За наше здоровье, — предложил я.

— Нет, Мишка, забудь о здоровье. Только за прекрасных дам! — сказал Роберт и чокнулся со мной.

— Да, за прекрасных дам! — согласился я, выпил и вдруг почувствовал, что ни о какой посадке не может быть речи. Только полет. И с Робертом он у нас только начинается.

Август, 2009 г. Майами

БОЖИЙ ОДУВАНЧИК

После того как я окончил в Москве Губкинский институт, меня по распределению направили в родной Баку в институт «Гипроазнефть» старшим инженером с окладом 100 рублей. Хотя жил я с родителями, но на эти деньги особенно не разгуляешься. Хорошо, друзья пристроили меня в один подпольный цех, который выпускал водолазки, шариковые ручки с раздевающимися красотками, брелки с портретами Муслима Магомаева, женские нейлоновые комбинации и многое другое.

В этом цеху я должен был осуществлять, как бы теперь сказали, связи с общественностью. То есть разные мелкие поручения, вроде подношений подарков нужным людям, получение справок, разрешений, ведение предварительных переговоров и тому подобное. И надо было при этом выглядеть достойно и интеллигентно, чтобы представляемый мною этот подпольный цех также выглядел бы вполне приличным предприятием. И платили мне за это в три раза больше, чем в моем проектном институте. Надо ли говорить, что я по первому же зову бросался выполнять данное мне цеховым начальством задание.

Однажды мне поручили пойти к главному санитарному врачу города и получить разрешение на выпуск пластмассовых хлебниц, техническую документацию на которые нам уже прислали из Польши. Дождавшись своей очереди, захожу в кабинет к главному санитарному врачу и вижу, что за столом сидит мой московский знакомый Эльдар, — сталкивались с ним в актерской общаге на Трифоновской. Он отлично играл на гитаре и пел, все собирались в комнате у его подружки Тани, иногда засиживались до утра. Как земляки, мы с симпатией относились друг другу, не больше. Поводов для дополнительных контактов не было.

— Привет! — удивился я. — Неужели ты — главврач?

— Как видишь, — сказал Эльдар.

— Ничего себе! — обрадовался я. — Надеюсь, теперь моя задача решится легко?

— А что у тебя? — спросил Эльдар.

— Пластмассовая хлебница — нужно разрешение на выпуск.

— Бабки принес? — спросил Эльдар.

— Конечно.

— Сколько?

— Триста, — сказал я, хотя мне выделили пятьсот.

— Маловато, но сойдет. Давай бумаги.

Я дал, и Эльдар, не глядя, подмахнул.

— Пошли, отметим встречу, — сказал он, положив триста рублей в карман пиджака. — Я угощаю.

— Что, прямо сейчас? — удивился я, увидев, что он встал.

— А чего тянуть, — сказал Эльдар, нажал кнопку селектора и сказал секретарше. — Прием окончен, меня вызывают в министерство.

…Мы отлично с ним погужевались сначала в «Интуристе», потом в «Дружбе», а потом поехали в Новханы. Эльдар там знал подпольную ханушку, где для нас сделали джиз-быз и потрясающие кутабы. Вот вспомнил, даже слюнки потекли. Триста рублей Эльдара улетели еще в городе, а после Новханов от моих двухсот остались только деньги на такси. И к тому же где-то я потерял подписанную Эльдаром бумагу — разрешение на выпуск хлебниц. На следующий день позвонил Эльдару.

— Какие проблемы? Подпишу в любой момент. Приезжай.

— Я сейчас на работе.

— Где, в цеху?

— Нет, в «Гипроазнефти». Вчера соскочил, а сегодня придется сидеть.

— Давай после работы я за тобой заеду — поедем к моим друзьям, посидим в хорошей компании. Идет?

Эльдар подъехал к институту на служебной «Волге», захватил меня, по дороге мы заскочили в магазин, взяли коньяк, шоколад.

— А кадры там будут? — спросил я.

— Будут, — сказал Эльдар, — но не думаю, что свободные. Это тебе не Москва! Кстати, как у тебя с Ленкой?

— Перезваниваемся иногда. Но, чтоб ты знал, она ведь там у меня не единственная была…

— Хорошая чувиха, — сказал Эльдар.

— Ну и твоя Наташка не хуже.

— А Наташка мне изменила, — сказал Эльдар. — Со своим же сокурсником, с актерского. Только с последнего курса. Я случайно узнал. Я ведь к ней очень серьезно относился…

— Ну, ты ведь там почти жил, в их общаге, насколько я знаю. Ленка говорила.

— Не мог без нее. Поэтому. Мне ведь было где жить — у брата шикарная квартира на проспекте Вернадского. А их комендант ночью облавы устраивал, пару раз я висел под окнами на водосточной трубе. Это на четвертом этаже. Сейчас как вспомню — ноги ватными становятся, представляешь? Я ведь с детства высоты боюсь.

— Ну и как теперь? В смысле Наташки, успокоился?

— Как сказать? — пожал плечами Эльдар. — Осадок все равно остался, противный. Я ведь поэтому и в Баку вернулся, чтоб от нее подальше быть. Меня брат хотел в своей клинике оставить после института.

— Клин вышибают клином, — сказал я. — Надо тебе найти новую Наташку.

— Нет, лучше не надо, — сказал Эльдар. — Так спокойнее.

В тот вечер у его друзей мы неплохо посидели, и Эльдар почти весь вечер пел. Я до него не любил комсомольские или блатные песни под гитару у костра или в поездах; мне, любителю джаза, это казалось абсолютно неинтересным, а в песни Эльдара я просто влюбился. Еще тогда, в общаге. Наверное из-за манеры исполнения — вроде бы абсолютно индифферентной, слова он выбрасывал как бы нехотя, без нажима и голос у него был высокий и чуть-чуть хрипловатый. Пел он песни Визбора, Галича, Клячкина и, конечно, Окуджавы и Высоцкого. Я до Эльдара слушал песни Высоцкого так, вполуха, воспринимал только мелодию и хриплый голос. А после того, как услышал в его исполнении «У вина достоинства, говорят, целебные» — уже стал слушать внимательно записи Высоцкого. Эльдар еще пел «Пасхальную», очень смешную, до сих пор не знаю автора:

Все красят яйца, кто в синий, кто в зеленый!

Свои я крашу только в красный цвет. И вот несу их в церковь как знамена, Как символ наших доблестных побед!

За такую песню в те времена можно было и схлопотать, а Эльдар пел ее, я уверен, не думая о возможных последствиях. Так же беззаботно он пел один из шлягеров Магомаева, подменив слова:

Я схватил ее за сиськи,

Я тащу ее в кусты,

Ведь нельзя же на дороге

Королеву красоты!

Сейчас я слушал его, можно сказать, в филармоническом исполнении, сидя в мягком кресле, попивая коньяк. Кадров свободных там не было — сидели друзья Эльдара со своими женами или девушками. И потому весь мой интерес сосредоточился на песнях Эльдара. И я имел возможность снова убедиться, что Эльдар — явно большой талант, самородок.

Везде, где бывал теперь Эльдар, старался быть и я. Кроме того, я водил Эльдара и по своим знакомым, и везде он имел успех. А на моем дне рождения, который я отмечал у себя дома, случился один инцидент, который немного подпортил мое отношения к Эльдару. Когда гости уже расходились, один из моих друзей, Ярик, отозвал меня в сторону и сказал:

— Извини, Сережа, я не могу тебе этого не сказать. Эльдар взял у тебя томик Ильфа и Петрова и спрятал за пояс. На спине.

Я поблагодарил Ярика, подошел к Эльдару и обнял его:

— Спасибо, дорогой, что пришел сегодня! Что это у тебя? — похлопал я его по спине и вытащил у него из-за пояса книгу.

— Прости, старик, это мой любимый третий том. Не удержался.

— А мой что, не любимый? — обиженно сказал я. — Так у меня дома никто не поступает, учти.

— Прости, — виновато сказал Эльдар. — Бес попутал.

Мне его стало жалко, вроде как опозорил при гостях.

— Когда твой день рождения? Я к этому времени достану и подарю тебе все пять томов. Идет?

На его день рождения я пришел с пятитомником Ильфа и Петрова, и то, что произошло у Эльдара в конце вечера, полностью реабилитировало его в моих глазах.

Друзья у него были бомондные, все дети известных родителей. Да и у самого Эльдара отец был академиком, а мать — доктором медицинских наук. Я в такой компании был впервые, с интересом прислушивался к их разговорам, шуточкам, а в середине вечера даже от души посмеялся, когда в дверях появился вратарь «Нефтяника» Вячеслав Шехов и кто-то из гостей, спародировав футбольного комментатора, выкрикнул по-азербайджански: «Узагдан вуруб, амма Шехов ериндади!» («Удар издали, но Шехов на месте».) Все радостно приветствовали Шехова, он был из их компании. А в конце вечера гости стали расходиться, и, оказывается, каждый прихватывал какой-нибудь из подарков, что лежали в прихожей на столике. Я уходил одним из последних и был свидетелем, когда Эльдар обнаружил исчезновение подарков.

— Смотри, одна зажигалка осталась, видно, не заметили! — взял он со столика американскую зажигалку. (Пятитомник Ильфа и Петрова он сразу же положил в книжный шкаф, и это спасло мой подарок.) — Хотя, наверное, она осталась потому, что один человек ничего не взял. И я знаю кто! Это — Вика Финкельштейн! Он — порядочный парень. Точно! — радостно закончил он. — И ты ничего не взял! — Эльдар совсем не был огорчен. — Вот пусть Вика доедет домой, я позвоню ему, ты убедишься, что я точно все вычислил!

Ну разве мог я после этого обижаться на него за тот случай на моем дне рождения?

Так вот, однажды я говорю Эльдару:

— Я еду на три дня в Гурьев к товарищу, Аркадию, он там работает в нефтеразведке. Большой начальник. Говорит, красотища кругом, Урал течет под домом, рыбы полно…

— А мне можно с тобой? — вдруг говорит Эльдар.

— Ты шутишь? — не поверил я.

— Нет, без шуток, — серьезно говорит Эльдар.

— А твоя работа? Даже с субботой-воскресеньем два рабочих дня потеряем.

— Да пропади она пропадом! Хоть на десять дней. Думаешь, приятно каждый день ворованные бабки брать? С удовольствием уеду…

Тут я понял, что он не шутит. И мы поехали.

Мать Аркадия передала со мной сыну шерстяное одеяло, потому что переживала, что там он спит под байковым. Одеяло легкое, но объемное, потому что баранью шерсть у нас взбивают кизиловой палкой, чтоб она стала воздушной. Потому и объем. А Эльдар взял с собой деревянный бочонок с коньяком.

— Один клиент преподнес в знак благодарности. Пригодится там, как считаешь?

В Гурьеве в аэропорту нас встретил не Аркадий, а его заместитель Дима.

— Аркадий сейчас на фонтане, у нас в связи я этим фонтаном та еще запарка. Просил извинить. Отвезу вас к нему домой, отдохнете, а к вечеру и Аркадий приедет.

Дима уложил наши сумки, бочонок и одеяло в багажник «Волги».

— Ну, вы, я вижу, с самым необходимым, — отметил он. — И гитара в самый раз, — осторожно уложил он на одеяло гитару Эльдара.

Дом Аркадия в самом деле был почти что над самым Уралом. Крепкий такой деревенский дом, с антенной телевизионной, с колонкой-душевой в ванной. Комнат пять-шесть, уже не помню.

— Ну, дорогие гости, располагайтесь как у себя дома, — помог занести в дом наши вещи Дима. — Да, если есть желание, у нас для гостей секс-сюрприз, — открыл он дверь в одну из комнат. — Божий Одуванчик, наша гордость, — сказал он, больше обращаясь к девушке, которая лежала на тахте и читала книгу. — Это — гости Аркадия, — представил он нас. — Прошу любить и жаловать.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровались мы с Эльдаром.

Девушка улыбнулась, ответила на наше приветствие, и мы вышли из комнаты.

— А почему она «секс-сюрприз»? — спросил Эльдар.

— Потому что безотказный человек. Живет у нас уже больше месяца — все довольны. Так что если будет желание — Божий Одуванчик к вашим услугам.

— А имя у нее есть? — спросил я.

— Есть, но я не помню, — сказал Дима. — Все зовем ее Божий Одуванчик, она привыкла. Ну, желаю хорошего отдыха. До вечера.

И Дима уехал.

— Начало неплохое, — сказал я Эльдару. — Что скажешь?

— Ты про Божий Одуванчик? — спросил Эльдар.

— Конечно, — сказал я. — Меня так еще нигде не встречали. И к тому же она в порядке, ты заметил?

— Да, симпатичная, — согласился Эльдар.

— Предоставляю тебе право первой ночи, — сказал я.

— Нет, ты что! — отмахнулся Эльдар. — Я так не могу.

— Как так? На раз? — уточнил я.

— Да, — сказал Эльдар. — Мы ведь не собаки. Подбежал, обнюхал и вперед!

— Ну, не скажи. В этом есть свой кайф, — с чувством сказал я. Когда сходу, не познакомившись, не выпив на брудершафт, не зная имени, начинаешь стягивать с себя и с нее одежды… В этом есть что-то экстремальное. Такой спонтанный секс…

— Это не для меня, — сказал Эльдар. — Мне нужен внутренний контакт с человеком, должны появиться хотя бы элементарные чувства… Я старомоден, прости.

— Ладно, тогда я пойду. С вашего позволения, — церемонно раскланялся я и пошел в комнату к Божьему Одуванчику.

— Привет еще раз! — сказал я, войдя в комнату. — Как тебя зовут?

— Оля, — сказала она и отложила книжку.

— А меня Сергей, — сказал я. — Ты готова?

— Да, — сказала она, встала с тахты и стала снимать с себя кофту.

Фигурка у нее оказалось хорошей, да и лицо было довольно милое.

— Тогда начнем! — сказал я, быстро скинул с себя одежду и притянул ее к себе. Она прижалась ко мне так, как будто была давней моей любовницей.

…Когда я вышел от Божьего Одуванчика, в гостевой комнате за столом сидел какой-то дядька и вел степенный разговор с Эльдаром.

— Здравствуйте, — поздоровался я.

Дядька привстал со стула, угодливо, как мне показалось, поздоровался со мной, а Эльдар, подмигнув одним глазом, чтобы дядька этого не увидел, сказал мне:

— Это сосед Аркадия. Пришел засвидетельствовать нам свое почтение. Я говорю, что мы очень рады, но жутко устали с дороги и сейчас будем спать.

— Да, в самом деле с четырех утра на ногах, — сказал я. — Приходите, когда Аркадий будет дома. И мы будем в состоянии с вами поговорить. Всего хорошего, — и я выпроводил соседа за дверь.

— Все это время он мне мозги парил, — сказал Эльдар. — Увидел наш бочонок, теперь не отвяжется, вот увидишь.

— Ладно, черт с ним! — сказал я. — Поверь, Эльдар, обалденная баба этот Божий Одуванчик. Давай, оставляй свои принципы и вперед. Презерватив я тебе выдам.

— Какой презерватив! — отмахнулся Эльдар. — Я же сказал — это не по мне. Я не могу без прелюдии, без взаимного влечения…

— Пойми, Эльдар, в этом есть своя прелесть! Свой смак! Ты должен представить себя ковбоем, готовым в любую секунду выстрелить с бедра! Из кольта! На малейший шорох в кустах чаппараля! — старался я его раззадорить.

— А что мне стрелять по кустам, когда я не знаю, кто там? — резонно возразил Эльдар.

— Ладно. Тогда позволь мне рассказать случай из моей практики на подобную тему, — сказал я, приступая по необходимости к ликбезу. — Однажды захожу я к своему другу, он живет рядом с кинотеатром «Прогресс» в Москве, открывает он мне дверь и говорит: «В спальне у меня потрясающая баба. Она ждет тебя. А я пока кофе приготовлю». Заметь, я не пристаю к нему с вопросами вроде, кто она, откуда и т. д. Я сразу захожу в спальню и вижу обнаженную розовощекую китаянку, сидящую в позе лотоса. Я тут же скидываю с себя на пол пиджак и иду к китаянке, не обращая внимания на ее дежурные слова вроде, а кто вы такой, где Юра и тому подобное. Я даже не дал ей договорить, потому что налетел на нее как молодой барс на трепетную газель.

— Какой-то удивительный случай. И почему вдруг китаянка? — в словах Эльдара я почувствовал легкое сомнение в правдивости своего рассказа.

— Потому что она была ассистенткой в атракционе у КИО, их было две сестры, двойняшки-китаянки. Она жила неделю у друга Юры, наскучила, видно, ему, и тот переслал ее Юрке. У Юрки она задержалась на месяц. Я еще несколько раз приходил к нему из-за нее. Видишь, почти такой же случай, как с Божьим Одуванчиком — живет, как сказал Дима, здесь уже месяц. Иди, попробуй.

— Нет, — покачал головой Эльдар. — Я знаю себя.

— Ничего мы о себе не знаем, поверь, — не отставал я. — И узнать можем совершенно неожиданно, если вдруг сложатся определенные обстоятельства. Слушай меня, — я решил сразить его еще одной правдивой историей. — Однажды я закадрил в Москве на улице девчонку из текстильного. Пошли посидели в «Ладе» на Пушкинской, выпили там по два коктейля, не больше, и вышли на Страстной бульвар прогуляться. Ну, первая встреча, знаем друг друга не больше часа, но я улучил момент и поцеловал ее на тихой аллее. И она вдруг мне говорит: «Хочу тебя». Я говорю: «Поехали ко мне». А она знаешь что говорит? — сделал я паузу.

— Нет, — сказал Эльдар, явно заинтересованно. — Что?

— Она говорит: «Давай здесь!». Представляешь? Пушкинская площадь рядом, только-только стемнело, по бульвару в обе стороны троллейбусы проносятся, 15-й и 31-й номера, по дорожкам люди ходят, некоторые собак выгуливают. К тому же была осень, холодновато немного.

— Ну и что ты? — заулыбался Эльдар. — Шарахнул из кольта?

— Да, представь себе! — сказал я. — Никогда в жизни я не подумал бы, что способен на такое! Отвел ее к трансформаторной будке, там вроде поспокойней было — люди с бульвара не могли видеть нас. Но зато из окон проезжающих троллейбусов все головы поворачивались сразу в нашу сторону. Не могли люди понять, видно, что там происходит — то ли драка, то ли спортсмены тренируются. То, что происходило на самом деле, я уверен, никому не могло прийти в голову в те социалистические времена.

— И ты хочешь, чтобы я повторил этот цирковой трюк? — рассмеялся Эльдар.

— Нет, такой трюк и я не знаю, смогу ли повторить еще когда-нибудь. То была спонтанная реакция на слова девушки. Отказаться было бы равносильно поражению. А у тебя задача простая — войти в клетку к кролику и поиграть с ним немножко. Чувствуешь разницу?

— Нет, не чувствую. Для меня это то же самое, что для тебя твоя история на Страстном бульваре. С той лишь разницей, что я бежал бы оттуда быстрее лани, — сказал Эльдар уверенно. — Одного я не понимаю, как этот Божии Одуванчик может отдаваться по первому требованию незнакомым людям?

— Объясняю, — я понял, что ученик мне попался трудный. — Все мы — люди, что мужчины, что женщины, верно?

— Верно, — согласился Эльдар.

— Только что ты видел мужчину, которому ничего не стоило овладеть первой встречной, верно?

— Да, — сказал Эльдар. — Увидел и услышал.

— Но раз есть такой мужчина, почему не может быть и такой женщины? Для которой отдаться первому встречному ничего не стоит?

— Создавая женщину, Бог хотел, чтобы она была хранительницей очага, матерью, — сказал Эльдар.

— На счет хранительницы очага не уверен, а вот про мать — верно. У Бога, мне кажется, была одна задача — чтобы люди размножались, — сказал я. — И потому все, что связано с половым актом, может иметь миллион метаморфоз, хотя поставленная задача одна — чтобы из этого хаоса межполовых взаимоотношений появлялось непременно потомство. И оно появляется, и население Земли растет, невзирая на войны, голод и болезни. Половой инстинкт — очень мощный инстинкт. Его не перебить никаким «Моральным кодексом советского человека!» — последние слова я уже произносил воодушевленно, как настоящий оратор.

— Все, что ты говоришь — я со всем согласен, — спокойно сказал Эльдар — С одной оговоркой. Я как раз один из возможных случаев в миллионе метаморфоз, о котором ты говорил, что совокупление может произойти только по обоюдному чувству. Ведь такое тоже есть в природе, верно?

Я понял, что дальше уговаривать его бессмысленно.

А вечером приехал Аркадий с друзьями, сделали шашлык во дворе, и опять появился сосед из дома напротив и стал приставать к Эльдару с какими-то разговорами. Аркадий налил ему стакан водки и дал шампур с готовым шашлыком:

— Иди, дядя Костя, поешь дома и жену угости.

— Большое спасибо, Аркашка, — сказал, улыбаясь, дядя Костя. — А можешь уважить просьбу старика?

— Говори, дядя Кость, почему не уважу? — ответил Аркадий.

— Можешь дать мне вместо водки немного того зелья, что тебе друзья в бочонке привезли? — сказал дядя Костя, приторно улыбаясь. — Охота попробовать на старости лет…

— Что я тебе говорил! — шепнул мне Эльдар.

— А почему нет? — пожал плечами Аркадий. — Ты не против, Эльдар? Вот, хозяин не против.

Аркадий налил стакан выдержанного коньяка и дал деду. Тот сразу ретировался.

— Один шампур и рюмочку вашего коньяка пошлем Божьему Одуванчику, — распорядился Аркадий, и один из его сослуживцев отнес поднос с шампуром, зеленью и стопкой коньяка в покои Божьего Одуванчика и долго потом оттуда не появлялся.

— А что за кличка у нее? Почему Божий Одуванчик? — спросил я Аркадия.

— Потому что Божий человек, — сказал Аркадий. — Вот такая девка! — показал он большой палец. — Как святая.

В этот вечер в самом конце мы попросили Эльдара спеть. Никто из хозяев не ожидал, что их ждет. Эффект был сногсшибательный.

— Даты гений! — восхищенно говорил Аркадий. — Тебя надо по телевизору показывать! Вот не ожидал, честное слово!

А в окне веранды, вскоре после того как Эльдар запел, появилась голова Божьего Одуванчика.

Утром Аркадий разбудил нас.

— Предлагаю такую культурную программу, — начал он по-деловому. — Сначала поедем на фонтан — такое раз в жизни вы можете увидеть: столб пламени бьет на высоту 150 метров, диаметр факела — 10 метров. Волосы на голове трещат уже при приближении к факелу на 80 метров. А гул слышен с пяти километров. Незабываемое зрелище!

— Я — за! — поднял я руку.

— И я! — сказал Эльдар.

— А вечером устроим вечеринку по случаю вашего приезда и субботы — шашлык, манты, беш-бармак. Пригласим много хороших кадров — здесь девушки отличные. В виде эксперимента я хочу пригласить одну бабу весом 130 килограмм — такой у меня еще не было. Фигура в порядке, все пропорционально, живота нет, но настоящий гренадер, а я рядом с ней карлик!

— Не представляю, — сказал я, потому что рост Аркадия был под 185 сантиметров, и я смотрел на него всегда снизу вверх. — Мне кажется, интересный эксперимент.

Мы поехали на буровую, где полыхал огромный факел, пофотографировались на его фоне — зрелище, конечно, впечатляющее. Не могу не рассказать теперь, по прошествии многих лет, как его удалось потушить. Мне Аркадий рассказал. Они пробурили несколько скважин к устью фонтана на глубине около 1000 метров и взорвали там ядерный заряд. Фонтан тут же погас. И, что интересно, рассказывал Аркадий, все поле вокруг вдруг зашевелилось, как живое. Оказывается, суслики повыскакивали из своих нор: они за год, что горел факел, привыкли уже к шуму, прижились… и вдруг тишина. Суслики очевидно решили, что наступил конец света.

А вечером стали собираться у нас в доме гости. Девушки, в самом деле, были как на подбор. Но больше всех меня поразила та, что весила 130 килограммов. Такой я еще в жизни не видел.

— Потрясающая баба! — сказал я Аркадию. — Завидую тебе.

— Дарю, — сказал Аркадий. — Для друга, к тому же дорогого гостя, мне ничего не жалко.

— Спасибо, Аркадий, век не забуду! — пожал я ему руку и пошел охмурять эту Надю.

Эльдару опять пришлось налить стопарь дяде Косте, а Аркадий всучил ему тарелку беш-бармака и проводил до ворот.

— С соседями надо жить мирно, — объяснил он нам. — Соблюдаю закон гор, хоть мы живем на равнине.

Вечер прошел великолепно, завершился пением Эльдара и все девки сходу влюбились в него. Эльдар, как мне показалось, был в ударе и пел, останавливаясь только для принятия очередной рюмки коньяка. А на девок почти не обращал внимания. Если б не его Наташка с Трифоновской, я бы мог подумать, что он импотент или педик. Честное слово!

Божий Одуванчик не решалась принять участия в общем веселье, сидела, как вчера, на веранде и исчезала на время только тогда, когда кто-нибудь из гостей испытывал вдруг желание провести с ней время. И после этого опять появлялась в окне. Я же во всю охмурял Надю, сидя рядом с ней за столом, весь сгорал от желания, прикасаясь к ее огромному жаркому телу. А во время танца, когда вся эта огромная махина была в моих объятиях и я знал, что ее очень много и что я ощущаю только сотую часть всего ее пространства, — я чувствовал, что схожу с ума, что могу вдруг впиться в нее, как какое-то не известное мне животное, рвать и терзать ее, и меня никто не сможет оттащить от моей добычи. С чувством подкатывающей к горлу тошноты и легкого головокружения я все же отпускал ее, и мы опять садились к столу.

Надя, видно, чувствовала горячую мощь моего желания — женщины ведь очень чувствительный прибор. И, несмотря на то, что я почти весь вечер молчал, подавленный своим чувством, только изредка непроизвольно стонал, как мне казалось, вполголоса и не мог отцепиться от неё ни на секунду — она царски разрешила мне остаться у нее на ночь.

Пожалуй, эта была самая запоминающаяся ночь в моей жизни. Я не сомкнул глаз ни на минуту, я облазил все ее тело, не оставив ни одного квадратного миллиметра нетронутым: мне даже доставляло удовольствие переворачивать ее (что требовало определенных усилий) то на одну, то на другую сторону. И особенно мне запомнилось, что ее ягодицы (когда она лежала на боку) волнообразно стелились на постели, занимая значительную часть ее площади — я удерживался буквально на самом краешке кровати и в то же время получал особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, когда поднимал на ладонях одну из ягодиц, подбрасывал ее, и она с утробным чавкающим звуком падала на свою вторую половину. Я, наверное, мог бы заниматься этим до утра, если б Надя не начинала вдруг шарить у себя за спиной рукой, находила меня и возвращала в нужное ей положение, легко перекинув меня через свое же бедро. Что сказать? Я чувствовал себя немного Гулливером в стране великанов. Вот так, наверное.

На следующий день я вернулся к Аркадию в дом на ватных ногах, не ощущая собственного веса, и воспринимался всеми как пришелец из другого мира. Такой, говорят, у меня был неземной взгляд.

— Ну как, старик? — спросил меня Аркадий.

— Это фантастика! — сказал я. — Такое со мной в жизни впервые. Ты не представляешь, как я тебе благодарен, Аркаша.

— А как благодарен тебе я, что ты привез мне от мамы шерстяное одеяло! — сказал Аркадий. — Да и за Эльдара особая благодарность от всей нашей нефтяной компашки.

Когда мы остались с Эльдаром одни, я спросил его:

— Ну что, Эльдар, кого ты вчера загарпунил?

— Никого, — сказал Эльдар.

— Да ты что! — удивился я. — Все чувихи готовы были ради тебя на все! Я видел это по их глазам.

— Мне ни одна после Наташки не нравится, — грустно сказал Эльдар.

— Да тебя надо показать психиатру, — сказал я. — Учти, такого изобилия доступных кадров в Баку не будет! Не теряй время даром.

— Учту, — сказал Эльдар.

После того как я отоспался, мы поехали ловить рыбу. У Аркадия был прикрепленный к нему катер от нефтеразведки, и мы гоняли по Уралу, остановились даже в том месте, где якобы утонул Чапаев.

— Здесь отлично рыба ловится, — сказал Аркадий, и мы забросили удочки.

То ли в самом деле влияние Чапаева, то ли просто место удачное, но мы поймали несколько рыбин, причем Эльдар поймал хорошего осетра.

Весь день я не мог даже думать о женщинах — такое было у меня пресыщенное на баб состояние. Утром, встретив на кухне Божьего Одуванчика, я даже подумал, зачем Аркадий приютил ее у себя? Для чего? Только вертится под ногами! А уже к вечеру, когда мы вернулись, я стал понемногу приходить в себя и, когда пришли две знакомые Аркадия и стали помогать готовить шашлык из осетрины, уже оценивающе начал посматривать на них. И вопрос, для чего они созданы, у меня уже не возникал. А поев шашлыка и выпив несколько рюмок эльдарова коньяка я твердым шагом направился к Наде и привел ее в наш дом в самый разгар гулянки.

Эльдар пел свою знаменитую «Пасхальную»:

Сегодня яйца все с треском разбиваются!

И душу радуют, звеня, колокола,

И пролетарии всех стран соединяются,

Вокруг пасхального яйца!

Народ укатывался со смеху, дядя Костя сидел со своим стаканчиком сбоку на пенечке все с тем же приторным выражением лица, а Божий Одуванчик даже спустилась с веранды, сидела уже недалеко от Эльдара и слушала его, подперев подбородок ладонью.

Все шло нормально, на Эльдара со всех сторон сыпались заказы («Из окон корочкой» вы знаете? А «Охоту на волков?» «Из Визбора что-нибудь», «Еще раз «Королеву красоты», очень просим!)

Эльдар, не кривляясь, выполнял заказы, опять он был в ударе, бабы все чуть не писали кипятком, и Эльдар при желании мог бы иметь здесь целый гарем. Но не вставишь ведь человеку свои мозги и адекватное восприятие мира. Этот бард пел, как чуть позже я понял, только для одной девушки на этом празднике жизни. И вы ни за что не догадаетесь для кого. Он пел для Божьего Одуванчика. Да! Что там у него в мозгу произошло, я не берусь реставрировать процесс, но он ведь мог иметь ее в первые минуты нашего приезда в этот дом. Не захотел. А вот по прошествии 72 часов вдруг созрел.

Во время исполнения им «Королевы красоты» с измененным текстом, вы помните — «Я беру ее за сиськи, я тащу ее в кусты» — к Божьему Одуванчику подошел кто-то из сослуживцев Аркадия, по-видимому возжелавший ее. Он шепнул ей это на ухо и получил явный отказ — по отрицательному движению головы и по выражению лица Божьего Одуванчика это читалось четко. Тогда он взял ее за руку и потянул за собой — Божий Одуванчик вырвала руку и что-то резко сказала ему. Парень посмотрел на Аркадия, явно показывая своим видом, что на корабле бунт. Аркадий сделал успокаивающий жест рукой, мол, «не гони, потом». Парень сел недалеко от Божьего Одуванчика и воинственно посматривал на нее. А Эльдар, не допев свой вариант «Королевы красоты», переключился вдруг на песню, которую я никогда не слышал у него. Обалденная песня, должен я сказать, и так он исполнил её, что у меня прямо мурашки по телу пошли. Песня была про гитару с серебряными струнами и про гитариста, по-видимому, все же блатного парня. Мне запомнились такие строчки:

Вы втопчите меня в грязь,

Вскройте мои вены,

Только не порвите,

Серебряные струны!

Но гитару разбивают, струны рвут, все прямо замерли, когда Эльдар закончил петь. Никто еще даже не успел зааплодировать, как Божий Одуванчик подошла к Эльдару и сказала:

— Кто же мог порвать тебе серебряные струны, родной ты мой?

И поцеловала его при всех. Взяла за руку и увела в дом. И Эльдар покорно пошел за ней. Я прямо обалдел.

— Вот вам и Божий Одуванчик! — удивленно сказал Аркадий, обращаясь не то к тому парню, что домогался ее, не то к самому себе.

Я же был рад, что Божий Одуванчик взяла инициативу на себя. Есть такие парни, которые сами ни за что к девушке не подойдут, не станут приставать к ней с нескромными предложениями. Будут гордо держаться в компаниях, мол, девушки их не интересуют совсем, однако втайне будут ждать, что какая-нибудь вдруг пригласит его на «белый танец» и в дальнейшем тоже возьмет инициативу на себя. Как правило, такие парни бывают, в основном, самовлюбленными красавчиками и очень часто становятся легкой добычей некрасивых и стервозных баб, которые доводят начатое дело до конца и женят их на себе. Оглядитесь и сразу увидите в своем окружения такие пары. Эльдар не был красавчиком, но отсутствие природной красоты с лихвой заменял ему талант певца. И потому он ждал инициативы от женщины. Так я подумал в тот вечер. «И на здоровье!» — решил я и со спокойной душой пошел опять к Наде.

Что интересно, вторая ночь прошла не так феерически, как предыдущая. Но все равно оставила сильное впечатление. Все же 130 килограмм живого женского тела, очень аппетитного и чувственного, имеющего притом совершенную форму — это я вам скажу, надо видеть и осязать. Эта ночь была прощальной у нас с Надей, назавтра я улетал в Баку, а она должна была быть на работе. Договорились, что она прилетит ко мне в Баку на Новый год, или я весной опять приеду к Аркадию. Всегда в таких случаях люди искренне уверены, что встреча состоится.

Когда утром я пришел домой, никого не было видно ни на веранде, ни в доме. Комната Божьего Одуванчика была пуста, у кровати стоял более чем наполовину опустошенный бочонок Эльдара. На столе в моей комнате была оставлена записка от Аркадия, в которой он сообщал, что если из-за фонтана не сможет меня проводить, то машину пришлет обязательно к шести часам. Я решил лечь и отдохнуть после тяжелой ночи.

Меня разбудили шум и разговоры на веранде — это пришли Эльдар и Божий Одуванчик. Я вышел и застал тот момент, когда Эльдар поднес очередной стакан дяде Косте и попросил его выпить за пределами дома. «Уже прогресс!» — решил я.

Выяснилось, что они с Божьим Одуванчиком были в городе и там Эльдар купил ей импортные джинсы и куртку. Божий Одуванчик уже надела обновки и после того, как дядя Костя ушел, вышла на веранду и показала их Эльдару на себе. Джинсы обтягивали ее попку, и она выглядела очень сексуально.

— Класс! — сказал я. — Где достали «Левис»?

— Оля здесь места знает, — сказал Эльдар.

— Здорово! Поздравляю с обновкой, — сказал я Оле. — Ну, не буду оттягивать у вас последние минуты — пойду собирать вещи… Через два часа будет машина.

— Да, Сереж, — подошел ко мне Эльдар, — я задержусь здесь еще на несколько дней.

— Как так? — не сразу врубился я. — Ты не полетишь сегодня?

— Нет, — сказал Эльдар. — Полечу через неделю. Так мы решили, — посмотрел он на Божьего Одуванчика.

— А как с твоей работой? — спросил я.

— Я пошлю телеграмму, — сказал Эльдар. — Все будет нормально. И родителям позвоню.

— Ну, что я могу сказать?! — вздохнул я. — Будьте счастливы, дети мои. Береги его, — сказал я Божьему Одуванчику. — Он — достояние республики!

— Я это знаю, — сказала она, и я вдруг увидел у нее не застывший сонный взгляд Божьего человека, а вполне осмысленный земной взгляд женщины.

Аркадий успел приехать и проводить меня. По дороге он мне говорил:

— Понимаешь, Серый, я ведь не могу отказать Эльдару — своему гостю, твоему другу. Поэтому сказал: «Оставайся, сколько хочешь». А потом посмотрел на этот вопрос с другой стороны: нам ведь всем здесь будет клево, если Эльдар останется жить с нами. Во-первых, отличный парень. Во-вторых, певец, гитарист. Для наших вечеринок это лучшая приманка для баб, не говоря о том, что просто кайф его слушать. В-третьих, врача у нас в отряде не хватает, а ведь мало ли что может случиться? Свой врач всегда нужен. И я предложил Эльдару: если хочешь, оформлю тебя старшим инженером, дам оклад 250 рэ, плюс коэффициент, плюс за вахтовый метод работы, плюс премии — рублей 400–450 в месяц будет выходить. Жить будет в моем доме, места, ты видел, полно.

— А как с Божьим Одуванчиком? — спросил я. — Он ведь ее теперь никому не отдаст.

— Да, я тоже так понял ситуацию, — сказал Аркадий. — Бывает, задела баба за живое, припеклась, и ничего с этим не поделаешь! Нам что? Пусть живет с ней! Лишь бы зуб не держал на того парня, «кто раньше с нею был»! А таких парней не пересчитать — весь мой отряд, да еще гостей, вроде вас, достаточно наберется.

— У него в Москве была несчастная любовь, травма душевная, — сказал я. — Так что я рад за Эльдара — пусть забудется с Божьим Одуванчиком. А дальше посмотрим. Лишь бы не было слишком серьезно, — сказал я.

И как в воду глядел, оказывается.

Дней через десять после возвращения в Баку я позвонил Эльдару на работу, и мне сказали, что он в отъезде и будет неизвестно когда. Прождав еще с недельку и убедившись, что Эльдар в Баку не появился, я с трудом, но дозвонился до Аркадия и вот что узнал от него.

На другой день после моего отъезда Эльдар поссорился с дядей Костей — выгнал его из дому, и, видимо, не обошлось без рукоприкладства с его стороны, потому что дядя Костя получил в поликлинике справку о побоях и собирается подать на Эльдара в суд. Эльдар объяснил Аркадию этот инцидент так: дядя Костя стал приставать к Эльдару с вопросами и советами по поводу Божьего Одуванчика, оскорбляющими ее как женщину. И он сорвался. Дядя Костя к тому же еще написал «телегу» в головную организацию Аркадия о том, что на Гурьевской базе нефтяников процветает аморальный образ жизни — пьянки, проституция и браконьерство. Это раз! Второе: Эльдар не отходил от Божьего Одуванчика ни на шаг, боясь, что к ней кто-нибудь пристанет. И однажды, когда он вышел в магазин, приехал парень из соседнего подразделения и по привычке пошел к Божьему Одуванчику — та стала сопротивляться, к чему, естественно, никто не привык у нас. Ну, парень от этого еще больше распалился, в этот момент пришел Эльдар, и произошла у них драка с битьем мебели, хорошо еще, что без поножовщины. После этого Эльдар забрал Божьего Одуванчика, и они сняли где-то в центре города квартиру. «Больше о них ничего не знаем», — закончил Аркадий.

Я попросил Аркадия держать меня в курсе, если ему что-нибудь станет известно по поводу Эльдара. И вскоре он позвонил мне и сообщил, что недавно был на свадьбе Эльдара в ресторане «Восход», что из нефтяников был приглашен только он один, народу было человек десять, скорее всего, знакомые Божьего Одуванчика. Эльдар пел как всегда хорошо, и на следующий день после свадьбы молодожены собирались улететь в Баку, к родителям Эльдара. Поскольку прошло уже больше недели с момента свадьбы, я тут же позвонил домой Эльдару.

Трубку взяла Божий Одуванчик, я сразу узнал ее голос.

— Здравствуй, Оля! Вы говорят, поженились с Эльдаром. Поздравляю!

— Спасибо, — довольно сухо поблагодарила она меня.

— Ну, дай трубку твоему муженьку, — сказал я. — Поздравлю и его.

— А почему так непочтительно вы выражаетесь о моем муже? — спросила она.

— То есть как? — опешил я.

— Ну вот, муженьку… Как-то не солидно…

— Извини, — не стал спорить с ней я. — Дай, пожалуйста, трубку твоему мужу Эльдару.

— Вот так нормально, — сказала она, и я понял, что Эльдар попал в те еще тиски.

— Привет, — взял трубку Эльдар. — Ты что мою жену обижаешь?

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ну, ей не нравится слово «муженек», — сказал Эльдар.

— И ты тоже видишь в нем что-то оскорбительное? — спросил я.

— Я — нет, — сказал Эльдар. — Но знаешь, старик, наученный горьким опытом я хочу тебя попросить об одном одолжении и надеюсь, ты меня поймешь и не обидишься.

— Слушаю тебя, — сказал я.

— Не звони нам, — сказал Эльдар. — Прости, но так будет лучше. Останемся с тобой на той доброй стадии отношений, на которой мы расстались. Поверь, это самое мудрое.

— Понял тебя! — еще не совсем осознав, что произошло, сказал я. — Спасибо за откровенность. Поступлю так, как ты просишь. Прощай! — и я повесил трубку.

И первое, о чем я подумал, повесив трубку — это что никогда больше не услышу песен Эльдара и не запишу слова так понравившейся мне песни про «Серебряные струны».

Сентябрь 2009 г.

МАДАМ ПОПУГАЙ

Я взял себе за правило: если встречу вдруг человека, лицо которого покажется мне знакомым, — не расспрашивать его, кто он, откуда, могу я его знать или нет, знает ли он меня и т. д., Как правило, добром это не заканчивается. И чтоб вы мне поверили, расскажу две истории на эту тему: одна произошла с моим начальником на работе, а вторая со мной.

Мирзоев Гамид Рахманович как-то рассказывал мне во время работы:

«Приезжаю как-то зимой на дачу, смотрю, у соседа моего работает на участке бульдозер — очищает участок от зыбучих песков. Эти пески, клянусь тебе, замучили всю нашу семью — ничего на участке нельзя посадить: ни помидоры, ни огурцы, ни дыни-арбузы. Все заносит этим песком, особенно когда Норд задует (Норд — это у нас в Баку так называют сильный северный ветер.) Пошел я к соседу и узнал, что они наняли этого бульдозериста в ближайшем строительно-монтажном управлении и тот обещал расчистить весь участок от песка и еще поставить бетонное ограждение. И цена была хоть и приличная, но ради такого дела не жалко было отдать эти деньги. Я подошел к бульдозеристу, и мы договорились, что следующим на очереди буду я. Оставил ему свой телефон и уехал домой. Смотрю, месяц прошел, а бульдозерист не звонит мне. Поехал на дачу, спрашиваю у соседа, где бульдозерист, и тот говорит, что он сейчас работает на другом конце нашего дачного поселка. Не поленился я, пошел туда, нашел этого бульдозериста и говорю:

— Как тебе не стыдно, мы же с тобой договорились, что следующим буду я. Почему ты мне не позвонил?

— А ты мне задаток не оставил, потому и не позвонил, — отвечает мне бульдозерист.

— А ты мне говорил про задаток? — спрашиваю я его.

— А чего говорить, — отвечает мне бульдозерист. — Приличные люди сами должны понимать такие вещи.

— Это значит я неприличный? — спрашиваю его.

— Понимай как хочешь, — отвечает бульдозерист. — Твое дело.

— Ах ты дармоед! — разозлился я. — Занимаешься здесь левой работой, калымишь в рабочее время, назначаешь сумасшедшие цены за свою работу и еще оскорбляешь почтенных людей?! Тебе это так не пройдет!

Клянусь, взбешен я был его наглостью так, что сразу поехал к своему дальнему родственнику — начальнику строительного треста: никогда раньше я к нему не обращался ни с какими просьбами, а тут решился побеспокоить его — очень уж я был взбешен. Родственник мой сразу же по своим каналам узнал, какая организация работает недалеко от моей дачи, узнал фамилию этого бульдозериста и попросил, чтобы его отстранили от работы на этом участке, где он так хорошо калымил. Вот какие бывают люди, Сергей, наглые, зажравшиеся, без совести, без чести! Так что правильно я сделал, что наказал такого негодяя. А новый бульдозерист, которого прислали в наш дачный поселок, первым делом занялся моим участком, все сделал отлично и я ему заплатил даже на 50 рублей больше положенной суммы за его достойное поведение.

А примерно через год после этого своего рассказа возвращается как-то он после обеденного перерыва очень возбужденный и с перевязанной головой.

— Слушай, Сергей, ты не поверишь, что сейчас со мной произошло! Еду я домой пообедать, а напротив меня сидит инвалид с костылями и смотрит на меня внимательно. Я тоже смотрю на него, лицо вроде знакомое, но никак не могу вспомнить, кто такой. Прямо в голове крутится, кажется, вот-вот вспомню, но в последний момент не получается. Не вытерпел я и обращаюсь к этому инвалиду:

— Простите, но мне кажется, что я вас откуда-то знаю.

— Конечно, знаешь, — отвечает этот человек. — Ты Мирзоев?

— Да! — обрадовался я.

— Ах ты негодяй!

И этот инвалид ударил меня костылем по голове так, что мне показалось, будто моя голова, как арбуз, должна расколоться пополам. Он хотел еще раз ударить, но хорошо люди ему не дали, отняли костыли. А он продолжал кричать на весь трамвай:

— Из-за этого подлеца я стал инвалидом. Он перевел меня на опасный участок, где мой бульдозер перевернулся, и я покалечил себе ноги. Дайте мне костыли, чтоб я мог наказать этого гетверана!

Я вышел на остановке из трамвая, пошел в ближайший травмопункт, где мне оказали неотложную медицинскую помощь. На всякий случай я взял справку — вдруг он теперь начнет за мной охотиться. Ну скажи, Сергей, разве я хотел, чтобы он стал инвалидом? Ты ведь знаешь эту историю. Я только хотел, чтобы его отстранили от этой хорошей калымной работы, потому что он оскорбил меня. И все. А куда его перевели, я даже не знал. Честное слово! И теперь я чувствую себя виноватым, что из-за меня человек, пусть даже плохой, стал инвалидом. И мне же еще дали по кумполу костылем, и еще хорошо, если не будет сотрясения мозга».

…Вот, зная эту историю в качестве поучительного жизненного примера, я тем не менее через много лет попал почти в такую же историю. Но, для начала, небольшой экскурс в детство.

Нам было лет по 14, когда мы с Юрой Газанчаном пошли вечером на Приморский бульвар. Погуляли, потом зашли в кафе под открытом небом поесть мороженое. Выстояли очередь, получили свои вазочки с мороженым, и на наше счастье освободился один столик — мы тут же заняли его и с удовольствием стали есть наше мороженое. Надо сказать, что столики в этом кафе были высокие, и все ели мороженое стоя. Но удовольствия это не портило — вокруг росли низкорослые пальмы, как кусты, сверху свисали ветви тутового дерева — так что было ощущение, будто ты находишься в раю. Так, во всяком случае нам тогда казалось.

И вдруг к нашему столику подошел парень лет 20, подошел каким-то танцевальным шагом и напевал при этом известную в Баку, явно кинтойскую песню, вроде частушки:

Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай,

Таш-туши, таш-туши, один выбирай!

Он остановился возле нашего столика и, улыбаясь, пропел куплет (привожу слова в точности, как пелась эта песня на русском языке. А впрочем, ни на каком другом языке я ее никогда не слышал):

В одном клетке попугай сидит,

А в другом клетке его мать грустит,

Она его любит, она его мать,

Она его хочет крепко обнимать!

Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай.

Он неожиданно кончил петь, наклонился к нашему столику, оперся локтем о стол и положил на ладонь свой подбородок. Я так подробно описываю его действия потому, что эта сцена запечатлелась в моей памяти чуть ли не по кадрам. И вот в таком положении, когда, чтобы открыть рот, надо было преодолеть вес своей головы, он вдруг сказал нам каким-то шипящим голосом:

— Пацаны, берите свое мороженое и быстро рвите отсюда когти!

— Почему? — спросил Юра.

А я в это время заметил за ближайшим кустом пальмы парня с очень симпатичной девушкой. Они держали в руках вазочки с мороженым и, давясь от смеха, смотрели на нас.

— Я никогда ничего не объясняю и второй раз свои слова не повторяю! — сказал этот парень, все также с усилием сцеживая слова. — Все! Время пошло.

Мы с Юрой переглянулись и поняли, что надо уходить. Он был крепче нас обоих, да к тому же в кустах стоял его двадцатилетний друг. Мы отошли к выходу из кафе, но не ушли, а встали около ящиков с лимонадом, доедали там свое мороженое и смотрели, как к нашему столику, смеясь, подошли парень с девушкой, что стояли до этого в кустах. Он встретил их той же песней: «Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай!».

Они поставили вазочки на стол, стали есть мороженое и уже говорили о чем-то другом, забыв про нас. Девушка с ними была очень красивая, так она мне запомнилась.

Доев мороженое, мы пошли домой, по пути обсуждая планы возможной мести этому парню. Всё сводились к тому, что надо было его поймать с нашей дворовой кодлой и хорошенько отметелить, даже если он будет с тем самым своим другом. И когда мы будем его метелить, то обязательно будем петь «Мадам Попугай», а если вдруг с ним будет та самая девушка, то, отметелив его, мы ей скажем:

— Зря вы смеялись в тот вечер над нами. И эти парни недостойны вас!

И после этого мы должны были гордо уйти.

План был хорош, и мы даже несколько вечеров подряд с пацанами со двора ходили на Приморский бульвар, крутились возле того самого кафе-мороженого, но парня так и не встретили.

Шли годы, но эта история какой-то занозой застряла в моем сознании и каждый раз, когда где-нибудь, а чаще в бакинском ресторане, я слышал «Мадам Попугай», я тут же вспоминал игривое лицо этого парня, когда он пел эту песню, его змеиное шипение и тот позор, которые испытали мы с Юркой, покидая столик под смешливыми взглядами его друга и той девушки-красавицы.

И вот, почти что через двадцать лет после той истории, я был на банкете в одном из московских ресторанов по случаю защиты диссертации моим товарищем по аспирантуре. Кроме моих товарищей-аспирантов там были наши преподаватели, члены Ученого совета, оппоненты, а также жены и девушки аспирантов. В общем, такая техно-интеллигентная компания, сплоченная общей проблемой «Шарошечных долот для бурения скважин на глубину более 10 000 метров». После положенных в таких случаях дежурных тостов — за новоиспеченного кандидата, за его научного руководителя, за его жену, оказавшую неоценимую поддержку в напряженный момент работы над диссертацией, и т. д., мы вышли в фойе перекурить, пока официанты приберут стол перед горячим блюдом. Все чинно стояли в фойе, курили, вспоминали перипетии только что прошедшей защиты, а я вдруг обратил внимание на мужчину, стоявшего напротив у колонны. Он тоже, видимо, вышел из ресторана покурить: у него было умиротворенное выражение лица, какое бывает у человека после того как он отлично поел, выпил и сейчас принимает последнюю кайфовую дозу в виде сигареты. Он был явно с Кавказа, а точнее, армянин или грузин, скорее все же армянин. Но что-то, кроме облика кавказца (тогда еще не вошло в обиход выражение «лицо кавказской национальности»), привлекло меня в нем. Что-то казалось мне в этом лице знакомым, но я не понимал что. Память вроде работала на полных оборотах, казалось, вот-вот я получу искомый ответ, но вдруг что-то там пробуксовывало, обрывалась, исчезало. Я не мог вспомнить, откуда я могу знать этого человека. Но что знаю его — это я чувствовал стопроцентно.

Он был в дорогом, явно фирменном костюме, галстук у него был тоже не простой я хоть и не имел возможности так одеваться в те времена, но все же был в курсе последних писков моды, которые доносились к нам из-за рубежа: курил он наверняка «Мальборо» или «Кент», и все это вместе, очевидно, давало ему право смотреть на всех несколько свысока. Таким, как-бы скользящим по поверхностям голов, взглядом. Такого знакомого в моем окружении не могло быть, это было ясно. Так откуда я его знаю?

Я обычно нелегко иду на контакт с незнакомыми людьми, а тут, видимо, сказалось влияние выпитых мною 150–200 граммов водки, и я решил подойти к незнакомцу.

— Простите, — сказал я. — Не могу отделаться от ощущения, что я вас знаю.

Я, очевидно, вывел его из состояния близкого к нирване — он с трудом сфокусировал на мне взгляд и сказал:

— Я вас не знаю.

Видно было, что у него нет желания продолжать разговор.

— А вы случайно не бакинец? — тем не менее спросил я.

— Да, бакинец, — сказал он, не проявив особенной радости по этому поводу.

— И я бакинец, — сказал я. — Значит, уже теплее.

Он промолчал.

— А в какой школе вы учились? — спросил я.

— Я учился в 160-й, — нехотя ответил мужчина.

— И я в 160-й! — обрадовался я.

— Мы не могли учиться в одном классе, — сказал мужчина. — Или даже с разницей в год-два. Вы моложе меня.

— В десятом классе у нас в школе появились девочки, — сказал я. — Объединили нас с женской школой. И уже директором была не Нина Константиновна Березина.

— Значит вы заканчивали школу лет через 7 после меня. И что, по вашему, третьеклассник мог запомнить в лицо десятиклассника? — усмехнулся он.

— Значит, мы виделись позже, — задумался я.

— Ничем помочь не могу! — сказал он, щелчком бросил окурок в урну, промахнулся и уже собирался уйти, как меня вдруг осенило:

— Простите, еще вопрос! А вы песню «Мадам Попугай» знаете?

— А кто ее в Баку не знает! — усмехнулся он.

— Тогда я вспомнил, откуда вас знаю. Точно! — обрадовался я.

— Откуда?

Он, так и быть, готов был выслушать меня. Но то, как он процедил это «откуда», окончательно убедило меня, что я на правильном пути.

— Минуточку, я вам сейчас расскажу, — начал я. Странно, в этот момент я вдруг понял, что не испытываю к нему той ненависти и жажды мести, которые клокотали в наших с Юркой сердцах после того случая. Я смотрел на него как на земляка, как на человека, оставившего след в моей биографии, и только. — Однажды, мне было тогда 14 лет, мы с приятелем пошли в Приморский парк поесть мороженое. Купили мороженое, заняли место у столика, и тут подошли к нам вы.

— Я?! — для большей ясности он ткнул себя в грудь пальцем.

— Да, — сказал я. — Вы. При этом вы слегка пританцовывали и напевали «Мадам Попугай».

Увлеченный своим рассказом я не обратил внимание на то, как грозно сузились его глаза и воодушевленно продолжал:

— Вы оперлись локтем на наш столик, положили подбородок на ладонь и…

И тут я понял, что кавказская закваска не дает мне возможности рассказать сейчас эту историю так, как было все на самом деле. Ну не мог я повторить ему те обидные слова: «Пацаны, рвите когти по-хорошему». Я понял вдруг, что не могу признаться этому вальяжному человеку, что он прогнал нас, как собачек, и мы послушно ушли.

— Ну и что потом? — спросил он нетерпеливо.

— А потом вы вдруг стали дергаться, как будто бы вы контуженный и просить, чтобы мы освободили для вас наше место у столика, — одним духом выпалил я.

Сейчас слово «контуженный» ничего не значит для людей, кроме как медицинский термин. А тогда, после войны, по городу ходило много контуженных, они могли без очереди пройти в магазин, в трамвае потребовать, чтобы им освободили место, при этом они противно дергались и издавали нечленораздельные звуки, и связываться с ними никто не хотел. Чуть что, этот контуженный мог схватить кирпич и закричать:

— Я контуженный! Отойди, хуже будет!

Этим пользовались иногда нечестные пацаны; во время драки они начинали кричать «Я — контуженный!», но таких не уважали, как правило.

Так что и он, и я отлично знали, что такое «контуженный». И потому он после этих моих слов про «контуженного» тут же схватил одной рукой меня за грудки и со словами: «Я ничего не объясняю, а просто даю по морде в таких случаях!» уже собирался нанести мне удар, но я успел перехватить эту занесенную для удара руку, а второй рукой крепко сжать запястье другой его руки, которая была почти у самого моего горла. Я уже был не тем 14-летним пацаном, за мной стояли многолетние занятия спортом, а главное — первый разряд по боксу, который я получил еще учась в институте.

— Ну, вспомнили? — спросил я, в упор глядя ему в глаза.

Гнев и жажда мести во мне не проснулись, а было только желание обезвредить зарвавшегося человека. Вместо ответа он попытался дать мне «кялля» — это неожиданный удар верхней частью головы противнику в лицо, но я ожидал такой удар и потому легко увернулся.

— Спокойней, спокойней! — говорил я, ограничивая ему возможность нанести мне удар ногами или головой. — Я с тобой нормально говорил, чего ты взъелся?

— Ты обозвал меня контуженным! — рычал он, тщетно пытаясь освободить хотя бы одну руку. — А я таких слов не прощаю! Если мне что надо, я никем не притворяюсь, а веду себя как мужчина, понятно?

И тут я заметил, что мы с ним носимся по кругу таким упругим, опасным для окружающих комком, делая то и дело резкие движения, подсечки ногами, изрыгая непонятные междометия, и вся публика, которая мирно курила в фойе (в том числе и те, с кем я сидел за одним столом, отмечая защиту диссертации), теперь жмется по стеночкам и воспринимает нас как двух диких горцев, сцепившихся вдруг здесь не известно по какому поводу. Пара моих друзей попыталась прийти мне на помощь, но я их остановил: «Не надо? Я сам!»

Нужно было срочно заканчивать этот базар. Я выпустил этого джинна из бутылки и теперь мне надо было как-то запихнуть его обратно. И тут мне пришла в голову спасительная идея.

— Слушай, это был не ты! — радостно крикнул я ему. — Я это вижу! Такой человек, как ты, не будет дергаться, как контуженный! Прости, обознался!

Он тут же обмяк, и я его отпустил.

— Значит, просто видел тебя где-нибудь в городе, — сказал я ему примирительно. — А у тебя такое лицо, запоминается…

— Да меня весь Баку знал, — сказал этот мужчина, одергивая пиджак.

— Ну тем более, — улыбнулся я. — Этим все объясняется.

— А ты крепкий парень, — сказал он мне. — Что, в детстве часто шухарился?

— Приходилось, — сказал я. — И еще я боксом занимался. Первый разряд имею.

— Почему тогда не ударил меня? — спросил он. — Какой-нибудь апперкот?

— А за что мне тебя ударять? — усмехнулся я. — Мы что с тобой, враги?

— Ты прав, это я погорячился! Когда ты про школу заговорил, про это кафе-мороженое, про бульвар, про Нину Константиновну — я сразу как будто в то время попал. А я был еще тот хулиган. Меня ведь из 160-й школы выгнали, вечерку я заканчивал.

— Ну, я ведь этого не знал, просто хотел выяснить, откуда тебя знаю, — сказал я.

— Пошли, у меня там столик в отдельном кабинете заказан, посидим, повспоминаем наш Баку, — предложил он.

— Извини, но я с друзьями — отмечаем защиту диссертации, — сказал я.

— Тогда вот возьми, — протянул он мне свою визитку. — Я — директор гастронома на Калининском. Если какой дефицит будет нужен — заходи.

— Спасибо, — поблагодарил я и спрятал визитку в карман.

Он уже повернулся, чтобы уйти, когда я неожиданно для себя вдруг сказал ему:

— Ты знаешь, с теми ребятами, которые меня с моим товарищем шуганули тогда из кафе-мороженого, была обалденная чувиха. Просто красавица. Так мне она запомнилась.

— Это моя жена! — сказал он мне и подмигнул. — Таш-туши, таш-туши, Мадам Попугай! Таш-туши, таш-туши, один выбирай! Звони, заходи! — хлопнул он меня по плечу и, напевая эту песню, направился в свой кабинет в ресторане.

Майами, сентябрь 2009 г.

КВАНЧО

Моя жена Людка — редкий человек. Я это понял сразу, когда в первый раз увидел ее на вечере у нас в институте. Думаю, поразила тогда меня не ее, бесспорно, очень даже впечатляющая внешность, а этот ее взгляд… Представьте, девушка смотрит на вас, на дома, деревья, улицы, машины, а взгляд у нее такой, будто она видит что-то совсем другое, что-то радостное, интересное. А самое главное, чувствуется, что она уверена, что дальше будет еще интересней. Представляете? Ничего плохого она не ожидает от жизни, только позитив! Вот такой взгляд у моей Людки. И как человек она, выяснилось, тоже будто не от мира сего — чистый и прозрачный, как роса. Меня это так поразило тогда, что я понял: с этой женщиной я должен прожить всю свою жизнь.

Не буду сейчас рассказывать, чего мне стоило, чтобы она выделила меня из общей массы ребят, что вертелись вокруг нее в институте, и чтобы взгляд ее, устремленный на меня, никогда бы не омрачался, а выражал бы именно ту радость, какую она ждала от жизни. И вроде все у нас получилось. Уже лет восемь как мы вместе, а взгляд у нее не изменился. И с родителями ее непросто было найти общий язык: я все же иногородний, а они — москвичи, могли заподозрить, что я женюсь из-за прописки. Но все обошлось, полюбили меня как родного. Сейчас у нас двое детей — Мишка, ему шесть, и Кариночка, ей четыре. И живем мы теперь не в Москве, а в Майами. И не буду рассказывать, почему и как мы оказались в Майами — это тоже сейчас к делу не относится, все люди взрослые, сами можете догадаться, почему люди сюда едут и как это им все же удается осуществить. Правда, в нашем случае было три, как говорят, подталкивающих обстоятельства. Первое, это что я — лицо кавказской национальности, а в Москве в последнее время просто невозможно было ездить в метро, чтобы к тебе не пристали милиционеры. Второе: я — лицо кавказской армянской национальности из Баку. И третье — научно-исследовательский институт, где мы с Людкой работали, перевели на картотеку, то есть зарплату мы практически не получали. Теперь, я думаю, уже всем все ясно окончательно, почему мы оказались в Майами. Но рассказать я вам хочу совсем о другом.

Нормально мы прожили в Майами год, все было прекрасно, я устроился программистом в одну русскоязычную фирму, детей отдали в садик, Людка дома занимается техническими переводами, подрабатывает в семейный бюджет, копим мы даунпеймент на квартиру. Собачку завели, йоркширский терьер, Бобиком назвали — тоже требует внимания. В общем, живем потихоньку, растим детей, строим планы.

И вдруг появился на мою голову этот Кванчо. Я несколько раз видел его у нас во дворе на паркинге — машину свою Форд-грузовичок он какими-то аэрозолями чистил, все молдинги, зеркала, притом с таким усердием, даже язык высунул. Потому я на него, наверное, и обратил внимание. Занимался бы он своей машиной и дальше — я бы о нем и не рассказывал бы вам. Но этот Кванчо имел еще собаку, маленькую таксу, и он тоже выводил ее гулять, как и мы. Во дворе у нас собак нельзя выгуливать, приходится переходить через дорогу и гулять по аллее вдоль гольфового поля. Там такое тихое, уютное место для прогулок — и не только с собаками, но и для разных эксесайсов и вообще для удовольствия.

Так вот этот Кванчо пару раз встретил Людку на этой аллее с нашим Бобиком, а на третий раз нашел какой-то предлог, связанный с собаками, и заговорил. Ну, Людка моя, типичный лох в этом смысле, привыкла на всех смотреть, как на братьев, а здесь вообще принято всем улыбаться и вежливо отвечать на вопросы. А моя Людка, она и до приезда сюда такая была, так что отвечала на вопросы этого Кванчо, ничего не подозревая. И так получилось, что он пошел с ней рядом, собаки наши друг друга стали обнюхивать, заигрывать, и так они и ходили по этой аллее вдвоем.

Я узнал об этом только дней через десять, наверное, и то случайно. Шли мы с Людкой и детьми в воскресенье к нашей машине, и тут навстречу это Кванчо. Людка радостно с ним здоровается и спрашивает про его собаку, как, мол, ее лапа. Этот Кванчо что-то такое ответил ей, а я вдруг заметил, что на меня он вообще не смотрит, даже боится посмотреть и как-то сразу вдруг ретировался.

— Кто такой? — спросил я Людку.

Ну, она рассказала, что иногда они в одно время выгуливают собак и что его собака в прошлый раз повредила лапу, провалившись в канализационную решетку. Я, не давя на Людку, технично так расспросил ее, кто первый заговорил, что за предлог был и как получается: она выходит с Бобиком, а потом он или наоборот. Короче, все ее ответы мне не понравились — этот Кванчо явно кадрил мою Людку. Она, конечно, об этом не догадывалась, но я-то не фраер, слава Богу до Людки имел такой опыт, что могу книгу написать — «Половой вопрос Фореля, часть вторая».

Что делать? Отпросился я на работе, взял машину своего товарища Леши, сказал, что у моей что-то с тормозами, поехал и встал напротив гольфового поля так, чтобы был виден выезд из нашего дома, — как раз в то время, когда Людка обычно Бобика погулять выводит. И не зря я это сделал. Смотрю, этот Кванчо со своей собакой-таксой в кустах сидит и смотрит туда же, куда и я — на выезд из нашего дома, явно ждет, когда Людка выйдет. «Ах ты, сука! — думаю я, — Ты отдаешь себе отчет, тварь, на что ты покушаешься?!».

А тут и Людка с Бобиком появились, идут себе ничего не подозревая. Людка поводок то отпустит — даст Бобику пробежаться, то опять натянет. И переходят дорогу. А этот Кванчо, смотрю, задергался, взял свою собаку на руки, пробежал по аллее так, чтобы оказаться возле Людки, когда она перейдет улицу, поставил собаку на землю и прогуливающейся походкой оказался чуть впереди Людки. Собаки бросились друг к другу, он обернулся и сделал вид, мол, только что увидел Людку. Ну она естественно, все так и восприняла, без каких-либо задних мыслей. Как сидела на облаке, так и поплыла дальше, рассматривая звезды в небе, радуги неземные. Короче, пошли они вместе по аллее, разговаривая, и собачки сзади друг с другом поигрывают.

Для меня эта картина, как нож в сердце. Что делать? Была бы не Людка, предположим, а другая у меня жена, обыкновенная — тут же подошел бы, железным голосом послал бы ее домой и никаких, естественно, возражений с ее стороны не последовало бы: а этому ухажеру сделал бы такое внушение, что ни его, ни его собаки никто из членов нашей семьи больше ни разу бы не видел. И все было бы нормально, если б все это было в России, но здесь, если поступать так, как тебе хочется, можно сразу же загреметь за решетку. А для меня, имеющего пока только вид на жительство, это вообще будет финиш — тут же депортируют всю семью без всяких разговоров. Да еще Людка! Для нее хоть здесь, хоть в России это было бы, не сомневаюсь, страшным несчастьем — так ошибиться в близком человеке! Увидеть, как говорят, настоящее его лицо. А я от вас не скрываю, настоящее мое лицо именно такое — отметелить этого Кванчо так, чтобы он в ужасе бежал от того места, где прошли Люда с Бобиком, если вдруг случайно их увидит. Но мне ни в коем случае нельзя показывать это свое настоящее лицо. Показать его значит потерять Людку. Уже сколько лет главная моя задача заключалась в одном: быть все время на том высочайшем моральном и этическом уровне, на который я сам себя вознес в ее глазах, когда ухаживал за ней. Не хочу сейчас рассказывать, какие я проявлял тогда чудеса изобретательности и фантазии, как я кропотливо лепил образ человека высокой души и моральных качеств, достойного ее.

Поэтому сейчас я ограничился тем, что проехался мимо них раз пять в ту и другую сторону, дождался, когда Люда направится домой, отвяжется от нее этот Кванчо, и только после этого вернулся на работу. Отдал Леше ключи от машины, а он сразу заметил, что я не в себе.

— Что случилось? — заглядывает в глаза. — Что с тобой?

Ну, Лешка мой друг еще с Баку, со школы, из-за него я и приехал сюда в Майами, по его протекции устроился в эту фирму — единственный человек, которому я могу рассказать в чем дело.

— Надо отметелить хорошенько, — сразу сказал Леха. — Больше ничего не поможет.

— А закон? Полиция? — задал я мучивший меня вопрос.

— Надо без свидетелей, — согласился Леша. — Вечером выведет он своего пса на прогулку, вот на этой аллее мы ему и устроим праздник.

— Спасибо, Леша, но я и один с ним справлюсь — все же был чемпионом института по кикбоксингу. Только если Людка узнает, мне хана. Ты ведь знаешь, какой она человек. Прошлый раз на фли-маркете я хотел купить перламутровый глобус, стал говорить торговцу про дефекты глобуса — пытался сбить цену, а она мне говорит: «Прекрати! Ты хочешь его обмануть!» Представляешь?! Нет, с ней надо по-другому. К тому же наше гражданство может оказаться под вопросом.

— А что еще можно сделать? — спросил Леша. — Может, поменять квартиру?

— А как я Людке это объясню? Все вроде устраивает нас, детский садик рядом, магазины тоже…

— Ну, может, стоит тогда подождать, посмотреть, как будут развиваться события? — предложил Леша.

— Что ты имеешь в виду?

— Только то, что он поймет, что тут ему ничего не светит и сам отвяжется, — сказал Леша. — Зная Люду, я ничего другого не имею в виду.

— Другое решение и мне здесь не видится, — согласился я.

Но не в моем характере ждать у моря погоды. Не мог я спокойно сидеть на работе и знать, что в этот момент Кванчо идет рядом с Людкой, алчно посматривает на ее формы и бормочет какие-то комплименты. А Людка моя, я это по себе знаю, одним своим видом может вызывать у мужчин легкое головокружение, так со мной было, да и сейчас нет-нет да бывает, несмотря на то, что столько лет мы вместе уже. И что самое интересное, она об этой своей сексуальной составляющей, по-моему, даже не догадывается.

— За что ты меня полюбил? — как-то спросила она меня.

— За твой взгляд, — честно ответил я, но в уме знал, что и за ее торс, за ее ноги, за ягодицы, за шею — за все-все! И вот про то, что и кроме взгляда все у нее уникально — про это Людка моя понятия не имеет. И не надо ей этого знать, я знаю — и хватит. А чтобы кто другой воспевал вдруг эти ее достоинства — нет, этого я допустить не мог.

Поэтому через день я опять отпросился с работы и уже на своей машине поехал домой, встал у соседнего дома на свободный паркинг и стал в бинокль следить за нашим домом. Засек сразу же маневры Кванчо с собакой, а потом, когда вышла Людка с Бобиком и Кванчо подошел к ним, я вышел из машины, перешел улицу и пошел по аллее им навстречу.

Кванчо что-то увлеченно говорил Люде. Она вежливо слушала его, а Бобик первым заметил меня и рванул поводок. Тут и Людка меня увидела:

— Сережа, ты откуда?

— С работы! — сказал я и преградил дорогу Кванчо, который хотел, видно, проскочить мимо меня. — Стоп! — сказал я ему строго. — Кто это? — спросил у Люды.

— Это наш сосед, помнишь, я тебе говорила, — сказала Люда. — Кванчо.

— Кванчо? — переспросил я, посмотрел на него, и тут вдруг он встретил мой взгляд и не попытался ускользнуть, как прежде.

— Найс ту мит ю, — сказал он мне и улыбнулся.

Улыбка получилась нервная и фальшивая.

— Желаю вам с собакой приятной прогулки, — сказал я ему очень вежливо и, когда он пошел дальше, повел Людку в обратную сторону, стал говорить ей, что, мол, забыл дома пару установочных дисков и потому пришлось приехать за ними.

Людка, конечно, всему поверила, была рада, что я появился дома в неурочное время, только удивилась, почему я не на машине. Ну, меня такой вопрос не мог застать врасплох, я объяснил, что увидел ее из машины, тут же затормозил и оставил машину на случайном паркинге.

Людка проводила меня домой, я взял для понту какие-то диски, а потом посмотрел вдруг на Людку как бы со стороны, как может посмотреть на нее посторонний — на ее торс, на ее попку-бутончик, на ее стройные ножки, и вдруг до ужаса захотел ее. Ничего с собой в таких случаях я не могу поделать. Напал на Людку, как дикий зверь, чуть ли не растерзал ее, и она трепетала в моих объятьях, сладко вздыхала, постанывала, и я не мог себе представить, что такое может быть у нее с кем-то еще, кроме меня. И потому вечером я начал с ней такой разговор.

— Понимаешь, Люда, мы здесь в новой для себя стране, не очень разбираемся пока в ее порядках и обычаях и потому должны соблюдать некоторую осторожность. Вот этот Кванчо частенько прогуливает собаку в одно время с тобой, вы, как я сегодня увидел, идете рядом по аллее, мирно разговариваете. Когда я увидел вас, я так и понял — люди прогуливают своих собак и разговаривают. Почему бы и нет? И вот в тот момент я еще подумал: а вдруг увидит эту же картину жена Кванчо, вдруг она тоже вернется с работы и увидит его с посторонней женщиной. Учти, она университетов, как мы, не заканчивала, она, как и ее муж, и 99 процентов жильцов нашего дома, не имеют высшего образования. Они — простые люди. И боюсь, ей может это не понравиться. И как простой человек, она может устроить скандал, решит, что ты отбиваешь у нее мужа. А нам с нашим статусом грин-кард только скандала не хватает. К тому же выходцы из латино-американских стран — они, мне кажется, по нраву такие же крутые, как наши кавказцы. А может быть и хуже…

— Я об этом не подумала! — спохватилась Люда. — Ты прав… Что же делать, если он снова встретится на прогулке?

— Поменяй время прогулки, — сказал я. Выходи не в час, а в два. И гуляй не по аллее, а по улице. У всех на виду. Так будет спокойней.

Людка согласилась. В первый день она сказала, что Кванчо ей не попадался, и они с Бобиком гуляли одни. Зато на второй день он вдруг появился впереди со своей таксой, и Люда, увидев его, резко повернулась и пошла в другую сторону.

И вот тут случилось то, что я и предполагал. Кванчо, поняв, что она не идет за ним, как обычно, догнал ее и страстно стал допытываться, почему она больше не хочет гулять вместе с ним, поменяла время, маршрут… Он так страдал эти два дня, он не может жить, не видя ее.

Людка, конечно, обалдела. Нужно было, видно, подготовить ее и к такому развитию событий. Но, к чести Люды, она хоть и лох в каком-то смысле, но в отношении правильного поведения научит кого хочешь. Она ответила этому Кванчо строго, что гулять с собакой она привыкла в одиночестве и будет очень благодарна, если он поймет это ее желание и впредь не будет беспокоить. На что Кванчо так же страстно стал говорить, что ведь они гуляли вместе несколько дней и все было замечательно, им обоим эти прогулки доставляли удовольствие, почему же вдруг теперь все изменилось? И он догадывается, что это муж запретил Люде гулять с ним, с Кванчо. Тут уж Люда остановилась и строго сказала ему: «Я прошу оставить меня в покое. И больше не подходить ко мне». И пошла от него прочь.

— Я люблю тебя! — крикнул вслед ей Кванчо. — И ты будешь моей!

— Ты представляешь, — говорила мне Люда, — я не подозревала, что у человека на уме было совсем другое, когда мы выгуливали вместе собак. Я думала — простая случайность то, что мы выгуливали собак в одно и то же время. Сережа, какой ты молодец, что вовремя предупредил меня.

Ну, теперь я понял, что события только-только начинаются. Он просто так не отвяжется, это было ясно, а дальнейшие его действия я не мог даже спрогнозировать. Что делать? Поговорить как мужчина с мужчиной? Он только этого и ждет. Если я дам ему по морде — меня посадят, и он, как он думает, беспрепятственно будет кадрить Людку. Здесь ведь практически не бывает драк. Ни разу не видел, да и никто не рассказывал. Зато раз на бензозаправке к моему приятелю Максиму, культуристу и боксеру, пристал какой-то хмырь, показывал ему на пальцах разные непристойности, говорил какие-то гадости. Максим отвечал мягко, вежливо и, заправив машину, смылся, несмотря на то, что этот хмырь даже хлопнул по крыше машины ладонью.

— Почему ты не двинул ему разок, Максим? — спросил я.

— Потому что он именно этого и ждал, — сказал Максим. — Я бы ему дал по морде, наверняка были у него свидетели, он подал бы на меня в суд, и самое лучшее, чем бы все для меня закончилось, — это внушительный штраф. Мне это надо?

Пожаловаться в полицию? Нужны доказательства его противоправных действий. А сейчас их у меня нет. Пожаловаться его жене — это все же недостойно мужчины, даже в таком правовом и законопослушном государстве.

Решили вот что: Людка не будет одна выходить из дому, так как от этого Кванчо можно было всего ожидать, вплоть до похищения Люды. Бобика будет прогуливать соседский мальчик из расчета пять долларов в час. Отвозить в детсад и привозить детей домой теперь должен был я. То есть, получалось, что Людка оказывалась под домашним арестом. Выходила только по вечерам со мной и детьми прогуляться, ну и в субботу-воскресенье, естественно. А так я даже запретил ей открывать кому-либо дверь, не убедившись, что это безопасно.

Вот такая жизнь у нас началась. Если это можно назвать жизнью. Вечерами, когда я выводил всю семью на прогулку, я кожей чувствовал, что Кванчо ходит где-то поблизости, явно видит нас, прячась где-нибудь в кустах, а может, даже и дрочит там, глядя на мою жену. От этой мысли мне хотелось крикнуть на всю улицу: «Выходи, гад, если ты мужчина! Выходи, гнусное ничтожество!». Но я только скрежетал зубами и бросал в темноту грозные взгляды.

Как-то раз я пришел с работы, и Людка сказала мне, что Кванчо целый день звонил к нам в дверь и шептал:

— Люда, открой, я знаю, что ты дома, мне надо с тобой поговорить!

Людка, конечно, не открыла дверь, но здорово перепугалась. Я похвалил ее, сказал, что она все сделала правильно, пообедал, а потом сказал, что забыл в машине журнал с телепрограммой, вышел из дому и направился на паркинг, где стояла машина Кванчо — Форд-трак черного цвета. Ударил пару раз кулаком по дверце, сработала сигнализация, и я отошел к купам, чтобы он из окна меня не увидел. А когда Кванчо выскочил, чтобы выключить сигнализацию, я появился перед ним и спросил:

— Ты чего приходил к нам, когда меня не было дома? Чего хотел?

Кванчо выключил сигнализацию и сказал мне:

— Я люблю твою жену.

— Люби, — сказал я. — Твое личное дело. А зачем звонишь в мою дверь?

— Я хотел сказать ей об этом. Чтоб она знала, — сказал Кванчо.

— Она знает. И я еще передам ей твои слова. Тебя это устраивает?

— Нет, — сказал Кванчо. — Я хочу смотреть ей в глаза, когда я это скажу.

Тут уж моя выдержка чуть было не покинула меня.

— А ху-ху не хо-хо? — спросил я его по-русски.

— Что? — переспросил он, хотя по выражению моего лица, я уверен, он понял смысл этих русских слов.

— Через плечо! — сказал я опять по-русски, и, поверите, стало легче, как-то разрядился. Вот что значит родной язык.

И он насторожился.

— Что ты говоришь? Я тебя не понимаю, — сказал он.

— Отметелю, сука, так, что не один доктор не соберет! — сказал я, вращая глазами, как могут мужчины только у нас на Кавказе. Такое создается впечатление, что вот-вот человек, вращающий так глазами, должен вытащить нож.

Язык мимики, жестов — международный язык. Он сделал шаг назад и приготовился отразить атаку.

— Говори на английском, — сказал он. — Или на испанском.

— Держись подальше от моей жены и моего дома, — сказал я. — Или я заявлю в полицию.

— У тебя нет свидетелей, — сказал он.

— У меня их сто! Любой член русской комьюнити под присягой подтвердит, что ты не даешь проходу моей жене.

— Твоя жена любит меня, — сказал этот придурок.

— С чего ты решил? — я вдруг понял, что он ненормальный.

— Об этом говорят ее глаза, когда она на меня смотрит, — выдал он.

Ну, скажите, разве должен был я объяснять этому гаучо из Венесуэлы или Парагвая, что у Людки такой взгляд от природы, что это — ее фирменный знак, главная ее визитная карточка, а после уже идут торс, попка-бутончик и ножки. Для меня, конечно.

И тут я выдал ему весь набор английского мата, который я знал уже, выдал вперемежку с русскими, армянскими и азербайджанскими ругательствами, которые, несомненно, крепче американских, а кавказские ругательства на русском языке — вообще непревзойденный шедевр. Я это тоже выдал ему, рассчитывая только на непристойную музыку речи и оскорбительность тона. Я был уверен, что он не выдержит и набросится на меня. А невдалеке стояли люди, и, естественно, у меня были бы свидетели его нападения. Но он сдержался, подтвердив тем самым, что американский котел переваривает разных людей и доводит их всех до нужной Соединенным Штатам кондиции.

Тогда я пошел дальше.

— Посмотри на себя, — сказал я ему, — ты — жалкий онанист, это написано на твоем прыщавом лице. А она красавица. Ты — ничтожный плебей, а она имеет университетское образование. Ты и здесь, и у себя в Уругвае был и останешься ничтожеством. Ты это понимаешь?

Тут он должен был по моим расчетам с воем наброситься на меня, но он сдержался.

— Это страна, где все равны. И президент, и простой рабочий. У кинозвезды здесь может быть мужем простой шофер, как у Элизабет Тейлор, например.

Ну что ему скажешь на это?

— Ты знаешь, что такое Кавказ? — выдал я ему, не найдя ничего более убедительного. — Слышал когда-нибудь? КАВКАЗ! Уверен, не знаешь. Мы, кавказцы, обид не прощаем, любой наш обидчик рано или поздно становится трупом.

— Мы, латиноамериканцы, тоже такие, — сказал он с вызовом.

— Я слушал ваши латиноамериканские ритмы, — сказал я. — Это сонная музыка по сравнению с нашим Шалахо, например. Для нас зарезать человека легче, чем курицу!

— Ну, давай, режь меня, раз такой крутой. Чего ты ждешь? — сделал он шаг ко мне.

— Дай мне повод, ударь меня и увидишь, что я с тобой сделаю! — сказал я и огляделся, чтобы убедиться, что есть свидетели.

— Ты угрожал, ты и начинай, — сказал он мне. — Ты ведь с Кавказа? Ну, я жду.

И он встал в позу готовности отражения удара.

— Зря надеешься, — сказал я. — Я сам выбираю время и место для атаки.

И тут вдруг из дома вышла его жена и позвала:

— Кванчо, ну мы едем в универсам?

— Вот такая жена тебе в самый раз — коротконогая и вислозадая. — Уцепился я за последнюю надежду вызвать его на драку. — Лучше трахай свою уродину, чем мастурбировать на чужих жен.

— Я с ней разведусь, — сказал он.

— Кванчо! — позвала его жена.

— Знаешь, что говорят в таких случаях кавказцы своим женам? — усмехнулся я.

— Что? — спросил он.

— Засунь язык в задницу, когда мужчины разговаривают! — сказал я презрительно.

— И так ты разговариваешь со своей женой? — спросил он.

— Кванчо! — уже требовательно позвала его жена.

— Поэтому она любит меня! — сказал Кванчо и пошел к своей жене.

Я все рассказал Леше.

— Да, крутой псих, — сказал он. — Не знаю, что и посоветовать.

— Мне кажется, надо сваливать, — сказал я. — Я всю ночь думал, как в шахматах просчитывал все варианты и пришел к выводу, что если для меня главное — семья, то надо перевезти ее в безопасное место.

— Здесь в Майами или в другой город? — спросил Леща.

— В Майами — полумера, все время сидеть и ждать, что он найдет нас. Надо уехать в другой город и даже в другой штат.

— А как работа? Дети, детский сад?

— Придется кое-чем пожертвовать. Проигрываем в темпе, выигрываем качество, — перешел я на шахматный язык.

— Ну, наверное, ты прав, — согласился Леша. — Я б не смог спокойно жить в такой ситуации… Как на пороховой бочке. Надеюсь, что когда волны улягутся, ты вернешься сюда.

— Я тоже надеюсь, — сказал я.

Людку я убедил в необходимости отъезда — жить в постоянном страхе ей (да и мне за нее) невозможно. А от психа всего можно ожидать. Раз решение было принято — мы не стали терять время. Вчера я взял расчет, сегодня мы собрали вещи, а на следующий день рано утром, как говорят «по зорьке», уложили в машину чемоданы, выехали по пустынным улицам на 95-е шоссе и взяли курс на север. В каком городе мы должны были осесть, я не знал, главное — чтоб этот город нам понравился.

И такой город мы вскоре нашли — это был город Шарлот в штате Северная Каролина. Он находился как бы в лесу — из любой части города в другую надо было обязательно проехать через лесной массив. Воздух был наполнен ароматами листвы, травы — тем, от чего мы стали отвыкать в Майами: из-за жаркого климата там практически нет никаких природных запахов. Даже запаха моря.

— И здесь будет более четкая смена времен года! — обрадовалась Люда.

— И овощи имеют здесь нормальный запах, — сказал я, разрезая купленный на рынке огурец.

Короче, мы решили осесть в Шарлоте. Правда, возникли непредвиденные трудности: квартиры в аренду здесь сдавали без мебели и минимум на полгода. Целую неделю мы жили в гостинице, пытаясь найти квартиру с мебелью, а потом смирились и переселились в абсолютно пустую квартиру, правда, чистенькую, аккуратную и двухбедрумную, то есть с двумя спальнями, как у нас в Майами. В трифте (это сеть магазинов, где продаются подержанные вещи) я купил несколько матрацев (простыни мы привезли с собой), купил там же стол, стулья, посуду, кастрюли-сковородки, телевизор — в общем все, что нужно для робинзонов, чтобы выжить. И каждый раз, покупая заварной чайник, например или подушки, я мысленно посылал проклятия этому Кванчо.

Но были и положительные моменты: так, например, в пятнадцати метрах от нашего дома начинался лес и там бродили олени, в пруду плавали утки, а рядом в речке бобры строили запруду. Вечерами в лесу роились светлячки. Для детей сплошное удовольствие — зоопарк рядом с домом.

И детский сад оказался поблизости, Людка устроилась на работу в библиотеку, а я первое время ничего не мог найти для себя подходящего, а потом дал объявление в газету и начал делать сайты на заказ. Худо-бедно — на жизнь нам хватало.

И вот когда мы уже почти прижились в Шарлоте и стали поговаривать с Людкой о покупке кое-какой мебели, вдруг появился Кванчо.

Я сидел днем дома, работал на своем лаптопе, делал для клиента сайт во флешэ — очень муторная работа: встал размяться, подошел к окну и глазам своим не поверил. На парковке стоял черный Форд-трак, а неподалеку прогуливался Кванчо, высматривая, очевидно, когда выйдет на прогулку Людка с нашим Бобиком. Впервые в жизни я почувствовал слабость в ногах и сел, потому что мне показалось, что я могу упасть. Вот так на меня подействовал вид прогуливающегося Кванчо в нашем дворе в городе Шарлот.

Как он смог нас найти? Я стал соображать и понял, что совершил одну непростительную ошибку: я оставил ключ от почтового ящика соседке по лестничной клетке, чтоб она забирала нашу почту, а недавно позвонил и дал ей адрес, на который попросил выслать пришедшие нам письма. Ясно, что Кванчо под каким-то предлогом узнал у нее наш адрес, других вариантов просто быть не могло. И что теперь этот маньяк намеревается делать — будет жить в Шарлоте или приехал на несколько дней?

Я перебрал возможные варианты его поведения — не буду вам голову морочить, потому что уверен, что в подобной ситуации человек не всегда соображает адекватно. Но главный вывод, я думаю, был сделан мною верно: не прятаться под кровать или в шкаф (ни того, ни другого у нас не было), а выйти и вызвать его на разговор. Что я и сделал, предварительно выпив сто грамм коньяку, чтобы вернуть свою нервную систему, потревоженную его приездом, в нормальное состояние.

Я подошел к Кванчо и спросил:

— А где твоя собака?

— Оставил жене, — ответил Кванчо. — Хотя теперь она мне не жена.

— Почему? — спросил я.

— Я развелся с ней.

— Понятно. Хочешь жениться на моей жене?

— Да, — сказал Кванчо уверенно.

— И ты думаешь, что мы пойдем тебе навстречу, и несмотря на то что у нас двое детей, разведемся? — спросил я.

— Детей я усыновлю, — сказал Кванчо.

— И им с тобой будет лучше, чем с родным отцом?

— Я их буду любить, — сказал этот псих.

— А что будет со мной? — спросил я. — Мне ведь будет очень плохо… Без жены, без детей…

— В жизни всегда кто-то теряет, а кто-то находит, — сказал он.

Да, без сомнения, этот больной находился в очень тяжелой форме, может быть, даже на пике обострения своей болезни. У меня был школьный товарищ, который стал врачом-психиатром, так вот он как-то мне сказал, что есть психи, которые говорят вроде бы правильные, логичные вещи, но эта их логика изощренно шизофренична.

— Ну и что ты сейчас собираешься делать? — спросил я, подавив в себе желание сказать ему прямо в лицо, что ему надо лечиться и притом немедленно.

— Я хочу увидеть Люду, — сказал Кванчо.

— Ты приехал сюда в отпуск? — спросил я.

— Нет, я приехал сюда жить, — ответил Кванчо.

— Будешь опять нашим соседом?

— Да, я снял уже апартамент в этом кондо.

— Заплатил за полгода вперед?

— Да, — ответил Кванчо. — Здесь такие правила.

— А если мы завтра уедем, что ты будешь делать?

— Поеду за вами.

— Но пропадут ведь твои деньги, — сказал я. — Ты что, миллионер?

— Если вы уедете, уеду и я.

— Ты — полный идиот! — сказал я ему с душой.

— Меня твои оскорбления не задевают, — сказал он.

Я повернулся и пошел прочь, соображая, что теперь делать. Ясно было одно, что придется все же уезжать из Шарлот. Его присутствие по соседству сделает нашу жизнь невыносимой, даже если он ничего не будет предпринимать, а просто будет маячить во дворе возле своего трака. А в Америке таких мест, как Шарлот, полно, подбадривал я себя.

Я заехал к концу работы за Людкой.

— У меня интересная новость, — сказал я ей.

— Какая? — спросила Люда. — Хорошая?

— Приехал твой поклонник, — сказал я.

— Не может быть! — Людка побледнела. — Как он нас нашел?

— Кроме Марты, ни у кого он наш адрес узнать не мог, — сказал я. — Он приехал с твердым намерением жениться на тебе. Обещает относиться к моим детям как родной отец.

— Прямо несчастье на наши головы, Сережа! — чуть не заплакала Люда. — Я боюсь. Что нам делать?

— Думаю, придется уезжать, — сказал я. — Другого выхода я не вижу…

И мы уехали. Люда уволилась из библиотеки и все дни перед отъездом сидела дома. Дверь никому, кроме меня, не открывала. Детей я отвозил в детсад и вечером забирал.

В день отъезда мы часов в 12 потушили свет и полчаса просидели в темноте — это был отвлекающий маневр для Кванчо, чтобы он решил, что мы уже уснули. Вещи наши уже были собраны, теперь мы были уже опытные и уложили в сумки кое-что из посуды, взяли подушки, пледы, телевизор и еще разное барахло, без которого трудно обойтись семье из четырех человек, плюс собака. Все это ночью я выносил и укладывал в наш вэн, чемоданы уложил на багажник на крыше, закрепил специальными ремнями и, когда было все готово к отъезду, мы с Людкой вынесли спящих детей, уложили в машину и прямо ночью тронулись в дорогу.

Я взял курс на Запад. На лаптопе своем я предварительно проверил маршрут и знал, что впереди Аппалачские горы, а за ними Чаттануга — город, давший название всемирно известной мелодии оркестра Гленна Миллера. Может, поэтому я и выбрал это направление.

Когда забрезжил рассвет, мы въехали в город Эшвил, расположенный в живописной ложбине между горами. Сам городок и его окружение произвели на нас хорошее впечатление, и мы решили остановиться в кемпинге на окраине города дня на два-три, осмотреть город и, если все нам здесь понравится, то можно и остаться в этом Эшвиле.

Отоспавшись после дороги, мы поехали осматривать город и чем больше мы его осматривали, тем больше он нам нравился. Чистейший горный воздух, холодная родниковая вода, уютный тихий город и радушные простые люди — все это сразу понравилось нам в Эшвиле. Мы довольно легко и быстро сняли квартиру, на этот раз с мебелью, определили детей в детсад и стали искать работу. Люде сразу повезло — ее взяли делопроизводителем в контору нашего кондоминиума, как раз освободилось место. А еще через неделю и я устроился в медицинскую фирму, стал развозить лекарства больным.

Людка в обеденный перерыв гуляла с Бобиком по территории нашего кондоминиума, отводила и забирала детей из детсада, а я разъезжал по всей округе и еще больше влюбился в эти места. Все здесь напоминало мне Кисловодск, где я в детстве проводил с родителями летние каникулы: зеленые горы, водопады, родники, туманные ущелья и открывающиеся с горных перевалов шикарные виды.

В один из воскресных дней мы всей семьей поехали на перевал и спустились в долину, где располагалось индейское селение Чероки. Я ожидал увидеть поселение в духе иллюстраций к книгам Фенимора Купера — вигвамы, дымки костров, пасущихся лошадей и готовящих еду скво. Но вместо этого мы попали в обыкновенный поселок с множеством магазинов, где продавали индейские сувениры — томагавки, мокасины, головные уборы, сумки, украшения, чучела птиц и животных, и на многих изделиях стоял штамп: «Сделано в Китае». Кругом было полно разных кафе, где можно было поесть что угодно, даже индейские блюда, а в центре площади на небольшом помосте два индейца с бубнами и в обыкновенных «ти-шортах» исполняли ритуальный индейский танец. Зато в другом конце площади стоял настоящий вигвам и у входа в него замер в гордой позе индейский вождь в боевой раскраске. Рядом была табличка, сообщающая, что желающие могут сфотографироваться с вождем за 5 долларов. Что мы и сделали — это снимок у нас теперь висит на стене. Дети мои еще не знают толком, кто такие индейцы, но годика через три-четыре им будет приятно, я думаю, что сфотографировались с самим вождем племени чероки.

Короче, прожили мы с большим удовольствием в Эшвиле месяца три, у нас уже появились знакомые-приятели, родители детей, с которыми дружили наши дети: мы с ними пару раз в лесу делали барбекю, водили детей к ним на пати по случаю дней рождения, готовились справить и день рождения нашего Мишки в этой компании. Но опять появился Кванчо и все испортил. На этот раз он был какой-то потрепанный, что-то бомжеватое появилось в его облике за эти три месяца. И приехал он не на своем траке, а на мотоцикле, очень простом, что-то вроде нашего «ИЖа». Как он нас здесь нашел — до сих пор для меня загадка.

Столкнулись мы с ним на паркинге возле универсама. Я подкатил тележку с продуктами к своему вэну и тут подъехал он и встал на паркинге рядом со мной. Как будто точно знал, что я именно здесь оставил машину. Снял свой шлем, и я обалдел — это был Кванчо. А он совсем даже не удивился, а только спросил:

— Не ожидал уже меня увидеть?

— Да, не ожидал, — честно сказал я. — И притом на мотоцикле.

— На байке мне легче вас искать, — сказал Кванчо и похлопал свой мотоцикл по топливному баку, как мула по шее. — Восемь штатов мы с ним объехали, были даже в Канаде. Но, видишь, все же нашел я вас…

— Ну, что ж, значит я опять от тебя уеду и ты будешь меня искать по остальным штатам, — усмехнулся я.

— Все равно я вас найду. Провидение помогает мне, — сказал Кванчо, и опять меня обдало как бы волной холода, я даже поежился — он сумасшедший!

— Даже если мы уедем в Россию? — спросил я и попал в точку.

Такой вариант, видимо, не приходил ему в голову. В глазах его я прочитал мелькнувший испуг, панику, но он тут же спохватился.

— Ну и что, пусть в Россию! — сказал он напускно небрежно. — Найду и в России.

— Ха-ха! — усмехнулся я. — Россия большая. И в России с такими, как ты, не церемонятся, а поступают по своему закону.

— Это как? — спросил вызывающе Кванчо.

— Кастрируют. И я лично с большим удовольствием отрежу тебе яйца к чертовой матери. И закон будет на моей стороне. А пока я не уехал в Россию, проваливай отсюда по-хорошему, — сказал я ему, сел в свой вэн и поехал домой.

В зеркальце заднего вида я следил за ним, пока выезжал с паркинга, хотел убедиться — поедет он за мной или нет. Кванчо смотрел мне вслед, а потом пошел в универсам.

«Значит, знает уже мой адрес», — решил я, и так и оказалось на самом деле.

Что делать? Мы опять сорвались с места и поехали на Запад, в Чатанугу, как я намечал вначале. Теперь сорвались не ночью, а днем, после того как Кванчо протарахтел на своем мотоцикле мимо наших окон и поехал в город. Быстро погрузились и уехали. Остановились в Чатануге в мотеле, даже вещи не сняли с багажника, как появился возле нашей машины Кванчо. Моросил мелкий противный дождь, и я говорю Людке:

— Надо ехать дальше, он в дождь на мотоцикле за нами долго не продержится.

И мы вернули ключи от комнаты дежурному мотеля, так и не успев из-за этого мудилы осмотреть Чатанугу. Кванчо в это время сидел в кафе, но тут же выскочил и встал в позу Айртона на необитаемом острове: смотрел, как мы усаживались в вэн, как тронулись, и, что меня удивило, не побежал к своему мотоциклу, а спокойно смотрел нам вслед.

Весь оставшийся день и полночи я вел машину, чтобы уехать как можно подальше от Чатануги. И поехал не на Запад теперь, а на Юг, чтобы запутать Кванчо, если он все же поедет за нами вслед. Даже точнее, на Юго-Восток и остановились мы в городе Джексонвилле на севере нашего штата Флорида. Сняли номер в мотеле и занесли в него только чемоданы, что были на крыше машины: остальные вещи решили не трогать, так как беспокойство, что Кванчо где-то рядом, уже не покидало нас.

Так и получилось. Этот негодяй через два дня появился возле нашего мотеля. Все эти дни шли почти тропические ливни, и он явно выбирал время, когда они стихали, чтобы преследовать нас. Вид у него был тот еще: не стриженный, не бритый, в выцветшей мокрой майке и таких же мокрых джинсах, он остановился возле нашего вэна и победно просигналил.

— Может быть, мне выйти и поговорить с ним? — не выдержала Люда. — Надо убедительно объяснить ему, что бессмысленны все эти его усилия. Скажу, что я люблю тебя и мне никто не нужен.

— Это можно было бы сделать, если бы он был нормальный человек, — сказал я. — Но он — типичный шиз! Он только и ждет, что ты выйдешь к нему, а что он тогда сделает — одному Богу известно.

— И что, мы будет так всю жизнь бежать от него? — спросила Люда.

— Не всю жизнь, а какое-то время. Мы должны взять его измором. Вот он уже продал свой трак — не думаю, что мотоцикл для погони более удобен, чем автомобиль. Значит, у него проблемы с деньгами. И ты мне говорила, что он ремонтирует квартиры, — а это работа требует оседлости. Значит, он безработный. Как говорят: «Сам затеял это дело, сам пусть пожинает плоды». А у нас пока деньги есть, кончатся — Леша поможет, не хватит — к родственникам обращусь, в беде нас не оставят. А вот что будет с ним? Ничего, я устрою ему «путешествие с Кванчо в поисках Америки»! — с душой закончил я.

— Не будь злым, Сережа, я боюсь, когда ты такой, — сказала Люда.

Вот вам и ответ, почему я не трогал Кванчо. И еще я был уверен, что рано или поздно Людка начнет жалеть его.

И опять на меня нахлынуло безумное желание тут же овладеть Людкой, и я с трудом сдержал себя: дождался вечера, когда дети уснули, и тогда я набросился на нее, как дикий зверь. Самое интересное, что я давно уже обратил внимание на эту зависимость — появление Кванчо и охватывающая меня безумная страсть к Людке. Не знаю, как это можно объяснить, но что есть такая зависимость — это факт. За восемь лет, что мы живем с Людкой, моя любовь к ней не угасла, а страсть, которая делала меня чуть ли не безумцем, постепенно приняла более-менее нормальные формы, как-то «устаканилась», как говорят. А тут вдруг такой спонтанный взрыв, всплеск, ураган, цунами — прямо как в первые годы нашей совместной жизни.

Кванчо не остановился в нашем мотеле, а только время от времени наезжал, очевидно, чтобы убедиться, что мы все еще на месте. Утром, прогуливаясь с Бобиком, я вдруг увидел его возле продуктового магазина, где он разгружал трак с бутылками «Пепси». Значит, я прав: ему приходиться подрабатывать, а раз не живет в мотеле, значит, бомжует. Я вернулся в мотель и объявил, что мы уезжаем. Людке не сказал, что видел Кванчо за разгрузкой «Пепси», чтобы не романтизировать его образ в ее глазах. Женщина есть женщина, и, уверен, их всегда трогает и волнует, если ради них идут на жертвы.

Теперь я взял курс на Запад: раз пошла такая гонка — пересеку Америку. От океана до океана. А надо будет — пересеку и не один раз. Вот такое я принял решение.

Ехали мы весь день, пару раз остановились, чтобы перекусить, но я решил нигде не ночевать, пока не доедем до Нового Орлеана. Приехали туда глубокой ночью, детей сонными перенесли в номер, чемоданы сгрузил с багажника — этот процесс стал уже частью ритуала, и мы повалились все спать. Наутро, позавтракав, поехали осматривать этот город джаза, ну, и конечно, Гекельбери Финна и Тома Сойера — здесь по Миссисипи мы покатались на колесном пароходе времен Марка Твена. А многие улицы (вернее, их названия) я, как любитель джаза, знал по вечно зеленым хитам — например, Пердидо, Бейсон-стрит, Крейзи Корнер и другие. Мне даже пришло в голову, что, не будь Кванчо, еще неизвестно, побывал бы я в Новом Орлеане, на этой Бурбон-стрит когда-нибудь?

Кванчо появился через три дня, когда я уже было подумал, что, может, стоит поинтересоваться арендой жилья в Новом Орлеане. Как говорят — «недолго музыка играла»… Мы тут же снялись и поехали дальше на Запад. И что меня поражало — Кванчо шел по нашему следу, как хорошо обученная ищейка, никакие мои ухищрения не могли его сбить со следа. Может, и вправду его ведет Провидение? Вот такая несвойственная мне мысль уже стала подкрадываться ко мне.

Так он преследовал нас по маршруту Хьюстон-Даллас-Оклахома-сити-Амарилло-Эль Пасо, потом мы пересекли Скалистые горы и пошли по маршруту Тиссон-Феникс.

Кванчо на своим мотоцикле, к которому глушитель был уже прикреплен проволокой, выглядел как типичный российский бомж — изрядно похудевший, с остановившимся бессмысленным взглядом, слипшимися длинными немытыми волосами и выросшей за это время козлиной бородой. Одежда на нем имела явно антисанитарный вид, и я был уверен, что от него должен был исходить омерзительный запах. Ну, что поделаешь, сам напросился на такую жизнь!

А я после Феникса решил, что, раз уж мы поблизости, грех не заскочить на Гранд-Коньон.

Уже был октябрь, в Фениксе было довольно жарко, но дорога шла в гору, серпантин за серпантином, и вдруг Людка говорит мне:

— Смотри, Сережа, вроде снежинки в воздухе!

— Не может быть! — твердо сказал я.

Но уже через два поворота по бокам дороги лежал настоящий первый снежок. А еще минут через 15 мы ехали по совершенно обледенелой дороге и в кювете увидели лежащий верх колесами джип — ну прямо картинка из российской действительности! Даже ностальгически заскребло где-то на душе. Опять же спасибо Кванчо!

Учитывая, что у нас не было теплых вещей, мы намотали на детей по несколько маек и рубах, да и сами утеплились чем попало, наплевав на приличия, — в общем, на первый смотровой пост мы вышли в таком виде, что остальные туристы шарахались от нас — вид у нас был как у немцев под Москвой. Поэтому мы решили не ехать на остальные смотровые площадки, а двинулись вниз, в тепло, в Лас-Вегас. Но, должен сказать, даже то, что мы увидели на той смотровой площадке, осталось в моей памяти на всю жизнь. Представляете, оглушительная тишина и перед вами пропасть в преисподнюю. Конца края ей не видно. Возникает ощущение, что такого вроде не должно быть, а когда понимаешь, что это все же есть, вот перед тобой оно — сердце замирает от мистического страха. Как будто кто-то топором гигантских размеров ударил в этом месте по земле и прорубил ее чуть не до середины. Вот что такое Гранд-Коньон, опять же спасибо Кванчо.

Кстати, когда стало холодно, я тут же подумал, как перенесет такую температуру наш преследователь на своем мотоцикле. И еще мне пришло в голову, что, может, стоит взять курс на север, вплоть до Канады? Он явно получит от езды по морозу по полной программе, а мы благодаря ему увидим Ниагарский водопад.

Когда подъезжали к Сан-Бернардино, я вдруг прочитал на дорожном указателе «Route № 66», то есть дорога № 66. И чуть не подскочил на сидении — неужели это та самая дорога, про которую пел Нат Кинг Коул? «Get your kicks on Route sixty six!». Дорога от Чикаго до Эл-Эй, то есть до Лос-Анджелеса! «Flagstaff Arizona, Don’t forget Winona, Kingman, Barstow, San Bernardino» — вспомнил я, напевая слова песни и поразился — многие из этих названий я видел на указателях! Но тут раздался телефонный звонок и я перестал петь. Звонил Леша, чему я очень удивился: обычно звонил ему я. Так мы договорились. Он считал, что неожиданный звонок может стать причиной аварии, когда человек за рулем. И я с этим согласился. И вот он вдруг позвонил, когда я в дороге, да еще на такой!

— Слушай, Серж, я думаю, тебе не уйти от него. Пустой номер, — сказал мне Леша. — Ты уже пересек все штаты с Востока на Запад, а он все у тебя на хвосте. И знаешь почему?

— Почему? — спросил я.

— Потому, я думаю, что он поставил к тебе в машину маячок, — сказал Леша. — Поезжай в любой сервис, пусть поднимут машину и поищи на днище. Я уверен — маячок есть.

Ну, вот что значит быть зацикленным на чем-то, в моем случае — на стремлении уйти от преследователя. Я так привык бежать быстрее лани, уходя от погони, что простой вопрос, как это Кванчо преследует меня, не зная, когда и в каком направлении я уехал, и невзирая на погодные условия и время суток находит меня через два-три дня на новом месте и с видом победителя останавливает свой мотоцикл возле моего вэна? Какое к черту провидение! Маячок, конечно!

В Сан-Бернардино я оставил Люду с детьми в кафе, а сам с Бобиком заехал в автосервис и попросил поднять автомобиль и осмотреть днище. Автомеханик тут же нашел под правым задним сиденьем маячок и протянул мне:

— Хорошая модель. Дает сигнал до 200 миль.

Правильно говорят — лучше поздно, чем никогда! Теперь я хоть знал, что делать.

Людке я решил ничего не говорить про маячок, так как уже знал, каким способом от него избавлюсь. Людка бы это не одобрила, тут нечего сомневаться.

И как раз выяснилось, что наши дети в кафе подружились с детьми молодых супругов из Канады: они резвились вокруг машины канадцев, хороший такой «Кадиллак-Эскалада», залезали в машину, прыгали на сидениях, и я, вытаскивая оттуда свою Кариночку, прикрепил маячок на днище под правым передним сидением. Канадцам никакого вреда, а зато Кванчо дальняя дорога. Семья канадцев держала курс домой, и они сказали, что дня за два-три спокойно доедут до своего Ванкувера.

Мы распрощались с канадцами и поехали в Лас-Вегас — он был рядом, грех было не заехать туда, не посмотреть на этот город-фантазию. Опять спасибо Кванчо. Особенно меня поразили американские горки на крыше небоскреба, откуда неслись душераздирающие крики людей: мало того, что капсула с людьми делала различные петли над бездной, так она еще и вращалась вокруг своей оси.

И все три дня, что мы провели в Лас-Вегасе, я каждый день все же ждал появления Кванчо. Представляете, как он меня достал! Ждали мы появления Кванчо и в дешевой китайской гостинице в Лос-Анджелесе, куда мы заехали после Лас-Вегаса, чтобы сводить детей в Диснейленд. И когда он не появился там ни на четвертый, ни на пятый день, я немного пришел в себя и предложил Людке возвратиться домой, в Майами. Я был почти уверен, что Кванчо больше не увижу.

Обратно ехали тем же путем, единственное изменение маршрута — это город Атланта. Туда мы заехали потому, что там есть огромный океанариум, в нем плавает какая-то необычная касатка. Людка узнала про этот океанариум через Интернет, рассказала детям, и они загорелись. Вот потому и поехали мы в Атланту. Я в этот океанариум даже не зашел — лежал на травке в олимпийском сквере, где все дорожки выложены не то именами спонсоров олимпиады, не то чемпионов. Даже вздремнул на осеннем солнышке. Все же уделал и меня Кванчо — подумать только, почти месяц за рулем без передыха.

Когда доехали до Майами, был вечер, и мы остановились в мотеле, чтоб не беспокоить Лешу. Позвонили ему только на следующее утро. Быстро сняли квартиру рядом с Лешей, он же помог мне восстановиться на работе. Людка взялась за свои переводы, детей устроили в детсад, Бобика Людка спокойно прогуливала в нашем новом дворе на специально отведенном для собак месте. Короче, жизнь потекла по старому руслу, как будто бы и не было этой свистопляски с переменой мест и заметанием следов.

Но иногда я вдруг тревожно подходил к окну и смотрел во двор — вдруг там стоит Кванчо? Да и Люда, нет-нет, я замечал, посматривала в окно. И однажды, когда я подошел к окну и стал вглядываться в темноту, Люда сказала:

— Мне кажется, Сережа, нам его теперь будет не хватать.

Не знаю, какой смысл она вложила в эти слова, но я понял их по-своему: декларируемая Кванчо влюбленность в Людку вызывала во мне прилив безудержной страсти к своей собственной жене, он как бы индуцировал ее во мне своим желанием. И потому я искренне сказал Люде:

— Давай будем помнить о нем. И не поминать недобрым словом.

И опять я набрал очки, как лицо, достойное любви такой женщины. Я понял это по людкиному взгляду, устремленному на меня.

Я притянул к себе Людку и опять почувствовал, как тогда, когда видел Кванчо, что держу в руках самую желанную женщину в мире, которую не отдам никому.

Апрель 2010 года

РЕКА ГОЛУБОГЛАЗАЯ

В тот вечер я как обычно отыграл первые свои полчаса и собирался сделать небольшой перерыв, как вдруг ко мне подошла девушка, по виду сразу ясно, что из наших, и сказала:

— А сколько будет стоить мне спеть?

Вопрос меня озадачил. Еще ни разу никто из посетителей ресторана не подходил ко мне с таким вопросом. Я играл всегда фоновые вещи как бы для улучшения пищеварения, мелодии, которые здесь идут по разряду «изи листенинг», т. е. легкое прослушивание, если дословно: такие сладкие американские пьески, слов на эти мелодии, я уверен, никто из русскоязычных не знает.

— И что вы хотите спеть? — спросил я.

— «Белую березоньку» знаете?

— Это какую?

— Ну вот эту, — и девчонка запела негромко:

За дальнею околицей, за молодыми вязами,

Мы с милым расставаяся клялись в любви своей,

И было три свидетеля: река голубоглазая,

Березонька пушистая да звонкий соловей.

— Знаете? — спросила она.

— Знаю, — сказал я и взял несколько аккордов на синтезаторе.

— Точно! — обрадовалась девчонка. — Могу я ее спеть с вами, ну, чтоб вы мне подыгрывали?

— Можете, — сказал я.

— А сколько это будет стоить?

— Зависит от того, как ты споешь, — сказал я.

— Это как? — удивилась девчонка.

— Ну, если споешь хорошо, то бесплатно, а если плохо — тогда штраф, — сказал я.

— И какой?

— Один поцелуй, — сказав я.

— Нет, серьезно? — обрадовалась девчонка.

— Серьезней не бывает, — сказал я.

— Я согласна.

— Тогда поехали, — сказал я и заиграл вступление.

— Подождите, — остановила меня девушка. — А можно я скажу пару слов в микрофон, перед тем как спеть.

— Что хочешь сказать?

— Здесь сидят мои знакомые, и я хочу сказать, что эту песню посвящаю своей родине — Вятке, — сказала девушка. — Объявлю, как бы свой номер.

— Ну, говори, — разрешил я. — А петь начинай, когда я кивну.

— Хорошо, — и девушка сказала в микрофон: — Дорогие друзья! Я спою сейчас песню, которую любят у меня на родине. Да ее, я уверена, в России везде любят. Такая это песня, — И обратилась ко мне: — Прошу, маэстро!

Я чуть не задохнулся от такой наглости, но, что делать, послушно заиграл вступление. И кивнул, как договорились. Она запела.

Должен сказать, что слух у нее был в порядке, не фальшивила, ноту держала, а голос был какой-то необычный, т. е. сейчас никто таким голосом не поет. Какой-то сдавленный, тонковатый и вроде жалостливый. Скорее всего он напоминал мне голос нищенок, которые иногда пели в московских электричках. Но для этой песни, как ни странно, он подходил, ложился на мелодию, как говорят у нас, музыкантов. Американскую песню таким голосом петь нельзя — ничего не получится, уверен.

Песня имела успех — зрители хлопали, а один мужчина подошел и положил мне на синтезатор 10 долларов и попросил:

— А можете исполнить «Вот кто-то с горочки спустился»?

— Знаешь? — спросил я девушку.

— Знаю, — сказала она.

— Исполним, — сказал я парню и заиграл вступление. — Ты уже стала зарабатывать! — сказал я девчонке. Она прыснула прямо в микрофон. И тут же запела опять своим нищенским голоском. И опять в точку.

Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идет…

Короче, мы без всякого перерыва целый вечер исполняли весь пришедший нам на память багаж «жалостливых» песен, включая «Постой, паровоз, не стучите, колеса» и «Позабыт, позаброшен с молодых юных лет». И, признаюсь честно, я этого не ожидал, но имели неожиданный успех. И к тому же прилично заработали. Когда я выступал один, мне почти никогда ничего не заказывали — не тот у меня репертуар, и я ничего не имел сверх того, что платили мне хозяева ресторана. А тут вдруг за вечер около четырехсот долларов. Не ожидал, честное слово.

— Ну, как будем делить бабки? — спросил я у девушки, когда мы вышли из ресторана.

— Как хотите, — сказала она. — Я ведь и не думала, что еще и заработаю! — засмеялась она.

— Я тоже не ожидал, — сказал я, достал из кармана деньги и стал их пересчитывать.

— Ой, а вы сможете меня подвезти до дому? — спросила она. — А то нашим я сказала, чтоб не ждали.

— Подвезу, — сказал я. — Фифти-фифти тебя устроит? — спросил я.

— Ой, ну это даже чересчур! — искренне поразилась она.

— Ну вот, бери 200 долларов, — протянул я ей деньги. — Заработала.

— Я в месяц столько у себя в Вятке не зарабатывала, как сегодня за вечер! — рассмеялась она. — Даже не верится…

— А ты привыкай. Это Америка! — сказал я.

— А вам понравилось, как я пела? — спросила она. — Только честно!

— Честно? — прищурился я.

— Да! — по-пионерски сказала она.

— Если честно-честно, то нет, — сказал я.

— Я так и думала, — она приблизилась ко мне. — Значит, я должна вас поцеловать.

— Ну, уговор — дороже денег! — согласился я.

Она встала на цыпочки и приложила свои губы к моим, просто приложила, как прикладывают губы ко лбу, когда хотят проверить температуру. Вначале я подумал, что этим все и ограничится, но вдруг губы ее внезапно ожили, да так, что я, вспоминая тот поцелуй, каждый раз чувствую, как по всему телу у меня будто судорога проходит.

Когда я пришел в себя, то спросил:

— Слушай, а как тебя зовут? Меня — Сергей.

— А меня Оля, — сказала она и засмеялась. — Вот и познакомились.

Оля осталась ночевать у меня. Выяснилось, что она приехала по студенческому обмену на лето, должна была находиться в Милуоки, а подруга уговорила ее полететь в Майами, здесь у нее был знакомый парень, к тому же здесь океан и все такое. Вот с ними Оля и была сегодня в моем ресторане. А живут они с подругой у ее парня в съемной студии, Оля спит на полу, а подруга с парнем на тахте.

Ну что вам сказать? До сих пор я считаю, что это был подарок судьбы. После того как от меня ушла жена, уехала в Сиэтл, где у нее жили мать со старшей сестрой, я женщин практически не видел. Пару раз в бухом состоянии я переспал — один раз с нашей посудомойкой, а второй раз с какой-то туристкой-меломанкой. Ни имен их не запомнил, ни связанных с ними своих ощущений. И все. За пять лет больше никаких сексуальных приключений и переживаний. Я уже и на женщин стал смотреть как на проплывающие мимо меня корабли. У них свой курс, а я стою на необитаемом острове, и даже не помышляю махать им руками, звать, кричать, а просто грустно смотрю им вслед. Вот так я ощущал свое положение. И вдруг такая женщина, фактически девчонка — 22 года! Фигурка — статуэтка. И отдалась мне так, как будто всю жизнь меня любила или о таком, как я, всю жизнь мечтала. Представляете? Она уснула, а я все не мог поверить в случившееся, выходил на балкон покурить, пару раз выпил виски и только к утру уснул.

Следующий день я начал с того, что договорился с хозяином ресторана, где я работал, что Оля будет петь со мной, платить он ей не будет, а все, что мы получим от клиентов — идет нам. Потом поехали, забрали олины вещи у подруги, привезли ко мне. По дороге в «Мэйсисе» я купил Оле красивое платье для выступлений и туфли.

— У меня в жизни таких красивых вещей не было! — поцеловала меня Оля.

И мне запомнилось, что еще она сказала по этому поводу:

— Знаешь, мой дедушка мне говорил, что он до войны не видел ковров, хрустальных люстр, фарфоровых ваз, даже не знал, что есть такие вещи на свете. У нас в Вятке тогда ведь ничего такого не было. Только в Германии он все это увидел. И был поражен — что за ненужные вещи! А мне потом признался, что понял, в чем их смысл — красивые эти вещи и все!

Когда дома Оля надела это платье и туфли, я обалдел: передо мной стояла стройная, шикарная женщина, о которой я не мог даже мечтать.

Обедать поехали на Саус Бич — она еще там не была ни разу, и отметили наше совместное предприятие обедом во французском ресторане.

— Никогда не думала, что я закадрю такого солидного мэна, — смотрела на меня счастливыми глазами Оля. — Я ведь любила петь с детства. А о том, чтобы петь со сцены, и не мечтала! Как мне повезло с тобой!

Вечернее наше выступление прошло просто замечательно. Оля в новом платье выглядела как настоящая эстрадная звезда, публика так и воспринимала ее, во всяком случае, как профессиональную певицу, и денег мы собрали даже больше, чем в первый день.

Вторая наша ночь была еще более впечатляющей: Оля обволакивала меня как нежное облако, втягивала меня в себя, и я чувствовал, что еще чуть-чуть, и я, как вода в ванне, могу с прощальным всхлипом весь исчезнуть внутри нее. Вот такое у меня возникало временами ощущение, и я неожиданно для себя и своего возраста показывал результаты, которые не снились мне даже в юности.

Короче, не буду вам долго голову морочить, скажу только, что прожили мы так с ней около двух месяцев. Если говорить обо мне — это были лучшие дни моей жизни, так я считаю даже сейчас. Но ничто ведь в этом мире не стоит на месте, все движется, все меняется, тем более отношения между людьми. Если б можно было человеческие отношения заморозить в какой-то одной, самой приятной для обоих людей точке — была бы не жизнь, а сплошной кайф. А поскольку жизнь имеет в своих карманах миллион вариантов, которые может вам предъявить в любую минуту, то никто и ни в чем, даже в завтрашнем дне, не может быть уверен. А тем более в том, что все, к чему ты привык и тебе очень нравится, останется так до конца твоей жизни. Привет мечтателям!

Вот так и у нас с Олей. К ней в ресторане все время подходили и наши, и американцы, дарили цветы, говорили комплименты, а некоторые даже дарили кольца с камнями, цепочки золотые… Я говорил Оле:

— Мне кажется, тебе не стоит принимать такие подарки, их ведь просто так не дарят. Зачем тебе это? Хочешь что-нибудь, скажи, я тебе куплю.

А она смеялась:

— Ну, хотят люди дарить — зачем мне их обижать? Им ведь приятно…

Ну что ей скажешь! Я не настаивал, потому что считал, что это, в общем, ее дело. Но меня задевали и мучили взгляды, какими смотрели на нее почти все мужчины. Казалось, дай волю этим хищникам, и они набросились бы и растерзали Олю.

А потом появился у нас в ресторане один испанец, я сразу, как его увидел, почувствовал что-то недоброе. Настырный такой, вперился в Олю цепким взглядом и так первые несколько вечеров сидел, слушал ее пение и попивал пиво. Потом подошел к ней в перерыв, я вышел в это время в туалет, — прихожу, вижу — они разговаривают. Поза у него понтярская — одной рукой держится за колонну и раскачивается, как будто мышцы спины качает, и так говорит с женщиной. Мне это очень не понравилось тогда, прямо кровь в голову ударила. Но я только крикнул: «Оля!» — и пошел на сцену. Включил синтезатор, сделал проигрыш, и Оля пришла и встала рядом со мной. А этот «салса» остался стоять у колонны, но раскачиваться перестал.

— Кто это такой? — как бы между прочим спросил я у Оли в перерыве между песнями.

— Кто? — спросила она.

— Ну тот, с кем ты стояла сейчас.

— А, это испанец, сидит здесь часто. Интересовался, почему я не пою испанские песни.

После этого он частенько подходил к Оле, заказывал песню или просто задавал ей какие-то вопросы. А стоило мне куда-нибудь выйти, он тут же оказывался рядом с Олей. Так что с этого испанца и начались у нас сложности.

Раньше мы вместе ездили по магазинам — за продуктами, за одеждой. Машину она водить не умела, так что даже за хлебом ездил или я, или мы вместе. А тут вдруг она как-то говорит:

— Я схожу в универсам. У нас кончились масло и овощи.

— Что, пешком? — удивился я.

— Да, хочу начать ходить, а то я начала толстеть — целый день ведь сижу дома. Туда-обратно, вот и полторы мили сделаю.

Что я мог сказать? Не ходи! Я же не тиран восточный…

Она ушла и вернулась через два часа. Продукты купила, но еще и платье дорогое, явно из бутика.

— Забежала в «Мейсис», там большой сейл, вот купила, ты не поверишь, 70 процентов скидка на клирансе, да еще одна женщина мне купон дала…

Я не подал виду, но у меня тревожный звоночек прозвенел тогда. Не бывает на такие платья сейлов, клирансов да еще с купонами. Но, возражал я себе, она могла купить платье на свои деньги, это ее право, она ведь зарабатывает сейчас неплохо, так чего я буду лезть в ее дела, задавать ненужные вопросы, выяснять…Так я себя убедил тогда. Но мысль, что, возможно, она виделась с этим испанцем в это время, все же оставалась в моем мозгу, загнанная куда-то на самое дно сознания.

А потом она уже уходила на эти эксесайсы без всяких предлогов, сказала, что нашла отличное место для джогинга, весь Майами там бегает, — дорожка вокруг гольфового поля в Авентуре. Уходила в шортах, кроссовках и в маечке, иногда в короткой юбочке, и, что меня настораживало, — всегда перед выходом красилась. Но опять же, возражал я себе, — многие женщины не могут выйти из дома без макияжа. Это известно. Предложить ей совместно прогуливаться вокруг гольфового поля я не мог — она знала, что у меня артрит и я долго ходить не могу. Проследить за ней на автомашине — проехать вдоль дорожки вокруг гольфового поля, я мог, но не хотел. Что-то, кроме того, что это в общем-то гнусное занятие — следить за любимой женщиной, удерживало меня. Теперь-то я знаю, что: я боялся вдруг не обнаружить ее там. Ведь могло быть и так, говорил я себе, что она мне сказала неправду, ее там нет, я это узнаю, убежусь в этом. Ну и что? Дальше следовало выяснение отношений с возможным и явно неприятным для меня исходом — она уходит от меня. Этого я и представить себе не мог.

Если отвлечься от этих ее, в общем-то, недолгих отсутствий — два часа, плюс-минус, то все остальное у нас было без изменений. Она была нежна со мной в постели, мы днем разучивали новые песни, репетировали наш репертуар, частенько обедали где-нибудь вне дома, я старался каждый раз поразить ее чем-нибудь, какой-нибудь новой кухней — никарагуанской, например, или японской…

А однажды вдруг в перерыве нашего выступления меня позвал к себе хозяин ресторана, предложил вместе с Олей выступить на корпоративном пати, которое должно было состояться в нашем ресторане днем в воскресенье. Я дал согласие и после этого вернулся в зал. Оли в зале не было. Это меня удивило, так как она всегда с интересом относилась к моим разговорам с хозяином ресторана, ждала меня и тут же просила рассказать, о чем был наш разговор. А сейчас вдруг ее не было. «Может, в туалете? — подумал я и на всякий случай заглянул в холл, на кухню — ее там не было. Потом, когда стало ясно, что она не в туалете, я спросил у дормена, где Оля, и он сказал, что она минут 15 назад вышла на улицу.

На улице никого не было, накрапывал легкий дождь, на паркинге возле ресторана стояло несколько машин. Я, ничего не подозревая, пошел вдоль стены ресторана, намереваясь заглянуть за угол, как вдруг у одной из машин открылась дверь, оттуда вышла Оля и побежала ко мне.

— Ты куда пропала? — спросил я и почувствовал такую слабость в ногах, какая бывает у меня, когда я представляю, что падаю с высоты. Это у меня с детства — боязнь высоты. А такой эффект впервые.

— Ой, ты знаешь, пришел Диего, он, оказывается, уезжал к себе в Венесуэлу и попросил меня выйти с ним на минутку. Он мне подарил вот это колье, — показала она коробочку. — Не сердись, я не могла его обидеть. Ну, а из-за дождя мне пришлось сесть к нему в машину.

Машина в это время проехала мимо нас, и я узнал за рулем того самого испанца. Сейчас он помахал Оле рукой и она ему ответила — тоже помахала рукой.

— Я ему сказала, что ты — мой дядя, — сказала Оля.

— Почему? — у меня опять чуть не подкосились ноги.

— Ну, чтоб не задавал ненужные вопросы, — сказала Оля.

— Какие, например?

— Ну, связанные с возрастом. Все ведь думают, что ты мой отец.

— Еще что ты про меня сказала? — спросил я.

— Что ты у меня очень строгий, — рассмеялась Оля и прижалась ко мне. — Не сердись, я люблю только тебя.

Ну какие у меня могли быть после этого еще вопросы?

А дня через два этот Диего появился в ресторане, в перерыве что-то сказал Оле, и после этого Оля вдруг мне говорит:

— Сережа, ты не будешь возражать, если Диего сегодня отвезет меня домой?

— Почему ты не хочешь поехать со мной? — спросил я, понимая, что процесс идет по нарастающей и я не знаю, как его можно остановить. И что самое страшное, это не в моих силах.

— Понимаешь, Диего говорит, дядя ведь может разок разрешить приличному парню отвезти тебя домой. Что в этом плохого? У него, говорит, есть очень хороший подарок для меня. Мне так интересно, что это. Ты ведь знаешь меня — я ничего не позволю ему, можешь быть уверен. Дядя, ну разреши, — прижалась она ко мне.

— Поезжай, если так хочется, — сказал я, чуть не выдавив через силу эти слова.

— Мне совсем этого не хочется, Сереженька, — зашептала она мне на ухо. — Ты ведь знаешь, что я люблю только тебя.

Я поехал домой один и места там себе не мог найти, считал минуты, а когда прошло полчаса, не выдержал, вышел на улицу.

Оля приехала через полтора часа. Машина остановилась метрах в пятидесяти от меня, она вышла, побежала ко мне, а Диего развернулся и уехал.

— Сереженька, прости, он предложил поехать в клуб, там сегодня пела Глория Фернандес, мне было интересно. Прости.

— Позвонила бы хоть, предупредила, — сказал я.

— Я не хотела просить у него телефон. А у меня ведь своего нет.

— Купим тебе телефон, — сказал я. — А где его подарок?

— Ты знаешь, он подарил мне деньги, — Оля достала из сумочки несколько смятых стодолларовых бумажек. — Сказал, чтобы я сама себе купила, что понравится…

После этого он еще несколько раз увозил ее после ресторана и привозил домой через полтора-два часа. А потом стал заезжать за Олей даже днем, увозил, как она говорила, прогуляться на яхте.

Я оставался дома один, и, скажу вам, мне было очень хреново. «Так тебе и надо, старый дурак! — говорил я себе. — Связался с ребенком и хочешь чувствовать себя с ней на равных? Так что терпи, сколько сможешь, и будь, что будет».

А однажды днем я приехал из универсама, Оля встретила меня на пороге и сказала:

— У нас в гостях Диего. Мы сейчас едем покататься на яхте.

Я ничего не сказал, прошел на кухню, положил продукты в холодильник, а когда вышел из кухни, увидел через щелку двери такую картину: задранная вверх кофточку Оли, сверху джинсы испанца и его рука, гладящая Олин живот.

Это было слишком. Я подошел к двери и ударом ноги открыл ее. Они тут же вскочили с кровати. Диего что-то заговорил, вроде: «Пожалуйста, простите, у нас это произошло случайно».

— Убирайся! — сказал я ему по-английски. — Быстро!

Он опять извинился. Взял Ольгу за руку и сказал:

— Пошли.

— Куда?! — я схватил его за шкирку и швырнул головой в дверь. — Это моя женщина!

Он вылетел в холл и сказал:

— Оля, что он говорит?

— То, что слышал!

Я был в бешенстве; оно вдруг переполнило меня до краев, и мне показалось, что я могу его убить. Я опять набросился на Диего и с силой толкнул к выходу: «Убирайся, я тебе сказал!».

Он остановился у двери и снова обратился к Оле:

— Он не твой дядя?

Я не видел в этот момент Оли, но слышал ее всхлипывания. Я открыл входную дверь и еще раз сказал ему:

— Это моя женщина! Убирайся!

Диего стоял и смотрел на Олю.

— Кто он тебе?

— Какое твое дело! — Я схватил Диего в охапку и потащил к двери. — Чтоб больше я тебя не видел!

Я вытащил его из квартиры и собирался эффектным пинком под зад спустить с нашей лестницы — она у нас всего полмарша, вреда особого ему не было бы. Но в этот момент Оля что-то крикнула ему, вроде: «Прости меня, я сказала неправду» — и зарыдала в голос. Диего вдруг стал изворачиваться, впервые стал оказывать мне сопротивление, и оказалось, что парень он достаточно крепкий, накачанный, да еще моложе меня лет на 25. Но, поскольку инициатива была у меня, я успел крепко обхватить его за шею и стал прижимать к перилам. У него было неудобное положение — ноги его оставались на площадке, а я, стоя уже на ступеньках лестницы, уверенно гнул его вниз, за перила. В принципе, я в любой момент мог его, подтолкнув, отпустить, и он бы полетел вниз, за перила. Высота хоть и не больше двух метров, но достаточная, чтобы хорошенько покалечиться. Но, странное дело, чем больше я его гнул за перила, тем явственнее ощущал, что не сброшу его вниз. А тут еще в меня вдруг вцепилась Оля.

— Отпусти его! Он же убьется, если упадет! Пусти, слышишь! Или я вызову полицию! — кричала она.

Я тут же ослабил свою хватку, только хотел сказать Оле что-то колкое, как этот Диего моментально высвободился из моих рук, обхватил меня тем же приемом, прижал к перилам и через мгновение я уже падал вниз с высоты двух метров. То ли я успел сгруппироваться, то ли просто удачно упал, но обошлось, слава Богу, без переломов. И что меня еще больно резануло, так это то, что Оля даже не попыталась остановить Диего, когда тот перебрасывал меня через перила.

Встал я не сразу, было ощущение, что внутри у меня все органы оторвались от мест своего крепления — все нестерпимо болело. Я сидел на площадке не в силах встать. Ольга стояла рядом с Диего и успокаивала его и в этот момент приехала полиция. Жильцы услышали крики, шум и позвонили в полицию, сами знаете, здесь так принято. Полицейские сделали мне обезболивающий укол и предложили вызвать скорую. Я отказался — страховки у меня нет, а такой вызов влетел бы мне в копеечку. Потом полицейские допросили нас, каждого в отдельности, я рассказал все, как есть: не знаю, что рассказывали они, но полиция решила так: я не имею права больше подходить к Ольге, а Ольга и Диего не должны больше приходить в мой дом. В случае нарушения этого условия и я, и они будут нести ответственность по всей строгости закона. Мы все подписали этот вердикт, Оля собрала свои вещи, сказала мне «Прости», ушла вместе с Диего и больше я их не видел.

Что вам скажу? Жизнь, до этого момента весело и беспечно подмигивавшая мне разноцветными лампочками, осыпавшая меня праздничным конфетти и карнавальным серпантином, ежедневно в течение двух месяцев преподносившая мне тихие радости и неземные блаженства, вдруг померкла и с этого момента стала серой и унылой. Будто кто-то выключил рубильник удовольствий. Или перевел мою жизнь на запасный, самый скучный путь. Не знаю.

На работу я пошел через два дня, когда перестали болеть мои внутренности и я смог стоять у синтезатора. Играл опять свой старый репертуар. Так постепенно жизнь вошла в старое привычное русло, и я вдруг понял, что человек легко привыкает и к плохому, и к хорошему, хоть и говорят, что к плохому привыкнуть нельзя. Очень даже можно!

Об Ольге я ничего не слышал, не попадался мне и Диего — сгинули оба куда-то, так мне казалось. И вот только где-то через год, наверное, встретил я как-то в универсаме знакомого саксофониста Гену, мы с ним иногда вместе выступали на свадьбах — он на саксе, я на клавишных. Поговорили о том о сем, и Генка вдруг говорит мне:

— Слушай, я недавно тут был в стрип-клубе, ребята приехали из Воронежа и попросили сводить их. Ну я отвел их в «Долс». И знаешь кого я там увидел?

— Кого? — спросил я, ничего не подозревая.

— Ту девчонку, которая пела в одно время у тебя. Забыл как звать.

— Что она там делала? — спросил я.

— Как что?! — удивился Генка. — Ты что, не в курсе? Выступала там у шеста, потом по кругу обходила клиентов. Скажу тебе — в порядке девка! Мои ребята долларов 100 ей отвалили, не меньше, ну и она им все показала, что просили…

Неделю, наверное, я все думал — пойти мне в «Долс» или нет. И не выдержал все же, пошел.

Сел за дальний столик и оттуда стал дожидаться появления Оли. Девушки, оттанцевав свой номер у шеста, снимали трусики, подходили к краю сцены и начинали передвигаться вдоль барьера, который отделял сцену от зрительного зала. За барьером были специальные высокие стулья, и те зрители, которые хотели увидеть и рассмотреть какую-либо девушку поближе, занимали места на этих стульях и готовы были платить девушкам за право рассматривать все их прелести в непосредственной близости. Подойдя к клиентам у барьера, девушки ложились на спину, раздвигали ноги, поднимали таз, а затем под музыку, совершая волнообразные ритмические движения, приближали свою промежность прямо к лицам клиентов, раздвигали пальцами половые губы, возбуждали свой клитор, давая возможность клиентам хорошенько рассмотреть интересующие их места, засовывали пальцы во влагалище, потом переворачивались на живот и такими же волнообразными движениями медленно поднимали зад, опять раздвигали ноги и приближали свою промежность в непосредственную близость к клиентами, раздвигали половые губы и т. д. Задачу, поставленную этим шоу, девушки выполняли безукоризненно, а простота и автоматизм их действий вызывали ощущение обыденности этого действа.

Возбужденные клиенты, говоря девушкам комплименты и ласковые слова, оттягивали резинку чулков на девушках и засовывали в чулки доллары. И это было единственное прикосновение, которое разрешалось клиентам в таких заведениях. За порядком следили грозные гориллы-секьюрити. Большинство же зрителей, как и я, сидели за отдельными столиками, попивали пиво и довольствовались разглядыванием девушек издали.

Оля появилась неожиданно для меня — я уже впал в какую-то нирвану от музыки, от калейдоскопа голых тел на сцене и не сразу врубился, когда увидел Олю. А когда понял, что это она — сам не знаю, какая сила вдруг подняла меня из-за столика и потащила к барьеру, к высоким стульям. Я несся туда так, как, вбегая в пустой зрительский зал с ненумерованными местами, люди в растерянности начинают суетиться, не зная какое лучше выбрать место. Я сел на крайний стул, вдалеке от основной массы зрителей, уже сидящих у барьера, и стал ждать, когда Оля приблизится ко мне. Оля явно имела успех — клиенты одобрительно хмыкали, мычали, стонали, и резинки на ее чулках то и дело хлопали, поглощая очередные купюры. Тело ее, которое приносило мне столько радости и блаженства, теперь было выставлено на всеобщее обозрение, и мне казалось странным, что я смотрю на это вроде спокойно, не кричу, не матюгаюсь, а слежу за ее движениями, нахожу в них особую пластику, женственность и привлекательность. И на лице у нее очаровательная улыбка, отметил я, как она благодарит взглядом каждого клиента, подарившего ей доллары. Какой у нее многозначительный, влекущий и обещающий взгляд! Я вспомнил, что почти с таким же неземным выражением на лице она пела свои жалостливые песни, и вдруг понял, что пение ее производило такое ошеломляющее впечатление не только из-за голоса, но еще и от актерской подачи, от того самого выражения лица. Да, эта девушка рождена была стать актрисой.

Неужели этот стриптиз — финал ее актерской карьеры? Или промежуточный этап, как выступления со мной?

Из задумчивости меня вывел голос Оли:

— Привет! Не ожидала здесь тебя увидеть.

Она лежала передо мной на спине и в такт музыке начинала поднимать, раскачивая, свою попку.

— Я тоже, — сказал я. — Это Диего тебя сюда устроил?

— С Диего давно уже все кончено, — сказала Оля, приближая ко мне свою розочку, так хорошо мне знакомую. — А как ты? Один?

— Ты довольна? — не ответив на ее вопрос, спросил я.

— Да, — просто сказала Оля, раздвигая свои половые губки. — Здесь я хорошо зарабатываю. Отсылаю даже маме.

— Решила остаться здесь?

— Да. Это лучше, чем быть инженером дома, — Оля облизнула палец и засунула его себе во влагалище. — Ты меня вспоминаешь?

— Очень часто, — сказал я. — Мне с тобой было хорошо.

— Хочешь, пойди к нашему менеджеру, закажи комнату, и я к тебе приду, — сказала Оля, разглаживая пальцами свой клитор. — Я все оплачу.

— Спасибо, не надо, — Я достал двадцатку и положил Оле за резинку чулка. — Я просто хотел увидеть тебя. Будь счастлива!

Я встал и пошел из зала. По дороге меня чуть не остановил взгляд молодого негра с серьгой в ухе — он сидел на диване с еще двумя неграми, явно завсегдатаями или работниками заведения. Этот взгляд молодого негра мне не понравился, такой это был взгляд тяжелый, внимательный и сканирующий, как у собаки. Я еще несколько раз вспоминал потом этот взгляд и ловил себя на том, что мне хочется выплюнуть воспоминание об этом взгляде, стереть, как-то избавиться от него. А потом я подумал, что, возможно, это был Олин сутенер.

Вечером в ресторане я, как обычно, исполнял свой инструментальный репертуар. Все шло нормально, и вдруг, после перерыва я, сам не знаю почему, вдруг сыграл вступительные аккорды олиной песни и запел:

За дальнею околицей, за молодыми вязами,

Мы с милым, расставаяся, клялись в любви своей.

И было три свидетеля — река голубоглазая,

Березонька пушистая да звонкий соловей.

Пел я каким-то не своим, а, явно подделываясь под Олю, каким-то нищенским голосом, иногда подвывая (так, помню, в детстве в электричках пели нищие «Раскинулось море широко!»), иногда, добавляя хрипотцу под Высоцкого. И, должен сказать, пел я с большим удовольствием, от души, сам даже прослезился пару раз. И клиентам в ресторане очень понравилось. Все хлопали и даже кидали мне на синтезатор деньги.

Август 2010 г.

ГЛИЦЕРИН КВИН

Мы с Мишей Павлюком жили в одной комнате в общежитии и выяснилось, что при всех внешних различиях очень подходили друг другу. Мишка был здоровенный белобрысый крепыш из Белоруссии, а я, как теперь стали говорить, «типичное лицо кавказской национальности». Мишка учился на режиссерском отделении наших курсов, я — на сценарном. А сценарист и режиссер — это две большие разницы. Например, мы, сценаристы, начали учебу на месяц раньше режиссеров и за этот месяц все друг с другом едва познакомились, говорили на «вы», на переменах чинно курили в коридоре, а после просмотра фильмов по истории кино старались хранить свое мнение при себе. То ли дело режиссеры. Они в первый же день нарисовали на доске план дома, где они должны были собраться на вечеринку, чтобы отметить начало своей учебы: выбрали ответственных, скинулись на выпивку, и понеслось… На следующий день их уже было не разлить водой. Двое пришли с фингалами, несколько человек принесли с собой пиво, так как иначе они не могли нормально включиться в учебный процесс: одна режиссерша заснула на лекции Трауберга, и когда он ее разбудил, остальные хором стали объяснять патриарху отечественного кинематографа, что девушка уснула потому, что всю ночь танцевала. Все были уже друг с другом на «ты» и после занятий гурьбой уходили куда-то для совместного провождения времени.

Для нас это был нонсенс. Мы, сценаристы, старались побольше быть наедине со своими мыслями, кропотливо вынашивая великие замыслы, всячески пытались отгородиться от внешнего мира и потому со стороны выглядели немножко беременными.

И вот с Павлюком наше содружество состоялось, наверное, потому, что он был слишком шебутной и ему явно нужен был некий противовес, способный нейтрализовать его буйные порывы. Таким противовесом был я. Да и мне, честно говоря, состояние перманентной беременности сценарными замыслами не доставляло особого удовольствия, и я был рад, когда Павлюк, чуть не загребая меня в охапку, выносил из общежития и вел на улицу Горького, где мы начинали искать приключения. Видимо, мы удачно дополняли друг друга, потому что при знакомстве с девушками белобрысый Павлюк как бы давал им знать, что мы — свои, и под этим его флагом проходил и я как совсем не опасный кавказец.

Очень часто наши походы на улицу Горького заканчивались тем, что мы приводили в нашу общагу девушек, в основном, продавщиц или студенток-провинциалок, и включали магнитофон: из нашей комнаты разносились здоровый женский смех, музыка, что мешало нашим соседям (комнаты нам выделили в общежитии Литературного института) спокойно творить. С одной стороны от нас жил литературный критик Ерванд Мнацаканян, заканчивавший аспирантуру Литинститута, а с другой жили в одной комнате мордовский поэт Алеша, очень тщедушный, почти прозрачный подросток, как все говорили, «надежда мордовской литературы», и сибиряк-прозаик Федор (фамилии их я уже не помню.) Когда у нас начиналась гульба, Ерванд оставлял свои критические заметки и выходил в коридор, нервно курил и, если наши девушки выбегали в туалет, стыдливо отводил глаза. Но на следующий день обязательно спрашивал нас:

— Эта которая в синей юбке и с челкой, она чья была?

— Моя, — отвечали или я, или Павлюк.

— У меня до тюрьмы почти такая же была, — говорил Ерванд и после этого, скорбно вздохнув, уходил к себе работать.

Все разговоры Ерванда почти всегда начинались именно с этой фразы «До тюрьмы» или «После тюрьмы». Дело в том, что за год до нашего прибытия в эту общагу Ерванд подрался из-за девушки, ударил графином с пивом кого-то по голове и полгода сидел в Бутырской тюрьме, совсем недалеко от нашего общежития. С большим трудом деканат института вытащил его из Бутырки на полгода раньше срока, но пребывание в тюрьме оставило неизгладимый след в сознании Ерванда.

Мордовский поэт был абсолютно индифирентен к шуму из нашей комнаты — он слишком высоко парил над общаговским бытом, а вот Федор заходил сразу же после ухода девушек и говорил:

— Ну вы, братцы, даете! Что-нибудь выпить осталось?

Если у нас что-то и оставалось, то обычно дешевое сухое или сладкое вино. Но мне кажется, что Федор получал удовольствие еще и от того, что втягивал в себя воздух, пропитанный пороком. Сами студенты Литературного, во всяком случае те, что жили в общаге, ничем таким не занимались. Они были заняты творчеством — так нам казалось, потому что почти изо всех комнат раздавалось стрекотание пишущих машинок, и это угнетало многих моих товарищей по сценарному делу.

— Смотри, как работают! — говорили они, завистливо вздыхая. — А у меня не получается — организм сопротивляется.

Теория о том, что организм сопротивляется творчеству, оказалась очень даже верной. Я до сих пор испытываю сопротивление организма всякий раз, когда сажусь к компьютеру.

Так вот, как-то я пошел на встречу с родственником, который приехал в Москву и остановился в гостинице «Минск». Он пригласил меня в ресторан при гостинице. Мы посидели, немного выпили — он явно перебрал, я отвел его в номер, уложил, а потом спустился вниз, забрал свое пальто с вешалки и тут заметил потрясающую девушку, которая стояла у зеркала, поправляла прическу, а дубленка ее лежала на перилах раздевалки. Потрясающая она была своим необычным видом; что-то в ней было от актрис американских трофейных фильмов — Дины Дурбин, Зары Ляндер, Джанет Мак-Дональд — сейчас таких лиц практически не встретишь. И хотя была она в фирменных джинсах, что в те времена считалось особым шиком, все равно вид у нее был из довоенных времен. Таких девушек мы с Павлюком не кадрили — слишком высокого полета они были для нас.

Я, видимо, засмотрелся на нее, механически надевая свое пальто, а это было даже не пальто, а скорее полудубленка. Почему полудубленка? Потому что сверху она была как дубленка, а с внутренней стороны имела какой-то синтетический мех, очень короткий. И в сильный мороз, как сказал один мой товарищ, положив как-то руку мне на спину, спина моя была «ледяная». Поэтому на людях я старался эту свою полудубленку надеть так, чтобы отсутствие естественного меха внутри никто бы не заметил. А сейчас я забыл об этом и несколько затянул процесс одевания, разглядывая девушку. А она вдруг, не поворачиваясь ко мне, сказала:

— Молодой человек, может, поможете мне надеть пальто?

Как она призналась потом, она видела меня в зеркале и вид у меня был какой-то дикий, да еще эта шкура непонятного животного, которую я пытался надеть на себя, усиливала это впечатление. Я тут же бросился к ней, не продев еще руку в свою полудубленку, а она вдруг взяла меня за локти и повернула к себе спиной.

— Давайте я сначала помогу вам, — сказала она и просунула мою руку в рукав полудубленки.

— Большое спасибо, — поблагодарил я и в этот момент почувствовал, что покраснел, ведь она наверняка увидела непонятный «мех» моей полудубленки.

— А теперь помогите одеться мне, — сказала она.

Я подержал ее дубленку за плечики, и аромат духов, исходивших то ли от дубленки, то ли от нее, закружил мне голову сильнее, чем выпитое до этого спиртное.

— Подождите меня, пожалуйста, — сказала она, застегивая пуговицы. — Это вас не затруднит?

— Нет, — сказал я.

— Тогда выйдем вместе.

Она поправила шарф и критически оглядела себя в зеркале.

— Пожалуйста, — сказал я, не веря в реальность происходящего.

Девушка закончила рассматривать себя в зеркале, осталась, видимо, довольна собой и царственно направилась к выходу. Я услужливо забежал вперед и открыл перед ней дверь.

— У вас есть какие-либо планы сейчас? — спросила девушка.

— Нет, я абсолютно свободен, — сказал я.

— Тогда, может, прогуляемся? — спросила она и взяла меня под руку. — Вы не против?

— Сочту за честь.

Я попытался держаться достойно, хотя был полностью сбит с толку. Такая активность со стороны девушки, принадлежащей явно к более высокому кругу, чем наши обычные знакомые, к тому же настолько привлекательной и стильной, что многие мужчины заглядывались на нее и оборачивались нам вслед, казалась мне неправдоподобной и загадочной. Обычно я кадрил девушек в поте лица, шел на разные ухищрения, чтобы заинтересовать их, вызвать симпатию и интерес. А тут вдруг все наоборот. «Может, она аферистка?» — пришла мне вдруг даже такая мысль, но жизненный опыт подсказал мне, что это не так. Не похожа была девушка на аферистку. Манеры, речь — все было натуральным, но из какой-то другой жизни, и создавалось впечатление, что такое царственное поведение для нее — норма. Да и зачем я мог быть нужен аферистке?

Мы спустились по Горького до Манежной площади: выяснилось, что она была в гостинице у своей подруги, которая проездом из-за границы остановилась в Москве. А я рассказал, что мой дядя, вырвавшись из дома, любит выпить и что я уложил его спать в номере, а сам тоже нахожусь под легким шафе, но свежий воздух и ее присутствие уже привели меня в порядок. Я рассказал ей, что учусь на сценарных курсах и живу в общежитии Литературного института, вспомнил к слову пару хохм из жизни нашего общежития. Понемногу ситуация стала «выравниваться», как говорят шахматисты, я уже не чувствовал, что инициатива полностью на ее стороне и в какой-то момент так расхрабрился, что предложил ей поехать со мной в общагу. И она согласилась. Представляете? Это совершенно сбило меня с толку. Такая чувиха и сходу едет со мной в общагу! Просто фантастика!

Мы сели в третий номер троллейбуса, и, пока ехали до улицы Руставели, выяснилось, что она живет с бабушкой, родители ее — дипломаты, находятся в Англии, а она закончила в этом году школу (мне она казалась гораздо взрослее) и не поступила в Суриковский, творческий конкурс прошла, а на общеобразовательных потеряла баллы.

Когда Павлюк увидел, какую бабу я привел, он пришел в страшное возбуждение. То и дело вызывал меня в коридор и жарким шепотом уточнял, закадрил я ее или меня с ней познакомили? А если закадрил, то неужели на улице? И что он не может прийти в себя — таких баб в нашей комнате еще не было. Может, у нее есть такая же подруга? Я сказал Мишке, что поговорю с ней по поводу подруги, а сейчас просил его технично оставить нас под благовидным предлогом. Я включил магнитофон — пел Трини Лопес, очень заводная музыка — почти всегда имела успех у наших знакомых. А ей не понравилось.

— А что ты любишь? — спросил я.

— Сюзи Кватро есть у тебя?

Я такое имя слышал впервые. Все же я был воспитан на джазе и даже «битлы», хоть мне и приходилось ради девушек держать их записи, никакого энтузиазма у меня не вызывали. А тут, как выяснилось, речь шла о роке, может быть, даже тяжелом.

— У нее обалденные вещи. Особенно «Глицерин Квин». У меня есть пластинка. Знаешь, я запишу тебе и принесу, послушаешь. «Глицерин квин, глицерин квин!» — стала напевать она.

Вот так она и осталась у нас под именем «Глицерин Квин». Потому что после того как она принесла к нам запись этой пластинки с «Глицерин Квин» и мы слушали ее не переставая, это имя прицепилось к ней. Она не возражала и сразу стала откликаться на «Глицерин Квин». И я до сих пор не помню настоящего ее имени.

А в тот день мы выпили с ней сухого вина, за которым сбегал по дружбе Павлюк, потанцевали, посмеялись и как-то очень естественно оказались в моей постели. Вот уж на что я совсем не рассчитывал, не ожидал, честное слово! Такая роскошная девушка и на раз, без особых уговоров, без ломаний и кривляний отдалась как настоящая королева! Не буду описывать все ее прелести, груди там, кожу, попку, поверьте, все у нее было в порядке, и вообще тогда я решил, что это был подарок судьбы. Я спрашивал потом не раз Глицерин Квин, почему она стала кадрить меня в гостинице «Минск» и почему отдалась мне в первый же день, и на все получал ответ: «Я тебя полюбила». Я в это не очень-то верил и приставал с новыми вопросами: «Как можно полюбить человека, впервые увидев его?». И получал такой ответ: «Очень даже можно».

— Но почему со мной так ни разу не случалось? — не сдавался я. — Чтобы я сходу влюбился, увидев девушку?

— Потому что ты мужчина, у вас это все, наверное, по-другому. А я как увидела тебя, когда ты надевал свою полудубленку, у меня чуть ноги не подкосились, — отвечала мне она.

— Хорошо, — говорил я, — а почему, кроме тебя, я больше ни на кого не производил такого ошеломляющего впечатления? Никто в жизни меня не кадрил, всегда я приставал к женщинам и не всегда добивался успеха.

— Значит, ты до меня не встречал ту, для которой ты единственный и неповторимый, — отвечала мне Глицерин Квин, и я в конце концов приходил к выводу, что она говорит правду. Может, в самом деле именно для нее, одной из тысячи или миллиона, я являюсь таким неотразимым. Ведь может быть такое в природе? Вполне возможно, никаких доказательств обратного пока нет. И во-вторых, к чему ей пудрить мне мозги?

Придя к такому выводу, я больше не приставал с расспросами к Глицерин Квин и воспринимал с ее стороны восторженное отношение ко мне как должное. Со временем это даже стало немного тяготить меня. Глицерин Квин не оставляла меня ни на один день — после занятий она ждала меня или у здания Театра киноактера, где находились наши курсы, или, если мы никуда не шли — в театр или кино, приезжала ко мне в общагу. Она стала как бы третьим жильцом нашей с Павлюком комнаты, правда, на ночь никогда не оставалась.

— Бабушка будет беспокоиться, — говорила она и уезжала домой.

Павлюк часто отсутствовал — вместе со своими сокурсниками-режиссерами он проводил много времени на Мосфильме, присутствуя на съемках картин. Или они, не будучи членами Союза кинематографистов, каким-то образом проникали в Дом кино на премьеры фильмов. Так что в основном в комнате мы с Глицерин Квин бывали одни, и если не занимались любовью, то я печатал на машинке свой дипломный сценарий, а Глицерин Квин слушала принесенные из дома записи или читала что-нибудь. Иногда заходил кто-то из моих сокурсников поболтать, и Глицерин Квин охотно принимала участие в разговоре. И как хозяйка угощала гостя чаем. Однажды она вернулась с кухни встревоженная.

— Слушай, там этот поэт из Мордовии жарит куски хлеба на сковородке. Без масла! Разве это вкусно?

— Значит, кончилась стипендия, — сказал Карпухин, который был в этот момент у меня. — Эти молодые дарования часто голодают. Потому, наверное, хорошо пишут.

— А можно, я отнесу ему масла и пару яиц, подложу ему в сковородку? — спросила Глицерин Квин. — Получатся гренки.

— Можно, — разрешил я.

— Только учти, он может и обидеться, — добавил Карпухин.

Вскоре Глицерин Квин вернулась с победным блеском в глазах.

— Он принял все и в благодарность обещал посвятить мне стихи! — сообщила она нам.

А через несколько дней Федор принес к нам, держа как ребенка, Алешу и попросил оставить его на полчаса, так как у них сгорел матрац, в комнате жуткая вонь, надо проветрить, а Алеша спит, так как всю ночь работал — сочинял поэму, и если его оставить в комнате, он может простудиться. Я разрешил положить Алешу на койку Павлюка, Федор осторожно уложил его и накрыл банным полотенцем. Так Алеша пролежал у нас весь вечер, потому что Федор куда-то ушел и, очевидно, забыл о нем. Нам же с Глицерин Квин он совсем не мешал, его даже не было слышно. А когда часа через три Алеша проснулся и увидел Глицерин Квин, то сразу стал извиняться за то, что еще не написал стихотворение, посвященное ей, но обязательно напишет, как только закончит свою поэму. К чести его, надо сказать, что слово свое он сдержал и подарил Глицерин Квин стихи, отпечатанные на мелованной бумаге с вензелями. Я запомнил из них только две строчки и то чуть переиначенные мною, потому что я часто, шутя, читал их Глицерин Квин. Вот они:

Глицерин Квин! Глицерин Квин!

Как же ты прекрасна и желанна, блин!

Помню еще, как-то вечером ко мне в комнату постучалась студентка Литинститута Инна, а когда она вошла и увидела Глицерин Квин, немного растерялась и попросила сахара. Когда она ушла, Глицерин Квин уверенно сказала:

— Ты с ней спал.

На всякий случай я стал отрицать, сказал, что она — бывшая любовница Владимира Максимова (и это была правда) — известного диссидента, сейчас редактора антисоветского журнала «Континент», издаваемого в Париже: он ей даже джинсы прислал с оказией. И вообще, она — хорошая поэтесса, написала, например, такие строчки про свой Литинститут, которые все цитируют:

А на Цветном бульваре, 25

Деревьям ровно обрезают ветки.

— Тем более ты с ней спал, — сказала Глицерин Квин, но я все равно не сознался.

А как-то Глицерин Квин сказала, что на следующий день не придет ко мне, так как они с бабушкой идут к родственнице в гости. Получив индульгенцию, мы с Павлюком на радостях привели двух девиц, включили музыку, разлили «Твиши» по стаканам и только выпили с девушками за знакомство, как в дверь постучались. Оказалось, что это Глицерин Квин. Павлюк сразу предложил такое решение: я прячусь в стенной шкаф, а он открывает дверь и говорит Глицерин Квин, что меня нет, а у него гости. Глицерин Квин уходит, а мы продолжаем гульбу дальше. Девушкам же мы сказали, что приехала моя жена. Я залез в стеной шкаф; весь пол его был в яблоках, которые Павлюк привез из своей деревни, когда ездил туда на ноябрьские праздники. Яблоки лежали там друг на друге в пять слоев, и стоять на них было нелегко.

Но сценарий Павлюка не оправдался. Глицерин Квин сразу прошла в комнату и сказала, что подождет меня, и поскольку девушек две, то третья девушка не испортит Павлюку компанию. Мишка начал что-то лепетать про то, что две девушки вместо одной — это его фирменный стиль, что именно в такой компании он получает истинное удовольствие, и странно, что Сережа не говорил Глицерин Квин об этом его увлечении группенсексом. И в этот момент зыбкое состояние равновесия, найденное мною на поверхности яблок, нарушилось, и я с грохотом вылетел вместе с яблоками из стенного шкафа.

Глицерин Квин тут же надела свою дубленку и, не обращая внимания на бессвязную речь Мишки, что он не знал, что я, оказывается, сижу в шкафу, и мои слова о том, что это была шутка, не более, вышла из комнаты и пошла к лифту. Лифт что-то долго не приходил, и Глицерин Квин пошла вниз по лестнице. Только где-то у второго этажа я сумел ее остановить и то благодаря тому, что покаялся во всем и сознался. Правда, я напирал на то, что Мишка Павлюк попросил меня составить ему компанию, сам я этого не хотел, честное слово.

Вот так я потерял в некотором смысле свою свободу. В обмен на верность такой женщине как Глицерин Квин.

Со временем все наши сокурсники, жившие в общежитии, уже воспринимали ее как свою. При ней свободно обсуждали замыслы сценариев, делились мнением о просмотренных картинах, делали прогнозы, кто из слушателей режиссерских курсов наиболее перспективен и станет со временем знаменитым. Теперь, по прошествии времени, должен сказать, что наши прогнозы совершенно не оправдались: самыми успешными оказались те, про которых никто из нас и не думал, что они на что-то способны. Те, которые воспринимались нами как вполне вменяемые, нормальные люди, без всяких закидонов, которые не выпендривались, вели себя просто, одевались скромно, никого не эпатировали. Это касается и сценарного отделения тоже. Я, например, уверен, что никто не предполагал, что я стану известным сценаристом, а потом и режиссером. И что Мишка Павлюк станет секретарем Союза кинематографистов Белоруссии, обладателем многих фестивальных наград за свои фильмы. Вот как, оказывается, бывает.

Потом уже при Глицерин Квин стали рассказывать и чисто мужские истории, например, что наш сокурсник Коротков, напившись, стал приставать к уборщице на этаже, довольно взрослой женщине, и пытался затащить ее к себе в комнату. Та стала отбиваться шваброй, а до этого она убиралась в туалете, и потому теперь к Короткову лучше не подходить: от него несет, как из писуара.

Или Путилов, помню, как-то пришел к нам в подпитии и стал рассказывать, как он переспал со студенткой-прозаиком с пятого курса. И больше всего его поразило то, что прозаик она самый заурядный, читал он ее повесть, и ему скулы сводило от скуки. Но зато какая она женщина! Эту фразу он повторял целый вечер и никак не мог поверить, что такое может быть. На что Глицерин Квин его спросила:

— А ты уверен, что всегда эти таланты должны соответствовать друг другу? Литературный и сексуальный?

Этот вопрос Глицерин Квин сразу отрезвил Путилова.

— Ты права, Глицерин Квин. У меня, например, преобладает литературный! — признался с гордостью он.

Осталось в памяти, как пришел как-то Карпухин и попросил у Мишки несколько яблок. К нему пришла девушка, а угостить было нечем.

Мишка лежал на койке и читал.

— Сколько тебе надо штук? — не отрываясь от книги, спросил Мишка.

— Да штук пять хватит, — сказал Карпухин.

— Многовато, не съедите за вечер, — прикинул Павлюк. — Ну да ладно, бери.

Карпухин открыл дверцы стенного шкафа и стал собирать яблоки. Павлюк, продолжая читать, сказал:

— Не выбирай, бери, что попадется!

— Да я так и беру, Миша, — ответил Карпухин, продолжая возиться с яблоками.

Глицерин Квин подтолкнула меня локтем и показала глазами на Карпухина — он засовывал яблоки себе за пазуху.

— Что-то ты долго возишься, — Павлюк отложил книгу. — Не нравится мне это.

— Все, Миш, я закончил, — заторопился Карпухин, но Мишка уже все понял и бросился за ним. — Ах ты, ворюга!

Убежать от Павлюка с яблоками за рубахой Карпухин далеко не смог. Мишка отобрал у него яблоки и по крестьянской привычке надавал еще легких тумаков, чтоб не воровал в будущем. Принес яблоки в комнату, уложил в стенной шкаф, и тут снова появился Карпухин.

— Прости, Миш, бес попутал.

— Бог простит, — отвечал Павлюк, снова взявшись за книгу.

— Да мне ведь столько и не надо было.

— Все жадность человеческая, — по-пасторски изрек Павлюк.

— Дай хоть две штуки, а, Миш? Девушка ждет, я обещал.

— Не воровал бы — дал, — отвечал Павлюк. — Все, иди!

— Миша, ну для девушки, всего два яблочка, — попросила Глицерин Квин.

— Ладно, — сдался Павлюк. — Ты сама дай ему и проследи, чтоб больше не воровал.

Глицерин Квин дала Карпухину два яблока, а еще одно он торопливо засунул себе в карман.

— Спасибо, Миша! — почтительно крикнул он Павлюку.

— Спасибо скажи Глицерин Квин! — ответил Павлюк. — Если б не она — не дал бы!

Потом Глицерин Квин мне говорила:

— Такие взрослые люди, а ведете себя как дети! Я все не могу привыкнуть. И ведь все такие умницы, когда говорите — заслушаешься.

После того, как Глицерин Квин нас застукала с бабами, Павлюк стал при ней вести разговоры о том, что Останкинская башня, возле которой мы живем, очень опасна.

— Видишь, даже птицы не летают здесь. А, знаешь, почему? Потому что сильное электромагнитное излучение. Вот студенты говорят, волосы у них вылезают, сон нарушается, потенция снижается, а у девок развивается бесплодие. Сережа от тебя это скрывает, но я считаю, что ты должна знать, Глицерин Квин. Может, защитную одежду достанешь, есть говорят, защищает от сильного магнитного поля.

Глицерин Квин рассказала мне об этом разговоре с Павлюком и спросила:

— Это правда?

— Полная чушь, — сказал я. — Я ведь по первому образованию инженер и в технике немного разбираюсь. Ты представляешь, сколько различных электромагнитных волн нас пронизывают ежесекундно? Миллиарды! Все радиостанции мира посылают свои сигналы на длинных, коротких, средних и ультракоротких волнах. А еще сколько каналов телевидения, любительских станций, работающих на азбуке Морзе, различных переговорных устройств. Включи приемник — убедишься. А еще из космоса идет бомбардировка. И пока от этого никто не заболевал. Студенты Литинститута, технически малограмотные, рассказывают друг другу эти байки, а ты веришь.

— А зачем тогда Миша мне сказал, что ты все знаешь, а от меня скрываешь? — спросила Глицерин Квин.

— Честно? — спросит я.

— Да, — сказала Глицерин Квин.

— Он хотел напугать тебя, чтоб ты меньше сюда ходила, — сказал я. — Но ты не обижайся, ты ведь знаешь Мишку, что он это не со зла. Просто баб ему некуда теперь приводить, вот он и пытается решить как-то этот вопрос. А выгнать нас на мороз ему совесть не позволяет.

После этого Глицерин Квин сказала Павлюку:

— Миш, если тебе надо уединиться здесь с девушкой, ты говори нам, мы с Сережей уйдем куда-нибудь, это без проблем. Пойдем в театр, в кино… Не все время ведь нам здесь сидеть.

После этого Мишка уже без стеснения выгонял нас из комнаты, и мы обычно гуляли возле нашей общаги и смотрели на Останкинскую башню, светившуюся призрачным светом в морозном небе.

А Ерванд Мнацаканян, всегда терявший дар речи при виде Глицерин Квин, как-то признался мне:

— Царица! Настоящая квин эта твоя Глицерин Квин! Такой у меня ни до тюрьмы, ни после тюрьмы не было! Я бы на твоем месте женился на ней не раздумывая и привез бы в Ереван. Ты не представляешь, какой бы она там фурор произвела.

Но я о женитьбе совсем не думал, голова моя была занята дипломным сценарием, который я писал в то время. Заявку мою уже приняли на «Арменфильме» и включили в план киностудии, и все мои мысли были о будущем фильме. Мне не верилось: неужели такое может произойти — выйдет на экраны страны фильм по моему сценарию?

Потом прошли выпускные экзамены, мы получили дипломы, и я поехал в Ереван на запуск своего дипломного фильма. С Глицерин Квин договорились, что я буду ей звонить, и, вообще, разлука должна быть недолгой, максимум через месяц я вернусь и буду и дальше жить в своей комнате в общежитии — с комендантом я договорился и потому оставил там свои вещи. Но как только я включился в съемочный процесс и понял, что на моих глазах мой замысел начинает независимо от меня, от всего того, что было придумано и написано мною, дрейфовать при попустительстве режиссера и помощи актеров в каком-то неизвестном направлении, я всеми силами, всеми возможными средствами стал с этим бороться, пытался вернуть съемочный процесс в русло сценария, убедить режиссера и актеров в том, что не стоит менять характеры героев, диалоги, сюжетные ходы. Но все было безуспешно. Режиссер мог принять судьбоносное для фильма решение не только по совету оператора или актера, но даже по совету близкого к нему члена съемочной группы, например, помощника директора. Тот мог сказать ему вдруг: «Рубен-джан, а если так сделать? Как ты на это посмотришь?». И Рубен тут же, одобрительно хлопнув помощника директора по плечу («Молодец, Размик!»), принимал этот совет и тут же запечетлевал его на пленке.

Когда я понял, что все мои усилия удержать фильм на уровне замысла не дают никакого результата, а даже наоборот — фильм, снимаемый на моих глазах принимает вид чудовища, которое я даже в страшном бреду не смог бы придумать, я сделал самое мудрое, что должен был бы сделать в самом начале (потом я только так и поступал) — я покинул съемочную группу, избавил их от своего надоедливого присутствия и уехал домой в Баку. Но месяц, что я провел на съемках, не прошел для меня бесследно — я попал в больницу с инфарктом, пролежал там месяц, потом еще два месяца провел в санаториях на реабилитации, потом месяца три пожил в Баку с родителями, зализывал раны и написал пару сценариев, которые веером разослал на студии страны. Один из этих сценариев был принят к постановке на Свердловской киностудии, на заседании сценарно-редакционной коллегии я услышал там много теплых слов в свой адрес, но на съемки этого фильма я все же не поехал. И правильно сделал — у меня уже был опыт. А фильм получился таким, каким увидели его режиссер и его окружение, и даже если б я и присутствовал на съемках, ничего бы от этого не изменилось. Вот главный вывод, который я сделал после первых своих шагов в кино. А второй, сделанный мною вывод — сценарии свои должен снимать я сам. Тогда, как говорил Аркадий Райкин, если недосолил или недоперчил — пиши на себя жалобу.

Из Еревана я несколько раз звонил Глицерин Квин, мы тепло говорили, я думал, что скоро вернусь в Москву, но когда попал в больницу, понял, что это произойдет нескоро. После больницы я звонил, но телефон ее не отвечал. Когда же я из Свердловска вернулся в Москву и стал звонить Глицерин Квин, выяснилось, что ее телефон никогда не отвечает. А как-то через год наконец там сняли трубку, и женский голос мне сказал, что хозяева в отъезде и сдали квартиру на два года, а когда они вернутся — неизвестно.

Со временем я, поняв бесперспективность попыток, перестал звонить по этому телефону, да и жизнь закрутила. А вскоре началась перестройка, и я получил возможность сам снимать фильмы по своим сценариям, и эти фильмы имели успех у зрителей. Я успел два раза жениться за это время — один раз фиктивно, на своей сокурснице, чтобы получить московскую прописку, второй раз по-настоящему, и оба раза мне пришлось разводиться. От настоящего брака у меня остался сын, с ним я регулярно вижусь, держу всегда в поле своего внимания.

Фильмы, которые я снимаю, посвящены практически одной теме — сближению мужчины и женщины. Мне кажется, что тема любви уже перепета в искусстве на все лады, а вот самое начало сближения, когда сталкиваются разные судьбы, разные характеры — это мне всегда интересно.

Когда я стал снимать фильмы по своим сценариям, уже не было редактуры Госкино, и сюжеты своих фильмов я писал без оглядки на цензуру. Многие критики улавливали в довольно откровенных историях знакомств мужчины и женщины элементы пошлости, клеймили меня за это: многие считали, что я снимаю эротическое кино, хотя в фильмах моих практически нет даже поцелуев, не то что постельных сцен, а зрители, узнавая в моих фильмах приметы реальных жизненных ситуаций, вознаграждали меня аплодисментами.

И вот на очередной премьере в Доме кино я стоял в холле после просмотра картины, принимая поздравления от своих друзей и знакомых. Возле меня появился возбужденный Мишка Павлюк и, дождавшись свободного мгновения, шепнул мне:

— Здесь Глицерин Квин.

— Не может быть! — я тут же вышел из людского оцепления. — Где?

— Она с сыном. Вон стоят, — подвел он меня к Глицерин Квин.

Глицерин Квин осталась Глицерин Квин — возраст практически не изменил ее, придал ей только больше аристократичности, стильности, шарма. Самая настоящая Джанет Мак-Дональд!

— Я уже и не думал, что увижу тебя, Глицерин Квин! — радостно заключил я ее в свои объятия. — Куда ты исчезла?

— А ты весь седой, — вместо ответа сказала Глицерин Квин, погладив меня по голове. — Знакомьтесь, это мой сын Юра.

Мальчик был симпатичный и явно с кавказским носом, но меня больше всего удивили его слова:

— Мне ваш фильм понравился. Но почему герой не скрыл от жены, что он оставил радиомаячок в кабине машины соперника? Ведь она может потом попрекать его за это…

— Какой умный юноша! — поразился я. — Я могу тебе объяснить свою точку зрения, но только не сейчас. Мишка покажет вам дорогу в ресторан — жду вас обязательно на банкете! — успел я сказать Глицерин Квин, потому что меня уже оттаскивал наш известный актер, исполнитель главной роли, чтобы дать телеинтервью новостному каналу.

На банкет Глицерин Квин не пришла. Мы с Павлюком «прочесали» все столы и даже сбежали вниз — ее не было.

Павлюк вдруг сказал мне:

— А ты обратил внимание на то, какой у ее сына паяльник?

— Да. Настоящий армянский нос, — сказал я.

— А ты помнишь себя двадцать лет назад? — спросил Павлюк.

— Откуда? — пожал я плечами. — Я тебя помню.

— А я помню тебя, — сказал Павлюк. — Вот ты и сын Глицерин Квин — одно лицо.

— Ты думаешь — это мой сын? — поразился я.

Такая мысль ни за что бы не пришла мне в голову. Все, что было связано с Глицерин Квин, осталось, казалось мне, в общежитии Литературного института, в том времени, и не могло вернуться, особенно в таком продолжении.

— Я уверен, — сказал Павлюк. — Но, мне кажется, Глицерин Квин ему об этом не сказала.

— А почему она мне ничего не сказала, если это так? — заволновался я. — Как мне теперь ее найти? Где она живет? Я ведь ничего не узнал о ней…

Прошедшая премьера уже перестала волновать меня все мои мысли были только о том, как найти Глицерин Квин. Я вспоминал лицо мальчика, достал свои фотографии времен учебы на курсах и более ранние — мальчик был похож на меня, в этом не было сомнения. Чтобы как-то успокоить себя в этой безвыходной ситуации, я стал думать, что ведь, кажется, были случаи, когда беременная женщина думала о любимом и рожала ребенка, похожего на него. Но тут же понял, что такие случаи были не в реальной жизни, а в мифах, легендах и сказаниях. Или в анекдотах. Тут же я вспомнил анекдот к случаю. «Встречаются двое. Один говорит: «Можешь меня поздравить, у меня родилась тройня. А все потому, что жена читала «Три мушкетера». Второй схватился за голову: «А моя беременная жена читает «Али-баба и сорок разбойников»! И бросился бежать домой».

Все же я — легкомысленный человек, если в такой ситуации приходит в голову анекдот. «А какой умный мальчик? — вспомнил вдруг я. — Какой вопрос задал? Я уверен, мало кому это придет в голову после просмотра фильма. Ведь я много думал, стоит ли герою говорить своей жене про этот радиомаячок или нет. Посоветоваться было не с кем. А вот Юра сразу сказал, что не стоило. И он прав. Нет, явно это мой сын».

Мне всегда хотелось, чтобы мой сын пошел по моей стезе — стал бы сценаристом, режиссером, превзошел бы меня по всем статьям. Мой сын от последнего брака, несомненно, способный мальчик, но его способности оказались совсем в другой плоскости — он заболел электроникой и все время паяет, изобретает какие-то новые схемы. Это мне нравится — сам я всю жизнь мечтал чинить телевизоры, приемники, даже читал популярные в те времена книги «Транзисторы — это просто» и «Телевизоры — это просто», но никакой практической пользы не вынес. Как говорил герой опять же Аркадия Райкина, увидевший внутренности телевизора: «Милая, провода-то у вас все в разные стороны». Так и я воспринимаю все эти схемы. Но вот сын, имеющий талант драматурга, режиссера — это была моя мечта. И надо же — вот мелькнул и исчез. Нет, надо его найти!

Всю ночь я думал, как можно разыскать в Москве человека, и решил, что стоит обратиться в частное сыскное агентство, они как раз появились уже в Москве.

А утром мне позвонили из Союза кинематографистов и сказали, что какая-то женщина оставила на вахте письмо на мое имя и просила сообщить мне об этом. На вахте члены Союза часто оставляли друг другу сценарии, записки, фотографии, книги, так что ничего необычного в этом сообщении не было. Но я тут же понесся в Союз, и оказалось, что не зря. Меня ждало письмо от Глицерин Квин. Вот что она мне написала:

«Дорогой Сережа! Я очень рада, что увидела тебя. Видно, рано или поздно я сделала бы это. А тут услышала по телевизору, что у тебя премьера в Доме кино, и мы прилетели. И сразу нахлынули воспоминания: ваша комната в общежитии, Мишка Павлюк (кстати, не ругай его, что я не пришла на банкет, я не хотела отрывать тебя от съемочной группы в такой день), студенты Литинститута, вся атмосфера того периода моей жизни. Все было тогда очень хорошо, хоть ты и воспринимал меня как легкое развлечение, но я ни о чем не жалею и вспоминаю тебя и все с тобою связанное с теплотой. Тем более что ты оставил мне самый дорогой подарок — сына от любимого человека. Сегодня я Юре скажу, что ты — его отец. Сейчас он думает, что его отец — мой теперешний муж. Но я посчитала, что буду неправа, если не скажу ему правду, потому что он весь в тебя и даже в выборе профессии — он увлечен кинематографом и давно уже пишет рассказы и сценарии. Кроме Юры у меня еще две дочки, тоже от любимого человека — я люблю своего мужа. Живем мы в Риге, я оставляю тебе наш адрес и номера телефонов, чтобы ты мог нам звонить. А уехала двадцать лет назад я из Москвы потому, что умерла моя бабушка и меня забрали к себе родители в Лондон. Я думала, что вернусь в Москву летом, но не получилось — родился Юра, и у меня началась другая жизнь. Беседы с тобой и твоим окружением не прошли для меня бесследно — я закончила университет, стала искусствоведом, провожу выставки картин, вернисажи. Через два часа мы улетаем. После разговора с мужем (я уверена, что он не откажет мне) я поговорю с Юрой, и, мне кажется, что он будет рад твоему звонку. Целую, твоя Глицерин Квин».

Я пришел в жуткое возбуждение, мне хотелось тут же начать звонить по оставленным мне номерам телефонов, как-то действовать. Чтобы быть рядом с телефоном, я понесся домой, позвонил из дома в справочную аэропорта и узнал, когда улетел самолет в Ригу. Стал прикидывать, когда они приземлятся, когда будут дома и когда я смогу им позвонить.

Но постепенно я пришел к выводу, что, во-первых, надо переждать, пока Глицерин Квин поговорит с мужем: потом узнать у нее, что сказал ее муж, и если все положительно, то только после этого я смогу уже говорить с Юрой. И тут вдруг я с ужасом обнаружил, что не помню, не знаю ее настоящего имени, и если не она подойдет к телефону, то не могу ведь я попросить к телефону Глицерин Квин. Даже если к телефону подойдет Юра. Но ощущение счастья, которое появилось у меня после того как я узнал, что у меня есть сын, было настолько сильным, что я решил, это — не помеха. Дозвонюсь.

Октябрь 2010 г.

ГАЛАТЕЙ

С Женей мы познакомились на выставке-продаже элитной кухонной посуды в Кендале. Мы оба были приняты туда на работу гидами-продавцами. За два дня прошли инструктаж и после этого уже могли подробно говорить покупателям про преимущества продаваемых кастрюль, сковородок, ножей и чеснокодавок перед всеми другими существующими в природе аналогами. И когда открылась эта выставка-продажа, мы, одетые в специальную униформу, радушно встречали гостей-покупателей, подводили их к нужным стеллажам и подробно и четко отвечали на все задаваемые ими вопросы, а где надо, добавляли и от себя что-то рекламное, вроде: «Обратите внимание, ручки у этой кастрюли сделаны из другого металла, а именно порренита, используемого, в основном, в космической индустрии. Уникальность этого материала состоит в том, что он имеет теплопроводность близкую к нулю, и потому вы можете спокойно браться за эти ручки, не боясь получить ожог, даже если вся кастрюля нагрелась до 250–300 градусов Цельсия».

Мне, выпускнику технического вуза, такие разговоры были даже в кайф, а Женя окончил филфак, и потому его комментарии не имели такой технической окраски, как у меня. Он больше говорил о дизайне посуды и соотношении цены с качеством. Я старался обслуживать женщин и девушек, особенно если они были симпатичны. Тогда у меня появлялось вдохновение, и я водил их по залу от одного набора посуды к другому и с воодушевлением говорил о сковородках, которые не разбрызгивают масло, или о кастрюлях, в которых можно оставлять еду на несколько дней и она не будет портиться благодаря специальным ингредиентам, добавленным в металл. А потом я обратил внимание, что, как только я подходил к молодым девушкам, возле них, одновременно со мной, оказывался и Женя, и мы, перебивая друг друга, а иногда и отталкиваясь локтями, пытались каждый завладеть их вниманием. Отогнать его я не мог — у обоих были одинаковые права и обязанности в этом заведении, и единственное, что оставалось мне — это пристроиться к более симпатичной девушке и вести с ней конфиденциальный разговор о посуде, оставляя Жене менее симпатичную ее подругу или спутницу.

Надо честно признаться: я отлично понимал, что конкурировать с Женей в борьбе за женщин было делом бессмысленным — Женя был рослый красавец с накачанным телом, стройным торсом и длинными волнистыми волосами, спадающими с головы до самых плеч. Единственным дефектом в его внешности можно было считать довольно большой нос с горбинкой, но к его мощному, сплетенному из бицепсов и трицепсов фактурному телу он очень даже шел, придавая какой-то дополнительный шарм всему его облику, делая Женю похожим то на викинга, то на вождя племени ирокезов. Так что этот дефект — большой с горбинкой нос — я считал чисто условным, и моя задача состояла в том, чтобы не допустить Женю к симпатичной покупательнице, окучиваемой мной, создать как бы легкий занавес между ним и ею. Но каждый раз я с удивлением вдруг обнаруживал, что Женя с неподдельным увлечением беседует с некрасивой подругой моей покупательницы и никаких попыток преодолеть этот воздвигнутый мною занавес не предпринимает. И даже не знает о его существовании. Представляете? Поэтому мне удавалось без всякой поспешности и нервотрепки, которые обычно бывают, когда соперник дышит тебе в затылок, оставить свой или взять у покупательницы ее номер телефона, на предмет дальнейшего общения или под предлогом необходимости узнать, как показала себя наша посуда в процессе ее эксплуатации. И Женя, фактически копируя мои действия (я обратил на это внимание), записывал в свою книжечку номера телефонов всех этих несимпатичных подруг или спутниц. И даже допускал откровенный плагиат, когда повторял мои слова о том, что телефон берется в основном для того, чтобы узнать, как ведет себя наша посуда в процессе ее эксплуатации. Меня поражало вначале, почему он так увлеченно кадрит этих выдр, выпрашивает у них номера телефонов с такими реверансами, как будто это победительницы конкурсов красоты, звезды кино или шоу-бизнеса. А потом по довольному выражению Жениного лица, по победному похлопыванию ладонью по записной книжке с телефонами я понял, что он все это делает вполне осознанно и по велению души.

Оставив на время неразгаданным этот Женин феномен увлечения некрасивыми женщинами, я все же должен отметить, что это общее дело — кадреж — все же сблизило нас.

Как-то Женя спросил меня:

— Ну, как у тебя дела с Мартой?

Марта — это покупательница, у которой несколько дней назад я взял телефон, оставил свой, и мы очень тепло с ней распрощались, явно намереваясь вскоре встретиться.

— Пустой номер. Посидели, впустую проболтали весь вечер в кафе, а идти ко мне она категорически отказалась, — сказал я.

— А у меня с Амандой все нормально! — радостно сообщил Женя, хотя я и не собирался его спрашивать, что у него было с подругой Марты.

— Что нормально? — на всякий случай решил уточнить я.

— Ну, она сразу приехала ко мне и мы чудно провели с ней весь уикэнд, — ответил гордо Женя.

— То есть она была у тебя все два дня? — опять уточнил я, потому что мне, во-первых, хотелось узнать, зачем он ее пригласил, а во-вторых, что он делал с ней целых два дня.

— Да. Мы чудно провели время — первые сутки вообще не вылезали из постели, — понизив голос, сообщил Женя, — а на вторые вышли на часик на пляж и не выдержали, чуть ли не бегом вернулись домой и продолжили.

— Что? — тупо спросил я.

— Как что? — совсем удивился Женя. — Заниматься любовью. Поверишь, я поставил рекорд собственной сексуальной активности.

Больше я ему вопросов не задавал и стал обдумывать полученную информацию. Эта Аманда была лишена какой-либо женской привлекательности — начиная с лица и кончая фигурой. Неандертальский лоб, густые брови, маленькие бегающие глазки, противный кошелькоподобный рот, широкие плечи при никакой попке, мускулистые руки с рельефно выступающими кровеносными сосудами, впалая обвислая грудь и не очень прямые ноги с явно выраженными признаками тромбофлебита. Я не утрирую, честное слово, именно так выглядела его Аманда. И как мог такой красавец, как Женя, проявлять чудеса сексуальности с такой девушкой? Этого я не мог понять. Чуть позже мне вдруг пришла в голову мысль, что, возможно, Женя голубой и поэтому ему нравятся такие мужеподобные женщины. Но внутренний голос подсказывал мне, что это не так. По внешнему виду он не выглядел голубым, а я научился их идентифицировать еще со студенческих лет.

Как-то мы с сокурсником сидели в сквере, сбежав с лекции, и вдруг в метре от нас на ту же скамейку сел человек, на которого я бы ни за что не обратил внимания, такой он был неприметный для меня, бесцветный. Но мой товарищ, Рудик, сидевший два года в тюрьме, тут же наклонился ко мне и сказал, кивнув на этого человека:

— Смотри, жопошник.

Я посмотрел на него, и тот вдруг улыбнулся и сказал моему товарищу:

— А как ты узнал?

— А что тут узнавать? Посмотри на свои брови, ресницы, а как ты сел и сидишь! Сразу видно, — ответил Рудик.

Человек этот тут же привстал, пересел поближе к нам и оказался рядом со мной.

— Меня в лагере все так любили, — сказал он Рудику доверительно. — Все удивлялись: ты что, ничего не кушаешь?

Я умоляюще смотрел на Рудика, чтоб он закончил поскорей эту беседу и мы бы ушли. Рудик меня понял, и мы ушли. С тех пор я, вспоминая того человека, каким-то чутьем безошибочно узнаю педиков. Как-то, помню, я стоял в очереди в кассу в ГУМе и вдруг увидел проходящего мимо педика. Видимо, факт узнавания как-то отразился в моем взгляде, потому что педик встрепенулся, придирчиво осмотрел меня и пошел к нашей очереди. Я быстро отвернулся и стал смотреть в другую сторону.

— Разрешите пройти, — услышал я вдруг голос и увидел совсем рядом этого педика, пытавшегося пройти сквозь нашу очередь.

Я только собрался освободить ему проход, как вдруг получил легкий игривый шлепок по ширинке, от которого я чуть ли не подскочил на месте, изрядно пнув сзади стоящего человека. А педик прошел сквозь очередь и остановился невдалеке, бросая на меня призывные взгляды. С тех пор я, узнавая педиков, стараюсь не подавать вида. А вот Женю я никак не мог все же причислить к этому ряду, как теперь говорят, сексуальных меньшинств. Тогда в чем же дело?

Я стал задавать ему тестовые вопросы. Например:

— Женя, ты видел певицу в ресторане «Татьяна»? Как она тебе?

Да никак, ответил Женя. — Корова самая настоящая.

Я же был совершенно другого мнения, и на моей стороне было много ее поклонников, которые ценили не столько ее вокальные данные, сколько привлекательные формы.

— Хорошо, — согласился я. — А вот жена хозяина русского магазина на Оушен драйв?

Хозяйка этого магазина была жуткая сикуха, поговаривали, что муж женился на ней только ради этого магазинного бизнеса.

— Хороша, — сказал по-гурмански Женя. — Но я отлично знаю Володю, ее мужа, так что стараюсь не думать о ней как о женщине, хотя мне это удается с трудом.

— А Сара Джессика Паркер как тебе? — спросил я, чувствуя, что нахожусь на пороге интересного открытия.

— Ну, это недосягаемая мечта, — сказал Женя. — Как говорят — все отдать и мало!

Дальше вопросы задавать было излишне, и я понял, что Женя — уникум. Природа создала этого красавца для осуществления всемирной гармонии, в которой, как известно, противоположности, имея разные заряды, тянутся друг к другу. А такие красавцы, как Женя, эстетический идеал которых нацелен как раз на некрасивые формы и черты, т. е. на антикрасоту, реально обеспечивают эту гармонию. Проще говоря, некрасивые женщины, хорошо понимающие и чувствующие красоту, получали от Жени свою долю любви и счастья.

Иметь такого партнера для кадрежа женщин — мечта любого бабника. Не будет никаких склок, обид, ревности и т. д., что нередко омрачает мужские отношения. А тут идеальный вариант: я — ему не соперник, а он — мне. У каждого своя ниша, как говорят, свой участок работы.

С тех пор как я сделал это открытие, наши с Женей отношения стали укрепляться: мы вместе выходили после работы на кадреж, в основном, ходили по русским заведениям — ресторанам, магазинам, кафе… Очень часто ловили наших туристок в магазинах типа «Месис» или «Блюмингдейл». А учитывая то, что женская дружба зиждется на принципе — у симпатичной девушки всегда блеклая подруга, то мы без всяких склок, почти автоматически пристраивались к девушкам, каждый по своему вкусу: я — к красавице, он — к чудовищу. Мы даже решили съехаться и жить в одной съемной квартире — так будет, во-первых, дешевле, а во-вторых удобней: как закадрим подружек, так сразу приглашаем в гости к себе домой, а потом уединяемся каждый в своей комнате.

Что еще у нас совпало с Женей — это отношение к труду в капиталистическом обществе. Мы оба считали, что, чем ишачить на капиталиста, гнуть спину на его плантациях по 8 часов в день, лучше работать разово или время от времени и только на необременительных работах — таких, например, как перевозка продуктов для мелких бизнесов, по вызовам пассажиров в аэропорт и морвокзал, участие в рекламных кампаниях вроде той, с кухонной посудой, доставка русских бесплатных газет в места скопления русскоязычного населения и т. д. Лишь бы обеспечить себе минимальный доход для покрытия самых необходимых трат — квартиры, бензина, еды и шампанского-цветов для женщин. Это нам удавалось. Но иногда мы зарабатывали и больше, когда нам везло и мы принимали участие в съемках голливудских картин, которые время от времени снимались у нас в Майами: это гарантированные 100 долларов в день, притом без всяких налогов, великолепное трехразовое питание, хорошие компании (вместе с нами в массовках частенько снимались и девушки) и возможность лицезреть на близком расстоянии американских звезд кино.

День у нас обычно начинался так: полчаса-час мы плавали в бассейне, потом минут сорок в джиме делали различные эксесайсы — я тоже старался поднакачать свои мускулы, потом легкий завтрак и работа — или до обеда, или после обеда; целый день мы старались, как правило, не работать. Это тоже было нашим принципом. Очень часто в свободное время мы загорали на пляже, купались в океане, а по вечерам иногда катались: Женя — на роликовых коньках, а я — на велосипеде. Остальное время мы предавались своим порочным наклонностям.

В общем, все у нас было нормально, только вот Женя очень часто «прикипал» к очередной своей некрасивой пассии, и мне стоило огромных усилий отваживать его от нее. Я внушал Жене, что природа создала мужчину с таким расчетом, чтобы он за свою половозрелую жизнь мог оплодотворить как можно большее количество самок — в этом состоит его главная задача на земле. И потому нельзя зацикливаться на мимолетных связях — вперед и только вперед, потому что в жизни нас ждет еще множество особ женского пола, мечтающих о встрече с нами, готовых подарить нам свои любовь и ласки и каждая из них неповторима в своем роде, как неповторимы узоры на пальцах каждого человека.

— Имеем ли мы право от этого отказываться? — спрашивал я Женю.

— Но в конце концов ведь должны мы когда-то жениться? — возражал мне Женя. — Иметь семью, детей.

— Безусловно, — отвечал я. — Но только после 30 лет. И вообще, чем позже это произойдет, тем лучше. Я думаю, мы сами почувствуем момент, когда настанет такая пора.

— А если я уже чувствую, что пора настала? — спрашивал Женя, и мне в этот момент становилось очень жалко его.

— Я уверен, что это фантомное чувство, — говорил я. — То, с каким рвением ты бросаешься на каждую очередную свою жертву, оставляет впечатление, что ты еще не утолил свой сексуальный голод. Вот давай сходим сегодня на распродажу в «Авентура-мол», и я уверен, ты загоришься от вида новой прекрасной незнакомки и убедишься в справедливости моих слов.

И мы шли куда-нибудь, и почти всегда так и происходило, как я говорил. Некрасивые девушки — очень легкая добыча, а для такого красавца, как Женя, это даже не охота, а просто собирание грибов в лукошко.

Когда появилась эта Зоя, я не думал, что все будет настолько серьезно. Мы, как обычно, катались — Женя на коньках, я на велосипеде — вокруг гольфового поля; я всегда ехал чуть впереди, а тут оглянулся, смотрю — Жени нет. Я подумал, что он вдруг упал или что-то с коньками случилось, обычно ведь он от меня серьезно не отставал. Я повернул и поехал назад. И вижу: Женя поддерживает за талию какой-то освенцимский скелет, вроде учит ее кататься на коньках. Я остановился возле них и спрашиваю:

— Ты надолго здесь застрял?

— Вот, девушка неправильно ездит, делюсь опытом. Ты езжай, я тебя догоню.

И глазами показывает, мол, оставь меня, клюет. И сам, я вижу, возбужден, чуть ли не ликует внутренне. А девушка эта — почему я назвал ее скелетом — вышла кататься в таких эластичных штанах, в каких часто ездят велосипедисты на соревнованиях, и такой же майке, и невооруженным глазом любому ясно, что это тело не женщины, а пацана подростка — без грудей и ягодиц. Как говорят в народе: «Ни кожи, ни рожи». Кстати, про рожу: вы помните, как в детстве показывали мы страшные рожицы — двумя пальцами оттягивали кожу под глазами, а пальцем другой руки поднимали ко лбу нос. Вот такое у нее было лицо, к тому же лишенное симметрии, и потому мне всегда казалось, что поймать и зафиксировать такое лицо в памяти просто невозможно. Ноги и руки напоминали воткнутые в тараканье тело спички, и ощущение это усиливалось тем, что она надела подколенники и подлокотники на случай падения, а на голове у нее был огромный защитный шлем. Короче, такого чудовища я еще рядом с Женей не видел. А для него, как я понял по лихорадочному блеску его глаз, — это был полный шедевр. Потом уже, когда я узнал Зою ближе, мне стало ясно, что она эту встречу с Женей заранее подстроила, выследила его и загарпунила.

Женя мне рассказал, что когда он несся за мной, то по дороге обогнал какую-то девушку на коньках и проехал бы дальше, если б она не ухватила его за майку и не закричала:

— Ой! Помогите!

А когда он остановился и обернулся — она лежала на асфальте и с мольбой смотрела на него. Женя бросился к ней, думал, что она ушиблась, что он ненароком сбил ее, но выяснилось, что ничего особенного с ней не произошло, даже не было ссадин. Но девушка стала говорить Жене, что она безумно хочет научиться ездить на коньках, вот так же, как он, и была бы очень благодарна Жене, если б он научил ее самым главным азам. Она готова платить ему за уроки.

Женя мне говорил:

— Я ей сразу сказал, что учить такую женщину буду считать для себя честью и о деньгах, разумеется, не может быть и речи.

Весь тот день Женя катался с ней на коньках, потом они пошли обедать в ресторан, а вечером завалились к нам.

— Меня зовут Зоя, — протянула она мне по-королевски свою руку, ожидая, очевидно, что я эту руку могу и поцеловать. — А вы прекрасно ездите на велосипеде, — сделала она мне комплимент. — Не каждый велосипедист сможет развернуться на таком пятачке.

— Он может ездить даже на одном колесе, — вставил Женя.

— Ну, возможно, после того как я освою коньки, вы мне дадите уроки езды на велосипеде, — сказала Зоя, одарив меня каким-то, как мне тогда показалось, сканирующим взглядом.

Выяснилось, что работает она в риэлторской фирме, дела тогда в Риал-эстейте шли неплохо и она была в смысле финансов в полном порядке. Призывала и нас пройти риэлторские курсы, получить лайсенз и тоже работать в этой области.

Мы выпили по порции виски, и я пошел в свою комнату, включил телевизор. Мы с Женей (и это тоже было у нас общее) предпочитали смотреть русское телевидение и установили спутниковую тарелку на крыше дома. Передавали как раз какой-то русский боевик. Я увлекся, досмотрел его, а потом вышел на кухню, включил чайник и вдруг услышал из Жениной комнаты вздохи и вскрики, которые были явно не Женины, но и не казались мне женскими. Первое, что мне пришло в голову, что это крики какого-то животного, не известного мне, но явно не человеческие и стопроцентно не женские. Нечто подобное, мне казалось, я слышал в передачах «Из мира животных». Меня так это поразило, что я даже выключил чайник, потому что он начал закипать и мешал прислушаться к этим звукам. Через минуту я понял, что эти звуки издавала все же Зоя, потому что время от времени в какофонии звуков тайги, прерии или джунглей, явно слышалось имя «Женя».

На следующий день Женя счастливо говорил мне:

— Старик, это полный абзац! Такого со мной еще не было. Эта женщина окунула меня в мир Зазеркалья, ввела меня буквально в наркотическое состояние, я перестал ощущать свое тело, перестал понимать, кто я. Представляешь?

— С трудом, — сказал я. — Понимаешь, Женя, мне показалось, что там вообще не за что даже ухватиться, чтобы проскочить в Зазеркалье. Она напоминает мне узника Освенцима, Бухенвальда. Ты видел в хронике их тела? Показывали по телеку — целая гора трупов из таких тел.

— Все же ты жуткий циник, ты все можешь опошлить, — обиженно сказал Женя. — А она такая… такая…

— Такая простая и наивная, да? — явно с подковыркой спросил я, но Женя даже не заметил в моих словах иронии.

— Да! — с жаром ответил он.

А почему я сказал ему про «простую и наивную»? В ранней молодости мы с ребятами с нашего двора ездили на танцплощадку в поселке Петра Монтина. Там, по сравнению с городскими танцплощадками, были более доступные девушки. И вот один наш товарищ, Юрка Газанчан, почти всегда пристраивался там к какой-то вполне заурядной внешне девушке, весь вечер танцевал только с ней, провожал до дому, что в поселке им. Монтина было не совсем безопасно. А потом, когда приезжал домой, восторженно рассказывал нам о ней и почти всегда там была такая фраза: «Она такая простая и наивная». И как только Юрка в очередной раз возвращался с поселка Петра Монтина, мы сразу спрашивали его: «Ну как, проводил простую и наивную?»

И поэтому я знал: если мужчина уверен, что его избранница «простая и наивная», а все остальные не сомневаются, что там печати некуда ставить, переубедить такого мужчину невозможно, пустой номер. Только испортишь с ним отношения. Так и с Женей. Я не стал дальше разбирать Зою по косточкам, а решил, что пусть парень наиграется, а потом посмотрим.

Женя теперь часто оставался ночевать у Зои, у нее была двухбедрумная хорошая квартира на линии океана с отличным видом. Там все было уютно, чисто, современная мебель, не то что у нас на съемной квартире. Женя у нее дома, я чувствовал, кайфовал: во-первых — с любимой женщиной, а во-вторых, он любил комфорт. Теперь мы с ним практически не выезжали кататься, плавал по утрам все время я один и занимался в Джиме тоже. Работали вместе тоже очень редко — Женя стал ходить на курсы риэлторов, уговорила его все же Зоя. Когда он заскакивал домой один, я тут же начинал с ним разговор о Зое, стараясь проверить, настала пора их разлучать или еще нет, и каждый раз убеждался, что любовь его все крепчает и крепчает.

Как-то раз они пришли к нам после какого-то ресторана — я только что проводил свою очередную подругу и мыл на кухне посуду. Они поприветствовали меня мимоходом и тут же ввалились к Жене в комнату, а через минуту я опять услышал эти крики «дикой природы». Теперь эти крики у меня вызывали ощущение, что в комнате Жени происходит что-то очень непристойное, чуть ли не скотоложество. Я быстро домыл посуду и ушел в свою комнату, включил музыку и стал проверять свою цифровую видеокамеру — то ли от влажности, то ли еще по какой-то причине она стала давать рассыпающееся цифровое изображение. Я включал на запись, прочищал головки специальной кассетой, снова включал — ничего не получалось. И вдруг в мою комнату без стука вошла Зоя с бокалом.

— Сереж, у тебя есть что выпить? Женька уснул, я не знаю где у него что… Может, угостишь?

— А что ты хочешь? — спросил я. — У меня есть коньяк, виски, вино-водка…

— Мы весь вечер пили виски, — сказала Зоя. — Давай виски. — Я налил ей.

— А себе? — спросила Зоя капризно.

— Я уже собрался спать, — сказал я.

— Ну, давай за компанию, — попросила она. — Чего я буду пить одна? Как-то не эстетично. Уважь женщину…

Я налил и себе.

— За что будем пить? — спросила она меня.

— За что хочешь, — ответил я.

— Давай на брудершафт, — сказала она и протянула ко мне свой бокал.

— Но мы и так с тобой на «ты», — сказал я.

— Но мы ведь с тобой не целовались, — сказала Зоя. — А так не считается.

Это был неожиданный для меня поворот. Я стал быстро просчитывать варианты, наподобие того анекдота, в каких случаях можно сесть голой задницей на ежа. Знаете? Ответы: если еж бритый, если задница чужая, если партия прикажет. Партия мне не могла приказать: Зою как бритого ежа рассматривать было нельзя, наоборот, это был тот еще еж; а задница, то есть губы были мои. И поцеловать ее ни в коем случае я бы не смог по простой причине — она вызывала у меня чисто биологическое отвращение, брезгливость. Даже прикоснуться к ней было бы для меня мукой. А если б я смог ее поцеловать — это был бы железный повод расстроить их с Женей отношения.

— Ты — подруга Жени, — пришлось сказать мне. — Так что целоваться с тобой мне нельзя.

— А если чисто дружески? — спросила она.

— Чисто дружески я целовать женщин не могу, — сказал я.

— Ну, поцелуй, как можешь, — пересела она ко мне на тахту, свободной рукой обхватила мою шею и стала пальцами шевелить волосы у меня на затылке. Лицо ее оказалось совсем близко от моих глаз, я ее никогда так близко не видел — крупно фактуру ее кожи на лице с толстым слоем косметики, глаза с красными белесыми веками, утиный нос, да еще эта рука на моем затылке. И я панически вскочил (боюсь, на моем лице отразился неподдельный ужас.)

— Немедленно уходи отсюда! — чуть ли не закричал я. — Я не хочу, чтобы ты находилась в моей комнате! Сейчас же!

Она, видно, до этого притворялась слегка пьяной, потому что сразу после моих слов спокойно встала, пошла к двери и, обернувшись, посмотрела на меня взглядом, который, если бы обладал ударной силой, раскрошил бы меня на атомы и молекулы, превратил бы в пыль, прах. А потом усмехнулась и сказала:

— А ты, оказывается, совсем шуток не понимаешь.

И вышла из моей комнаты.

Я долго не мог успокоиться. Выпил виски, который был у меня в бокале, потом еще пару порций пропустил, запер на всякий случай дверь, стряхнул несколько раз ладонью то место на диване, где она сидела — чтоб ее духа там не осталось, — мне ведь на этом диване предстояло спать. «Ну и попал Женя! — была главная мысль, которая мне не давала покоя. — Надо же, такая сучка!». Потому что, одно дело если баба просто некрасивая, ну, что поделаешь, такая уродилась. Мне не нравится, может, понравится другому и вообще, может, она человек хороший? Хотя должен сказать, что это расхожее мнение неверно и думать так — роковая ошибка, потому что Всевышний каждую тварь метит как надо и если Он создал чудовище, то только в сказке оно бывает добрым, а в жизни так чудовищем и остается и ждать от него можно чего угодно. И в этом я лично сегодня убедился.

Я решил на следующий же день поговорить с Женей, рассказать ему все, что произошло в моей комнате. Когда я утром встал, выяснилось, что Жени нет дома — они ушли не то ранним утром, не то ночью. Я стал звонить ему на мобильник, но то ли не доходили звонки, то ли он не брал трубку. Я звонил ему целый день, а вечером заехал к приятелю и позвонил Жене с его мобильника. Женя ответил на звонок.

— Женя, — сказал я, — мне надо с тобой серьезно поговорить. Почему не отвечаешь на мои звонки?

— Нам не о чем с тобой говорить, — сказал Женя. — Ищи себе другого румейта. Я переезжаю.

И отключил телефон.

Не скрою, для меня это был удар под дых. Приятель даже принес мне стакан воды, когда я закончил разговор. Видимо, вид у меня был тот еще. И тут мне придется коснуться еще одной интересной темы, а именно зомбирования мужчин женщинами. Очень распространенное явление, хотя ни один мужчина ни за что не признается в своем зомбировании: каждый мужчина уверен, что все его поступки — результат собственных осмысленных решений. Если бы! Скольких товарищей я потерял в жизни только потому, что я был холост, а они женаты. Жены этих друзей исподволь внушали им, что дружба со мной вредна, мотивируя каждый раз этот посыл теми или иными доводами, на которые они были способны. И, независимо от степени убедительности этих доводов, в конце концов они добивались успеха. А если кого из женатых друзей я не терял, то только потому, что их жены имели на меня какие-то виды или я был просто им симпатичен. А когда твой близкий друг начинает вдруг выдавать тебе какие-то сентенции, которые по доброй воле он сказать бы ни за что не мог — интеллект не тот, слова не те, то в этих его сентенциях угадывается жлобский уровень его жены, с трудом окончившей десять классов.

Происходит это зомбирование по-разному. Иногда ненастырно, день за днем мерный гундеж жены проникает в подкорку твоего друга, и тот сам не замечает, как начинает говорить ее словами, выдает ее мысли, транслирует чужое мировоззрение. А иногда это зомбирование происходит одномоментно, путем массированной психологической атаки, которой подаются в основном очень нестойкие мужчины: такой зомби-блиц-криг не дает мужчине опомниться, прийти в себя и в это время он принимает решения и совершает действия, навязанные извне, а в дальнейшем на завоеванном плацдарме строится уже долгосрочная система зомбирования. Вот этот, последний вариант и произошел, видно, с Женей.

Женя забрал свои вещи, когда точно знал, что я в этот день отвожу клиента в аэропорт. Мне пришлось съехать с этой квартиры и снять студию — найти румейта было, во-первых, не так просто, а во-вторых, такого, как Женя, я бы уже не нашел. А в целом распорядок моей жизни практически не изменился, все было, как прежде: утром бассейн, потом тренажерный зал, а потом работа — или до обеда, или после обеда. А остальное время для развлечений.

Месяца через три я опять взялся за свою видеокамеру, прочистил головки, камера заработала, и я, просматривая кассету, вдруг обнаружил на фоне рассыпающегося изображения весь записанный звук того памятного вечера. Видно, я не отключил камеру, когда вошла Зоя, оставил ее на столе, и потому она продолжала работать. Я пришел в жуткое возбуждение от этой находки, первое желание было позвонить Жене и дать прослушать эту запись, ведь наверняка Зоя сказала ему, что это я к ней приставал. Потом я подумал, что лучше послать кассету ему по почте. А чуть остыв, решил, что ничего этого делать не стоит: раз он поверил ей, не имеет смысла создавать ему проблемы — пусть будет счастлив с этой выдрой.

А где-то через год примерно я зашел в «Старбак-кофе», и вдруг меня кто-то окликнул. Поворачиваюсь, вроде Женя. Но не совсем. Я решил, что у меня галлюцинации.

— Что, не узнаешь? — подошел ко мне человек с голосом и фигурой Жени, и я понял, что это он; а не узнаю я его потому, что он стал каким-то другим. — Я это, Женя.

— А что это с тобой?

Я еще не мог понять, что за перемена произошла с Женей.

— Сделал пластику носа, — объяснил Женя. — А все остальное как было, так и осталось.

— А зачем тебе это надо было? — стал приглядываться к нему я. Лицо у Жени стало классически красивое, как у мужчин, снимающихся в рекламе одежды. — Твой нос тебе очень даже шел, — сказал я.

— Зоя настояла, — сказал Женя. — Пристала, как с ножом к горлу. Стань таким, как я хочу! Оплатила всю операцию. Ну, в общем, тот нос делал меня проще, — сказал он не совсем уверенно.

— Мне кажется, тот нос делал тебя настоящим мачо, при твоем телосложении, мускулах. А это лицо от манекенщика.

— Может, ты и прав. Все знакомые женщины мне то же самое говорят. Ну, дело сделано. Как ты?

— Да так, как и прежде. Ничего нового. А как у тебя?

— Зоя родила мне дочку, очень симпатичное создание. Только ради дочки я все никак не уйду от нее, — признался вдруг Женя.

— Что, так достает? — спросил я.

— Не то слово! Ты представляешь, выяснилось, что она-алкоголичка скрытая. А иногда и наркотиками балуется. Я даже предположить такого не мог. А под этим делом пристает ко всем знакомым мужикам.

— Ты знаешь, — сказал я, — у меня случайно оказалась запись разговора, когда она зашла ко мне в комнату в тот последний день и стала ко мне приставать. Могу дать послушать, хотя ты, наверное, уже и сам понял все, — закончил я, потому что Женя замахал руками.

— Старик, я все хотел тебе позвонить и извиниться, — признался Женя. — Ты что, сменил номер?

— Да, я сменил компанию, — сказал я. — Теперь у меня «Метрописиэс».

— У меня тоже! — обрадовался Женя. — Все же мы с тобой одинаково мыслим. А сейчас я здесь с одной своей знакомой, — показал Женя на столик, за которым до этого сидел. — Закадрил в джиме. Как тебе?

За столиком сидела и смотрела на нас очень сексапильная блондинка.

— Не узнаю тебя! — искренне поразился я. — Неужели она тебе нравится?

— Еще как! — ответил Женя. — Жаль только, пригласить ее некуда. Потому сидим здесь.

— Я могу тебе дать ключи, — сказал я. — Что за вопрос?

— Сама судьба тебя послала мне! — патетически сказал Женя и обнял меня.

И в этот момент маленький комочек льда, что все это время сидел у меня где-то в груди, вдруг оттаял в один момент.

После этого Женя частенько приводил ко мне своих пассий, и все они были как на подбор симпатичны. И мне стало ясно, что уже вместе кадрить нам не удастся — слишком совпадали теперь наши вкусы.

— Послушай, тебе нравится певица из «Татьяны»? — решил я все же протестировать Женю.

— Ты знаешь, стала нравиться, — тряхнул головой Женя. — Я как-то раньше всех ее прелестей не замечал.

— А жена Володи из русского магазина? — удовлетворенный его ответом, задал я новый вопрос.

— Жуткая сикуха, — уверенно сказал Женя. — Странно, что нашел в ней Володя? Разве что магазинный бизнес.

Про Сару Джессику Паркер я ему вопрос уже не стал задавать, а задал такой:

— А Зоя почему не сделает себе пластику?

Я напрягся, ожидая чего-то вроде «А зачем ей пластика? Она и так в порядке» или что-то в этом роде. Но ответ его убедил меня — он раззомбирован!

— После операции я задал ей этот вопрос. Так она мне сказала, что ее не исправить никакой пластикой, легче второй раз родиться, — ответил Женя. — И я думаю, она права. Да, старик, ты не представляешь, кроме внешности меня еще просто убивают ее крики во время секса. Я все время вспоминаю, как во дворе у нас хотели зарезать поросенка и все бегали за ним по двору, а он орал нечеловеческим голосом. Вот точно так, как Зоя, представляешь?

Поразительно, как я не сообразил, что это — поросячий визг? Все время крутился где-то около, рядом, но так и не вспомнил этих звуков. Вот как иногда бывает. Спасибо Жене, а то бы мучился, вспоминая.

Мне теперь все вроде стало ясно — человек прозрел. Но оставался главный вопрос: отчего в Жене произошла такая метаморфоза? Неужели из-за обрезанного носа? Может, в его огромном горбатом носе был какой-то генетический код, который направлял его на этих страшных уродин, какой-то особый нюх на них? Но ведь это чистая фантастика, абсолютно ненаучно, если это так! И что будет теперь с некрасивыми женщинами, которых раньше одаривал своей любовью Женя? Ведь он уже даже не смотрит в их сторону. А взять хотя бы его Зою. Она создала этого Галатея и теперь обречена пожинать плоды его нелюбви. Но, вспомнив Зою, я останавливал на этом месте свои рассуждения и говорил себе: «Так ей и надо!».

Сентябрь 2010 г.

ТОЧНЫЙ ПАС

Все вроде у нас в жизни наладилось — бизнес мой работал, как налаженный механизм, за квартиру уже год как я расплатился — живем в собственных апартаментах, трехбедрумных, что по нашим, по советским понятиям — практически в пятикомнатной. Вдвоем с сыном. У него своя спальня, у меня своя, кухня общая, столовая общая и ливингрум, то есть гостиная — тоже общая. Артур у себя в спальне имеет телевизор, музыкальный центр, компьютер, т. е. это как бы его уголок, убежище; захотел уединиться — пожалуйста. Без проблем. Можем одновременно смотреть разные программы — он у себя, а я в гостиной в своем кресле, или лежа на тахте в спальне смотрю исключительно русские каналы по тарелке.

Артур уже закончил колледж, два года как работает в компьютерной фирме программистом, с языком у него все в порядке и потому он запросто может смотреть их телевидение. Каждому свое. Если б я знал язык, может быть, и я смотрел бы местные программы, почти уверен, что смотрел бы. Но что не перестал бы смотреть русские — это 100 процентов. Вся жизнь прошла там, все мои мозги, каждая извилина, можно сказать, протачивалась там, только штампа не хватает: «Сделано в СССР». И разве может мне быть что-нибудь более интересно, чем то, чем живет моя прежняя родина?! Не думаю, что кто-нибудь может с этим поспорить. Пацан — да, он приехал сюда, когда ему было семь лет. Язык схватил в первый же год как пошел в школу. Я даже не успел заметить, когда и как это произошло — вдруг смотрю, говорит со своими товарищами, строчит, как пулемет. После этого я забеспокоился, как бы он не забыл русский — тогда ведь я не смогу с ним говорить. И стал заставлять его учить русские стишки, басни, читал ему сказки на русском, позже — статьи из детской энциклопедии. Все на русском. А на каком еще? Я ведь на армянском говорю чуть лучше, чем сейчас на английском. Жил ведь в Баку, а там все говорили на русском — язык международного общения. Все были друзьями — в школе, на работе, никто про нации ничего не думал. Какие нации!

Никто ведь не знал, что все может вдруг так измениться. В один момент! Я даже не заметил, как стало все меняться. И еще, честно вам скажу, мозги мои были заняты очень крепко одной девушкой, младшим научным сотрудником она у нас работала. Я — зам. начальника мехмастерской, все заказы на экспериментальные образцы через меня проходили, и вот она принесла мне чертежи искрогасителя для двигателей буровых установок. Все было утверждено дирекцией, осталось изготовить образец, а испытывать его она должна была поехать в Узбекистан, там как раз полыхал огромный газовый фонтан; уже год столб пламени бил на высоту в двести метров и в день, говорят, сжигалось столько газа, что хватило бы на отопление целого города. Представляете? Вот потому и встала необходимость устранить искры в выхлопных газах танковых двигателей, которые приводили в действие буровые установки.

Ну, я посмотрел чертежи и сразу заметил, что обработку металлов у них в отделе знают не очень хорошо или не придают значения таким важным вещам, как допуски и посадки, чистота обработки поверхности, марка металла и еще куча разных необходимых уточнений, без которых изготовить даже простую деталь невозможно, а тут — конструкция, искрогаситель. Я сказал ей об этом. Она покраснела, собрала чертежи и убежала в отдел. Через два дня приносит обратно и говорит: «Вот, мы исправили».

Я посмотрел и вижу: то, что исправили, — это капля в море. Да и то не уверен, что все правильно.

— Вы исправляли? — спрашиваю я эту девушку.

— Нет, я понесла в конструкторский и там мне это сделали.

— А почему не конструкторский разрабатывал искрогаситель? — спросил я.

— Потому что нас сроки поджимают, каждый день звонят, требуют искрогаситель, на Ученом совете все одобрили конструкцию, дали «добро», мы думали, что можно по этим чертежам быстро изготовить опытный образец и повезти в Урта-Булак на испытания… — сказала девушка.

Мне вдруг почему-то — даже сейчас, через столько лет, не могу сказать почему — стало ее вдруг жалко. Думаю, молодая девочка, сразу видно, из хорошей семьи, и должна с этой бандурой ехать в какую-то глушь, где — я это точно знал, сам бывал в таких местах в командировках — одни бандюги, пьяницы да охотники за большими заработками.

— Ладно, — говорю, — попытаемся на свой страх и риск изготовить этот искрогаситель.

И завернул чертежи, понес мастеру цеха. А она побежала за мной:

— Большое вам спасибо, вы не представляете, как я вам благодарна, вы меня так выручили. Ведь эта моя первая самостоятельная работа…

Короче, вот с этой девушкой Милой у нас вскоре начался роман. Служебный роман. Она была замужем, я тоже женат: у нее трехлетняя дочка, у меня тогда только намечался сын — жена была беременна. И тут вдруг такое наваждение. Прихожу домой, а мысли все о ней. И у нее то же самое. На работе только и думаем о том, как соскочить, какой придумать предлог, чтобы вместе провести время. Я взял у двоюродного брата ключи от его квартиры, и чуть что мы тут же срывались с работы, как опытные разведчики — она через проходную, я из мастерской через заводские ворота. Ловил такси, догонял ее — она шла вдоль трамвайной линии, быстро садилась в машину, и точно так же, порознь, мы возвращались на работу. Самое интересное, что в этот Урта-Булак я поехал вместе с ней — мы уже с ней так сблизились, (хотя еще между нами ничего не было), что я не мог ее одну туда отпустить. В последнее время, как придем на работу, мы уже думаем, как бы нам поскорее увидеться. Или я брал чертежи и шел к ней в лабораторию, или же она прибегала к нам в мастерскую, узнать, как идет сборка. И чуть ли не весь день мы с ней говорили — у нее в отделе, в коридоре, у нас в мастерской, и только очень важные дела нас отрывали друг от друга.

И вот я ей говорю, когда уже искрогаситель был почти готов:

— А хотите, я поеду с вами на испытания?

Она чуть не поперхнулась, когда это услышала.

— Как? Разве это возможно? Я была бы счастлива.

— Ничего сложного, — сказал я. — Скажем, например, что при испытаниях может возникнуть необходимость корректировки тангенциального ввода устройства. Я поговорю с Адылем, он скажет замдиректора пару слов по этому поводу. Думаю, получится.

Адыль — начальник мастерской, мой друг, он меня пригласил в мой научно-исследовательский институт, чтобы я сделал для их музея движущиеся макеты разных конструкций буровых установок, станков-качалок. Работа филигранная, не каждый, даже если возьмется, сможет сделать. А Адыль знал, что я смогу. И, вообще, благодаря Адылю в те годы сплошного дефицита моя семья жила, не зная хлопот. Потому что Адыль всегда находил левую работу, которую в основном я или выполнял, или руководил выполнением. Что запомнилось: как-то Адыль принес заказ на изготовление устройства для закрывания бутылок водки металлическими крышками — в магазинах в то время уже начали продавать водку с такими крышками. Условия было такое: чтобы приспособление имело минимальный вес, было простое в изготовлении и удобное в применении. И чтоб времени на закрытие такой крышечкой бутылки уходило бы как можно меньше, ну секунд пять, не больше.

— Если сделаешь, — сказал мне Адыль, — считай, что у меня и у тебя будет по машине «Жигули». Заказ оплачивает солидный подпольный цех.

Сделал я это приспособление, купили мы с Адылем машины и потом, если в цеху у нас отмечали чей-нибудь день рождения и на столе стояли бутылки водки или коньяка, Адыль осматривал крышечки и почти всегда говорил:

— Опять наши!

Так вот, Адыль сказал замдиректора, что беспокоится, как бы молодая девушка, если там что случится с опытным образцом, не оказалась бы в беспомощном положении, и потому предлагает укрепить ее, послав с ней своего заместителя. Замдиректора дал «добро», и мы с Милой полетели в этот Урта-Булак. С искрогасителем все получилось, как надо. Провели испытания и оставили искрогаситель на буровой, хотя буровой мастер был недоволен и просил, чтобы мы размонтировали и забрали его с собой. Тем не менее, составили акт испытания, все подписали, даже дали Миле и мне премию, и попутно выяснилось, что этот искрогаситель там на фиг никому не нужен, никто эту бандуру и не соберется изготовлять серийно, прикреплять к выхлопным трубам двигателей и терять 20 процентов мощности. Просто им надо было создать видимость, что они принимают все меры безопасности, чтобы ничего подобного урта-булакскому фонтану больше не произошло, а в цепи мер значился и наш искрогаситель. На банкете по поводу успешного проведения испытаний искрогасителя главный инженер, подняв бокал, запел:

Наш костер в тумане светит,

Искры гаснут на ветру…

— Вот и вся проблема, — чокнулся он с нами.

Зато мы там с Милой чудно провели время, и хоть кругом были одни пески и колючки, мы чувствовали себя так, будто находимся на Гавайях. Нам дали отдельный домик с кухней, с душевой, где по вечерам иногда шла вода. Мы все время проводили в этом домике, и любили друг друга, как 16-летние. На работе, я уверен, все уже всё знали, судачили про нас, мол, надо же, инженер, младший научный сотрудник промысловой лаборатории связалась с рабочим из мехмастерской. Понимаю, что всем было очень интересно, чем у нас дело кончится. А наша связь продолжалась шесть лет, пока в Баку не начались те самые события и мы всей семьей вынуждены были уехать — сначала в Краснодар, потом в Москву и затем в США.

Первое время я без Милки был сам не свой, места себе не находил в этом Краснодаре, жена видела это мое состояние, но ничего не говорила. Простить себе до сих пор не могу, что был таким эгоистом. Потому что в самолете по дороге в Нью-Йорк Нина умерла, внезапно. У нее была больная щитовидка, надо было делать операцию, но она решила, что лучше ее сделать в Америке. И вот не долетела чуть-чуть. Можете представить мое состояние? С шестилетним пацаном — он плачет: «Мама, мама!», я сам в состоянии близком к инфаркту — никогда сердце не болело, а тогда в первый раз схватило. В общем, что говорить — вот так я ступил на землю Америки с комом в горле, спазмом в сердце, с чувством вины перед Ниной и с Артуром на руках.

Как беженцам, нам дали квартиру, фуд-стемпы — это талоны на еду, дали нам и деньги, Артура определили в садик, и я стал искать работу. Устроился в механический цех. Там работали всего четыре человека вместе со мной. Все вытачивали на токарных станках одинаковые детали, средний сложности по нашим советским меркам. Так за день эти мои напарники вытачивали по три, максимум четыре штуки таких деталей. Я в первый день просто осматривался что к чему, выточил тоже четыре детали, хозяин мастерской подошел, осмотрел работу и остался доволен.

— Молодец, — говорит, — с первого раза ты норму перевыполнил.

Половину слов он сказал по-польски, но я все понял.

— А почему такая норма? — спрашиваю у него. — Деталь ведь несложная.

— А ты сможешь больше дать? — удивляется он.

— Самое меньшее — 20 за смену, — говорю я ему.

Он смеется, хлопает меня по плечу.

— Такое не может быть! Шутник!

— Не шучу, — говорю ему. — Я — токарь седьмого разряда, высшей квалификации. Если очень захочу, могу и 25 выточить.

Он говорит:

— Ставлю 100 долларов, если ты за смену сделаешь 15 штук. Идет?

— Идет, — соглашаюсь я.

— А ты что ставишь? — спрашивает он.

— Я тоже — 100, — говорю я.

— Нет, давай ты — 50, — смеясь, говорит он. — Так честно.

— Хорошо, — говорю я. — Мне без разницы, потому что я выиграю.

На следующий день ровно в 8 часов я начал работу. Остальным мастерам мы ничего не сказали про наш спор — пусть люди спокойно работают. А хозяин через каждый час подходил ко мне, смотрел, как растет количество готовых деталей возле меня, а ближе к обеду вообще не отходил, потому что я сделал уже штук десять, не меньше. В обед он позвал меня к себе в конторку и дал сто долларов.

— Я ведь еще не сделал 15 штук, — говорю ему.

— Мне уже все ясно, — говорит хозяин. — Это фантастика, что ты делаешь. Приходи вечером ко мне домой, поговорим.

Вечером он подарил мне три новых костюма, с бирками, говорит, купил, да вот некуда носить, висят в шкафу, а тебе, мол, пригодятся. И говорит:

— Я тебе повышу в два раза зарплату, для начала, а остальных токарей уволю. Как ты на это смотришь?

Как я могу смотреть, я все же в Советском Союзе жил. Говорю:

— Нехорошо, получится. Потеряют люди из-за меня работу.

— Пойми, это капитализм. Такие законы. Ты не виноват, что они — плохие токаря. Пусть идут, ищут себе другую работу — сейчас работы полно. А ты не упускай свой шанс. Я ведь тебе и дальше повышать зарплату буду. Посмотрим, как пойдут дела…

Не мог я отказаться — у меня сын на руках, надо его поднимать, конечно, я согласился. И дела у нас пошли неплохо, так что материально у меня было все в порядке, постепенно и быт наладился. Потом, когда Артурчик пошел в школу и я взял беби-ситера на полдня, стало еще легче.

И хотя я после смерти Нины о Миле старался вообще не вспоминать, не думать, Мила меня не могла забыть и приехала по туристической путевке в США. С большим трудом устроила эту поездку, чтобы повидаться со мной, у общих знакомых узнала мои координаты и, когда их группа была в Нью-Йорке, приехала ко мне в Балтимор. Я прямо с вокзала отвез ее в гостиницу и только и думал о том, чтобы никто из знакомых меня с ней не увидел. И вот, скажу вам честно, — все у меня к ней прошло, никакой любви не осталось и в помине. Ну, например, когда бросишь курить, даже запах сигаретного дыма тебя раздражает. Вот так и у меня с ней получилось. Она вся сияла радостью, что добралась до меня, что мы, наконец встретились, а я не мог к ней прикоснуться — что-то произошло со мной, не мог — и все! Даже к руке ее.

— Это из-за того, что у тебя умерла жена, — сказала Мила. — Мне очень жаль, но я ведь не виновата в этом?

— Ты не виновата, я виноват, — сказал я. — Я ее обманывал и теперь не могу простить себе этого.

Мила проплакала весь день, а потом я усадил ее на поезд, и она уехала обратно в Нью-Йорк. Вот так закончилась наша любовь. А может, это и не любовь была — теперь я знаю, что всю жизнь я любил свою Нину. А с Милой, мне кажется, мне нравилось, что меня полюбила такая красивая, получившая высшее образование, интеллигентная девушка, за которой многие в нашем институте с удовольствием бы приударили. А она выбрала меня. Плюс рискованность наших взаимоотношений, разные препятствия на нашем пути только усиливали мое влечение к ней. И у нее, мне кажется, почти то же самое: я для нее был человеком из народа и после пресного, скучного мужа — главного инженера «Гипроморгаза» — я был для нее приятным фонтанчиком свежего воздуха. Так я теперь все это оцениваю. Жаль только, не могу сказать Нине, что только ее любил. Всегда. Она была мне такая близкая, родная, особенно после рождения Артурчика — просто одна кровь, одна душа, и потому, наверное, я и не думал, что могу причинить ей боль. Даже если она и догадывалась, что у меня кто-то есть, должна была помнить, считал я, что наша любовь с ней на первом месте. Эх, что теперь говорить! А ведь все могло быть иначе: как-то, еще за два года до рождения Артура, мы поехали летом отдыхать под Пятигорск. И там как-то сидели во дворе, где мы снимали комнату, и один парень, узнав, что я токарь, сказал мне:

— Сережа, у меня суппорт на станке бьет, не знаю в чем дело. Думаю, червяк погнулся.

Я ему говорю:

— Возьми выточи новый червяк.

— Ты что, шутишь? — удивился он. — Разве на моем станке можно выточить?

А у него, как и у меня в Баку, ДИП-200.

— Хочешь, выточу, — предложил я ему.

— Выточи, если не шутишь. Пол-литра с меня.

Пришел я на следующий день к ним в цех, не из-за пол-литра, просто помочь, да и без дела я долго не могу, встал за станок и часа за три выточил ему червяк. Поставили на станок — в порядке, не бьет суппорт. А пока я работал, их мастер все ходил вокруг меня, а потом привел к себе в кабинет и говорит:

— Оставайся у нас, квартиру дадим, оклад хороший.

И повел нас с женой, показал квартиру — домик, участок перед ним. Мне все понравилось, а Нина не захотела:

— Нам хорошо, а дети пойдут, подрастут и скажут: куда нас завезли, в глушь какую-то.

Так и не остались мы там. А если б остались — и Милы не было бы у меня, и в США мы бы не переехали, и Нина была бы жива. Вот как в жизни бывает, поди, знай, на какую ступить дорожку.

…Дела в мастерской шли совсем неплохо, хозяин мой не мог нарадоваться и все увеличивал мне заработок — хороший был человек, надо признать. А потом я придумал одно приспособление для проточки внутренних поверхностей сложных втулок, мы запатентовали его, и у нас этот патент стали покупать. После этого хозяин предложил мне стать его компаньоном. А через два года хозяин мой умер, на похороны приехал его сын, и мы с ним договорились: я выплатил ему половину доли и стал хозяином мастерской. Так что все у меня в материальном смысле в полном порядке. Один вопрос меня беспокоит — мой сын. Пацан очень хороший, добрый, послушный — не могу на него пожаловаться. Но уже 23 года ему, а я его ни разу с девушкой не видел. Чтоб он уходил на свидание, наряжался, смотрел бы на себя в зеркале — ничего такого нет, хотя я помню себя в его возрасте, своих друзей.

Идет, например, к товарищу на день рождения. Спрашиваю его потом:

— Ну, как там было?

— Нормально.

— Большое пати? Сколько было человек?

— Человек двадцать, — говорит он.

— Музыка была?

— Конечно.

— Ты танцевал?

— Нет, — говорит он.

— Почему? — спрашиваю. — Хороших девушек не было?

— Очень много хороших, — отвечает он.

— Так почему же ты не танцевал?

— Не люблю я танцевать, — машет он рукой. — Глупо как-то…

Ну я начинаю ему говорить, как я в молодости любил ходить на танцы, как знакомился с девушками, провожал их домой черт знает в какую даль. В этом, говорю ему, суть молодости. А он мне отвечает:

— Сейчас другое время. И другая страна. Здесь все по-другому.

Я, честно говоря, в один момент совсем забеспокоился: а вдруг он, не дай Бог, гей? Выбрал я момент, когда Артур простудился, была у него высокая температура, я воспользовался этим и привез домой специалиста-сексолога. Тот сделал вид, что выслушивает его, простукивает, а на самом деле проверил парня и сказал, что нормальный он мужчина. Никакой патологии нет. У меня как гора с плеч.

После этого я стал с Артуром вести разговоры о его женитьбе: раз не гуляет, чего тянуть время, надо женить парня. И как только я начинал такой разговор, Артур сразу категорически восставал против женитьбы.

— Во-первых, я считаю, что мне рано еще думать об этом. А во-вторых, я женюсь, когда мне девушка понравится.

— Что, во всем Балтиморе нет подходящей для тебя девушки? — не сдавался я.

— Может, и есть, — отвечал мне Артур.

— Надо тебя познакомить с хорошей армянской девушкой, — сказал я ему.

— Почему с армянской? — удивился Артур.

— Потому что ты — армянин, и для тебя самой лучшей женой будет армянка. И род наш продолжишь, — сказал я.

— Я не видел здесь ни одной армянки, — сказал Артур.

— Потому что не ищешь, — сказал я. — А кто ищет — тот всегда найдет. Хорошо, я займусь этим вопросом.

— Каким вопросом? — чуть ли не побледнел Артур.

— Поиском невесты-армянки.

После этого разговора я стал наводить справки, есть ли у кого на примете симпатичная армянская девочка, лет на пять-шесть младше моего Артура. Выяснилось, что нет такой девочки у нас в Балтиморе. Армян вообще у нас можно по пальцам пересчитать, так откуда взяться такой девочке?

И когда я уже совсем перестал надеяться, что можно найти симпатичную девушку-армянку, мне вдруг позвонил из Майами мой друг Володя. Мы в одном дворе с ним в Баку жили, потом вместе играли за юношескую команду «Нефтчи», сам он — русский, а жена у него — армянка, и вот из-за жены и детей они всей семьей уехали из Баку и тоже в конце концов попали в США. Дети у них уже закончили колледжи, старший в Силиконовой долине работает, а младший в Индианаполисе в банке на хорошей должности. И вот Володя мне говорит:

— Сережа-джан, я тебе один умный вещь скажу, только ты не обижайся. (Это он из «Мимино», помните?)

— Что?

— У наших знакомых есть именно такая девочка, какую ты ищешь! Армянка, на пять лет младше Артурчика, красивая, как Элизабет Тейлор в молодости, работает медсестрой в госпитале. Родители очень хорошие, приличные люди, жили в Доме Специалистов в Арменикенде. Он — инженер-механик, сейчас риэлтор, она закончила наш университет, сейчас маникюрщица. Я им сказал про твою проблему, они говорят, пускай приедет мальчик, посмотрим.

Мне эта «умная вещь» понравилась. Во-первых, съездим с Артуром в Майами, давно я хотел Володьку повидать; во-вторых, вдруг в самом деле хорошая девочка и моему пацану понравится? Но как только завел с Артуром разговор про эту армянку из Майами, он сразу ушел в глухую защиту: никуда не поеду, у меня сейчас на работе дел полно, должен тесты сдавать на повышение квалификации и т. д. Как я его ни уговаривал — ничего не получалось, одним словом — пустой номер. Позвонил Володьке, рассказал, что ничего не получается, а Володька мне говорит:

— А ты приезжай один. Посмотришь эту девочку, познакомишься с родителями, завяжешь контакт, заодно повидаемся, а дальше, может, все само собой получится.

Как мне самому эта мысль не пришла в голову, понять не могу. Правильно все сказал Володя. Особенно, «все само собой получится». И я поехал в Майами.

Ну, что сказать? Курорт мирового значения! Какие пляжи, заливы, мосты, виллы! А океан! Володька меня повозил, показал все места, привел даже на футбольное поле, которое почти возле самого его дома оказалось.

— Давай погоняем немного, — предложил Володя. — Вспомним молодые годы.

Ну, я пару раз ударил по мячу и вижу, не идет, не хочется мне играть, никакого желания нету.

— Ну ничего, — взял мяч в руки Володя. — Как-нибудь в следующий раз.

Карина, жена его, все наши кавказские блюда каждый день готовила — долма, пити, бозбаш, танов, джиз-быз! Кутабы!

— Карина, дорогая, если бы не ты, я бы никогда не вспомнил, что есть такие блюда! — честно сказал я ей.

— Тебе надо жениться, — сказала Карина. — И жена тебе будет готовить все, что ты захочешь.

— Куда уже мне! — отмахнулся я. — Мне бы Артура женить и, если повезет, может, жена его будет нам готовить.

А в один из дней мы пригласили всю семью этой девочки к нам в гости.

Пришли только родители.

— А где Эмма? — спросила Карина.

— Она обещала попозже прийти, — сказала мать Эммы. — Они с подругой занимаются.

Мы весь вечер просидели с ее родителями, хорошие люди оказались, поговорили, повспоминали Баку. Мать несколько раз звонила Эмме на мобильник, но та так и не пришла. Родители извинялись и просили в субботу прийти к ним — уж тогда Эммочка точно будет дома. Ну, что я мог сказать — конечно, придем. И в субботу мы все трое — я, Володя, Карина — пошли к ним в гости, и опять Эммы не было дома. Мать страшно нервничала по этому поводу, места себе не находила, звонила на мобильник дочери, а та не отвечала. Мне на мать было больно смотреть. Ну, понять ее можно — армянская женщина, все же у нас так не принято — гостей подводить, и потом, дочь должна слушаться родителей. Мы успокаивали ее, мол, ничего страшного, молодая, стесняется, и в конце концов решили так — нужно будет устроить как бы случайную встречу мою с Эммой.

На следующий день к Володе пришла их знакомая Таня стричь пуделя. Разговорились, она узнала, зачем я приехал в Майами, и вдруг говорит:

— А я как раз после вас должна поехать к Габриэлянам, буду стричь их болонку.

— Отлично! — обрадовалась Карина. — Сережа поедет с тобой, Эмке скажете, что он — твой помощник, и пока ты будешь стричь их собаку, Сережа с Эммой сумеет пообщается.

План нам всем понравился, и мы с Таней на ее машине поехали домой к Эмме.

Приезжаем, а мать Эммы, как увидела меня, все поняла и всплеснула руками:

— Как обидно! Эмма недавно ушла на день рождения подруги.

— А где празднуют день рождения? — спросила Таня.

— В ресторане «Блю мист», — говорит мать Эммы.

— Тогда я не буду стричь сейчас Лулу, мы поедем в «Блю мист». А стрижку перенесем на завтра.

Они согласились, и мы с Таней поехали в ресторан. Но по дороге Таня вдруг вспомнила, что одета она по-рабочему, собиралась ведь стричь собак, и для ресторана ее вид не очень-то подходит. Решили заехать к ней домой, чтобы она переоделась.

Квартира ее мне понравилась — все чисто, уютно, ничего лишнего. Пока Таня принимала душ, переодевалась, я смотрел телевизор — у нее тоже русская тарелка. Передавали какой-то боевик, а такие картины я могу смотреть с любого места — всегда все понятно.

И вдруг выходит Таня, и я с трудом узнал ее — так она переменилась.

— Что вы так на меня смотрите? — спросила она меня. — Что-то не так?

— Нет, наоборот, — сказал я. — Очень даже все так.

Приехали мы в ресторан, сели за столик, сделали заказ и стали рассматривать тот стол, где отмечали день рождения.

— Эммы там нет, — говорит мне Таня. — Не вижу пока.

— Но ведь должна она появиться на дне рождения подруги, — сказал я. — Пока будем ужинать — придет.

Я заказал шампанское, мы выпили, закусили, а потом пошли танцевать, чтобы поближе рассмотреть столик, где проходило пати. Мальчики, девочки, все уже американизированные, даже не скажешь, кто из них русскоязычный.

— Мне кажется, вон ту девушку в рваных джинсах я видела как-то в доме у Эммы, — сказала мне Таня.

— Уже хорошо, — сказал я. — Значит, это то самое пати, где должна быть Эмма.

Я заказал еще бутылку шампанского, мы пили, танцевали, а Эмма все не появлялась.

— Хотите, я спрошу у подруги про Эмму? — предложила мне Таня, когда возле нас танцевала эта девушка.

Я согласился. После танца Таня остановила эту девушку, поговорила с ней и подошла ко мне.

— Она говорит, что Эмма и не должна была сюда прийти, она с этой подругой в ссоре, — сообщила мне Таня. — Эта девочка говорит, что Эмма со Стивом, это ее бойфренд, сейчас в «Ред Лобстере».

Мне это уже совсем не понравилось. Во-первых — мать обманывает. А во-вторых, у будущей жены Артура не должно быть никаких бойфрендов. Но Таня стала меня успокаивать, мол, у молодых так принято называть своих друзей и это ровным счетом ничего не значит, отношения в их возрасте, в основном, платонические.

И тогда я говорю:

— Давайте поедем в «Ред Лобстер», если вам, конечно, не надоело еще это занятие.

— Нет, что вы! — успокоила меня Таня. — Для меня это такое развлечение! Я ведь давно не была в ресторанах…

Мы поехали в «Ред Лобстер» и там встретили Эмму. Она сидела в дальнем затемненном уголке ресторана и целовалась со своим Стивом. И целовалась не как скромная армянская девушка, а как настоящая американка: я много видел здесь женщин, которые ласкали своих мужчин на виду у взрослых людей, детей, и им, видно, совсем не было стыдно. Вот к этому я никак привыкнуть не могу. Как-то, когда Артурчик был еще маленьким, мы поехали с ним на океан, остановились в мотеле и, поскольку море в тот день было неспокойно, решили искупаться в бассейне. Вы не поверите: в бассейне только я был с ребенком, и только мы пытались плавать, все остальные были парами — негритянки, испанки, все со своими бойфрендами и все так бесстыдно обжимались в этом бассейне» что я все время хотел Артурчику закрыть глаза, так мне было стыдно. А те на нас и внимания не обращали. Вот как сейчас Эмма со своим Стивом.

Я бы тут же ушел из этого ресторана, если б мы не заказали себе лобстеров и сухое вино. Пришлось сидеть, но я старался уже не смотреть в их сторону. Таня меня успокаивала, что, мол, еще неизвестно, понравилась бы она моему сыну, даже если б не было этого Стива. Так что переживать не стоит, потому что это все как шкура неубитого медведя. В это время Эмма пошла, видно, в туалет и проходила недалеко от нас — Таня ее окликнула.

— Тетя Таня, вот не думала вас здесь встретить! — подбежала к ней Эмма. — Только, прошу вас, маме не говорите, что видели меня. Очень прошу!

— Обещаю, — сказала Таня. — А кто этот симпатичный парень, — кивнула она в сторону ее бойфренда.

— Это Стив! Правда, красавчик? Я его очень люблю, — сказала Эмма. — А вы постригли сегодня Лулу?

— Нет, не успела, я завтра к вам приеду, — сказала Таня.

— До встречи! — помахала рукой Эмма.

— Ну, как она вам? — спросила меня Таня. — Все же увидели вблизи…

— Симпатичная, — сказал я. — Но для моего сына не подходит.

Дальше сидеть в ресторане мне уже не хотелось, и мы ушли.

Таня привезла меня домой к Володе, я поблагодарил ее за помощь, потраченное время, и мы расстались. А на следующий день она звонит мне.

— Сережа, я сейчас иду стричь Лулу, вам это уже, наверное, неинтересно, но, если хотите, после стрижки я могу повозить вас по городу. Вам ведь скучно дома? — спросила она.

— С удовольствием, — сказал я. — Если вас не затруднит.

В самом деле сидеть дома мне было неинтересно. Володя, правда, оставил мне одну машину, и я мог поехать на ней смотреть город, но одному не хотелось. Да и куда ехать, я не знал.

Таня заехала за мной, и мы поехали на Оушен драйв — шикарная улица на берегу океана, вся из ресторанов и кафе, такой туристический рай. Мы там гуляли больше часа. Потом пообедали в испанском ресторане, послушали живую чилийскую музыку. В общем, интересно провели день. Таня привезла меня, когда Володя и Карина были уже дома. Карина не отпустила Таню, оставила ее ужинать вместе с нами, и мы договорились в субботу делать шашлык у Володи на лужайке.

— Завтра я опять за вами заеду, — сказала мне Таня перед уходом. — Покажу еще что-нибудь, не возражаете?

— Конечно, не возражает, — ответила за меня Карина, и я тоже закивал.

Когда Таня уехала, Карина мне говорит:

— Очень хорошая женщина, никого у нее нет — ни с кем не хочет связываться, хотя многие за ней увивались здесь.

— Муж у нее погиб в аварии три года назад, — добавил Володя. — С тех пор одна. У нее дочка есть, но она живет в Рино, штат Калифорния, замужем. Иногда приезжает к матери.

— Если б сошлись два одиночества, ты и она, было бы хорошо обоим, — сказала Карина.

— Мне не до этого! — махнул я рукой. — Мне бы сына женить.

Еще два дня поездили мы с Таней, показала она мне Коконат-Гров, Даун-таун, побывали в Секвариуме на шоу с касаткой. Два раза были на пляже. У меня не было плавок, мы заехали в магазин и купили мне плавки — цветные и длинные, как шорты. В Баку у всех мужчин были плавки, как набедренная повязка, а Таня сказала, что здесь такие носят сейчас только геи, а нормальные люди носят такие плавки, которые мы купили. У самой Тани был очень красивый купальник — скромный и одновременно красивый (не то что рядом с нами была компания девушек и все в бикини), и она в нем выглядела как настоящая модель. Карина говорила, что Тане за сорок, но я на пляже этот возраст ей ни за что не дал бы.

А в один из дней мы заехали к ее клиентам, и она постригла их собаку, даже когти собаке постригла, а меня взяла потому, что у них симпатичная дочка, правда, не армянка. Чтоб я посмотрел на нее, на всякий случай. Девочка была симпатичная, но по-русски уже говорила с акцентом и с трудом — такую американочку и в Балтиморе можно найти. Так что я понял, что искать в Майами девушку для Артура уже нет смысла.

Когда Таня стригла собаке когти, то все жаловалась, что щипчики эти у нее затупились, надо, мол, купить новые. Я посмотрел на эти щипчики и понял, что их легко можно затачивать. Попросил ее подвезти меня в Хоум Дипо, пошел в отдел наждаков и надфилей и подобрал нужной формы инструмент для заточки. И в машине показал Тане, как надо затачивать ее щипчики. Таня обрадовалась:

— Володя мне говорил, что вы — мастер экстра-класса. Теперь я убедилась в этом.

Я все не мог вспомнить, кого она мне напоминает. Вот прямо крутился вокруг да около, казалось, вот-вот вспомню, а вспомнил именно в тот момент, когда показал ей, как затачивать щипчики.

Как-то, когда я еще работал на заводе им. Лейтенанта Шмидта, меня направили в тюремные мастерские наладить там изготовление сложной детали. Я еще, можно сказать, пацаном был — только стукнуло 17 лет, но токарем я уже считался классным. Потому меня и направили в эти мастерские. Оказалось, что колония там женская и на станках работают одни женщины. Начальник, что привел меня в цех, оставил меня в комнате мастера цеха, а сам пошел его искать. А я посидел, подождал, а потом открыл засов, вышел в цех и остановился около одного станка, за которым работала симпатичная девушка. Встал у нее за спиной. Она точит деталь, а я вижу, что резец у нее вот-вот сломается.

— Здорово, — сказал я.

— Что здорово? — она обернулась и удивилась, увидев меня.

— Здорово, что железо железо режет, — сказал я в шутку.

— Ты что, первый раз такое видишь? — удивилась она.

— Да, — продолжаю я врать. — Может, дашь — попробую.

— Пробуй, — говорит она и освобождает мне место возле станка.

— А вдруг я что-нибудь сломаю? — говорю я. — Вот эту штуку, например, — показываю на резец, которому осталось чуть-чуть, чтобы сломаться.

— Да ты что, он из победита, слыхал, такой сверхпрочный материал, — смеется она.

— Нет, не хочу, — отошел я от станка. — Уверен, что он сломается.

— Ну, как хочешь, — она снова включила станок и только подвела резец к детали, как он у нее сломался.

— Ну и глаз у тебя! — поразилась девушка.

— Я еще и не такое могу угадывать! — стал я опять понтярствовать, потому что девчонка эта мне понравилась.

И тут пришел мастер, представил меня девушкам и сказал, чтобы слушались меня и выполняли все мои указания по работе. Ну, а потом, когда я подошел к этой девушке, чтоб проинструктировать по поводу детали, она мне говорит:

— Эй, железо железо режет, идем, я тебе один резец покажу, ты такого сроду не видел!

И привела меня в какую-то комнатушку, где валялись мотки с ветошью для протирания станков, и заперла дверь.

Я насторожился.

— Откуда здесь резцы, — только начал я, как она скинула свою робу и прижалась ко мне, повалила меня на ветошь и так поцеловала, что я уже забыл обо всем на свете.

К счастью, нас тогда не застукали, и еще потом пару раз мы с ней запирались в этой комнатушке. А потом, когда я однажды пришел в зону, на проходной мне сказали, что девчонки уже всему научились, работают нормально и, если понадоблюсь — меня вызовут. Так больше я ее и не видел, и имя ее забыл. И вот мне вдруг показалось, что Таня похожа на эту самую первую в моей жизни женщину.

До моего отъезда оставалось несколько дней, хорошо, что я посмотрел на билет — я был уверен, что улетаю в среду, а по билету понял, что во вторник. Значит, на один день меньше.

В субботу шашлык прошел на самом высоком уровне, так как Володя всегда был мастером мангала и шампура. Накануне сделал бастурму — я ему помогал, а на отдельный мангал он ставил печься баклажаны, помидоры и перец. Такой настоящий кавказский шашлык я тоже давно не ел. Потом пили чай из армудов-стаканчиков, Володя рассказывал какие-то смешные истории, все были немного поддатые и от души хохотали. Хорошо провели время, давно я так не расслаблялся. А под вечер Карина вдруг вспомнила, что у них билеты на концерт Киркорова, месяц назад взяли билеты, а вот сейчас хорошо, что вспомнила про них.

— Идите вы с Таней, — предложила мне Карина. — Володя перебрал слегка, его уже спать тянет. Не до концерта ему.

— А может, вы с Таней пойдете? — предложил я.

— Нет, я должна быть рядом с Володей, — сказала Карина. — Мало ли что — все же возраст уже не тот…

Мы с Таней пошли на этот концерт, и как будто я обратно в Союз попал: Киркоров пел много песен, которые я знал еще в те давние времена. И так хорошо мне в какой-то момент стало, все заботы ушли куда-то, исчезли, растворились, мне казалось, что все у меня, как прежде: Нина жива, Артурчик растет, и я с ним хожу по вечерам гулять на Нагорный бульвар. Честно, у меня даже слезы на глазах появились, и по-моему Таня это заметила.

— После приезда в Америку я первый раз попал на концерт, — признался я ей.

— И я давно нигде не была, — призналась и Таня.

После концерта мы хотели посидеть где-нибудь, выпить кофе, но везде, куда мы подъезжали, то паркинга свободного не было, то заведение нам не нравилось.

— Поехали ко мне, — предложила Таня. — У меня ереванское джазве есть — будет кофе не хуже, чем в ресторане.

Приехали к ней. Я сел в кресло перед телевизором, Таня на кухне стала молоть кофе, и я вдруг почувствовал себя, как дома, — телевизор светится, что-то показывает, шторы задернуты, торшер уютно светится, кресло как будто по моей мерке сделано, из кухни слышу звук кофемолки, женщина для меня готовит кофе. В этом было что-то давно мною забытое. И сам не знаю, как так получилось, что я встал, пошел на кухню, взял из рук Тани кофемолку — она отдала мне, даже не спросила, зачем я ее беру (потом она сказала, что знала, что я сейчас приду к ней), притянул ее к себе и обнял.

— Мне с тобой хорошо, — сказал я Тане.

— А мне с тобой, — сказала она. — Впервые за столько лет.

Утром я позвонил Володе на работу:

— Володь, вы не волновались, где я?

— А что волноваться? — ответил Володя. — Поздравляем, давно пора вам было подружиться.

— Вот, подружились, — сказал я.

Остальные дни я уже практически жил у Тани, к Володе и Карине приходили вечерами попить чай, поболтать. Раз Володя уговорил меня сыграть в нарды — в них я не играл со дня приезда в Америку. Не было желания, вот как отрезало. А тут мы сыграли. Раньше мы с Володькой если начинали играть, то так заводились, что могли играть всю ночь, все нас ругали, что шумим, спать не даем, и мы кидали зары на носовые платки, а фишки передвигали как в замедленном кино. Но сейчас мы не завелись, но все же сыграли несколько тасов. Победил Володя, я не требовал реванша, и потому мы быстро успокоились.

А Володька пристал ко мне:

— Давай пару раз постукаем по мячу, здесь, во дворе. Хочу посмотреть, остался ли у тебя тот удар левой?

Ну, что делать, взяли постукали и, как самые настоящие пацаны, разыгрались не на шутку. Даже Карина забеспокоилась, как бы стекла не разбили.

— Как мы с Сережкой играли в нападении, понимали друг друга телепатически, такие пасы давали, что никто не мог понять, как мы это делали, — сказал Володя, когда мы закончили игру.

А Карина мне сказала:

— Вот, я уже вижу, что прежний Сережа, как солнышко сквозь тучи проглядывает…

В последний день я пригласил всех в ресторан. Посидели мы хорошо, и Володя, подытожив мой визит тостом, сказал, что Артурчик еще молодой, рано или поздно все у него, дай Бог, будет хорошо, все желают ему этого, а вот папе тоже не мешает свою жизнь устроить и пусть на меня никто не обижается, но я один умный вещь все же скажу. Вот Сережа и Таня так подходят друг другу, как будто давно ждали этой встречи.

— За ваше здоровье! — закончил он.

Мы с Таней чокнулись бокалами, поцеловались и выпили до дна. Все правильно сказал Володя.

На следующий день Таня отвезла меня в аэропорт, и мы договорились, что теперь я часто буду прилетать в Майами, самое меньшее — раз в месяц. Простились, сел я в самолет и, странно, как только я оказался в самолете, вдруг почувствовал желание вернуться опять к Тане, быть с ней и не улетать никуда. Вот прямо вдруг, в один момент появилось у меня такое желание, представляете? Но я сам себе стал объяснять, что нельзя поддаваться мимолетному чувству, нельзя быть эгоистом — у меня есть сын, надо думать о его будущем, это основное мое предназначение сейчас. С этими мыслями я и приехал домой.

Открываю дверь, захожу и слышу — в ванной льется вода, значит, Артурчик купается. Бросил сумку на пол, прошел на кухню, открыл холодильник — хотел выпить воды, и вдруг из ванной выходит завернутая в полотенце девушка. Увидев меня, она вскрикнула и исчезла в спальне Артура. А я, как стоял с банкой «Пепси», так и остался стоять, как парализованный. Во-первых, потому, что увидел почти голую девушку в своем доме, а во-вторых, что девушка эта была черная.

А тут появился смущенный Артур в шортах и майке.

Папа, ты ведь должен был завтра приехать? — спросил он, поцеловав меня.

— Я перепутал, — сказал я. — Билет на сегодня оказался.

— Ты извини, пап, мы сейчас уйдем, — сказал Артур.

— Зачем? — остановил его я. — Я должен поехать в цех, проверить там кое-что… Я только заехал вещи оставить. Пока, — попрощался я и выскочил из своей квартиры, как оглушенный.

«Вот те на! — думал я. — Пацан, значит, нормальный, просто при мне он вел себя, как праведник. Так выходит? А что за девушка? Почему черная? Ну, если не армянка, то почему хотя бы не русская».

С этими мыслями я сел в свою машину и поехал в город. И пока ехал в машине, все пытался осмыслить эту ситуацию. Первое, самое главное, что он — нормальный мужчина. Уже хорошо. Второе — серьезно у него с этой девушкой или так, случайное знакомство. И тот, и другой вариант, я пришел к выводу, проходит все же со знаком плюс. Даже если захочет жениться на черной — пусть женится, раз нравится. Это Америка, здесь все расы перемешаны. Ну и что, что не армянка? Вот Эмма — армянка, а толку-то! Но во всех случаях, и это главное, что я понял, за судьбу сына в этом плане я не должен уже беспокоиться, как беспокоился до отъезда в Майами. Как говорится, все нужно теперь оставить на волю судьбы. И значит, могу теперь подумать и о себе. До отъезда в Майами такая мысль даже не приходила мне в голову, а теперь я уже не мог не думать о Тане. И тут на меня с новой силой нахлынули воспоминания о Тане, прямо увидел ее лицо, когда она пыталась сдержать слезы в аэропорту, и не мог простить себе свои, вроде бы спокойные слова, что, мол, будем встречаться, раз в месяц я могу прилетать к тебе, разлука для любви, что ветер для костра, и прочую чушь. Прямо стыдно мне стало, что я такие слова говорил. Я остановился на какой-то плазе и позвонил Тане. Она тут же сняла трубку.

— Сереженька, как ты долетел?

— Все нормально, — сказал я. — Представляешь, я застал дома Артура с девушкой! Прямо, как гора с плеч! И поэтому нам надо с тобой срочно поговорить — я прилечу на днях. Как куплю билет, сообщу тебе номер рейса. Я хочу, чтоб мы были вместе!

И поговорив с Таней, я стал ездить по городу, потому что не мог сидеть спокойно. А потом мне позвонил Артур:

— Папа, где ты? Я звонил в цех, там никто не отвечает.

— Я уже еду домой, — сказал я. — Ты один?

— Да, — сказал Артур.

Я хотел, как только приеду домой, сразу спросить у Артура, кто эта девушка. Но первый вопрос задал мне Артур.

— Папа, ну что с той девушкой-армянкой?

— Мне она не понравилась. Такая жена тебе не нужна, — твердо сказал я.

— Фу! От сердца отлегло, — вздохнул облегченно Артур.

— Почему? — спросил я. — Тебе не нравятся армянки?

— Нет, папа, просто у меня есть девушка, которую я люблю.

— Кто она? — спросил я, уже почти отгадав ответ.

— Ты ее уже видел, — сказал Артур. — Сегодня…

И тут я сказал, на мой взгляд, самые правильные в моей жизни слова:

— Симпатичная девушка. Мне понравилась.

— Нет, папа, ты серьезно? — глаза Артура заблестели от счастья.

— Я ее видел всего несколько секунд, но понял, что у нее хорошая фигура, симпатичное лицо — такие бывают у североафриканских жителей.

— Да, папа, ее родители из Марокко, — сказал Артур. — Мы вместе работаем и уже полгода встречаемся. Я боялся тебе сказать об этом, не хотел огорчать…

— Ну, я вообще-то хотел, чтобы у тебя жена была армянка. И мама этого хотела. Но здешние армянки давно уже стали американками, а если жениться на американке, какая тогда разница, откуда она родом, какой веры, какого цвета. Главное, чтобы человек был хороший, — сказал я и сам удивился, какую сложную фразу я сказал.

И Артур удивился.

— Папа, я не знал, что ты у меня философ! — схватил он меня за плечи. — Если б я это знал — давно бы тебе все рассказал.

И дальше я слушал Артура, а сам думал, не поверите, опять как философ. Вот что я думал: если бы Артур мне все это сказал до отъезда в Майами, я точно встретил бы эту его негритянку в штыки. Был бы у нас наверняка неприятный разговор, я был бы категорически против его возлюбленной, возможно, заклинал бы именем матери не делать такую глупость и порвать немедленно с этой девушкой. И какие бы стали наши отношения с Артуром, я боюсь себе даже представить. Потому что в молодости любимая для мальчика-это вся жизнь, и если поставить его перед выбором, не всегда он сделает выбор в пользу родителей. И не потому, что он их не любит, а потому что инстинкт природы сильней любви к родителям. Так задумал Бог. И тот же Бог, я теперь в этом не сомневался, устами Володи пригласил меня в Майами, показал в неприятном свете мне эту девушку Эмму и точным пасом вывел меня на Таню. Какой пас!!! Ведь все вокруг сразу изменилось, и в первую очередь я! А от меня тянется цепочка к Артуру, его девушке… Как все сложно и в то же время просто! И я чуть не застонал в этот момент, представив, что было бы без этого паса.

— Папа, что с тобой? — заметил перемену на моем лице Артур. — Ты так не считаешь?

— Нет, Артурчик, ты во всем прав. — сказал я. — Теперь у меня один вопрос. Как у мужчины к мужчине.

— Говори, папа, — сказал Артур.

— Что ты скажешь, если и твой папа женится? — сказал я и мысленно зажмурился, потому что испугался, вдруг Артур скажет что-то вроде: «Ты шутишь, папа? Зачем тебе это?».

— Я об этом давно думаю, — сказал Артур, — но не решался тебе сказать. Конечно, тебе надо жениться. Потому что в последнее время ты стал как робот, как функция — работа-дом-универсам-работа. Больше тебя ничего не интересует. У меня впечатление, что после смерти мамы и ты как бы умер.

Тут, честно вам скажу, недостойно, может быть, это мужчины, тем более кавказца, но я чуть не разрыдался. Какой-то противный кошачий всхлип вырвался из моего горла, глаза стали мокрыми: если бы не было Артура, я бы разрыдался, честное слово, потому что уже давно надо было, чтобы этот всхлип, пусть такой, какой получился, но чтоб хотя бы он вышел из меня, освободил бы мою душу.

Артур обнял меня, я положил голову ему на плечо. Сын говорил мне что-то, успокаивал меня, а я думал только одно: «Какой пас! Какой пас!».

Октябрь, 2010 г.

СУШЕНАЯ ХУРМА

Жизнь моя стала усложняться после того как я осталась с двумя детьми одна. Володьку убили, а Гриша исчез бесследно, пропал без вести, и, думаю, бесследно только для меня и для моей дочери. А так живет где-то и радуется, что я на алименты не подаю и его не разыскивают по моему заявлению. А как я должна растить нашу дочь без отца — это его не волнует.

Тем временем жизнь вокруг меняется, ничто не стоит на месте, и для меня, мне кажется, настали трудные времена. То, что раньше имело хоть какую-то ценность, сегодня не стоит и копейки. Вот я — закончила педагогический институт, а что с этого? После первого же урока (мой предмет — история) поняла, что в школе мне делать нечего. Не тот у меня характер, чтобы учить детей. Я никак не могла угомонить ребят, с трудом провела перекличку, а приступить к уроку так и не смогла — ученики мои шумели, перескакивали с парты на парту, некоторые даже выходили из класса, потом возвращались. Когда я в школе училась — такого у нас не было. И поняв, что мне их не успокоить, я села за кафедру и стала смотреть в окно.

Так и просидела весь урок, не обращая внимания на хамское поведение учеников, а потом пошла к директору и написала заявление об уходе. И устроилась в библиотеку. А потом, когда мой первый муж Володя открыл автосервис, я уволилась и стала помогать ему вести отчетность, освоила компьютер, бухучет. А когда родился Витя я, вплоть до Володиной смерти, сидела дома с ребенком. Когда бандиты стали давить на него, он перевез меня с сыном к своей тетке за город, а сам решил бороться с ними. Характер у него был твердый, бескомпромиссный, закаленный комсомолом — вот он и добился, что они его грохнули. И тут же появился Гриша, он любил меня еще со школы, очень переживал, когда я вышла замуж за другого, а после смерти Володи взял на себя все заботы обо мне и сыне и стал вскоре незаменимым членом семьи. Пока не родилась Маша. После этого у него как будто включился механизм выживания, который, я знаю, есть в животном мире — многие самцы бросают самку после рождения детенышей: он стал все чаще ночевать в доме своей матери, чтобы его не тревожил по ночам Машин плач, чтоб не приходилось ему нянчиться с ребенком. И по выходным старался отдохнуть вне семьи. Поразительно: меня любил самозабвенно, а к ребенку никаких чувств не испытывал. Вот и такое бывает, оказывается, в жизни. А кончилось тем, что он завел себе молодую девчонку, приехавшую к нам в город погостить к родственникам, и уехал вместе с ней. И с тех пор его не видно.

Опять я стала искать работу — в библиотеке уже не имело смысла работать, там платили копейки, а об учительстве и подавно не стоило думать, и в конце концов я устроилась продавщицей в цветочный киоск. Детей определила: Витю — в детсад, Машу — в ясли. Тяжело, но жить было можно. Мужчины вокруг меня всегда вились: не могу сказать, что я такая уж красавица, но фигура у меня стройная, я не полная, но в теле, а мужчины это любят, к тому же блондинка, да и глаза голубые — весь набор для покорения любого мужчины. Правда, сама я никого не завоевывала, не тот у меня характер, а вот моя институтская подруга Зина говорила, что она бы с моей внешностью горы свернула. И я ей верю, потому что она со своей внешностью — фигура у нее ничего, но глаза какие-то рыбьи и подбородок акулий — родила от какого-то богатого испанца ребенка, назвала его Хуаном, и этот испанец каждый месяц присылает какие-то астрономические суммы на содержание ребенка. Но Зинке показалось этого мало, и она еще двум своим любовникам сказала, что этот мальчик — их сын: любовнику-армянину сказала, что назвала его Гагиком, а второму, еврею, что назвала Изей в честь умершего недавно отца этого любовника. И живет в полном шоколаде. Недавно родила еще одного мальчика, и когда Зине показали в роддоме кого она родила, она стала рыдать. И знаете, почему? Никогда не догадаетесь! Потому что мальчик родился темненьким и с большим носом, явно от того армянина, а должен был, по расчетам Зины, родиться блондином от ее нового любовника-олигарха. Так что все ее стратегические планы этот мальчик разрушил. Но армянин-отец — человек довольно состоятельный, так что взять на свои плечи заботу еще об одном своем ребенке для него не проблема, а радость, так что Зина не очень уж проиграла. К тому же, я уверена, в отцы мальчику она припишет еще кого-нибудь из своих любовников, может быть, даже того блондина-олигарха.

К сожалению, а может, и к счастью, у меня никогда так не получится, как у Зины. Но факт остается фактом. Если до рождения детей я могла играть роль невесты и будущей жены, то теперь, с двумя детьми, оставалась для меня только роль любовницы. Было у меня за эти три года после Гриши несколько романов, но они ничего, кроме горечи и ощущения неправильно прожитого отрезка времени, у меня не оставили. И, конечно, рожать от них детей я не собиралась, хоть один из них и был очень состоятельным человеком.

А тут еще наш киоск перекупил один кавказец, у которого на родине была семья и куча детей, но он сразу стал приставать ко мне. Обещал золотые горы, стал делать мне дорогие подарки, которые я не принимала, проходу мне не давал — целыми днями сидел в моем киоске и даже попытался как-то овладеть мною силой, после чего я вынуждена была уволиться.

И вот что я знаю по своему опыту: как только жизнь начинает меня давить, так сразу просыпаются скрытые резервы моего организма и я как-то выкарабкиваюсь, нахожу правильное решение. Так было и на этот раз. Понимаю, что мне одной двоих детей не потянуть, нужна поддержка, а точнее — муж. Любовник — он сегодня есть, а завтра его нет. И быть на содержании как-то постыдно, я считаю. А кто клюнет на женщину с двумя детьми, пусть даже и приятную во всех отношениях? Такого найти не так-то просто. Переспать — пожалуйста, а жениться — нет. И потому, поразмыслив, я приняла решение — искать мужа через Интернет. Место поиска — весь мир. Лучше всего, конечно, заграница, там, говорят, люди добрее и бескорыстнее, но, если и у нас найдется подходящий вариант — богатый, добрый, без комплексов — это даже лучше, проблем меньше. Сфотографировалась я в самом лучшем своем платье: прическа, маникюр, макияж — все на уровне, кто посмотрит, решит, что известная актриса, не меньше. А второй снимок сделала с детьми — с Витей и Машей. Почему я сняла и детей — ответ простой. Пусть условия игры будут ясны с самого начала, и если кто заинтересуется — значит, принял эти условия.

И вы знаете, что меня удивило — сразу посыпались предложения. Не скажу, что из больших городов или из-за границы, нет, оттуда тоже были, но несерьезные. Один ненормальный из Гамбурга прислал свой портрет, где он сидел голый на стуле, а у него между ног я вначале решила, что поросенок, но оказалось — его мужской член. Так что и такие бывают варианты. А вот разные областные и районные центры — оттуда пришло много интересных и дельных предложений. Все же правильно говорят, что сила нашей страны — в регионах. Правда, внешний вид этих мужчин, возраст, род занятий, образованность и место проживания в совокупности не давали подходящего результата. У одного возраст был за 55, а все остальное вроде ничего: у другого все вроде подходило, но он жил в каком-то глухом районном центре. Короче, все не то.

И вдруг приходит предложение из Сочи. Это предложение явно выделялось из общей массы. Во-первых — город-курорт. Во-вторых, возраст — 38 лет, без вредных привычек, на фото — прямо журнальный манекен, красавЕц, дом собственный на берегу Черного моря, занятие — бизнесмен в области строительных работ, закончил строительный институт с отличием; говорит, что потерял покой, после того как увидел мое фото, я — женщина его мечты. А по поводу детей написал, что они ему очень понравились и они будут украшением нашей семьи, пока не появятся наши общие, а потом, чем больше в доме детей — тем богаче дом. Ну, по всем параметрам вроде проходит. Стали дальше переписываться и пришли к тому, что для начала мне надо приехать в Сочи, познакомимся, поживем вместе и, если никаких противопоказаний не возникнет — поженимся. Дорогу он мне с детьми оплачивает, жить будем у него дома, машина у него есть — будет нас возить на ней и показывать побережье.

Я решила, что игра стоит свеч. Во-первых, я ни разу не была на море за все свои двадцать восемь лет. Хотя бы ради этого стоило прокатиться, тем более сейчас там был пляжный сезон. Во-вторых — детей на лето надо было куда-то свозить, вот и приятное с полезным. А в-третьих — вдруг это судьба?

И мы поехали. Договорились, что Дмитрий Константинович (так звали моего интернет-жениха) встретит нас в аэропорту. Я оставила ему номер своего мобильного телефона, на всякий случай, а не узнать меня было просто нельзя — во-первых, есть фотография, а во-вторых, с двумя детьми с этого рейса вряд ли мог еще кто-то быть похожий. И вот получили мы багаж, стоим возле выхода с аэровокзала уже минут тридцать, а к нам никто не подходит. Я уже не знаю, что и думать, куда мне деться с детьми на ночь глядя, и вдруг звонок на мобильник.

— Лариса, извините меня, срочные дела по бизнесу, никак не могу вас встретить, тысячу извинений, пожалуйста, поезжайте прямо ко мне домой. Ключ под ковриком, записывайте адрес.

Уже легче. Взяли мы такси, приехали по указанному адресу, нашли под ковриком ключ, отперли дом.

Честно вам скажу, от дома на берегу моря я ожидала большего. Думала, красивая вилла, вся в цветах, современной архитектуры и планировки, с черепичной крышей и с большими окнами от потолка до пола. Такое у меня создалось впечатление по интернет-письмам Дмитрия Константиновича. Оказалось, все наоборот. Дом, хоть и был крепкий, все же напоминал местами самострой. Крыша железная, никаких цветов на участке, зато полно помидоров, огурцов, зелени разной, кабачков. Видать, хозяйственный мужик. Да и в доме никакого особого комфорта, никаких окон во всю стену, как я представляла по его письмам. Нормальные окна с тюлевыми занавесками и с цветочными горшками на подоконнике, мебель периода застоя, «Хельга», стенка, кресла и диван протертые, телевизор цветной, но какой-то допотопный (даже у меня дома получше), изображение блеклое. Но море рядом, из окон, правда, не видно, но со двора, если встать на приступку проблескивает сквозь деревья. И недалеко, минут 10 пешком. В общем, близко к теме, вроде все то, да «чуть-чуть дым пожиже да трава пониже», как говорят. Но, может, просто я все так поняла превратно по его письмам, воображение мое подвело меня? Так я подумала тогда.

Утром первым делом мы пошли на море. Впервые я увидела его, да и дети тоже. Витя тут же бросился в волны, не чувствуя никакой опасности. Я кинулась за ним, еще не успев снять халат, промокла, но вытащила его. А потом мы все вместе вошли в воду и плескались возле берега. Я плавать вообще-то могу, а дети — нет. Но удовольствие получили, да хотя бы ради этого стоило приехать сюда.

Позавтракали — Дмитрий Константинович оставил полный холодильник разной еды, фруктов, а потом решили посмотреть город, вышли, сели в автобус и поехали в центр. Тут же ко мне стили подкатывать какие-то мужики с предложением прокатиться по окрестностям или посидеть в ресторане. Теперь-то я знаю, что любого приезжего здесь можно сразу распознать по внешнему виду — вот они и распознали нас. Я строго всех отшивала, и мы побродили немного по центру, зашли даже на рынок, фруктов там, конечно, полно и таких, которых я раньше никогда не видела, сушеная хурма, например. Продавец мне объяснил, что это за фрукт и как его высушивают, и даже дал попробовать. Я попробовала и обалдела, так мне эта сушеная хурма понравилась. Тут же дала и детям попробовать, им тоже понравилось, и я решила, что кило надо купить, хоть и недешево стоила эта хурма. Но в это время возле нас появился самый настоящий карлик и сказал детям:

— Ну что, нравится? Вкусно?

— Да, очень, — ответили дети.

— Первый раз попробовали? — спросил меня карлик.

— Да, — сказала я, — У нас такое не продают.

— Где это — у вас? — спросил карлик.

— В Сибири, — отвечаю я и отвернулась от карлика. Чтобы он шел дальше своей дорогой. Слишком много вопросов что-то задает.

А карлик вдруг говорит продавцу:

— Сделай три кило для этих детей. Подарок от меня. Меня это поразило — ничего себе карлик.

— Да мы и сами собирались купить, — сказала я, тем самым показывая, что от подарка не собираюсь отказываться. А чего ради? Раз человек хочет сделать мне и себе приятное, я всегда не против.

— Закон гор, — сказал карлик. — И если первый раз что-то едите в жизни — надо загадать желание. И вы загадайте, и дети. И раз я здесь — ваши желания сбудутся.

Ну, какое у меня желание? Естественно, чтобы появился мужчина, который поможет мне растить моих детей. Больше у меня и нет желаний. Я, конечно, это сразу и задумала.

— Сбудутся ваши желания, — сказал карлик, а продавец протягивает мне красивый пакет с хурмой: «Ешьте на здоровье».

— Спасибо вам, — поблагодарила я карлика. — Вы — добрый человек.

— Если хотите, я вас домой на машине отвезу, вижу — дети устали, — предложил карлик.

Я с интересом посмотрела на него, думаю, что за машина, что он ее может вести, ведь он даже до педалей ногами не достанет в «Жигулях». Но, с другой стороны, ехать в душном автобусе домой не хотелось.

— Не откажемся, — сказала я.

Карлик пошел впереди нас. И, несмотря на то, что он такой маленький, народ расступался и освобождал ему дорогу. И еще я обратила внимание, что карлик вел себя как очень уверенный в себе мужчина. И не был он кривоногим, как многие такого типа карлики: вот показывали по телевизору, был такой ведущий-карлик, так вот этот сочинский карлик был во всем нормальный, только маленького роста. И голос у него был с хрипотцой, как у бывалого мужчины. И жесты у него, манера поведения, походка — все было как у настоящего мачо, только в пропорции, наверное, один к четырем. Вот такой был этот карлик. А когда он подвел нас к своей машине, я вообще чуть не ахнула — американская машина лазурного цвета, с открытым верхом. Таких я у нас не видела никогда, только в кино — сиденья кожаные, бледно голубые, вся блестит никелем.

— Это ваша машина? — не удержалась я. — Какая красивая!

— «Щевроле кавалер» 1965 года, — гордо сказал карлик и открыл дверцу. — Прошу.

Дети сели на заднее сидение, я — на переднее. И тут только я заметила крупного, спортивного телосложения мужчину, который, оказывается, все время сопровождал нас.

— Алик, ты сегодня мне не понадобишься, — сказал ему карлик и как ребенок, поэтапно, стал забираться на сиденье, а сиденье у него было высокое, чтоб он мог видеть дорогу.

Алик молча испарился.

Карлик завел машину, а я все смотрю на его ноги, они до пола не достают: как, думаю, он управлять будет машиной. А он повернул рукоятку возле руля, и машина поехала.

— Ручное управление, — объяснил мне карлик. — Делали по специальному заказу. Вообще, машина эта — ретро, полностью восстановлена мною. Вас сразу везти домой, или покатаемся по городу? — спросил карлик.

— Давайте покатаемся, — сказала я, потому что очень уж было интересно и комфортно ехать в такой машине, вся улица сразу обращала на нее внимание. И, в общем-то, карлик не внушал мне никаких опасений.

Он вывез нас на центральное шоссе, идущее вдоль моря.

Эта дорога ведет в Дагомыс, — сказал карлик. — Меня зовут Мишей, — представился он. — А как вас?

— Я Лариса, а дети мои — Витя и Маша.

Он стал расспрашивать, надолго ли мы приехали и когда, где остановились. Я сказала, у знакомых. Стал расспрашивать о городе, из которого мы приехали, я ему сказала, и так, слово за словом, у меня почему-то создалось впечатление, что я еду и беседую с нормальным человеком, а не с карликом. В Дагомысе он покатал нас по берегу, а потом подъехал к какому-то ресторану и предложил там пообедать.

— Пока я вас возил, вы наверняка проголодались на свежем воздухе. А тут отлично готовят блюда кавказской кухни.

Я не возражала — почему бы не пообедать в хорошем ресторане, раз человек предлагает.

Обед был в самом деле очень вкусный — все блюда мне понравились, особенно хчин — похожие формой на чебурек пирожки с сыром и мясом. Объедение! И детям понравилось. Мишу в этом ресторане все знали, говорили с ним учтиво и быстро выполняли все его просьбы. Я не могла надивиться этому — карлик, а замашки саудовского принца, машина супер и заказывает самые дорогие блюда. Прямо гном из сказки!

— Извините за нескромный вопрос, а чем вы занимаетесь? — не выдержала и задала я ему вопрос.

— Я владею здесь на побережье многим.

— Ну чем, например? — спросила я.

— У меня есть банк, один отель и несколько ресторанов — вот этот ресторан, например, тоже мой. Еще спортивный комплекс небольшой, джимы, фитнесы разные… И так, еще кое-что по мелочи…

— Вы, значит, олигарх? — поразилась я.

— Нет, до олигарха мне далеко. Так, бизнесмен местного масштаба.

— Один такой ресторан чего стоит! — оглядела я ресторан по-новому. — Все с таким вкусом отделано.

— Я пригласил дизайнеров из Польши, — сказал Миша. — Толковые ребята. Они мне и мой дом оформили. Если есть желание — можем заехать, покажу.

— А что скажет ваша жена? — спросила я. — Если вдруг мы приедем?

— А у меня нет жены, — сказал Миша. — Среди женщин моего калибра мне никто не нравится, а нормальные женщины, вроде вас, меня всерьез не воспринимают.

— Нет, ну почему? Вот я, например, воспринимаю вас как настоящего мужчину, — сказала я. — У вас голос, манеры и вид настоящего мачо. А сколько вам лет, простите?

— Мне 32, - сказал Миша. — Вы думали, что значительно меньше?

— Нет, я просто не знала, у меня ведь нет такого опыта, не с кем было сравнивать, — сказала я.

— Значит, я у вас первый знакомый из серии супернизкорослых мужчин? — подвел итог Миша.

— Да, вы у меня первый, — сказала я и улыбнулась ему как настоящему мужчине.

Мы выпили за знакомство, потом за моих детей — выяснилось, что у Миши детей не было, потом за мое здоровье, потом я сказала, что мне уже достаточно, да и ему не стоит много пить, поскольку он за рулем, а про себя подумала, что для своей массы он выпил довольно много. На что он ответил, что настоящий мужчина не должен пьянеть и потому безопасность совместной езды он гарантирует. После этого он повез нас в парк, где было множество разных аттракционов, дети были в полном восторге; мы с Мишей сидели на скамейке и беседовали, и я опять ловила себя на мысли, что если не смотреть в его сторону, то кажется, что рядом сидит вполне нормальный человек.

Потом стал накрапывать дождь, и, пока мы ждали, когда остановится очередной аттракцион с детьми, Миша галантно предложил мне свой пиджак. Я согласилась, а когда попыталась накинуть его себе на плечи, выяснилось, что покрывает он мне с трудом одно плечо.

Миша предложил поехать к нему домой, но я отказалась, потому что было уже поздно и детям скоро надо было ложиться спать. Договорились, что приедем к нему в гости завтра. И то, про себя подумала я, в том случае, если не вернется Дмитрий Константинович из своей командировки.

Миша довез нас до дому, оставил номер своего телефона и сказал, что будет ждать моего звонка.

Утром мы опять с детьми выкупались в море, а потом поехали в город, вышли из автобуса в другом месте и побродили по улицам, посидели на скамеечке на берегу моря. А потом я позвонила Мише, сказала, где мы находимся, и он за нами заехал. Детям он привез подарки: Вите — летающий вертолет, а Маше — заводную куклу, которая могла ходить. По дороге он завез нас еще в один свой ресторан, где мы пообедали, а потом ему дали с собой несколько пакетов с едой, как он сказал, «на возможный совместный ужин».

Дом его оказался таким, как я представляла себе дом Дмитрия Константиновича по нашей переписке. Это был добротный дом с красной черепичной крышей, двухэтажный, стоял он на небольшом холме на самом берегу моря. И окна в доме со стороны моря были от пола до потолка, и вид оттуда был просто изумительный. В саду за домом был плавательный бассейн, между кипарисами висел гамак, и, что сразу бросалось в глаза, это обилие цветов — гладиолусов, роз, гвоздик, хризантем и несколько кустов олеандра. То есть, это был дом моей мечты. Мы ходили по дому и дружно восторгались всем, что видели: и громадным, как экран в кинотеатре, телевизором; и кухней, где все было механизировано и электронизировано; и светом в гостиной, который зажигался от простого хлопка; и установкой искусственного климата — в общем, такое я видела только в журналах и в кино.

Напротив телевизора стояло миниатюрное кожаное кресло-качалка, я вначале решила — для детей, тем более, что мои дети сразу бросились к нему, а потом сообразила, что это кресло Миши. Он сидит там, наверное, когда смотрит телевизор. В доме все было чисто прибрано, и Миша сказал, что за порядком следит его домоправительница, и показал рядом с домом пристройку, где жили домоправительница и садовник.

Дети тут же стали смотреть какой-то мультик по телеку, а мы с Мишей сидели в соседней комнате на диване. Он угощал меня вином, запомнилось, что это был какой-то необыкновенный мускат, и разговаривали. Он расспрашивал меня о моей жизни, и я ему рассказала про отца Вити, моего первого мужа, которого убили бандиты, потому что он отказался платить им мзду за крышевание своей мастерской по ремонту автомобилей. «Хорошо еще, что нас с Витей не тронули, могли ведь начать с нас», — сказала я Мише, и он согласно кивнул, что так вполне могло быть. А про отца Маши — ну что про него говорить, он любил меня еще со школы, потом все же стал моим мужем, а после рождения Маши сбежал. Вот так я все рассказала про себя Мише как на духу. Мне казалось, что у нас разговор как у попутчиков в поезде — рассказали, излили душу, а через несколько станций или нам сходить, или ему. Вот и все, на этом все и кончается. Ведь мне и в голову не могло прийти, что у нас с ним могут быть какие-то отношения. Какие отношения, если его пиджак мне на одно плечо! А вот все повернулось совсем в неожиданную сторону.

Дмитрий Константинович не звонил и не появлялся, и уже стало само собой, что мы купались с утра в море, а потом приезжал за нами Миша и увозил на целый день. Вечера мы проводили у него дома, дети плавали в бассейне в надувных жилетах, мы или смотрели телевизор, или сидели в саду. Я уже привыкла к его небольшому росту и не обращала внимания на то, как ему приходится забираться на стул, на его висящие под стулом ноги, на его лилипутскую одежду, которая была меньше, чем одежда моего Вити. Но тем не менее, мне в эти дни вдруг пришла шальная мысль, что, может быть, вот этот карлик и есть тот самый мужчина, который мне нужен. А почему бы и нет? Где-то я слышала выражение, что иногда самая сумасшедшая идея может быть самой верной. И потому теперь я стала смотреть на Мишу совсем другими глазами. И он, очевидно, это почувствовал, потому что как-то, когда мы сидели у него в саду, он вдруг мне говорит:

— Лариса, мне кажется, вам не стоит сегодня уезжать в тот дом.

— Почему? — спросила я.

— Ну, представьте, вдруг вернется этот человек, которого вы ни разу не видели, и вдруг он вам не понравится. Что вы будете делать?

— Уеду к себе, — сказала я.

— А если бы вместо того человека был бы я, вы бы тоже уехали? — спросил Миша.

Я посмотрела на него, увидела, с каким напряжением он ждет от меня ответа на свой вопрос, и мне захотелось взять его на руки, посадить к себе на колени и приласкать — вот такое он уже вызвал чувство к себе.

— А вы бы хотели, чтобы мы у вас остались? — спросила я.

— Да, — сказал он страстно. — На всю жизнь.

Вот этому мужчине я сразу поверила. А он еще добавил:

— Я понял, что хочу быть с вами, как только увидел на рынке, когда вы пробовали хурму.

— И вы мне сразу понравились, — сказала я. — Вы мне сразу внушили доверие к себе.

— Потому что мысли мои чисты, — сказал Миша. — И дети ваши мне нравятся. Я понимаю, что для вас мое предложение неожиданно, но, поверьте, в жизни может быть все-все, и даже то, что нормальному человеку никогда не придет в голову. И не надо этого бояться, надо полагаться только на свои ощущения хорошо это или плохо. Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Я не настаиваю на том, чтобы вы прямо сейчас дали мне ответ. Можете подумать, все взвесить. Я лишь прошу одного — не уезжайте от меня в тот дом, куда в любой момент может приехать тот мужчина. Я как узнал о нем, то каждый раз, оставляя вас в том доме, не нахожу себе места.

— Уже несколько дней и я страшусь его появления, — призналась я. — Посудите сами — пригласил меня и исчез, не появляется и не звонит. А может, он какой-нибудь маньяк? А у меня дети… Так что я с удовольствием перееду к вам.

Мы в этот день поехали за вещами, а детей оставили под присмотром домоправительницы.

Я написала записку, в которой сообщила Дмитрию Константиновичу о нашем отъезде из его квартиры, написала, что это ненормально, что почти неделю он отсутствует и не звонит. Считаю на этом наши отношения законченными, а Миша приложил к записке деньги, которые Дмитрий Константинович потратил на наши билеты.

И только я уложила в чемоданы наши вещи, как открывается дверь и входит высокий мужчина лет за пятьдесят, и я поняла, что это Дмитрий Константинович и есть. Только на фотографии, которую он мне прислал, он был явно на двадцать лет моложе и более ухоженный, опрятный. Сейчас же он выглядел обычным мужиком, какие играют во дворах в домино.

— Здравствуй, Лариса, извини, что задержался, — сказал он, обращаясь ко мне на «ты», хотя в переписке мы обращались друг к другу на «вы». — А это твой сын? — спросил он, показывая на Мишу.

Он был очень возбужден, я это почувствовала, хоть и видела его впервые.

— Здравствуйте, Дмитрий Константинович, вы так надолго исчезли, а за это время обстоятельства сильно изменились, и я уезжаю, — сказала я.

— Как это уезжаешь? — удивился Дмитрий Константинович. — Никуда я тебя не отпущу. Я тебя вызвал сюда и потому имею на это право.

— Вот деньги, которые вы заплатили за билеты. В двойном размере, — сказал тут Миша. — Так что на этом ваши права заканчиваются.

— А это что за лилипут здесь? — прямо задрожал от негодования Дмитрий Константинович и двинулся на Мишу. — Откуда ты взялся такой?

Я бросилась и загородила Мишу:

— Это мой знакомый. Вы не посмеете тронуть этого человека!

— В своем доме я могу сделать с ним все, что захочу! — взвизгнул Дмитрий и попытался отстранить меня.

Я сопротивлялась, как могла, представляя, что может сделать этот верзила с маленьким Мишей. И вдруг услышала сзади щелчок и спокойный голос Миши.

— Отойдите, Лариса, не беспокойтесь за меня.

Я обернулась и увидела в руках у Миши пистолет, очень маленький, про такие говорят «дамский». Пистолет был направлен поверх меня, очевидно, прямо в голову Дмитрия Константиновича. Я инстинктивно отпрянула в сторону, а Дмитрий Константинович, увидев пистолет, остановился.

— Я знал, что этот лилипут — бандит! Так вот: я сейчас иду, звоню в милицию, говорю, что у меня в доме вооруженные грабители. Сядете как миленькие! — очень истерично закричал он.

— Звоните, — сказал Миша. — Впрочем, я и сам могу вызвать милицию.

Миша достал телефон и стал набирать номер, поглядывая то и дело на Дмитрия Константиновича. И в какой-то момент, когда глаза его были направлены на цифры, Дмитрий Константинович вдруг ногой выбил из рук Миши пистолет — раздался непроизвольный выстрел, — повалил Мишу на пол и стал наносить ему удары. Он накрыл Мишу своим телом так, что только по направлению его ударов можно было понять, где находится Миша.

— Ты думаешь, раз богатый — тебе все можно? Получай, гад!

И вот я говорила уже, что в крайних обстоятельствах всегда принимаю верное решению. Так и в этот момент: я схватила утюг, который оставила утром на столе после глажки платья, и тупым концом хорошенько шмякнула им Дмитрия Константиновича по спине, между лопатками. В последний момент я сообразила, что, если ударю по голове, могу убить.

Дмитрий Константинович взвыл как собака, которую ошпарили кипятком, перевернулся на спину и тут я увидела окровавленное лицо Миши.

— Мишенька! Простите, ради Бога! — успела я сказать. Миша проворно вскочил, мне показалось даже, как мячик, схватил лежащий на полу пистолет и навел его на корчащегося на полу Дмитрия Константиновича. Другой рукой он поднял телефон, набрал номер и сказал:

— Это я. Срочно будь по адресу… — и назвал адрес дома, где мы находились.

Дмитрий Константинович тем временем елозил по полу, обзывал меня последними словами, говорил, между стонами и всхлипами, что только-только излечил радикулит и вот теперь, после моего удара, эта страшная боль снова вернулась к нему. Вот, мол, что значит делать людям хорошее. А он сразу почувствовал, что я — та еще сука, как только увидел меня, еще в аэропорту. И потому все это время жил у соседа и вел наблюдение за мной, за моим поведением. И понял, что впустил в дом змею! Это надо же — в первый же день спутаться, и с кем, с бандитом-лилипутом!

Я делала знаки Мише, чтобы он не слушал этого придурка, а минут через 10 пришел Алик, телохранитель Миши, и надел на Дмитрия Константиновича наручники. По ходу Алику пришлось пару раз стукнуть его, и Дмитрий Константинович от каждого удара орал так, как будто его прижигали каленым железом. Алик для верности приковал его к батарее отопления, а за это время Миша вымыл под краном окровавленное лицо, Алик потом помог мне вынести и уложить наши чемоданы в машину.

— Не беспокойтесь, шеф, — сказал он Мише, — сделаю ему внушение и в дальнейшем этот козел будет абсолютно не опасен. Хотя, по-моему, он больной человек.

Я попросила не бить больше Дмитрия Константиновича, и Миша поддержал меня.

Когда приехали домой, дети уже спали. У Миши появились на лице синяки, я сделала компрессы и приложила их к больным местам.

— Бедный, пострадал из-за меня, — приговаривала я, ухаживая за Мишей.

— Я бился за любимую женщину, — сказал Миша — А за это можно и умереть!

— Ты что! Не дай Бог! — я обняла и прижала его к себе. — Я уже без тебя не смогу…

— Ты не шутишь?

Миша чуть отстранился и посмотрел на меня уже заплывшими под синяками глазами.

— Шучу, — сказала я и поцеловала Мишу в губы. И знаете, что я вам скажу: у меня не было ощущения, что я целую карлика, все было как при нормальном поцелуе. И все остальное, в общем, тоже. Не могу сказать, что с каким-либо мужчиной мне было лучше, чем с Мишей. Так что размер, как сейчас часто говорят, не имеет никакого значения. Поверьте мне.

Живем мы вместе уже пять лет, у нас общий ребенок — мальчик Степа. Он абсолютно нормальный, и Миша на седьмом небе от счастья. И я тоже.

— Как хорошо, что ты захотела попробовать тогда сушеную хурму! — очень часто говорит мне Миша.

Ноябрь 2010 г.

ЛЫЖНЯ

Мы встретились с Мишкой на дне рождения у нашего общего товарища — он был со своей девушкой, я — со своей. Мы давно не виделись с ним и в разговоре за столом он предложил на следующие выходные поехать в однодневный дом отдыха, путевки обещал достать у себя на работе — тогда только появилась эта новая форма отдыха. Мы с Леной с радостью согласились — покатаемся на лыжах, сделаем в лесу шашлык, надышимся свежим воздухом.

И в следующую субботу мы поехали. Лыжи с собой не взяли, Мишка сказал, что там дают напрокат.

Дом отдыха оказался вполне цивилизованным. Мы разместились так: мы с Мишкой в одном номере, а Лена с Верой — в другом. Это для администрации. А на самом деле мы с Леной заняли один номер, а Миша с Верой — другой. На лыжах решили первый день не ходить, первый день мы посвятили шашлыку на свежем воздухе. Мишка заготовил бастурму из баранины и свинины вперемежку, дровишки принес нам работник дома отдыха за чекушку водки, выбрали место на опушке леса недалеко от дома отдыха, и закурился огонек над нашим самодельным мангалом. Девушки приспособили ствол поваленного дерева под обеденный стол, разложили там тарелки, вилки, огурцы, лук, помидоры, стаканы для водки и вина; я включил магнитофон, и Энгельберт Хампердинк, тогда очень модный, огласил опушку своим сладким голосом.

Мишка в нашей компании сразу стал самым главным: во-первых, он руководил шашлыком и то и дело отдавал команды, вроде: «Воды!» — чтобы не было открытого пламени, которое может сжечь мясо; или: «Достань картон или фанеру» — чтобы раздувать угли. А где в лесу достанешь фанеру? Стал раздувать своим шарфом. Короче, волей-неволей мне пришлось быть у него как бы подручным. Ну, это ничего, если бы он не начал делать какие-то замечания, вроде бы дружески-панибратские, но мне казалось, что в них было что-то не совсем дружеское. Ну, например, когда стали есть шашлык, он вдруг сказал мне:

— Как ты кусаешь мясо?

— Обыкновенно, — сказал я.

— У тебя какой-то очень аккуратный укус, — взял он с тарелки мой кусок шашлыка и стал его разглядывать. — Мужчины так не едят мясо, — выдал он.

— А как едят? — спросила моя Лена.

— Так, как овладевают женщинами, — ответил Мишка. — Разрывают на части.

— Вере можно только посочувствовать, — сказала Лена.

— Или позавидовать, — сказал Миша.

Я же промолчал и взял с шампура другой кусок мяса, потому что тот, который повертел в руках Миша, я уже есть не захотел.

— А я его съем, — сказал Миша, нацепил на кончик шампура и подержал над огнем. — После дезинфекции.

Я же откусил от нового куска мяса и не удержался, показал всем след от укуса:

— Смотрите, так едят цивилизованные мужчины. Видите, какие ровные края. Это значит, что человек ест спокойно, подавляя в себе животные инстинкты.

— А шашлык — это варварская еда, — сказал Миша. — Его и надо есть, как варвары.

— Ну, пусть каждый ест, как хочет, — постаралась закончить тему Вера. — Я знаю людей, которые ели шашлык у костра вилкой и ножом.

— Бедные люди, — сказал Миша. — Есть хорошая восточная поговорка: «эш на билир, мюш надир!».

— Что это значит? — спросила Лена.

— «Ишак не может знать, что такое мушмула!» — сказал, смеясь Миша. — Мушмула это такой фрукт. Сержик, подай мне помидоры — насажу на шампур. Правда, вкусно получились помидоры?

— Очень, — сказала моя Лена. — Я первый раз ем поджаренные на огне помидоры.

— Жаль, баклажанов нет, — сказал Миша. — Вы не представляете, какой кайф есть шашлык из баклажан. Ничего, как-нибудь летом повторим такую вылазку, попробуете…

Мне не нравилось, что Лена как-то поддерживала все его дурацкие разговоры. Могла, например, не спросить про мушмулу. Я бы потом ей объяснил. Или, про помидоры можно было и не говорить. Ничего, конечно, криминального в этом нет, но в сочетании с мишкиными разговорами про растерзанное мясо мне хотелось бы, чтобы она промолчала.

А тут Мишка вдруг еще вот что выдал:

— Когда смотрю на костер, вспоминаю одну смешную историю: как-то раз на картошке — нас послали с работы — сидим всем отделом возле костра, поем песни, все уже поддатые. Я сижу рядом с симпатичной лаборанткой, имя забыл, помню, что приобнял ее немного; все такие квелые и вдруг, смотрю, из леса выходит человек в дубленке, в норковой шапке, подходит и встает напротив меня. Я думал, что это кто-то из руководителей района или колхоза. А он говорит: «Кайфуете, да?» Я отвечаю: «кайфуем!». И прижимаю крепче к себе Зинку. Вот, вспомнил имя! А она в этот момент мне шепчет: «это мой муж!» Представляете? Я моментально стал трезвым, как стеклышко. И потому когда теперь сижу у костра и смотрю в темноту, так и жду, что из леса кто-то выйдет.

— Ну, на счет меня можешь не беспокоиться, — сказала Вера.

— И за мной никто не приедет, — смеясь, сказала Лена.

Вот, спрашивается, чего он рассказал эту дурацкую историю. В мужской компании понятно — поучительно и интересно. А при дамах зачем?! Да и Ленка хороша! Могла бы про себя не упоминать в такой связи.

Мы выпили, поели, потом Миша предложил потанцевать на снегу. Как раз Хампердинк пел «Стар даст», грех было не станцевать. Мы стали танцевать, я, естественно, с Леной, Мишка с Верой и вдруг в середине танца он, как массовик-затейник, крикнул:

— Дамы меняют кавалеров!

Подтолкнул ко мне Веру и выхватил буквально из моих рук Лену.

— Вот неспокойный человек! — со смехом сказал мне Вера. — Ни минуты покоя с ним!

Вера была вполне симпатичная внешне девушка, не хуже, во всяком случае, моей Лены, но такая внезапная рокировка мне не понравилась.

Вернулись мы в Дом отдыха, когда там закончился ужин, и Миша предложил выпить у них в номере горячего чаю.

— Мы привезли два кипятильника, и у нас отличный китайский чай со слоном.

Я посмотрел на Лену и вяло спросил:

— Как ты?

— Я с удовольствием выпила бы чаю, — сказала Лена.

Я, честно говоря, ждал от нее другого ответа, например: «А как ты?» На что я сказал бы, что охота отдохнуть после такой нагрузки в виде шашлыка и свежего воздуха, и мы бы ушли к себе, потому что, честно говоря, меня уже утомило это напряжение, которое Мишка создавал. Что-то раньше я такие выходки за ним не замечал. Наши негласные правила кавказской дружбы — джигитского, если хотите, этикета, — предусматривали комплиментарное отношение друг к другу в присутствие дам — никаких склок, споров, выпендрежа. Можно было, например, рассказать про товарища, в присутствии его девушки, какой-нибудь случай, где твой товарищ выглядел бы героем или, во всяком случае, очень достойно. Только в случае если вокруг были близкие родственники или старые друзья, можно было рассказать какой-нибудь смешной случай, где товарищ твой попал впросак или с трудом вырвался из катастрофически неприятной ситуации. Это вызывало дружеский смех, и ни у кого, ты в этом был уверен, никаких отрицательных ощущений твой рассказ не вызвал бы. А за сегодняшний шашлычный день Миша несколько раз нарушал эти негласные правила при Вере, которую я вижу второй раз в жизни, и при Лене, которую он видел столько же. И я не мог никак отделаться от какого-то липкого, мерзкого осадка.

Когда мы с Леной, наконец, попали в свой номер, я спросил ее:

— Ну, как тебе понравился сегодняшний день?

— Великолепно! — поцеловала она меня. — Ты доставил мне огромное удовольствие.

— Ну, что я! — скромно сказал я. — Шашлык делал Миша.

— Слушай, я впервые в жизни ела такой вкусный шашлык. Правда, что он два дня его подготавливал, замачивал, мариновал?

— Да, — сказал я. — И еще целый год выращивал этого барашка.

Теперь Миши и Веры не было, и я мог выпустить свое жало.

— Ты шутишь?! — заглянула мне в глаза Лена. — В самом деле?

— Да, и зарезал этого барашка определенным способом, чтоб мясо было вкуснее. Есть одно такое место на шее барана, он знает. Полоснул ножичком и баран готов.

— Ты меня разыгрываешь! — налетела на меня Лена и повалила на кровать. — Сказал бы уж лучше, что он разорвал его на части…

— А, ты запомнила это! — отметил я. — Ты хочешь, чтоб я тебя сейчас разорвал на части?! — с вызовом спросил я.

— Да! Хочу! Хочу! Хочу! — радостно затеребила меня Лена.

И, знаете, как-то в этот момент мне вдруг стало не до Мишки и его дурацких сегодняшних выкрутасов; осталась только моя Ленка, такая сексапильная и манящая, зажигающая меня с пол-оборота. И то, что я, все еще находясь под водочными парами, стал с ней делать, нельзя было назвать раздиранием на части.

Утром, позавтракав, мы взяли лыжи, смазали их, вышли из Дома отдыха и пошли на лыжах в лес.

Был чудесный денек. Мороз и солнце. Снег слепил глаза, легкий ветерок сдувал с деревьев серебристую пыльцу, которая мельтешила перед глазами, создавая эффект стереокино, и звуки, витавшие в морозном воздухе, казалось, не зависели от расстояния; карканье ворон, крики лыжников, звук дальней электрички — все было слышно с одинаковой четкостью.

Я замыкал нашу компанию: впереди был Миша, за ним шла Вера, потом Лена, а за Леной я. Лена шла как заправская лыжница — шаг у нее был уверенный, все движения скоординированные, ритмичные и ясно было, что она — лыжница со стажем. Для меня же лыжи были экзотикой, я ходил на них раз десять, не больше. Первое время, когда я приехал в Москву, я пытался освоить все эти зимние радости — коньки, лыжи, но вскоре понял, что этим надо было заниматься с детства. Успокоился на том, что на коньках перестал падать, но и никаких кренделей выделывать на них не мог, а лыжи — в принципе для простой прогулки моих способностей вполне хватало.

Я шел за Леной, и в голове у меня назойливо вертелось, как за завтраком Мишка опять перешел демаркационную черту: зачем-то вспомнил вдруг, как я перед дипломом заболел желтухой и потому защищал диплом осенью, один со всего факультета. Ну заболел и заболел, зачем вспоминать? Так он все сводил к тому, что на преддипломной практике в Грозном в общежитии, в котором мы жили, как-то мы играли в бутылочку и я поцеловал прекрасную незнакомку, жившую в соседней комнате и случайно заглянувшую к нам. Все хотели, чтоб их бутылка указала на нее, а вот повезло мне, да так, что я, оказывается, заразился от этого поцелуя.

— Точно! — говорил, вспоминая Мишка. — Как раз инкубационный период 12 дней и ровно через 12 дней, после того поцелуя, уже когда мы вернулись в Баку, тебя отвезли на скорой в инфекционную больницу.

Я отмахнулся, сказал, что это было так давно, что трудно вспомнить не то что эту девушку, но еще и вычислить инкубационный срок.

— Потрясающая память! — сказал я, обращаясь к Вере. — Он мог в свое время прочитать страницу из учебника по теории упругости и пластичности и воспроизвести текст без единой ошибки. Хотя никто из нашей группы, ни он сам не могли понять, о чем в этом учебнике идет речь.

— Не знаю, как остальные, а я все понимал, — поправил меня Миша.

Ну, разве не нахал! Видите, я искусно ушел от разговора о моей желтухе и в то же время сделал Мишке как бы комплимент — отметил его выдающуюся память. Я надеялся, что он сделает соответствующий вывод и перестанет пускать в мою сторону ядовитые стрелы. Но он не понял. Мало того, решил набрать очки и похвастаться, что он один понимал что-то в этой теории упругости и пластичности, хотя никто из нашего потока больше тройки на этом экзамене не получил. Выдающийся трепач! Может, я раньше этого не замечал?

А когда смазывали лыжи мазью, он опять прошелся по мне.

— Сержик, не жалей мазь! Это ведь не сливочное масло!

Ну что на это скажешь?! Можно подумать, что были ситуации, когда я жалел сливочное масло. Правда, может, я слишком придираюсь ко всем его словам. Мелет человек, что придет в голову, чтобы поддержать тонус у компании, а я придираюсь. Но, видно, такой я человек, что поделаешь, меня всегда задевают выпущенные в мой адрес бездумные слова. Сам ведь я так не поступаю! Я понял одно — больше с ним ни в какие хороводы ввязываться нельзя, это первая и последняя моя вылазка с ним. Странно: в институте вроде был нормальный человек, а сейчас, после защиты диссертации, стал каким-то балаболом.

И тут вдруг у Лены что-то случилось с креплением на правом ботинке. Она вскрикнула и все остановились. Первым к ней бросился Миша, присел возле ее ног и сказал, что сейчас все исправит. Мы с Верой стоим и ждем, пока он зафиксирует Ленин ботинок в креплении. А он не торопится, даже почему-то снял варежку и стал смахивать снег с ботинка Лены.

— Спасибо, не надо. Давайте лучше я сама, — предложила Лена.

— Что вы! Это мужское дело. Сейчас прикреплю намертво! — заверил ее Миша и, рассказывая какой-то аналогичный случай, закрепил наконец Ленин ботинок на лыже.

Мы тронулись дальше, но теперь он шел впереди Лены и то и дело оборачивался, интересовался, как крепление или делился какими-то впечатлениями. Мне вдруг стало до того это нестерпимо, что я сказал всем:

— Мне не хочется идти в лес! Предлагаю пойти вон туда! — показал я на ровное заснеженное поле, довольно большое, даже немного дух захватывало от такого огромного свободного заснеженного пространства. Только в самом дальнем конце поля виднелось что-то темное, возможно село, а может просто строение какое-то.

— Что там интересного? — тут же откликнулся Миша. — Именно про это, я уверен, поэт сказал: «Долгий путь без цели»!

— Да, очень однообразная равнина. А еще ведь и возвращаться надо, — сказала Вера.

— И самое главное — нет лыжни, — сказала Лена. — Целина самая настоящая.

— Ну, вы как хотите, а я пошел! — сказал я и ступил на этот нетронутый наст.

Мне вслед еще что-то кричали Миша, Вера, Лена, но я шел, не оглядываясь, с каким-то агрессивным удовольствием вспарывая своими лыжами снежный пласт. «Пошли вы все! — стучало у меня в голове. — Все! Достали!».

Я уже думал во множественном числе, включая в это «все» и Лену, и Веру. Лену мысленно ругал за то, что разрешила Мишке вертеться у ее ног. А Веру за то, что позволяет Мишке ухлестывать за другими чувихами в ее присутствии. А Мишка вообще меня уже достал. Если б я не ушел, я наверняка не выдержал бы и сцепился с ним. Лимит моего терпения уже кончился, я это чувствовал. Так что, считал я, мною был выбран самый оптимальный вариант. А они пусть идут себе в лес, девушки пусть слушают Мишкины истории, хохочут. Слава Богу, что меня там нет. А Ленка? С ней, после того что она не пошла со мной, я не смогу больше общаться. Это маленькое предательство с ее стороны. Ну и что, что нет лыжни? Вот прошел я — и появилась лыжня. Подумаешь, проблема. Нашла отговорку. Нет, «такой хоккей нам не нужен!» — вспомнил я любимую присказку Озерова с его же интонацией. — «Такие друзья мне не нужны».

И вдруг в тот самый момент, когда благородный гнев в моем сердце достиг, казалось, апогея и я решил с Ленкой вообще не разговаривать, а тут же, до обеда, уехать домой, не попрощавшись ни с кем, я вдруг услышал сзади звуки скользящих по моей лыжне лыж. Это была Лена.

— А чего ты пошла за мной? — удивленно остановился я.

— Как чего? — удивилась и Лена. — Что за вопрос?

— Значит, долго решалась? — язвительно спросил я, имея в виду, что прошло какое-то время прежде чем она меня догнала.

— У меня опять слетело крепление, — сказала Лена. — Миша неправильно закрепил. Я исправила. Давай, теперь я пойду первой, у меня все же есть опыт.

И она обошла меня.

— Не отставай! — и легко устремилась вперед.

Я пошел за ней по проложенной ею лыжне, и вся неприязнь, накрученная мною против Лены, стала постепенно исчезать. Ну в чем она, собственно виновата? Что Мишка сидел возле ее ног? Не могла же она дать ему по физиономии ботинком? И она говорила ему, что может сама исправить крепление, а он не отстал. Что ей оставалось делать? Дать лыжной палкой по башке? Было бы здорово, но никто бы это не одобрил, в том числе и я. Так что Ленка ни в чем не виновата, тем более, что не бросила меня одного в этом бескрайнем снежном просторе, самом настоящем «белом безмолвии».

И в самом деле, чем дальше мы с Леной углублялись в это заснеженное пространство, тем больше моя затея с этим марш-броском стала казаться мне все более идиотской. Надо же! Сколько еще пилить, а для чего? Это уже работа, а не удовольствие. Но видя, как Ленка увлеченно уходила все дальше вперед, я понял, что не смогу предложить ей повернуть назад. Это было бы нечестно и недостойно мужчины, считал я. Ведь она встала под мои знамена, поверила в провозглашенную мною идею, и остановить ее — значит, признать, что весь мой демарш был вызван мальчишеским фрондерством, элементарной обидой и мелким желанием поскандалить, а не какой-нибудь благородной идеей, вроде «проверка собственных сил в деле преодоления непредвиденных жизненных препятствий, борьба с природой» и т. д., то есть всей той белибердой, которая нам внушалась в те времена отовсюду. Я посчитал, что лучше пусть Ленка думает, что это проверка наших сил в борьбе с природой, чем мой дурной характер. Это просто и ясно, и если мы преодолеем эту бескрайнюю снежную целину — значит, мы победили! И потому я плелся за Ленкой, стараясь не отставать и мысленно говоря себе: — «Так тебе и надо!»

Пару раз Лена останавливалась, поджидая меня.

— Как ты? — спрашивала она, выпуская изо рта клубы пара.

— Нормально! — отвечал я, и Ленка, подбадривая меня, говорила:

— Уже видны строения в поселке. Немного осталось!

— Нет таких преград, которые бы не брал комсомол! — в тон ей отвечал я.

Почти у самого села она остановилась и сказала:

— Давай передохнем, чтоб войти в село бодрыми.

Я согласился, мы стояли рядом, и Лена прижалась ко мне:

— Хорошо как, а, Сережа?

— Ну! — протянул я, поддерживая ее.

— Хорошо, что мы пошли в эту сторону, — сказала Лена. — Получилось, как маленькое путешествие на край света.

Я опять хотел ответить односложно, что-то вроде моего предыдущего: «Ну!», но тут вдруг увидел совсем рядом ее счастливое лицо, ее губы, притянул к себе Ленку и поцеловал. Все же это — дорогой мне человек. И она это только что подтвердила. Не знаю, кому как, а мне ее поступок был дороже алмазов. Ведь она могла пойти с Мишкой и Верой и потом дожидаться меня вместе с ними в холле Дома отдыха, слушая Мишкину болтовню, и никаких претензий у меня быть к ней не могло. А пошла она за мной. И пошла потому, что просто не могла поступить иначе. Пошла, потому что она мой друг. А это многое значит. Я бы и сам так поступил, будь я на ее месте. А другого варианта я и представить себе не могу.

В селе оказалась чайная. Там были хорошие горячие пирожки с картошкой, капустой, мы с удовольствием поели их, попили чаю, разомлели от тепла и сытости и нас потянуло в сон. И мы даже слегка задремали, сидя за столом, а проснулся я от того, что мне показалось, что уже стало темно и я испугался: как мы в темноте будем возвращаться? Но, к счастью, за окном светило солнце. А испугался я потому, что в 1957 году, когда наш институт вывезли на целину, мы как-то в воскресный день пошли в соседний совхоз, километров за 20 от нашего — там жили ребята из Политехнического института. Пробыли у них весь день и под вечер двинули к себе в совхоз, зная, что в ночной степи можем ориентироваться на электрические огоньки нашего совхоза. Мы бодро шли на эти огоньки, и вдруг стало темно. Оказывается, мы забыли, что в 10 вечера в совхозе выключали электростанцию. Что делать? Идти наугад было опасно, можно запросто заблудиться, и потом нас будут искать с вертолетами. Мы заночевали в степи и только с восходом двинулись в путь. Вот так у меня сейчас сработало подсознание во сне.

Почувствовав мой взгляд, проснулась и Лена.

— Ну, по коням? — спросила она меня бодрым голосом.

Мы вышли из села и встали на свою лыжню. Теперь впереди был я. Лыжню нашу чуть приморозило и двигаться по ней было, как мне показалось, намного легче. Мы прошли приблизительно полпути, когда увидели двигавшуюся нам навстречу группу людей.

— Смотри! — первая заметила их Лена. — У нас оказались последователи.

Это была группа студентов из нашего Дома отдыха. Весело поприветствовав нас, уступившим им лыжню, они пронеслись дальше.

— Они даже не подозревают, что встретили первопроходцев, — сказал я.

Я все же испытал в этот момент что-то вроде гордости, что мы проложили этот путь. А еще минут через десять нам навстречу попалась одна молодая парочка — они шли хорошим спортивным шагом и не потратили время на обмен приветствиями с нами, очевидно, чтобы не сбиться с ритма. Еще одна парочка, обходя нашу лыжню, крикнула нам:

— Что там интересного?

И Лена прокричала им вдогонку:

— Горячие пирожки с капустой и картошкой!

И пока мы дошли до нашего дома отдыха нам повстречалось на лыжне еще человек десять, не меньше.

Мы собрали наши вещи и уехали до обеда из Дома отдыха. Уехали по-английски, не прощаясь.

Декабрь, 2010 г.

ШЕЛ СТОЛЫПИН ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ ВЕТКЕ

Около светофора у северного выхода ВДНХ в мою машину вдруг нахально сели трое мужчин. Вначале один заглянул ко мне в машину и сказал:

— Командир! Довези до Теплого Стана!

И не успел я ему ответить, как на заднее сидение уже сели двое его друзей, а он, не дожидаясь моего ответа, сел на переднее. Салон тут же наполнился водочным перегаром.

— Мне туда не по пути, — сказал я. — Я совсем в другую сторону.

— Подвези, брат! — хлопнул меня по плечу один из тех, кто сел сзади. — Мы тебя не обидим.

У него был явно кавказский акцент, точнее грузинский. А тот, что сидел рядом со мной, сунул мне в руку пятидесятидолларовую купюру.

— Хватит? — спросил он.

Тех, кто сели сзади я не разглядел, но у того, что сидел рядом, физиономия была, как говорит один мой знакомый — «полный криминал». Судя по обращению «брат», сидевшие сзади его друзья должны были быть тоже «в порядке». И, следуя известному правилу: «Если вас насилуют, старайтесь получать удовольствие», — я решил вот что: в принципе я ехал в Ясенево, то есть мне было по пути, дорога эта по счетчику, я знал, выбивала меньше десяти долларов в рублевом эквиваленте, так что мне платили за эту поездку очень даже прилично. Почему не побомбить, тем более, что другого выхода у меня нет? И потому я ответил:

— Хватит.

И поехал.

— Выключи приемник, — сказал тот, что сидел рядом. — Я лучше сам спою.

Что делать, клиент всегда прав. Я выключил приемник, и парень запел. Сидевшие сзади временами подхватывали песню — то один, то другой, стиль исполнения был самый что ни на есть уркаганский, с подвыванием, с приставкой «а» почти перед каждым словом. Я эту песню слышал впервые, и меня поразили начальные слова:

«А шел Столыпин а по центральной ветке»…

Я вначале подумал, что это о царском министре поется, Столыпине, но по ходу догадался, что «Столыпин» — это поезд. Потом уже я прочел об этом у Солженицына в «Архипелаге Гулаг», а тогда услышал про поезд «Столыпин» впервые.

Тот, что сидел рядом со мной, пел неплохо; тот, у кого был грузинский акцент, не фальшивил, но пел без души; зато третий иногда подхватывал очень заливисто, визгливо и нечисто. Пели все очень громко, и когда у светофора мы стояли, люди из соседних машин бросали в нашу сторону косые взгляды — явно, думали, что гуляет воровская малина.

Суть песни заключалась в том, что в одном вагоне для зэков ехали парень, получивший вышку и написавший прошение о помиловании, и девушка, имевшая небольшой срок. И вот девушка, девственница, зная, что парень будет расстрелян, предложила ему себя. Парень дал прапорщику взятку и тот допустил его к девушке.

А и узнала девка а из Кургана,

А счастье и любовь а под автоматом.

Эти слова я тоже запомнил. Конец у песни печальный. Прапорщик наутро стал приставать к этой девушке, та грубо его отшила и прапорщик в гневе застрелил девушку. И парень тот перерезал бритвой горло прапорщику.

Последние куплеты они пели все хором. Особенно пронзительно, чуть ли не всхлипывая, пел третий, что сидел за моей спиной. Хотя я всегда воспринимал блатные песни с некоторой долей иронии и отстраненно, поскольку этот мир был далек от меня, и потому в песнях подобного рода меня привлекала не известная мне экзотика, забавляли примитивность сюжета и манера исполнения. Но вот сейчас, когда урки сидели у меня в машине и пели свою любимую (так я думаю) песню, все это воспринималось мною совсем иначе. Особенно когда пелось про то, как парень, уже имевший вышку, явно за убийство, перерезал спрятанной им на всякий случай (и вот случай представился!) бритвой горло прапорщику, у меня похолодел позвоночник и зашевелились на голове волосы (может, на счет волос мне показалось тогда.)

— Что ты, блядь, скулил, как пес! — закончив песню, тот, кто сидел рядом со мной обернулся и хорошенько врезал тому, что сидел за моей спиной. — Не можешь петь — молчи, сыка! Весь кайф мне испортил!

Он так и сказал — не «сука», а «сыка», и это тоже мне показалось страшным.

Тот, видимо, стал отбиваться, потому что мой подголовник то и дело содрогался и даже подбрасывал слегка мою голову. Третий пытался их разнять, кричал «Володь, слушай сюда!», а Володь — это тот, кто сидел рядом со мной, вошел в раж, перегнулся через спинку сиденья, молотил кулаками третьего и приговаривал:

— Уйди, Гурам, дай я его прикончу! Надоел, сыка!

Я резко взял вправо, остановился, вытащил ключ и выскочил из машины.

— Сейчас я вызову милицию! — крикнул я своим пассажирам. — Или выматывайтесь из моей машины.

Что интересно, урки моментально притихли.

— Прости, брат! — стали они уговаривать меня чуть ли не хором. — Погорячились маленько, бывает. Ну, выпили чуток, повод был у нас. Мы ведь друг друга знаем много лет, это мы шутили — не дрались. Садись, поедем, братан.

Это было на проспекте Мира, мимо меня неслись с большой скоростью машины. Милиция могла появиться только в виде ГАИ или Патрульной службы и рассчитывать, что это произойдет немедленно, было бессмысленно. А что урки не собирались выходить из моей машины — тоже было ясно.

— Давай, брат, поедем! Без базара! Нормально поедем! — уговаривали они меня.

Что мне оставалось делать? Я вынужден был сесть обратно на свое место.

— Правильно сделал, братан, — когда мы поехали, сказал тот, что сидел рядом со мной и которого назвали «Володь». — Но, что цветных хотел позвать, за это, знаешь, что положено?

— Я не звал никого, — сказал я, хотя понял, что речь идет о милиции. — Я просто хотел вас успокоить.

— А за это тебе полагается перо, — сказал Володя.

— Какое перо? — не понял я.

— А вот такое! — толкнул меня локтем Володя.

Я проследил за его взглядом и увидел у него в руке рядом с рычагом переключения передач, огромный тесак. Мне чуть не стало дурно, хорошо еще, что машина не завиляла.

— Что ты пугаешь человека? — сказал Гурам. — Еще аварию сделает. Вот тогда все копытнемся. Тем более, я вижу, он наш, кавказец, верно? Ты армянин?

— Да, — сказал я.

— Вот и Рубик тоже армянин, — сказал Гурам. — Наш товарищ, видишь.

Я попытался рассмотреть Рубика в зеркале заднего вида, даже передвинул его немного. Рубик сидел обиженный, забившись в угол, и не смотрел на меня.

— Хороший мужик, только немного без понятий, — сказал Володя.

Я, стараясь отвлечь Володю от темы «пера», сказал:

— Значит, у вас полный интернационал: русский, армянин, грузин?

— Он не русский, — сказал вдруг Рубик обиженным голосом. — Он чуваш.

— Ну, что скажешь, Гурам? Опять нарывается! — повернулся возбужденно Володя к Гураму.

— Да пусть базарит, — примирительно сказал Гурам. — Как будто ты его один день знаешь.

Я понял, что Гурам, по-видимому, у них за старшего и потому спросил его:

— Ты из Тбилиси? Я в детстве жил там.

— Где? — спросил Гурам.

— В Тбилиси. На Энгельса шесть, — сказал я.

— А, знаю я этот дом, у майдана, — сказал Гурам.

— Да, — сказал я. — Мне тогда было шесть лет. Но все помню. Рядом бани были турецкие…

— Все верно говоришь, — сказал Гурам. — Но я вообще-то, из Батуми.

— А Володя откуда? — спросил я и бросил взгляд на Володю, точнее на его тесак. Тесак уже исчез.

— Я — москвич, — сказал Володя. — Я марьинорощинский.

Мы уже ехали по Сущевскому валу, и вдруг Володя чуть ли не подпрыгнул:

— А когда здесь кинотеатр построили? Ведь не было его!

Это был кинотеатр «Прага» на Нижней Масловке. Я лет восемь к тому времени уже жил в Москве и кинотеатр при мне уже существовал. Выходило, что Володя сидел где-то больше восьми лет, значит, срок был серьезный.

— Его давно построили, — сказал я. — Хороший кинотеатр.

Володя еще что-то сказал на тему кинотеатра, типа «Вот сидишь, а кругом жизнь меняется, и ты ничего об этом не знаешь». А я вдруг вспомнил знакомого по аспирантуре парня родом из Батуми.

— Гурам, а ты случайно Кахи Амашукели не знаешь из Батуми?

Я спросил просто так, чтобы уйти от разговора с Володей на тему тюрьмы, отвлечь их от возможных склок и постараться вести мирный, почти светский разговор на близкую большинству из нас тему Кавказа. И получил неожиданный ответ:

— Знаю я Кахи Амашукели! Рыжий и в веснушках был. Сейчас, наверное, лысый уже?

— Нет, не лысый, а волосы, правда, рыжие, — удивился я такому совпадению. — Кахи со мной учился в аспирантуре. Сейчас он кандидат технических наук.

— Так он всегда был отличник! — хмыкнул Гурам. — А я двоечник. Брат у него еще был младший.

— Нугзар? — спросил я.

— Да, Нугзар. Вот он нормальным пацаном был. Тогда. Сейчас не знаю, что с ним стало.

— Он во Франции живет. В полном порядке. Кахи ездил к нему в гости, фотографии мне показывал.

— У каждого своя судьба. Увидишь Кахи — передай привет от одноклассника Гурама. И Нугзару тоже пусть он передаст.

— Хорошо, — сказал я, почувствовав в этом случайном совпадении признак удачи. — Обязательно передам.

— Как у вас у кавказцев просто — сразу знакомых нашли, — сказал Володя. — А я к себе во двор зашел и никого из знакомых не увидел: кто спился, кто умер, кто сидит, кого убили… Ни одного человека, кто знал бы меня, а я его, не встретил! — сказал Володя, издав то ли всхлип, то ли кашель.

— У каждого своя судьба, — сказал Гурам. — А ты сам откуда? — спросил он меня.

— Я из Баку, — сказал я.

— Хороший у вас город был, и девушки были хорошие, — сказал Гурам. — Не то что в Тбилиси или Ереване. И вот Рубик тоже из Баку.

— А где ты жил в Баку, Рубик? — спросил я.

У нас у бакинцев такая привычка — обязательно спросить земляка, где он жил. Потому что, особенно раньше, когда еще не появились микрорайоны, почти всегда легко находились общие знакомые и незнакомый человек становился чуть ли не родственником. А в моем случае это был шанс довезти их до Теплого Стана без приключений.

— Я жил на Канитапинской, — сказал Рубик.

— На какой? — спросил я. Потому что Канитапинских в Баку было несколько — Первая, Вторая, Третья и т. д.

— На Первой, — сказал Рубик.

— И я на Первой, — опять удивился я совпадению. — Правда, потом наша улица стала называться Свердловской. Переименовали ее.

— Когда переименовали? — удивился Рубик.

— Да уже лет двадцать назад, — сказал я и опять попытался увидеть Рубика в зеркале заднего вида: как-никак человек двадцать лет не был в родном городе, это срок почище, чем у Володи. — Наша улица стала Первая Свердловская. Но теперь, наверное, ее снова переименовали, — сказал я и увидел лицо Рубика.

Что-то вроде ветерка как бы на мгновение очистило черты его лица, на какую-то долю секунды мне показалось, что я увидел что-то знакомое, и тут же это видение исчезло. На меня смотрел типичный зэк — какими-то стеклянными глазами.

— А в каком доме ты жил? — спросил Рубик.

— Напротив школы для дебилов, — сказал я. — Знаешь такую школу?

— Школа номер 40, — сказал, усмехнувшись, Рубик. — Ты что, в Лягинском дворе жил?

Двор этот все называли Лягинским по имени известного на весь наш район вора Лягина, и все в том дворе были если не урки, то почти урки. Мы, пацаны, боялись связываться с пацанами с Лягинского двора.

— Нет, Лягинский двор был рядом с нашим, — сказал я.

— Ты что, жил в доме рядом с кожвендиспансером? — спросил Рубик.

— Нет, говорю же, я жил в доме прямо напротив 40-й школы, — сказал я.

— В этом доме жил я, — сказал мне Рубик.

— Сейчас еще узнают, что они братья! — сказал Володя. — Как в индийском кино. Проверьте родинки!

— Глохни! — остановил его Гурам.

— Как твоя фамилия? — спросил я Рубика.

— Лалазаров, — сказал Рубик.

И я понял, что жизнь подкидывает иногда такие сюрпризы, в которые ни за что не поверишь, если тебе кто-то об этом расскажет. И никакое индийское кино такое не придумает. Лалазаровы были нашими соседями по общему балкону — они жили через две квартиры от нас. Когда умер отец семейства Лалазаровых дядя Хачатур и на него надели его лучший новый костюм, жена Хачатура не удержалась и насыпала в гроб нафталин. Так вот, жена дяди Хачатура, тетя Арусяк, имела почетное звание «Мать-Героиня», и почти все дети ее сидели в тюрьме. Этот факт был гордостью нашего двора. Последними, не севшими в тюрьму и близкими мне по возрасту детьми Лалазаровой Арусяк были Рубен, его сестра Эля и самый младший брат Беник. Рубен был старше меня года на три и уже тогда, в военные и послевоенные годы, несколько раз сидел в колонии для несовершеннолетних, а потом, повзрослев, сел основательно и больше мы его не видели. Во дворе он с нами никогда не играл ни в футбол, ни в волейбол, ни в лапту, а если вдруг, когда не хватало игрока и его уговаривали поиграть, — играл очень плохо, был нескладным, неспортивным и вялым. У него была какая-то другая жизнь. Помню, раз мы с Павликом Пустоваловым шли из кино и встретили Рубена.

— Что смотрели? — спросил нас Рубен.

— «Багдадский вор», — сказали мы.

— Я тоже хочу посмотреть, — загорелся Рубен. — Пошли!

— Да мы ведь только что смотрели, — сказали мы.

— А еще раз неохота? — спросил Рубен. — Я плачу. Грош полно у меня!

Предложение было заманчивым. Тогда фильмы мы могли смотреть чуть ли не по 10 раз.

Мы пошли. По дороге Рубен сказал, что с утра ничего не ел и зашел в «наркомовский», как его называли, гастроном. Тогда, после реформы 1947 года там было всего полно — различного вида колбас, окороков, икры, рыбы. Всего было полно, а денег у наших родителей на такие деликатесы не было.

Рубен купил кило любительской колбасы — а колбаса любительская тогда была в диаметре чуть ли не в четверть метра, такая толстая, вся в жировых кружочках, — и буханку белого хлеба, тоже в те времена роскошь, как и колбаса. Он, разорвав колбасу и хлеб на три равные части, раздал нам с Павликом. Вкус этой колбасы и хлеба я помню до сих пор. И вот этот Рубен сейчас оказался в моей машине в городе Москве. Нарочно не придумаешь!

— А я — Сергей, — сказал я, встретившись с ним взглядом в зеркальце.

Теперь я узнал его — это был мой сосед Рубен; зековский налет исчез, растворился, и на меня смотрели плутоватые глаза моего соседа Рубена.

— Сын Кольки лысого композитора? — со смешком спросил Рубен.

Я опять взял вправо, остановил машину и повернулся к Рубену.

— Ты что, как был охламоном таким и остался?! — спросил я.

Сейчас я забыл и про урку Володю, и про пахана Гурама, мне оба они были до фени. Я помнил одно: мой отец всегда злился, когда уличная шпана, вроде вот этого Рубена, кричала ему вслед: «Колька лысый композитор пианино опрокинул!»

Кто сочинил эту дурацкую, лишенную всякого смысла дразнилку — я не знаю. Во первых, мой отец был не композитор, а преподаватель музыки. Во-вторых, у нас был рояль «Беккер», а не пианино. И ни рояля, ни тем более никакое пианино мой отец, естественно, не опрокидывал. Но отца моего эта дразнилка раздражала и злила. Даже не сама дразнилка — глупость текста была налицо. Я думаю, отца выводила из себя наглость дворовых и соседских пацанов, которые, завидев моего отца, тут же начинали кричать во все горло: «Колька лысый композитор пианино опрокинул!».

Пару раз, когда отец вел меня домой из детского сада он срывался: оставлял меня у стены, приказав стоять, и бросался за хулиганами вдогонку. Возвращался с одышкой, бледный, теперь я понимаю, что у него была стенокардия. Но таких случаев, когда он бросался в погоню за пацанами, было мало; обычно отец ускорял шаг, крепко держа меня за руку, и бормотал: «Мерзавцы! Какие мерзавцы!»

Дело в том, что мой отец часто по вечерам играл на рояле любимые свои вещи — Шопена, Бетховена, Шумана. Эти фортепианные звуки заполняли весь наш небольшой двор и, я теперь понимаю, соседям, привыкшим слушать Петра Лещенко, Канделаки, Утесова и Рашида Бейбутова, эта музыка была невмоготу. Поэтому, наверное, и появилась такая дразнилка.

И теперь я смотрел на Рубена и готов был врезать ему, а в его лице всей той шпане, что дразнила отца. Я даже не мог себе представить, что такая возможность мне когда-нибудь представится — отомстить за отца.

— Сержик! Клянусь куском хлеба! Век свободы не видать! — вдруг страстно заголосил Рубен, мне кажется, почувствовал, что его могут побить.

Рубена у нас во дворе не били, наверное, только девчонки. А любой мало-мальски нормальный пацан мог подойти и дать ему подзатыльник, и Рубен не думал защищаться, а только сразу приседал и закрывал руками голову. Поэтому, как только он заголосил, я вспомнил это и мой пыл сразу пропал.

— Дядя Коля меня спас на Кубинке, забыл? Я очень уважал твоего отца. А про Кольку композитора это я так, просто сходу вспомнил. Прости, Сержик! — продолжал плаксивым голосом Рубен.

Кубинка — наш знаменитый, особенно в послевоенные годы, бакинский толчок. Шутили, что там можно было купить все что угодно, даже атомную бомбу. Как-то отец искал там себе ботинки и вдруг встретил Рубена, которого схватили какие-то люди, обвиняя в том, что он продает краденую вещь. Рубен увидел моего отца и бросился к нему за спасением:

— Дядя Коля! Они не верят, что вы дали мне эту рубашку на продажу. Скажите им!

Мой отец был в шляпе, в пенсне — типичный фраер по понятиям Кубинки, ему безоговорочно поверили и Рубена отпустили. Потом отец долго переживал:

— Понимаешь, — говорил он матери, — я не мог отказать Рубену — его бы там растерзали. Ты бы видела эти рожи! Пришлось соврать. Но я не мог иначе. А если б я сказал правду — я всю жизнь бы мучился и не мог бы смотреть в глаза Арусяк.

— Коля, ты поступил правильно, — сказала ему тогда моя мать. — Не переживай.

Что интересно: к нам во двор приходил спекулянт Али Гусейн — он продавал яйца, осетрину, черную икру. Отец всегда дотошно следил за тем, как он взвешивает на весах икру, старался, чтобы все было точно чуть ли не до грамма. Али Гусейн страстно спорил с ним, но торг все же завершался умиротворением обеих сторон. И как-то, получив деньги за проданную икру и прощаясь, Али Гусейн вдруг сказал отцу:

— Ты один здесь честный человек!

Так что, я думаю, Рубен сейчас говорил мне правду, что уважал моего отца.

— Ладно. И ты меня прости, — сказал я Рубену.

— Нет, это ж надо! — раздухарился Володя. — Этому придурку опять повезло — соседа встретил! И тут же чуть не получил пиздюлей! Все законно!

— Поменяйся с Рубиком местами, — сказал Гурам. — Им есть о чем поговорить.

— А так говорить не могут? — спросил с вызовом Володя. — Нас стесняются?

— Ты ехать хочешь? — спросил Гурам.

— Хочу, — сказал Володя, не понимая, куда Гурам клонит.

— Так вот, чтобы он мог вести машину и говорить, Рубик должен сидеть на твоем месте. Понял?

— Опять ему фартит! — зло сказал Володя и вылез из машины.

Рубен сел рядом со мной, и мы поехали.

— Моих когда ты видел в последний раз? — спросил негромко Рубен.

— В 88-м, — сказал я. — Как раз перед этими событиями я приезжал в Баку летом. Мать твоя уже умерла, видел Ашхенку и Амалю.

— А Веника не видел? — спросил Рубен.

— Беник закончил институт и работал уже в Ереване, — сказал я. — Ты не знал?

— Нет, — сказал Рубен. — Откуда?

— Мог ведь переписываться с ними.

— Дурак был, — всхлипнул вдруг Рубен. — Я ведь много раз выходил на волю, сроки у меня всегда были небольшие, но домой не ехал. Стыдно было к нам во двор прийти. Когда помоложе был — приходил, ты видел. А когда старше стал — стыдно стало. А Элька как?

— Эля вышла замуж за фотографа, у него ателье было на Телефонной. Две дочки у нее. А где сейчас — не знаю. Все армяне с нашего двора вроде остались живы, но куда разъехались — не знаю.

— А смогу я кого-нибудь найти? — спросил Рубен. — Как думаешь?

— Я думаю, легче всего найти Веника, он на заводе синтетического каучука в Ереване работал после распределения. Наверное, остался в Ереване. Куда ему еще ехать? Хотя, знаешь что? У вас ведь дядька в Америке обнаружился.

— Какой дядька? — удивился Рубен.

— Брат твоей мамы. После плена он попал в Америку и там и остался.

— Дядя Амо? — поразился Рубен. — Мать думала, что он убит.

— Нет, жив, и там он стал миллионером, — сказал я. — Фотографию я видел — он с семьей снялись на лужайке возле своего дома.

— Смотри, Гурам, Рубик теперь завяжет и в Америку свалит за наследством! — сказал сзади Володя.

Рубен тут же толкнул меня легонько локтем и, когда я посмотрел на него, сделал знак, мол, потише об этом. Я понял.

— Потом Веник сказал мне, что дядька умер, — сказал я, подмигнув Рубену. — Он ведь старше твоей матери был, верно?

— Старше на шесть лет. И потом, зачем ему мы, беднота! — сказал Рубен с неподдельной обидой.

Этот дядя Амо завалил семью Лалазаровых посылками: там были женские чулки, белье, одежда, радиоаппаратура, джинсы, мужские рубашки (одну я купил у Веника по льготной цене, как ближайший сосед, тогда такие рубашки были высшим шиком и назывались «батен-даун»), газовые зажигалки, жевательная резинка и разная мелочь, стоившая на черном рынке огромных денег. Семья Рубена развернула бойкую торговлю посылочным товаром (в месяц раз приходили им посылки из США) и, примерно, полгода семья жила припеваючи, пока Арусяк вдруг не вызвали в соответствующие органы и после этого прекратились и посылки, и связь с дядей Амо. (Я был в курсе, поскольку адрес на конвертах писем дяде писал по-английски я.)

— Так что не думаю, что родных тебе надо искать в Америке, поищи лучше в Ереване, — сказал я.

— Буду теперь искать, — сказал Рубен. — Хороший был у нас двор, — с душой сказал вдруг он. — Как вспоминаю — так плакать хочется.

— А ему все время хочется плакать, — подал голос Володя.

— Глохни! — осадил его Гурам.

— А про Джулю Кочарову что-нибудь знаешь? — спросил Рубен.

Джуля жила в квартире на нашем же общем балконе. Она была ровесницей Рубена, жила ее семья в военные годы в жуткой нищете, ходила Джуля в каких-то обносках, лицо у нее было очень некрасивое, со следами от оспы, но с детских лет она с утра до вечера пела неземной чистоты звонким голосом. Пела арии из опер, неаполитанские песни.

— Знаю. Джуля закончила консерваторию по классу вокала. получила распределение в Луганск, стала там примой-певицей и приезжала в Баку на гастроли, пела в филармонии. Почти весь наш двор был тогда на ее концерте. Завалили ее цветами. На «бис» вызывали.

— Я знал, что она будет певицей, — сказал Рубен. — Как она пела! До сих пор в ушах звучит ее голос. Я ее, можно сказать любил, хотя сколько мне лет тогда было? Тринадцать-четырнадцать… А первый свой серьезный срок я получил, когда для нее хотел украсть бриллианты в одном доме. Забрался туда по водосточной трубе. Все вроде прошло чисто, но спуститься вниз не смог — боялся идти по карнизу! Когда туда лез — вниз ведь не смотрел, а обратно — как увидел высоту — испугался. Если б получилось — Джуля не жила бы в бедности. Я очень хотел ей помочь. А она и не знала, что я ее любил, что я для нее бриллианты хотел стырить.

— Вот здесь направо, — тронул меня за плечо Володя. — И вон у той продуктовой будки можешь тормознуть.

— Я тебе оставлю номер своего телефона, — сказал я Рубену. — Позвони, а я попрошу двоюродную сестру в Ереване поискать через адресный стол Веника. Может, что и получится.

— Прости, Сержик, если что не так.

— А ты забери свои деньги, — протянул я Володе его пятьдесят долларов. — С земляков деньги не берут.

— Да ладно! — отмахнулся, выходя из машины Володя. — Выпьешь за наше здоровье!

— Забери, — сказал ему Гурам. — Он не возьмет.

Володя забрал свои деньги. Я записал Рубену номер своего телефона.

— Спасибо, Сержик, — сказал мне Рубен. — Все же хороший у нас был двор, скажи!

— Не то слово! — сказал я, и мы с Рубеном обнялись.

Был бы он один, пригласил бы к себе домой. А с такой компанией…

Двоюродная сестра раздобыла мне адрес Веника. Но Рубен так и не позвонил мне. Видно, опять стыдно стало.

Декабрь, 2010 г.

МНЕ НРАВИТСЯ ШУЛЬЖЕНКО

Я получил открытку с приглашением на телефонный разговор с Чарджоу. Целый вечер я ломал голову, кто из моих знакомых мог оказаться в Чарджоу, так и не вспомнил ничего. На следующий день решил отпроситься на работе и поехать на почту.

Гришка, старший дизелист, узнав в чем дело, сказал:

— Можешь даже не отпрашиваться у бурильщика. Я справлюсь. Никто не заметит.

— Как поговорю, постараюсь вернуться, если будет попутка, — сказал я.

— Да не бери в голову! — отмахнулся Гришка. — Хорошо еще, если отсюда будет попутка.

Попутка подвернулась. В середине дня пришла машина с цементом, мы с Гришкой и еще двумя рабочими выгрузили мешки, и вот на этой машине я и уехал с буровой.

Кого хотите я ожидал услышать в телефонной трубке, только не Ирку Крикалеву.

— Сережка, не падай, это я! Узнала твой адрес от Олега Дементьева. Мы с тобой оказались соседями. И завтра я приезжаю в твой Катта-Курган в командировку. Сможешь встретить меня?

— Что за вопрос, Ира! Конечно, встречу.

— Как у вас с гостиницами?

— Не знаю, никогда не жил здесь в гостинице. Можешь остановиться у меня, — сказал я и замер, ожидая ответа.

— Если не стесню тебя, то предложение принято, — сказала Ира, и в тот момент я очень обрадовался, что она остановится у меня. Сомнения начались позже.

На буровую я в тот день не вернулся — час простоял на проселочной дороге, ведущей в сторону буровой, и пошел домой. Все это время я думал, что я скажу Людке. Дело в том, что я с полгода назад познакомился на танцах с Людой — 17-летней девушкой, у нас начался бурный роман, и уже больше четырех месяцев она жила у меня. У Людки была, на мой взгляд, идеальная для женщины фигура: очень узкая талия, переходящая в какие-то нереальной красоты соблазнительные ягодицы — как будто с карикатур Бидструпа; полное отсутствие живота — я все время сравнивал ее с гончей, такой у нее был подтянутый живот; небольшие груди, пшеничного цвета волосы — короче, когда после наших любовных утех Люда вставала, включала электроплитку, доставала сковородку, чтобы сделать по моей просьбе яичницу, я минуты две следил за ее движениями, изгибами ее голого тела, и мне казалось, что это не девушка, а какое-то неизвестное животное, по красоте и грации превосходящее обычное человеческое создание. И я не выдерживал, говорил:

— Люда, бросай все, иди сюда!

Вот, это я рассказал, чтобы вы поняли, чем для меня была Люда.

Теперь об Ире.

В Иру я в студенческие годы был влюблен. Она была девушкой моего приятеля Рудика, мы часто бывали вместе на разных вечеринках, собирались на праздники и просто так — послушать музыку, потанцевать. Я всячески скрывал свое отношение к ней, старался общаться как со всеми, но думаю, она знала, что я ее люблю. Я своего чувства к ней жутко стыдился: все же она была девушкой моего товарища, и сама мысль о том, что я полюбил девушку товарища была для меня страшной. Я встречался с другими девушками, приводил их на вечера, где должны были быть Рудик с Ирой, демонстрировал увлеченность своей новой знакомой и все равно оставался в плену Ириных чар. Ира всегда относилась ко мне с ровной симпатией и даже могла шепнуть про очередную мою «маскировочную» пассию: «У тебя хороший вкус!».

Ирка была душой нашей компании: она отлично танцевала рок-н-ролл, не просто судорожно дергаясь и подпрыгивая, как делали мы все, а они с Рудькой где-то брали, видно, уроки, потому что танцевали рок по всем правилам и так, что на вечере в нашем институте сразу вокруг них образовывался кружок и все смотрели, как они танцуют. К тому же Ира отлично пела джаз и притом на английском, подражая Элле Фитцджеральд. Как-то у нас в институте был вечер, и Витя Пищиков, руководитель институтского джаз-бенда, уговорил ее спеть. Ира спела пьесу «Хау хайт дзе мун», что в переводе значит «Как высоко луна», спела под Эллочку и в отведенных для импровизации тактах вдруг вставила слова из песни, исполняемой Рашидом Бейбутовым. Размер и тональность, к нашему всеобщему удивлению оказались у этой песни и песни Фитцджеральд одинаковыми:

Цвети под солнцем, страна родная,

Земля родная, Азербайджан!

Это вызвало буквально шок в зале, аплодисменты, свист, и в ближайшем номере институтской газеты «За нефтяные кадры» появилась заметка о вечере, где очень хвалили выступление студентки мединститута Ирины Крикалевой, а про Витьку Пищикова, который уговорил Иру участвовать в концерте, там было написано: «Неприятно поразило зрителей вульгарное исполнение студентом-промысловиком Пищиковым песен из репертуара Ива Монтана».

Это была явная ложь. Пищиков вышел в черном «монтановском» свитере и пел песни Монтана, подпрыгивая, делая разножку и выкручиваясь, как делал это Ив Монтан. Почти всем его выступление понравилось, но Ирку публика признала безоговорочно.

Надо сказать, что мы не были стилягами, но некоторые приметы этого стиля времени принимали бесспорно. Мужчины — узкие брюки, иногда прическа — кок на голове, а девушки — платья колоколом, причем у девушек было больше возможностей оставаться стильными, не переступая разумную черту. И Ирка была в этом смысле самая стильная. Отец ее был артистом нашей филармонии, эстрадником-имитатором и часто выезжал на гастроли, бывал в республиках Прибалтики и даже в странах народной демократии и привозил Ирке клевые наряды. И поэтому еще она была лучше всех. К тому же у нее был еще один большой плюс — ее брат Виктор играл в бакинском «Нефтянике» полузащитником и потому к Ире часто подходили болельщики и церемонно выражали ей свое восхищение братом.

Иногда от них трудно было избавиться: болельщики могли тащиться за нами по всему нашему Бродвею — улице Торговой, где по вечерам мы любили прогуливаться. Обычно это выглядело так: в середине нашей шеренги шли Рудик с Ирой, а по бокам вся наша шобла. Я подозревал, что и остальные мои товарищи были неравнодушны к Ире. А тут еще хвост из болельщиков «Нефтяника», все в широких штанах, в жутких кепках из букле и ковбойках фабрики им. Володарского. Но Иру они не смущали, и даже, мне кажется, она была довольна такой разношерстной свитой поклонников.

В том, насколько болельщики фанатичны, я убедился совершенно случайно и запомнил этот случай на всю жизнь. Однажды наш друг Олег Дементьев должен был отправить Ире деньги в Ленинград, куда она уехала на практику, чтобы она купила ему там в комиссионке фирменную куртку. Но выяснилось, что он не знал ее отчества, а без отчества деньги на «До востребования» не принимали. И ни у кого нельзя было узнать — было лето, отец Иры уехал на гастроли, брат был на сборах, а Рудик отдыхал с мамой и сестрой в Пятигорске. И вдруг Олега осенила идея: отчество Ирки должны знать болельщики «Нефтяника»! Мы пошли к месту, где они собирались под таблицей чемпионата страны, и Олег сходу бросил клич:

— Кто знает инициалы Крикалева?

Ему тут же болельщики ответили почти хором:

— В.П.!

— Петрович или Павлович? — спросил Олег.

— Петрович! — уверенно ответили болельщики.

Олег отправил Ире деньги с отчеством «Петровна», и она их получила. Вот какие у нас грамотные футбольные болельщики!

Меня поражало, что Рудик может отдыхать спокойно в Пятигорске, а не находиться в Ленинграде, рядом с Ирой. Я на его месте ни за что не оставил бы ее там одну. Да и просто не смог отдыхать где-то без нее, у меня это просто не получилось бы. Так я думал. А Рудик, возможно, думал иначе. Ведь он был, как говорили все, писаный красавец — считалось, что он как две капли воды похож на Роберта Тейлора из кинофильма «Восьмой раунд». У него было полно поклонниц, и когда мы гуляли по Торговой, на него засматривалось куда больше девушек, чем мужчин на Иру, так, во всяком случае, сказала мне моя двоюродная сестра Лена, которая считала Рудика очень интересным молодым человеком, а Иру смазливой девчонкой, умеющей себя преподнести, но не более. Словам Лены в отношении Иры я не очень-то поверил, а вот про Рудика она, на мой взгляд, сказала правду. Но со всех точек зрения эта пара — Рудик и Ира — была просто показательная. И когда она распалась — даже не знаю до сих пор, почему это произошло, распалась и наша компания.

Распалась постепенно: сначала Пищиков ушел со своей новой девушкой встречать Новый год в ее компанию; потом Ариф рассорился с Наташкой, и эта пара выпала из гнезда; Гога и Карина решили пожениться, потому что у них уже намечался ребенок и интерес к нашим сборищам у них пропал… В общем, остались одни руины от старой компании. А Ира практически исчезла из поля моего зрения. На Торговой она уже не появлялась. И кто-то мне сказал, что она встречается теперь со взрослым мужчиной, адвокатом. Рудик не очень-то переживал разрыв, вскоре у него появилась новая девушка, на которой он в конце концов и женился. Да и я увлекся потом своей сокурсницей; четыре года не замечал ее, и вдруг увлекся, да так, что чуть было не женился. Правда, перед дипломом у нас уже начались склоки, и очень вовремя подоспело распределение. Меня отправили в Среднюю Азию, точнее в Узбекистан, где я проработал год инженером в вышкомонтажной конторе, а потом меня уволили за нарушение дисциплины (я подрался с начальником участка) и перевели в Катта-Курган простым рабочим-дизелистом. Вот такие виражи во времени и пространстве совершили мы с Ирой. И вот теперь оказались почти рядом — нас разделяла Аму-Дарья.

Даже в самых радужных и фантастических мечтах я не мог себе представить, что Ирка Крикалева, недосягаемая и такая желанная, может вдруг искать со мной встречи и даже согласится остановиться у меня. Неужели судьба подкинула мне шанс осуществить мою давнюю мечту и овладеть Иркой Крикалевой? Кровать у меня одна — это уже плюс, как бы обстоятельство, вынуждающее к близости. Правда, я могу по-джентльменски спать на полу, но все равно это шанс — оказаться с Иркой Крикалевой в одной комнате, а дальше пусть решит судьба, пусть будет так, как карта ляжет! Прав Фрейд — заторможенный рефлекс требует разряжения. Мечты должны сбываться.

Придя домой, я сказал Люде, что завтра приезжает мой родственник из Баку, он большой начальник в Министерстве геологии, совершает инспекторскую поездку по нефтеразведкам Средней Азии, и, надеюсь, он поможет мне перейти обратно на инженерную должность здесь же в Катта-Кургане. Надоело мне мыть пол в буровой под рев дизельных двигателей и разгружать машины с цементом. Людка мне поверила, и мы договорились, что два дня она поживет у себя дома, а я, как только провожу своего родственника, тут же дам ей об этом знать. Последняя ночь перед приездом Ирки у нас с Людкой была особенно жаркая, как будто бы мы расставались с ней не на два дня, а чуть ли не навсегда. А на утро Люда встала раньше меня, сбегала домой и принесла раскладушку.

— Не будешь ведь ты спать на полу, — сказала она. — Да и дядьке твоему будет неудобно за причиненное тебе неудобство.

Я поцеловал Людку, а про себя решил, что раскладушку спрячу в нишу за шкафом и вытащу ее только в том случае, если вариант с кроватью на двоих не пройдет.

Ирка приезжала поездом «Красноводск — Ташкент», он приходил поздно вечером, время в пути от Чарджоу до нас было часов пять, и получалось, что Ира села в поезд после работы.

На работе я рассказал Гришке подробно, что значит для меня Ира — про Людку он все знал; рассказал, как я представил дело Людке, и, в общем, по-мужски Гришка меня понял. Единственное что, посоветовал быть поосторожней, чтоб случайно не погореть.

— Твоя эта Ира приедет — уедет, а вторую такую как Людка ты здесь не найдешь, учти, — сказал он мне и был прав. Людка, кроме ее бесспорных для меня женских достоинств, была еще и необыкновенным человеком: все схватывала на лету. Она руководила детским вокальным кружком при местном Доме пионеров, о джазе имела общие представления, а послушав месяц мои записи, уже запросто свинговала и по первым звукам узнавала Нат Кинг Кола, Фрэнка Синатру, Пегги Ли или Дорис Дей. Не каждый из моих товарищей, любителей джаза мог сразу назвать имя исполнителя, как это делала она. А сложную музыку типа Дэйва Брубека или Джерри Маллигана она понимала на самом деле, не притворяясь, как, например, мой товарищ Марик.

Не могу не рассказать один случай: как-то у меня дома в Баку на проигрывателе крутилась пластинка Майлса Дэвиса. Марик сидел рядом на диване, а я говорил в это время в дверях с соседом. И слышу, пластинка заела и крутится на одном месте. Отойти не могу, надо договорить с соседом, а Марик почему-то тонарм не передвигает. Наконец я распрощался с соседом и вошел в комнату: Марик сидел с эстетствующим видом и наслаждался звуками трубы Майлса Дэвиса.

— Как лабает, скажи? — спросил я Марика.

— Класс! — сказал Марик. — Потрясающий трубач.

— Клево, да?

— Что тут говорить! — понимающе сказал Марик. — Ловлю кайф.

— Ну тогда толкни адаптер, а то заела пластинка, — сказал я и подтолкнул адаптер — мелодия продолжилась.

Так выяснилось, что Марик притворялся, что понимает и любит современный джаз. Эту историю я часто вспоминаю, когда кто-то расхваливает авторский фильм или абстрактную картину, явно повторяя чужие слова, абсолютно не разбираясь в предмете разговора, с единственным желанием выглядеть умнее, чем он есть на самом деле.

Так вот Людка была не такая — она сразу проникала в суть вещей и чувствовала себя в новой среде как рыба в воде. То же самое с литературой. Она стала читать вслед за мной книги, которые я брал в местной библиотеке и выяснилось вскоре, что мне есть с кем поговорить здесь о литературе. А в японский вокальный ансамбль «Даг Дате» она влюбилась настолько, что разучила их песни на английском языке (японский квартет пел американские песни на английском) и стала репетировать «Гуд бай май Конни Айленд» с детьми в своем кружке в Доме пионеров. Вот такая была моя Людка.

Ирку я встретил и был поражен ее видом. Нет, она не стала менее красивой, повзрослела, конечно, но внешне выглядела почти так же, как пять лет назад, когда я ее видел в последний раз. Но в памяти у меня осталась стильная девчонка, такая, знаете, модная, сексапильная, как с обложки заграничного журнала, пусть даже польского, но вид у нее всегда был не советский. А сейчас я увидел нормальную советскую девушку в платье цвета хаки со множеством карманчиков, с погонами, она была в обыкновенных босоножках и со спортивной сумкой на ремне. В общем, Ирка была похожа на археолога — целая группа московских археологов работала в километре от нашей буровой на кургане Тамерлана, как они называли этот с виду обыкновенный холм. Вот Ирка была похожа на этих девчонок-археологов.

— Что, сильно изменилась? — спросила Ира, прочитав на моем лице, очевидно, некоторую растерянность.

— Совсем немного, — сказал я, и мы дружески обнялись. — Даже не пойму сходу…

— Я тебе помогу, — сказала Ира. — Я уже не стиляжка, верно?

— Да, — согласился я. — Мы ведь повзрослели.

— Что верно — то верно, — согласилась Ира. — Но тем не менее ты вот в узких брюках, рубашка на тебе стильная, в цветочек. Ботинки рабочие желтые китайские с подковками. Стилюешь все же…

— Скорее по привычке, — сказал я. — Тут всем мой вид до фени. Это я для тебя принарядился.

— Скажи, как меняется сознание? — взяла меня под руку Ирка. Я уже нес ее сумку и мы шли с вокзала пешком ко мне домой. Вокзал был недалеко от моего дома. — Ну могли мы на первом курсе представить, что попадем в эти пески, совсем в другую жизнь, встретимся с людьми, у которых абсолютно другие понятия обо всем, другие ценности, приоритеты… У меня до сих пор ощущение, что я живу новой жизнью. И что интересно, мне кажется, что все здесь почему-то более настоящее, чем в той нашей жизни.

Я слушал Ирку и понимал, что снова, как раньше, попадаю в зону действия ее чар даже не женских, а скорее человеческих. Ирка и тогда умела внушать окружающим свои представления о жизни, предметах, людях, и выходило у нее это так ненавязчиво, что все считали, что так оно и есть, что и они так думали, просто Ирка первая сказала это. Вот такая у Ирки была способность, и я сейчас, слушая ее, вспомнил об этом.

— У меня тоже возникают подобные ощущения. Я думаю, это потому, что мы вышли из-под родительской опеки, — сказал я, поддерживая начатую Иркой тему. — И вдобавок к этому переместились в пространстве на тысячи километров, окунулись в другую жизнь. А раньше ведь мы беззаботно резвились, как молодые животные. Так мне теперь кажется. Да и сейчас, не уверен, что я далеко продвинулся в своем миропонимании… Такой же весенний человек, по сути, — сказал я.

Слово «весенний» мы употребляли как синоним «легкомысленный». Откуда оно взялось в нашем лексиконе, теперь точно не помню, кажется, из фельетона Ильфа и Петрова «Как создавался Робинзон». Там есть такая фраза: «В глазах у редактора была такая мартовская весенняя пустота…». И мы все считали себя в те времена «весенними» людьми и даже гордились этим.

— А я уже не весенняя, — сказал Ира. — Может, из-за своей специальности. Знаешь, когда больной умирает на твоих глазах, это очень тяжело. Даже если нет в этом твоей вины. А если чувствуешь, что сделала что-то не совсем правильно, что надо было по-другому лечить, тогда — хана. Уже не до весеннести. Так что могу тебе только позавидовать. Ты ведь имеешь дело с железом.

— Да, но у нас тоже бывают истории, не дай Бог! — сказал я. — Например, когда я работал в вышкомонтажном цехе, мы перетаскивали буровые вышки по степи. Ну, представь, 50-метровую вышку, которая стоит на салазках, тащат тягачи, а еще несколько тракторов канатами удерживают ее от возможного падения. Синхронно и медленно двигается по степи вся эта система, и, не дай бог, кто-то прибавит газу — вышка может рухнуть. И вот однажды один тракторист, — после пьянки или просто был уставшим — задремал в тракторе, дорога ведь однообразная, а потом открыл глаза, понял что уснул, испугался, глянул на верх вышки — а над ней облака плывут и ему показалось, что вышка падает — он рванул задний ход, ну и вышка стала падать. А когда вышка падает, она падает так, что не разберешь, в какую сторону — начинает вертеться. Все, кто заметил падение, бросились врассыпную, и я в том числе. Я еще заорал как сумасшедший и почему-то: «Полундра!». Представляешь? Все же влияние ККФ — Краснознаменной Каспийской Флотилии; морячки, помнишь, как начинали шухариться на танцах, орали «Полундра!», звали своих на помощь. Вот и я так. И все же трое погибли тогда, трое рабочих из тех, которые шли у основания вышки с флажками — не успели убежать. Так что у нас хоть и железо, но опасное…

— А мне казалось, что вы все будете работать в конструкторских бюро, в светлых комнатах, у кульманов, все в нарукавниках, — сказала Ира и крепче прижала мою руку к себе. — Мне сказали, что Пищиков по распределению попал в Гурьев. В конструкторское бюро.

— Да, Пищиков в конструкторском, — сказал я. — Работает у кульмана, как ты говоришь. А Ариф Гаджиев недалеко от него — в Форте Шевченко. Но на буровой. И Дымент на буровой в Карши.

— А где Артем? — спросила Ира.

— Артем в Алма-Ате, — сказал я. — Как и я вкалывает на рабочей должности.

Мы начали вспоминать наших общих друзей и так дошли до моего дома.

— И я живу в подобной мазанке, — сказала Ира, оглядев мою халупу. — Тоже снимаю. И, знаешь, привыкла уже к туалету во дворе, к отсутствию холодильника, душа. Практически только ночую дома — остальное время в больнице.

Я предложил Ире сходить поужинать в ресторан «Зеравшан» — единственное приличное заведение в моем городке, но Ира отказалась.

— Я бы выпила с удовольствием зеленый чай, если есть у тебя. Поужинала я в вагоне-ресторане.

Я поставил чайник и достал бутылку вина, коньяк, конфеты ташкентские. Включил магнитофон. Атмосфера для охмурежа вроде создавалась.

— Что будешь пить? — спросил я Иру.

— Давай коньяк, — сказала Ира. — На работе привыкла к разбавленному спирту. А помнишь наше вино «Кямширин»? Здесь такого нет…

Мы опять пустились в воспоминания и как-то неожиданно вышли на тему разлада нашей компании, разрыва Иры с Рудиком.

— Понимаешь, со мной произошло то, что марксисты названивают «производительные силы перерастают производственные отношения». Рудька — хороший парень, но недалекий. Пока мы оба стилевали, все было нормально — гуляли по Торговой, все на нас внимание обращали, танцевали на вечерах в институте рок-н-ролл. Вот и все. А когда я почувствовала, что мне этого мало, сам собой обрисовался новый человек, намного старше меня, он мне много дал… Он женат, но я не жалею о том времени, что была с ним. Я сразу повзрослела, поумнела и удивлялась, как жила до знакомства с этим человеком.

— Твоя Эллочка, — сказал я, потому что в это время Элла Фитцджеральд запела ту самую пьесу «Хау хайт дзе мун».

— Ты знаешь, я остыла к ней, — сказала Ира. — И, ты не поверишь, но мне нравится Шульженко.

У меня чуть не выпал из руки стакан с коньяком.

— Ты не шутишь? — спросил я.

— Нет, — сказала Ира твердо. — Я люблю Клавдию Шульженко.

Дело в том, что мы, фанаты джаза, не признавали советскую массовую музыку, которая ежедневно транслировалась по радио, звучала отовсюду. Все эти комсомольские песни, песни про целинников, про космонавтов, даже появившееся недавно советское танго «Цветущий май» вызывали у нас стойкое отторжение. А про инструментальный квартет Тихонова, исполнявший песни советских композиторов в более-менее ритмичном стиле, наш товарищ Артем сказал с душой и как бы подвел черту под этой темой:

— Ненавижу их музыку.

И Клавдия Шульженко входила в эту самую «их музыку» — ее песни ритмически рыхлые, на наш взгляд, дрейфовали где-то между романсом и цыганщиной. Ну как мы могли воспринимать мелодию такой, например, песни, где пелось про то, что «я разлюбила вас, в сердце огонь погас, прошлого мне не жаль, я холодна, как сталь…») после того как услышали диск Каунта Бейси «Е= мс2»? Смешно! И вдруг Ирка, которая была страстной поклонницей джаза и ненавистником «их музыки», говорит такое.

— Понимаешь, — продолжала Ира, — наверное, все же возраст сказывается. Хотя ее «Синий платочек» всегда мне нравился.

— «Синий платочек» и мне нравился, — сказал я. — Так же, как «Темная ночь». Вообще, песни войны все хорошие и я их никогда не сравнивал с джазом.

— Джаз я по-прежнему люблю, — сказала Ира. — Но люблю и Шульженко, вот люблю и все! Слушаю ее песни, и что-то внутри меня она задевает своим голосом, манерой исполнения, темами, мелодиями своих песен. Прости, но это так.

— Прощаю, — сказал я. — Как ветеран нашего бибопского движения ты имеешь право на побочные увлечения.

Ирка молча чокнулась со мной и мы выпили коньяк.

— А у тебя здесь пахнет женщиной, — сказала Ира.

— Почему ты решила? — удивился я.

— Да по мелочам. Вон на полках для посуды салфетки постелены. Мужчина до этого ни за что бы не додумался. Шелковая подушечка с иголками на подоконнике лежит. И вон под кроватью тапки женские!

Черт! Как я не заметил эти тапки! От остального можно было отболтаться, а тапки — полный провал.

— Ну ты прямо как Шерлок Холмс! — сказал я. — От тебя ничего не скроешь.

— А чего скрывать? Вполне естественно, что у тебя есть здесь чувиха. Было бы странно, если бы ты был один. А она не может сюда нагрянуть? — спросила Ира.

— Нет, — сказал я. — Она знает, что ко мне приехали гости.

— Что приехала женщина? — уточнила Ира.

— Да, — сказал я, ни секунды не поколебавшись.

— Значит, она тебе доверяет, — сказала Ира.

— Чего я на ее месте не делал бы, — сказал я и потянулся к Ирке, чтобы поцеловать ее.

Ирка ответила мне легким прикосновением губ и это была уже маленькая победа — я поцеловал Ирку в губы!

— Может, ты и прав, — сказала задумчиво Ира. — Ведь что такое измена, верность? Такие же понятия, как щедрость, храбрость, трусость, лживость… То есть правила игры, созданные людьми. А природа выпускает каждого человека на какой-то крошечный промежуток времени, и неужели человек должен стеснять себя, ограничивать какими-либо нормами?

То, что она сейчас сказала, показалось мне немного сложным, во всяком случае, не совсем подходящим к данному моему состоянию — я уже обозначил направление своих устремлений, и мне хотелось продолжить начатое. Я глубокомысленно вздохнул и разлил коньяк.

— А как понятия — честность, порядочность? — спросил я автоматически, почти так же, как на экзаменах иногда неожиданно угадывал правильный ответ.

— Эти вопросы для себя каждый решает сам, — сказала Ира. — Исходя из своих представлений о жизни, воспитания. А вот в вопросе отношения полов, мне кажется, тут человек бессилен, в нем могут проснуться такие молекулярные силы, которые разорвут все к чертовой матери. Все представления о морали.

Ира чокнулась со мной, и мы выпили.

— Давай станцуем, — предложил я.

Оркестр Гленна Миллера играл «Мунлайд сереней». Непревзойденный хит тех годов.

— Давай, — согласилась Ира. Встала и обняла меня так, как в свое время обнимала Рудьку во время танца — это была ее фирменная «хватка». Мы молча подвигались в танце, я не верил в реальность происходящего — танцую с Иркой Крикалевой где-то в дебрях Средней Азии, прижимаю ее к себе и чувствую ответные положительные флюиды. Неужели все это на самом деле?!

— Вот во мне сейчас бушуют те самые молекулярные силы, о которых ты говорила, — прошептал я Ирке на ухо. — Не знаю, что с ними делать.

— Их нужно выпустить к чертовой матери! — сказала Ира, прижалась ко мне и положила голову мне на плечо. — Я теперь всегда так поступаю…

Внутренне ликуя и в то же время опасаясь, что вдруг по какой-то причине все сорвется, я стал в танце приближаться к кровати и по дороге выключил свет. Ира подняла голову и я ее поцеловал, одновременно усаживая на кровать.

— А ты знаешь, в последнее время мне нравится это делать при свете, — сказала Ира, освободившись от поцелуя.

Я чуть было не спросил тупо: «Что делать?» Но вовремя спохватился, а Ира сказала:

— Я должна сходить в туалет. Где он у тебя?

Я показал Ирке, как пройти в туалет. Он был во дворе, в самом дальнем углу, и Ире пришлось пройти мимо моих соседей, бухарских евреев, а те знали Люду. Ну, что поделаешь, лес рубят — щепки летят! — попытался я успокоить себя. Глава семьи Иосиф был не опасен, а вот его жена Белла могла запросто потом спросить Люду: «Люда, а что за девушка была у вас?». А если попробовать предупредить ее, чтоб ничего не говорила Люде — это могло только раззадорить ее любопытство и притом с непрогнозируемыми последствиями.

Ира вернулась. Я попытался ее обнять, но она отстранилась и стала готовиться ко сну — намазала каким-то кремом лицо, достала ночную рубашку. Попутно она рассказала мне, зачем приехала: какой-то их постоянный пациент, член райкома, попал здесь в местную больницу с диагнозом бруцеллез, а у него еще и сердце не в порядке, и вот Ира, как его лечащий врач, приехала за больным, чтобы увезти в свою больницу.

— Если вдруг завтра не удастся его забрать, тогда, значит наша встреча продлится, — сказала Ира. — Ты хочешь этого?

Она уже закончила приготовления ко сну и я притянул ее к себе:

— А ты сомневаешься?

— В тебе — нет, — сказала Ира. — Ты ведь был влюблен в меня? — она сказала это и стала снимать с себя платье. — Делай, как я, — подала она мне команду, когда снимала платье через голову, и я тут же скинул с себя свою рубашку. — Ведь был влюблен? — повторила Ира, расстегивая бюстгальтер.

— Очень, — сказал я. — Мне казалось, что ты не догадывалась. И Рудька мой друг. Я страшно стыдился этого… — говорил я, снимая брюки.

— И вот мы сейчас сольемся в экстазе!

Ира скинула с себя трусы и стояла передо мной абсолютно голая. Фигурка у нее почти не изменилась — мы ведь как-то две недели жили всей компанией в палатке на берегу моря в Бильгя и я хорошо помнил, как выглядит иркино тело. Но тут же пронеслось у меня в мозгу: «До Людки ей далеко». А насчет «сольемся в экстазе» — эту фразу мы услышали в фильме «Мистер Питкин в тылу у врага», была такая английская не очень смешная комедия, и мы все эту фразу часто употребляли по случаю и без.

В комнате моей было светло, я смотрел на голую Ирку обалдевшим взглядом, а сам все еще стоял в трусах.

— Давай я тебя раздену!

Ира подошла и сняла с меня трусы. А дальше уже я превратился в обыкновенного самца, которым руководили только инстинкты, временами направляемые искусной партнершей в нужное русло.

А потом мы с Иркой молча курили, и каждый, наверное, думал о своем. Я думал о Людке. Честно скажу, вдруг меня начала мучить совесть. Именно после того как я совершил прелюбодеяние. До этого даже отдаленно мне такая мысль не приходила в голову. А сейчас вдруг начались угрызения совести: Людка сидит дома, думает обо мне, как я с дядькой решаю жизненно важный для меня вопрос, и даже не подозревает, какой поступок я только что совершил.

Ирка как будто угадала мои мысли.

— А твоя чувиха чем сейчас занята? — спросила она меня.

Поразительно, я давно заметил, что все женщины — хорошие телепатические приемники. Вот простой пример: представьте, что ваш взгляд вдруг остановился на вырезе женского платья, вы рассматриваете ложбинку между грудями, истоки грудей. И тут же женщина, не видя вас (вы стоите сбоку, в комнате есть еще люди, предположим, это бухгалтерия), спохватившись прикрывает вырез рукой или выпрямляется, чтобы вид стал практически неинтересным. Замечали такое? Со мной сто раз так бывало.

— Сидит дома, телевизор смотрит, — как можно беспечней ответил я и тут же сам задал вопрос, чтобы Ирка дальше не ворошила эту тему:

— А у тебя кто-нибудь есть в Чарджоу?

— Официально я считаюсь любовницей главврача-туркмена, — сказала Ира. — Хороший человек, отличный специалист и симпатичный мужчина. У нас в больнице все это знают, может, знает даже его жена. Она типичный национальный кадр, ходит в национальной одежде, в цветастых шароварах…

— Она может тебе устроить бенц? — спросил я.

— Может, — сказала Ира. — Но не захочет, я думаю. У них все же многоженство в генах заложено, так что она своего мужа понимает. Тем более, что я ни на что не претендую.

— А с тем, из-за которого ты ушла от Рульки ты поддерживаешь связь? — спросил я.

— Понимаешь, я бы с удовольствием поддерживала эту связь, несмотря на то, что он женат и имеет детей. Он меня бросил, научил всему — и хорошему, и плохому, и бросил, — сказала Ирка, затянулась глубоко сигаретой и привстала, чтобы затушить ее.

Я подставил пепельницу.

— Боялся, наверное, что отношения могут зайти слишком далеко? — спросил я.

— Куда уж дальше! — хмыкнула Ира. — Я от него три аборта сделала. Я ведь не уговаривала его, чтобы он бросил семью, детей. Мне просто хотелось быть возле него.

— А почему он ушел? — не удержался и спросил я. — Таких женщин не бросают.

— А он бросил. Потому что нашел другую. Молоденькую, такую же, как и я в свое время, — единственную и неповторимую. И будет сейчас высасывать из нее все соки. Он — типичный вампир. Давай еще по одной шарахнем? — предложила Ира.

— Давай.

Я встал и, как был голый, принес со стола бутылку коньяка и два граненых стакана — другой посуды у меня не было и этот вопрос меня тогда совсем не беспокоил — из чего пить. Разлил коньяк.

— Прости, Ира, — сказал я, когда мы выпили, — может быть тебе не стоило расставаться с Рудиком?

— Однозначно стоило, — уверенно ответила Ира. — Я еще слишком долго с ним продержалась. Ошибка молодости, клюнула на внешность — ведь он был вылитый Роберт Тейлор. А внутри пуст, как барабан.

— Опять прости, Ира, но ты такая женщина, тебе ведь ничего не стоило найти нормального мужчину и забыть своего вампира, — сказал я, закуривая вместе с Ирой еще по одной сигарете. Тогда мы все курили, как паровозы, эти болгарские сигареты «Шипка».

— Так только кажется, — сказала Ира. — Нормальных мужчин очень мало. Помнишь у Окуджавы: «На Россию одна моя мама…». Так и с моим вампиром. На весь Совьет Юнион он один.

Меня вдруг осенило: Ирка сбежала из Баку, спасаясь от своего вампира.

— Ты в Чарджоу по направлению? — спросил я.

— Нет, по зову сердца, — сказала Ира. — По направлению я должна была заниматься диссертацией на кафедре в мединституте.

Я знал, что Ирка была отличницей, получала повышенную стипендию, и потому направить ее куда-то в глубинку не могли. Это нас, сачков — Дымента, Артема, Арифа, Славку, Олега которые учились на тройки и с грехом пополам защитили дипломы, скатав их с уже существующих разработок Уралмаша и Азинмаша, отправили с удовольствием куда подальше. И мы приняли это как должное.

Ирка продолжала тем временем.

— Понимаешь, мне все вдруг показалось таким неинтересным и скучным — сидеть на кафедре, печатать на машинке, эти Ученые советы… Да и дома вдруг все стало действовать на нервы. Отец мой, ты знаешь его профессию. Надоело просыпаться под звуки отчаливающего от пристани парохода, мычания коров, трансляции футбольного матча, настраиваемого радиоприемника… Или схватится он вдруг за горячую сковородку и начинает визжать, как поросенок. А когда поест, ложится на диван и хрюкает, как большая свинья. Это так он репетирует. А меня все это вдруг доконало. И я уехала.

— А как твой брат?

— Брат молодой еще, все играет. Я как то съездила с ним повидаться в Ташкент, когда был у них матч с «Пахтакором». Соскучилась по братику.

Ирка глубоко затянулась и пустила в потолок дым. В свете лампы он хорошо заклубился. Я разлил остатки коньяка.

— У меня еще бутылка есть, — сказал я Ире.

— Ты меня успокоил, — сказала Ира. — А то я думала, последние капли. Выпьем за встречу! — предложила Ира. — Я очень рада, что повидала тебя. Все же то время, когда мы водили хороводы, было таким безоблачным, как детство.

— Не я один тебя любил, — сказал я. — Тебя любил и Ариф, я чувствовал это. Да и Славка всегда вился вокруг тебя.

— Ладно, запишем это в историю болезни, — сказала Ира. — И вы все мне очень нравились. Мне даже временами жалко было, что я уже с Рудькой. Ну, за встречу! А то напиток испаряется…

Мы выпили, и я пошел и принес из своих закромов бутылку коньяка. С Людкой мы привыкли в жару ходить по квартире голыми, а вот что при Ирке я смогу так ходить, меня это удивило. Наверное, потому, что Ирка — врач, так объяснил я тогда себе. Да и она лежала голая на кровати абсолютно спокойно.

— Будем пить до утра! — сказала Ирка, когда я разлил коньяк. — Спать все равно не получится.

— Почему? — спросил я.

— Я не могу с кем-то спать в кровати. Привычка, — сказала Ира.

— А у меня есть раскладушка, — сказал я и достал из ниши раскладушку. Провести ночь, бодрствуя, мне совсем не улыбалось. Даже с Иркой. — Я на ней отлично устроюсь.

— Испугался бдеть всю ночь? — спросила Ира.

— Нисколько, — сказал я. — Мне с тобой очень даже интересно. Просто завтра на работу. Да и тебе тоже…

— Ты прав, — сказала Ирка. — Давай по одной еще шарахнем и спать. Раз появилась раскладушка.

Мы выпили, я положил на раскладушку байковое одеяло вместо матраца, простыни у меня были еще, Ирка дала мне одну подушку с кровати, и я, поцеловав Ирку и пожелав ей «спокойной ночи», потушил свет, лег на раскладушку и приготовился спать.

— Сереж, а у тебя нет ощущения, что здесь мы как на другой планете? — спросила меня в темноте Ира. — Люди совсем другие, запахи другие, даже небо другое. Ты не замечал?

— Замечал, — сказал я. — Первое время мне чуть ли не выть хотелось, глядя на здешнюю луну. Мы тогда монтировали вышку в пустыне, жили в юртах и спали под открытым небом. И ни с кем нельзя было обмолвиться цивилизованным словом…

— А как сейчас? — спросила Ира.

— Теперь уже привык понемногу. А благодаря своей чувихе, ее зовут Люда, — вдруг назвал я имя Людки, — как говорил Иосиф Сталин, «жить стало лучше, жить стало веселей».

Я заговорил о Людке и мне показалось, что этим самым я как бы искупаю часть своей вины перед нею.

— Хорошая девочка? — спросила Ира.

— Да, очень талантливая, все схватывает на лету. Уже знает всех джазменов и может сходу отличить Эллочку от Сарры Воон.

— Ты научил? — спросила Ира.

— Я не учил, она просто слушала, и вдруг я заметил, что могу с ней говорить о джазе. Больше ни с кем до этого я не мог об этом здесь говорить.

— Я тебе завидую, — сказала Ира. — Мой любовник-главврач любит национальную музыку, даже играет на таре. Но такую музыку я еще не воспринимаю, хотя помнишь, кто-то писал в журнале «Смена», что почувствовал истоки джаза, слушая пение китайцев на берегах Янцзы.

— Помню, — сказал я. — Хотя трудно представить такое.

Меня уже клонило в сон.

— Иногда я сижу в чайхане, пью зеленый чай — он хорошо снимает усталость, а по радио всегда передают туркменские песни, и вот я смотрю на женщин, идущих по улице в пестрых национальных одеждах; на мужчин в ватных халатах и огромных папахах; на листья деревьев, прокрытые вечно, как пудрой, песком; на арыки, несущие какую-то непонятного цвета жидкость; на осликов, нагруженных по самую холку и понимаю, что другой музыки здесь и не должно быть. Та музыка, что звучит из репродуктора, самое точное музыкальное сопровождение окружающей меня действительности. И звуки нашего любимого Томи Дорси или Оскара Питерсона звучали бы там кощунственно. Как природа разумно все устроила! Я никогда не могла представить себе…

Это были, наверное, последние иркины слова перед тем, как я погрузился в сон.

Утром, когда я проснулся от звона будильника, Ирка уже умывалась под рукомойником.

— А что ты так рано встала? — спросил я.

— А я уже привыкла вставать в 7 часов утра, — сказала Ира. — Внутренний будильник меня будит.

— Если б не работа — я бы спал и спал, — сказал я, одеваясь. — Через пять минут у меня вахтовая машина.

Я взял лепешку, кусок сыра и гроздь винограда, завернул в газету. Ирка уже освободила рукомойник и я быстро ополоснул лицо.

— Все, я побежал! — поцеловал я Ирку. — В шесть часов я буду дома.

Я выскочил на улицу, быстро пошел к перекрестку, куда должна была подъехать вахтовая машина. Издали я увидел ее — это был обычный грузовик, в кузове которого были сиденья-лавки и сверху брезентовый тент. Машина затормозила возле меня, мне протянули руки, и я легко взлетел через задний борт в машину.

Минут сорок мы тряслись по проселочной дороге, и я за это время прокручивал в памяти вчерашний вечер и непроизвольно стал подводить итоги. Они удивили меня самого. Во-первых: встреча с Иркой, свалившейся на меня как снег на голову, после близости с ней воспринималась мной уже как рядовое событие. Я сам не мог понять, почему? Ну, случилось и случилось. Тогда, в институтские годы, это было бы для меня чрезвычайным событием, а сейчас чем дальше — тем больше меня занимали мысли о Люде. Я понимал, что я поступил по отношению к ней по-свински, самым подлым образом обманул ее. А она еще бегала за раскладушкой (которая, как оказалось, была очень кстати), заботилась обо мне, а я… И если Ирка задержится у меня вдруг на несколько дней, это будет полная катастрофа.

На буровой я рассказал все Гришке. Гришка жил в поселке Гиждуван, недалеко от буровой, и добирался на работу практически пешком — попуток там не было, и Гришка час шел пешком, иногда его подхватывал земляк на мотоцикле, довозил до развилки к нашей буровой, тогда он приходил на буровую раньше и ожидал всех в бытовке. Сегодня Гришка пришел на буровую раньше, я вывел его из бытовки и вкратце рассказал, что произошло за эти сутки.

— Это, конечно, здорово, что ты осуществил мечту юности! — с чувством сказал он. — Поздравляю! Ты знаешь, в школе мне нравилась одна девочка, но я не мог с ней никак перейти в более близкие отношения. Она вышла потом замуж за военного, уехала в Саратов, и я все время ждал ее возвращения. Недавно она приехала с мужем, с детьми, стала такой статной дамой, я еще больше ее захотел, но она, когда мы встретились, поговорила со мной как с другом юности, и на этом все закончилось. И я до сих пор ее хочу. А ты избавился от этой заразы! Понимаешь, как тебе повезло?!

В словах Гришки был житейский смысл, я сам ощущал, что в своем прошлом, как в игре «морской бой» я зачеркнул крест накрест один, может быть, даже очень важный для меня, квадратик.

— Тебе сейчас главное не испортить отношений с Людкой, — назидательно говорил Гриша, как старший по возрасту товарищ. — Не дай бог она узнает! Бабы такие вещи не прощают, всю жизнь могут вспоминать. Хорошо, что Ире ты сказал про Люду — значит, она уже твой сообщник, и ты можешь для безопасности поселить ее в гостиницу. Оплати как джентльмен номер, а если мест не будет — попроси Петра Васильевича: я знаю, у нас там есть бронь, он тебе поможет.

Мудрый Гриша расставил все точки над «и».

Прямо после работы я заехал в нашу контору и попросил Петра Васильевича, нашего замдиректора, сделать мне в гостинице номер дня на два; он дал мне письмо с печатью и своей подписью, и я после этого понесся к себе домой. Дверь была заперта. Я достал из-под коврика ключ и открыл висячий замок. На столе меня ждала записка от Иры.

«Сережа! Все повернулось так, что я уезжаю сегодня днем скорым поездом. Мой больной не хочет оставаться здесь ни минуты. Спасибо тебе за встречу, за внимание, которое ты мне уделил. Твоя весеннесть передалась и мне — уезжаю с чувством легкости и оптимизма в душе. Может, еще встретимся. Ира».

У меня как гора с плеч свалилась: все, значит, можно идти за Людкой и не надо будет теперь как-то изворачиваться, напрягаться. Я тщательно проверил, не остались ли какие-то признаки пребывания Иры в доме — все вроде было чисто. Запирая на замок свою комнату, я столкнулся с Бертой — по-моему, она специально подкараулила меня.

— А где Люда? — спросила меня Берта.

— У себя дома, — сказал я, внутренне напрягшись. — Сейчас я пойду за ней.

— А что за мужчина и женщина были у тебя? — спросила Берта.

— Это мои родственники, — моментально отреагировал я. — Останавливались у меня проездом.

— Они хотели оставить мне ключ, а я сказала, чтоб положили под коврик. Сказала, что вы с Людой всегда так делаете, — сообщила мне Берта явно без всяких задних мыслей.

Значит, с Бертой пронесло, понял я, значит, здесь все нормально.

Я понесся к Людке домой. Я никогда к ней не заходил — избегал на всякий случай встречи с ее матерью, а если надо было срочно вызвать — я садился на скамейку напротив ее дома и смотрел на второй этаж, на ее окна. Рано или поздно Людка меня замечала. Так произошло и сейчас. Людка радостно выскочила из дома и бросилась мне на шею.

— Я так соскучилась!

Я чувствовал себя последним негодяем.

— И я тоже, — сказал я честно и сжал Людку в своих объятиях.

— А где твой дядька? — спросила Люда.

— Уехал, слава Богу! — опять искренне сказал я. — Обещал мне помочь, — тут же соврал я.

Мы с Людкой не сговариваясь направились, обнявшись, к моему дому. Мы в самом деле очень соскучились друг по другу. Людка радостно пела «Санни Сайт он дзе стрит» — песню из репертуара «Даг Дагс», я подпевал ей и вдруг остановился, как вкопанный. Из окна какого-то дома неслись звуки песни Клавдии Шульженко.

«В запыленной связке старых писем.

Мне случайно встретилась одно…

— Подожди, — сказал я Людке. — Давай послушаем.

— Это ведь Клавдия Шульженко, — удивленно посмотрела на меня Люда.

— Тебе она нравится? — спросил я.

— Мне да, — сказала Люда — Я ее люблю. Но тебе ведь не нравится.

Я помедлил с ответом, вслушиваясь в песню.

Хранят так много дорогого

Чуть пожелтевшие листы,

Как будто всё вернулось снова,

Как будто вновь со мною ты!

— Ты знаешь, — сказал я, продолжая слушать песню, как будто в первый раз ее услышал, — и мне теперь она, пожалуй, тоже нравится.

Январь 2011 г.

ТЕРЕМ-ТЕРЕМОК

Я знал Пойо уже лет пять, и мне он нравился. Во-первых — он был русскоговорящий испанец, точнее, перуанец, он был из Перу. А когда язык общий, сразу ясно, что человек из себя представляет. Так вот Пойо, это уже во-вторых, хотя, наверное, должно стоять первым — был нормальным парнем. Он пять лет учился в Санкт-Петербурге в Лесотехническом институте, жил там в общаге, привык к нашей жизни, полюбил наших девушек, научился пить водку, ругаться по-настоящему в общем, если бы не сильный заграничный акцент, то несмотря на внешность гаучо, его вполне можно было принять за кавказца или среднеазиата. Я не знаю, почему он покинул Перу и оказался в Майами, я его не расспрашивал по этому поводу, знаю только, что был он женат здесь на русской танцовщице из русского ресторана «Тройка»; говорят, красивая девка, но вышла она за Пойо только чтоб получить гражданство, а потом выяснилось, что у нее был любовник — бас-гитарист из оркестра этого же ресторана, и Пойо развелся с ней. Так все говорят — я его об этом тоже никогда не расспрашивал. А вот то, что он мне сам рассказывал — за это я ручаюсь: он с двумя русскими ребятами открыл дискотеку, дела поначалу шли у них хорошо, а потом ребята эти его кинули, и он потерял на этом деле почти все свои деньги. Но, несмотря на это, контакты с русскими не прекратил, все свободное время ошивается в русском районе Майами, легко заводит знакомство с русским людьми, особенно с девушками, и явно получает от общения с русскими удовольствие. А ведь прошло уже больше восьми лет, как уехал он из Санкт-Петербурга. Вот так и я с ним познакомился случайно в русской церкви. Я пришел туда на Пасху и, когда ставил свечку, обратил вдруг внимание на него — он тоже ставил свечку рядом со мной.

— Я знаю, что католикам можно ставить свечку в православном храме, — сказал он мне. — И, вообще, Бог — один на всех. Так что это — не грех! Но зато какие здесь девушки!

И в этом он был, конечно прав — мы на том крестном ходе познакомились с двумя отличными девушками из Перми и поехали все вместе отмечать Пасху в ресторан «У Лукоморья», а оттуда поехали к Пойо домой. Вот так и состоялось мое знакомство с Пойо.

Почему я вам об этом рассказываю? Для того, чтобы вы понимали, какие у нас с ним были отношения. То есть мы не были близкими друзьями, но у нас были хорошие отношения: мы время от времени созванивались и вместе проводили вечера — в основном, знакомились с девушками, но иногда и просто сидели у него дома, попивали вино и играли в нарды.

Так вот, после кризиса мои дела вдруг пошли плохо: я работал на такси, а тут бензин жутко подорожал, да и аренду за машину хозяин повысил, да к тому же лето началось, а это самый плохой сезон для такси. Короче, я ушел с этой работы, а новую все никак не мог найти, а тут еще румейт — взрослый мужчина, с кем я снимал на пару квартиру, — съехал, сказал, что уезжает в Цинцинатти, там, мол, ему предложили хорошую работу. И я остался один в двухбедрумной квартире и, естественно, платить за нее один я не мог, а нового румейта пока найти не удавалось.

И вот встречаю я раз Пойо и рассказываю ему о своих делах. А он мне говорит:

— Помнишь, у меня жил художник в пристройке? Николай? Он неожиданно уехал в Нью-Йорк, даже не попрощался со мной, только записку оставил, что съезжает, и теперь эта комната уже неделю как пуста. А в другой комнате живет Дмитрий, ты его тоже знаешь. Я дал объявление в газету, но если хочешь — я сдам тебе комнату художника на 100 долларов дешевле, чем написал в объявлении. Терем-теремок из русской сказки помнишь? Будем жить вместе.

Меня этот вариант очень даже устраивал, и я на следующий же день переехал в Пойо. У Пойо был небольшой дом, он его перестроил так, чтобы мог сдавать две комнаты в аренду — сделал отдельный вход в эти комнаты, а туалеты с душевыми там были уже. Себе оставил большой холл и мастер-бердум — то есть большую спальню. Обоих его квартирантов я немного знал. Художник был родом из Свердловска; в одно время, как рассказывал Пойо, он неплохо зарабатывал в Калифорнии, имел там свой дом, жену, но проигрался в казино, все потерял, и жену тоже — она ушла от него, и художник очутился в Майами. На каком-то вернисаже Пойо с ним познакомился, ему очень понравилась картина художника, на которой были изображены заснеженная опушка, изба, по самые уши зарытая в снег, легкий дымок, курившийся над избушкой, серое холодное солнце, проглядывающее из-за буро-сизых облаков, и две огромные разлапистые заснеженные ели. Картина эта так всколыхнула ностальгические чувства Пойо, что он купил картину у художника, практически не торгуясь. А узнав, что художнику негде жить, предложил одну из своих комнат, и вместо квартплаты художник должен был рисовать для Пойо две картины в месяц на аналогичную тему — лес, зима, избушки, можно с животными и т. д.

Во второй комнате жил верзила Дмитрий из Томска — типичный сибиряк по замашкам и внешности. Пойо говорил, что он — великолепный массажист, просто от Бога, но не имеет лицензию на такой вид деятельности и, главное, вида на жительство и потому перебивается случайными заработками, которые ему, в основном, подкидывал Пойо.

Сам Пойо считал, что его лесотехнический диплом здесь в Майами на фиг никому не нужен и потому он поступил на курсы хиропрактиков, получил лайзенс, то есть имел право официально заниматься массажем, и устроился на работу в медицинском центре. У него дома в холле был специальный стол для массажа, и он часто принимал там клиентов в нерабочее время.

Комната художника пропахла куревом и масляными красками так, что никакие ароматизаторы и вентиляторы не могли, казалось, перебить этот стойкий запах.

— Курил, как лошадь, — сказал мне Пойо. — Очень он нервный человек, прямо струна натянутая. Ну и пил, конечно. А как выпьет — говорит только о самоубийстве, представляешь?! Я на всякий случай спрятал все веревки, ножи. Хотя все говорят, что после смерти художника картины его подскакивают в цене. А у меня ими дом забит, все же больше года он жил здесь. Я позваниваю ему в Нью-Йорк — жив еще, слава Богу!

Прожил я с неделю у Пойо. Соседа Дмитрия видел всего раз, да и с Пойо все мельком — был занят поиском работы, а потом Пойо срочно уехал в Перу — вызвал его брат: что-то связанное с совместным туристическим бизнесом в Мачу-Пикчу, главной исторической достопримечательностью Перу. Перед отъездом я успел переговорить с Пойо по поводу его «Форда»-трака: трак был старенький, Пойо им не пользовался — ездил на «Тойоте-Камри», а у меня возникла идея, что на этом траке можно перевозить небольшие грузы, которые не помещаются в багажник легковушки. Договорились, что я буду платить Пойо в месяц 100 долларов за трак. Пойо улетел, я дал объявление в русскую газету, и мне стали поступать заказы: перевезти софу, барбекюшницу, торшеры, кресла, горшки с пальмами — в общем, идея оказалась верной, и дела мои более-менее пошли. С Дмитрием мы виделись очень редко, практически не пересекались. Я — по одну сторону дома, он — по другую. И вот однажды в воскресенье приходит он ко мне утром и говорит:

— Идем, я блины приготовил. Соседи все же.

Ну, с утра блины я себе даже не представляю. Я должен поплавать в бассейне, и только после этого у меня появляется аппетит, но тут пришлось пойти — сосед все же. Посидели, поели блины, и он вдруг закинул удочку — так я понял его слова, что, мол, у него клиентов полно, все хотят его массаж иметь, а вот машины у него для разъезда по клиентам нет, а если б был такой человек, кто его возил бы — двадцать процентов, даже 25! — он согласен платить такому человеку из заработка.

Я сразу сказал, что если он имеет в виду меня, то я — не тот человек. Я не могу у кого-то быть на подхвате — я сам стараюсь делать свой бизнес: вот, перевожу разные грузы, если неохота будет работать в какой-то день — не буду работать. А с кем-то быть связанным — это не для меня. И пусть будет без обид.

Он не обиделся, и сошлись на том, что я в этот день отвез его к одному клиенту в Скай-лайк, оставил там, а сам уехал по своим делам. Блины, короче, я отработал.

А потом один мой знакомый парень Лева, он с дочерью на пару имел туристический бизнес, сделал мне интересное предложение: у него бывают нештатные ситуации, когда, например, вся группа хочет поехать в заповедник Эверглейдс, а двое хотят в секвариум. Вот этих двоих (в моем грузовике только два пассажирских места) я и везу в секвариум. Денег немного больше, чем за перевозку софы, но зато работа непыльная, да и среди туристов, как я позже выяснил, попадались иногда симпатичные девушки. Короче, работы мне прибавилось, грузовые перевозки я сильно сократил, перешел в основном на туристов, все хорошо, только машина у меня не туристическая — грузовичок, это сказывалось на моей работе. И Лева все время говорил:

— Была бы у тебя легковушка — клиентов давал бы побольше да и за комфорт бы надбавил.

А тут в одно из воскресений опять приходит ко мне утром Дмитрий и опять приглашает на блины. Я пошел к нему, и вдруг выяснилось, что он, оказывается, уже два дня живет в комнате Пойо. Отпер отмычкой дверной замок и переселился самовольно. Представляете?

— Понимаешь, — стал объяснять он мне, когда я сказал, что он поступил неправильно, — Пойо какая разница, я ведь ничего ему не покалечу. И я не за комфортом полез сюда, мне комфорт до лампочки — этот его плоский телевизор, кровать квин-сайз. Мне его массажный стол нужен. Вот за эти два дня благодаря его столу я заработал столько, сколько раньше за неделю не зарабатывал. И ехать никуда не нужно — они сами, клиенты, сюда приезжают.

Я хотел сразу уйти из квартиры Пойо, чтобы никак не быть замешанным в этом деле, а этот сибиряк — здоровенный бугай, — встал около двери и говорит:

— Не обижай меня, я от чистого сердца пек блины, на тебя рассчитывал — видишь, гора какая — один не съем. А к блинам у меня икра красная, мед, вареньице — с чем хочешь ешь. И настырно прет на меня, как бы загоняет за стол. Пришлось мне сеть — не буду я ведь с ним драться. А он еще нахально заставил меня виски выпить за его новоселье. Опять я не смог противиться, кожей чувствовал, что он — псих и я могу нарваться на неприятность. Решил, позвоню потом Пойо — тем более, что телефон у Пойо интернетный, «Мадджик Джак», с майамским номером, так что даже карточку для междугородних разговоров не надо покупать. Вот закончим мы завтрак, и сразу позвоню Пойо.

Но к сожалению вышло совсем по-другому. Когда мы уже заканчивали завтрак, к Дмитрию пришла клиентка-испанка, симпатичная такая дамочка, и Дмитрий попросил меня перевести ей, что, мол, предлагает ей попробовать блины — национальное русское блюдо, с икрой, вареньем или сметаной. Та согласилась, я ей тут же налил рюмку виски, и она без всяких церемоний ее пропустила, закусила блинчиком с икрой, а я Дмитрия спрашиваю по-русски, мол, уйти мне или можно остаться, покадрить. Он мне отвечает, что с клиентами он ни-ни, это как закон, а если я хочу кадрить — пожалуйста, но только он должен сделать ей массаж и заработать свои бабки. Я не возражал, и мы с этой испаночкой выпили еще два раза виски, она съела еще пару блинов и сказала, что я могу присутствовать при процедуре — буду разговаривать с ней, чтоб ей не было скучно. Разделась, осталась лишь в трусиках и лифчике, вид у нее был очень сексапильный, и я предложил, пока Дмитрий раскладывал возле столика свои крема и салфетки, станцевать с ней под музыку, что неслась из плоского телевизора Пойо. Она без всяких комплексов согласилась.

Мы танцевали танго, хотя музыка была какая-то непонятная и быстрая, зато партнерша у меня полуголая, я ее прижал маленько, и она не отстранилась. В общем, я с нетерпением ждал окончания массажа, чтобы увести ее к себе, я считал, что птичка уже в клетке. А когда Дмитрий массировал ее ягодицы, ляжки, талию, я мысленно даже слегка постанывал от удовольствия и на этом взводе пропустил еще пару стаканчиков. И вот в самом конце, представляете, когда она уже оделась и выпила со мной на брудершафт, вдруг приходит ее муж, расплачивается с Дмитрием, она машет мне на прощание рукой, посылает воздушный поцелуй и уходит с мужем, обнявшись. Все происходит за две минуты, не больше. Я как-то даже сразу и не врубился, что произошло.

— Вот это клиенты! — сказал довольный Дмитрий, пересчитав деньги. — Поехали в бар, пивка попьем, угощаю!

Меня уже и не надо было уговаривать. Мы с ним провели целый день вместе, посидели в баре, попили пива, а потом поехали в Коконат Гров, пообедали в ресторане и потом проторчали там весь вечер. Ну как после этого я буду звонить Пойо? Я решил, что я ничего не знаю и что пусть все будет, как будет. Чего, в самом деле, мне вмешиваться в чужие дела?

А дня через два сидим мы вечером с Дмитрием во дворе в беседке, пьем чай, и я говорю ему, что вот жаль, нет у меня приличной машины — туристов полно, а могу возить я только двоих, а была бы легковушка — возил бы четверых и зарабатывал бы значительно больше. И тут мне Дмитрий говорит:

— А я случайно нашел в ящике у Пойо ключи от гаража и от его «Тойоты». Возьми, ничего с машиной не сделается и к тому же она у него застрахована. И будь уверен, что я не видел и ничего не знаю, могила. Понял?

Весь следующий день я думал об этом предложении Дмитрия, пока возил двух своих пассажиров по достопримечательным местам Майами. И когда в конце дня Лева сказал мне, что есть назавтра заявка на четырех человек в Ки-Вест (а это — дальняя дорога, и бабки, естественно, другие) и что жаль, мол, что не мне достанется, тут я сломался. Сказал, что все в порядке, я повезу их в Ки-Вест на Тойоте «Камри».

Вечером я отпер гараж, осмотрел машину. Она была захламлена внутри — какие-то бумаги, кульки, бумажные стаканчики, пустые бутылки, женские трусики нашел под задним сидением. Короче, все прочистил, пропылесосил, вымыл и назавтра отвез четырех пожилых туристов из Канады в Ки-Вест.

Ну, что и говорить, жизнь моя намного улучшилась. Трак мой стоял теперь практически без дела, и я раз в неделю заводил его, чтобы аккумулятор не сел.

Однажды, когда я почти весь день был свободен — только во второй половине должен был ехать в аэропорт встречать туристов, вдруг смотрю, в нашей беседке во дворике сидит какая-то девушка. Я очень удивился, надел быстро шорты и вышел во двор.

— Хай! — поприветствовал я ее и спросил на английском: — Как вы сюда попали?

— А я по-английски не говорю, — сказала девушка. — Только по-русски. Вы по-русски понимаете?

— Немножко, — сказал я и почувствовал, что сама судьба послала мне в форточку эту птичку. — А как тебя зовут, прелестная русская девушка?

— Меня зовут Надя, — сказала девушка. — У вас есть попить?

— Сколько хочешь и чего хочешь, — сказал я и пригласил ее к себе в комнату. — Прошу.

Она зашла, и, как я и ожидал, птичка знала, зачем она ко мне залетела. Уже через 15 минут она была у меня в кровати, и я не мог от нее оторваться. И что интересно, тело у нее было такое податливое, что казалось, оно заполняет все впадины моего тела; мы как бы приклеивались друг к другу, так что, когда я отрывался от нее, — раздавался громкий звук, напоминающий звук вытаскиваемой пробки из бутылки. Вот это меня тогда больше всего поразило.

Выяснилось, что Надя работает бэббиситером, живет в доме у хозяев, мобильного телефона у нее нет, и она обещала зайти, как только появится свободная минутка. На этом мы с ней расстались, и я поехал в аэропорт.

Потом Надя еще пару раз приходила ко мне, и я даже стал подумывать, что на такой девушке можно, в принципе, и жениться: тихая, безотказная, симпатичная, русская — что еще надо для эмигранта? Решил купить ей мобильник для начала, чтобы можно было с ней связываться и согласовывать как-то наши встречи. У меня были туристы в Орландо, в Дисейворлд, надо было отвезти их туда, обслуживать их там три дня, а потом привезти обратно в Майами.

Так вот, когда я вернулся в Майами и пришел домой — вдруг слышу: Надин голос из комнаты Дмитрия. И даже не голос, а точнее вздохи ее, ахи и охи, которые она обычно издавала и которые в конце завершались звуком вытаскиваемой из бутылки пробки. Я не мог поверить своим ушам и прокрался к окну Дмитрия, присел там и стал слушать. Все! Стопроцентно это была Надя. Я вернулся к себе в комнату, налил виски и решил, что все, что ни делается — все к лучшему. То, что мобильник ей купил в Орландо — это ерунда. А вот если бы я женился на ней? Что тогда?

А потом Дмитрий мне рассказал, что позавчера проводил клиентку после массажа к машине, возвращается и видит, что в беседке сидит девушка. Дмитрий решил, что клиентка. А выяснилось, что случайно забрела, притом представляешь, какое совпадение — русская! И хочет водички напиться. Прямо сестричка Аленушка и братец Иванушка! Привел Дмитрий ее к себе, вернее в комнату Пойо, дал воды напиться, а потом слово за слово, не так быстро, как со мной, но дело у них тоже завершилось постелью. На кровати квин-сайз Пойо.

А еще через несколько дней я вышел во двор и увидел Надю.

— Ждешь Диму? — спросил я.

— Нет, тебя, — сказала Надя.

И мы с ней целый день провели в моей кровати, и опять я всякий раз поражался этому звуку «пробки из бутылки». Спросил об этом у Нади.

— А у меня всегда так, я уже привыкла, — сказала Надя.

— И с Димой тоже? — спросил все же я.

Дмитрий был намного больше и толще меня, и я решил, что в связи с его формами этот эффект надиного тела может не сработать.

— Нет, с Димой звук даже громче получается. Потому что он сильно потеет, — объяснила простодушно Надя.

С тех пор у нас с Дмитрием и Надей началась жизнь по принципу: кто успел — тот и съел. Если, когда Надя была свободна и приходила к нам, дома оказывался я — Надя была со мной. Если Дмитрий — с ним. А раз мы оба были дома и решили вопрос жребием. Выиграл Дмитрий. Что делать — все по-справедливому.

И вдруг звонит из Мачу-Пикчу Пойо.

— Кто поставил мою «Тойоту» на лужайку? — кричит он как сумасшедший.

Машину на лужайку возле дома поставил я. Приехал поздно вечером, неохота было загонять ее в гараж, и я оставил ее на лужайке рядом с домом. Тем более, что с утра собирался на ней выезжать. И вот Пойо это каким-то образом засек. Отпираться не имело смысла.

— Я поставил, Пойо, — сказал я. — Понимаешь, мне очень была нужна машина по работе — я тебе буду платить за нее дополнительно. На траке я теперь и не езжу вообще.

— Я тебе разрешил взять машину? — кричит Пойо, и я чувствую, как напряглась его шея.

— Прости, Пойо, я собирался тебе все сказать, такая сложилась ситуация. Поверь, я очень бережно отношусь к твоей машине, вымыл ее всю — запах там был жуткий, а я вожу туристов-иностранцев; колеса поменял местами, ротейтинг сделал, потому что они у тебя с одной стороны стали лысые…

— Лысые?! — истерично закричал Пойо. — Я их полгода как купил в Костко! Как они могли стать лысыми! Какой запах?! У меня была стерильная машина! Немедленно поставь ее обратно в гараж и положи на место ключи.

И тут он сообразил, что ключи были у него в ящике письменного стола.

— Как у тебя оказались ключи от гаража и квартиры? — задыхаясь, закричал он.

И тут я сказал правду. А что я мог еще сказать?

— Мне дал их Дмитрий.

— А как они попали к Дмитрию? — заорал Пойо, уже близкий к обмороку.

— А он живет у тебя, — сказал я.

А что я мог сказать? И тут, видно, Пойо в самом деле стало плохо, потому что трубка упала на пол — были слышны характерные стуки. А потом все затихло.

Я пошел к Дмитрию и все честно рассказал ему, все-все, включая мои слова о нем.

— Правильно сделал, — сказал Дмитрий. — Все равно ответ держать придется, а так ты его уже как бы подготовил. А насчет лужайки я должен был тебя предупредить, — сказал Дмитрий. — Хозяйка соседнего дама скандалила с Пойо, когда он ставил машину на травку. И, видимо, как увидела машину на лужайке — тут же позвонила Пойо и устроила очередной скандал.

— Что мне делать? — спросил я Дмитрия. — У меня туристы на сегодня заявлены — должен отвезти их на мыс Кеннеди.

— Что делать? Вези, — сказал Дмитрий. — Если Пойо и приедет; то не раньше завтрашнего дня. Ведь от этого Мачу Пикчу надо добраться до Лимы, до аэропорта. И чтобы рейс был. А назавтра клиентов не бери уже. И я все аппойтменты отменю, тем более что там несколько постоянных клиентов Пойо.

На следующий день в самом деле прилетел Пойо. Мы с Дмитрием ждали его, отменили все дела. Квартиру его Дмитрий запер, ключи от гаража положили на место, вещи свои на всякий случай собрали. Деньги за аренду квартиры и машины оставили на столе в конверте с учетом процентов за причиненный ущерб.

Пойо, конечно, устроил нам разнос. Клялся, что никогда больше ни за что в жизни не будет связываться с русскими, что вот этот урок — последний. И все в таком роде. И тут Дмитрий первый увидел (я стоял спиной к окну), что к нам пришла Надя. Он вышел, чтобы предупредить ее, что сейчас у нас ЧП, чтоб переждала где-нибудь поблизости. А она бросилась к нему в объятия, и они поцеловались. Всего этого я не видел, зато видел реакцию Пойо на эту сцену. Видел, как менялось его лицо.

— Откуда он ее знает? — спросил тихо Пойо.

— Так она наша герлфренд, — повернулся я к окну, увидел Надю и опять сказал Пойо правду.

— Почему наша? — чуть не шепотом спросил Пойо.

— Ну, сначала я с ней был, потом Дмитрий, а теперь мы оба, — объяснил я. — Она русская, хорошая девушка, безотказная. Можем и тебя познакомить, — предложил я, зная, что это может примирить Пойо с нами.

— Ты хочешь меня познакомить с ней? — заорал вдруг Пойо, и как раз в этот момент вернулся Дмитрий. — Это же была моя невеста! Я так ее любил! Я собирался на ней жениться! А вы сделали из нее шлюху! — чуть не рыдая, кричал он. — Так мне и надо! Терем-теремок устроил на свою голову!

Он сел в кресло, закрыл лицо руками и стал что-то причитать на испанском.

Дмитрий показал мне глазами, что, мол, лучше всего сваливать. Мы тихо вышли, забрали свои чемоданы и пошли по улице. На углу нас ждала Надя.

— Что ж ты нам не сказала, что ты — девушка Пойо? — спросил ее Дмитрий.

— Он, оказывается, любит тебя, — сказал я.

— И я его люблю, — чистосердечно сказала нам Надя.

— Тогда беги скорей к нему, — подтолкнул ее Дмитрий. — Ему надо успокоиться.

Надя побежала к Пойо, а мы пошли к остановке автобуса, соображая, где мы теперь будем жить. Решили на ближайшую ночь остановиться в мотеле, а дальше видно будет.

Через два дня мне позвонил Пойо.

— Где живете? — спросил он.

— В «Голден наггете», — сказал я.

— Двое в одном номере?

— Да, — честно ответил я.

— Если хотите — возвращайтесь, — сказал Пойо.

Я прямо обалдел.

— Спасибо, Пойо, ты — настоящий друг! — с душой сказал я.

— Подожди, у меня условия, — сказал Пойо.

— Говори.

— Надю забываете навеки, к ней не подходите и даже не заговариваете, — сказал он. — Обещаете?

— Обещаем! — сказал я.

— Ты и за Дмитрия обещаешь? — уточнил Пойо.

— Он рядом и кивает мне, — сказал я. — Мы оба чувствуем себя виноватыми перед тобой! — опять честно сказал я.

— Я сегодня уезжаю, а ей буду оформлять визу в Перу, и, если даже она заявится в мое отсутствие — держите мужское слово. Обещаете?

— Обещаем! Честное мужское слово! — выкрикнул я по-пионерски.

— Второе условие, — продолжал Пойо. — Дмитрий пусть живет у меня в квартире, платит на 100 долларов больше за массажный стол, впрочем, так он со мной рассчитался за прошлый месяц. И на тех же условиях ты можешь брать «Тойоту» и «Форд» в придачу. А в комнату Дмитрия я поселю Валентина, повара из «Калинки», тоже русский. Согласны?

— Согласны на ура! — сказал я, почти ликуя.

— Тогда завтра с утра можете возвращаться. Да, машины на газон не ставить, помни!

Валентин-повар оказался нормальным парнем, и мы мирно зажили все в терем-теремке. Дмитрий по воскресеньям готовил блины, и Валентин даже попросил записать рецепт их изготовления.

А как-то раз приехал я с работы и вдруг слышу женский голос со стороны комнаты Валентина. Вышел во двор, приблизился, прислушался, точно — Надя! Что делать? За Валентина ведь мы слово не давали. Так что формально нашей вины нет. Но перед Пойо мы будем чувствовать себя виноватыми, если никаких мер не предпримем. Надо хотя бы предупредить Валентина.

Дождался я Дмитрия, и мы совместно приняли такое решение: вызвали на улицу Валентина и рассказали ему все.

— Не могу я ее прогнать, — сказал Валентин. — Не по-мужски это. Девка мне доверилась, она ведь такая простая и наивная. Уже неделю почти мы с ней встречаемся. Я и о женитьбе, честно говоря, стал подумывать. Я такую бабу, может всю жизнь искал.

И тогда мы с Дмитрием решили, что в принципе — это не наше дело. Все, что можно было, мы сделали — предупредили Валентина. А свое слово, данное Пойо, мы держим. И тут я вспомнил художника — запах масляной краски и курева все не выветривался из моей комнаты: почему он так поспешно уехал? Не из-за Нади ли? Дмитрий сказал, что вполне такое могло быть, потому что эта баба — прямо какое-то наваждение.

А недели через две прихожу домой, а во дворе мат-перемат: Валентин с Дмитрием чуть не драться собираются — кричат друг на друга и уже матерные слова пошли. Я вклинился между ними, предложил спокойно разобраться, и тут выяснилось, что с Надей возобновил свои отношения Дмитрий и сегодня Валентин их застукал. Я ни в коем случае не собирался заступаться за Дмитрия, но скандал надо было как-то разрулить и потому я сказал Валентину:

— Мы ведь тебе говорили, что она с нами жила до тебя. И мы с ней не расставались — просто слово дали Пойо, что не притронемся к ней. Вот Дмитрий свое слово нарушил, а я пока держусь. И не мы ведь ее искушаем, а она нас. Кто попадется дома к ее приходу, того и искушает. Какие могут быть претензии? Сегодня ты, а завтра я… Как в песне поется.

Как ни странно, Валентин остыл, махнул рукой и ушел к себе. А я только собирался сделать внушение Дмитрию, как он сам вдруг очень жалобно мне сказал:

— Поскорей бы Пойо сделал Надьке визу, что ли! Прямо хоть съезжай с квартиры, честное слово. Теперь ясно — Николай из-за нее уехал в Нью-Йорк! Это какую силу воли надо иметь, чтобы отказаться от такой бабы?!

По-человечески и по-мужски я его очень даже понимал.

Визу Надя получила недели через две, за это время Валентин и Дмитрий научились делить ее, не обижаясь друг на друга; а я старался приходить домой только ночевать или с какой-нибудь девушкой. На всякий случай, чтоб не пересечься с Надей. Так что свое слово, данное Пойо, я сдержал. Все по-честному.

Март 2011 г.

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА

У меня долгое время секретаршей была Маша, и при ней я чувствовал себя вполне комфортно, то есть никаких отягчающих мое существование обстоятельств она не вызывала. Она не была навязчивой и в то же время была послушной и исполнительной. А если во время или после работы мы устраивали с ней легкий спонтанный секс-сеанс, то, казалось, через минуту тут же забывали об этом, моментально восстанавливая субординацию, и нашей работе это абсолютно не мешало. Но Маша вышла замуж за араба и уехала в Ливан, а на свое место порекомендовала взять свою родственницу Зинаиду Николаевну, убедив меня, что лучшей секретарши — исполнительной, обязательной, порядочной — мне не найти.

Зинаида Николаевна оказалась вполне взрослой женщиной, почти моей ровесницей, может, немного старше, одетой весьма скромно и строго; волосы у нее были собраны в узел на затылке, и я долго не мог сообразить, кого она мне напоминает, пока вдруг не осенило — учительницу по географии в моей школе, которую мы называли Занзибара.

Зинаида Николаевна в самом деле оказалась очень нужным человеком — она за несколько недель ликвидировала весь бардак, созданный Машей в нашей картотеке, навела там образцовый порядок: договора, по которым наше издательство закончило работу, отделила от тех, которые стояли на очереди; а те, что были на очереди, строго расставила по срокам выпуска. То есть теперь у нас не могло получиться, как не раз случалось с Машей:

— Ой, мы забыли совсем про кантату Сысоева! По плану мы должны были издать ее еще в прошлом месяце! — вбегала вдруг ко мне в кабинет в панике Маша.

— Не мы, а ты, — поправлял я спокойно Машу, — и не забыли, а забыла. Потому что у тебя полный бардак с документами.

Так вот, подобного с Зинаидой Николаевной не могло произойти: все теперь работало, как в аптеке, за что я был ей очень благодарен. А по поводу того, что потерял такого ценного человека, как Маша, которая скрашивала мои рабочие будни, постепенно перестал горевать, решив охмурить при случае кого-нибудь из моих музыкальных редакторш. Там были две неплохие девчушки, правда, я не был уверен, что они откликнутся на предлагаемый мною стиль спонтанного секса прямо в кабинете. Никаких ухаживаний, хождений в ресторан с последующей поездкой к кому-нибудь из друзей на квартиру или в гостиницу я не признавал, все же я — женатый человек, и попасться кому-то на глаза не входило в мои планы. То есть мой кабинет в некотором смысле был и моей крепостью, и постелью. И даже теперь, при Зинаиде Николаевне, был один случай.

Ко мне принесла свои произведения начинающая, успешная певица Прасковья — такой у нее творческий псевдоним. Пропела мне несколько своих песен под гитару, потом, воодушевленный ее внешними данными, я саккомпанировал ей на рояле, получилось очень недурно; потом я вышел к Зинаиде Николаевне, сказал ей, что я занят и чтобы она никого ко мне не пускала, запер на всякий случай дверь и сказал Прасковье, которая наигрывала очередную свою песенку на гитаре:

— Что я могу сказать вам, дорогая Прасковья? Ваши песни бесподобны, как бесподобна и очаровательна и их автор. Будем издавать. Но мне кажется, дорогая Прасковья, что смычка между городом и деревней, а также между блоком коммунистов и беспартийных, и если продолжить эту цепочку далее, между автором и издателем никогда делу не вредила. И даже уверенно могу заявить, что от такого крепкого союза всегда выигрывает общее дело. Вы не находите?

Обратите внимание — никаких грубостей, вульгарных предложений, а тем более действий — хватания за соблазнительные части тела, прижатие к дверному косяку или углу шкафа, попытка повалить на ковер или на стол и впиться губами куда попало — это не из моего арсенала. До таких пошлостей я никогда не опускаюсь. Только джентльменские переговоры на самом высоком уровне. Слово — искусное оружие в руках обольстителя. И почти всегда я получал благожелательный ответ. А в случае отказа — все вполне можно было выставить как не совсем удачную шутку. И еще: я ведь не создавал никакого интима — например, не выставлял бутылку шампанского или коньяка, коробку конфет с предложением отметить наш договор (кстати, я терпеть не могу спиртного — оно просто лишает меня возможности адекватно воспринимать действительность, а я люблю только натуральные ощущения), не усаживался на спинку кресла своей гостьи — держал дистанцию, соответствующую деловым взаимоотношениям. Только в случае принятия моего витиеватого предложения я снимал забрало.

И вот Прасковья мне говорит:

— Вы не поверите, но я все время думала именно об этом, о блоке коммунистов и беспартийных. А когда вы сели за рояль и с листа стали играть мое сочинение, я поняла, что не уйду отсюда, не овладев вами.

Ну, сами понимаете, что после таких слов процесс без всяких проволочек сразу переходит в эндшпиль.

Так вот, как-то ко мне зашел мой однокашник по консерватории, виолончелист, принес мне свои два ноктюрна и великолепно их исполнил. Он вообще большой талант, не то, что я — иначе бы я не сидел в этом кресле. Потом я попросил Зинаиду Николаевну подать нам кофе и, пока я говорил ему о сроках издания его ноктюрнов, он, вполуха слушая меня, внимательно следил за Зинаидой Николаевной, когда та раскладывала перед нами на столике чашки, сахарницу, крекеры. А когда она взяв поднос, удалилась к себе, вот после этого он вдруг сказал мне:

— Да, старик, эта дива почище Машки!

— В каком смысле? — не понял я.

— В том самом, — сказал он. — Лед и пламень, тигрица и лань, мороз и солнце! Оазис в пустыне!

— Зинаида Николаевна?! — усмехнулся я. — Ты серьезно?

— Не притворяйся! Неужели у тебя с ней ничего нет? — удивился мой друг.

— Абсолютно! Она — хороший работник, я ее очень ценю, но не более, — честно сказал я.

— Ну и дурак! — сказал мой друг. — Поверь мне, такие кадры — событие в жизни бабника!

Ему в самом деле можно было верить. По сравнению с ним в деле обольщения женщин я чувствовал себя дворовым драчуном рядом с Майком Тайсоном.

— Если она тебе не нравится, позволь мне, — тут же предложил он.

— Э, нет, — сказал я. — У тебя в оркестре полно скрипачек, я не говорю уже про влюбленную в тебя виолончелистку и твою главную любовницу — арфистку. Да еще музыкальный кружок во Дворце культуры! А ты позарился на пятак у слепого нищего. Обойдешься.

— Ну как знаешь. Только не упусти! — сказал он мне на прощание. — Поверь, это нечто! — и он по-гурмански застонал.

После его слов я стал присматриваться к Зинаиде Николаевне и вдруг обнаруживать (вот она, сила воздействия слова!) упущенные мною ранее детали, а именно: походка у нее оказалась необычной и привлекательной — ноги она выбрасывала вперед и как бы вбок, и потому рисунок ходьбы был необычен. И в этой походке я стал видеть что-то эротическое.

Она не пользовалась косметикой и тем не менее это ее очень даже украшало — матовая кожа с розовым естественным румянцем, легкий пушок на щеках. А когда она нагибалась, чтобы поднять упавшую ложку, например, под строгой юбкой четко очерчивались ее соблазнительные ягодицы, бедра. Как я мог раньше всего этого не замечать? И голос был грудной с какими-то необычными обертонами, который стал вдруг меня волновать. И тут же я стал ощущать, что под ее вполне скромной одеждой плещется океан удовольствий. И передо мной теперь встал вопрос: как после двухмесячных строгих производственных отношений перейти к моим хоть и закамуфлированным, но по сути непристойным предложениям. Ведь в ее глазах я выглядел до этого (я надеюсь, если Машка ничего ей про меня не сказала), очень серьезным, положительным, занятым и глубоко увлеченным делом человеком…

Я начал с того, что стал постепенно разрушать этот несвойственный мне по сути образ. Пару раз затевал с Зинаидой Николаевной осторожные, но в то же время проверочные беседы и результат их меня не воодушевлял, скорее даже обескураживал. Например, на ее столе как-то появилась сирень. Проходя мимо, я остановился и сказал:

— Какая чудная сирень! Моментально поднимает настроение! Что значит — весна! Вам ее подарил какой-нибудь ваш поклонник?

— Нет. Вахтерша принесла целое ведро из своего сада и предлагала бесплатно всем желающим. Ну, я взяла букетик.

— И правильно сделали! — с деланным жаром подхватил я. — Сразу приемная наполнилась совсем другими ионами, фотонами, флюидами. А я вот решил, что это подарок поклонника.

— Нет, дала вахтерша. — сказала Зинаида Николаевна и взяла, как мне показалось, с радостью трубку зазвонившего телефона.

Другая на ее месте, если бы хотела поддержать такой тон беседы наверняка, сказала бы что-нибудь вроде:

— Ой, что вы, какие поклонники! Дождешься от них, чтобы цветы подарили! Что вы!

На что я мог тут же подхватить тему и сказать:

— Поверьте, есть еще настоящие мужчины. Пройдемте, пожалуйста, ко мне.

И она бы пошла со мной в кабинет, а там у меня в сейфе целый склад женской косметики: духи, крема, наборы туалетной воды — все лучших фирм. Я бы преподнес ей что-нибудь из этого ящика Пандоры, и, думаю, шарманка бы сразу и закрутилась в нужном направлении. А тут — холостые выстрелы.

Короче, так прошел еще один месяц. Я, честно говоря, совсем извелся: кто бы ни пришел ко мне, тут же прошу Зинаиду Николаевну принести нам чай или кофе, то и дело вызываю ее к себе и прошу принести то один договор, то другой — и все для того, чтобы лишний раз увидеть ее. И сам выскакиваю к ней в приемную под предлогом узнать, много ли сегодня у меня на приеме народа, а на самом деле опять посмотреть на нее. А она, как пришла в первый день на работу ко мне, все такая же — никаких подвижек, никаких человеческих нюансов, все время строгая субординация: ты — начальник, я — подчиненная. Что делать? Прямо замкнутый круг!

И поверите, решение вдруг пришло само по себе от безвыходности ситуации. Правильно говорят, когда человека припрут к стенке — тут от него всего можно ожидать. Вызвал я однажды Зинаиду Николаевну к себе в кабинет и сказал:

— Уважаемая Зинаида Николаевна, у меня есть к вам разговор.

Она:

— Я вас слушаю.

— Вы сядьте, пожалуйста, — предложил я. — Разговор будет серьезный.

Она послушно села.

— Понимаете, Зинаида Николаевна, вы — отличный работник, к вам у меня нет никаких претензий — благодаря вам наше издательство стало работать как достойное учреждение. Все это отметили. И я поднял перед руководством вопрос о повышении вашего оклада на 25 процентов.

— Благодарю вас, — сказала Зинаида Николаевна.

— Вы это заслужили, и моя роль в этом ничтожна. Я собираюсь говорить с вами о другом.

— Я вас слушаю, — сказала она.

— Понимаете, Зинаида Николаевна, заранее хочу предупредить вас, что все, что я вам сейчас скажу — полная чепуха, и я не имею никакого права говорить с вами на такие темы. Но в то же время я вынужден это сказать, так как в последнее время я испытываю определенные трудности в своей жизни, а именно в той ее части, которая связана с моей работой.

Я сделал паузу. Она ничего не сказала, сидела и внимательно смотрела на меня. Я набрал воздух, чтобы унять волнение. Честно скажу, испытывал я совсем не легкий мандраж, как говорят в таких случаях, а самый что ни на есть тяжелый. Да еще взгляд ее, такой внимательный и серьезный. Человек думает, возможно, что я что-то дельное скажу, связанное с нашей работой, что-то важное, и даже не подозревает, какую херню я собираюсь ей выложить. В один момент я под этим взглядом чуть было не отказался от своей затеи, но огромным усилием воли заставил себя продолжить:

— Работа у меня напряженная, вы знаете, сколько приходит ко мне людей-психопатов, мнящих себя композиторами и со всеми мне приходится находить общий язык, как-то их успокаивать, умиротворить и поскорей выпроводить, желательно без скандала. Но все напряжение остается во мне. И это для меня порой невыносимо. Я иногда ношусь по своему кабинету и готов все разнести в щепки. Думаете, почему в последнее время я то и дело играю экспромт-фантазию Шопена? Этот очень техничный, крайне эмоциональный опус номер 66? Только для того, Зинаида Николаевна, чтобы сублимироваться, выпустить из себя весь перегретый за день пар.

Зинаида Николаевна внимательно меня слушала и смотрела на меня тем же серьезным взглядом, ничем не выказывая своего отношения к моим словам. И потому я не стал дальше тянуть резину, пошел в атаку — была не была! Лучше смерть, но смерть со славою! Кто не рискует, тот не пьет шампанское! Вперед! И я ей сказал:

— А ведь вы, Зинаида Николаевна, легко можете спасти меня, создать для меня некий вид психо-физиотерапевтической помощи, и тогда все неприятности могут превратиться в сущую ерунду только от одного вашего доброго взгляда. Все в вашей власти. Вы таите в себе такой целительный заряд, который способен моментально привести меня в норму и дать новые силы для продолжения своей деятельности. Вы меня понимаете, Зинаида Николаевна?

— Понимаю, — сказала она, все так же внимательно глядя на меня.

— Вы можете дать мне этот свой целительный заряд, дорогая Зинаида Николаевна? — взял я мощный аккорд.

— Я постараюсь, — сказала она, и мне показалось, что она все поняла о чем идет речь.

— Значит, вы принимаете мое предложение? — все же спросил я.

— Да, — сказала она просто.

— Тогда, пожалуйста, заприте дверь, — сказал я, чтобы сразу расставить все точки над «и»: если закроет дверь, значит, сомнений быть не может — мой сигнал понят правильно.

Зинаида Николаевна встала, подошла к двери и заперла ее на ключ.

— Я восхищен вами, Зинаида Николаевна, — сказал я, вышел из-за стола, подошел к ней и взял ее за талию.

Как я и ожидал, тело ее оказалось податливым и гибким. О, как я ждал этого момента! Прав был мой друг-виолончелист: такие женщины — это подарок судьбы! Во всяком случае я был на седьмом небе от счастья, тем более что столько времени я к нему стремился.

Когда мы все закончили и я упал в кресло, тяжело дыша, Зинаида Николаевна поправила свою одежду, прическу, отперла дверь и, уходя, сказала мне:

— Не забудьте, завтра у вас в 10–30 совещание в Союзе композиторов.

И вышла из кабинета.

А я сидел и приходил в себя, еще не веря, что мой план удался. Ведь я шел ва-банк, никакой уверенности, что Зинаида Николаевна пойдет мне навстречу у меня не было, даже наоборот — я подозревал, что она оскорблено покинет кабинет и уволится. К этому я себя подготовил, решив, что пусть лучше будет так, чем каждый день видеть ее и страдать. Но почему она согласилась отдаться мне? Неужели я ей нравлюсь? Нет, интуитивно я чувствовал, что я все же не ее человек и не мог вызвать в ней никаких чувств. Да и по тому, как вела она себя во время секса, тоже было видно она выполняла долг, все равно как заполняла картотеку. Неужели она отдалась мне потому, что я начальник и от меня зависит ее благополучие? Наверное, все же это так. «Я начальник, в этом все дело», решил я в конце концов. Но почему это было сделано с такой покорностью, так буднично, будто так и должно быть — подчиненная должна отдаться начальнику без всяких разговоров? В этом я вдруг почувствовал что-то от крепостничества — барин имеет право обрюхатить дворовую девку. Может так? Неужели остались эти гены? Сидят в подкорке у наших женщин и при определенных условиях просыпаются?

Удовлетворение и радость от недавней победы сразу вдруг как-то поблекли; мне вдруг стало казаться, что я совершил какую-то гнусность, заставил постороннего человека отдаться мне, использовав свое служебное положение. Все так и было на самом деле, но всегда, когда я склонял кого-нибудь к сексу у себя в кабинете, все происходило легко, игриво, с ироническими комментариями, замечаниями с обеих сторон, все напоминало, если представить образно — легкий танец розовых фламинго на фоне Атлантического океана. Так мне представлялось это по легкости и виртуозности акта, происходящего в моем кабинете.

А сейчас? Когда я испытал, казалось, гораздо большее наслаждение, мне вдруг стало казаться, что то, что произошло у меня в кабинете скорее напоминает мне дойку коровы. Сам я никогда коров не доил, но видел в кино и помню это покорное стояние коровы, когда у нее под брюхом шуруют пальцы доярки. Вот именно этот образ показался мне наиболее подходящим. К тому же корова во время дойки могла стукнуть копытом, издать протяжное «Му-у-у!». Или даже перевернуть ведро. Моя Зинаида Николаевна, как игрушка из силикона, принимала то положение, в которое я ее устанавливал и об «двинуть ногой», а тем более замычать во время секса об этом не могло быть и речи. Весь процесс она провела как стойкий оловянный солдатик — по стойке «смирно».

Тут же я стал себя успокаивать, что это наш первый секс, для нее неожиданный (я ведь готовился к этому дню, сто раз представлял себе, как все может произойти, рисовал эротические картины, смаковал детали — то есть был подготовлен психологически к этому акту, хотя все же, не буду скрывать, действительность поразила меня несовпадением с моими мечтами.) А ей надо привыкнуть ко мне, как-то настроиться на близость, раскрепоститься, и тогда, возможно, появятся у нас та легкость и взаимопонимание, какие бывают у спортсменов или циркачей, когда достаточно одного возгласа, чтобы партнер понял, что надо делать.

Успокоив себя таким образом, я с трудом дождался следующего дня, как можно скорее попытался разделаться с каждым посетителем, а после обеда объявил через Зинаиду Николаевну, что меня срочно вызвали на Студию граммзаписи и потому оставшихся посетителей я приму завтра. Минут пять я возбужденно ходил по кабинету, ожидая, пока приемная очистится от народа, а потом выглянул и позвал Зинаиду Николаевну:

— Зинаида Николаевна, зайдите ко мне, пожалуйста.

И встал возле двери. Как только она зашла, я тут же запер дверь на ключ.

— Дорогая Зинаида Николаевна. Этот хрыч Марченко чуть не довел меня до истерики своими военными маршами. Надежда только на вас! — одним духом выпалил я.

Зинаида Николаевна тут же стала расстегивать кофточку, а я не в силах совладать с собой, обхватил ее за ягодицы и прижал к себе.

— О, Зинаида Николаевна! — издал я какой-то утробный звук. — Вы — моя целительница. Оазис в пустыне! — повторил я вдруг слова виолончелиста, хотя терпеть не могу плагиата.

Вторая наша секс-сессия была как две капли воды похожа на первую. Но в то же время я мысленно ругнул себя за то, что налетел на нее как шквал, как цунами. Человек просто не смог настроиться, объяснял я самому себе. Она не Маша, у нее другой темперамент и психофизический тип — это совсем другой человек, спокойный, может, даже слегка заторможенный, и вовлекать ее в спонтанный секс, не подготовив к нему, неразумно. И нечего ожидать ответной реакции, даже легкого намека. «С человеком надо работать!» — такой вывод сделал я после второй нашей встречи.

На следующий день, когда в приемной у меня сидели люди, я, выпроводив очередного посетителя из кабинета, попросил Зинаиду Николаевну зайти ко мне. Поскольку я встретил ее почти у самой двери, она, не проявив испуга, все же сказала мне:

— Там еще сидят люди.

— Знаю, — сказал я. — Я вас пригласил по другому поводу. Присядьте на минутку, — усадил я ее в кресло, а сам открыл свой сейф и достал оттуда коробочку французских духов «Шанель».

— Это вам, — протянул я ей духи.

— Ой, спасибо, но я не могу их взять, — сказала она.

— Почему? — удивился я.

— Потому что я не смогу объяснить мужу их появление у меня, — сказала она.

— Скажите, что купили в магазине, — пожал я плечами. — Получили сегодня премию и как раз в нашем магазине продавали «Шанель».

— Это на меня не похоже, — сказала она.

— Вы что, не покупаете себе духи?

— Покупаю, но не такие дорогие, а во-вторых обычно у нас в семье все делается сообща, — объяснила она. — Так что я не могла бы без одобрения сделать себе такую покупку.

— Понятно, — сказал я. — А может, вы скажете мужу, что вам должны дать премию и вы уже присмотрели себе любимые духи?

— Спасибо большое, но лучше пусть они полежат у вас. Если будет такая возможность, я вам сообщу, — сказала она, вставая. — Я вызову следующего, да?

— Пожалуйста, — сказал я, пряча духи в сейф.

«Ну, вот, думал я, даже нельзя сделать ей от души подарок». В этот день я к ней не приставал, огромным усилием воли заставив себя уйти из издательства до окончания рабочего дня, будто бы по делам. Но так поступать мне удавалось не часто. Поверите, в меня будто бес вселился — я готов был заниматься с ней сексом с утра до вечера, если б была такая возможность. Меня возбуждало в ней все — голос, кожа, взгляд, изгибы тела, запах волос. Все-все! И даже ее индифферентность! Мне казалось, что вот в следующий раз все будет иначе, я смогу вызвать в ней хоть какую-то новую эмоцию, движение, звук, вздох. Ничего подобного! Все повторялось как по кругу: я налетал на нее, как смерч, как ураган, закручивался вокруг нее в сумасшедшей лезгинке, гопаке, взрывался мириадами шутих, преодолевал звуковой барьер и падал опустошенный в кресло. А она, поправив свою одежду, сообщала мне будничным тоном расписание моих дел на завтра и удалялась.

И еще: чем больше я думал о рудиментах крепостничества, проявлявшихся в ней во время секса со мной, тем больше убеждался, что и во мне проявляются эти самые рудименты, только противоположного свойства — я ощущал себя барином, владельцем крепостных крестьян, с которыми имею право делать все, что хочу. Представляете! И в этом качестве эксплуататора-помещика я получал еще какой-то дополнительный, очень тонкого свойства и, возможно, по сути немного порочный кайф от наших взаимоотношений с Зинаидой Николаевной. Вот такой букет чувств.

Особенно тяжело мне теперь давались дни, когда я должен был находиться вне издательства, например, короткие командировки в Петербург, где находился наш филиал, или даже работа на киностудии, где снимался сериал, в котором я принимал участие в качестве композитора. В такие дни я минимум два раза в день звонил в издательство под предлогом узнать, как там дела, но на самом деле услышать ее голос. Разговор был сугубо деловым. Я не отваживался сказать ей какие-нибудь ласковые слова — отношения у нас установились все же не любовников, а скорее деловых партнеров, и потому такие нежности нам были вроде ни к чему.

Зато на следующий день после разлуки, попав в свой кабинет, я не мог ни о чем другом думать, кроме как о сексе с Зинаидой Николаевной. Все мои посетители с их кантатами, фольклором, симфониями, песнями проходили мимо моего сознания — я был в прямом смысле слова профнепригоден в этом состоянии, пока не улучал момент, когда можно было овладеть Зинаидой Николаевной и успокоиться на ближайшие 10–15 часов, не более.

Я не расспрашивал ее о ее семье, но знал, что она замужем и у нее есть 14-летний сын. Какие у нее отношения с мужем — этим я не интересовался, да и вообще у нас не было повода говорить на такие темы. Но однажды, когда я ее зазвал к себе в кабинет, закрыл дверь и попытался ее обнять, она мне сказала:

— У меня сегодня цикл.

— Нет таких преград, которые бы не брал комсомол! — сказал я игриво, привлекая ее к себе.

— Я вас не понимаю, — она сделала легкую попытку высвободиться.

— Зинаида Николаевна, вы ведь взрослая женщина! — широко улыбнулся я. — Неужели вы не знаете, как в таком случае можно снять напряжение у мужчины? Президент Клинтон и Моника Левински давно дали знать об этом всему населению Земного шара.

— Да, я знаю, — сказала Зинаида Николаевна, и я понял, что с этим вопросом у нее не все в порядке.

— Вы с мужем занимаетесь оральным сексом? — в лоб спросил я.

— Нет, — сказала Зинаида Николаевна.

— Почему?

— Мы не ищем в этом деле изысков, — ответила мне Зинаида Николаевна довольно спокойно. — Обходимся необходимым минимумом.

— То есть вы применяете только стандартную позицию? — опять попытался уточнить до конца я. — То, что в народе называется бутерброд?

— Да, — сказала Зинаида Николаевна.

— Значит, то, чем мы с вами занимаемся у меня в кабинете для вас необычно?

— Да, — четко отвечала Зинаида Николаевна как на допросе.

Я хотел спросить ее, нравится ли ей эти новые способы, привычные для меня — стоя, на столе, в кресле, на клавиатуре рояля, но решил, что перейду в этом случае какую-то демаркационную линию в наших отношениях. Я ведь не задавал никогда ей вопросов, нравится ли ей секс со мной, что она думает о наших отношениях и так далее.

— Очень хорошо, значит, сейчас мы освоим с вами еще одно новшество, — сказал я и, увидев легкий испуг в ее глазах, добавил: — Не беспокойтесь, Зинаида Николаевна, от этого еще никому не становилось плохо. Поверьте, все женщины делают это!

В общем, она справилась, я удовлетворенно расслабился в кресле и даже напоследок сделал ей комплимент:

— Зинаида Николаевна, вы сейчас доказали, что талантливый человек — талантлив во всем!

Она, мне кажется, не успела дослушать, потому что у нее возник рвотный позыв и она стремглав бросилась в туалет.

Должен сказать, что после того как мы с ней прошли этот, еще один виток по сексуальной лестнице, она стала мне еще ближе и желанней.

Потом был съезд Союза композиторов, и я, как один из секретарей Союза, с утра до вечера находился на съезде. Там шли бурные битвы за пост первого секретаря правления, и я был одним из главных действующих лиц нашей группировки. у которой был свой кандидат. Первый день без Зинаиды Николаевны я выдержал, второй мне дался уже с трудом, и я, улучив момент, позвонил ей и справился, как идут без меня дела. А на третий день я покинул поле битвы, сославшись на жуткую зубную боль, мол, надо к врачу, чтоб дал болеутоляющее; примчался в издательство и тут же затащил Зинаиду Николаевну в свой кабинет.

— Вы не представляете, что там творится! — объяснял я ей, задирая ее юбку. — Такой накал страстей — только вы можете привести меня в норму!

И странно, когда я вернулся на съезд, мои друзья по группировке сразу отметили изменение моего состояния:

— Сразу видно, что тебе полегчало. Совсем другой вид.

Вот так на меня действовала Зинаида Николаевна.

И еще я заметил один момент. У нас в поликлинике все проходили диспансеризацию, и у меня взяли анализ крови. Результат оказался не совсем нормальным — пониженный гемоглобин, много лейкоцитов, чуть повышен сахар, высокое РОЭ и т. д. Состояние у меня тогда, я помню, было не совсем нормальное, так как три дня Зинаиды Николаевны на работе не было — она уезжала на похороны тетки в Рязань, и я весь извелся тогда. А после того как она приехала, через несколько дней я решил повторить анализ — вдруг в лаборатории что-то напутали. И что вы скажете — анализ был как у космонавта! Потом я еще пару раз проверял кровь и установил точную зависимость — близость с Зинаидой Николаевной каким-то образом влияла на биохимию моего организма. Уверен, мне никто не поверит, но это так!

Потом наш Союз проводил фестиваль «Московская осень» в концертном зале Чайковского, там исполняли и мой квартет для двух скрипок, виолончели и гобоя. Зинаида Николаевна знала, что будет исполняться мое произведение, но билета у меня не попросила, а я навязываться не стал. В самом деле, зачем ей это? Тем более, придет ведь не одна, а с мужем, что наиболее вероятно. Но в душе мне очень хотелось, чтобы она услышала мое сочинение, увидела, как я выйду потом на сцену под аплодисменты. Что поделаешь, все мы люди, все мы человеки. И вот в концертном зале Чайковского я вдруг обнаружил киоск в котором продавали ювелирные украшения. Обычно я никогда не обращаю внимания на такого рода киоски, а тут вдруг подошел, и мне сразу бросилось в глаза платиновое колечко с бриллиантиком. Скромное, но красивое. Я его тут же купил и на следующий день преподнес коробочку Зинаиде Николаевне со словами:

— Это вам по случаю премьерного исполнения моего произведения!

— Спасибо, очень красивое колечко, но я не смогу его взять.

— Почему? Ведь недавно мы все получили хорошую премию по итогам последнего квартала?

— Да, но премия моя ушла на путевки в Египет — поедем всей семьей.

— Вы можете сказать, что кольцо это продала вам коллега по работе в рассрочку на год. Ведь может такое быть?

— Может. Но я к этому как-то не готова. Спасибо вам большое.

— Ладно, Зинаида Николаевна, — сказал я. — Ваши духи лежат в моем сейфе, теперь там рядом будет и ваше кольцо. Это ваши вещи. Помните и постарайтесь придумать версию, чтобы как-нибудь их забрать. Идет?

— Постараюсь, — сказала Зинаида Николаевна.

Я тогда как-то пропустил мимо ушей разговор про Египет, а ведь время настало, и Зинаида Николаевна уехала на отдых в Хургаду. Оказалось, что это для меня полная катастрофа. Без нее нормально жить, не превращаясь в неврастеника, я мог максимум три дня. И все! А тут две недели! И что интересно — секс с женой не снимал с меня этого напряжения. Я решил, что надо попробовать еще с кем-то, все же жена есть жена, и семейный секс воспринимается мной, возможно, как утренняя зарядка или чистка зубов. И поэтому я позвонил и пригласил к себе в издательство одну поэтессу-песенника, которая мечтала издать сборник своих песен и была готова отдаться мне по первому требованию. За дверью кабинета тогда сидела Зинаида Николаевна, и я без особого сожаления проигнорировал настойчивые намеки поэтессы. А вот теперь, решил я, настало время.

Должен сказать, что хотя эта девушка выглядела очень аппетитно, пользовалась в композиторской среде большим успехом, ее часто показывали по телевидению — несмотря на все это после секса с ней я пришел в еще большее уныние. Все вроде прошло отлично, а вот успокоения на душе не было. Никто не мог заменить мне Зинаиду Николаевну. Прямо ныло что-то у меня внутри. Я не мог понять в чем дело, ведь либидо свое я удовлетворял. В чем же дело? А потом мне пришла мысль, что ведь есть люди, на которых не действуют антибиотики. Вот так на меня не действует секс с женщинами, на которых я в данный момент не настроен. Он никак на меня не действует, и я уверен, от этих женщин не должен меняться анализ моей крови.

Я решил сублимировать свое либидо — стал сочинять вальс (как-то сама собой определилась тема сочинения — грусть, страсть, надежда.) Вальс получился в стиле старинных русских вальсов, мысленно я посвятил его Зинаиде Николаевне, назвал его «В раздумье» и решил использовать этот вальс в сериале, над которым я работал уже чуть ли не год.

Но и это не помогло. Через день я понял, что если в ближайшие дни не увижу Зинаиду Николаевну — мне конец. И я поехал в турагентство, взял горящую недельную путевку в Хургаду, дома сказал, что еду на выходные в Киев репетировать с местными музыкантами свой квартет, и улетел в Хургаду.

Я очень легко нашел пансионат-отель, где отдыхала Зинаида Николаевна — она как-то сказала, что будет отдыхать в отеле «Кемел» и это легко осело в моей памяти и вот сейчас пригодилось. На рецепшине я выяснил, что она жила в основном корпусе отеля, а я, после небольшой доплаты, поселился в двухэтажном коттедже на втором этаже в более привилегированной зоне. В туристическом ларьке я купил шляпу с огромными полями и занял наблюдательную позицию возле аллеи, ведущей к пляжу.

И я засек Зинаиду Николаевну с мужем и сыном, когда они после обеда пошли на пляж. Сердце мое екнуло; теперь я знаю, что значит это «екнуло» — кажется, будто сердце сорвалось с крючочка у меня в груди и полетело вниз. Вот что я почувствовал, когда увидел Зинаиду Николаевну. Я уже не выпускал ее из виду, надеясь, что мне удастся хоть на мгновение остаться с ней наедине. И такой момент на мое счастье наступил: после пляжа они подошли к теннисному корту, подождали, когда освободится корт и отец с сыном стали играть, а Зинаида Николаевна направилась к своему корпусу. Я прошел за ней до самого ее номера, и, когда она отперла дверь и зашла в номер, ввалился вслед за ней:

— Не пугайтесь, Зинаида Николаевна, это я! — зашептал я и тут же прижал ее к себе.

— Не может быть! — ахнула Зинаида Николаевна. — Как вы здесь оказались?

— Соскучился! — честно признался я. — Просто место себе не находил! Все меня там раздражало без вас.

— Бедненький! — сказала Зинаида Николаевна.

Я тогда не обратил внимания, что она обратилась ко мне на «ты» и прижала меня к себе. А ведь это было впервые! Я не обратил на это внимание, потому что главным моим желанием в тот момент было поскорей овладеть Зинаидой Николаевной. Никакая сила меня не могла остановить. И Зинаида Николаевна, я это тоже потом отметил, казалось, забыла об опасности, не побоялась отдаться мне в своем номере, а ведь могли вдруг вернуться ее муж и сын. А вдруг?

Я сообщил Зинаиде Николаевне название своего коттеджа и номер комнаты, сказал, что завтра улетаю и выскочил из ее номера от греха подальше. И только оказавшись вне корпуса, я ощутил жуткую усталость — от перелета, от всей нервотрепки во время слежения (да и от совокупления, честно говоря, тоже) и радостного опустошения-избавления от сжигавшей меня страсти. Я пошел в коттедж, и лег отдохнуть и только задремал, как раздался стук в дверь. Пришла Зинаида Николаевна.

— Я на секунду! Муж с сыном давно хотели поехать на ночное сафари. Я уговорила их поехать сегодня. Если уедут — в одиннадцать часов я буду у вас, — сообщила она и тут же выскочила из номера.

Это был настоящий подарок! Я не мог представить, что окажусь с Зинаидой Николаевной на всю ночь в номере отеля. Я даже и не мечтал об этом, все, на что я рассчитывал, — это какое-нибудь любое укромное место, где мы могли бы отдаться друг другу за считанные минуты. Хоть в кустах олеандра, которые здесь везде росли, и я приметил пару густых кустов на всякий случай. А тут вдруг — целая ночь! Впервые!

Я тут же пошел на местный базар, накупил фруктов и еще бутылку шампанского — для Зинаиды Николаевны, отнес в номер, а потом мне уже было не до отдыха. Я, видно, был возбужден предстоящей встречей, не мог сидеть в номере и в конце концов пошел опять на базар, купил плавки и искупался в море. Море меня чуть успокоило: я лежал на спине, смотрел на синее небо, ощущал легкую качку и радостное умиротворение. И в глубинах моего подсознания зарождалась волшебная мелодия, прямо-таки потрясающий мотивчик, который звучал уже в великолепной оркестровке и мог запросто потянуть на симфонию, но налетевшая небольшая волна заставила меня перевернуться и, когда я вынырнул, то вдруг стал думать о том, что в Москве сейчас холод, зима, возможно даже вьюга, а тут солнце, пляж, бездонное голубое небо и любимая женщина почти рядом. И вдруг обнаружил, что мелодия бесследно исчезла, но сейчас я не очень огорчился, решил, что она еще когда-нибудь возникнет — со мной так не раз бывало.

Без десяти одиннадцать я уже стоял у окна и смотрел на дорожку, ведущую к моему коттеджу. Я вдруг понял, что никогда в жизни у меня не было такого непреодолимого желания, подчиняющего всего меня одной единственной цели — слиться в экстазе с человеком противоположного пола. Все было вроде в моей жизни — и желания, которые тогда не казались безумными, и встречи, и расставания, и «тряски нервное желе», как говорил Маяковский, но все было, я теперь это точно понимаю, как бы под сурдину. Не на такой высокой ноте, не с таким крещендо, не на том градусе, когда сгорает, казалось, все вокруг. Такого, как сейчас, в моей жизни просто не было.

И вот я увидел Зинаиду Николаевну. Она шла быстрыми шагами и смотрела на второй этаж каким-то нетерпеливо-напряженным взглядом. Свет в моей комнате был потушен, и потому она меня не видела, а я видел этот ее быстрый шаг и возбужденный взгляд. «Любимая женщина спешит ко мне! Несется на крыльях любви! Ей не терпится скорей увидеть меня и отдаться мне!» — вот что-то такое победное пронеслось у меня в голове. Я включил свет, и Зинаида Николаевна увидела меня и улыбнулась.

И вот еще один сюрприз — ее улыбку, обращенную ко мне, — я увидел впервые, представляете? Раньше, теперь это я понял, у нас были почти что уставные взаимоотношения — никаких вольностей и разговорчиков в строю!

И хотя я дал себе слово, что не наброшусь на Зинаиду Николаевну, как голодный зверь; а поскольку у нас впереди ночь, то буду вести себя как джентльмен — мы посидим, поговорим, выпьем шампанского, помилуемся, а потом уж…

Но все полетело к чертям собачьим, как только она вошла в номер и попала в мои объятия. Все произошло именно так, как было не раз в моем кабинете в издательстве. Ничего я с собой не смог поделать. Правда, были нюансы. Главное: у меня не было ощущения, что я дою корову. Вот как-то все существенно изменилось, и я тогда сразу в этом не разобрался. А потом, когда мы в самом деле посидели, выпили, поговорили, я не удержался и рассказал ей, что сочинил вальс и посвятил ей, даже пропел несколько тактов; сказал, что без нее на работу ходить мне просто невозможно — без нее это совсем уже другое место, какое-то казенное учреждение, своей унылостью напоминающее мне школу во время летних каникул. Так вот потом, когда мы впервые оказались с ней в постели, я понял, что это уже другая женщина, моя Зинаида Николаевна.

И вот еще один сюрприз — мы с Зинаидой Николаевной впервые поцеловались! Это произошло само собой: наши губы как-то автоматически нашли друг друга и слились так естественно и страстно, как будто давно об этом мечтали. Ведь раньше наши тела общались как-бы своей нижней частью, верхняя часть оставалась над схваткой и не опускалась до этих разных мелких глупостей. Но, как говорят врачи, процесс шел, и, по всей вероятности, большую часть времени латентно, и вот настало время, когда он вырвался наружу. И это было как извержение вулкана! Мы оба были в ту ночь, как два воздушных акробата, которые без слов понимают друг друга, а в нужные моменты достаточно одного сигнала «Ап!», чтобы мы тут же создали что-то похожее на скульптуру Родена «Вечная весна» или какой-то фрагмент «Лаокоона, увитого змеями». А когда я покрывал поцелуями ее трепетное тело, она гладила меня по голове и приговаривала: — Соскучился, миленький… Надо же!

Сладострастно вспоминая в который раз все перипетии этой ночи, я в полудреме летел в Москву и уже подсчитывал, сколько дней мне осталось ждать свою Зинаиду Николаевну и выдержу ли я такой срок. И что-то в глубине моего сознания мне подсказывало, что теперь уже выдержу.

И что интересно: дня через два ко мне в редакцию пришла молоденькая флейтистка такая рыженькая, веснушчатая, стройненькая с миндалевидными серыми глазками. Она принесла сочиненные ею этюды для флейты, открыла футляр, достала инструмент и стала играть — должен сказать, что этюды мне понравились, но больше всего мне понравилась сама автор и исполнитель этюдов. Когда она играла на своей флейте, она скашивала свои и без того раскосые глазки в сторону своих пальцев, бегающих по клапанам, и меня вдруг охватила к этой девушке такая нежность, какой я от себя в последнее время не ожидал. Я усадил ее возле себя за рояль, сказал, что буду аккомпанировать ей, что мне очень хочется поучаствовать в исполнении этой талантливой мелодии; мы вместе исполнили пару этюдов, она сидела рядом со мной и играла на своей флейте, и в один момент я убрал правую руку с клавиш, положил ей на колено и сказал:

— Следующие пару тактов вы солируете.

Она согласно кивнула, продолжала играть, а моя рука оставалась на ее колене эти два такта. Потом я попытался закрепить завоеванные позиции и произнес один из привычных моих монологов о слиянии города и деревни, блока коммунистов и беспартийных, автора и издателя, но это, я сразу понял, был не тот случай. Здесь надо было еще поработать и действовать потоньше. Я заверил ее, что двумя руками за издание таких этюдов, но должен дать ознакомиться с ними редакторам из худсовета, — такие вопросы мы решаем коллегиально. Но я постараюсь применить свой административный ресурс, а пока предложил ей подумать над циклом этюдов для флейты и фортепиано. Сказал, что могу и сам принять участие в такой затее, и, возможно, наше содружество в этом деле окажется продуктивным. Расстались мы с условием, что завтра она обязательно придет ко мне, и мы поделимся пришедшими за это время к нам в голову идеями.

И когда эта рыженькая флейтистка ушла я вдруг поймал себя на том, что у меня перед глазами маячат ее веснушчатая мордашка, ее глазки, скошенные в сторону пальцев на флейте, и ощущения от прикосновения к ее телу в области колена. Волнующие, должен я сказать, ощущения.

До приезда Зинаиды Николаевны оставалось три дня, а я думал черт-те знает о чем.

Июнь 2011 г.

ПЬЕСЫ И СЦЕНАРИИ

ВО ВСЕМ ВИНОВАТ ЛЕША. Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица:

Дмитрий Александрович — 50 лет.

Ирина — 25 лет.

Телефонные голоса Леши, Аркадия, Гали, Арсена, Лили, Геннадия.

Место действия: квартира Ирины.

Ирина стоит в раздумье посреди комнаты, потом подтаскивает письменный стол к центру комнаты, устанавливает его под люстрой, потом берет стул, ставит его на стол, уходит куда-то и возвращается с веревкой, возится с ней и выясняется, что она делала петлю, поднимается с этой петлей на стол, потом на стул, привязывает один конец веревки к люстре и, прежде чем просунуть голову в петлю, говорит.

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

Ирина. Так, предсмертную записку не оставила, — немножко не по правилам, но будем считать, что так может быть. Дверь закрыла только на верхний замок, а нижний должен быть открыт — проще будет взламывать. Но, вообще, правильней будет, если дверь не будет закрыта. Вдруг кто-то заглянет раньше, чем всполошатся родные и близкие. (Начинает спускаться со стула.) Пусть любой, кто первым увидит полуоткрытую дверь зайдет и найдет меня. Уже остывшую. Посиневшую! Несчастную! С высунутым языком! Бр-р-р! Тот, кто зайдет сюда, вначале, наверное, закричит истошным голосом, потом побежит к соседям, вызовет скорую, милицию… Дома станет полно людей, и когда, наконец, позвонит этот негодяй Миша, ему скажут, что со мной случилось, и он тогда поймет, как некрасиво себя вел, что не звонил! Будет убиваться, каяться, но, как говорят, поезд уже ушел. (Ирина отперла дверь, чуть приоткрывает ее, тщательно подбирая степень открытости двери, и возвращается опять к столу. Останавливается у зеркала, придирчиво осматривает свое отражение, берет карандаш, чуть подправляет глаза и, видимо, удовлетворившись своим видом, взбирается на стол, потом на стул, надевает петлю на шею, глубоко вздыхает.) Ну, вроде все. Между жизнью и смертью одно мгновение. Одно мое движение — и все? Только надо сообразить, как лучше — выбить стул из-под себя или просто спрыгнуть с него? (Раздается стук в дверь. Шепотом.) А это еще кто?

Дмитрий Александрович из-за двери. Простите, у вас дверь открыта, можно войти?

Ирина. (Шепотом) Вот черт! Весь кайф мне испортил?

Дмитрий Александрович. Алле! Что, никого нет дома?

Или вы меня не слышите? (В комнату просовывается голова Дмитрия Александровича, а потом входит и он сам, смотрит на стол, стул, видит Ирину с петлей на шее.) Простите, я очевидно не вовремя? (Ирина молчит.) Понимаю, что помешал. Простите, ради Бога! В такой момент посторонний явно не к месту. Хуже татарина… Но видите ли, в чем дело? С моим телефоном что-то случилось — звонят все время незнакомые люди, а те, кто должен мне звонить, — не звонят! Представляете, какой это кошмар! Перед Новым годом! Кстати, с наступающим вас!

Ирина. Спасибо.

Д.А. Я жду звонка, а номер моего телефона без моего ведома изменили. Хорошо, я догадался, а то бы сидел до конца года и ждал звонка. Вы разрешите позвонить от вас, проверить эту версию? Я займу всего минутку.

Ирина. Звоните.

Д.А. Большое спасибо. Сейчас выясню, разыгрывают меня по телефону или на самом деле мой номер изменен! И сразу же уйду. (Набирает номер телефона, опасливо поглядывая в сторону Ирины. Слышны соединительные гудки.) Никто не подходит, все верно, раз я не дома!

(Происходит соединение, слышен мужской голос в трубке.)

Голос Аркадия в трубке. Алло!

Д.А. Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, куда я попал?

Голос Аркадия. А куда вы звоните?

Д.А. Я звоню Дмитрию Александровичу!

Голос Аркадия. Лучше ничего не придумали?

Д.А. Нет. Потому что мне нужен Дмитрий Александрович.

Голос Аркадия. Всем нужен Дмитрий Александрович, а звонят почему-то мне! Здесь такой не живет!

(Слышны отбойные гудки.)

Д.А. (Ирине) Вы представляете, даже не стал говорить со мной. Но мне все ясно — мой номер у него.

Ирина. Может неправильно набрали? Попробуйте еще раз.

Д.А. Вы правы. Но я, мне кажется, мешаю вам?

Ирина. Ничего, я подожду.

Д.А. Спасибо. Потому что, раз телефоны поменяли, то этот мужчина уже с ума сходит от непонятных звонков. А мог бы переадресовывать их мне. (Набирает номер. Трубку снимают..)

Голос Аркадия. Алло!

Д.А. (торопливо) Это опять я. Прошу вас, выслушайте меня! Видите ли, у меня подозрение, что мой номер перепутали с вашим, поменяли. Как и почему это произошло — не знаю, но мой номер сейчас у вас. Именно его я набираю -724-35-40. И попадаю к вам.

Голос Аркадия. Нет, у меня совершенно другой номер. Зря сюда звоните.

Д.А. Подождите. Вы можете на секунду предположить, что ваш номер отдали другому?

Голос Аркадия. Не могу. Кому охота этим заниматься?!

Д.А. Да никому — просто, например, авария на АТС.

Голос Аркадия. (После паузы.) Ну, предположим.

Д.А. И вот если так произошло, то у вас сейчас другой номер. Неужели вы не обратили внимание, что лично вам никто не звонил за последние часа два-три?

Голос Аркадия, (после паузы) В самом деле. Мне лично не звонили. Звонили женские голоса и спрашивали Дмитрия Александровича. Но я-то знаю, что это звонили мои знакомые, это их новогодние штучки! И Дмитрия Александровича они придумали.

Д.А. Поверьте, я и есть Дмитрий Александрович, могу зайти к вам и документы показать. И звонили не ваши дамы, а моя любимая женщина. И мы с ней не можем встретиться из-за того, что мой номер сейчас у вас!

Голос Аркадия. Предположим, все так, как вы говорите. Ваш номер у меня. Тогда где же мой номер?

Д.А.А это вы сможете узнать, если наберете сейчас ваш номер. Я думаю, что вы попадете ко мне.

Голос Аркадия. Почему это я должна попасть к вам?

Д.А. Потому что я набираю свой и попадаю к вам. Логика подсказывает, что у вас должно быть наоборот — наберете свой, а попадете ко мне. Ну, попытка не пытка, как говорил Лаврентий Павлович Берия. Звоните.

Голос Аркадия. Вы что, угрожаете мне?

ДА. Упаси Боже! Просто предлагаю попробовать. Кстати, с наступающим вас! Набирайте свой номер, жду. Вы ведь ничем не рискуете.

Голос Аркадия. Ладно, попробую. (Вешает трубку.)

Д.А. (Ирине, которая все это время с видом человека, которому мешают заниматься своим делом, все же прислушивалась к разговору.) Сейчас он позвонит и, я думаю, попадет ко мне. Я прошу прощения, но теперь я должен срочно пойти к себе, чтобы принять этот звонок. И в то же время, может быть, я вам нужен?

Ирина. Для чего?

Д.А. Ну, может, вы хотите высказать последнюю волю… Я не знаю, передать что-то кому-то из близких, что-нибудь, чтобы облегчить в дальнейшем работу милиции, криминалистов. Вы представляете, что здесь будет твориться потом. И я уже в деле, как говорят, свидетель, мне придется давать показания.

Ирина. Вы можете уйти и сказать, что не были здесь.

Д.А. А отпечатки пальцев на телефоне? (Звонит телефон) Легок на помине. Это вам звонят… (Ирина молчит) Очень может быть, что это важный звонок! (Ирина молчит.) Я бы на вашем месте все же узнал, кто звонит, прежде чем принимать серьезные решения.

Ирина. Возьмите трубку, узнайте кто. Если Миша, я спущусь, буду говорить.

Д.А. (снимает трубку.) Алло!

Голос Аркадия. Ни фига себе! Это кто, Дмитрий Александрович?

Д.А. Да, это Дмитрий Александрович! Благодарю вас, что позвонили. Но вы знаете, что интересно, я еще не успел дойти до своей квартиры, и очень кстати. Потому что ваш номер оказался у моей соседки, очень симпатичной девушки. (прикрыв трубку\) Как вас зовут?

Ирина. Ирина.

Д.А. У Ирины. Я зашел к ней, чтобы позвонить к себе и попал к вам. Мы оба живем на четвертом этаже. А вы на каком?

Голос Аркадия. А я на третьем. Кто же поменял нам номера?

Д.А. Не знаю. Но нам должны звонить наши знакомые и надо, чтобы их звонки доходили до нас. Вам ведь кто-то должен звонить?

Голос Аркадия. Ну, Ирина может сказать, если мне звонили. Меня зовут Аркадий.

Д.А. Ирина, скажите, Аркадию звонили по вашему телефону?

Ирина. Да, женщина звонила два раза. Один раз она решила, что ошиблась номером. А второй раз убедилась, что не туда попадает. Это было час назад (снимает с шее петлю и начинает спускаться со своего эшафота.) И больше никто не звонил.

Д.А. Аркадий, вы слышали, что сказала Ирина?

Голос Аркадия. Да, слышал. Если будут еще звонить ко мне женщины — очень прошу вас, никому не давайте мой теперешний номер. Хочу отдохнуть на Новый год.

Д.А. Хорошо, я передам Ирине. А вас я прошу, если позвонят ко мне, объясните, пожалуйста, ситуацию и дайте мой номер.

Голос Аркадия. А какой у вас теперь номер?

Д.А. В самом деле, какой? Я этого пока не знаю. Секундочку! А какой номер вы сейчас набрали?

Голос Аркадия. Свой.

Д.А. Это понятно, но вы можете сказать нам свой номер?

Голос Аркадия. Для чего он вам?

Д.А. Чтобы мы установили, у кого какой теперь номер и могли перезваниваться. Ну, чтобы я мог позвонить Ирине, например.

Голос Аркадия. Ну и звоните Ирине, а для чего вам мой номер?

Д.А. Но у Ирины ведь сейчас ваш номер?

Голос Аркадия. Почему мой?

Д.А. Ну вы сюда сейчас позвонили, набрав свой номер, верно?

Голос Аркадия. Да.

Д.А. А попали к Ирине. Значит, у Ирины сейчас ваш номер. Поняли?

Голос Аркадия. Да, понял, понял. Записывайте. 724-59-67. (Д.А. записывает.) А у меня какой?

Д.А. У вас 724-35-40 — мой номер. А вот номер Ирины. возможно, теперь у меня. Мы это сейчас выясним, и я вам перезвоню. А Ирина никому ваш номер не будет давать. Но если за это время позвонит Лиля, направьте ее по теперешнему номеру Ирины, то есть по вашему родному. Тот номер, который у вас был всегда, понимаете?

Голос Аркадия. Понял, понял. Вы я вижу, решили, что я полный тупарь.

Д.А. Что вы! Просто сразу трудно понять, что такое может случиться.

Голос Аркадия. Точно! Вначале я не сразу врубился, думал, это мои знакомые женщины шутят, а теперь все ясно. Передам всем, кто вам будет звонить.

Д.А. Спасибо. С наступающим вас.

Голос Аркадия. И вас также. До свидания. (Вешает трубку.)

Ирина, (садится в кресло.) Значит, у меня сейчас совсем другой номер телефона! Это меняет дело! А я, дура, уже в петлю полезла!

Д.А. О чем я вам и говорил! Кстати, я попросил Аркадия звонки ко мне пересылать на ваш номер. Пока не выясню, какой у меня. Не возражаете?

Ирина. Нет, конечно. А вот у кого теперь мой номер?

Д.А. Этим мы сейчас займемся. Думаю, что у меня. Какой у вас номер телефона?

Ирина. 724-88-62.

ДА. Сейчас проверим. (Д.А. записывает номер Ирины на той же бумажке, а потом набирает номер, слышны соединительные гудки.) Ясно, меня нет дома, поэтому никто нам не ответит.

(И тут трубку снимают.)

Голос Леши. Алле!

Д.А. Здравствуйте, позовите, пожалуйста, Ирину!

Голос Леши. Козел, ты меня достал уже! Еще раз позвонишь — найду и яйца оторву!

(Слышны отбойные гудки.)

Д.А. (Пораженный, кладет трубку.) Ничего себе!

Ирина. Что вам сказали?

Д.А. Послали. Обозвали. Какой-то хам с хриплым голосом.

Ирина. Давайте я попробую. Все же телефон мой. (Набирает номер, слышны соединительные гудки, потом трубку снимают.)

Голос Леши, (грозно) Это опять ты?

Ирина. С наступающим вас!

Голос Леши, (моментально меняясь) Спасибочки! И вас также!

Ирина. А с кем я говорю, простите?

Голос Леши. Я — Леша. А кто вы?

Ирина. Я Ирина.

Голос Леши. Очень приятно.

Ирина. Скажите, Леша, мне никто не звонил? Не спрашивал никто Ирину?

Голос Леши. А почему должны звонить мне и спрашивать вас?

Ирина. Потому что теперь мой номер у вас? Перепутали номера во всем доме! Никто ни к кому дозвониться не может!

Голос Леши. Вот блин! Теперь понятно! Все время звонят мужские голоса. Спрашивают, кто я? Почему беру трубку! Ну, неперка!

Ирина. А Миша звонил?

Голос Леши. Не знаю. Я их всех посылал. Я же не знал…

Ирина. Леша, а вы можете спросить, кто звонит, и если Миша, дать ему мой номер? Вернее, тот номер, который сейчас у меня. Не трудно вам?

Голос Леши. Пожалуйста, дам. А какой у вас номер?

Ирина (Д.А.) Какой теперь у меня номер?

Д.А. (смотрит в листок.) 724-59-67

Ирина. Записывайте, Леша. 724-59-67.

Голос Леши. Записал. А у кого сейчас мой номер?

Ирина. Я не знаю. А вы наберите его и узнаете.

Голос Леши. Верно. Как я сам не сообразил! А кто это поменял мне номер?

Ирина. Не знаю. Не только вам поменяли. Мне поменяли, моему соседу по этажу и еще в одной квартире на третьем паже.

Голос Леши. Ничего себе шутки под Новый год! Вот, я дозвонился по мобильнику. Никто не берет там трубку.

Ирина. Может вы дозвонились до моего соседа. Он сейчас пойдет домой и снимет трубку.

Голос Леши. Я тогда оставлю мобильник включенным пусть звонит, пока он не дойдет до своей квартиры.

Ирина. Спасибо, Леша. И, если позвонит Миша, — пусть перезвонит мне.

Голос Леши. Передам. (Игриво.) А вы, Ирина, можете сами прийти ко мне и дождаться его звонка.

Ирина. Спасибо за приглашение. Буду иметь в виду.

Голос Леши. А я больше никого посылать не буду.

Ирина. Спасибо, Леша. Я верю вам. До свидания.

Голос Леши. До свидания, Ира.

Ирина (Д.А.) Как хорошо, что вы пришли сюда.

Д.А. А то что?

Ирина. Как что? Я бы повесилась!

Д.А. Перед Новым годом? Очень неверное решение: ведь как встретишь Новый год, так он и пройдет!

Ирина. Я об этом не подумала.

Д.А. Простите, но я вдруг вспомнил анекдот почти на аналогичную тему. Рассказать?

Ирина. Расскажите.

Д.А. Один тип повесился под потолком, сделав петлю вокруг талии. Заходит человек, видит его и спрашивает: Ты что там делаешь?. Он отвечает: Я повесился. Тот ему: Но вешаются ведь за шею? Он отвечает: Пробовал, как ты говоришь, душит. Смешно, верно?

Ирина. Да. Подходит к случаю. Смешно.

Д.А. Но вы не засмеялись. А я хотел вас рассмешить.

Ирина. Я должна прийти в себя. Все же была на краю пропасти. Вот вспомнила, например, что не оставила предсмертную записку.

Д.А. Хотели указать, кого винить в вашей смерти?

Ирина. Как раз, наоборот, — хотела, чтоб никого не винили. Пусть сами обо всем догадываются.

Д.А. Ну, это серьезное испытание для ваших знакомых! Представляете, какие могли возникнуть кривотолки, переживания?

Ирина. Никаких кривотолков! Кому надо — тот поймет, почему я это сделала. И будет всю жизнь мучиться. А винить я никого не собиралась.

Д.А. Ну, по-своему, вы правы. Но тот, кто всю жизнь должен мучаться, так сильно виноват перед вами?

Ирина. Если честно — не очень. Ладно, пусть живет себе спокойно. Раз я не повесилась — я его прощаю. И пусть благодарит вас.

Д.А. Меня?

Ирина. Да. Потому что вас привела ко мне судьба.

Д.А. В этом вы правы. Я тоже так думаю! Потому что вдруг я встал и сказал себе: все, надо пойти к соседям и позвонить, проверить телефон. И как вышел из квартиры — сразу пошел не в сторону лифта, а наоборот. И смотрю, дверь полуоткрыта. А ведь я мог пойти в другую сторону… (поразившись своим словам.) А если б я пошел в сторону лифта?!

Ирина. Я бы уже того. (Показывает, высунув язык и выпучив глаза.)

Д.А. Все! Все! Забыли! Главное, что теперь повода для ваших переживаний нет! Верно?

Ирина. Да, повод как-то сам собой померк, расплылся, исчез, как утренний туман. Как интересно! Всего несколько минут назад у меня было совершенно другое видение мира! Сплошь мрачные тона. А теперь все наоборот.

Д.А. И правильно! Такая девушка как вы, должна жить и наслаждаться жизнью. Я как вошел и увидел вас под потолком, у меня прямо горло перехватило. Думаю, такая молодая, красивая и хочет уйти из жизни! У меня даже слезы появились на глазах!

Ирина, (радостно.) В самом деле? А я подумала: Какой черствый человек. Даже не пытается меня остановить! Все о своем телефоне беспокоится. А вы, оказывается, прослезились.

Д.А. Прослезился, и в горле ком появился.

Ирина. Как здорово! Значит все же подействовало на вас!

А я ничего не заметила.

Д.А. А все потому, что я знаю, читал где-то: в таких случаях надо вести себя крайне сдержанно — нельзя умолять самоубийцу не делать этого, кричать, заламывать руки. Это может только ускорить развязку. Надо вести себя индифферентно. Что я и делал, в меру моих сил и способностей.

Ирина. В самом деле? Ну, тогда вы прекрасно сыграли свою индифферентность.

Д.А. Видно, сильно перепугался — у меня до сих пор руки дрожат. Посмотрите! (Вытянул руки, показал.)

Ирина. Ради Бога, простите меня!

Д.А. Прощаю! Только пообещайте мне. пожалуйста, если я сейчас пойду к себе, чтобы проверить телефон…

Ирина. Но ведь пропала причина, Дмитрий Александрович! Вы же сами только что сказали! Миша не мог мне позвонить, потому что мой номер не у меня…

Д.А. Но ведь он и сейчас не звонит. К этому Леше…

Ирина. Да, он должен вообще-то меня искать, беспокоиться, звонить…

Д.А. Давайте-ка я позвоню этому Леше еще раз, проверю, даст мне он ваш телефон или опять пошлет?

Ирина. Давайте.

Д.А. (набирает номер Леши, глядя в листок с записанными номерами, прислушивается к гудкам.) Алло! Еще раз здравствуйте!

Голос Леши. Козел! Я тебе что сказал, забыл! Рога обломаю! (Вешает трубку, раздаются отбойные гудки.)

Ирина. (Видя обескураженного Д.А..) Ну, что случилось?

Д.А. Он опять меня послал.

Ирина. Как! Он ведь обещал!

Д.А. И тем не менее послал. Обозвал козлом.

Ирина. Дайте я попробую. (Забирает у Д.А. трубку, набирает номер. Слышны соединительные гудки.)

Голос Леши, (воинственно.) Слушаю!

Ирина. Леша, это Ирина. Никто мне не звонил?

Голос Леши (меняясь голосом.) Нет, Ириночка, к сожалению, пока никто. Вот не ухожу никуда, жду сижу. Может если вы придете, так сразу и позвонят вам. На ловца, как говорится, и зверь бежит.

Ирина. К сожалению у меня дома дел полно, прийти к вам не смогу. Но если будут звонить — посылайте ко мне. Но специально из-за этого не сидите дома.

Голос Леши. Так я сижу дома, потому что тоже жду звонка. А сейчас неизвестно, у кого мой номер. Не отвечает пока ваш сосед. Он ушел к себе?

Ирина, (глядя на Д.А.) Да, ушел. Звоните, может, у него ваш номер. С наступающим еще раз вас!

Голос Леши. Спасибо. А может, зайдете все же? У меня полно напитков и фруктов. Телевизор плоский, посидим, покайфуем.

Ирина. Спасибо, Леша, но я жду гостей. До свидания. (вешает трубку. Д.А.) Обещал пересылать звонки.

Д.А. Я понял, он приглашал вас к себе? Нив коем случае к такому типу вам идти нельзя! Это даже хуже, чем повеситься, поверьте!

Ирина. Я знаю, не маленькая. Я сказала, что вы ушли к себе.

Д.А. В самом деле, засиделся я у вас. Пора и честь знать. (Встает.)

Ирина. Дмитрий Александрович, я сказала ему так, чтобы он сюда вдруг не притащился. А то решит, раз вы здесь, то и ему надо быть здесь же. Вроде все пострадавшие… А вам совсем не обязательно сейчас уходить. Я еще не пришла в норму.

Д.А. И мне так казалось. Этот миг между прошлым и будущим должен быть чуть длиннее, на мой взгляд, для адаптации. (решительно) Знаете что? Давайте для начала разрушим эту пирамиду (показывает на стол со стулом.) Все же Новый год на носу. А как встретишь его, так и весь год пройдет! (Подходит к столу, берется за ножку стула.) Не возражаете?

Ирина. Нет.

Д.А. Правильно. Только теперь туда залезу я. (Снимает тапочки и становится на стол, потом на стул, снимает петлю с люстры, пробует рукой прочность люстры.) Вам повезло, что вы передумали вешаться — эта люстра точно не выдержала бы вас и вы попали бы в травмопункт с каким-нибудь переломом. Хорошо, если не позвоночник. (Слезает со стула на стол и со стола на пол, надевает тапочки.)

Ирина. Я даже не подумала о том, что можно попасть в травмопункт. Вот что значит взгляд со стороны.

Д.А. (снимает стул со стола и ставит к стене вместе с веревкой.) Как говорил один мой приятель, на чужой строительной площадке неполадки видны намного лучше, чем на своей. А стол был здесь или вы подтащили его сюда?

Ирина, (подходит тоже к столу, но с другой стороны.) Стол был у этой стены. Давайте вместе поставим на место.

Д.А. Давайте, (оба берутся за стол и ставят его на место.) Так намного уютнее.

(Раздается звонок телефона.)

Ирина. Вот, наконец-то! (идет к телефону, снимает трубку) Алло!

Голос Аркадия. Ирина, это Аркадий. Ко мне никто не звонил?

Ирина. Нет, Аркадий, пока никто. Вы первый. Правда, телефон у нас почти все время был занят.

Голос Аркадия. Я хотел вас попросить, если будет звонить Марья Васильевна, это моя мать, дайте ей мой теперешний номер, а всем остальным не надо. Говорите, что номера во всем доме поменяли, и вы мой не знаете. Я, мол, сам вам звоню, спрашиваю, кто звонил. Вам это не составит труда?

Ирина. Нет проблем. Значит, только Марье Васильевне, верно?

Голос Аркадия. Верно. Отдохну от всех хоть на Новый Год. А вы не узнали пока номер Дмитрия Александровича?

Ирина. Пока нет. Но будем стараться.

Голос Аркадия. Желаю удачи.

Ирина. Спасибо.

Голос Аркадия. А вы случайно не та высокая блондинка у которой пит-буль?

Ирина. Нет, у меня нет собаки.

Голос Аркадия. Голос мне ваш знаком, видно, сталкивались в лифте.

Ирина. Возможно.

Голос Аркадия. Ну, еще раз с наступающим!

Ирина. И вас также.

Голос Аркадия. Да, передайте Дмитрию Александровичу, ему звонила девушка с приятным голосом, не назвалась. Я ей объяснил ситуацию, и она сказала, что позвонит ему на мобильный.

Ирина. Дмитрий Александрович здесь и я ему это сообщу сейчас же. Спасибо вам (вешает трубку.) Это был Аркадий. Вам звонила девушка с приятным голосом и сказала, что перезвонит вам на мобильный.

Д.А. Мобильный свой я оставил на работе! Как назло! А как ее зовут, эту девушку? Аркадий не сказал?

Ирина. Девушка не назвалась, так сказал Аркадий. Вы можете позвонить ему и уточнить.

Д.А. Нет, не стоит занимать телефон. Вдруг она перезвонит ему, когда увидит, что мобильник не отвечает, (садится на стул и тут же поднимается.) Вы не возражаете, если я подожду здесь звонка?

Ирина. Что вы, пожалуйста.

Д.А. Спасибо.

Ирина, (смотрит на часы.) Скоро уже Новый год. Жизнь продолжается, и надо подготовиться к встрече. А шампанского у меня нет. Есть полбутылки кагора. Кагором можно встречать Новый год, вы не знаете?

Д.А. Мне кажется, встречать Новый год можно всем, что есть под рукой. Однажды я встречал Новый год духами «Кармен», был такой набор — духи, одеколон и пудра в большой красивой коробке. Одеколоном мы проводили Старый год, а духами встретили Новый.

Ирина. А пудра?

Д.А. А пудру ночью развели в банке из-под консервов и тоже выпили! Молодые были, азартные! Мы застряли на Гиссарском перевале в Таджикистане. Товарищ вез этот набор жене в подарок. И благодаря этому подарочному набору мы Новый год все же встретили!

Ирина. Значит, кагором можно и подавно.

Д.А. Конечно. Кагор очень даже хорошее вино. Экологически чистое.

Ирина. Ну, вы меня успокоили. Хорошо, что завалялся кагор.

Д.А. А у меня есть шампанское. Я все подготовил, так как надеялся, что ко мне придет Лиля. Но вот эти телефоны все испортили.

Ирина. А мы с Мишей должны были пойти к его друзьям-телевизионщикам.

Д.А. Это, наверное, интересная компания. Может, он еще позвонит. Если этому Леша посодействует, в чем я очень сомневаюсь.

Ирина. А попробуйте, позвоните ему еще раз.

Д.А. Чтобы он мне рога обломал?

Ирина. Если вы сможете поменять голос и дикцию, он вас не узнает. И ничего вам не обломает. Не бойтесь. Сможете?

Д.А. Положим, я изменю голос. А если у него есть определитель номера?

Ирина. Нет у него определителя, я обратила внимание. Обычно, когда определитель, вначале раздаются гудки одной тональности, а потом тон меняется.

Д.А. Верно. Но я не обратил внимания на гудки, когда ему звонил.

Ирина. А я автоматически обращаю на это внимание. В одно время я подрабатывала секретаршей в офисе, должна была обзванивать клиентов. И научилась различать телефоны с определителем.

Д.А. Ну, тогда можно положиться на ваш опыт. (Смотрит в листок и набирает номер телефона. Слышны соединительные гудки.) Да, определителя вроде нет. (Соединение произошло. Изменённым голосом, с другой дикцией.) Алло! Алло! Простите пожалуйста, извините за беспокойство. Ирину можно позвать к телефону?

Голос Леши. Ты, лось голимый! Ты долго мне будешь лохматить бабушку? Я ведь за такие вещи так тебе рюкзак загружу и ласты склею — мало не покажется!

Д.А. Извините, пожалуйста. (Кладет трубку.) Он узнал меня.

Ирина. Почему вы решили? У вас отлично получилось изменить голос.

Д.А. А он узнал меня и обложил — я даже не могу вам пересказать.

Ирина. Хулиганскими словами?

Д.А. Да нет, таких слов не было. И даже не феня — феню я знаю, изучал ее. А это какая-то абракадабра, очень вызывающая и оскорбительная. Сказал, например, «не лохмать мне бабушку». При чем здесь бабушка?

Ирина. «Лохматить бабушку» — это на уличном жаргоне значит «вешать лапшу на уши». То есть обманывать.

Д.А. Ну вот, я же говорю, узнал меня.

Ирина. Не думаю. Давайте я позвоню, узнаю. (Тянется к трубке.)

Д.А. А вам не кажется, что он сразу все поймет: каждый раз после моего звонка звоните вы. Уже выстраивается такая закономерность. Он решит, что мы над ним издеваемся.

Ирина. Да, вы правы. Но если он так реагирует на мужские голоса, значит, он так же ответит и Мише, если тот позвонит. То есть надеяться на его обещание пересылать мне звонки нельзя.

Д.А. Согласен с вами. От такого хама трудно ожидать нормального поведения.

Ирина. Но со мной он ведь говорил вполне вменяемо?

Д.А. А цели вы тем не менее не достигли. Если он меня не узнал, значит, всех звонящих мужчин он продолжает отшивать.

Ирина. А я сейчас позвоню ему тоже измененным голосом. Попрошу Ирину. Если он даст мне номер — значит, он все же вменяем.

Д.А. К женщинам.

Ирина. Ну, хотя бы так. Звонить?

Д.А. Хуже во всяком случае не будет. А можно, чтобы я слушал, что он говорит? С обратной стороны трубки?

Ирина. Пожалуйста. (Берет трубку и набирает номер, глядя в бумажку Д.А. Слышны соединительные гудки. Д.А. проложил ухо к обратной стороне наушника.)

Голос Леши. Алле!

Ирина, (изменив голос на низкий, с придыханием и сексуальными нотками.) С наступающим вас! Можно Ирину?

Голос Леши. А она вышла в магазин. (Д.А. изумленно отрывается от трубки и смотрит на Ирину. — Та кивает ему.) А кто ее спрашивает?

Ирина. Это ее подруга, Вика.

Голос Леши. С наступающим вас, Вика! А меня зовут Артур!

(Д.А. опять отрывается от трубки и смотрит на Ирину.)

Ирина. Очень приятно.

Голос Леши. Где вы встречаете Новый год, Вика?

Ирина. Нигде. Сижу дома одна.

Голос Леши. Ну, это нехорошо. Девушка с таким голосом и одна в такой праздник! Приезжайте к нам, у нас отличный стол — напитки, фрукты, телевизор в полстены!

Ирина. Ой, я даже не знаю Ирин адрес!

Голос Леши. Я вам скажу. Берите такси — я оплачиваю — и летите к нам!

Ирина. А кто еще будет у вас?

Голос Леши. Никто. Только я, вы и Ирина. Такая маленькая свойская компания!

(Д.А. всем своим видом показывает свое отрицательное отношение к словам Леши.)

Ирина. То есть у меня не будет партнера?

Голос Леши. Как не будет? А я?

Ирина. Но вы же Ирин друг?

Голос Леши. Ну и что из этого?

Ирина. Ну, в смысле, вы — Ирин парень.

Голос Леши. Что вы! Она моя сестра, двоюродная. И мы вместе работаем!

Ирина. В самом деле? И где вы работаете?

Голос Леши, (на секунду замявшись.) А вот приезжайте, и я вам все расскажу.

Ирина. Как интересно! А Ира не будет возражать, если я приеду?

Голос Леши. Да ты что! Она будет только рада. Ведь если мы будем с ней вдвоем всю ночь, я буду к ней приставать, не посмотрю на то, что сестра двоюродная.

(Д.А, в полной панике — показывает это Ирине. Та успокаивающе кивает ему.)

Ирина. А если буду я? Что тогда?

Голос Леши. Тогда я буду только твой. Исполню любое твое желание.

Ирина. Например?

Голос Леши. Ну, подарю тебе кольцо с брюликом по случаю Нового года.

Ирина. О, Артур, это так заманчиво! Я буду собираться и позвоню тебе. Привет Ирке! (Повесила трубку.)

Д.А. Вы поняли, что это за фрукт?

Ирина. Да! Кольцо с бриллиантом за совместную встречу Нового года! Здорово!

Д.А. (изумленно) Вы что, хотите принять его предложение? Человека, способного изнасиловать двоюродную сестру?

Ирина. А вы как бы поступили на моем месте?

Д.А. Я ни за что не пошел бы в дом к этому одинокому бандиту, будь я девушкой. Даже если бы он предложил мне кучу бриллиантов и изумрудов!

Ирина. Да, но у вас менталитет мужчины. Потому вы так говорите. А любая женщина может клюнуть на такое предложение.

Д.А. (страстно.) Не любая! Я уверен, что ни одна из моих знакомых не поехала бы к нему!

Ирина. Это они вам так говорят. Поехали бы! И вы бы об этом ничего не узнали.

Д.А. Но это ведь просто опасно! Может он маньяк-убийца? Сексуальный!

Ирина. По разговору на маньяка не похож.

Д.А. Ладно, теперь вы слушайте! (Берет трубку и набирает номер. Слышны соединительные гудки. Ирина прикладывает ухо к обратной стороне трубки.)

Голос Леши. Алле!

Д.А. (изменив голос на более высокий регистр.) Простате, пожалуйста, можно Виктора?

Голос Леши. Какого еще на фиг Виктора?

Д.А. Моего друга.

Голос Леши. Ты что, голубой?

Д.А. (на секунду замявшись.) А. как вы узнали?

Голос Леши. Очень просто. После тюрьмы я любого из вас без наводки узнаю.

Д.А. О, вы были в тюрьме! Такой бывалый мужчина — это мечта!

Голос Леши, (польщенно) Ну, что есть — то есть. А вот Виктора здесь нет.

Д.А. Странно. Значит он обманул меня, негодяй! Дал неверный номер! Противный!

Голос Леши. Кончай базар, педрило! Не убивайся. Слушай сюда: позвони мне через полчаса. Если одна баба у меня соскочит — приедешь ко мне.

Д.А. Ой, я к незнакомым мужчинам не езжу.

Голос Леши. Так я ведь тебя не запросто так приглашаю. Хорошо заплачу.

Д.А. А вы простите, можете и с девушками, и с мужчинами?

Голос Леши. Да мне это по барабану! Секс есть секс — какая разница: мужчина-женщина, птица-рыба! Не сидеть ведь на Новый год одному.

Д.А. А почему вы один? Такой мужчина!

Голос Леши. Да я только что из зоны. Первый день.

Д.А. А за что, если не секрет, вы сидели?

Голос Леши. А тебе это для чего?

Д.А. Ну, на тот случай, если я к вам приеду.

Голос Леши. Вот когда приедешь, тогда и узнаешь. Все, мне должны звонить. Звони через полчаса. (Вешает трубку.)

Д.А. (Кладет трубку, весь взмокший, вытирает платком пот со лба.) Ну, вы поняли, кто это?

Ирина, (с чувством.) Да. Мужчина с интересной судьбой и свободной ориентации. Зона за плечами!

Д.А. Вы это серьезно?

Ирина. Кстати, вы здорово его разыграли. Очень артистично.

Д.А. Я старался, чтобы вы поняли, что это за тип. А теперь вижу, что добился обратного эффекта — он на вас произвел впечатление!

Ирина. Вы пойдете к нему?

Д.А. (с ужасам.) Я?

Ирина. Ну. Ведь такое интересное предложение…

Д.А. (оскорбленно.) Да вы что? (Раздается звонок.) Это он! Можно мне слушать?

Ирина. Пожалуйста! (Снимает трубку.) Алло?

Голос Гали. Это кто?

Ирина. А кто вам нужен?

Голос Гали. Мне нужен Аркадий.

Ирина. А кто его спрашивает?

Голос Гали. А что, от этого зависит, есть он или его нет?

Ирина. Нет, но он просил узнать вначале.

Голос Гали. Простите, а кто вы? Его бабушка?

Ирина. Нет, что вы?! Просто в нашем доме перепутали номера телефонов. И те, кто звонят Аркадию, попадают ко мне.

Голос Гали. Как-то сильно все заворочено.

Ирина. Не то слово! Но это в самом деле так.

Голос Гали. А вы не подскажете тогда, как мне позвонить Аркадию?

Ирина. Только в том случае, если вы назовете свое имя.

Голос Гали. Это звонит Марина.

Ирина. Извините, Марина, но про вас он ничего не сказал мне.

Голос Гали, (торопливо.) Девушка! Девушка! Я назвала не свое имя, и знаете почему?

Ирина. Почему?

Голос Гали. Потому что я хотела проверить, узнать, что у него с Маринкой. Марина — моя подруга, а Аркадий глаз на нее положил, гад такой! Стал ухлестывать за ней прямо при мне! Представляете? И вот перед Новым годом как в воду канул, исчез! И Маринка исчезла.

Ирина. Ой, какие страсти. Чего переживать, девушка? Все они такие!

Голос Гали. А кому он разрешил сказать свой номер? Если не секрет.

Ирина. Этого я сказать не могу.

Голос Гали. Не Марине случайно?

Ирина. Нет, что не ей — точно.

Голос Гали. Все! Значит она у него! Вот гадина. Передайте им — вот достану сейчас серную кислоту и приеду. Поздравлю с Новым годом!

Ирина. Ни в коем случае не делайте такую глупость! За это вас посадят!

Голос Гали. Ну и пусть! Зато и им достанется.

Ирина. А как вас зовут, простите?

Голос Гали. Галя.

Ирина. Я передам ему, что вы звонили.

Голос Гали. И скажите, что я приеду к нему.

Ирина. Передам, но вам не советую этого делать.

Д.А. (шепотом.) Если ей не с кем встретить Новый Год — у меня есть свободный товарищ.

Голос Гали. Это не Аркадий там вам нашептывает?

Ирина. Нет, это мой сосед, у которого тоже номер переменили, и он не может созвониться со своей девушкой.

Голос Гали. А можно мне с ним поговорить?

Ирина. Пожалуйста (дает трубку Д.А..)

Д.А. Здравствуйте, Галя. Я краем уха слышал ваш разговор с Ириной и вот что хочу предложить.

Голос Гали. Я хотела убедиться, что вы — не Аркадий.

Д.А. Ну, я думаю, уже убедились. Поверьте мне, иногда минутное состояние человека может испортить всю его жизнь. Вот вам мой совет: мой хороший товарищ сейчас сидит дома один, смотрит телевизор и проклинает все на свете. Такое у него настроение. Да и у вас не лучше. Позвоните и поезжайте к нему. Два одиночества порознь — два одиночества, а вместе — уже компания!

Ирина, (сбоку, в трубку.) Я думаю, Галя, — это вариант! И Аркадию не доставите удовольствия увидеть себя в расстроенных чувствах.

Голос Гали. Ну, спасибо вам. Давайте телефон, там посмотрим.

Д.А. 536-96-40. Зовут его Геннадий Викторович.

Голос Гали. Он что, пожилой?

Д.А. (замявшись.) Ну, как вам сказать. Ему за 50, но на вид не больше сорока. Спортом до сих пор занимается.

Голос Гали. У меня близких знакомых старше 40 вообще не было.

Д.А. Ну я же говорю, на вид ему 40. И прекрасный человек, внешне похож на актера Бориса Щербакова.

Голос Гали. Ну, Щербаков вообще кент тот еще. Мне нравится!

Д.А. Не тяните время, звоните, до Нового года уже всего ничего. С наступающим вас!

Голос Гали. Спасибо. И вас также! (Вешает трубку.) Ирина. Мне кажется, вам удалось выпустить из нее пар.

Д.А. Надеюсь. Дайте-ка я позвоню Генке. Предупрежу его.

(Набирает номер. Трубку снимают.)

Голос Геннадия. Алло!

Д.А. Гена, слушай меня… Сейчас к тебе позвонит Галя, очень симпатичная девушка, пригласи к себе, встреть с ней Новый год.

Голос Геннадия. Дима, ты что? Какая девушка?! Я небритый, дома бардак. Приготовился выпить в 12.00 сто грамм и уснуть.

Д.А. А я предлагаю тебе активную жизнь в Новом году, а не жалкое прозябание! Как встретишь Новый Год — так он и пройдет! Помни это! Все, она сейчас будет звонить тебе, пока! (Вешает трубку.)

Ирина. Согласился он?

Д.А. Я думаю — да. Теперь надо, чтобы она к нему захотела позвонить.

Ирина. А как вы думаете, стоит сообщить про Галю Аркадию?

Д.А. Я думаю, надо.

Ирина. Почему?

Д.А. А вдруг она в самом деле приедет к нему с кислотой?

Ирина. И такую потенциально опасную женщину вы направили к своему другу?

Д.А. Там я ничего опасного не вижу, даже если она окажется, к примеру, воровкой или наркоманкой. У Гены нечего красть — кроме водки, у него ничего нет. И к тому же он добрый, мягкий человек — на него ни разу не лаяла ни одна собака!

Ирина. Лучше бы меня послали к этому Гене. Я всю жизнь мечтаю о таком человеке.

Д.А. Ну, если бы вы мне сказали раньше… А теперь уже неудобно все менять.

Ирина. Ладно, переживем. Звоню Аркадию (набирает номер.) Алло! Это Аркадий?

Голос Аркадия. Да. Кто это?

Ирина. (неожиданно изменив голос на очень похожий на галин.) Это Галя.

Голос Аркадия, (после паузы.) Как ты меня нашла?

Ирина. Через АТС.

Голос Аркадия. Понятно. Ты понимаешь, ко мне дядька с теткой приехали из Ростова. Без предупреждения! В доме бедлам. Созвонимся на неделе, идет?

Ирина. А где Маринка, не знаешь?

Голос Аркадия, (после паузы.) А откуда мне знать, где она?

Ирина. Ладно, не переживай, я сама ее найду. Лишь бы не у тебя была.

Голос Аркадия. Повторяю. У меня тетка с дядькой из Ростова. С наступающим тебя.

Ирина. И тебя, Аркаша. Целу-ю-ю!

Аркадий. И я.

Ирина. Может, заеду к тебе все же лично поздравить. Привет (дала отбой) У-е-сс! (Поднимает вверх победно руку.)

Д.А. Чему вы так радуетесь? Весь Новый год человеку испортили!

Ирина. Да. А он Гале что, не испортил? Наказала одного неверного мужчину, попутала его. Как будто расквиталась с Мишей за то, что не позвонил!

Д.А. А ненавидеть за это Аркадий будет Галю.

Ирина. Почему?

Д.А. Потому что он сейчас думает, как ему избежать прихода Гали. Проклинает ее. Если у него другая женщина сейчас, например, эта Марина.

Ирина. Так Галя сама собиралась к нему приехать. Так что я ничего не испортила, а наоборот, предупредила, как вы советовали. Правда, про кислоту не сказала. Придется позвонить, добавить.

Д.А. Заодно спросите, никто мне не звонил? (Раздается звонок.) Мне кажется, это Аркадий.

Ирина. Возможно. (Снимает трубку.) Алло!

Голос Аркадия. Ирина, это Аркадий. Ко мне никто не звонил?

Ирина. Звонила Галя.

Голос Аркадия. И вы дали ей мой номер?

Ирина. Нет, вы же меня предупредили, что только Марье Васильевне.

Голос Аркадия. А она мне позвонила. Говорит, узнала на АТС.

Ирина. АТС сейчас не работает.

Голос Аркадия. И я вот думаю.

Ирина. Я не давала ей ваш телефон. Клянусь!

Голос Аркадия. Ладно, проехали. Ирина, у меня просьба к вам.

Ирина. Пожалуйста.

Голос Аркадия. Галя обещала прийти ко мне. А у меня сейчас другая женщина. Извините, говорю вам такие вещи, потому как другого выхода нету.

Ирина. Все нормально.

Голос Аркадия. А она если приедет, такой здесь дебош устроит — всех соседей на уши поставит. Уже раз было так. Я хочу повесить на своей двери табличку: «Я в такой-то квартире». И указать номер вашей квартиры. И когда она вам позвонит в дверь, вы скажите, пожалуйста, ей, что я только что уехал на такси на Красную площадь со своими родственниками. Вас это не затруднит?

Ирина. Нисколько. Номер моей квартиры 39.

Голос Аркадия. Вот за это спасибо. Теперь я ваш должник.

Ирина. Все, будьте спокойны, Аркадий. Галю я беру на себя. А то многие женщины в таких случаях с серной кислотой приходят, имейте это в виду.

Голос Аркадия. Знаю. От нее всего можно ожидать.

Ирина. А Дмитрию Александровичу никто не звонил?

Голос Аркадия. К сожалению, пока никто.

Ирина. С наступающим вас!

Голос Аркадия. И вас, Ирина.

Ирина. Спасибо. (Дает отбой.) Вам никто не звонил. И у него другая баба — возможно, Марина. И говорит, Галя дебоширка, уже раз устроила ему скандал при соседях.

Д.А. Ну, будем надеяться, что Гене она или не позвонит или будет вести себя по-другому.

Ирина. Вы — взрослый человек, а поступили довольно легкомысленно. Я бы ни за что не направила к своей подруге человека с улицы, которого я абсолютно не знаю.

Д.А. Я положился на свою интуицию. Мне стало ее жалко и захотелось что-то сделать для нее. А раз так, значит, она не опасна для моего друга.

Ирина. Вот что значит жизненный опыт!

Д.А. Но он, вообще-то иногда меня подводит. Как говорил Сомерсет Моэм, — «на ошибках не учатся, потому что каждая очередная ошибка является в новом обличьи».

Ирина. Очень точно сказано. У меня всю жизнь так. И вот этот Миша — типичный пример нового обличья старой ошибки.

ДА. Раз вы это уже знаете, значит, он вам уже не должен быть опасен.

Ирина, (беспечно.) Да, я уже начинаю забывать о нем. (Смотрит на часы.) Совсем ничего осталось до Нового Года! Раз не повесилась, надо встречать. Где мой кагор? (Идет к шкафу и достает бутылку кагора.) Давайте кагором проводим Старый год, не возражаете?

Д.А. Не возражаю.

Ирина. Впрочем, ни у вас, ни у меня уже никаких других вариантов не осталось, верно? Кроме Леши, конечно.

Д.А. Для меня это не вариант, а вот вам может стоит подумать и не терять со мной зря время. Все же кольцо с бриллиантом обещал вам уголовник.

Ирина. Он обещал не мне, а героине, которую я сыграла. Это обычная ошибка зрителей — путать героев спектакля с актерами.

ДА. Значит вас не заинтересовало его предложение?

Ирина. Меня лично — нет. А вас?

ДА. О чем вы говорите! Я не хочу даже обсуждать эту тему!

Ирина. (Смеется.) Что-то вы очень уж горячо возражаете;.

(Разливает кагор в уже поставленные на стол рюмки.)

Д.А. Потому что меня очень раздражают все эти хамские рожи, которые теперь ведут себя как хозяева жизни. Он ведь плевать хотел на то, что кто-то ждет звонка, переживает. Как он посылал меня, когда я звонил нормальным голосом, и как стал разговаривать, когда принял меня за голубого.

Ирина. Видно, что-то есть в вашем голосе, что его раздражает. Может с другими мужчинами он говорит иначе? Ну, давайте выпьем за уходящий год. (Поднимает рюмку.)

ДА, Давайте (берет рюмку.) Я хочу выпить за то, чтобы все наши неприятности остались в уходящем году и перестали бы волновать нас. Чтобы мы просто забыли про них. Мы должны быть уверены, что в Новом году нас будут ждать только радости и приятные сюрпризы!

Ирина. Если б так было!

ДА. Я уверен — будет! (Чокается с Ириной и выпивает.) У меня идея. Я сейчас позвоню одному своему товарищу и попрошу его позвонить этому Леше и спросить Ирину. И проверим, только на мой голос он так реагирует или на любой другой мужской тоже.

Ирина. Ну, давайте попробуем. Хотя мне с этим Лешей уже все ясно.

Д.А. Но я все-таки проведу этот эксперимент.

(Набирает номер телефона. Слышны соединительные гудки. Снимают трубку.)

Мужской голос (с кавказским акцентом.) Алло! С наступающим вас!

Д.А. И тебя также, Арсен. У меня к тебе просьба. Можешь позвонить по одному телефону и попросить Ирину? Там Ирины нет, просто меня интересует, что тебе скажет тот тип, что возьмет трубку.

Голос Арсена. Это что, новогодний розыгрыш?

Д.А. Нет, это небольшой эксперимент. Для одной моей новой знакомой.

Голос Арсена. Симпатичная?

Д.А. (косясь на Ирину.) Да. Но это совсем по другой части.

Голос Арсена. То есть у тебя с ней ничего нет?

Д.А. (подчеркнуто деловито.) Да, разумеется. Не об этом речь.

Голос Арсена. Может, оставишь для меня? (Шепотом.) Или пусть подругу приведет.

Д.А. Это все иначе. Не та формула и параметры.

Голос Арсена. Понятно, сам кадришь и про товарища забыл!

Д.А. Ни в коем случае, это просто дело. Звони, не тяни время.

Голос Арсена. Что-то ты занервничал, значит в самом деле кадришь!

Д.А. Ну, считай так.

Голос Арсена. А что с Лилей? Ты с кем на Новый год?

Д.А. Понимаешь, у нас в доме перепутали телефоны, свой мобильник я оставил на кафедре — наверное, звонит там, если не разрядился. И потому я на Новый год один.

Голос Арсена. Приезжай к нам! В чем дело? Мы все дома, Новый год семейный праздник. Машка приготовила долму (подделываясь под Фрунзика Мкртчана.) Ты любишь долма?

Д.А. Люблю, но уже не успею. Мы здесь с соседкой Ириной, товарищи по несчастью, уже проводили Старый год, ну и Новый встретим вместе. Я очень тебя прошу, не тяни, позвони.

Голос Арсена. Ну, значит товарищ по несчастью стоит того, чтобы с ней встречать Новый год. Везунчик! Позвоню, нет проблем. Давай телефон.

Д.А. 724-88-62. Попроси Ирину. Не говори, кто ты, почему звонишь и так далее. Просто проверь реакцию на свой звонок.

Голос Арсена. Ладно.

Д.А. А мне позвони сюда по телефону 724-59-67. Жду результата.

Голос Арсена. На всякий случай помни про товарища.

Д.А. В каком смысле.

Голос Арсена. (Шепотом.) Про подругу.

Д.А. Ты все о себе! Посмотрим. Привет Маше передай и поздравления с Новым годом! Звони.

Голос Арсена. Пока (вешает трубку.)

Ирина (разлив остатки кагора в рюмки.) Давайте допьем кагор за уходящий год и вы пойдете за шампанским.

Д.А. (смотрит на часы.) Да, времени осталось немного. И раз уж мы будем вместе встречать Новый год, значит мне надо будет еще переодеться — ведь, как встретишь год, так он и пройдет. И я не хочу весь год ходить в спортивных штанах и тапочках.

Ирина. Вы правы. Тогда и я переоденусь. Чтоб не ходить весь год с петлей на шее.

Д.А. Об этом все — забыли! Мы ведь уже проводили Старый год. Кстати, я эту веревку с вашего разрешения унесу к себе. Не возражаете?

Ирина. Нет. Только с условием, чтобы петлю не применяли по назначению. А то вдруг и вам придёт в голову?

Д.А. Обещаю. Но я такой жизнелюб, что для меня это исключено.

Ирина. А вы знаете, ваше оптимистическое настроение передалось и мне. Я себя отлично чувствую. Можно мне тост?

Д.А. Конечно.

Ирина. За Его Величество Случай! Ведь многое в жизни зависит от случая.

Д.А. Да, за счастливый случай! (Чокаются, выпивают. Звонит телефон.) Это Арсен. Я уверен! Не возражаете, если я возьму? (Ирина кивает.) Вы можете послушать.

(Снимает трубку, Ирина приложила ухо к наушнику с обратной стороны.)

Голос Арсена. Дима! Дай мне срочно адрес этого чатлаха.

Д.А. Какого?

Голос Арсена. Ну, к которому я звонил.

Д.А. А для чего тебе его адрес?

Голос Арсена. Я ему морду набью, отбивную из него сделаю! Законченный негодяй! Я только заикнулся про Ирину, как он меня так обложил, ты не представляешь, неудобно при Маше и при детях повторять. Я ему говорю: «Козел, ты знаешь, с кем говоришь?». А он мне совсем уже запредельную пургу стал гнать! Я ему говорю: «Я тебя найду и ты ответишь мне». А он мне: «Я тебя даже искать не буду — тебя ко мне приведут полудохлого!». Представляешь?

Д.А. Эксперимент блестяще проведен. Спасибо тебе, Арсен-джан.

Голос Арсена. Еще не проведен. Дай мне его адрес.

Д.А. Я не знаю его адреса, успокойся, Арсен. Это какой-то уголовник, просто у него сейчас телефон моей соседки и любой мужчина, который туда звонит натыкается на этого негодяя. Из-за этого у нее неприятности — он и ее возлюбленного послал! Ты не один, поверь, кого он обхамил!

Голос Арсена. И ты считаешь не надо его наказать за это?

Д.А. Это не наше дело.

Голос Арсена (патетически.) Спокойно пройдем мимо зла?

Д.А. Чтобы победить такое зло надо устроить Ледовое побоище, Куликовскую битву! Успокойся, Арсен, встречай Новый год в кругу семьи. Хороший дом, хорошая семья, что еще тебе надо?

Голос Арсена (шепотом.) Про подругу не забудь.

Д.А. (косясь на Ирину.) Ирина тебя слушает.

Голос Арсена. С наступающим вас!

Ирина. Спасибо. И вас также.

(Перестает слушать трубку.)

Д.А. Пока, Арсен, созвонимся еще (кладет трубку.)

Ирина. Интересный у вас друг — дома жена, дети, а он хочет подругу.

Д.А. Это его игра. Он так старается поддержать в моих глазах свой кавказский имидж. А по жизни это хороший семьянин, отличный специалист, любящий отец и верный Друг.

Ирина. И к тому же он окончательно прояснил нам вопрос с Лешей. Ясно, что ждать звонка мне не имеет смысла.

Д.А. Хорошо бы узнать номер Леши, который, возможно, теперь у меня. Ладно, это уже в следующем году. Я пойду переоденусь и вернусь с шампанским. Я быстро.

(Забирает веревку и уходит. Ирина открывает шкаф, собирается, видно, переодеться и тут звонит телефон.)

Ирина. Алло!

Голос Леши. Ирина, только что мне позвонил какой-то хачик. Спрашивал тебя. Скажи мне его телефон.

Ирина. Хачик? У меня нет таких знакомых.

Голос Леши. Есть! Такой ара, кавказец, нерусский.

Ирина. А как его зовут?

Голос Леши. Я спросил, а он не назвался.

Ирина. А зачем вам его телефон?

Голос Леши. Вот хотел узнать, как его зовут, чтобы сказать тебе, кто звонил.

Ирина. Не могу ничего сказать. Что-то не помню таких знакомых… Леша, а кстати, какой у вас был номер телефона?

Голос Леши. Для чего тебе?

Ирина. Чтоб нам удалось все перепутанные номера восстановить после праздников.

Голос Леши. Нет проблем, приходи ко мне, посидим, выпьем, дам тебе новогодний подарок и номер телефона впридачу.

Ирина. Спасибо, но у меня гости. А так телефон вы не можете мне дать?

Голос Леши. Нет, так не могу. Только баш на баш.

Ирина. Ой, извините, еще гости пришли. Надо встречать.

С наступающим вас! (повесила трубку.) Надо же! Теперь не отвяжется! (Подходит к шкафу, выбирает платье, переодевается, включает музыкальный центр — играет музыка, начинает делать макияж. Раздается звонок телефона.) Наверное, опять этот придурок! (Перестает делать макияж, прислушивается к звонкам и, наконец, не выдержав, снимает трубку.) Алло!

Женский голос. Извините, это Ирина?

Ирина. Да, это я.

Женский голос. Могу я поговорить с Дмитрием Александровичем?

Ирина. Можете, только он ненадолго вышел. Что ему передать? Или перезвоните минут через пять, он должен прийти до Нового года.

Женский голос. Возможно, мне не удастся перезвонить. Меня зовут Лиля. Я близкая подруга Димы. Простите за нескромный вопрос: мне сказали, что у вас в доме перепутали все телефоны и с ним можно связаться только через вас, верно?

Ирина. Верно. Пока не найдем, у кого сейчас его телефон.

Голос Лили. В связи с этим вы очевидно Новый Год будете встречать вместе с Дмитрием Александровичем?

Ирина. Да, наверное. Это вызвано сложившимися обстоятельствами. Ведь мы остались без своих партнеров на этот вечер. Товарищи по несчастью, так сказать.

Голос Лили. Может, это и к лучшему, что так получилось.

Ирина. Что именно?

Голос Лили. Что перепутали телефоны. Понимаете, я должна была признаться мужу, что ухожу к Диме. И пока пыталась дозвониться до него — передумала уходить от мужа. И теперь понимаю, что это мудрое решение было принято не мной, а там, наверху! Потому у вас и перепутались телефоны.

Ирина. А я причем? Вы знаете, что из-за того, что телефоны перепутали, мне не позвонил мой парень. И я даже хотела повеситься, и сделала бы это, если б не зашел позвонить Дмитрий Александрович. Это решение тоже было принято вместе с вашим?

Голос Лили. Не смейтесь. Слышали анекдот: «Круизный корабль в море, и вдруг началась буря. Пассажир стоит на корме и молится: Господи, прости меня, грешен я и достоин такой кары — погибнуть в морской пучине. Но скажи, причем здесь остальные 2000 пассажиров?! Пожалей хотя бы их!». И знаете, что Господь ему ответил?

Ирина. Нет, не знаю.

Голос Лили. Он ответил: «Ты прав. Но знаешь, сколько времени я потратил на то, чтобы собрать всех вас, грешников, на этом корабле?».

Ирина. Вы думаете, так и в нашем случае?

Голос Лили. Не сомневаюсь. Там наверху такой компьютер, что просчитывает все варианты по всей Земле. И еще индивидуально для каждого человека.

Ирина. Ну и что с нами со всеми теперь будет?

Голос Лили. С вами не знаю что. А со мной, думаю, все будет к лучшему. Все же у нас с мужем ребенок.

Ирина. Тогда, конечно, ваше решение правильное.

Голос Лили. Дима, я думаю, будет переживать. Но, хорошо, что сегодня рядом с ним будете вы. Хуже, если б он один сидел дома. Я бы переживала по этому поводу дополнительно, в голову бы лезли разные нехорошие мысли.

Ирина. Но я не могу ручаться, что с ним все будет в порядке, если я ему скажу про ваше решение.

Голос Лили. Мне кажется, все образуется. И у вас тоже. Раз вы замешаны в эту историю, то там о вас тоже позаботятся.

Ирина. Где там?

Голос Лили. На самом верху! Ведь в самый критический момент к вам пришел Дмитрий Александрович, верно? Все, муж зовет, осталось пять минут. С наступающим вас!

Ирина. И вас также! (вешает трубку, сидит задумавшись.) Вот у кого теперь в самом деле может появиться желание повеситься! Напрасно я отдала ему веревку! (Смотрит на часы. Открывается дверь и входит Д.А в смокинге, с бутылкой шампанского, цветами и ананасом в руках.) Кто это? Неужели это вы, Дмитрий Александрович?

Д.А. Я! Все же успел! С наступающим вас, Ирина!

Ирина. И вас также, Дмитрий Александрович! (Достает из шкафа бокалы для шампанского.) Я вас не узнала в смокинге! Решила, что кто-то по ошибке попал ко мне. Вы такой элегантный! Прямо роковой мужчина!

Д.А. Вы это серьезно? Мне кажется, я вполне обычный, такой серый мышонок.

Ирина (с жаром.) Вы? Даже в тапочках и спортивных штанах в вас чувствовалась порода! А сейчас стали вообще неотразимы.

Д.А. Спасибо, Ирина! Мне таких слов еще никто не говорил. Ну, а вы всегда были прекрасны, даже там наверху! (Кивает на люстру.) А сейчас — вообще! Платье вам очень идет! Что еще надо для хорошего настроения и встречи Нового года? Только шампанское! (Сюрпризно.) А мне позвонил Леша!

Ирина. Значит его телефон у вас?

Д.А. По всей видимости. Но на определителе отпечатался телефон его мобильника. (Открывает бутылку шампанского, разливает по бокалам.) 127-31-22.

Ирина. Вы с ним разговаривали?

Д.А. Что вы? Я сразу его послал по всем правилам фени! Вы не представляете, с каким удовольствием я сделал это! Уверен, мой телефон сейчас надрывается! Ну, с Новым годом, Ирина?

Ирина. С Новым годом, Дмитрий Александрович! (Чокаются под бой курантов.)

Занавес

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

Та же комната. Включен музыкальный центр, играет музыка. Ирина и Д.А. сидят за столом.

Ирина. Вы очень верно сказали своему другу Геннадию.

Д.А. Что я сказал?

Ирина. Что два одиночества — просто два одиночества, а вместе — уже компания. У нас сейчас, я считаю, очень неплохая компания получилась.

Д.А. Я думаю, что в сложившихся условиях, когда наши половины не смогли до нас дозвониться, лучше вариант трудно было придумать. Ведь я сейчас сидел бы дома один, ни к кому из своих знакомых я бы не пошел — не то настроение для визитов. А найти одинокого соседа в такой ситуации, да еще товарища по несчастью — это большая удача.

Ирина. Простите за нескромный вопрос.

Д.А. Прощаю.

Ирина. А женщина, которая вам должна была позвонить, она не знает, где вы живете?

Д.А. Конечно, знает. Но дело в том, что она всегда предварительно звонит мне.

Ирина. Но сейчас ведь она наверное поняла, что с телефонами что-то не то.

Д.А. Разумеется. Поэтому сразу, как я пошел к вам, я оставил на двери записку: «Сейчас приду».

Ирина. Ну и пробыли вы здесь достаточно долго. Она могла прочесть записку и уйти.

Д.А, Она бы не ушла. Она бы поняла, что случилось ЧП, и ждала бы.

Ирина. Значит, она не дозвонилась к вам и не пришла?

Д.А. Да, и это очень печально.

Ирина. Катастрофически печально или просто печально?

Д.А. Скорее, просто печально. Но я к этому привык. У нас такие отношения, что очень часто бывает, что она не может прийти ко мне, хотя мы договариваемся.

Ирина. Она замужем?

Д.А. Да. В этом то все и дело. И она, и я понимаем, что что-то постыдное есть в нашей связи, но ничего поделать не можем. Плывем по течению.

Ирина. А бросить мужа она не решается?

Д.А. В тот-то и дело. Она дает себе слово, что в понедельник скажет ему все и уйдет ко мне — сколько раз так было. Но каждый раз не решается. У нее ведь сын.

Ирина. Да, это серьезный аргумент. А вы настаиваете на том, чтобы она ушла к вам?

Д.А. В том-то и дело, что не настаиваю. Эта инициатива всегда исходит от нее. Как я могу настаивать, чтобы она сломала жизнь двум близким людям? Ни за что!

Ирина. Мне кажется, в этом вы правы. Она красивая?

Д.А. Да, мне нравится.

Ирина. А сколько ей лет?

Д.А. Она на пять лет младше меня — ей уже 50.

Ирина (удивленно.) Пятьдесят?! Это ж ведь почти пенсионерка! (Спохватившись.) Ой, простите, пожалуйста!

Д.А. Нет, все нормально. Знаете, мне на первом курсе в институте пятикурсники казались взрослыми мужчинами! Это закон взросления. Я, если честно, даже сейчас не чувствую свой возраст. Например, все военнослужащие, кроме солдат срочной службы, кажутся мне старше меня. Я встаю, например, если ко мне в кабинет заходит офицер младше меня лет на 20. А у женщин этот возраст очень опасен. Жена одного моего знакомого изменила ему с товарищем своего сына, представляете?! Сбежала с ним куда-то в Среднюю Азию, а через год вернулась, как побитая собачонка. Мне ее было очень жалко.

Ирина. А муж простил ее?

Д.А. Простил, что ему оставалось делать? У них двое детей.

Ирина. А сын своего товарища тоже простил?

Д.А. Вот там были сложности. Они, я знаю, подрались, а потом сын моего приятеля, уже через год, отбил у этого товарища его подругу. Назло!

Ирина. И вы думаете, что у вашей Лили те же проблемы?

Д.А. Вы запомнили ее имя? Неужели я называл его?

Ирина. Да. Называли.

Д.А. Я думаю, что наши с ней отношения имеют еще, разумеется, и такую окраску. Я бы назвал это «опадающие листья». Листья желтеют, краснеют, жухнут и опадают. А как хочется задержать этот процесс!

Ирина. Я об этом пока не задумывалась. Но ведь еще года через два, когда все листья опадут, она может понять, что зря бросила мужа, сына, и пожалеть о содеянном? Как жена того вашего приятеля.

Д.А. Вы абсолютно правы, Ирина! И именно поэтому я никогда не поддерживаю эти ее порывы — рассказать все мужу и уйти. Мы привыкли друг к другу, наши встречи доставляют нам определенную радость, тайный плод всегда сладок! Зачем же все усложнять?

Ирина. А если вдруг она решит прекратить эти отношения?

Д.А. Почему это она должна прекратить?

Ирина. Ну, потому что они разрушают ее семью, вносят дисгармонию в ее отношения с ребенком, с мужем. Такую двойственную жизнь может выдержать, наверное, не всякий…

Д.А. Я об этом как-то не задумывался. Речь у нас шла только о том, что она бросает мужа и уходит ко мне.

Ирина. Вы не задумывались, потому что вы один, вам не приходится дома изворачиваться, врать, придумывать предлог, чтобы уйти легально из дому… А у ней с этим, наверное, постоянная головная боль.

Д.А. Да, ее положение, конечно, сложнее. Она как бы на передовой все время, а я в тылу.

Ирина. Долго выдержать такое напряжение не каждому под силу. Так что вам надо, наверное, быть готовым и к такому варианту.

Д.А. Я об это как то и не думал…

Ирина. А представьте на минуту, вдруг произойдет так, как я говорю, — она решит прервать ваши отношения. Что тогда?

Д.А. Я к этому не готов. Это будет для меня сильным ударом. Нет, нет, лучше так, как есть.

Ирина. Ну, а вдруг?

Д.А. Не представляю свою жизнь без нее! Я так привык, что минимум два раза в неделю она бывает у меня, я жду эта встречи, готовлюсь… Она читает мне свои стихи…

Ирина. Она поэтесса?

Д.А. Да. Мы так с ней и познакомились. Мой приятель направил ее ко мне, чтобы я посмотрел ее стихи.

Ирина. Ну, и вам, очевидно, понравились ее стихи?

Д.А. В том то и дело, что стихи мне не понравились. И она тогда, честно говоря, тоже.

Ирина. Как же так?

Д.А. А вот так. Она ушла от меня тогда, сгорбившись, как старушка. Мне вдруг так стало жаль ее. Я выскочил на улицу, догнал ее, стал оправдываться, что мол у меня плохой вкус, и на работе я не собран, то и дело отвлекают и, вообще, женские стихи я, мол, не воспринимаю. Короче, мы продолжили беседу в кафе на углу, а на следующий день она приехала ко мне домой с другой тетрадкой стихов, эти стихи я похвалил, и так все и закрутилось.

Ирина. И она вам понравилась?

Д.А. Да, я вдруг увидел, что она очень милая, обаятельная.

Ирина. И стихи понравились?

Д.А. Да, теперь мне нравятся и ее стихи. Не все, конечно, но есть очень удачные.

Ирина. А она вас любит, как вы думаете?

Д.А. По-моему, да. А иначе зачем ей все это?

Ирина. Значит, она — сильная женщина. Если любит и хочет бросить вас.

Д.А. (настораживаясь.) Почему вы так решили?

Ирина (заметая следы.) Ну потому, что сегодня она не с вами.

Д.А. Это ничего не значит. Наступит завтра, и она при первой же возможности принесется ко мне. Предлагаю выпить за женщин! (Поднимает бокал.) Для меня они — одна из великих тайн природы.

Ирина. Да уж! Какие из нас тайны? Все дважды два — четыре! Притом для всех один и тот же ответ. Хоть в двадцать лет, хоть в пятьдесят. (Чокаются, выпивают.) Но вы, мне кажется, могли бы найди себе подругу намного моложе.

Д.А. У меня были такие подруги. У меня ведь много студенток, аспиранток, они почти все кокетничают со мной, я даже им подыгрываю. И с двумя девушками у меня были недолгие, но трепетные и запоминающиеся отношения. Недолгие, но приятные. И, возможно, я и дальше не упускал бы возможность иметь молодых подружек, если бы не один случай.

Ирина. Какой?

Д.А. Мне как-то даже неловко вам это рассказывать…

Ирина. Дмитрий Александрович, дорогой, прошу вас! Вы меня так заинтриговали!

Д.А. Я никому, честно говоря это не рассказывал.

Ирина. А вот мне расскажите, пожалуйста, я вас очень прошу! Я ведь никому не расскажу, а для меня это будет какое-то познание жизни…

Д.А. Поведанное старшим и более опытным товарищем.

Ирина. Совершенно точно. Прошу, Дмитрий Александрович!

Д.А. Ладно… Появилась у меня одна дипломница. Девочка, вылитая Орнелла Мути, знаете такую актрису?

Ирина. Да, мне она нравится.

Д.А. Так вот, как только я ее увидел, так сразу и влюбился. Стал, под предлогом тщательной работы над дипломом, назначать ей дополнительные встречи на кафедре, засиживались иногда с ней допоздна, так что уборщицы нас чуть ли не выгоняли. Она защитила диплом на «отлично» и после этого я пригласил ее в ресторан, отметить успех. Она пришла. Мы сидели, ели, танцевали, вечер, казалось, был волшебный, я был, мне кажется, как праздничный салют: каждый залп один другого краше, сыпал шутками одним словом, был в ударе, она хохотала до слез. И после очередного бокала вина я сказал ей, что безумно люблю ее.

Ирина. И что она?

Д.А. Она взяла мою руку. Вот дайте мне свою руку! (Ирина протягивает руку Д.А., тот берет ее ладонь и накрывает своей.) Вот так она взяла мою руку, посмотрела мне в глаза своими орнелломутиевскими глазами и сказала: «Дорогой Дмитрий Александрович, вы очень нравитесь мне как человек. Вы прекрасный преподаватель, специалист, мне с вами очень интересно, но как мужчина, простите, вы меня абсолютно не волнуете!». (Отпускает руку Ирины.)

Ирина. Очень бестактный поступок, на мой взгляд. Должна была придумать что-нибудь необидное.

Д.А. Например.

Ирина. Ну, сказала бы, что у нее есть жених, что она его любит. Что-нибудь в этом роде…

Д.А. Но я считаю, что она поступила правильно: она сказала правду. И я понял, что выгляжу смешно, когда пристаю к девушкам, которые мне в дочери годятся. Это почти то же самое, что произошло с женой моего приятеля. Только меня вовремя она остановила.

Ирина. И с тех пор вы с молодыми завязали?

Д.А. (твердо.) Да.

Ирина. И перешли на пенсионерок?

Д.А. (гордо.) Да! (спохватившись.) Ну, почему пенсионерок? Просто она — женщина в возрасте. До пенсии ей еще пять лет, и, вообще, поговаривают, что пенсионный возраст у женщин вот-вот должны повысить. В Думе разрабатывается такой закон.

Ирина. Простите, но я вспомнила Остапа Бендера, когда он рассказывал про Васюки. Помните: вечером по городу провели последнюю лошадь. Особым постановлением исполкома она была переименована в коня, хотя всю жизнь считалась кобылой. Так, кажется?

Д.А. А вы, Ирина, оказывается, колючая! Ведь и вам будет 50 лет, не забывайте.

Ирина. Но я надеюсь, что у меня будет хорошая семья, и я не буду иметь на стороне пожилого любовника.

Д.А. Будете иметь молодого.

Ирина. Никакого не буду иметь. Буду любить своего мужа и детей.

Д.А. Дай вам Бог! Только такого мужа надо искать, ждать, быть уверенной, что он рано или поздно появится, и не терять надежду.

Ирина. Теперь обязательно так и буду поступать. А вот у меня еще один вопрос: а вдруг она сегодня сбежит все же от мужа и придет к вам? А вас нет.

Д.А. Я предусмотрел такой вариант и оставил записку.

Ирина. «Я в 39 квартире?»

Д.А. Совершенно верно.

Ирина. И она не будет ревновать, если застанет вас здесь с молодой девушкой.

Д.А. Мне кажется, не будет.

Ирина. Значит, она в вас уверена.

Д.А. Я не давал ей повода не верить мне.

Ирина. Как я вам обоим завидую!

ДА. У вас все будет в сто раз лучше! Что вы! Вы такая красивая, умная, — не всякая молодая девушка будет задать такие вопросы, какие только что задавали мне вы. Но скажите теперь, пожалуйста, вы мне — почему Миша, не дозвонившись к вам, не пришел сюда?

Ирина. Вы правы. Миша, если б проявил больше энергии, мог бы меня найти. Ведь кроме телефона, он знает подъезд моего дома — провожал меня вчера. Мог бы приехать, обойти соседей и найти мою квартиру. Поэтому, честно говоря, я и оставила дверь открытой. Думала, вдруг потерял номер моего телефона, значит, если очень хочет — то приедет, найдет, зайдет и обалдеет!

Д.А. Простите, Ирина, вы что недавно знакомы с Мишей?

Ирина. Да, вчера только познакомились.

Д.А. Где, если не секрет?

Ирина. Не секрет. На улице.

Д.А. А как? Если тоже не секрет.

Ирина. Я шла домой после работы, и вдруг на переходе у светофора меня догоняет такой интересный мужчина и говорит: «Девушка, вы — миллионный пешеход, который зафиксирован нашей службой на этом перекрестке в канун Нового года. От всей души поздравляю вас и приглашаю в ресторан «Жемчужина», где вам будет вручен наш приз». Спрашиваю, какой приз? Он говорит: «Не все сразу, потерпите немного».

Д.А. Ну, это очень похоже на аферу. Знаете, стоят на оживленных перекрестках люди с бытовыми приборами, и ловят простаков и говорят: мы должны вручить вам приз, например, кофеварку. И дают кофеварку, она ваша, говорят. А потом так запудривают человеку мозги, что тот отдает им денег раз в десять больше стоимости кофеварки.

Ирина. Нет, но Миша в самом деле мне дал приз — вот этого диснеевского Микки Мауса. Красивый, правда? (Снимает с книжной полки мышонка.) Мне очень он нравится!

Д.А. Да, симпатичный. А что было дальше?

Ирина. Мы провели чудный вечер в ресторане, там интересное шоу, хороший джаз-оркестр, мы танцевали, было очень весело — к нам подсела еще одна пара. Потом он подвез меня на такси к дому и стал настаивать, чтобы я пригласила его на чашечку кофе.

Д.А. И вы не согласились…

Ирина. Да. Хотя, признаюсь вам, он проявлял такую настойчивость, умолял, говорил, что только на минутку, не может себе представить, что должен расстаться со мной, притом так, на улице…

Д.А. Ну, настойчивость его понятна. Еще бы!

Ирина (с интересом.) Что вы поняли?

ДА. Ну, вы — такая симпатичная девушка. Конечно, ему хотелось, быть с вами как можно дольше, может, даже всю ночь!

Ирина. Да, он это говорил. Уверял меня, что у него это впервые в жизни!

Д.А. Что?

Ирина. Любовь с первого взгляда. Он, как увидел меня на улице, — сразу влюбился, пошел за мной, купил в киоске этого Микки Мауса… — Я там рядом в другом киоске покупала пакет сока, он подошел ко мне, придумал сходу эту историю про миллионного пешехода. А я дура поверила!

Д.А. Ну, а дальше?

Ирина. Дальше мы договорились, что будем вместе встречать Новый год, я написала на листке из записной книжки номер своего телефона и мы договорились, что он позвонит мне часов в пять сегодня, то есть уже вчера и мы пойдем к его друзьям-телевизионщикам.

Д.А. (с удивлением глядя на Ирину.) И когда убедились, что он не звонит, вы решили повеситься?

Ирина (просто.) Да.

Д.А. (после паузы.) Почему?

Ирина. Захотелось.

Д.А. А у вас это тоже в первый раз?

Ирина. Что? Чтобы в меня так сразу влюбились?

Д.А. Нет. Желание повеситься?

Ирина. Да, это в первый раз.

Д.А. Тогда странно.

Ирина. Мне тоже. Не могу сказать, что этот Миша так уже мне очень понравился. Конечно, все было неожиданно — само знакомство, вечер, танцы. Это после моей скучной работы. Но я не влюбилась в него. И мне, честно говоря, такого типа мужчины никогда не нравились. Можно сказать, впервые у меня появился такой знакомый.

Д.А. Какой такой?

Ирина. Ну, несколько вертлявый, неспокойный. Такой живчик-говорун. Явный бабник.

Д.А. Ну, на уличное знакомство не каждый мужчина отважится. Здесь нужно быть немного авантюристом. Хорошо, что вы не впустили его к себе домой!

Ирина. Что вы! Мой дом — моя крепость.

Д.А. И все же у меня не укладывается в голове, как можно из-за такого шапочного знакомства сделать попытку уйти из жизни? Может у вас есть еще другие причины?

Ирина (подумав.) Других причин нет. Ладно, что мы все о грустном! Давайте лучше станцуем! (Встает, подходит к Д.А.)Я вас приглашаю. Отличная музыка!

Д.А. Давайте станцуем. (Встает, обхватывает рукой Ирину талию и уверенно ведет ее в танце, молча танцуют, выделывая сложные па.)

Ирина. А вы хорошо танцуете!

Д.А. Этот танец называется вальс-бостон. Сейчас его практически никто не может танцевать. Меня научила в свое время старшая сестра. А вот вы откуда его знаете?

Ирина. А я училась специально танцам. Причем разным. Я могу танцевать даже «пасадобль»!

Д.А. О, это уже за пределами моих знаний о танцах. (Звонит телефон.) Первый звонок в новом году! (Прекращают танцевать, Ирина идет к телефону.) Интересно, кто?

Ирина. Наверное, Леша. (Снимает трубку.) Алло!

Голос Аркадия. Ирина! Поздравляю вас с Новым годом!

Желаю всего наилучшего!

Ирина. Большое спасибо, Аркадий! И вас также. Вам пока никто не звонил…

Голос Аркадия. А Галя не приходила?

Ирина. Пока нет. Вы табличку повесили на дверь?

Голос Аркадия. Да. И мы музыку громко не включаем на всякий случай. Такой у нас получился Новый год по-партизански.

Ирина. Если Галя появится, я тут же сообщу вам. А для нас у вас известий нет?

Голос Аркадия. Дмитрию Александровичу звонил Гена, я ему дал ваш номер, сказал, что этот номер его соседки, мол, она ему все передаст. Он звонил?

Ирина. Нет, пока не звонил. Спасибо, Аркадий. Еще раз вас с Новым годом.

Голос Аркадия. И вас также.

Ирина (вешает трубку.) Вам звонил Гена. Аркадий дал ему мой номер, но он видимо не решился сюда позвонить.

Д.А. На него это похоже. Вообще-то мне давно надо было ему позвонить, узнать, как там у него дела. Вы разрешите?

Ирина. Что за вопрос — телефон этот уже наш общий.

Д.А. Спасибо (набирает номер телефона.)

Ирина. Если Галя пришла к Геннадию, можно будет успокоить Аркадия. А то они сидят там, как в норе.

Д.А. Сейчас узнаем. Алло, Ген, с Новым годом тебя!

Голос Геннадия. Спасибо, Дим, и тебя также! (Шепотом.) У меня Галина!

Д.А. Она приехала?! (Предлагает Ирине слушать разговор, та прикладывает ухо к трубке.)

Голос Геннадия. Да! Я думал, ты шутишь. Такой новогодний розыгрыш. А после ее звонка тоже думал, что шутка, пока она не приехала. И даже первое время, как она пришла, все думал, что розыгрыш и сейчас все раскроется. Кто она? Откуда ты ее знаешь?

Д.А. Я ее совсем не знаю, Гена. Прости, даже не видел ни разу.

Голос Геннадия. А почему послал ко мне? Она какая-то странная — почти не говорит со мной.

Д.А. А где она сейчас?

Голос Геннадия. Убирается на кухне, моет посуду… Сказала, из моих фужеров пить шампанское нельзя.

Д.А. А откуда у тебя шампанское?

Голос Геннадия. Галина принесла. Мы встретили Новый год моей водкой, чисто символично, а вот к торту и шампанскому она хочет, чтобы был полный порядок на столе.

Д.А. И торт она принесла?

Голос Геннадия. Да! Поверь, если б я не думал, что ты шутишь, я бы выскочил в магазин, накупил бы всего… Даже фруктов у нас нет. Один апельсин Галя нашла в холодильнике, когда его мыла.

Д.А. Ну, дела! (Ирине.) Она ему вымыла холодильник!

Голос Геннадия. Да, Дим, она говорит, что у нее аллергия на немытую посуду, раковину и холодильник. А все это у меня сам знаешь в каком виде!

Д.А. А ты ей хоть помогаешь?

Голос Геннадия. Конечно, я уже два ведра мусора вынес, шампанское открыл, торт нарезал, апельсин очистил. Больше она ничего не позволяет делать. Все, она меня зовет! Ты где, я тебе звонил, там мужик дал мне номер твоей соседки.

Д.А. Вот по этому номеру и звони мне! Счастливо, держи меня в курсе. (Вешает трубку.) Ну, что скажете?

Ирина. Аркадий, мне кажется, потерял хорошего человека.

Д.А. Еще неизвестно.

Ирина. А ваш друг приобрел. Представляю, что за антисанитария была у него в доме, если женщина тут же принялась, несмотря на Новый год, за уборку.

Д.А. Вообще-то, да, у него жилище старого холостяка.

Знаете, когда раковина желтого цвета, на полу валяются старые носки, рубахи. На столе вместо скатерти газета…

Ирина. Ну, тогда ей надо целый год убираться.

Д.А. Мне кажется, она хочет создать только маленький новогодний плацдарм, чтобы иметь возможность сидеть за столом, пить шампанское и есть торт.

Ирина. А без уборки там нельзя пить шампанское и есть торт?

Д.А. (твердо.) Нет.

Ирина. Да, в хорошенькое место вы заслали бедную девушку!

Д.А. А разве было бы лучше, если б она приехала сюда с серной кислотой?

Ирина. Я уже об этом и забыла. Надо позвонить Аркадию, успокоить его. (Набирает номер.)

Д.А. Во всяком случае, пока она у Гены ему боятся нечего.

Голос Аркадия (тихо.) Алло!

Ирина. Алло, Аркадий! Только что приходила ваша Галя, очень милая, симпатичная девушка. Мы ей сказали, что вы с родственниками уехали на Красную площадь. И она, по-моему, решила поехать на Красную площадь.

Голос Аркадия. А вдруг не поехала?

Ирина. Как не поехала?

Голос Аркадия. Осталась и ждет меня в подъезде?

Ирина. Вот про это ничего сказать не могу. Но мне кажется, она уехала.

Голос Аркадия. Значит, она вам понравилась?

Ирина. Да, очень милая девушка.

Голос Аркадия. Девушка! Ей уже под сорок будет!

Ирина. Серьезно? Ни за что не скажешь! Выглядит хорошо.

Голос Аркадия. Ладно, я все же не буду высовываться на всякий случай. Спасибо вам. (Вешает трубку.)

Ирина. А этой Гале, оказывается, под сорок.

Д.А. Ну, для Гены возраст подходящий.

Ирина. И Аркадия я не успокоила — он опасается, что Галя поджидает его в подъезде.

Д-А. Можно сказать Аркадию, что я вышел в подъезд и проверил — там никого нет.

Ирина. Это уже слишком! Как будто нам больше делать нечего, как беспокоиться о спокойствии Аркадия.

Д.А. (хитро.) А. есть и другое предложение.

Ирина. Какое?

Д.А. Я могу пойти и позвонить ему в дверь.

Ирина. Для чего?

ДА. Чтобы совсем напугать. Он решит, что приехала Галя.

Ирина. А в этом что-то есть!

ДА. (воодушевляясь.) Мы можем довести бедного Аркадия звонками в дверь и по телефону, стуками в дверь до безумия! Представляете, он будет думать, что изо всех щелей к нему рвется Галя с серной кислотой. Настоящий Хичкок!

Ирина. Прекрасно задумано. Только мы не знаем номер квартиры Аркадия.

ДА. (выпуская пар.) В принципе, можно узнать его квартиру по его записке. Но мы ведь не будем таким способом веселиться. Это я иногда такие упражнения задаю своим студентам. Для тренировки фантазии.

Ирина. А что вы преподаете?

Д.А. Я преподаю драматургию в институте Неждановой.

Ирина. Значит, вы драматург? Сочиняете пьесы?

Д.А. Я больше писал сценарии. Но и пьесы у меня есть. К сожалению, особых успехов я в этом деле не достиг. Должен признаться. А вот теорию, говорят, хорошо преподаю.

Ирина. Как интересно! Значит, вы знаете, как писать пьесы, а сами написать хорошо не можете, так?

Д.А. Если грубо — то, да, так.

Ирина. А разве так может быть?

ДА. Ну вот со мной ведь так!

Ирина. А почему?

ДА. Видите ли, мне кажется, что я больше ученый, а не творец. То есть я могу исследовать чужое произведение, препарировать его, выделить сильные и слабые стороны, изучить скрытый механизм произведения, все задействованные сюжетные пружины. Это я могу. И говорят, делаю с блеском! А вот когда дело доходит самому такое создать — тут вдруг я буксую или скольжу по заезженной колее. Давайте выпьем! (Наливает шампанское.)

Ирина. Давайте. И вы переживаете из-за этого?

ДА. Нет, я уже привык, смирился. И радуюсь, когда у моих студентов что-то получается. (Поднимает бокал.) Я хочу выпить за вас, Ирина! Чтобы в Новом году все у вас было чудесно, чтобы вы встретили молодого человека, который вам очень понравится и который будет к вам относиться внимательно и уважительно. Ваше здоровье! (Чокается с Ириной и выпивает.)

Ирина. Спасибо (тоже выпивает.) А я вот мечтала стать актрисой. Признаюсь вам, несколько раз поступала в театральный — и терпела неудачу. Ну, вот как вы говорите, в теории я все знала, как надо читать монолог, разыгрывать сцену, а на практике ничего не получалось. Дома, одна, я как Ирина Муравьева, а как на экзамене, так стыдно самой себя слушать?

Д.А. Знаете что? Я могу попросить своего друга — преподавателя по актерскому мастерству, прослушать вас и. возможно, он даст какие-то советы, рекомендации, которые вам помогут. Хотите?

Ирина. Большое спасибо, только поступать в институт мне уже поздновато, наверное. Мне 25, а поступать надо было ну до 20-ти, не более.

Д.А. Возраст не имеет решающего значения. Знаете, сколько людей учатся в творческих вузах повторно?

Ирина. Это как?

Д.А. Ну, предположим окончила актриса ВГИК как актриса, а через год пошла туда же учиться на режиссера. И возраст ее намного больше, естественно, чем у абитуриентов. Так что у вас в этом смысле не все еще потеряно.

Ирина. Нет, серьезно?

Д.А. Да хоть в наш институт можете поступить на актерский! У нас тоже преподают неплохие мастера.

Ирина. Вы прямо вселили в меня надежду!

Д.А. Ну, внешние данные у вас отличные. Петь можете, как со слухом?

Ирина. По-моему, все в порядке. Я училась в музыкальной школе на фортепиано пять лет, потом бросила. Слух есть. Могу спеть (поет.) «Сердце красавицы склонно к измене и перемене, как ветер мая!». Ну, как?

Д.А. У вас и голос хороший. А что-нибудь прочесть можете?

Ирина. Что, стихотворение?

Д.А. Да, можете и прозу.

Ирина. Лучше прозу (читает.) «Каждый вечер Бальтазар выходил на берег моря и кричал: «Ихтиандр! Ихтиандр! Сын мой!». Но море хранит свою тайну».

Д.А. Здорово! У меня мурашки по спине пробежали.

Ирина. Нет, вы это честно?

Д.А. Абсолютно. Странно, почему вы не поступили…

Ирина. При комиссии что-то я теряю, вот все те же слова говорю, но без внутренней энергии. И играю плохо.

Д.А. А можете что-нибудь сыграть?

Ирина. Сценку?

Д А. Да.

Ирина. Могу. Хотя знаете, вы ведь уже ее видели!

Д.А. Я? Когда?!

Ирина. Ну, когда сюда вошли в первый раз. Когда я собиралась вешаться…

Д.А. Это что, вы репетировали сцену?

Ирина. Я не репетировала, а играла. Меня обманули, бросили, и я ухожу из жизни! Мне тогда даже плакать захотелось.

Д.А. Не может быть!

Ирина. Что? Что я не взаправду решила повеситься, а играла?

Д.А. Да. Я же сказал вам, у меня руки дрожали, пока я звонил по телефону.

Ирина. Мне это понравилось. И понравилось, что вы не хотели меня оставить в этот момент, боялись, что я доведу до конца свое намерение.

Д.А. Если так — то вы блестяще сыграли эту сцену.

Ирина. Но ведь если сыграю то же самое на приемных экзаменах — все будут смеяться. Никто не будет сопереживать.

Д.А. В этом вы правы. Жизнь и искусство находятся в непересекающихся плоскостях. Вам надо выбирать более подходящие для экзамена сценки. Но у меня как камень с души свалился!

Ирина. Что я не псих? (Раздается звонок.) Интересно, кто это? (Снимает трубку.) Алло!

Голос Леши. Куда я попал?

Ирина. (делает знак Д.А., чтоб слушал. Тот прикладывает ухо к трубке.) Вы позвонили Ирине, Леша. С Новым годом вас, Леша, с новым счастьем!

Голос Леши. Какое на фиг счастье! Все меня кинули — никто не приехал из-за этого долбанного телефона.

Ирина. А мне никто не звонил?

Голос Леши. Тебе? Ты Ира, да? (Чувствуется, что он уже надрался.) Тебе никто не звонил. Придешь ко мне?

Ирина. Не могу, у меня гости.

Голос Леши. А если я к тебе приду?

Ира. Нельзя, у нас своя компания.

Голос Леши. Все вместе везде, а я один. Знал бы — лучше в зоне еще на пару деньков бы остался, там бы и встретил Новый год.

Ирина. А ваш номер не отвечает?

Голос Леши. Раз ответил, а потом все — заглох. Может я не туда попал — придурок какой-то как с цепи сорвался. А твой сосед сейчас у тебя?

Ирина. Нет, он у себя.

Голос Леши. Значит, не у него мой номер.

Ирина. Не грустите, Леша. Если позвонят мне — не забудьте сообщить. До свидания.

Голос Леши. Обязательно сообщу! Как же!

(Слышны отбойные гудки.)

Д.А. Он напился и, возможно, скоро потеряет свой боевой пыл. Может, и станет коммуникабельным на мужские голоса.

Ирина. Как вы теперь знаете, для меня это не имеет никакого значения. Мне Лешу жалко.

Д.А. В каком смысле?

Ирина. В прямом. Человек один сидит на Новый год, к нему ни друг не пришел, ни Вика. Уже скучает по зоне. Может позвоните, поздравите его? Или мне позвонить?

Д.А. Нет, лучше я. Вы чего доброго вдруг клюнете на кольцо с брюликом.

Ирина. Вы правы. Лучше звоните вы, чтобы не искушать меня.

Д.А. Но ведь это чудовище начнет зазывать меня к себе?

Ирина. А вы что, тоже не уверены в себе?

Д.А. Нет, я уверен. (Набирает номер.) Будете слушать?

Ирина. Конечно.

Голос Леши. Алло!

Д.А. Леша, это Эдик. С Новым годом вас!

Голос Леши. Какой еще на фиг Эдик?

Д.А. Ну тот, который Виктору звонил, а оказались вы по этому номеру.

Голос Леши. Что-то поздно позвонил ты, Эдюля. Мы как договаривались?

Д.А. Договаривались, что если вам девушка не позвонит, тогда я к вам приеду. Она позвонила?

Голос Леши. Ты, пидор, ты должен был звонить до Нового Года, а теперь на хер ты мне нужен! Я уже спать хочу.

Д.А. Я тоже.

Голос Леши. Ну и давай спи.

Д.А. Один? Я не привык так. Я хочу к вам.

Голос Леши. На сегодня все. Я скоро вырублюсь. Звони завтра, что-нибудь придумаем.

(Слышны отбойные гудки.)

Ирина. Ну, Дмитрий Александрович, вы потрясающий актер, как сыграли!

Д.А. А теперь вы сыграйте, посмотрим, как у вас получится?

Ирина. Вот когда я первый раз ему звонила как Вика, мне кажется, тогда получилось, потому что я играла как бы для себя. А сейчас это будет экзамен.

Д.А. Ну и пусть будет. Считайте, что я — экзаменационная комиссия, и не обращайте на это никакого внимания. Приучайте себя к этому, если все же хотите стать актрисой.

Ирина. Я столько раз себе это внушала… Все равно не могу отделаться от ощущения, что я играю для них.

Д.А. Вот я даю вам такую установку: у вас задача разыграть этого несчастного уголовника.

Ирина. А сейчас мне его жалко.

Д.А. Согласен, по своему он жалок, но я ведь разыграл сейчас его и, в общем, кажется, не обидел.

Ирина. Да, я обратила на это внимание.

Д.А. Ну и вы попробуйте так. Профессионализм требует подстраиваться под любые обстоятельства. Звоните.

Ирина. Вы правы. Попробую (набирает номер.)

Голос Леши. Алло!

Ирина. Лешенька, это Вика. Извини, роднуля, раньше меня не отпускали никак. Ты еще ждешь меня?

Голос Леши. Кто это не отпускал? Мужики небось?

Ирина. Они, родимые, кто же еще меня держать будет. Мать, например, прогнала давно. Сука подзаборная! (Д.А, показывает ей большой палец.) Муж в ментовку сдал — еле вырвалась. Но я еще с ним поквитаюсь. Может, поможешь, а Лех? Я тебя так отблагодарю — век помнить будешь!

Голос Леши. Прости, Вик, я уже в отключке. Спал уже, когда ты позвонила. Давай завтра, а?

Ирина. Ну, как скажешь, кисуля. Завтра жди, позвоню. Целую!

Голос Леши. Завтра будешь целовать! (Дает отбой.)

Ирина. Ну как?

Д.А. Великолепно. Создали адекватный этому Леше образ гадюки. Я даже в один момент испугался.

Ирина (радостно.) Нет, серьезно!

Д.А. Честное слово! Нет, у вас явный талант. Обязательно вас сведу с Гришей из театрального.

Ирина. Вы вселяете в меня веру. Я могу сейчас еще кому-нибудь позвонить.

Д.А. (радостно.) Давайте позвоним Гене. Узнаем заодно, как у них там дела.

Ирина. Набирайте!

(Д.А. набирает номер Гены. Слышны соединительные гудки.)

Голос Гали. Я слушаю!

Ирина. А это кто такая?!

Голос Гали. Куда вы звоните?

Ирина. Я звоню куда надо. Только там никаких женщин не должно быть.

Голос Гали. А вот и есть уже!

Ирина. И что ты делаешь в этой норе?

Голос Гали. Привожу к виду, удобному для проживания.

Еще вопросы есть?

Ирина. Есть. Ты там собираешься жить?

Голос Гали. Возможно. Пока не решила. А кто ты такая?

Ирина. А ты меня не узнала, милая?

Голос Гали. Нет, не узнала.

Ирина. Я твой ангел, ангел, ангел, ангел! (И, как бы реверберируя голосом, создала киношный эффект удаления в космос. Повесила трубку.) На этот раз не очень, да?

Д.А. Что вы! Прекрасно? Я просто обалдел, когда услышал эти слова: «Ангел, ангел, ангел!» Мне кажется, даже увидел вас в этот момент с крылышками и лирой.

Ирина. Честно? Я так рада! Понимаете, я не знала, как закончить разговор, не обидев ее и вдруг как-то неожиданно возник этот «ангел». Они поймут, что это рождественская шутка.

Д.А. А могут решить, что правда.

Ирина. Что им звонил ангел?

Д.А. Да, такое бывает с людьми. А потом будут рассказывать своим детям, что в день, когда их папа с мамой познакомились, им позвонил их ангел.

Ирина. Вы думаете, что у них может быть семья?

Д.А. Но вы ведь видели — Галя уже снимает трубку с телефона, уверенно отвечает на звонки, решает вопрос — жить или не жить ей с Геной. И все происходит стремительными темпами, прошло совсем немного с тех пор, как они познакомились!

Ирина. Может, так же стремительно они пройдут все остальные стадии сближения и к утру расстанутся навсегда?

ДА. Возможно, но мне бы хотелось, чтобы она вывела Генку из состояния холостяка-хроника. Он — талантливый человек, а в последнее время как-то зачах… (Раздается звонок.) Это, наверное, Гена, легок на помине.

Ирина. (снимает трубку.) Алло!

Голос Арсена. Ирина, с Новым годом вас! У меня для вас и моего друга есть интересное сообщение.

Ирина, (делая знак Д.А., чтобы слушал разговор.) А Дмитрий Александрович уже слушает вас.

Д.А. Говори, Арсен!

Голос Арсена. Понимаешь, Дим, встретили мы Новый год, мои пошли спать, а я выпил еще коньячку и вышел с собакой погулять перед сном. И вдруг вижу телефонный автомат. Ну, я взял и позвонил этому Леше, чтобы поговорить с ним спокойно — дома все же Машка и дочь меня слышали, не мог ему ответить как следует. Так вот, как только он сказал «Алло» я ему так дал по мозгам, что он рта не мог открыть. Обложил его по всем параметрам! И что интересно, на него подействовало — он дал мне телефон Ирины. Записывай. 127-31-22. Записал?

Д.А. Арсен! Дорогой! Он тебе дал номер своего мобильника, чтобы ты позвонил по нему и у него бы отпечатался твой номер. Понял? Представь на минуту, какие у тебя могут начаться неприятности с этим уркой — у тебя дочка, помни. Забудь и больше не звони ему. Прошу тебя.

Голос Арсена. Значит, этот чатлах обманул меня, опять не дал номер Ирины! И еще хочет наказать меня?

Д.А. Да, Арсен, да! Забудь о нем. Нам уже не надо, чтобы он давал всем номер Ирины. Все, мы с ним покончили.

Голос Арсена. А я нет. Я с ним еще поговорю. Я тебе позвоню.

(Слышны отбойные гудки.)

Ирина. Что-то ваш друг не на шутку возбудился… Нас уже этот Леша перестал интересовать, а он все распаляется и распаляется.

Д.А. Я думаю, он сейчас позвонит опять Леше и потребуют, чтобы тот вышел, если он — мужчина, на поединок. Я знаю Арсена.

Ирина. Но это ведь опасно. У Леши наверняка есть оружие.

Д.А. Без сомнения. Правда, Арсен с собакой, у него кавказская овчарка. И он — мастер спорта по вольной борьбе. К сожалению, в прошлом.

Ирина. Все равно силы неравны. Надо как-то исключить эту встречу. Ну, драматург, придумайте, как это можно сделать?

Д.А. Попробую. Ну, например, можно позвонить ему от имени его начальства, т. е. бугра, как они говорят, и дать задание сидеть дома. Мол, к нему должны будут привезти партию наркотиков.

Ирина. Прекрасно! Или, например, похищенные ювелирные изделия!

Д.А. Ваш вариант даже симпатичней. Только его наверняка зовут не Леша, это надо вам учесть.

Ирина. Мне?

Д.А. Да, потому что звонить будете вы. Вы же актриса.

Вот вам еще один экзаменационный тест. Справитесь.

Ирина. Попробую. Эх, жаль не знаю блатную лексику, феню ихнюю.

Д.А. Я вам сейчас напишу нужные слова. (Начинает писать на листке с телефонными номерами.)

Ирина. Только скорей, вдруг они уже договорились о встрече.

Д.А. Вот, этого для начал хватит. Прямо читайте ему с листа. Я набираю номер.

Ирина. Набирайте. (Торопливо читает какую-то абракадабру. Д.А. Набирает номер, а потом торопливо дописывает что-то в листок.)

Голос Леши (побитый.) Алло!

Ирина. Называй погоняло!

Голос Леши. Кто ты, чтобы я каждой ежевой марухе свое погоняло выставлял?!

Ирина. Бугор сказал — обзовись!

Голос Леши. Ну, Мутный я.

Ирина. Сиди на хазе, Мутный, сейчас к тебе притаранят цветняк с гильяном.

Голос Леши. Да ты что…

Ирина (осаждает его.) Глохни! Сиди, не рыпайся, иначе будешь глину месить. (Дает отбой.)

Д.А. Великолепно! Браво! Ирина, вы талант!!! Это, конечно, не дотягивает до вашей сценки с повешением, но где-то рядом.

Ирина (сияет.) Дмитрий Александрович, дорогой, вы так щедры на комплименты. Я теперь о себе черт знает какого буду мнения!

Д.А. И вполне справедливо! Так сыграть урку! Без репетиций!

Ирина. А что я ему сказала? (Смотрит в запись.)

Д.А. Перевожу. Вы сказали, что сейчас к нему на квартиру привезут ворованное золото и бриллианты, что он должен сидеть дома. Иначе (искренне извиняясь) простите меня, Ирина но без этого нельзя было обойтись, его поимеют в задницу.

Ирина. Ну, значит, он обязан теперь сидеть дома и ваш Арсен в полной безопасности?

Д.А. Что и требовалось доказать. И по этому поводу у меня тост (разливает шампанское.)

Ирина. Какой?

Д.А. Я хочу выпить за талантливых людей, которые, к чему бы они ни прикоснулись, делают небольшое чудо. Меня всегда поражает этот факт. За вас, Ирина.

Ирина. Только одно условие.

Д.А. Какое?

Ирина. Мы сейчас выпьем на брудершафт. Не вздумайте отказываться!

Д.А. (храбрясь.) А я и не думал!

Ирина. Ну, тогда поехали! (Обвивает своей рукой с бокалом руку Д.А., и оба пьют.) Теперь поцелуйте меня. (Д.А. тянется к Ирине и прикасается губами к ее щеке.) Нет, вы нарушаете правило брудершафта.

Д.А. Какое?

Ирина. Целоваться надо в губы. Приблизьтесь, пожалуйста! (Д-А. приближается к Ирине, и та целует его долгим поцелуем.) Вот теперь брудершафт действителен!

Д.А. (теряя равновесие после поцелуя.) Ну, это как расщепление атомного ядра! Цунами в Индийском океане! Трещина в айсберге у берегов Гренландии! Ирина, я понял, кто вы!

Ирина. Кто?

Д.А. Вы фея! И наверное, вот-вот зазвенят колокольчики. и вы исчезнете.

Ирина. Кто-кто я?

Д.А. Вы фея!

Ирина. Штраф! Не «вы», а «ты»! Штрафной поцелуй! (Притягивает Д.А и целует его еще раз таким же затяжным поцелуем, отпускает. Д.А., как сомнамбула идет к стулу, садится.) Ну, как?

Д.А. У меня нет слов. Прожить долгую жизнь, общаться все время с женщинами и чуть не упасть в обморок от поцелуя! Вы — неземное создание!

Ирина. Дмитрий Александрович, а ты нарочно говоришь мне все время «вы»? Целую в последний раз! (Подходит, целует таким же поцелуем Д.А. и устало садится в кресло. Д.А., кажется, потерял сознание — обмяк на стуле, тело его кажется безжизненным. Ирина обращает на это внимание и зовет его.) Дмитрий Александрович! Дмитрий Александрович!

Д.А. Да, слышу тебя, Ирочка! Слышу. Но я сейчас на седьмом небе. Прости, я сейчас вернусь. Еще чуть побуду…

Ирина. Ну, побудь, побудь. Только я забыла тебе сказать, что перед самым Новым годом позвонила твоя Лиля и просила тебе передать, что все, она с тобой завязывает. Она остается с мужем и ребенком, а тебя отдает мне.

Д.А. Какая Лиля. О чем ты?

Ирина. Твоя Лиля, пенсионерка без пяти лет. Она сказала, что станет на горло собственной песне и бросит тебя. С Нового года — никаких встреч. Она остается с мужем.

Д.А. (возвращаясь на землю.) Кто тебе это сказал?

Ирина. Лиля. Она позвонила, когда ты ушел за шампанским, и сказала все это мне. И обрадовалась, что ты будешь не один, а со мной. Пожелала нам с тобой счастья.

Д.А. А почему ты мне сразу не сказала?

Ирина. А зачем мне было портить тебе настроение перед Новым годом. Сам говорил: как встретишь год, так он и пройдет.

Д.А. Спасибо тебе. Но, я думаю, то что она сказала — не страшно.

Ирина. Почему?

Д.А. Потому что она потерпит недельку, а потом прибежит ко мне в слезах и станет проситься обратно. Так всегда бывает.

Ирина. И ты, конечно, таешь и впускаешь ее?

Д.А. Конечно. К тому же я ведь ее и не прогонял.

Ирина. И так пройдет вся твоя жизнь?

Д.А. А что в этом плохого?

Ирина. А ты не хотел бы иметь детей?

Д.А. Хотел бы, конечно. Но даже если она уйдет от мужа ко мне, ей уже поздновато.

Ирина. В этом ты, безусловно, прав. Поэтому, раз ты хочешь иметь детей, то тебе надо что? Ну, с трех раз отгадай.

Д.А. Усыновить ребенка из детдома.

Ирина. Ответ неверный. Вторая попытка.

Д.А. Усыновить ее ребенка. Но он уже совершеннолетний!

Ирина. Ответ опять неверный.

Д.А. Найти себе женщину помоложе.

Ирина. Ответ верен. Смотри, как глубоко ты увяз в своем романе с этой Лилей, если простое, лежащее на поверхности решение отгадал с третьей попытки.

Д.А. А ты думаешь, это просто — найти в моем возрасте молодую женщину и прожить с ней всю жизнь? Я тебе рассказывал ведь, как меня воспринимают теперь молодые.

Ирина. Ты рассказывал про 19-летнюю. Но есть ведь женщины продуктивного возраста, начиная от 25 до 39, которые не будут так тебя воспринимать, как твоя дура-дипломница.

Д.А. Почему — дура?

Ирина. Потому что сказать такую вещь мужчине, да еще своему педагогу, который объяснился ей в любви — верх дурости. Очень хорошо, что у тебя с ней ничего не вышло — был бы всю жизнь несчастным.

Д.А. Может быть ты и права. Но как ты это себе представляешь? Я должен дать объявление в газету: «Ищу женщину интеллигентную, без вредных привычек, от 25 до 39 лет»? Так?

Ирина. Да, так. Хотя бы. Главное — выйти на эту тропу, начать искать.

Д.А. Ты такая мудрая, Ирина, я в твоем возрасте был полным идиотом.

Ирина. Верю. Потому что, прости, но связь твоя с этой Лилей бесперспективна, как ты этого не понимаешь. И притом, как показывает наш разговор, особых чувств, кроме привычки, ты к ней не питаешь.

Д.А. Да, я уважаю ее как творческую личность, но не могу сказать, что люблю. Даже больше, скажу тебе, Ира, честно. Когда она объявляет мне о своем уходе — я чувствую облегчение. Вот, например, сейчас ты мне сказала, и я тут же, где-то в подсознании подумал: неужели на этот раз правда? Это, мне кажется, очень нехорошо так думать и в то же время поддерживать отношения.

Ирина. Ну, ты сам все сказал, и я с тобой солидарна. Давай выпьем теперь за тебя, за твое новое счастье. Разливай!

Д.А. (разливая.) Ну, зачем же за меня только. И за тебя тоже — чтоб к тебе не приставали разные бабники, ты бы встретила человека и сразу бы поняла — это он! (Звонит телефон.) Интересно, кто?

Ирина. (берет трубку) Алло!

Голос Арсена. Ира, а Дима еще у вас?

Ира. Да. Дима, тебя! (Дает Д.А. трубку.) Это Арсен.

Д.А. Слушаю, Арсен!

Голос Арсена. Вы уже на ты?

Д.А. Да.

Голос Арсена. Молоток! Она меня не слышит?

Д.А. Нет. Что ты хотел сказать?

Голос Арсена. Про подругу узнал?

Д.А. Это я знаю и помню. Еще что?

Голос Арсена. Я этого уркагана уделал! Сейчас разговаривает со мной по стойке смирно.

Д.А. Как тебе это удалось?

(Дает знак Ирине слушать разговор — Ирина подходит и прикладывает ухо к трубке.)

Голос Арсена. Я подъехал с Рексом на такси к твоему дому и позвонил ему. Говорю: «Ты, мудила, кот Леопольд, выходи, если мужчина. Жду тебя внизу. Один и без оружия. — Такие оскорбления, что ты мне говорил, смываются только кровью!».

Д.А. Ты очень рисковал, Арсен. У него наверняка, есть пистолет. Это настоящий урка, типичный такой браток.

Голос Арсена. А для чего со мной Рекс? Если б только он достал пистолет или нож, Рекс тут же вцепился бы ему в горло. И я ведь не зря был мастером по вольной борьбе. Какого бы веса этот чатлах не был, клянусь, на первой же минуте схватки тушировал бы его! Несмотря на мой возраст и проблемы с позвоночником!

Д.А. В этом я не сомневаюсь. Ну, и что дальше?

Голос Арсена. Он начал просить у меня прощения. Говорит: «Ошибся, ара, виноват, больше не буду, прости, если можешь».

Д.А. Серьезно?

Голос Арсена. Честное слово. Я говорю: «Какой номер у Ирины?». Он тут же дает, правильный. Я говорю: «А второй номер что ты дал мне, чей?». Он говорит — мой, мобильный. Вижу, правду говорит. Ну, я тогда тоже на мирный тон перешел. Говорю: «В следующий раз говори с людьми нормально, нельзя обижать ни за что человека, обзывать плохими словами, понял?». Он говорит: понял, ара, прости, больше не буду. Ну, я пожелал ему спокойной ночи, и тут он мне говорит: «Ара, у меня неприятности, и не знаю, с кем посоветоваться?». «Какие?» — спрашиваю. Он мне: «Какие-то бандюги узнали, что я только что из зоны, и хотят мне сюда ворованные вещи привезти — золото, брильянты. Не знаю, что делать. Я ведь завязать хотел, на фиг мне все это, не хочу начинать срок мотать сначала». Я ему говорю: «Позвони в милицию, предупреди». Он: «Это западло, на перо поставят». Тогда, говорю ему, сиди жди, я тут с Рексом их встречу. А если помощь будет нужна — позвоню на мобилу, выйдешь. На том и порешили.

Д.А. И что теперь, ты там в дозоре стоишь?

Голос Арсена. Да, правда подмораживать стало — коньяк ведь выветрился уже. Может, вынесешь?

Д.А. Арсен, дорогой, можешь спокойно идти домой, ложись спать. Это мы напугали Лешу на счет ворованного золота. Никто к нему не придет. Скажи ему, что ты прогнал этих людей, пусть и он спит спокойно.

Голос Арсена. Значит, бандюги с ворованным золотом это вы? Ха-ха-ха! Ну, вы даете! Это ему хороший урок получился — видишь, сразу о втором сроке вспомнил и поумнел. Все, привет, звоню ему и еду домой.

Д.А. Скажи, что пришлось поработать с этими ребятами. Что больше они не сунуться!

Голос Арсена. Не беспокойся, я знаю что сказать! Привет!

Д.А. Привет! (Кладет трубку.)

Ирина. Какой хороший у тебя друг!

Д.А. У меня все друзья хорошие. И Генка тоже хороший. Ирина. Но этот! Нашел себе приключение на Новый год! Д.А. Он такой — борец за правду. Очень принципиальный. Ирина. Сейчас это такая редкость.

Д.А. Просит, чтобы ты его с подругой познакомила.

Ирина. Почему с подругой? А со мной не хочет познакомиться?

Д.А. Ну, он считает, что ты как бы моя девушка.

Ирина. Что значит «как бы»?

Д.А. Ну, он так думает. Не знает, что ты мне, да и ему тоже в дочери годишься.

Ирина. Ну и что? Я же не та твоя знакомая, которая тебя отвергла только из-за возраста.

Д.А. То есть ты хочешь сказать, что возраст для тебя не помеха?

Ирина. Даже больше тебе скажу. Меня всегда волновали взрослые мужчины. В них что-то есть… (Мечтательно.) Шлейф разбитых сердец, радость побед и горечь поражений, след страданий своих и чужих, мудрость…

Д.А. (приосаниваясь.) Да, наверное, все это у нас есть. (Звонит телефон.) Арсен, наверное.

Ирина (снимает трубку.) Алло!

Голос Аркадия. Ирина, извините, хорошо, что вы не спите. Галя не звонила?

Ирина. Нет.

Голос Аркадия. Если позвонит — пусть позвонит мне, дайте ей мой номер.

Ирина. Пожалуйста. Но у вас ведь другая женщина.

Голос Аркадия. Она ушла. Зануда та еще оказалась, весь праздник мне испортила! А из-за нее я Галю упустил.

Ирина. Боюсь, что навсегда.

Голос Аркадия. Почему?

Ирина. Потому что она ушла на Красную Площадь и сказала, что оттуда позвонит узнать, вернулись вы или нет.

Голос Аркадия. И не звонит.

Ирина. В том-то и дело. Но, если позвонит, я обязательно скажу, что родственники уехали в Ростов и вы ее ждете.

Голос Аркадия. Вот именно это я и хотел ей передать. Большое спасибо. До свидания.

Ирина. Спокойной ночи, Аркадий (вешает трубку.) Так ему и надо!

Д.А. Что случилось?

Ирина. От него ушла девушка, оказалась занудой, как он говорит, и теперь он мечтает о Гале.

Д.А. По-моему передавать Гале его слова пока не стоит. Она может все простить Аркадию и вернуться к нему. И наш Гена опять утонет в своем холостяцком болоте.

Ирина. Позвони ему.

Д.А. Пора, пожалуй.

(Набирает номер, слышны соединительные гудки, потаи заспанный голос Гены, будто из колодца.)

Голос Геннадия. Алло!

Д.А. Гена, ты что, спишь?

Голос Геннадия. А что, уже утро?

Д.А. Нет пока. А где Галя?

Голос Геннадия. Рядом.

Д.А. Вы спите вместе?

Голос Геннадия. Да, Дим. (Явно, отходя от сна, шепотом.) Это произошло очень естественно. Допили шампанское, она постелила постель — белье у меня чистое, из прачечной, она похвалила и сказала, что дальше самое гигиеничное это будет лечь спать. Что мы и сделали.

Д.А. Просто уснули и все?

Голос Геннадия. Понимаешь, я так вначале и понял ее, что кровать — спасение от антисанитарии в моей квартире. Но как легли, Дим, ты не представляешь! Ниагара! Ураган «Катрин»! Смерч посреди Сахары! «Девятый вал» Айвазовского! «Последний день Помпеи!».

Д.А. «Не ждали», «Грачи прилетели», «Мишки в сосновом бору», «Возвращение блудного сына».

Голос Геннадия. Да, да, да! Все это и даже больше. Я ее люблю, Дим!

ДА. А она тебя?

Голос Геннадия. Тоже. Говорит, что не ожидала от себя такого! И потом ей позвонили ангелы?

Д.А. Кто позвонил?

Голос Геннадия. Прости, ты знаешь, что я неверующий, а вот ей позвонили ангелы, и она положила трубку, и лицо у нее стало как с иконы. Я говорю: «Что с тобой?». Она говорит: «Ангелы меня благословили!».

(Ирина высовывается из-за трубки и делает знак Д.А., молчи, мол.)

Д.А. Тогда это серьезно, Ген.

Голос Геннадия. Очень! Я тебе так благодарен! (Скупо всхлипнув.) Я думал уже все, живу, как растение, неизвестно для чего и для кого. А теперь есть цель. Галя говорит, что сегодня же должна забеременеть. После той бури, что разыгралась на моей кровати — я ведь уже забыл, что такое женщина, ты знаешь, — она говорит, нельзя не забеременеть. И ребенок, родившийся от таких тектонических сдвигов, будет, Галя говорит, прекрасен.

Д.А. Рад за тебя. Ген. Спокойной ночи и Гале привет от нас. Будь счастлив!

Голос Геннадия. Спасибо, Дим!

Д.А. (кладет трубку.) Ну и ночка! Что ты думаешь, у них это серьезно?

Ирина. По-моему, да. Как это мне в голову пришло про ангелов. И, видишь, какой результат!

Д.А. Я ему никогда не скажу, что про ангелов говорила ты.

Ирина. Да, пусть в их семейной легенде этот факт присутствует как чудо, знамение! (Опять звонит телефон.) Что-то мы стали центром событий. (Снимает трубку.) Алло!

Голос Лили. Ирина, С Новым годом вас. Это Лиля.

Ирина. И вас также! (Делает знак Д.А. слушать разговор.)

Голос Лили. Ирина, вы передали Д.А. то, что я вам сказала?

Ирина. Передала.

Голос Лили. Ой, как жаль! А я передумала, представляете!

Ирина. То есть решили все же бросить мужа, сына и уйти к Д.А.?

Голос Лили. Нет, я решила все оставить, как есть. Никого не бросать. Простите, Ирина, Д.А. сейчас у вас?

(Д.А, делает знаки, что его мол нет здесь. Ирина кивает.)

Ирина. Нет, он уже у себя. Мне кажется, Лиля, вы приняли мудрое решение. Как говорили древние римляне: «Не двигай то, что в покое, не успокаивай то, что в движении».

Голос Лили. Вот именно! Все так хорошо у меня и дома, и с Димой, и все вдруг взять и сломать — это глупо.

Ирина. Простите, а муж ваш ни о чем не догадывается?

Голос Лили. Мне кажется, он все знает. Я почти уверена в этом. Но он такой человек! Тончайший! Виду не показывает. Ни намеком, ни словом никак! Но я-то знаю, что он все знает. Переживает, но терпит все ради сына и семьи. Поэтому и я должна терпеть.

Ирина. Да, и вам, конечно, непросто.

Голос Лили. Что вы! Ведь я должна выполнять супружеские обязанности! Представляете, прихожу от Димы, вся еще в его объятиях, ласках и тут же попадаю в объятия своего мужа! А куда денешься?

Ирина. А вы мужа совсем не любите?

Голос Лили. Не могу так сказать. (Д.А. поднимает вверх многозначительно палец.) Все же у нас в прошлом пылкая любовь, я посвятила ему целый цикл своих стихотворений… Он любит меня, боготворит! Поэтому у меня нет однозначного ответа.

Ирина. А вот этот теперешний раздрай в своих чувствах вы не отразили в своих стихотворениях? В каком-нибудь цикле?

Голос Лили. Представляете, нет!

Ирина. Почему?

Голос Лили. Потому что я не смогу прочесть эти стихотворения ни мужу, ни Диме. Я буду там выглядеть как предательница.

Ирина. Да, тяжко вам.

Голос Лили. Не то слово! (С пафосом.) Прав Маяковский. «Где, когда, какой великий выбирал, путь, чтобы протоптавшей и легче?»

(Д.А. вертит пальцем у виска.)

Ирина. Лиля, я передам Дмитрию Александровичу, что вы передумали.

Голос Лили. Да, очень вас прошу. И скажите, что завтра после 12-ти к нему приеду.

Ирина. Передам.

Голос Лили. Большое вам спасибо, счастья вам в Новом году.

Ирина. И вам также. (Вешает трубку.) Ну, Дима, у тебя все уладилось. Поздравляю!

Д.А. Спасибо. (Молчит.)

Ирина. Завтра после 12-ти она к тебе придет.

Д.А. Я слышал.

Ирина. Поздравляю. (Д.А. молчит.) Ну иди, выспись, чтобы завтра быть в форме. Может, переживания сегодняшней ночи подарили ей новый цикл стихов? Послушаешь, похвалишь…

Д.А. Не иронизируй, Ира. (Загораясь вдруг.) Как ни странно, но переживания сегодняшней ночи больше повлияли на меня, чем на нее. Я слушал ее разговор с тобой и вдруг понял, знаешь, как озарение! В один момент!

Ирина. Что в один момент?

Д.А. Что наш с ней поезд, как говорят в народе, уже ушел.

Я увидел задние габаритные огни, как они мелькнули. А вот до этой ночи ни разу не видел — ведь столько раз она орошалась, уходила, собиралась прийти навеки, но ни разу я не видел сигнальных габаритных огней поезда, который ушел уже. И увидел, Ира, благодаря тебе.

Ирина. Мне?! Я ни слова про нее плохого не сказала!

Д.А. Ну, если отбросить «пенсионерка», то да, больше ничего.

Ирина. Беру эту «пенсионерку» обратно и извиняюсь.

Д.А. Познакомить тебя с Арсеном?

Ирина. Можно, но он ведь женат.

Д.А. Да.

Ирина. А я с женатыми никогда не общаюсь. Принцип такой, в отличие от некоторых.

Д.А. А возраст Арсена тебя не пугает?

Ирина. Я ведь тебе сказала уже, что даже наоборот.

Д.А. (Мнется, встает, садится, опять встает, снова садится.) Такое впечатление, как будто вокруг тебя красные флажки, а я — волк.

Ирина. Ты не волк! Волк я и меня никакие флажки не остановят! Дай твою руку!

Д.А. Какую, правую или левую?

Ирина. Любую. (Д.А. протягивает руку, Ирина накрывает ее своей, смотрит Д.А. в глаза и говорит.) Дмитрий Александрович, дорогой, вы отличный специалист, у вас огромный актерский талант, вы большой ученый, очень порядочный и трогательный человек, к тому же мой ближайший сосед, мы с вами провели прекрасный вечер, но…. больше всего вы меня интересуете как мужчина!

Д.А. Нет, серьезно?! Ты не шутишь? (Ирина качает головой.) Кстати, с тебя несколько штрафов. Ты обращалась сейчас ко мне на «вы»! (ДА. встает и направляется к Ирине.)

Ирина. Потому что я цитировала твою дипломницу. Но за штраф отвечаю. (Ирина встала и обняла подошедшего Д.А. Долгий поцелуй, и тут звонит телефон.) Если это Лиля, я за себя не ручаюсь! (снимает трубку) Алло!

Голос Арсена. Ира! Это Арсен. Я узнал почему у вас поменяли телефоны.

Ирина. Почему? (Делает знак Д.А. слушать трубку.)

Голос Арсена. Леша приехал в свою квартиру, а телефон у него был отключен. Он позвонил на станцию, там проверили номер и сказали, что все дело в телефонной коробке в доме.

Леша вызвал слесаря ЖЭКа, и тот за 50 дол. соединил его телефон. И, как выяснилось, пока соединял Лешу, перепутал все остальные провода. Леша говорит, что тот был под мухой.

Д.А. Арсен, ты уже дома?

Голос Арсена. Нет, мы с Рексом у Лехи в гостях. Пьем виски, телевизор у него во всю стену, отличный парень оказался этот Леха. Приходите в гости, он приглашает!

Ирина. Спасибо, Арсен, но мы уже спать легли.

Голос Арсена. Молодцы! Так быстро?

Ирина. А чего тянуть?

Голос Арсена. Тоже верно. На подругу мне можно рассчитывать?

Ирина. Ты можешь прийти вместе с женой к нам в гости. Будем рады.

Голос Арсена. И на том спасибо. Рад за вас! Спокойной ночи!

(Слышны отбойные гудки.)

Ирина. (Кладет трубку.) Иди сними с двери записку, что ты в 39-й и знай, что ты вернешься к себе домой теперь не скоро. Согласен?

Д.А. Согласен! Я мигом! (Хочет рвануть к двери, но Ирина его останавливает.)

Ирина. А вальс-бостон?

(Из приемника в самом деле звучат звуки того самого вальса.)

Д.А. О! Это непременно! (Обхватывает талию Ирины и начинают танцевать вальс-бостон.)

Занавес

«ШАЛАХО». Сценарий

Над береговой линией Майами летел маленький самолетик и тащил за собой на привязи буквы. Буквы складывались в рекламу: «Рыбные стейки по $9.99 в «Баракуде» сегодня вечером».

Володя лежал в палате и смотрел на экран телевизора, висящего чуть ли не под самым потолком, а увидев в окне самолетик, проводил его глазами. Володя знал, что самолетик летел над пляжем и сейчас люди, задрав головы, читают эту рекламу, плескаясь в океанской воде. Вот бы окунуться сейчас в прохладные воды в районе Санни Айлендса! Какой кайф! Нырнуть в набежавшую волну или взлететь на ней! Только какой сейчас к черту пляж, когда пошевельнуть головой невозможно — на шею Володи был надет специальный корсет, а одна рука была в гипсе «самолетом» — врагу такого не пожелаешь. Да еще левая нога тоже в гипсе.

И вот сейчас, после того как самолетик скрылся, а телевизионные новости закончились, экран на мгновение ушел в затемнение и перед тем, как палата опять должна была заполниться этой непрекращающейся ни днем ни ночью телевизионной жизнью, до Володи вдруг откуда-то из коридора донеслись родные звуки. Кларнет выводил незамысловатую мелодию «Шалахо» — ни одна свадьба в Закавказье не бывает без «Шалахо»!

— Вай! Шалахо!

Володя чуть ли не подскочил на своей койке, во всяком случае, дернулся. Но тут грянул опять телевизор, Володя стал торопливо шарить здоровой рукой, нашел пульт управления, начал убирать громкость и когда стало тихо, он понял, что звуки кларнета ему прислышались, показались, произошло нечто вроде аудиомиража. Он опять начал увеличивать громкость телевизора и тут вдруг отчетливо услышал неповторимый ритм кавказского барабана и женский голос вдруг запел армянскую песню.

Володя, обалдевший, слушал знакомую песню, начал даже подпевать, а потом, на пике положительных эмоций, нажал на кнопку вызова медсестры.

— Откуда эти звуки, Доррис? — спросил он появившуюся медсестру.

— Какие звуки?! — оглядела палату сестра.

— Вот эти!

И Володя запел доносящуюся в палату мелодию армянской песни.

— А, это из палаты Сабины, я так думаю, — сказала медсестра. — Там идет уборка, дверь открыта и потому музыка слышна. Национальная музыка, по-моему, она гречанка.

— Какая гречанка, ты что! Это моя землячка! У нас в Баку очень распространенное имя Сабина — и армянское, и азербайджанское, и русское! Музыку слышишь?! Армянская музыка! Так что эта Сабина — армянка! Я уверен! — объяснял Доррис Володя. — Вай-вай, когда я был здоровым, ни одной армянки я во всей Флориде не встретил, а сейчас, когда я хуже растения, — рядом армянка!

— Она тоже после аварии, — сказала Доррис. — У нее ключица повреждена и перелом ноги.

— А сколько ей лет? — спросил Володя.

— Моложе тебя лет на пять-восемь, — сказала Доррис.

— Симпатичная?

— На мой вкус — да, — твердо сказала Доррис. — Похожа на латинку, но лучше. Глаза черные-черные, у латинос такие не бывают. У наших бывают такие глаза, — сказала Доррис.

Сама она была негритянкой.

— Такие глаза — это наши! Вай-вай-вай, как обидно! — хлопнул здоровой рукой по кровати Володя. — Я, как назло, полутруп!

— Про труп лучше не говорить здесь! — сказала Доррис.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — сплюнул Володя и тут же спросил: — А муж ее посещает?

— Подруга иногда приходит к ней, не очень часто. Больше никто, — сказала Доррис.

— Доррис, передай, пожалуйста, привет Сабине от земляка, тоже армянина. Не говори, что у меня на шее такой ошейник, скажи так, перелом один и кое-что по мелочи, и попроси у нее эту кассету или диск, вот где эти песни записаны — я позвоню другу, он мне привезет проигрыватель. Вай-вай, какая вещь, сто лет не слышал! — сладострастно закрыл он глаза. Правда, эта песня — азербайджанская, но очень хорошая. И стал подпевать:

Даглар кызы рейхам.

Рейхам, рейхам!

— А почему музыку выключили? — спросил он, поняв что поет уже без сопровождения.

— Наверное, уборку закончили и дверь закрыли. Я передам ей твою просьбу, — сказала Доррис и вышла из палаты.

Володя снова запел эту азербайджанскую песню, отстукивая здоровой рукой ритм по постели. Окончив петь. Володя смотрел на беззвучный телевизор, а потом взял лежащий под подушкой мобильный телефон и набрал номер.

— Сережа, я тебя уже замучал своими просьбами, прости, дорогой! — начал он.

— А куда от тебя денешься? — отвечал ему Сережа. — Завтра я к тебе приеду, говори, что привезти…

— Мне нужен портативный проигрыватель для кассет и компакт-дисков, — сказал Володя.

— У нас есть такой, — сказал Сергей. — У Зары…

— Нет, у Зарочки не бери, — сказал Володя. — Лучше купи мне в «Бест-бае», я видел там такие…

— Да она сейчас только «Гембоем» занята, не нужен ей проигрыватель, — сказал Сергей. — А диски какие принести?

…Сабина слушала азербайджанскую мелодию, и взгляд у нее был очень грустный. А что хорошего? Нога ее в гипсе на специальной растяжке была приподнята, ключица сломана и потому там тоже был бандаж. А за окном все кружил самолетик, рекламируя стейки для здоровых людей.

Открылась дверь и вошла Доррис:

— Сабина, в нашем отделении лежит мужчина, говорит, твой земляк, из Баку, — сказала она.

— Азербайджанец? — спросила Сабина.

— Нет, армянин. Володя..

— И здесь армяне! — усмехнулась Сабина. — Как он сюда попал?

— А так же, как и ты, после автомобильной аварии. Услышал твою музыку и чуть ли не заплакал! Умоляю, говорит, попроси, может, даст мне послушать…

— Бери! — Сабина выключила кассетник. — Я уже наслушалась.

— Ты зря грустишь, — сказала Доррис. — Доктор сказал.

что все у тебя будет окей. Нормально нога срастается…

— Будем надеяться, — улыбнулась ей Сабина.

— Представляешь, Серый, отличная баба-армянка рядом в палате, а я как новорожденный — весь спеленутый!

Открылась дверь и вошла Доррис с портативным кассетником.

— Сабина дала тебе послушать, — сказала Доррис, устанавливая кассетник на прикроватную тумбочку. — Она говорит, что ей пока не нужно.

Доррис включила кассетник и раздались звуки «Шалахо».

— Слышишь, Сереж, она мне переслала свой проигрыватель. Узнаешь нашу музыку? Ша-ла-хо! Джан-э-джан! Пока, Сереж, я тебе перезвоню!

Володя отключил телефон и обратился к Доррис.

— Ты сказала ей, что я армянин, да?

— Да, — сказала Доррис:

— А она что?

— Она говорит: «Надо же! И здесь армяне!».

— Шутит! — усмехнулся Володя. — А не спросила, какой я из себя?

— Нет, — сказала Доррис.

— А что со мной? — продолжал интересоваться Володя. — Тяжелый я или нет?

— Не спросила, но раз музыкой интересуешься, значит, в порядке, — объяснила Доррис.

— Ничего, значит, не спросила про меня? — уточнил Володя. — Ну, как я у тебя про нее: приходит ли ко мне жена, сколько мне лет, симпатичный ли я?

— Нет, ничего не спросила. Сразу отдала мне проигрыватель, сказала: «Отдайте ему, я уже наслушалась».

— Ну и на том спасибо, — сказал Володя. — Передай от меня ей благодарность. Скажи, я — ее должник!

— Хорошо, передам! — сказала Доррис. — Больше ничего не надо?

— Надо, — сказал Володя и достал из-под подушки свой бумажник. — Купи, пожалуйста, цветы, самые дорогие и красивые из тех, что продают у нас внизу, и отнеси ей. Скажи, от Володи-земляка, с пожеланием скорого выздоровления! Сделаешь, Доррис-джан?

— Сделаю, — забрала деньги Доррис.

…Сабина лежала в палате и смотрела на свою ногу в гипсе, висящую на тросе.

Вошла Доррис с букетом красных роз.

— Ой! Какие красивые! — вырвалось у Сабины.

— Это тебе подарок! Чтобы ты скорее выздоровела, — сказала Доррис, наполняя принесенную с собой вазу водой и устанавливая в нее цветы. — Земляк твой тебе прислал, Володя.

— Зачем мне его цветы? — удивилась Сабина. — Тоже мне, кавказские штучки!

— Володя очень обрадовался, что ты ему свою музыку дала послушать, — сказала Доррис. — Решил и тебе сделать приятное…

— Где он взял цветы? Он что, ходячий? — спросила Сабина.

— Такой же, как ты, трудно сказать, кто из вас полегче, — сказала Доррис. — Дал мне денег, и я купила.

— Спасибо тебе, — сказала Сабина. — Я цветы люблю…

— Это Володе спасибо, — сказала Доррис. — Расспрашивал меня, какая ты — красивая или нет?

— Ты что сказала? — поинтересовалась Сабина.

— А что я могу сказать? Сказала, красивая, как будто ты не знаешь, какая ты!

— Спасибо, — сказала Сабина. — Просто в каждой стране, наверное, свои представления о красоте…

— А он тоже видный такой мужчина, высокий, крепкий, спортом, говорит, всю жизнь занимался, — рассказывала Доррис.

— А почему у него русское имя? — спросила Сабина.

— Володя — русское? А я думала — армянское имя.

— Вообще-то, армяне любят давать своим детям русские имена, — сказала Сабина. — И не только русские. Грета, Джульетта, Гамлет, даже Шиллер жил у нас в доме в Ереване… А Володей полно… Фамилию его не знаешь?

— Трудная фамилия, не запомнила, — призналась Доррис. — Могу посмотреть в его кейсе…

— Какие волосы у него на голове? Какого цвета? — спросила Сабина.

— Он лысый, — сказала Доррис.

— Только лысого армянина мне здесь не хватало! — поджала губы Сабина.

— Но он симпатичный, и лысина ему идет, — сказала Доррис. — И потом сейчас это модно, многие мужчины специально бреют головы. И вид у них становится такой… немножко секси! — рассмеялась Доррис.

— Доррис, ты не передашь ему записку от меня? — спросила вдруг Сабина. — Хочу поблагодарить его за цветы.

— Передам, конечно, — согласилась Доррис. Она взяла с тумбочки тетрадку, вырвала из нее лист бумаги, зажала лист в специальном приспособлении и дала Сабине. — Пиши.

…Володя слушал музыку, и лицо его выражало полное блаженство.

Дверь открылась, и вошла Доррис.

— Передала цветы? — спросил Володя.

— Да, ей очень понравились. Поблагодарила тебя.

— Молодец, Доррис, спасибо, — сказал Володя. — Выйду отсюда — подарок за мной.

— Сабина тебе записку написала, — сказала Доррис и протянула записку Володе.

— О! Это уже кое-что значит! — обрадовался Володя, выключил музыку и поднес к глазам записку. — Что это такое? — спросил он удивленно.

— Записка! — Доррис наклонилась и взглянула на записку: буквы были какие-то непонятные, сплошные каракули. — Что за буквы? — удивилась Доррис. — Я такие никогда не видела.

— Это армянские буквы, — сказал Володя. — Видно, она из Армении. А я на армянском читать и писать не могу, — грустно признался он.

— Ты что, неграмотный? — удивилась Доррис.

— На армянском — да. Я учился в русской школе, так что я могу читать и писать по-русски, — сказал Володя. — Очень даже грамотный я! Даже английский я изучал в школе…

— А Сабина русский знает? — спросила Доррис. — Может, попросить ее переписать эту записку по-русски?

— Это было бы хорошо, — согласился Володя. — Хотя если она училась в армянской школе и где-нибудь в отдаленном селении, то может и не знать русский…

— По-английски она говорит хорошо, — сказала Доррис. — Попрошу написать записку по-английски…

— Давай я ей напишу по-русски, и если она не прочтет, значит, перейдем на английский… Если нетрудно, дай бумагу и карандаш, Доррис-джан.

— Что это ты к моему имени сегодня прибавляешь? — спросила Доррис, подавая Володе ручку и бумагу на подставке для письма. — Раньше я от тебя этого «джан» не слышала…

— «Джан» армяне говорят человеку, к которому очень хорошо относятся, — сказал Володя. — Я всегда тебя уважал, а сегодня ты сделала для меня много хорошего. Как не назвать тебя Доррис-джан!

— Пиши, — помогла ему принять подходящую позу Доррис. — Так удобно?

— Лучше не бывает! — сказал Володя и стал писать. — «Сабина-джан», — написал он и тут же прочитал начало Доррис, — видишь, я ее тоже называю «джан», потому что она мне доброе дело сделала, дала свою музыку, — объяснил он Доррис и стал писать, наговаривая параллельно текст письма на-русском: «Благодарю тебя за нашу музыку — теперь мои кости будут срастаться быстрее! К сожалению я на армянском не могу читать, я — бакинский армянин, знаю, что нас в Армении называют «перевернутыми». Что поделаешь, место рождения не выбирают. Если сможешь, напиши то, что написала по-армянски, теперь по-русски или по-английски, если не знаешь русский. А я на русском могу и стихи читать, и песни петь. Это-мой родной язык. С уважением, Володя». Доррис, передашь? — искательно спросил Володя, закончив писать.

— А зачем я здесь сижу и жду? — удивилась Доррис и взяла письмо. — Почта ЮЭСЭЙ в хирургическом отделении госпиталя Мёрси приступает к работе! — сказала она и вышла из палаты.

Володя включил музыку и, услышав первые же звуки, с воодушевлением простонал:

— Джан-э-джан!

— Какой он армянин, если не знает родного языка! — сказала Сабина, принимая от Доррис записку. — Так и есть, видишь, на русском написал, — стала читать она. — Думает, я русский хуже него знаю! Я училась в школе и институте в Ереване на русском языке, — комментировала она чтение письма Доррис. А закончив читать, сказала: — Типичный перевернутый армянин!

— Ответ будешь писать? — спросила Доррис.

— Нет, про него мне уже все ясно, — сказала Сабина.

— А вот то, что ты на армянском написала, можешь написать ему по-русски? — спросила Доррис.

— А я ничего такого не писала, — сказала Сабина. — Хотела просто проверить, что он за армянин — потому и написала несколько слов на армянском.

— Ну, можешь поблагодарить за цветы, — сказала Доррис.

— А ты ему не передала мою благодарность? — спросила Сабина.

— Передала, — сказала Доррис, — и если бы не было твоей записки, этого было бы достаточно. А сейчас он ждет записку, и, если ты не напишешь ему пару слов, он может впасть в депрессию. Так я думаю… Это все же больница, и иногда мелочь вызывает у больных бурную реакцию.

— Ладно, напишу, но переписываться я с ним не собираюсь, — сказала Сабина.

— Это твое право, — сказала Доррис, подавая Сабине набор для письма.

Сабина начала писать, и параллельно мы слышим ее голос, произносящий текст письма на азербайджанском языке из чего становится ясно, что письмо она пишет на азербайджанском. Вот перевод ее слов или текста письма на русский: «Здравствуй, Володя! Раз уж ты не знаешь армянского, то азербайджанский ты, как бакинец, должен знать! Благодарю тебя за розы — давно цветов не видела. Сабина».

В палату Володи вошла Доррис:

— Я уже работник почтового офиса, а не медсестра, — сказала она, передавая Володе письмо.

— Ты не представляешь, как я ждал это письмо! — сказал он. — Боялся, вдруг она не напишет… — Он стал читать письмо и вдруг расхохотался: — На азербайджанском написала. А этот язык я отлично знаю! Вот что, Доррис, — обратился он к сестре, — в последний раз я напишу записку, чтобы тебя не беспокоить. Не знаешь, у нее есть мобильный телефон?

— По-моему, нет, — сказала Доррис.

— Мой друг привезет сегодня ей телефон и мы будем говорить с ней по телефону. А пока я пару слов передам через тебя, не возражаешь?

— Давай пиши, — согласилась Доррис.

Сабина читала письмо, написанное Володей на азербайджанском. Вот его перевод голосом Сабины:

«Дорогая Сабина, наконец-то мы нашли общий язык. Это язык земли, на которой я родился, вырос и провел всю свою жизнь. Разве могу я не знать этого языка? А буквы в азербайджанском такие же, как в русском, — так что видишь, и писать я умею. Но все равно мне стыдно, что я не могу писать и читать на армянском. Так что прости мне это. Ты меня очень обрадовала нашей музыкой, спасибо тебе. Скажи, Сабина, может тебе что-нибудь нужно? У меня здесь друг Сережа, бакинец, правда он русский. Но настоящий наш бакинский парень — достанет из-под земли все, что скажешь. Не стесняйся, я с удовольствием выполню (как джинн) любое твое желание. Твой земляк, Володя».

Сабина дочитала письмо до конца и сказала Доррис.

— Доррис, милая, больше я не могу пользоваться твоей добротой. Спасибо тебе и ему. Передай, что мне ничего не надо.

— А мобильник у тебя есть? — спросила Доррис. — Могла бы позвонить ему.

— Нет, мобильника у меня нет, — сказала Сабина. — Он разбился вместе с машиной.

— Серега, у меня к тебе просьба, — говорил Володя своему другу Сергею, когда тот принес ему проигрыватель и мобильный телефон для Сабины. — Отнеси ее проигрыватель, поблагодари, скажи, что кассету я, если можно, оставлю еще на день-два, и технично вручи ей мобильник. Сможешь?

— Нет проблем, — сказал Сергей. — Если понравится, кадрить разрешаешь?

— Нет! — чуть не подскочил Володя.

— Ага, значит, не глядя, влюбился! Хочешь, на мобильник ее фотку сделаю?

— Сделай! — обрадовался Володя, но тут же сказал. — Но ей может не понравиться, не надо. Кто захочет сниматься в гипсе?

— Прав, дорогой, сто раз прав! — согласился Сергей. — Ну, ни пуха, ни пера?

— К черту! — сказал Володя.

…Сабина смотрела телевизор, когда в палату постучали.

— Войдите! — крикнула Сабина по-английски.

— Здравствуйте, я Сергей, Володя просил вернуть ваш проигрыватель, — сказал по-армянски Сергей, осторожно появляясь в палате.

— Вы ведь русский, говорите по-русски, — сказала Сабина по-русски.

— Как скажете, — сказал Сергей, всем своим видом выражая крайнюю учтивость.

— Поставьте проигрыватель вот сюда, — показала Сабина на прикроватную тумбочку.

— Володя попросил кассету оставить еще дня на два-три, вы не возражаете? — спросил Сергей, устанавливая проигрыватель на тумбочку.

— Не возражаю, у меня еще есть, — сказала Сабина.

— И Володя просил передать вам телефон, — Сергей показал Сабине мобильник. — Чтобы земляки могли спокойно переговариваться на родном языке… Тариф безлимитный…

— Типично кавказские дела! — усмехнулась Сабина. — Я уже успела отвыкнуть…

— И там всего один номер в памяти — номер Володи, — сказал Сергей. — И если вам что-то понадобится, звоните Володе, он сообщит мне, и это у вас тут же будет, — сказал Сергей.

— Очень тронута, — сказала Сабина. — И поблагодарите Володю. Как говорят, «скажи, кто твой друг, скажу, кто ты».

— Значит я на вас произвел хорошее впечатление? — обрадовался Сергей.

. — Да, — сказала Сабина. — Иначе бы я не взяла телефон.

— Знайте, Володя в сто раз лучше меня, — сказал Сергей. — А я сейчас передам ему, какое вы на меня произвели впечатление.

— Э! Какое я могу сейчас произвести впечатление! — махнула рукой Сабина.

— Неизгладимое! — сказал Сергей и вышел из палаты.

— Старик, тебе повезло! — начал Сергей, войдя в палату Володи. — Потрясающий кадр! И так сексуально лежит на койке, ты не представляешь!

— Как это? — не понял Володя.

— Ну, одна нога ее в гипсе градусов на 60 поднята на канате вверх, представляешь? Что-то в этом есть сексуальное, поверь! Короче — гипс ей идет, — сказал Сергей, заметив на лице Володи гримасу недовольства. — И она хорошо говорит по-русски.

— Ладно, а как она на лицо? Только серьезно, — строго сказал Володя.

— Честно — очень симпатичная. Чем-то похожа на Гюльсум Мирзоеву, точнее, глаза похожи, — сказал Сергей.

— Не армянские глаза? — уточнил Володя. — Азербайджанские?

— Как могут быть у армянки не армянские глаза? — усмехнулся Сергей. — Ну, так мне показалось. Короче, симпампуля та еще! Хорошо, если вылечится и не будет хромать, — добавил Сергей.

— С чего ты взял, что будет хромать? — недовольно спросил Володя.

— Ну, раз вытягивают ногу, может случиться, что не вытянут до конца, — сказал Сергей. — Это мое предположение…

— Раз вытягивают, значит, вытянут до конца, — уверенно сказал Володя. — Мы в Америке!

— Согласен, конечно, вытянут, — сказал Сергей. — Ну, звони ей!

— Что я, шакал? — усмехнулся Володя. — Не успел дать телефон, тут же позвонил? Пусть отдохнет человек, привыкнет к мысли, что у нее телефон… И потом при тебе я не смогу нормально говорить.

— Почему? — удивился Сергей.

— Потому что ты будешь слушать, что я говорю, делать знаки и отвлекать меня. Я должен с ней говорить спокойно…

И тут раздался звонок володиного мобильника.

— Она звонит! Сто процентов! — сказал Сергей.

Звонила Сабина.

— Володя, спасибо тебе за телефон, — сказала она на армянском. — И вот я тебе звоню уже, проверяю работу связи.

— Здравствуй, Сабина! Какой у тебя приятный голос! — сказал Володя и сделал знак Сергею, уходи, мол. — Теперь Доррис может спокойно заниматься своими делами…

И Володя еще раз сделал знак Сергею, который не очень торопился уходить.

— Что тебе завтра принести? — спросил Сергей, стараясь оправдать свой неуход.

— Сабина, извини меня, пожалуйста, секундочку! — Володя закрыл рукой трубку и сказал Сергею: — Ты человек, или нет? Я же сказал, что при тебе говорить не смогу! Я тебе позвоню, мяноллюм, иди!

— Ладно, привет от меня ей передай! — сказал Сергей и вышел из палаты.

— Сабина-джан, это мой друг Сергей уходил, попрощался со мной и просил передать тебе привет, — сказал Володя.

— Спасибо, — сказала Сабина. — У тебя симпатичный друг. Такой учтивый, обходительный…

— Сабина-джан, прости меня, последние два слова я не понял, — сказал Володя.

— Я сказала, что твой друг учтивый и обходительный, — повторила Сабина.

— А ты можешь повторить это по-русски? — попросил Володя и заговорил по-русски. — Понимаешь, я ведь говорю на бакинском армянском, а ты, я вижу, на чистом ереванском армянском, и потому я не совсем понимаю тебя. Да и ты можешь не понять меня. А Сергей сказал, что ты хорошо говоришь на русском, верно?

— Да, мы можем говорить на русском. Но мне кажется, каждый человек должен знать свой родной язык, — перешла Сабина на русский.

— Хорошо было бы, согласен. Но у нас дома в основном говорили на русском, а во дворе все на нагорно-карабахском. А ты где жила, Сабина?

— В Ереване. А почему ты приехал сюда, а не в Ереван? — спросила Сабина. — Или не в Нагорный Карабах?

— У меня в Армении никого из родственников нет. Да и в Баку я был уже один, все родственники или умерли, или уехали. И когда мы попали в Красноводск, Серега мне говорит — «Давай двинем в Америку, как беженцы».

— А он почему уехал из Баку? — спросила Сабина. — Он ведь русский?

— Так у него жена армянка. Он чуть с ума не сошел, так боялся за жену и дочку. Ну, вот так мы и попали в юэсэй! А ты как здесь оказалась? — спросил в свою очередь Володя.

— Я выиграла грин-кард, — сказала Сабина.

— Молодец! Повезло тебе, — сказал Володя. — Гражданство еще не получила?

— Получила уже, — сказала Сабина. — В этом году. А ты?

— Я уже три года как гражданин, — сказал Володя. — А где ты здесь живешь?

— Я живу в Авентуре, — сказала Сабина. — Снимаем вместе с одной молдаванкой квартиру двухбедрумную… Я здесь всего полгода живу. До этого жила в Атланте…

— Правильно сделала, что сюда переехала, — сказал Володя. — Здесь все же океан. А на берегу океана или моря совсем другая жизнь. Я ведь всю жизнь жил на море. И для меня этот океан до сих пор как Каспийское море… Говорю; «Пошли на море», а меня все поправляют — на океан! А мне все кажется, что это Каспий. Особенно когда по мосту через залив еду, впечатление такое, что подъезжаю к Бузовнам? Что-то похожее есть, честное слово! Песочный пляж и зелень на берегу. Один к одному! Ты бывала в Бузовнах?

— Нет. Я в Баку всего два раза была, — сказала Сабина. — Город мне понравился.

— Не сравнить с вашим Ереваном! — хмыкнул Володя. — Поверишь, я когда уже отсюда стал ездить по свету, в Париже был, в Риме… Все в группе, особенно наши, кто с Днепропетровска или Белгорода кричат: «Какая красота, посмотрите!». А я спокоен. Говорю им: «Таких зданий в Баку полно!». Они не верят. А.ведь Баку строили нефтяные магнаты — Нобель, Монташев, Тагиев… Денег не жалели. И наш приморский бульвар я ни на какой бульвар в мире не променял бы! А ваш Ереван в центре еще ничего, ты прости меня, там, где розовый туф — все красиво…

— Каждый кулик свое болото хвалит, — сказала Сабина. — Мне Ереван нравится — все детство в нем прошло. А Арарат над городом — разве не красиво?

— Это да! — согласился Володя. — Очень красиво. Жаль, в Турции Арарат находится!

Сабина молчала.

— Сабина-джан, — начал Володя, — хорошо было бы, если б мы сейчас могли видеть друг друга, скажи?

— Что хорошего? Я в гипсе. Повернуться толком не могу…

— А если б меня увидела, умерла бы с хохоту, картина та еще! Рука в гипсе, нога в гипсе, а на шее еще такой ошейник, крепкий как гипс. Даже повернуть голову не могу.

— А что тут смешного? — не поняла Сабина.

— Я тоже так считаю, а вот Серега, как увидел меня, стал хохотать. Представляешь?! И я, как дурак, тоже с ним стал смеяться…

— Для этого, наверное, он и смеялся, — сказала Сабина. — Чтоб тебя развеселить.

— Да, на него похоже, — сказал Володя. — Сабина-джан, один нескромный вопрос, можно?

— Очень нескромный? — насторожилась Сабина.

— Немножко, — сказал Володя. — Ты одна, в чужой стране уже три года живешь. Не тяжело тебе?

— Мне тяжелее дома было, — сказала Сабина. — Перестройка, войны — то света нет, то газа, зарплату не платят, безденежье… А здесь работай, и все у тебя будет…

— Права, сто раз права! Мы с Серегой хотели в Баку свой бизнес открыть, автомастерскую. Вложили деньги, купили оборудование, а потом пришли какие-то хмыри и стали требовать с нас деньги за право работать. Иначе грозили спалить нашу мастерскую. И тут как раз эти события начались…

— И потеряли свою мастерскую? — спросила Сабина.

— Серега остался, продал все за полцены, а я с его женой и дочкой ждал его в Красноводске. Зато мы мастерскую здесь открыли. Платим налоги, и никто к нам не пристает. Назвали наш автосервис «Спутник». Как тебе название?

— Хорошее. И американцам понятное, — сказала Сабина. — Со времен Гагарина…

— Совершенно верно. Мы долго выбирали название, пока не сошлись на этом… А ты чем занимаешься, Сабина-джан?

— Я работаю медсестрой в госпитале…

— Как наша Доррис?

— Не совсем. Я делаю больным ультразвуковое исследование.

— А где ты этому научилась? В Ереване?

— Нет, здесь. Училась полгода, сдала экзамен и теперь работаю…

— Молодец, Сабина! Я знаю, здесь непросто получить лицензию на такую работу… А в Ереване тоже по этой специальности работала?

— В Ереване я училась в медицинском. Не успела закончить, как эти события начались…

— А чего тебе? Ты ведь была в Ереване?

— Да, была, — вздрогнула Сабина. — Но как раз в это время я выиграла грин-кард…

— А не могла доучиться и потом уехать?

— Нет, там надо соблюдать сроки, — сказала Сабина. — И я выбрала Америку. Все равно, тот диплом здесь бы не пригодился…

— Не скажи, многие подтверждают здесь свои дипломы… — Тем более, врачи. Правда, надо учиться долго… Даже я хотел подтвердить свой диплом, но такой специальности здесь нет.

— Какой?

— Я ведь закончил Бакинский институт физкультуры. Тренерский факультет… Вольной борьбой занимался, мастер спорта, между прочим, — не удержался и похвастался Володя.

— Мог бы здесь открыть школу для детей, — сказала Сабина. — Я читала объявления в газетах…

— Да, я знаю. А Серега что бы делал? А так у нас совместный бизнес. Вай, Сабина-джан, Доррис пришла с костылем! Значит, будет меня учить ходить! Если научусь, можно к тебе в гости прийти?

— Приходи, — сказала Сабина. — Завидую тебе — будешь ходить. А мне так надоело лежать!

— Скоро вместе будем гулять по коридору на костылях! — рассмеялся Володя. — Доррис гарантию дает!

Доррис с костылем уже стояла рядом с Володей.

— С Сабиной говоришь? — спросила она.

— Да, — сказал ей Володя. — Ведь правда, что и Сабина скоро будет ходить?

— Да, — сказала Доррис. — Доктор Пател так сказал.

— Слышала, Сабина? Доктор Пател — большой мастер! Я тебе потом позвоню, хорошо? Привет, — и, обращаясь к Доррис, сказал: — Поверишь, Доррис, как будто с близким родственником поговорил!

А Сабина поискала рукой проигрыватель и нажала кнопку — заиграла азербайджанская мелодия.

Володя, поддерживаемый Доррис, сделал несколько шагов по палате, опираясь на костыль.

— Плохо, что не могу вниз смотреть, видеть, куда ногу ставлю, — сказал он Доррис.

— Тебе сейчас главное — ходить, — сказала Доррис. — Двигаться. А тут везде ровно, можешь вниз не смотреть…

— Выйдем в коридор? — искательно спросил Володя. — Можно?

— Я думаю, можно, — сказала Доррис.

— В какой стороне палата Сабины? — спросил Володя, выйдя в коридор.

— Вон там, — показала Доррис. — Номер 310. Хочешь зайти?

— Нет, сейчас я не готов, — сказал Володя, направляясь в сторону 310-й палаты. — Надо потренироваться, — и он попытался ускорить шаг.

— Тише, ты не на стадионе! — остановила его Доррис. — На ногу не опирайся, ее нельзя нагружать пока есть гипс, понял?

— Понял, Доррис-джан, — успокоился Володя и, уже не торопясь, стал двигаться в сторону палаты Сабины. — Вот здесь она, да? — остановился он напротив двери 310-й палаты.

— Да, — сказала Доррис.

— По музыке уже ясно! — заулыбался Володя, прислушиваясь. — Шалахо! Это для нас, все равно, что для вас рэп или рок-н-ролл Джан-э-джан! — с душой пропел он в унисон мелодии. — Все же на этой музыке я вырос! Тебе нравится, Доррис?

— Хорошая, — согласилась Доррис. — Только непривычный ритм, под него не очень-то и станцуешь…

— А потому что мы по-другому танцуем, не как все. Вот так! — Володя попытался поднять руку с костылем;

Вторая рука, которая была в гипсе «самолетом», уже как бы была готова для стойки кавказского танца, и Доррис с трудом удалось удержать его от падения.

— Ты что, тебе только танцевать сейчас! — подсунула она ему костыль подмышку. — Все, пошли в палату, на сегодня достаточно.

К Сабине пришла ее подруга-румейт молдаванка Мария.

— Сабиночка, извини, что долго не приходила, у меня все последние дни были овертайм. Как приходила домой, плюхалась в кровать и спала как мертвая. Вот только сегодня Кэролл вышла на работу, и я сразу приехала…

— Лучше бы отдохнула, мне ведь ничего сейчас не надо, — сказала Сабина. — И теперь у меня есть телефон, — показала она телефон Марие. — Если что понадобится — позвоню тебе.

— Откуда у тебя телефон? — спросила Мария.

Земляк здесь оказался в соседней палате, бакинец, — сказала Сабина. — Передал мне телефон, чтобы мы разговаривали.

— Правильно сделал, — согласилась Мария. — Скучно ведь лежать целый день в одной позе.

— Конечно, а так мы разговариваем, я дала ему свои кассеты послушать…

— Он что, тоже азербайджанец? — спросила Мария.

— Нет. Он армянин, — сказала Сабина.

— А как же вы общаетесь? — удивилась Мария. — Ты же мне рассказывала…

— Да, но он — бакинский армянин, — как бы оправдываясь, объяснила Сабина. — А это значит, что он не полноценный армянин. Даже по-армянски писать и читать не умеет, представляешь?

— А ты, кажется, умеешь? — спросила Мария.

— Конечно, потому что я жила и училась в Армении. Там даже в русских школах проходят армянский язык…

— А он симпатичный? — спросила Мария.

— Не знаю, я ведь его не видела, только говорила с ним по телефону, — сказала Сабина. — Медсестра говорит, «по он лысый. А я лысых не люблю. И еще армянин к тому же. И он думает, что и я армянка.

— Как бы у тебя неприятностей не вышло, если он узнает, что ты — азербайджанка, — озабоченно сказала Мария.

— Ничего не будет. Здесь ведь не Нагорный Карабах, — сказала Сабина. — И по всему видно, он приличный парень, не дикий. А вообще, зачем мне ему говорить, кто я по национальности?

— Тоже верно, — согласилась Мария. — Здесь национальностью даже неприлично интересоваться… Дай-ка я запишу номер твоего мобильника.

— А я его не знаю, — сказала Сабина. — Сейчас спрошу у Володи.

Она нажала кнопку на телефоне…

…и у Володи в палате раздался звонок. Володя был как бы наготове — тут же схватил трубку.

— Слушаю! — сказал он по-русски.

— Володя, а я могу дать номер этого телефона своей подружке? Помнишь я говорила, той, с кем мы снимаем вместе квартиру, — спросила Сабина.

— Кому хочешь, Сабина-джан, только, умоляю тебя, только не мужчине, — радостно сказал Володя.

— И ты можешь сказать мне номер этого телефона? — спросила Сабина.

— Конечно, вот он у меня высветился на табло. Записывай…

— Записываю. Мария, дай пожалуйста ручку и бумагу… Спасибо. Я готова, диктуй… — Сабина стала записывать. — Все. Записала, большое спасибо…

— Передай привет Марии, — сказал Володя. — Скажи, что друзья моей землячки — мои друзья!

— Передала, — ответила Сабина.

— И от меня передай привет, — сказала Мария. — Скажи, друзья моего румейта — мои друзья!

— Я все слышал! — радостно ответил Володя. — У тебя веселая подруга, Сабина-джан. Я надеюсь, что очень скоро мы все встретимся и отметим наше выздоровление!

Доррис смотрела, как Володя перемещался с костылем по коридору. Сейчас это у него получалось очень неплохо.

— Ну как, Доррис? — спросил Володя, закончив показательные выступления.

— Все, мне кажется, уже можешь идти к Сабине, — сказала Доррис.

— Волнуюсь больше, чем перед соревнованием, — сказал Володя.

— Иди, увидите друг друга — все станет ясно. Чего волноваться? — просто сказала Доррис, и Володя успокоился.

— В самом деле, ты права, Доррис! Может, она мне совсем не понравится..

— Или ты ей, — сказала Доррис.

— Э, лучше наоборот! — отмахнулся Володя и пошел к 310-й палате.

— Желаю удачи! — крикнула ему вдогонку Доррис.

— К черту! — ответил Володя по-русски и постучал в дверь.

— Войдите! — откликнулась Сабина. Дверь открылась, и появился вначале костыль, потом нога в гипсе и рука «самолетом», потом Володя с корсетом на шее.

— Разрешите представиться… — начал церемонно он, но Сабина со смехом его перебила:

— Чего тут представляться? Вариант единственный: вы — Володя! Угадала?

— Все верно! — Володя радостно смотрел на Сабину, и чувствовалось, что она ему понравилась. — Есть только одно «но», дорогая Сабина.

— Какое?

— Мы уже были на «ты», как земляки, а ты вдруг перешла на «вы», — сказал укоризненно Володя.

— Извини, это от неожиданности. Растерялась, — призналась Сабина.

Вопрос снят, — сказал Володя, приближаясь к стулу. — Ты разрешишь мне сесть?

— Конечно, — кивнула Сабина. — Как я тебе завидую — ты сам ходишь!

— А что у меня на шее? — усмехнулся Володя. — Так что не завидуй. Бог даст, выйдем отсюда целы-невредимы…

— Очень хотелось бы, — согласилась Сабина.

Володя сел, установил рядом костыль, чтоб то не падал.

Знаешь, а я тебя по голосу точно так и представлял, — сказал Володя. — Прямо один к одному, как будто видел сквозь стену…

— Ты что, телепат? — спросила Сабина.

— Нет, никогда такого со мной не было, — сказал Володя, явно сам удивляясь своим ощущениям. — Может, это у меня после аварии? Знаешь, человек был глухим, попал в аварию и стал слышать. Часто печатают такие истории… В самом деле, клянусь, Сабина-джан, я видел тебя!

— Верю, — согласилась Сабина. — А у меня после аварии какой-то шум в ушах, все никак не проходит…

— Когда мужчина попадает в аварию — плохо, конечно, но не так, как когда женщина. Как говорят армяне: «Цават танем!». Как у тебя это произошло?

— До сих пор не могу понять! Ехала по 95-му шоссе, скорость не более 60-ти, пошел легкий дождичек, и вдруг машина закружилась.

— Не надо было в этот момент давить на тормоз! — страстно сказал Володя. — Нужно было рулем исправлять положение…

— Да, потом мне это все говорили, а в тот момент я растерялась. И меня стали стукать другие машины… И уже после этого ничего не помню…

— Повезло, что трака огромного за тобой не было, — сказал Володя. — В лепешку бы смял… Да, когда дождь начинает идти, надо быть очень осторожным…

— Я ведь только в Америке начала водить машину, опыта мало, — объяснила Сабина.

— Ну, я с 16 лет за рулем, а что с этого? Случай есть случай, — грустно сказал Володя.

— А как у тебя это произошло? — спросила Сабина.

— Со мной это на Палметто случилось, — сказал Володя. — Ехал я с Халии, одному испанцу хотел машину продать — мы с Серегой ее восстановили, стала как новенькая. Бьюик-«скайларк». Испанцу машина понравилась, немного поторговались и договорились, что он на следующий день приедет с деньгами и заберет ее. Еду я на этом бьюике назад, а впереди меня едет вэн с прицепом, видела, наверное, такие прицепы, как ящик на двух колесах. Видела, да? Так вот еду я за этим прицепом, думаю про испанца, мол, может, зря уступил ему в цене, а краем глаза понимаю, что этот прицеп что-то слишком заносит, то влево, то вправо и, знаешь, прямо так быстро-быстро, как нитку на челноке швейной машинки. Тоже видала, уверен. «Как бы не оторвался этот прицеп!» — подумал я — и что значит черный глаз у меня! Тут же прицеп оторвался и как снаряд полетел на меня. Я хотел увернуться и не совсем успел — в один момент все произошло! Скорость была у меня не меньше 80 миль! А что получилось — ты видишь. Говорят, на вертолете меня сюда везли. Без сознания я был. Впервые в жизни — столько лет за рулем, весь Азербайджан объехал, в Москву на машине ездил, туда-обратно два раза, в Ереван, Тбилиси, Ростов — ни разу ни одного аксидента, как здесь говорят. Но по статистике, рано или поздно это могло случиться, верно? Вот и случилось. Зато теперь, по той же статистике, могу спокойно ездить — снаряд в одну и ту же лунку не попадает! Это и тебя касается, Сабина-джан…

— Я теперь даже не представляю, как за руль сяду, — призналась Сабина. — А без машины здесь никак нельзя…

— Ты помни про эту лунку и снаряд, — сказал Володя тоном лектора. — Таких совпадений практически не бывает. По теории вероятности… Да, я твою кассету принес, — достал он из кармана кассету и положил рядом с проигрывателем. — Большое тебе спасибо — просто праздник души!

— А у меня еще есть, — сказала Сабина. — Возьми, в ящике стола… Или ту, что в проигрывателе…

— С удовольствием. — Володя потянулся к проигрывателю. — А можно послушать?

— Пожалуйста, — разрешила Сабина.

Володя нажал клавишу, и заиграла азербайджанская мелодия.

— «Джан-э-джан!» — по гурмански закрыл глаза Володя и даже стал подпевать.

— Тебе что, и азербайджанская музыка нравится? — строго спросила Сабина.

— Да, — растерялся Володя. — Конечно, армянская лучше, но их музыка тоже ничего. С детства ведь я слышал эту музыку, — сказал он, как бы оправдываясь. — Целый день по радио, потом на свадьбах — у соседей, у друзей, родных, знакомых… У вас в Ереване все по-другому, а наш Баку был как котел, в котором варились все нации — русские, армяне, азербайджанцы, грузины, евреи… И кто какой национальности для нас вообще не имело никакого значения… И все говорили на русском…

— Поэтому вы — ненастоящие армяне! — сказала Сабина. — Шуртывац! — повторила она на армянском.

— Вот потому я и приехал сюда, потому что здесь все шуртывац! — сказал Володя. — И англичане, и немцы, и поляки, и французы, и даже русские! Кто мне здесь скажет про то, какой я армянин? Никто, кроме тебя. Или любого другого ереванца. Кто скажет, что я — лицо кавказской национальности? Никто, а если кто скажет — получит! Армяшка — не скажут. Чечмек — не скажут. Чушка, чурка — пусть только попробуют! Хачик? За это я просто один такой шалбан отвешу — на всю жизнь запомнят! — Володя разволновался.

— Прости, я шутя это сказала, — примирительно сказала Сабина.

— А кстати, почему у тебя кассета с азербайджанской музыкой? — сообразил вдруг Володя. — И откуда ты знаешь азербайджанский? Ты же у нас не «шуртывац»!

— У нас соседи были азербайджанцы. И музыка мне их всегда нравилась, — сказала Сабина. — Кстати, как и еще очень многим ереванцам. В машинах, в домах целый день раньше приемники были настроены на бакинскую радиостанцию, все армяне слушали азербайджанскую музыку и говорили: «Сами азербайджанцы, конечно, наши враги, а вот музыка у них хорошая!». Смешно, правда?

— Грустно, — сказал Володя. — У меня ведь полно друзей-азербайджанцев, если бы не они — меня бы живым из Баку не выпустили! Честное слово! Когда все это в Баку началось, ребята сразу приехали ко мне, и, когда погромщики пришли и начали стучать в мою дверь, Ариф — чемпион, между прочим, Европы по вольной борьбе, открыл дверь и говорит: — «Кто тронет моего друга — будет иметь дело со мной!». И рядом с ним встали Тофик, Адыль, Фикрет и Рустам. Все мастера спорта по вольной борьбе, известные в республике люди, и каждый человек 5–6 из тех, что пришли за мной, запросто мог взять на себя. Ну и я столько же. А тех человек 15 было. Извинились они и ушли. А мне уже Серега позвонил, у Сереги родной брат — полковник, в Сальянских казармах его часть находилась. Так брат за Серегой и его семьей на бронетранспортере приехал, хотя это тогда в Баку было тоже опасно, забрал их, и все заехали за мной. И, представляешь, когда мы ехали на морвокзал к парому, на броне сидели мои друзья-азербайджанцы. И потому наш бронетранспортер везде пропускали без слов, никто в нас даже не пытался бросить гранату или бутылку с коктейлем Молотова, или даже выстрелить. Доехали до морвокзала как на правительственном «ЗИЛе»! А мои друзья потом Серегу и его брата до Сальянских казарм точно так же проводили, сидя на броне. Теперь скажи, если они вдруг приедут сюда, как я их здесь встречу? Как Серега их встретит? Он, я тебе говорил, хоть и русский, но понятия у него кавказские! Джан-э-джан! — опять страстно зажмурился Володя, когда певец- баяти закончил неимоверную руладу. — Сагол! — радостно воскрикнул он по-азербайджански.

— Я дарю тебе эту кассету, — сказала Сабина.

— Ты что! — отстранился здоровой рукой Володя. — Я не могу у тебя принять такой подарок. Тебе ведь тоже нужна эта музыка. Если разрешишь, я попрошу Серегу, и он сделает копии с твоих кассет. Не возражаешь?

— Пожалуйста, — согласилась Сабина. — Ты прав, так будет лучше. А пока можешь взять послушать.

— Спасибо, — сказал Володя. — Когда уезжали, даже мысли не было, что надо захватить с собой еще и музыку, скажи?! Не до музыки было. И все эти годы я практически и не думал про музыку, а как услышал тогда звуки из твоей палаты — так понял, чего мне здесь не хватает!

— А мне моя подруга Рануш принесла эти кассеты прямо в аэропорт Шереметьево. Я тогда еще удивилась, для чего мне кассеты, не на пикник ведь еду? А она далеко смотрела, оказывается.

— Все-таки как я мог видеть твое лицо, не могу понять! — опять удивился Володя. — Ты мне веришь, клянусь, вот как на тебя сейчас смотрю, вот так и видел!

— А еще кого-нибудь так видишь? — спросила Сабина.

— Нет, больше никого. В смысле, не вижу тех, кого я не знаю, — сказал Володя.

— А тех кого знаешь, видишь? — спросила Сабина.

— А чего их видеть, если я знаю, как они выглядят, — сказал Володя. — А мне ведь никто не описывал, как ты выглядишь, — ни Доррис, ни Серега… Говорили симпатичная и все. А я как тебя представил по голосу — такой ты и оказалась… Ты, как врач, как можешь это объяснить?

— Только так, что у тебя открылись в результате стресса телепатические способности, — сказала Сабина.

— А давай проведем эксперимент, — предложил Володя. — Ты задумай какой-нибудь предмет, а я попытаюсь увидеть его, угадать. Идет?

— Хорошо, — согласилась Сабина. — Я сейчас задумаю. В-се, уже задумала. Можешь отгадывать.

— Проигрыватель, — сказал сразу Володя.

— Нет, — с сожалением сказала Сабина. — Попробуй еще раз.

— Так! — Володя собрался, напрягся, задумался. — Мой костыль!

— Нет, — сказала Сабина. — Не расстраивайся. Видно, у тебя только в определенные моменты это получается.

— А можно я возьму тебя за руку и еще раз попробуем. — спросил Володя.

— Ты хочешь уловить идеомоторные рефлексы? — спросила Сабина.

— Да, я видел, что так экстрасенсы отгадывают.

— Но так можно только угадывать ответ «да» или «нет», — сказала Сабина.

— Ну, буду для начала так угадывать, — согласился Володя. — Можно взять твою руку?

— Можно, — сказала Сабина.

Володя приподнялся, опершись на костыль, и взял Сабину за руку выше запястья.

— Ну думай, Сабина-джан, об этом предмете, — сказал он, балансируя в неудобном положении.

— Думаю, — сказала Сабина.

— Этот предмет тумбочка? Только «да» или «нет» мысленно, — сказал Володя, прислушиваясь только к себе. — Выходит, нет… Так, этот предмет чашка на тумбочке? Так, тоже нет… — Он погладил руку Сабины. — Думай, Сабиночка, думай… Это термос?… Так-так-так! Это термос, точно!

Володя победно выпрямился и не удержался на костыле. Тот выскочил из-под его руки и Володя грохнулся рядом с кроватью Сабины. Сабина испуганно вскрикнула, и наступила тишина.

— Володя! — позвала Сабина. — Как ты?

Володя в этот момент открыл глаза, удивленно уставился в ножку кровати, у которой он лежал.

— Володя! — еще раз позвала Сабина. — Ты жив?

— Жив! — ответил Володя.

— Как себя чувствуешь?

— Неважно, — ответил Володя.

— Я сейчас вызову сестру, — потянулась Сабина к пульту срочной помощи.

— Не надо, — сказал Володя. — Все в порядке.

— Ты же сказал, неважно чувствуешь? — уточнила Сабина.

— Конечно, — сказал Володя, поворачиваясь на полу, чтобы принять позу, удобную для подъема. — Упал на глазах женщины, как мешок с песком! Позор на мою лысую голову…

— Ничего не повредил себе? — спросила Сабина.

— Вроде ничего, — сказал Володя, подтягивая к себе костыль. — Только свою репутацию в твоих глазах.

— Наоборот! — горячо возразила Сабина. — Ты угадал — я в самом деле задумала термос.

— В самом деле? — обрадовался Володя и, упершись костылем в стену, стал подниматься на одной ноге.

— Что ты делаешь? Тебе помочь? — Сабина опустила руку в ту сторону, где должен был лежать Володя, стала искать его рукой. — Где ты? Я могу тебя подтянуть.

Володя увидел руку Сабины возле своего лица.

— Не беспокойся, Сабиночка, я поднимусь сам! А тебе большое спасибо! — и он непроизвольно поцеловал руку Сабины.

— Ты что? — удивилась Сабина и отдернула руку.

— Прости! — искренне сказал Володя. — Случайно получилось, так меня растрогала твоя рука, которая пришла мне на помощь… — Володе удалось здоровой рукой ухватиться за спинку кровати, подтянуться, помогая себе костылем и сейчас его голова появилась на уровне лица Сабины…. — В трудный час, — закончил он начатую мысль.

— Смотри, опять не упади! — забеспокоилась Сабина. — У тебя ведь еще и шея в гипсе!

— Нет таких преград, которые бы не брал комсомол! — сказал молодцевато Володя, становясь во весь рост. — Только прошу, не нервничай! — попросил он, увидев лицо Сабины. — Все в порядке. Я ведь спортсмен, сразу сгрупировался, и ты видишь результат! — сказал он садясь на стул. — Цел и не-вредим. Продолжим эксперимент?

— Нет, я убедилась, что у тебя есть экстрасенсорные способности. Давай просто поговорим, — предложила Сабина.

— Давай, — согласился Володя. — Я бы с удовольствием сейчас в океане искупался…

— А я бы с удовольствием повернулась бы на правый бок, — сказала Сабина.

— Давай договоримся, Сабина-джан: как только выйдем из госпиталя обязательно искупаемся в океане. Я знаю одно место — к воде можно подъехать прямо на машине. Вода — суперпрозрачная! — с воодушевлением начал Володя и опять приподнялся со стула.

— Сиди, прошу тебя! — умоляюще сказала Сабина.

— Не бойся, больше не упаду!

Володя сел на место. Открылась дверь и вошла Доррис.

— Володя, надо в палату, — сказала она. — Сейчас повезем тебя на рентген.

— Если нормально срослось — снимете гипс? — спросил Володя.

— Конечно, — сказала Доррис и помогла Володе встать. — Ну, наговорились? — спросила она Сабину. — Где Кавказ и где Флорида! Я смотрела на карте — это же на краю света, с трудом нашла. И надо же было так случиться, что встретились в нашем госпитале!

— Это судьба, Доррис-джан! — сказал Володя и выразительно посмотрел на Сабину.

Доррис катила Володю на вилчере (кресле на колесиках) на рентген.

— Доррис-джан, а ты можешь узнать в истории болезни, сколько лет Сабине? — спросил Володя.

— Женщине столько лет, на сколько она выглядит, — соблюдая женскую солидарность, строго ответила Доррис. — А Сабина без всякой истории болезни выглядит намного младше тебя.

— Конечно, она намного моложе. Но насколько? Вдруг я очень стар для нее? — не отставал Володя. — И родственники мои обязательно спросят…

— Ты не стар для нее, — сказала Доррис. — В самый раз вы друг для друга.

— Ты так считаешь? — завертелся в кресле Володя.

— Сиди спокойно. Это видно, когда смотришь на вас. Но раз родственникам надо — могу посмотреть, — сказала Доррис.

— Я — твой вечный должник! — сказал Володя, и Доррис вкатила кресло в рентген-кабинет.

— Ну, поздравляю! — сказал Сергей, увидев, как Володя легко передвигается по палате, опираясь на палку. — Ты уже запросто можешь участвовать в соревнованиях инвалидов…

— Сегодня и у Сабины должны гипс снять, — сказал Володя.

— Значит, больше не увидим ее с поднятой ногой. Жаль, — сказал Сергей.

— Эй, поосторожней! Ты говоришь, возможно, о моей будущей жене! — предостерег его Володя.

— Тогда прости, — сказал Сергей. — Тогда хорошо, что снимут гипс…

— Вот так! Пойми, я весь сгораю от страсти! — с душой говорил Володя. — В жизни со мной такого не было! Даже не удержался и поцеловал ее руку, когда она меня искала под кроватью. Такой кайф! Ничего с собой не мог сделать — как увидел руку, сами губы потянулись к ней, представляешь?

— Сейчас сами губы потянулись, в другой раз что-нибудь другое потянется… Будь осторожен, — сказал Сергей. — Мы в Америке, не забывай, за такой поцелуй, если женщина захочет, может посадить тебя. Как за сексуальное домогательство.

— Какое сексуальное домогательство может быть с таким ошейником на шее! С такой рукой! — показал Володя на гипс-«самолет».

— Не скажи, — покачал головой Сергей. — Настоящего мужчину ничто не остановит…

— Пойми, Сережа, я тянусь к ней душой! И поцеловать ее руку заставила меня душа, а не то, что ты думаешь…

— Тогда в самом деле с тобой это в первый раз! — согласился Сергей. — Может, женишься наконец…

— Я б с удовольствием! Она мне очень нравится! — страстно начал Володя.

— Представляешь, хэппи энд: влюбленные на костылях уходят из госпиталя по дороге к новой жизни! — с пафосом сказал Сергей.

— Даже если она останется на костылях — я готов жениться на ней, — страстно сказал Володя.

— Вот, видишь, что делает судьба: ты переживал, что попал в аварию, а нашел в результате свое счастье! — сказал Сергей. — Может, мне поехать на свалку и выкупить тот прицеп от вэна? На память…

— Ты давай лучше вот эту клубнику и персики отнеси Сабине, — сказал Володя. — И еще раз посмотри на нее взглядом свата, а?

— Как скажешь, — сказал Сергей.

Играла восточная музыка. Сабина уже сидела на кровати, хотя гипс у нее с ноги не был снят. В дверь постучали.

Войдите! — сказала Сабина.

Вошел Сергей.

Здравствуйте! Вы уже сидите? — удивился он.

— Да, меня наконец-то отцепили от этого вытяжного устройства, — сказала радостно Сабина. — Наконец-то могу двигаться! Даже не верится…

— Поздравляю! — сказал Сергей. А это вам от Володи. — он поставил на тумбочку пакет с персиками и клубнику. — Чтоб процесс выздоровления шел бы быстрей…

— Спасибо, — сказала Сабина. — Я как раз собиралась ему позвонить.

— Володя был уверен, что вам уже сняли гипс, — сказал Сергей.

— Я тоже так думала, но оказывается, этот процесс поэтапный. Придется мне какое-то время походить в гипсе. Но это пустяк по сравнению с тем, что было… Сережа, у меня к вам просьба — помогите мне сделать пару шагов, не терпится попробовать… Убедиться, что ноги одинаковой длины…

— Пожалуйста, — Сергей подошел к Сабине. — А вам разрешил врач?

— Нет еще, но очень хочется попробовать, — сказала Сабина.

— Если нельзя, но хочется — значит можно! — твердо сказал Сергей. — Как вас страховать?

— Держите меня под руку, — сказала Сабина. — Только крепко, а то вдруг получится как с Володей… — Она с помощью Сергея поднялась с кровати. — Стою! Ура! Ощущение, что все нормально. Ну, пошли! — сказала она, сделала шаг и упала бы, если б ее не поддержал Сергей.

— Попробуем еще или хватит? — спросил Сергей.

— Попробуем еще, — сказала Сабина. — Я ведь не разучилась ходить…

Она сделала нетвердый шаг, потом другой, Сергей ее поддерживал.

— Ну, ходите уже почти без моего участия, — сказал он. — И не в перевалочку…

— Вы уверены. Отпустите, попробую сама, — попросила Сабина.

— Нет, этого я сделать не могу, — сказал Сергей.

— Почему?

— Потому что Володя мне не простит, если вы упадете и сломаете еще что-нибудь, — сказал Сергей. — Давайте, я лучше вас усажу на кровать.

— Нет, я хочу попробовать, — упорствовала Сабина. — Отпустите меня! Я хочу сделать пару шагов самостоятельно!

— Ни в коем случае! — твердо сказал Сережа. — Только в присутствии сестры или если разрешит Володя. Сам я такую ответственность на себя взять не могу.

— Ладно, тогда уходите. Я попробую это сделать без вас, — предложила Сабина.

— Теперь не могу оставить вас одну, когда знаю о вашем намерении. Я должен позвонить Володе, — сказал Сергей и стал набирать номер Володи.

— Звоните, раз вы такой нерешительный, — сказала недовольно Сабина.

— Володя, Сабина хочет сделать пару шагов без моей поддержки, — сказал Сергей в трубку. — Что на это скажешь?

— Если женщина хочет — пусть делает, — ответил Володя. — Но если упадет — отвечаешь ты!

— Ясно, — уныло сказал Сергей и дал отбой.

— Что он сказал? — спросила Сабина.

— Давайте попробуем.

Сергей отпустил руку Сабины и весь напрягся, готовый в любой момент подхватить ее.

— Наверное, вы все же правы, — вдруг сказала Сабина и села на кровать. — Лучше дождусь, когда разрешат врачи.

— Вот это верное решение, — облегченно вздохнул Сергей.

В палату к Володе зашла Доррис.

— Я узнала ее возраст: через три дня ей будет ровно 25 лет. Подходит для родственников?

— Очень подходит! У нее через три дня день рождения! И к тому же юбилей! Ты не представляешь, как во время ты это узнала! Я смогу ее поздравить, как-то отметить ее юбилей!

— Самое большее, что ты можешь здесь сделать, — это подарить торт со свечками. И мы с тобой споем «Хеппи бер-тдей!» — предложила Доррис.

— Хорошее предложение, спасибо, Доррис, — согласился Володя. — И еще цветы какие-нибудь особенные… Может, нанять музыкантов, чтоб спели под ее окном?

— Ты что? — испугалась Доррис. — Полицию тут же все вызовут! Ни в коем случае…

— Ладно, буду думать, — сказал Володя.

— Только ставь меня в известность, если что придумаешь, — сказала строго Доррис.

Пo небу летел самолет и тащил за собой огромную змею из букв. Буквы складывались в слова и предложения. Сегодня текст был такой: «В универмаге «Миламс» есть свежие креветки по 4.99 за паунд».

Володя смотрел задумчиво на самолетик, который, казалось, повис в пространстве неба, видном из окна, а потом вдруг набрал номер телефона.

— Сабина! Что ты делаешь? — спросил он.

— Смотрю на самолетик, — сказала Сабина. — Он на воле, купается в воздушных потоках…

— А что он рекламирует? — спросил Володя. — Видишь?

— Конечно, я дальнозоркая, — ответила Сабина. — Креветки в «Миламсе»…

— А чего креветки рекламировать? — усмехнулся Володя. — Креветки и так покупают… Давай сегодня погуляем в коридоре, после ухода врачей.

— С удовольствием! — сказала Сабина.

— Тогда до встречи! — попрощался Володя и тут же набрал другой номер.

— Серега! — сказал Володя. — Выйди на балкон, посмотри, там над океаном летит самолет с рекламой. Видишь?

Сергей уже вышел на балкон.

— Вижу, — сказал он. — Тебе что, захотелось креветок?

— Нет, — сказал Володя. — Я хочу заказать объявление и чтоб самолет его возил возле нашей больницы один час. Можешь это сделать?

— Нет проблем, — сказал Сережа. — Час, мне говорили, стоит около 500 долларов.

— Заплатим, лишь бы взяли наш текст, — сказал Володя.

— Ты что, хочешь нашу мастерскую рекламировать? Таким способом? Дорого выйдет! — прикинул Сережа.

— Нет, я хочу поздравить Сабину с юбилеем! Что скажешь?

— Идея отличная. И мне кажется, текст поздравления они примут — законом не запрещено публично поздравлять друзей… — подумав, сказал Сергей.

— Тогда записывай текст! — Володя закрыл глаза, собираясь с мыслями. — «Дорогая Сабина! Поздравляю тебя с юбилеем и желаю поскорей выздороветь!» — выдал он.

— И все? — спросил Сергей, записывая текст на крае газеты, оказавшейся под рукой. — Не хочешь добавить: «Люблю, целую, жду ответа, как соловей лета»? Что-нибудь такое?

— Нет, я публично не объясняюсь в любви, — сказал Володя. — Просто поздравляю. И подпись запиши: «Твой земляк Володя».

— Записал. — сказал Сергей. — На мой взгляд, суховато для поздравления на небесах! Я бы подписался ну хотя бы так: «Твой верный друг Володя». Как тебе?

— Нет, только так, как я сказал, — занервничал Володя. — Что ты выдумываешь?! Эту надпись сколько народу будет читать! Причем «верный друг». Кстати, на русском можно будет написать?

— Мне кажется, можно, — сказал Сергей. — Английскими буквами русский текст.

— Действуй, Серго, помни, — для меня это очень важно, — сказал Володя.

w— Будет сделано, начальник! — сказал Сергей. — Можно и фейерверк заказать — 20 залпов из 50 орудий…Как после освобождения Киева…

— Фейерверк на нашей свадьбе закажешь, тьфу-тьфу-тьфу! — не сглазить! — спохватился и переплюнул через левое плечо Володя.

Володя и Сабина шли по коридору травматологического отделения. Разговаривали.

— Ты видишь, как много у нас общего? — говорил Володя. — Мало того, что мы — земляки, так у нас и гипс у обоих на левой ноге. Так что можем ходить в ногу, — сказал Володя.

— В самом деле, — согласилась Сабина. — Я этого не заметила, если б ты не сказал…

— И к тебе ходит только подруга, а ко мне только товарищ, — сказал Володя. — А представляешь, если бы к кому-нибудь из нас приходили бы муж или жена? Весь кайф бы нам испортили!

— А почему ты не женат? — спросила Сабина.

— Все из-за своей спортивной жизни — сборы, соревнования, постоянные разъезды, да еще учеба. Не до женитьбы было. А когда попал сюда, то понял, что останусь бобылем…

— Почему? — спросила Сабина.

— Потому что местных женщин я как женщин не воспринимаю. Как и их огурцы и клубнику. Так эмансипировались, что стали хуже мужиков. Поэтому у них так много гомиков…

— Думаешь, поэтому? — удивилась Сабина.

— Конечно! Сама посуди. Посмотрит мужик на такую женщину — а женского в них почти ничего не осталось, и, тем более, знаешь, ругаются они не хуже мужиков и при случае в морду могут дать мужу — и скажет: да пошла она. я лучше со своим товарищем буду! Вот, а потом требуют зарегистрировать такой брак, парады устраивают…

— Да, у нас на Кавказе, слава Богу, до этого не дошло, — согласилась Сабина.

— Потому что у нас все настоящее, без всяких биодобавок. Поэтому там пахнут огурцы, персики, клубника, курица имеет вкус курицы, а баранина вкус баранины. Потому и женщины остаются женщинами, и мужчины ведут себя как мужчины. Не боятся уступить женщине место в транспорте или сделать комплимент. А здесь только попробуй! Могут привлечь за сексуальное домогательство.

— Да, глупость страшная! — согласилась Сабина.

— Вот! — обрадовался Володя. — Я так и думал, что ты это не одобряешь. А когда я рассказал Сергею, что поцеловал твою руку, когда, помнишь, упал под твою кровать, он мне сказал: «Смотри, как бы она тебя под суд не отдала!». Я рассмеялся, честно говорю. Потому что нашим людям такую мораль привить невозможно…

— Но это не значит, что можно себя вести с женщиной, как захочется! — строго сказала Сабина.

— Сабина-джан, прости, сам не знаю, как тогда у меня так получилось! — остановился Володя и прижал свободную руку к груди. — Какое-то затмение нашло на меня. Показалось, что это — рука моей матери, тем более ты звала: «Володя! Что с тобой?». Прости, Сабина-джан!

— Прощаю, — сказала Сабина. — Я так и поняла тебя тогда и не обиделась.

— Спасибо, — успокоенно произнес Володя.

Они стояли возле лифта.

— Давай поедем на первый этаж, — предложил Володя. — Покажу тебе одну интересную вещь…

— Давай, — согласилась Сабина, и Володя нажал кнопку вызова лифта.

Володя подвел Сабину к окну в коридоре на первом этаже.

— Смотри, Сабина, когда меня в прошлый раз везли на рентген, я увидел, что это окно было приоткрыто. Давай попробуем сейчас открыть. Ты поможешь мне? Нужно двумя руками…

— Помогу, конечно, — согласилась Сабина и, зажав подмышкой костыль, взялась за защелку с одной стороны окна. Володя уже взялся за другую и скомандовал:

— Открываем!

Оба нажали на рычаги защелок и потянули раму вверх — окно открылось.

— Хоть и калеки мы, а вместе можем многое сделать! — радостно сказал Володя. — Чувствуешь, воздух совсем другой!

— Да! — вздохнула Сабина полной грудью. — Океаном пахнет… Нас не будут ругать, что мы открыли окно? — забеспокоилась Сабина.

— А мы его и не открывали, — спокойно сказал Володя. — Было открыто. Скажи, Сабина, а ты смогла бы вылезти в это окно? Я, например, смогу запросто даже с такой рукой и гипсом на ноге… А ты?

— Смогу, наверное, — подумав, сказала Сабина. — А для чего?

— Я думаю, нам стоит сбежать отсюда как-нибудь вечерком. Сходим в ресторан «Барракуда», знаешь, на берегу океана, там шикарные рыбные блюда, шримпы, лобстеры, про осетрину я не говорю. Поужинаем, послушаем музыку; там один бухарский еврей на трубе играет — не отличишь от мексиканца! И поет здорово. Подышим океанским воздухом…

— Даже не верится, что все это существует, — грустно сказала Сабина. — Мне кажется, что запах госпиталя теперь будет преследовать меня всю жизнь…

— Вот для этого нам и нужен маленький праздник! Чтоб отвлечься, — объяснил Володя.

— И ты хочешь, чтобы мы через это окно сбежали в ресторан? — догадалась Сабина. — На костылях? В больничной одежде?

— Да, — сказал Володя. — Я пробовал поговорить с секьюрити, который вечером сидит на выходе — глухо. Ничего на него не действует. Говорит, выпустит, если есть письменное разрешение врача, и больше никак. А это окно — самый лучший вариант. Одежду нам принесет Серега. И костыли нам не помешают — полно инвалидов в городе, никто и внимания не обратит! Сережа подгонит автомобиль сюда. Я вылезу первым и помогу тебе, — с жаром говорил Володя. — Зато сменим на два-три часа обстановку, послушаем музыку живую, поедим крабов, выпьем по бокальчику вина… Это придаст нам силы пролежать здесь еще полмесяца… Согласна?

— Да, — неожиданно твердо и сразу согласилась Сабина. — Согласна.

— Молодец! — не ожидал, видно, такого ответа Володя. — С тобой, значит, можно идти в разведку.

— Просто я в неволе чахну, — призналась Сабина.

…Сергей доставал содержимое своей сумки. Это были женские платья, кофточки, майки, жакеты…

— Спасибо, Сережа, но мне может принести мою одежду подруга. И неужели Володя так серьезно настроен по поводу ресторана?

— Еще как! — сказал Сергей. — Он если что задумает — обязательно делает, чего бы это ему ни стоило. Как у Моллы Насреддина, знаете эту историю?

— Нет. Какую?

— Ну, Молла Насреддин как-то увидел огромного страшного быка и сказал людям: «Я должен сесть ему на голову!». Все стали отговаривать его: «Не делай этого, Насреддин! Это плохо кончится!». Но Молла был непреклонен: «Нет, я этого хочу и я должен это сделать!». Очнулся в гипсе, еле живой, весь в ссадинах, ранах. Люди говорят ему: «Мы же предупреждали тебя, Молла Насреддин, чтоб ты не делал этого!». А Молла с улыбкой отвечает им: «Ну и что ж! Зато что хотел — сделал!». Вот так и Володя. Кстати, это его любимый анекдот.

— Значит, вы думаете, так будет и с нашим рестораном? — засмеялась Сабина. — Очнемся в госпитале еле живые?

— Нет, у Володи все наоборот, — что он намечает, получается без проблем, — сказал уверенно Сергей. — Так что то, что задумали, сделаете! А вещи я на всякий случай оставлю у Володи.

— Доррис, вот тебе 50 долларов — купи, пожалуйста, хороший букет роз. Чтобы видно было, что цветы — супер!

— И торт, — напомнила Доррис.

— Нет, торт не надо, — сказал Володя. — Мы и так без движения здесь лежим, так что торт нам вреден…

— А затушить свечки? — удивилась Доррис.

— Мне кажется, у нее сил не хватит затушить 25 свечек. А по нашим традициям, если не затушишь хоть одну свечку — плохая примета…

— Ну, раз так, — согласилась Доррис. — А мне что подарить ей? — спросила Доррис. — Может, подскажешь?

— Ты нам каждый день подарки делаешь, Доррис. Ты — самый лучший подарок!

— Я хочу ей подарить красивую ореховую палку для ходьбы, — сказала Доррис. — Первое время после выписки ей понадобиться палка…

— О, это — хороший подарок! — поднял палец Володя.

Мария доставала из сумки одежду Сабины.

— Захватила вещи тебе на выбор, чтоб не ошибиться, — говорила Мария. — Вот это платье неплохо для ресторана, мне кажется…

— Как я его надену? — усмехнулась Сабина. — Про руку забыла?

— В самом деле! Ты ведь не сможешь его надеть! — поняла Мария.

— Вот эта кофта и брюки в самый раз! — отобрала Сабина. — Брюки скроют мой гипс, а кофта эта застегивается на груди… Спасибо, Марина…

— Я буду за вас болеть, — сказала Мария. — Чтоб у вас все получилось…

— Тьфу-тьфу-тьфу! — переплюнула Сабина. — Не могу понять, как я согласилась на такую авантюру…

— Он тебе нравится? — спросила Мария.

— Да, — сказала Сабина.

— А ты ему?

— Мне кажется, тоже.

— Может, поженитесь? — рассмеялась Мария.

— Это невозможно, — грустно сказала Сабина.

— Почему?

— Потому, что он — армянин, а я — азербайджанка, — сказала Сабина.

— Неужели это так серьезно? — удивилась Мария. — Вот у нас полно пар — русских и молдаван, кто из Приднестровья, кто из Молдавии… Никаких проблем!

— У кавказцев другой менталитет, — вздохнула Сабина. — До сих пор существует кровная месть…

— Но мы ведь не на Кавказе? Мне кажется, все советские проблемы теперь так далеки от нас, — сказала Мария. — Да и американский пример перед глазами — какой был расизм здесь 50 лет назад, и посмотри теперь на отношения белых и негров. Так что все меняется, Сабиночка…

— Да, но рана свежа — и у него, и у меня. Я помню, как меня выгоняли из Еревана, не могу забыть лагерь беженцев под Гянджей, а он сам мне рассказал, как друзья-азербайджанцы спасли его в Баку…

— Ну, вот видишь, друзья-азербайджанцы у него есть! — обрадовалась Мария.

— А мои родственники? Они будут считать меня предательницей и проклянут! Нет, он — хороший парень, скрасил мне больничные будни — я ему очень благодарна. Но никаких серьезных продолжений ни ему, ни мне не нужно…

— Если бы я здесь встретила молдаванина, я б его не упустила, — сказала Мария.

— Если б я встретила азербайджанца… — начала было Сабина и осеклась. — А ты знаешь, я ведь тоже перевернутая… Шуртывац азербайджанка! — рассмеялась она.

В небе летел самолетик и тащил за собой вереницу букв. Буквы складывались в русские слова: «Dopogaja Sabina! Pozdravljau tebja s ubileem, zdorovja, shastya zelaju! Tvoj zemljak Volodja»

Сабина лежала на койке и смотрела в окно. Видела, как бы зависший в окне самолетик, надпись даже не пыталась прочесть, но вдруг как-то автоматически уловила неправильность английского текста, какую-то неразбериху и тут же поняла, что текст русский. А когда уловила смысл надписи, — не поверила своим глазам, а потом вскрикнула, прижав руки к щекам:

— Володя!

Володя стоя у окна, смотрел на самолетик и говорил по телефону:

— Серега, молодец, все отлично! Жалко буквы английские!

— Они могли сделать русские, но это стоило бы в два раза дороже! — объяснил Сергей. Он стоял на балконе и в бинокль наблюдал за самолетом.

— Надо было согласиться! — сказал Володя. — Юбилей не каждый год бывает!

— Но они сказали, что не успеют к юбилею сделать буквы, только на следующей неделе! — объяснил Сергей.

— Тогда чего ты мне это говоришь? Ложка хороша к обеду! — сказал Володя.

— Зато у меня связь с пилотом. Есть какие-нибудь пожелания? — спросил Сергей.

— Когда Сабина его заметит, тогда можно будет попросить, чтобы помахал крыльями, — сказал Володя.

— Помахать у него не получиться. Может покачать крыльями, — сказал Сергей. — 100 долларов. «Качну серебряным тебе крылом!» — пропел Сергей.

— Я это и имел в виду! Вот! Она звонит! Я тебе перезвоню!

Володя переключился на вторую линию.

— Алло! — сказал он.

— Володя! Я очень тронута твоим поздравлением! Ты еще тот бакинец!

— Если бы я не был прикован к госпиталю, я бы тебя еще лучше поздравил! — с чувством сказал Володя.

— Не могу себе даже представить что-то еще более впечатляющее! Весь Майами сейчас видит эту надпись!

— А понимают только наши! — рассмеялся Володя. — А остальные ломают голову, что это такое? От всей души поздравляю тебя, Сабиночка! Вот, смотри, он пошел на разворот, видишь?

— Вижу! — сказала Сабина.

— Сейчас он помахает тебе крылом! Вернее покачает крыльями. Хочешь?

— Хочу! Но ты шутишь!

— Тогда смотри! — Володя переключился на Сергея и сказал: — Передай летчику, пусть покачает крыльями. А «бочку» сделать не может?

— Яс ним так не договаривался. Но сейчас спрошу. Сколько можно заплатить?

— Если сделает «бочку» или «петлю Нестерова» — сколько попросит, столько и заплатим! — сказал Володя и переключился на Сабину. — Следи за самолетом, Сабина-джан. Внимательно следи, чтоб ничего не пропустить…

— Слежу!

Сабина уже стояла возле окна.

Самолетик покачал крыльями, а потом вдруг круто полез вверх, таща за собой надпись, и стал постепенно переворачиваться вверх дном.

Видишь Сабина? — позвал Володя в трубку. — Высший пилотаж по случаю твоего рождения!

Володя! Я очень тронута… Но не стоило, честное слово…

Самолетик вышел из «петли».

Поблагодари летчика, Сереж! — переключив линию, сказал Володя. — Молодец он!

За деньги моллу в мечети можно трахнуть! — удовлетворено сказал Сергей в трубку.

Самолет, сделав «мертвую петлю», еще раз покачал крыльями и опять пошел на разворот, чтобы еще раз с берега можно было бы прочесть надпись.

— Так меня еще никто не поздравлял! — сказала пораженная Сабина в трубку.

— На здоровье! — сказал Володя. — Он будет летать еще 45 минут.

Доррис смотрела на самолетик, не могла понять, что он рекламирует, и вдруг поняла только одно слово — «Сабина». Она тут же пошла к Володе в палату.

— Это он для Сабины летает? — показала она на самолет. — Это ты придумал? Вместо музыкантов под окном?

— Извини, Сабина, пришла Доррис! Я тебе перезвоню. Володя отключил телефон и сказал Доррис: — Да, так я решил ее поздравить! Там написано: Поздравляю, желаю здоровья, счастья, все по русски…

— Ты — настоящий мужчина! Любая женщина после этого должна капитулировать! Безоговорочно! — сказала Доррис. — Это признание в любви на самом высоком уровне.

— Самый высокий уровень — если б я смог истребители запустить в небо и чтобы они с помощью компьютера написали бы газом поздравления. Ну, как в День Независимости делают…Или когда супербол! Но это мне пока не по силам… Вот что, Доррис, теперь можно подарить ей цветы — надо усиливать наступление… И я хочу, чтобы это сделала ты.

— Почему я? Ты ведь уже ходячий? — удивилась Доррис.

— Во-первых, потому, что я дарить цветы не могу — у меня это элегантно не получается, я всегда смущаюсь. Честное слово, Доррис. И вообще, я не могу даже по улице идти с цветами. Или тортом. Мне кажется, все на меня смотрят и думают: «Какой дурак!»

— Наоборот, мужчина с цветами — это очень впечатляет, — сказала Доррис.

— Ну вот такой пунктик у меня! Поэтому, если цветы отнесешь ты — ты меня выручишь, и это к тому же будет гораздо красивей, — сказал Володя. — Ты скажешь: «Володя просил передать тебе эти цветы в связи с твоим днем рождения!». Ей, я думаю, будет это приятно, и при тебе она не скроет своих чувств, а ты мне потом скажешь, обрадовалась она или нет.

— Конечно, обрадуется, тут другого варианта быть не может, — сказала Доррис.

— Но как обрадуется, вот в чем вопрос! — поднял палец Володя. — Ты ведь своим женским чутьем поймешь, нравлюсь я ей или нет. Прав я, Доррис?

— Да мне и сейчас видно, что вы друг другу нравитесь, — сказала Доррис. — И для этого есть все основания: земляки, во-первых, а во-вторых, мне кажется, вы прямо друг для друга созданы!

— Вай-вай-вай! Доррис-джан, скажи вот эти самые слова Сабине, сможешь?

— Смогу, — сказала Доррис. — А как тебе нравится моя палка? — показала Доррис красивую трость для ходьбы.

— Супер! — Володя взял трость, рассмотрел ее и даже сделал с ней несколько шагов. — Сразу видно, что ручная работа. И легкий ход у нее!

Самолетик все продолжал кружить в небе перед госпиталем.

— Если б мне такое устроил мужчина, я была бы его рабыней, — с чувством сказала Доррис, показав на самолет.

— Я пока к этому не готова, — сказала Сабина — Хотя не скрою, мне приятно… — Добавила Сабина, нюхая розы.

— Ты и Володя друг для друга созданы, — горячо сказала Доррис. — Такое редко бывает!

— Это он попросил тебя сказать мне? — спросила Сабина.

— Да! — в запале ответила Доррис и тут же поправилась-Не совсем так. Эти слова я ему сказала, он очень обрадовался и попросил повторить их при тебе.

— Теперь мне понятно, — сказала Сабина, ставя вазу с цветами на тумбочку. — Наши кавказские мужчины когда начинают ухаживать — идут на все! Даже похищают девушек!

— В самом деле? — поразилась Дорррис.

— Это было раньше, но опасность такая всегда существует.

— Ну, здесь не Кавказ, к тому же госпиталь, можешь не бояться похищения. А что ты скажешь все же на то, что вы прямо созданы друг для друга? — не отставала Доррис.

— Скажу, что это — твое мнение, — сказала уклончиво Сабина.

Но ты согласна с ним? — не отставала Доррис.

— Ты знаешь, Доррис, кавказских женщин так воспитывают, чтобы они меньше говорили о мужчинах, — сказала Сабина. Больше я ничего тебе не могу сказать.

Вот, правильно говорят, что мудрости можно учиться всю жизнь! — воскликнула Доррис. — А я, если мужчина мне нравится, сразу теряю голову, и для него уже нет во мне никаких тайн! Наверное, от этого все мои неудачи…

— А мне сейчас голову терять нельзя, дорогая Доррис! — грустно сказала Сабина.

— Как знаешь, — сказала Доррис и достала из-за спины палку. — А вот это от меня подарок, Чтоб ты первое время имела опору надежную.

— О, Доррис! Вот это подарок! — Сабина оперлась на трость. — Прекрасно! Вот это та самая опора, которая мне нужна! — она поцеловала Доррис. — Большое тебе спасибо!

— Ладно, на твои слова не среагировала, а цветы хоть понравились? — молящим тоном спросил Володя Доррис.

— Цветы понравились, это 100 процентов, да и слова мои понравились, я по глазам видела. Но, она говорит что у кавказских женщин такое воспитание, что они должны вести себя скромно, — объяснила Доррис.

— Так и сказала? — радостно спросил Володя.

— Да, слово в слово передаю, — клятвенно сказала Доррис.

— Это правда, — серьезно сказал Володя. — Наших девушек с детства так воспитывают, чтобы они были хорошими верными, женами. Молодец, правильно она ответила на твои слова, — удовлетворенно сказал он.

Раздался телефонный звонок.

— Сабина звонит! — сказала Доррис. — Хочет поблагодарить за цветы. Я пошла.

— Спасибо тебе! — крикнул ей вслед Володя и взял телефонную трубку.

— Володя, большое тебе спасибо! — говорила Сабина. — Такие чудные розы! И что удивительно, они пахнут розами! Заметил, здесь ведь цветы не пахнут!

— Не только цветы, — сказал Володя. — Здесь не пахнут персики, огурцы, дыни… У нас, когда очищаешь огурец, на другой стороне улицы запах слышен, скажи?

— Да, а здесь надо принюхиваться. А вот твои розы пахнут, — сказала Сабина.

— Это они запахли, потому что у тебя день рождения! — поднял многозначительно палец Володя, хотя Сабина не могла этого видеть. — И мы твой день рождения отпразднуем на воле, в ресторане! Так что сегодня проводим операцию под кодовым названием «Барракуда».

— Значит, ты заранее знал про мой день рождения и все так подготовил? — спросила Сабина.

— А как ты думаешь? — гордо ответил Володя.

— Хитрый армянин! — сказала Сабина.

Из своей палаты выглянул Володя и, убедившись, что никого нет в коридоре, прошел ко внутренней лестнице и спустился по ней на первый этаж. Был он в цивильной одежде, с палкой, рука на перевязи, на шее все тот же ошейник, но, в общем, у него был вполне нормальный для ресторана вид — в Майами бывают в ресторанах и не такие инвалиды.

Подойдя к окну на первом этаже, он легко открыл его (замки предварительно были уже разомкнуты) выставил в окно палку, опер ее о стену и полез вслед за ней. Взял палку, отошел от окна в темноту и позвонил Сабине:

— Я уже на воле! — сообщил он. — Можешь спускаться.

Сабина так же, как до этого Володя, выглянула из палаты и, только убедившись, что в коридоре никого нет, пошла к боковой лестнице. Была она в брюках, кофте и опиралась на палку, подаренную Доррис, и у нее также был вполне подходящий для майамского ресторана вид.

Сабина подошла к раскрытому окну, и тут ее встретил Володя; помог выбраться из окна — и, опираясь на свою палку, подхватил ее за талию и опустил на землю.

— Мы, как партизаны! — прошептала Сабина.

— Сабина-джан, клянусь, сколько у меня было знакомых девушек, не могу представить ни одной, чтобы она вот так, как ты сейчас, могла бы вылезти в окно из госпиталя… Да еще в гипсе!

— Это хорошо или плохо? — спросила Сабина.

— Конечно, хорошо! Считай, что мы вместе пошли в разведку, — сказал Володя. — Говорят ведь: «Я с ним бы в разведку не пошел!». Вот, а мы пошли друг с другом, разве не так?

— И нам надо благополучно вернуться, — напомнила Сабина.

— Поэтому окно до конца, смотри, не опускаю, чтобы мы могли вернуться тем же путем, — сказал Володя, опуская оконную раму — Пошли. Сережа оставил нам «Форд Стейшн-ваген» своей жены, чтобы было просторно и мы могли бы там спокойно поместиться без проблем. Ключ будет под левым передним колесом.

И наши герои, ковыляя, направились к полупустому в этот час паркингу госпиталя.

— Совсем другой воздух, чувствуешь? — спросил Володя. — Мне так надоел кондишен, что ради одного свежего океанского воздуха уже стоило совершить такой побег, скажи?

— А у меня сейчас такое праздничное настроение, как будто мы идем в театр! — призналась Сабина. — У меня после Еревана ни разу такого настроения не было.

— Вай! Какой я ахмах! — вдруг страстно вскрикнул Володя. Они уже остановились у «Форда». — Сам сказал Сергею, чтоб оставил ключ под колесом, и не подумал, как я его с такой шеей и ногой поднимать буду! Представляешь, какой ахмах я? — Володя палкой шарил под колесом, и раздался металлический звук потревоженного ключа. — Вот он! Предположим, я сяду на землю, но как я найду ключ с такой шеей и как я потом встану? — сам себе задал вопрос Володя.

— Может, я попробую, — предложила Сабина.

— У тебя одно преимущество — здоровая шея, но присесть с гипсом ты вообще не сможешь. Хотя знаешь что, Сабина-джан. Сто раз извини меня, если это тебе не понравится…

— Говори, что? — приготовилась Сабина.

— Я могу тебя взять со спины за пояс и опустить плашмя на ключ — я тебя удержу на весу, не беспокойся, ты даже не испачкаешься. Ты увидишь ключ, возьмёшь его и я тебя, как статуэтку, поставлю на место.

— Уверен, что сам не упадешь? — спросила Сабина. — Если упадешь, то нам обоим хана.

— Сабина-джан! Даю слово! — клятвенно заверил ее Володя.

— Тогда давай рискнем, — сказала Сабина, поворачиваясь к Володе спиной и отдавая ему свою палку.

— Вай, какая ты молодец! Почему я тебя раньше не встретил? — чуть не зарыдал Володя, оперся на свою палку и крыло машины и, как пушинку, поднял Сабину, наклонил и опустил к земле. — Видишь ключ?

— Уже взяла! — сказала Сабина. — Поднимай!

— Молодец!

Володя так же осторожно поднял Сабину, развернул и поставил на ноги.

— Ни один подъемный кран так бы не смог сделать! — гордо сказал он.

— Да, здорово! — согласилась Сабина, отдавая Володе ключ. — Почти как на аттракционе в Диснейленде!

— Хочешь еще раз? — предложил Володя.

— Нет, спасибо! — отказалась Сабина. — Хорошего понемножку! — забрала она свою палку.

— А ты легкая, — отметил Володя, отпирая машину. — Даже с гипсом. А без гипса вообще, наверное, как пушинка! Разреши, усажу тебя в машину.

— Ты вначале сядь сам, — сказала Сабина. — Если у тебя получится, тогда, значит, и у меня…

— Ты права, — согласился Володя, отдал свою палку Сабине. Откатил назад сидение и стал втискиваться в кабину: просунул вначале здоровую правую ногу, сел, а потом занес вторую ногу, взял палку, кинул ее на заднее сидение. — Давай, Сабиночка, садись, — сказал он, открыв вторую дверь и откатывая назад второе сидение. — Видишь, запросто поместишься с вытянутой ногой. Садись так же, как я только что. Нормально, заноси ноги. Ты вообще помещаешься без проблем. Молодец! Дверь закроешь сама?

— Нет, закрой пожалуйста ты! — сказала Сабина, повернувшись к Володе.

Володя на секунду оторопел, но тут же закопошился, собираясь вылезти из машины.

— Володя, ты что, шуток не понимаешь? Конечно закрою! — покачала головой Сабина и захлопнула дверь машины.

— Один ноль в твою пользу! — сказал Володя и включил двигатель. — Да, Серега сказал, что в машине нас ждет музыкальный сюрприз. Говорит, скачал с бакинского сайта в Интернете.

Володя включил СД-плеер, и раздались звуки песни «Джан, Баку!»

— Ну, как? Нормально? Джан, Баку! — Володя тронул машину и радостно посмотрел на Сабину.

— Отлично, Константин! — ответила, улыбаясь, Сабина.

Машина ехала по вечернему Майами, въехала на раздвижной мост.

— Сабина, вот про вид с этого моста я говорил. Жалко темно, а то бы ты увидела зелень, плоские крыши домов, широкий пляж и море точь в точь, как Бузовны!

Все равно я бы не узнала Бузовны, потому что никогда не видела этот поселок, — сказала Сабина. — Верю тебе на слово.

А я иногда специально еду через этот мост, чтобы хоть на минуту представить, что я на родном Апшероне! — сказал Володя. Вай. и Бейбутова он записал, слышишь? обрадовался Володя, услышав пенею из «Аршин Мал-Алан». — «Я не знаю, что со мною, я не знаю, что со мной!» — стал подпевать он Рашиду Бейбутову.

В ресторане «Барракуда» было, как всегда по вечерам, много народу. Пел тот самый певец из Бухары, пел на английском языке песню из репертуара Фрэнка Синатры.

— Лучше бы пел узбекские песни! — сказал Володя. — Он их здорово поет. А Фрэнку Синатре подражать — гиблое дело… Подожди, сейчас услышишь!

Володя встал и направился к эстраде, где певец уже заканчивал песню «Май вей». Володя переговорил с певцом и вернулся к Сабине.

— Сюрприз номер два! — многозначительно сказал Володя, и в этот момент певец на английском языке сказал:

— По заказу моих земляков из бывшего СССР исполняется песня «Севгилим», что в переводе с азербайджанского значит «Любимая».

Певец заиграл вступление на трубе, и оркестр подхватил мелодию.

— Давай станцуем, — предложил Володя.

— Ты шутишь? — удивилась Сабина.

— Нет. Смотри, ты оставишь здесь палку, и мы будем танцевать только с моей палкой. Я тебя удержу, не беспокойся! — сказал Володя, встал и, как бы приглашая Сабину к танцу, подхватил припев песни: «Севгилим! Севгилим! Так у нас в Баку любимую зовут!».

Сабина рассмеялась, встала и положила руки Володе на плечи. Медленно танцуя между столиками, они вышли на площадку для танцев.

— Теперь мы можем показать им стиль! — сказал Володя. — Можем крутануться, хочешь?

— Не надо! На нас и так все смотрят, — сказала смеясь Сабина.

— Это из-за моего ошейника. И все равно все мне завидуют!

— Почему?

— Потому что я, хоть вроде и инвалид, а танцую с самой красивой девушкой не то что этого ресторана, а всей Флориды!

— А мне кажется, завидуют мне, — сказала Сабина.

— А тебе почему? — удивился Володя.

— Потому что больше здесь нет ни одного мужчины с таким воротником как, у тебя.

— Только поэтому? — явно напрашивался на комплимент Володя.

— Да, — сказала Сабина. — Потому что ни одна женщина в этом ресторане не знает, что такое настоящий кавказский мужчина!

— Цават танем! — Володя чуть прижал к себе Сабину. — Хотел поцеловать тебя в макушку, да этот ошейник не позволяет…

— Я тебя сама поцелую, когда мы сядем, — сказала Сабина. — У меня получится…

— Вай, Сабина-джан! А куда ты меня поцелуешь? В мою лысую макушку?

— Да, — сказала Сабина. — Ты ведь меня собирался поцеловать в макушку.

— Я сказал про макушку потому, что при нашей разнице в росте и моем ошейнике, я больше ни о каком другом поцелуе в тот момент и не думал! — сказал Володя.

— Ладно, я поцелую тебя в щеку, — сказала Сабина.

— Чуть-чуть недолет, но я согласен! — радостно сказал Володя. — Пошли скорей на наше место…

— Давай все же дотанцуем, — сказала Сабина и подхватила припев песни на азербайджанском.

На азербайджанском пел и бухарский певец. Володя тоже стал подпевать на азербайджанском. Танцующий рядом с ними парень, похожий на латиноамериканца, недоброжелательно поглядывал в их сторону и что-то говорил своей партнерше, явно русской. И когда песня закончилась, он оказался рядом с Володей и спросил вдруг на русском:

— Слушай, ты ведь не азербайджанец, верно?

— Да, — сказал Володя. — Я — армянин.

— А если армянин, чего заказываешь их песню? — спросил парень на армянском.

— А я бакинец, — сказал Володя на русском.

— А ты не знаешь, что было в Баку в 1998 году? — Спросил парень опять на армянском.

— Как не знаю? Я там был! С трудом спасся, — усмехнулся Володя.

— Вот, а поешь азербайджанские песни, — укоризненно сказал парень.

… А что я теперь должен забыть свои любимые песни? — удивился Володя. — А если б это произошло в России, я не должен был бы петь «Подмосковные вечера»? А если б в Узбекистане — не петь «Уч кудук, три колодца»? Если б в Грузии, не петь «Сулико»?

— Ты знаешь, Валя, у нас в Ереване бакинских армян называют шуртывац, то есть перевернутыми, ну как оборотни, — сказал парень своей партнерше.

— Эй, ты думай, что говоришь! Давай выйдем и узнаем, кто из нас оборотень, — сурово сказал Володя.

— Успокойся, Володя, пошли! — потянула его за руку Сабина.

— Инвалид, а душковитый, — рассмеялся парень.

— Можешь взять еще пару таких, как ты, и увидим, кто после этого будет инвалидом, — сказал Володя.

— На палку свою рассчитываешь? — усмехнулся парень.

— Палку я дам тебе как фору, — сказал Володя. — Пошли?

— Володя. Я прошу тебя, — тянула его за руку Сабина.

— И девушка у тебя, по-моему, азербайджанка, — присмотрелся к Сабине парень.

— Я — ереванская армянка! — выдала ему на чистейшем армянском языке Сабина. — И мне стыдно, что у меня такие земляки! Надо же, на наше счастье еще один армянин здесь оказался и все настроение нам испортил! — выдала она на русском. — Все, разговор окончен! Валя, успокойте вашего друга, пошли, Володя! — потянула опять она Володю.

— Вон мой столик, — показал Володя. — Если неудовлетворен, я пока там! — сказал он парню.

Парень явно сник после выступления Сабины и забормотал, оправдываясь:

— Почему испортил настроение? Я сделал замечание… Что, нельзя? Отдыхайте на здоровье, ради Бога!

Володя взял под руку Сабину, и они пошли к своему столику.

— Карен, зря ты так! — укоризненно сказала Валя парню. — Видишь, девушка его тоже хромает… Может, это у них травмы после тех событий?

— Столько лет прошло! — удивился парень. — И они еще поют азербайджанские песни! — не мог успокоиться он.

Володя усадил Сабину и сел сам.

— Володя, а тебе в самом деле нравится «Уч кудук — три колодца»? — спросила Сабина.

— Очень! — честно сказал Володя. — А тебе что, не нравится?

— Мне вообще старые советские песни очень нравятся, — сказала Сабина.

— Даже сравнить нельзя с теперешними! — хмыкнул Володя. — Например, эта! «Только у любимой могут быть такие, необыкновенные глаза!». Помнишь? Да, я совсем забыл про свою щеку! — Володя слегка протер салфеткой свою щеку. — Мы готовы! Ты меня поцелуешь, а потом я пойду и закажу Йосе спеть «Джуджаляри»! Специально для того типа!

— Нет, прошу тебя! — взмолилась Сабина. — Забудь про него! Обещаешь!

— Раз ты против — обещаю! — клятвенно сказал Володя.

Сабина оперлась рукой о стол, потянулась к Володе и прикоснулась губами к его губам. И села на свое место. Несколько секунд Володя сидел, переваривая это событие, а потом тихо сказал:

— Сабина-джан, ты можешь думать, что хочешь, только я тебе скажу, что теперь всю жизнь мы будем вместе…

Володя подсаживал Сабину в окно. Передал палку.

— Значит, до завтра?

— До завтра! — сказала Сабина, высунула голову в окно и чмокнула Володю на прощание.

И пошла, опираясь на палку, по коридору к боковой лестнице.

— Цават танем! — смотрел нежно ей вслед Володя.

Володя собирал свои вещи в сумку: был он уже без ошейника и стоял без палки.

Открылась дверь и вошла Доррис.

— Володя, сейчас пришел рассыльный и принес в отделение этот телефон, — сказала она. — Вот, фломастером указан номер твоей палаты…

— Это телефон, который я дал Сабине! — узнал Володя. — А как он попал к рассыльному?

Ну, как обыкновенно передают продуктовые передачи, так и этот телефон передали, — сказала Доррис. — Может, Сабина и передала…

Я с ней только сегодня утром говорил, сказал, что выписываюсь! ничего не мог понять Володя, разглядывая телефон. — Да, вот и номер мой в памяти! Что с ней случилось?!

Что может случиться? — пожала плечами Доррис. — Три дня как ушла отсюда здоровой. Не беспокойся, Володя.

— И теперь я даже позвонить ей не могу! — вертел в руках телефон Володя, начиная беспокоиться.

— Не можешь позвонить — поезжай к ней домой, — сказала Доррис.

— Да я даже ее адреса не знаю! — сел на кровать Володя.

— Я тебе сейчас принесу ее адрес, — сказала Доррис. — Ты только не волнуйся…

Доррис вышла, и Володя в волнении набрал номер телефона.

— Серж, ты где? — спросил он. — Срочно ко мне езжай…

Машина неслась по улицам Майами.

— Ничего не могло с ней случиться, — успокаивал Сергей Володю. — Вот увидишь..

— А мне кажется, она не хочет меня больше видеть. Потому и отдала телефон. Может, у нее кто-то есть?

— Если б кто-то был, он хоть раз появился бы в госпитале, — возразил Сергей. — Я думаю, обыкновенный девичий закидон.

— У нее нет закидонов, — сказал Володя. — Поэтому я ее и люблю.

— Женщин без закидонов не бывает! — сказал Сергей. — Но тем не менее, мы их любим, что поделаешь? Какой адрес? Не этот ли? — спросил Сергей и въехал на паркинг возле дома.

Дверь открыла Мария.

— Вы Володя? — сразу спросила она, глядя на Володю.

— Да, — сказал Володя. — Где Сабина?

— Она уехала, — сказала Мария. — Заходите, пожалуйста…

— Куда уехала? — чуть ли не закричал Володя.

— В Атланту, — сказала Мария. — Я отговаривала ее! Говорила, что это глупость… Что вы все поймете…

— Что пойму? — побледнел Володя. — У нее кто-то есть?

— Нет, — сказала Мария.

— Честно? — с плеч Володя будто штанга упала.

— Честно! Клянусь вам! Просто она говорила, что у вас не может быть совместного будущего, и у ваших детей тоже. Вы не сможете забыть того, что стоит между вашими народами… Я говорила, что это глупость, что время стирает все…

— О чем вы говорите? Скажите попроще. В чем дело? — попросил Сергей. — Почему она уехала?

— Да, — поддержал его Володя.

— Потому что она — азербайджанка. — сказала Мария.

— Кто азербайджанка? — не понял Володя.

— Сабина, — сказала Мария. — Вы ведь сразу приняли ее за армянку, а она не стала разуверять вас… Мол, все равно, вылечитесь и разбежитесь… А потом все стало у вас серьезно…

— Помнишь, я говорил про глаза, — напомнил Сергей.

— Какие глаза? — ничего не мог понять Володя. — Почему — азербайджанка?

— Она очень переживала, что не решилась сказать вам правду… — виновато сказала Мария. — Она считает, что обманула вас, и вы, узнав, что она — азербайджанка, не простите ей этого.

— Потому что она — азербайджанка?! — стал наконец врубаться Володя. — Не прощу? За что?

— Да, за это, — сказала Мария. — Она очень переживала по этому поводу.

— Когда она уехала? — спросил Володя.

— Сегодня утром, — сказала Мария. — Часа два назад. Дождалась, когда я вернусь с ночной, попрощалась и уехала… Я отговаривала ее, как могла…

— Адрес в Атланте знаете? — спросил Володя.

— Нет, — сказала Мария. — Она должна снять там квартиру…

— А на какой машине она уехала? — опять стал нервничать Володя.

— На «Тойоте», она вчера взяла ее в аренду…

— Какой цвет, модель? Помните? — умоляющим голосом выпытывал Володя.

— Серого цвета, «Камри», — сказала Мария.

— Серж, я поеду на твоей машине, не возражаешь? — повернулся к другу Володя.

— Я поеду с тобой, — сказал Сергей. — Думаю, до Атланты догоним. До свидания, Мария!

— Я ее просила ехать потихонечку. Она говорила, что после аварии как-то неуверенна за рулем, — успела крикнуть им вслед Мария.

Машина неслась по федеральному шоссе № 95.

— У Миши Аванесова жена — азербайджанка, у Рафика Саакова жена Франгиз, — перечислял Володя.

— Ay Ярика Киясбейли жена — армянка, — добавил Сергей. — Жили мирно, дружно, кто думал о нациях! Скажи!

— Сереж, дай я поведу машину, боюсь не догоним! — заглянул на спидометр Володя.

— 120 километров в час! Мало? — удивился Сергей. — Нормальная скорость — она едет не больше 60!

— Прибавь еще! — попросил Володя.

— Могу, — сказал Сергей. — Но, если остановит полиция, потеряем время и деньги. Это раз!

— Прав, но можно рискнуть, — сказал Володя.

— А второе — ты хочешь, чтобы и я пролежал в госпитале месяц, как ты? Это в лучше случае…

— Опять ты прав! — согласился Володя. — Не дай Бог!

— Вон, к слову, впереди авария! — сбавил скорость Сергей.

Действительно, на дороге стояли полицейские машины с мигалками, загородив место аварии, регулировщик направлял машины в крайнюю полосу, и движение машин замедлилось.

На обочине стоял помятый минивэн, а метрах в десяти от него лежала перевернутая вверх колесами «Тойота».

— Сережа! — панически закричал Володя. — Это «Камри» серого цвета! Останови!

Сергей съехал на обочину, Володя чуть ли не на ходу выскочил из машины и бросился к полицейскому оцеплению.

— Кто был в «Тойоте»? — спросил он загородившего ему дорогу полицейского. — Девушка?

— Нет, — видя, что Володя возбужден, спокойно ответил полицейский и взял Володю за руку. — Девушки ни в одной из этих машин не было. В «Тойоте» двое мексиканцев хотели подрезать вэн, и вот что получилось. Слава Богу, все живы! И машины подлежат восстановлению. Но дорога есть дорога. Будьте осторожны!

— Спасибо вам! — поблагодарил полицейского Володя и сказал стоявшему уже рядом с ним Сергею:

— Становлюсь неврастеником! Даже полицейский заметил и говорил со мной, как психотерапевт!

— Тем более в таком состоянии нельзя тебе вести машину, — сказал Сергей, усаживаясь за руль. — Обещаю тебе — найдем и обезвредим!

— Кого обезвредим? Что за шутки у тебя! — возмутился Володя.

— Да, очень эта азербайджанка тебя зацепила, раз ты уже мои шутки не понимаешь! — сказал Сергей и сорвал машину с места, быстро набрал скорость.

— Скажи, а я хоть раз как-то пошутил по поводу Карины? — спросил Володя.

— Нет. Теперь ты прав, — согласился Сергей.

Машина неслась по шоссе. Появилась надпись: «Зона отдыха». На паркинге там было много машин.

— Заедем? — спросил Сергей. — 85 миль все же проехали.

— Могла здесь она остановиться, — согласился Володя.

Машина замедлила скорость и въехала на стоянку.

— Ты смотри на паркинге, — сказал Сергей, выходя из машины, — а я сбегаю посмотрю в кафе.

— Долго не задерживайся там! — сказал Володя и пошел вдоль запаркованных машин.

А Сергей побежал к кафе.

Володя быстро проходил запаркованные машины опытным взглядом, вылавливая нужную марку и цвет. Вот одна «Тойота-Камри», но цвета не серого, а «мокрый асфальт». Если Мария ошиблась, называя такой цвет «серым», то можно проверить. Володя заглянул внутрь машины через тонированное стекло — на заднем сидении было детское кресло. Не та. Володя пошел дальше.

А Сергей зашел в кафе, встал у входа и стал взглядом сканировать ряды столиков. И почти сразу увидел Сабину — она сидела боком к нему, но Сергей сразу ее узнал и попятился из кафе. Достал из кармана телефон и набрал номер.

Володя стоял у очередной серой «Камри», разглядывая внутренности кабины. Раздался звонок.

— Володя, она здесь. Пьет кофе, — сказал Сергей.

— Я иду! — сказал Володя и пошел к кафе.

Сергей пошел ему навстречу.

— Сидит очень грустная. Меня не видела, — доложил он Володе. — Второй столик слева от раздачи.

— И машину ее я нашел, — сказал Володя. — Представляешь, так хотел догнать, а теперь не знаю, что скажу ей, — нервничал Володя. Жуткий мандраж напал!

— Давай я пойду, поговорю с ней, — предложил Сергей. — Скажу, что ты в машине… А потом позвоню тебе.

— Нет, я сам должен поговорить! — не согласился Володя и остановился возле входа в кафе.

— Ну, хочешь, я буду рядом, — предложил Сергей. — Буду тебе тылом.

— Нет, я пойду один, — сказал Володя и глубоко вздохнул, набрал воздух.

— Расслабься! — хлопнул его по плечу Сергей. — Ни пуха, ни пера!

— К черту! Только стой здесь! — сказал Володя и вошел в кафе.

Сабина допила кофе и сидела за столиком, не в силах встать и поехать дальше.

Володя подошел и встал перед ней. Сабина даже не подняла глаз.

— Ахчи (по-армянски — девушка)! — позвал ее Володя. — Разве так поступают, ай кыз (по-азербайджански — девушка)?!

Сабина вздрогнула и подняла голову, увидела Володю, обрадовалась.

— Володя, дорогой, прости меня! Вот сижу и думаю, какая я дура! Прости!

— Прощу, — сказал Володя, присаживаясь за стол напротив Сабины — но с одним условием.

— С каким? Говори, — решительно сказала Сабина.

— Ты меня поцелуешь, как тогда в ресторане, — сказал Володя. — Я тот азербайджанский твой поцелуй забыть не могу!

— В отличие от тебя я знала тогда, с кем целуюсь, — напомнила Сабина. — И потому так поцеловала тебя.

— Как так? — поинтересовался Володя.

— От души, — подумав, сказала Сабина.

— Еще раз так сможешь? — спросил Володя.

— Смогу, — сказала Сабина, привстала, потянулась к Володе и прильнула губами к его губам.

Сергей, наблюдавший эту сцену, тут же набрал номер на телефоне.

Зазвонил телефон, Сабина вздрогнула, и как бы опомнившись, «вышла из поцелуя». Володя нажал кнопку на телефоне.

— Володь, поздравляю! У тебя все в порядке, верно? — спросил Сергей.

— Да, дорогой, — ответил Володя, глядя влюбленными глазами на Сабину.

— Тогда я поехал. Мы с Кариной ждем вас к обеду — я сейчас ей позвоню, чтоб готовилась! — сказал Сергей. — Идет?

— Идет! — ответил Володя и отключил телефон.

И сказал Сабине:

— Как не вовремя позвонил Сергей. Может, не засчитаем тот поцелуй?

— Я согласна, тот не считается — сказала Сабина, приподнимаясь со стула.

— И такая девушка хотела от меня сбежать!

Володя потянулся к Сабине, наклонился, и их губы опять соприкоснулись.

И в этот момент они оба должны застыть на стоп-кадре и зазвучать звуки «Шалахо».

А когда закончатся титры в небе Майами появится самолетик, везущий за собой новую надпись:

Pozdravljaem Volodju і Sabinu svadboj! Zelaem dolgih let schastja — Serega, Karina і Zara.)

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ. Либретто мюзикла в 2-х действиях

Тексты песен Павла Хмары

Действующие лица:

Билл Портер.

Дженнингс.

Элл Джонси (она же Этол и Анабел Адамс.)

Томас Б. Кингмен (он же Дэрби и мистер Адамс.)

Хетти Пеппер (она же мать Агаты.)

Джимми Валентайн (он же Дик Прайс.)

Полицейский (он же Бен Прайс.)

Джефф Питерс.

Энди Таккер.

Свистун Дик.

Старый Джентльмен.

Бродяга Соппи.

Официантка Тильда.

Чистильщик сапог.

Шериф.

Прокурор.

Председатель суда.

Священник.

Надзиратель, а также арестанты, карибы, полицейские, ковбои и люди разных национальностей.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Аптекарская конторка тюремной больницы, в которой в полосатой робе арестанта с номером 30664 сидит Портер. К окошку конторы один за другим подходят арестанты и получают из рук Портера пилюли, микстуры и таблетки. Один из арестантов выходит на авансцену. Это Элл Дженнингс.

Дженнингс. Леди и джентльмены! Я — Элл Дженнингс, заключенный тюрьмы города Колумбус, штат Огайо. Отбываю здесь пожизненное заключение. Прошу не ужасаться слову «пожизненное», так как лично я воспринимаю его не иначе, как «временное», так как свято верю в религию, проповедующую чародейную силу ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА СЛУЧАЯ! А вот, за аптекарской стойкой, сидит и духовный отец этой религии. Встаньте, пожалуйста, Билл, пусть на вас посмотрят ваши читатели и почитатели.

Портер встает, неловко мнется, кивает и садится; продолжает выдавать заключенным лекарства.

Номер 30664, зовут Вильям Сидни Портер. Вскоре весь мир узнает его как писателя О. Генри — автора замечательных рассказов, в которых, как утверждают био-библиографы, он увековечил и прославил простых людей Америки! (Обращаясь за кулисы.) Прошу вас, господа!

Играет марш, и на сцену выходят герои произведений О. Генри. Впереди, как тамбур-мажор с булавой, идет с винчестером Свистун Дик. Герои О. Генри поют:

Гора с горой встречается,

Век новый начинается,

За новым — новый век идет.

И жизнь хоть и меняется,

Последний лист качается,

Неужто он на землю упадет?

Вы атом расщепляете,

Вы на Луну летаете,

Вы ездите в машинах легковых,

Вы гаджеты меняете,

Но вы не забываете,

Что Боливар не вынесет двоих.

Припев:

Нас к жизни О. Генри призвал, и едва ли

Забудут эпохи такого творца!

Дороги, которые мы выбирали,

Сегодня идут через ваши сердца!

Вы — дети кибернетики.

Вы ходите в синтетике.

Бурлят прогрессом ваши города.

Но и в расцвет генетики

О поросячьей этике

Не забывают люди никогда!

Сверкают ваши лазеры,

Плюют моторы газами,

И крылья рвут на клочья облака.

Но как бы век ни буйствовал,

Душа не может быть пустой,

Дары волхвов нужны на все века.

Припев.

Окончив петь, герои О. Генри располагаются на сцене шеренгой лицом к зрителям.

Дженнингс (обращаясь к героям О. Генри.) Господа, меня зовут Элл Дженнингс, я — налетчик на поезда и грабитель банков. В отличие от вас я — реально существующее лицо и не имею, естественно, никаких прототипов. Сам, я в этом не сомневаюсь, послужил прототипом для некоторых из вас. Впрочем, не буду настаивать — био-библиографы разберутся в этом вопросе. Одновременно хочу извиниться перед вами, господа, так как не могу узнать вас по одному внешнему виду: я — налетчик на поезда, а не литературовед. Поэтому попрошу, если это вас не затруднит, представиться мне, а заодно и нашей уважаемой публике (жест в сторону зрительного зала.) Там тоже не все литературоведы.

Свистун Дик. Я — ковбой. У меня столько же имен, сколько Билл Портер повидал ковбоев, пока работал на ранчо Ли Холла. Я появляюсь под тем или иным именем во всех рассказах О. Генри о Дальнем Западе. Сегодня я буду Свистуном Диком из новеллы «Рождественский подарок Свистуна Дика».

Дженннингс. Спасибо, Дик. Честно говоря, я принял тебя за Рипли Гивнса из «Принцессы и пумы». Теперь все в порядке. Следующий!

Хетти Пеппер. Я — Хетти Пеппер из «Третьего ингредиента», продавщица из универсального магазина. Но я могла бы быть и прачкой, и официанткой, и, чего греха таить, иногда и… Вы понимаете, сэр, что я имею в виду…

Дженнингс. Разумеется, мисс Пеппер. Благодарю вас. (Обращается к стоящему рядом с Хетти Пеппер.) Простите, а вы кто?

Чистильщик сапог. Я — чистильщик сапог без кадыка.

Дженнингс (после паузы.) И все?

Чистильщик сапог. Да, сэр. В этом смысле я — уникум. Только так я вошел в творчество вашего друга.

Дженнингс. Вспомнил! В «Комедии любопытства». Жаль, что о вас там сказано мельком. Но, тем не менее, запоминается. Очень рад. Следующий!

Старый Джентльмен. Я — Старый Джентльмен, блюститель традиций из новеллы «Во имя традиции». Если помните, я накормил бедняка шикарным обедом в День Благодарения, а сам попал в больницу по причине хронического недоедания. Все во имя традиции, сэр! Я не мог поступить иначе.

Дженнингс. Я был тронут вашим поступком, мистер Старый Джентльмен, хотя не уверен, что смог бы поступить так же. О! А этих джентльменов я узнаю без подсказки! Если не ошибаюсь, Джефф Питерс и Энди Таккер? Мой друг назвал вас «благородными жуликами». Вполне с ним согласен, хотя не сомневаюсь, что налетчики на поезда могут быть не менее благородными. Однако цикл рассказов, посвященных вам, вы, несомненно, заслужили. Я не сторонник ваших приемов и методов, но, тем не менее, примите и прочее… А кто будете вы, мисс?

Джонси. Я — художница Джонси из новеллы «Последний лист». Я заболела пневмонией и умерла бы, если бы старый художник не нарисовал последний лист у плюща, который так и не упал. А я ведь загадала, что умру, когда он упадет…

Дженнингс. Очень трогательная история, мисс Джонси. Ведь художник рисовал лист под дождем, простудился и умер. Этот рассказ помнит всякий, кто хоть раз раскрывал книжку с рассказами О. Генри.

Джимми Валентайн. А я — Джимми Валентайн, специалист по вскрытию самых современных сейфов. Мне для этого нужно не более 10 минут.

Дженнингс. Ваш прототип Дик Прайс сделал это самое на моих глазах за восемь секунд.

Валентайн. В это трудно поверить! Сейф, оборудованный часовым механизмом и кодированным цифровым контролем?

Дженнингс. Да, и с патентованной дверцей с тремя засовами…

Валентайн. Невероятно! За восемь секунд.

Дженнингс (обращаясь к Портеру.) Слышите, Билл, он больше верит вам, чем тому, что было на самом деле!

Портер (отрываясь от раздачи лекарств.) Я, как мог, постарался убедить его в этом…

Дженнингс. С вашим-то талантом! Немудрено. А кто вы, мистер?

Томас Б. Кингмен. Я — майор Томас Кингмен, президент Первого национального банка в Сан-Розарио. Но я мог бы быть и Уильямом Лонгли из новеллы «По первому требованию», или Симоном Беллом из новеллы «На помощь, друг!». Короче, я — верный друг, который ради мужской дружбы готов на все — совершить растрату, сесть в тюрьму, напасть на поезд или жениться на сварливой жене друга. Все, что угодно, во имя дружбы! Вот мой девиз!

Дженнингс. Подозреваю, что все имена, которые вы перечислили, и ваше, разумеется, берут начало от моей персоны. Я — ваш прототип, сэр! «Все, что угодно, во имя дружбы!» — это и мой девиз! Рад с вами познакомиться, сэр. Вы — мой прижизненный литературный памятник. (В сторону Портера.) Спасибо, Билл. (Всем.) Леди и джентльмены, я так растрогался, что уже не в силах продолжать знакомство с вами, хотя вижу здесь еще много известных персонажей — Полицейского, Бродягу Соппи, официантку Тильду. Я узнал вас, мисс Тильда? (Тильда утвердительно кивает Дженнингсу.) Итак, господа, я знаю, почему вы сюда пришли, с какой целью, и потому предлагаю занять свои места здесь или в зале. Как вам будет удобней…

Звучит выходной марш, и герои О. Генри, напевая припев, рассаживаются на стульях, расположенных по краям сцены или же в первом ряду партера. Заключенные, толпящиеся возле конторки Портера, покидают сцену.

Дженнингс. Пожалуй, можно начинать (обращаясь к Портеру.) Видите ли, Билл, персонажи ваших произведений собрались здесь не случайно…

Портер. Надо думать, что они прибыли по вашему приглашению?

Дженнингс. Совсем наоборот. Они очень просили, чтобы я устроил им эту встречу. Видите ли, Билл, учитывая вашу скрытность, замкнутость, их можно понять. Ведь они о вас ничего не знают, кроме того, что вы породили их своей фантазией.

Портер. И что же они хотят узнать обо мне?

Дженнингс. Все! Не пугайтесь, Билл, ничего страшного. Мне кажется, с ними вы можете быть откровенны. Это ведь ваши герои! Плоть от плоти, как говорят, кровь от крови. А я в случае чего, как только вы скажете, могу закрыть уши ладонями или даже уйти.

Портер. От них, да и от вас, Элл, у меня нет секретов. Только что их интересует?

Дженнингс. Все, что они пожелают услышать. (Обращаясь к персонажам.) Прошу вас, леди и джентльмены!

Хетти Пеппер (встает.) Мистер О. Генри, простите мою нескромность. У вас есть близкий человек? На воле?

Портер. Да, моя дочь Маргарет. Ей сейчас 10 лет.

Хетти Пеппер. И больше никого?

Портер. Никого, Хетти.

Джонси. А вы любили кого-нибудь, мистер О. Генри?

Портер (обращаясь к Дженнингсу.) Элл, если я покажусь вам чересчур сентиментальным — закройте уши ладонями. (К Джонси.) Да, любил. Этол Эстес. Познакомились мы с ней в Остине на празднике по случаю закладки здания Капитолия. И полюбили друг друга. Но родители ее были против нашего брака. Во-первых, потому, что я не имел никакого состояния, а во-вторых, их пугала скверная наследственность с обеих сторон: моя мать и отец Этол умерли от туберкулеза. Но мы любили друг друга и не думали больше ни о чем.

Джонси встает и подходит к Портеру. Теперь она — Этол.

Портер. Верно я говорю, Этол?

Этол. Да, Билл.

Портер. А почему ты не пришла вчера к Андерсонам?

Этол. Мама меня не отпустила. К нам пришел мистер Кармайкл.

Портер. Он сватается к тебе?

Этол. Да, Билл. И матушке он нравится. Она считает, что с пим у меня не будет никаких проблем, а вот с тобой…

Портер. И со мной все будет в порядке, Этол! Я ведь стану большим писателем, ты ведь веришь в это?

Этол. Верю, Билл. Мне очень нравятся истории, которые ты сочиняешь.

Портер. Рано или поздно все издательства сочтут за честь напечатать их. Я ведь пока только пробую свои силы.

Этол. Я люблю тебя, Билл.

Портер. У меня есть предложение. Давай обвенчаемся!

Этол. Чтоб избавиться от Кармайкла? Когда?

Портер. Прямо сейчас!

Этол. Ты шутишь. Билл?

Портер. Нисколько. Зачем нам ждать, пока тебя обвенчают с Кармайклом? Я не могу представить, что ты можешь стать женой другого человека, Этол! Это невозможно!

Следует лирический дуэт Портера и Этол.

Портер. Пойдем, любимая, со мной,

Пойдем и стань моей женой!

Этол. Ты шутишь, Билл, и в этот раз?

Портер. Шучу всегда. Но не сейчас!

Этол. Ты стал серьезным, наконец?

Портер. Пойдем со мною под венец!

Пойдем, вон храм, иди за мной,

Этол. Мы станем мужем и женой?

Портер. Мне без тебя, поверь, не жить,

Тебе других не полюбить…

Этол. Ты — для меня, я— для тебя,

Вот наша общая судьба!

Вместе. Мы друг для друга рождены

И вместе быть всю жизнь должны!

Врата любви открыл нам Бог,

И нет у нас других дорог!

Заканчивают петь они в глубине сцены, где появились алтарь и священник, благословляющий их. На авансцену Портер возвращается один, а Этол садится на стул для персонажей — она снова Джонси.

Портер. Вот так, тайком от родителей мы с Этол поженились, у нас родилась дочь, и мы назвали ее Маргарет. И все было бы прекрасно, если бы…

Чистильщик сапог. Если бы не тюрьма?

Портер скорбно молчит.

Официантка Тильда. За что вы попали в тюрьму, мистер О. Генри?

Свистун Дик. В самом деле, Билл, расскажи, как было дело.

Джонси. Мы ведь уверены, что вы — честный человек!

Портер. Эта тема мне особенно неприятна. Я бы не хотел об этом вспоминать.

Джефф Питерс. Бросьте, Билл, тюрьма — такое же естественное и жизненно необходимое заведение, как университет или почта.

Бродяга Соппи. Я сидел не раз и могу рассказать, за что и как сел…

Энди Таккер. Вот и Элл Дженнингс — куда нам до него! — но и он, я не сомневаюсь, может поведать нам, как он попал сюда. Верно, Элл?

Дженнингс. Я говорил Биллу, что остановлю первого же встречного за воротами тюрьмы и скажу ему. «Эй, приятель, я сидел в тюрьме по обвинению в налете на почтовый поезд у Скалистого острова!». Вот что я буду всем говорить, если когда-нибудь выберусь отсюда. А уж вам я могу рассказать все подробности. И с большим удовольствием…

Томас Б. Кингмен. Наберитесь мужества, мистер О. Генри, и поведайте нам, вашим друзьям, за что вас осудили.

Полицейский. Это в ваших же интересах, мистер О. Генри. Ходит ведь множество слухов, кривотолков…

Дженнингс. В самом деле, Билл, ваши био-библиографы много лет будут ломать голову — виновны вы или нет, и так ничего и не смогут решить. Только вы, Билл, можете внести ясность в этот вопрос.

Хетти Пеппер. Признайтесь нам, мистер О. Генри, были ли вы в чем-нибудь виновны?

Портер (с неловким смешком.) Дорогая Хетти, я был виновен лишь в том, что имел глупость держаться за должность кассира в Остинском банке.

Дженнингс. А может, стоит сейчас припомнить историю, рассказанную Бэтсом и Колменом — прототипами, как мне кажется, Питерса и Таккера? Мне думается, Билл, что, вспомнив тезисы той лекции, вы, возможно, решитесь без ложных предрассудков ответить на вопрос своих персонажей.

Портер. Эта история совершенно не при чем. А тем более лекция…

Полицейский. Однако не мешало бы послушать ее.

Официантка Тильда. Да, мистер О. Генри, если вы не возражаете.

Дженнингс. Что скажете, Билл?

Портер. Ну, раз об этом просят мои персонажи…

Дженнингс (обращаясь к Питерсу и Таккеру.) Энди! Джефф! Попрошу вас сюда! (Остальным персонажам.) А вы можете быть сейчас служащими банка и посетителями.

Аптекарская конторка превращается в конторку кассира в банке, Портер скидывает арестантскую робу и оказывается в костюме клерка. Питерс и Таккер повязывают лица темными платками так, что остаются видны одни только глаза.

Дженнингс. Итак, Остинский банк, два часа пополудни!

С жуткими криками, потрясая револьверами, в банк врываются Джефф Питерс и Энди Таккер.

Джефф Питерс. Это — ограбление банка! Всем ни с места. Буду стрелять!

Энди Таккер. Смерть кроется в дуле вот этой вороненой стали! (Сует пистолет под нос Джонси, и та падает в обморок.) Смотрите и трепещите! И поручите себя своему Создателю!

Джефф Питерс. Где мешки с деньгами? (Подталкивает Старого Джентльмена к сейфу.) Открой ворота, старая лиса! Где сокровища?!

Энди Таккер (заметив, что Портер тянется ногой к потайной кнопке — пытается подать сигнал тревоги.) Эй, мистер, у меня кольт 45-го калибра! (Отталкивает Портера от кнопки, обрывает провод.) Эта штука при неосторожном движении моего пальца пробьет в вашей голове дыру размером в кошачью голову. Представляете?!

Портер. Боюсь даже представить.

Энди Таккер (Питерсу, который уже перекладывает деньги из открытого сейфа в огромный мешок.) Ты не поверишь, Джефф, но этот несчастный кассир, рискуя жизнью, сделал попытку спасти не принадлежащие ему сокровища — пытался подать сигнал тревоги. Исследователи аномалий человеческой психики в будущем, я уверен, обстоятельно займутся подобным феноменом. А пока, Джефф, если ты не возражаешь, я прочитаю этому несчастному небольшую лекцию по политэкономии, а заодно и по философии, обществоведению и филантроматематике.

Джефф Питерс (занятый работой.) Валяй Энди, только недолго!

Энди Таккер. Эта будет самой краткой лекцией в моей жизни. Леди и джентльмены, можете конспектировать! (Поет.)

Простите мне вопрос нескромный, сэр!

Зачем вам подавать сигнал тревоги? На вас глядит вот этот револьвер, Он подмигнет — протяните вы ноги!

Как мне известно, этот банк не ваш! Вы даже не жених банкирской дочки! Зачем же вам впадать в ажиотаж И получать отверстие в височке?

Вы смотрите испуганно на нас, Как будто мы ужасные громилы! Но разве вы не знаете, сейчас Страшнее нет бандитов, чем банкиры?

Вот этот сейф, достопочтенный Билл, Который стережете вы так рьяно, Паук-банкир банкнотами набил Из моего дырявого кармана!

Вы, бедный Билл, слепец! Вы — честный страж Награбленного золота и меди.

Но этот капитал — и мой, и ваш, И Джеффа, и вот этой юной леди! Давайте же его разделим, Билл! Джефф будет рад, а вы еще и живы! Возьмем и на добро употребим Все, что предназначалось для наживы!

Присутствующие в банке, захваченные содержанием песни и азартом, с каким Таккер исполняет ее, начинают подпевать ему, танцуют вместе с ним. И тут появляются полицейские Портер все же успел нажать на кнопку.

Полицейский. Руки вверх! Ни с места! Бросить оружие! При малейшем непослушании — стреляю!

Питерс и Таккер бросают пистолеты. Те ударяются о пол совсем не с металлическим звуком. Полицейский поднимает пистолеты и с удивлением их рассматривает.

Полицейский (обращаясь к шерифу.) Пистолеты деревянные, сэр!

Шериф. Тем хуже для них! Попытка ограбления плюс мошенничество. Увести!

Питерсу и Таккеру надевают наручники. Служащие банка с сочувствием смотрят на них.

Таккер. Мистер О. Генри, меня сцапали по вине этого наивного клерка, но, тем не менее, надеюсь, что вы извлечете урок из моей блестящей лекции.

Портер. Ваша лекция и в самом деле занятна. Но, должен сказать, что в Остинском банке случаев ограбления при мне не было.

Таккер. Как говорит Элл, био-библиографы нас рассудят!

Полицейские уводят Питерса и Таккера. Банк опять превращается в аптекарскую конторку тюремной больницы, персонажи О. Генри занимают свои места, а Портер надевает арестантскую робу и в волнении начинает расхаживать за аптекарской стойкой.

Портер. Чтобы не было никаких домыслов, я попытаюсь рассказать все, как было на самом деле. В Остинском банке, где я работал кассиром, дела велись из рук вон плохо. Любой из директоров-распорядителей мог без ведома кассира позаимствовать любую сумму. И когда нагрянули ревизоры, у меня оказалась недостача в 5000 долларов. На суде же мне инкриминировали растрату всего 850 долларов.

Томас Б.Кингмен. И из-за этой ничтожной суммы вас упекли на пять лет?!

Портер. В этом есть, несомненно, и моя вина, майор Томас. Дело в том, что до суда я был выпущен под залог на свободу. Но на суд не явился…

Джонси опять становится Этол — начинает собирать Портера в дорогу.

Этол. Билл, ты уверен, что принял правильное решение?

Портер. Да. Этол. Тюрьмы я не вынесу. Мне становится страшно, когда я думаю о суде, о позоре… Нет, Этол, все что угодно, только не это!

Этол. Тогда, Билл, мы с Маргарет будем молиться за тебя и ждать, сколько бы ни пришлось.

Портер. Всего три года, Этол! А через три года, по нашим законам, истечет срок действия уголовной ответственности за такого рода преступление. Я справлялся у юриста.

Этол. Я хотела отрезать и продать свои волосы, чтобы дать тебе денег в дорогу, но потом вспомнила о золотых часах, которые подарил мне мистер Роч. Возьми их с собой. Продашь в случае нужды (протягивает Портеру часы.)

Портер. Спасибо, Этол (берет часы.) Хорошо, что ты не отрезала свои волосы — я бы очень огорчился.

Этол. Я это знала, но думала, что у меня нет другого выхода. (Закашлялась вдруг.)

Портер. У меня сердце разрывается, дорогая, когда я думаю, что оставляю тебя и Маргарет одних! И еще твоя болезнь…

Этол. У тебя ведь нет другого выхода, Билл! Не думай о нас. Все будет хорошо…

(Этол начинает петь.)

Иди, мой милый, в дальнюю дорогу.

Благословляю все твои пути!

Тебе невзгод узнать придется много,

И к нам нескоро сможешь ты прийти.

Но где б тебя по свету не носило, В какой бы не попал ты переплет, Моей любви хранительная сила Тебя от всех напастей сбережет!

Портер (поет.)

Мои родные, вас я покидаю,

И принимаю это как беду!

Куда пойду — пока еще не знаю,

Но только к вам в конце пути приду!

И где б меня по свету не носило, В какой бы не попал я переплет. Моей любви хранительная сила Вас от любой напасти сбережет!

В процессе исполнения этого дуэта Портер берет у Этол свой чемодан, целует ее, и оба растворяются в затемненной глубине сцены. Затем Портер появляется уже без Этол, опять в арестантской робе, а Джонси заняла свое место в ряду персонажей.

Портер. Я сел в Хьюстоне на поезд, направляющийся в Остин, где должен был предстать перед судом, но в Гемп-стеде пересел на экспресс, следующий в Новый Орлеан.

Полицейский. Очень подозрительный с точки зрения блюстителей правосудия поступок, мистер О. Генри. Зря вы это сделали…

Портер. Я не верил, что суд будет ко мне милосерден.

Официантка Тильда. А не может так быть, мистер О. Генри, что вы позаимствовали из кассы эту сумму, надеясь вскоре вернуть ее, и не успели — нагрянули ревизоры?

Портер (горячо.) Нет, нет, это исключено!

Томас Б. Кингмен. И в этом случае мы будем считать вас честным человеком, мистер О. Генри. Я сам, как вам известно, позаимствовал из кассы банка сумму в 4000 долларов. На время, чтобы выручить друга. И никому, даже ревизору, не пришло в голову считать меня нечестным человеком!

Портер. Согласен с вами, мистер Томас, но тем не менее в моем случае дело обстоит не так. Я не брал этих денег.

Свистун Дик. Слушай, Билл, а майор Томас дело говорит! Да и в новелле «По первому требованию» твой Длинный Билл взял из банка 10000 долларов, отдал их Мервину, и его братишка Эд купил в Рио-Гранде две тысячи голов двухлеток по 8 долларов за каждую, а продал их по 15 долларов за голову в Канзас-сити. Ну и что же, если бы к приезду ревизора из Чаппарозы этих десяти тысяч в банке не было бы. Кто бы осмелился сказать, что Длинный Билл «Лонгли» нечестен?

Портер. Никто, Дик. Но со мной дело обстоит не так (горячо.) Поверь мне!

Дженнингс. Один из ваших будущих исследователей, Билл, дошел до того, что перечитал все ваши произведения с одной единственной целью — установить, есть ли хоть в одном из них тема несправедливо обвиненного, страдающего ни за что героя…

Портер (напряженно.) Ну и что он выяснил?

Дженнингс. Такой темы нет ни в одном вашем рассказе! А вот герой оступившийся, страдающий по собственной вине — такая тема, по его словам, встречается, и не раз…

Портер (страстно.) Нет, Элл, поверьте, он что-то напутал! Это ни о чем не говорит! Я — не растратчик, не преступник, я — честный человек!

Дженнингс (обращаясь к персонажам О.Генри.) Леди и джентльмены! У нас нет оснований не верить Вильяму Сиднею Портеру или писателю О. Генри. Но даже если в минуту слабости он по безрассудству, легкомыслию или свойственному ему, прожектерству и совершил это ничтожное преступление, то писатель О. Генри заплатил за него с лихвой — не только годами тюрьмы, но и всей последующей жизнью. А сейчас, Господа, прекратим на время расспросы — я чувствую, моему другу надо передохнуть. Замечу только, что, проторчав некоторое время в Новом Орлеане, Билл Портер сел на грузовой пароход «Вулкан» и направился к берегам Гондураса. И теперь, господа, вынужден рассказать вам о себе, так как приближается знаменательный момент моей встречи с Вильямом Портером — тот самый Его Величество Случай, который Провидение ниспослало мне! (Поет.)

Грабитель я по общему признанью,

Что есть, то есть — молву не проведешь!

Да, я — грабитель, но не по призванью,

— Меня судьба толкнула на грабеж!

Я вырос в респектабельном семействе,

Но от фортуны получил пинка!

В каком бы я ни оказался месте,

Она меня пинала, как щенка!

Я мог быть стряпчим, фермером, ковбоем,

У граждан и властей всегда в чести!

Но жизнь велела брать удачу с боем.

Свой тяжкий крест я вынужден нести.

И вот я джентльменом стал удачи!

А в нашем деле выживает тот,

Кто может дать своим клиентам сдачи.

Пока тебе не предъявили счет!

В тебя стреляю — стоит жизнь полушку.

Стреляешь ты — и стоит жизнь пятак!

Но лишь тогда я брал врага на мушку,

Когда меня держал на мушке враг!

Живу без дома, без семьи, без сна я,

Взрывоопасна жизнь, как динамит!

Придет ли счастье в жизнь мою — не знаю.

Возможно, если смерть повременит.

Дженнингс поет на фоне танца, исполняемого «джентльменами удачи» Дальнего Запада, вызывающего ассоциации «вестернового» характера. По логике — это люди из шайки Эда Пинчера, с которой «работал» Дженнингс. В конце номера появляются шериф и полицейские, и шайка, отстреливаясь, спасается вместе с Дженнингсом бегством.

Дженнингс появляется вновь, но теперь он во фраке без одной фалды и в цилиндре без донышка.

Дженнингс. Да, леди и джентльмены, это тоже я. Жизнь грабителя банков полна замысловатых зигзагов. После ограбления маленького техасского банка я был приглашен на бал в отель «Пляж», где собралось великосветское общество. В минуты беззаботного веселья с очаровательными женщинами я вдруг узнаю, что отель оцеплен полицией. Не скрою от вас, мне пришлось изрядно понервничать, но я все же прорвался сквозь оцепление, за полторы тысячи долларов нанял грузовой пароход «Елена» и направил его в Карибское море, подальше от берегов США. Вы чувствуете, господа, как сближает Судьба наши с Портером пути-дороги? Как Время передвигает на часах Его Величества Случая заветные стрелки? На борту «Елены» оказалось несколько ящиков контрабандного виски «Хенесси три звездочки», и мы с капитаном и всей командой так налились им, что не потрудились даже определить наше местонахождение, пока в один прекрасный день капитан не обнаружил, что на судне кончился запас пресной воды. Приблизительно в то же самое время я почувствовал потребность в немедленной перемене потребляемого напитка, так как от огненного бренди у меня было почти сожжено горло. И мы пристали к берегу какой-то банановой республики. И вот в таком виде, леди и джентльмены, я сошел на берег, где меня поджидал Его Величество Случай — встреча с Биллом Портером!

Портер появляется на сцене в белом полотнянном костюме и усаживается в кресло-качалку под флагом США. К нему нетвердой походкой приближается Дженнингс.

Дженнингс (обращаясь к Портеру.) Послушайте, господин, не могли бы вы мне посодействовать на счет спиртного? Я всю глотку себе обжег «Хенесси три звездочки». Нет ли здесь чего-нибудь другого?

Портер (с любопытством рассматривая Дженнингса.) У нас есть здесь некое питье, которому приписывается свойство возбуждать в человеке бодрость. Называется «пулькэ» и имеется в любой эстанции. Кстати, я только что оттуда.

Дженнингс. Не имею ли я честь беседовать с консулом Соединенных Штатов в этой банановой республике?

Портер. Нет, сэр, я случайно присел отдохнуть в это кресло (встает.) А что заставило вас пуститься в путь с такой поспешностью? (Портер покачнулся и схватился за кресло-качалку)

Дженнингс. Наверное то же, что привело и вас сюда.

Портер. Я вижу, что встретил истинного джентльмена. Разрешите проводить вас в ближайшую эстанцию и угостить тем самым пулькэ. Пара долларов случайно остались в моем кармане.

Дженнингс. Благодарю вас. Однако я не представился вам. Возможно, вы читали обо мне в газетах. Эм Дженнингс, налетчик на поезда и грабитель банков.

Портер. Вильям Сидни Портер. Газеты ничего не писали обо мне. Должен ли я рассказать о себе?

Дженнингс. Совсем не обязательно. Вы любезно согласились проводить меня в эстанцию и угостить пулькэ. Мне достаточно знать ваше имя, чтобы выпить за ваше здоровье. Верно, Билл?

Портер. Точнее не скажешь, Элл!

И. обнявшись. Портер с Дженнингсом нетвердой походкой направляются в эстанцию. Возле них появляются карибы мужчины и женщины. Они выходят на сцену в темпераментном латиноамериканском танце. Они поют.

Свободнее и краше

(Хоть обойди весь свет)

Страны волшебней нашей

Нигде на свете нет!

Здесь женщины красивы!

А сколько здесь еды,

— Бананы, апельсины

И прочие плоды

Припев:

Здесь в пляс пойдет и мумия,

И запоет стена!

Анчурия! Анчурия!

Прекрасная страна!

Тюрьмой здесь не пугают,

Друзей не выдают,

Орут здесь попугаи,

И лотосы цветут.

Неважно, чьи банкноты

Хрустят в твоих руках.

Здесь всем неважно — кто ты:

Бандит или монах!

Припев:

Здесь в пляс пойдет и мумия,

И запоет стена!

Анчурия! Анчурия!

Прекрасная страна!

Пока идет исполнение номера «Анчурия! Анчурия!», Портер и Дженнингс садятся за столик в эстанции и кариб-официант подносит им стаканчики с пулькэ. На протяжении исполнения номера он сделает это не раз.

Танец заканчивается, карибы-танцоры усаживаются рядом с нашими героями за столиками, а одна пара остается на сцене и продолжает танцевать. Но музыка уже другая, и изменился характер танца. Это, скорее всего, танго.

Портер (привстав с места.) Элл, я в жизни не видел ничего подобного! (Кивает в сторону танцующих.)

Дженнингс. Вы имеете в виду танец или эту карибку?

Портер. И то, и другое.

Карибка замечает внимание гринго, бросает на него ослепительные взгляды и вдруг роняет возле Портера свой веер. Портер тут же поднимает веер и прижимает его к груди.

Дженнингс. Билл, вы, очевидно, не изучили еще обычаи латиноамериканцев. Вам следовало бы не устраивать сентиментальную демонстрацию с веером, а отдать его кавалеру этой дамы.

Портер. Ах, Элл, давайте лучше выпьем за чудное произведение природы! Сколько грации в этой девушке, Элл, какой темперамент!

Портер встречается взглядом с карибкой и, подняв бокал, осушает его. Кариока, украдкой от партнера, посылает ему воздушный поцелуй.

Портер. (Дженнингсу.) Вы видели, Элл? Или мне это показалось?

Дженнингс. Будьте осторожны, Билл, вы играете с огнем!

Карибка опять посылает Портеру воздушный поцелуй.

Портер. Это точно, Элл! Она послала мне воздушный поцелуй!

Портер посылает девушке ответный поцелуй, и так получается, что, повернувшись в танце, поцелуй этот перехватывает партнер карибки.

Смолкает музыка, кариб резко отталкивает от себя партнершу та падает на чей-то столик, а сам кариб направляется к Портеру. В руках у него блестит стилет. Портер становится в оборонительную позу, выставив вперед руку с веером. Кариб бросается в атаку и вдруг падает, сраженный пистолетным выстрелом. Стрелял Дженнингс. Схватив затем Портера, он устремляется из эстанции, успев на прощание выстрелить в люстру заведения. Гаснет свет.

Дженнингс. Скорее! На корабль!

Свет зажигается. Портер и Дженнингс уже на борту «Елены».

Портер. Элл, неужели вы убили этого юношу?

Дженнингс. А лучше бы было, если б он убил вас?

Портер. Никогда я не смогу забыть, простить себе, что явился виновником гибели человека!

Джонси. Вы не должны были, мистер Дженнингс, применить оружие. Надо было найти какой-либо иной способ уберечь мистера О. Генри.

Хетти Пеппер. Для вас это — очередное убийство, а для О. Генри — травма на всю жизнь!

Джефф Питерс. В самом деле, Элл, вы крепкий парень, могли справиться с человеком, вооруженным ножем…

Дженнингс. Легко говорить, сидя здесь, в театре! А тогда в моем распоряжении были доли секунды. И, учтите, я был уверен, что спасаю соотечественника или просто хорошего парня, который угостил меня пулькэ. Я не знал, что спасаю для человечества великого писателя! (Обращаясь к персонажам) Если бы не я — не было бы вас! Так что не сомневаюсь, что многочисленные читатели и почитатели О. Генри простят мне этот грех. И даже био-библиографы!

Портер. Мы плывем вторые сутки, Элл. Какова конечная цель нашего путешествия?

Дженнингс. А я покинул Америку именно затем, что избежать этой конечной цели.

Портер. Как далеко вы думаете уплыть?

Дженнингс. Так далеко, как только могут нас доставить 30 000 долларов, зашитых в моем поясе. Можете распоряжаться ими, как своими собственными, Билл. Все же это деньги с нашей родины, из маленького сельскохозяйственного банка…

Старый Джентльмен. Меня огорчает, что будущий писатель не нашел возможности отказаться от вашего предложения, мистер Дженнингс.

Дженнингс. У него не было выхода. Он вынужден был бежать вместе со мной.

Портер. И после всего, что произошло, я не мог бросить Дженнингса. И я не жалею об этом. Я приобрел хорошего друга, и мы совершили полное захватывающих приключений путешествие вдоль берегов Южной Америки.

Дженнингс» Путешествие, в котором, как утверждают био-библиографы, перемешались «президенты и бананы, веера и кинжалы, сомбреро и виски, серенады и государственные перевороты»!

Полицейский. А вам не кажется, мистер Дженнингс, что дружба писателя с таким человеком, как вы, набрасывает на него определенную тень?

Дженнингс. Вы слышали вопрос, Билл? Я часто думал над этим и каждый раз по-разному…

Портер. Вы знаете, Элл, что я — человек не свободный от предрассудков. И, тем не менее, по отношению к вам, мне кажется, я оказался вне всяких предрассудков.

Дженнингс. Я знаю это, Билл, но…

Портер. Мужская дружба — очень крепкая штука. Ради нее мой Боб Бакли согласен сесть в тюрьму, Ринго Джордж по просьбе друга взял себе его сварливую жену. Да и у нас с вами есть что вспомнить, Элл!

Дженнингс. Так как же мне ответить по поводу тени, которую я на вас набрасываю?

Портер. А нет никакой тени, Элл. Есть крепкая, мужская дружба.

И Портер с Дженнингсом поют песню о мужской дружбе. В середине песни, не вытерпев, к ним присоединится Томас Б. Кингмен — герой новеллы «Друзья из Сан-Розарио».

Друг не млеет от чувств, умилительно тая,

и про дружбу свою соловьем не поет.

Дружба — это когда друг дает, не считая,

а взамен ничего от тебя не берет.

Друг за друга идет в бой, в тюрьму и на пытки,

Другу друг отдает свой единственный шанс.

Дружба — это когда не считают убытки,

и всегда в пользу друга платежный баланс.

А когда друг о помощи к другу взывает,

тот не друг, кто бежит от опасностей прочь!

Дружба — это когда о себе забывают

и летят, чтобы другу хоть чем-то помочь!

«Друг, на помощь!» — Слова удивительны эти!

Позови меня, друг, — брошу все и приду!

Дружба — это когда всех дороже на свете

ждущий помощи друг, потерпевший беду!

Друг не млеет от чувств, умилительно тая,

и про дружбу свою соловьем не поет.

Дружба — это когда друг дает, не считая,

а взамен от тебя ничего не берет!

Дженнингс. Наступил день, когда от 30 000 долларов, зашитых в моем поясе, осталось несколько сотен. Это было в Сан-Антонио. Надо было добывать деньги.

Портер. Меня тяготило нахлебничество, но Дженнингс утверждал, что дает мне взаймы и когда-нибудь я смогу с ним рассчитаться.

Дженнингс. Слушайте, Билл, вчера я встретил ковбоя Тренчера, и он сказал, что неподалеку есть банк, который ограбить — все равно, что совершить увеселительную прогулку. Завтра мы собираемся провернуть это дельце. Не хотите ли войти в долю?

Портер. Мне придется стрелять, убивать?

Дженнингс. Вполне возможно. Но лучше, если выстрелов не будет. Для всех…

Портер. Дайте-ка ваш кольт. (Берет из рук Дженнингса пистолет, с интересом разглядывает его)

Дженнингс. Учтите, Билл, у меня спилена собачка. С помощью этого трюка я могу стрелять гораздо быстрее, почти со скоростью автоматического оружия. Но зато курок не может долго оставаться на взводе.

Портер уже взвел курок и стал неумело целиться поверх голов зрителей, а потом со вздохом опустил кольт дулом вниз.

Портер. Я никогда не держал в руках оружие, Элл. Не стрелял.

Раздается оглушительный выстрел — пистолет, как предупреждал Дженнингс, выстрелил.

Дженнингс. Хорошо, что не прострелили себе ногу. (Забирает у Портера пистолет.) Я предупреждал, что курок взводить нельзя..

Портер. Нет, это дело не по мне, Элл.

Дженнингс. Ладно, не нужно вам стрелять. Подождете нас в условном месте с лошадьми. Право, вы этим окажете нам большую услугу И доля ваша не уменьшится.

Портер. Благодарю вас. Элл, но боюсь, что я не способен даже на это… Простите.

Джонси. Как я счастлива, мистер О. Генри, что вы не согласились принять участие в этом гадком деле.

Полицейский. Это лишний раз доказывает, что мистер О. Генри — честный человек!

Бродяга Соппи. Так как же вы попали в тюрьму, мистер О. Генри?

Портер. Мы расстались с Дженнингсом, и я вернулся в Гондурас.

Джонси встает и выходит на авансцену. Она — Этол. Читает свое письмо Портеру.

Этол. Дорогой, мы очень по тебе скучаем. Иногда я сомневаюсь — правильное ли мы приняли решение? Ведь суд мог тебя оправдать, Билл! И мы спокойно жили бы сейчас вместе. А теперь иногда мне кажется, что мы уже никогда не увидимся. Но я отгоняю такие мысли. Несколько раз у меня горлом шла кровь, яркая и страшная. Я слышала, как врач сказал маме, что я протяну самое большее месяц. А я загадала: пока не упадет последний лист с плюща, что растет напротив наших окон, я не умру. И что бы ни было, Билл, я живу надеждой, что увижу тебя.

Этол ложится на кровать лицом к окну, за которым видны листья плюща.

Хетти Пеппер. Мистер О. Генри, и вы тут же поехали к Этол?

Портер. Да.

Энди Таккер. Хотя знали, что попадете в лапы полиции?

Портер. Да. Я не мог иначе. В том, что болезнь прогрессировала, была, я думаю, и моя вина. Этол очень огорчила вся эта история с судом, моим побегом…

Джефф Питерс. Выходит, Билл, зря вы скитались по этим банановым республикам?

Портер. Зря, конечно.

Дженнингс. А я повторяю — не зря! Если бы не было в биографии Портера Южной Америки, то писатель О. Генри не написал бы «Королей и капусту» и еще с дюжину рассказов. Не говоря уже о том, что я не встретился бы с Биллом! А для меня это встреча — Его Величество Случай!

Портер. Конечно, все что было — было по велению Судьбы. И, повинуясь тому же велению, я не мог больше оставаться вдали от Этол и вернулся домой.

Портер подходит к кровати Этол и садится на край.

Этол. Милый, я знала, что ты придешь!

Портер (припав к ее руке, осыпая поцелуями.) Прости меня, Этол, за все прости!

Этол. Ты ни в чем не виноват, Билл. Судьбе угодно было разлучить нас. А вскоре, я думаю, мы расстанемся навсегда…

Портер. Не говори так, дорогая! Все будет хорошо, вот увидишь! Ты выздоровеешь, а суд меня оправдает…

Этол. Посмотри в окно, Билл. Видишь, с плюща упал последний лист. И ты приехал. Прощай, Билл! (Поет.)

Спасибо, мой любимый Билл, За то, что ты меня любил!

Я так признательна судьбе,

За то, что встретилась тебе.

Тебя любила и ждала,

И дочь тебе я родила!

Последний лист упал с плюща,

Прощай, любимый мой, прощай!

Портер (поет.)

Не смей об этом говорить!

Ты будешь долго, долго жить.

Светить как раньше, как всегда.

Как путеводная звезда!

Не говори любви: «Прощай!», Опоры жизни не лишай!

Не закрывай глаза, смотри!

Не уходи! Не уходи!

Песня заканчивается уже в присутствии священника, читающего отходную. Портер в смятенных чувствах уходит в другую часть сцены, тут появляется Полицейский и кладет ему на плечо руку.

Полицейский. Уильям Сидни Портер, именем закона вы арестованы!

Звучит похоронный марш. Колокола.

Официантка Тильда. Мистер О. Генри, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. (Всхлипывает, прикладывает платок к глазам.) Бежняжка Этол!

Свистун Дик. Да, старина, нужно иметь много мужества, чтобы пережить такое…

Дженнингс. Эптон Синклер сказал по этому поводу: «История жизни О. Генри полна такими трагическими моментами, каких не было ни в одном из его рассказов»!

Джимми Валентайн. В самом деле, с нами ничего такого страшного не происходило.

Старый Джентльмен. Ну разве только старик Берман умер после того, как всю ночь под дождем рисовал последний лист у плюща.

Дженнингс. Да, никто из вас не был подвергнут таким страданиям.

В глубине сцены возникают фигуры Прокурора, а потом и Председателя суда.

Прокурор. Техасский уголовный суд по ходатайству государственного ревизора Национальных банков рассмотрел дело подсудимого Вильяма Сидни Портера, 36 лет от роду, уроженца города Гринсборо, графство Гилфорт, штат Северная Каролина, и установил, что подсудимый виновен в растрате и присвоении 854 долларов и 8 центов, принадлежащих первому Национальному банку города Остин. Я ходатайствую перед судом о заключении преступника в каторжную тюрьму города Колумбус, штат Огайо, сроком на 5 лет.

Портер сидит на скамье подсудимых с безучастным лицом.

Джимми Валентайн. Мистер О, Генри, вы что, уснули?

Председатель суда. Может быть, господа присяжные не согласны с ходатайством или с формулировкой приговора9

Присяжные (ими могут быть 12 персонажей новел л О. Генри) поднимают пальцы.

Председатель суда. Согласен ли подсудимый с решением суда?

Портер продолжает сидеть с отсутствующим видом.

Джефф Питерс. Очнитесь, мистер О. Генри! Скажите, что не согласны!

Энди Таккер. Потребуйте взять под сомнение показания свидетелей!

Томас Б. Кингмен. Нужно опровергнуть обвинение! Еще раз необходимо пересмотреть банковские книги!

Портер. Я согласен, ваша честь.

Хетти Пеппер. За этим ведь стоит тюрьма, которую вы так боялись, мистер О. Генри!

Председатель суда. Желает ли подсудимый воспользоваться правом последнего слова?

Чистильщик сапог. Да, мистер О. Генри, да!

Старый Джентльмен. Не отказывайтесь!

Официантка Тильда. Это все же шанс, мистер О. Генри!

Портер. Нет, ваша честь.

Председатель суда. Приговор вступает в силу.

Полицейский приближается к Портеру и надевает на него наручники. Прокурор и Председатель суда исчезают.

Джонси. Скажите, пожалуйста, мистер О. Генри, почему вы так вели себя на суде?

Томас Б. Кингмен. Могли бы взять хороших адвокатов, попытаться выиграть дело.

Энди Таккер. Разумеется, присяжные учли, что от первого суда вы ушли в бега. Косвенное доказательство вашей виновности, так сказать…

Хетти Пеппер. А может, в самом деле вы виновны, мистер О. Генри?

Портер. Нет, нет! Я невиновен! Невиновен!

Дженнингс. Успокойтесь, Билл! Все мы верим вам — и ваши герои, и читатели, и почитатели, и даже я. А то, что вы так безучастно вели себя на суде, не даст покоя вашим биобиблиографам. Они так и не придут к толковому выводу на этот счет — виновны вы или нет? Так им и надо — нечего совать нос в чужую жизнь. Пусть и дальше ломают головы. А пока полицейский препровождает вас в тюрьму города Колумбус, я опять расскажу немного о себе, о том, как Его Величество Случай вновь улыбнулся мне и мы опять встретились с Биллом. И как Билл Портер стал знаменитым писателем О. Генри. Но, наверное, об это мы поведаем вам уже после антракта.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

На сцене, как и в первом действии, аптекарская конторка тюремной больницы. Портер выдает заключенным, цепочкой двигающимся мимо него, лекарства — порошки, пилюли, микстуры. Заключенные поют.

На том свете есть ад.

Там терзают, сжигая.

На том свете есть ад.

Там бесправье и тьма.

В Новом свете есть ад — в центре штата Огайо.

Мрачный дом каторжан — городская тюрьма.

На свободе плевать на погони и пули,

Там не страшен ни кольт, ни шериф и ни суд!

Но в тюрьме страх страшней!

Никакие пилюли

От него никого никогда не спасут!

Здесь подвесят тебя словно тушу свиную, Будешь сутки висеть где-то под потолком! Здесь тебя отобьют лучше, чем отбивную, До кровавых лохмотьев железным прутом! Мы — не трусы, но жизнь в этом доме такая, Что порою она — как кошмары в бреду!

Тот, кто вынес тюрьму в центре штата Огайо, Будет жить, как в раю, даже в аду!

Отделившись от цепочки заключенных, на авансцену выходит Дженнингс. Появляются и персонажи произведений О. Генри, занимают свои места.

Дженнингс. Я совершил очередное нападение на поезд у Скалистого острова, был ранен в ногу, потерял много крови, но тем не менее попал в руки полиции совершенно случайно — в беспамятстве, ночью на привале. Живым бы я им не дался! Так что, выходит, мне повезло в некотором смысле, что я спал, когда меня схватили. Суд приговорил меня к пожизненному заключению в каторжной тюрьме штата Огайо. И вы догадались, господа, что стрелки на часах Его Величества Случая опять указали мне на то место, где находился уже небезызвестный мне Вильям Сидни Портер!

Портер. Как-то в газете я наткнулся на такое сообщение: «Знаменитый грабитель поездов Элл Дженнингс присужден к пожизненному заключению в каторжной тюрьме штата Огайо». Неужели Элл здесь, рядом? И я не знаю об этом? В мои обязанности входило разносить по камерам противоди-зентерийные пилюли и хинин. При первом же таком обходе я увидел Дженнингса.

Портер подходит к решетке камеры, за которой стоит Дженнингс.

Портер. Вот и встретились мы снова, Элл!

Дженнингс (обняв через прутья решетки Портера.) Билл, дружище, кого угодно готов был встретить здесь, но только не вас! Рад встрече и в то же время огорчен — это место не для вас. Сколько вам дали, Билл?

Портер. Пять лет. Но сейчас лучше думать не обо мне, я все же неплохо устроен — аптекарь в тюремном госпитале, выручила старая профессия. Живу не в камере, питаюсь не из общего котла. И, вообще, есть кое-какие привилегии… Нужно вызволить вас отсюда, Элл. Я попытаюсь перевести вас на какую-нибудь должность. А пока не ввязывайтесь ни в какие истории — я ведь знаю ваш нрав, Элл, здесь это может плохо кончиться. Помните, я не оставлю вас!

Дженнингс. Спасибо, дружище! Я всегда знал, что любой вклад, вложенный в дело под названием «дружба», не пропадает даром.

Портер. Тем более такие щедрые вклады, которые делаете вы, Элл. Я обязан вам жизнью…

И Портер запоет песню «На помощь, друг!», которую они пели в первом действии. И Дженнингс запоет вместе с ним. В конце исполнения песни появится надзиратель,

Портер (Дженнингсу, официально.) Вот вам хинин, а пилюли от дизентерии получите при следующем обходе.

Надзиратель останавливается возле камеры Дженнингса, и Портер вынужден удалиться. Выходит на авансцену.

Дженнингса удалось перевести сначала в корпус первого разряда, а потом устроить в почтовое отделение тюрьмы клерком. Условия там были вполне сносные.

Дженнингс. Такие сносные, что по воскресеньям мы могли устраивать ужины с выпивкой и приятными разговорами. И как-то раз после такого ужина Билл, смущаясь, сказал МНС…

Портер. Элл, я не очень вас обременю, если прочту несколько страниц собственноручно написанного текста? Нечто вроде рассказа.

Дженнингс. Валяйте, Билл! При нашей теперешней жизни можно написать все что угодно — и рассказ, и песню, и даже руководство по налету на почтовый экспресс. (Обращаясь к персонажам О. Генри.) Я и представить себе не мог, что сейчас услышу.

Портер (достав из кармана листки.) Рассказ называется «Рождественский подарок Свистуна Дика».

Свистун Дик (встает, подходит к Портеру и Дженнингсу.) В этом рассказе я, переодетый в Санта-Клауса, приезжаю на ранчо, где живет женщина, которую я безумно люблю. Приезжаю, чтобы убить ее мужа. И вдруг слышу, что они с мужем расхваливают меня на все лады — какое, мол, у меня благородное сердце и т. д. Мог я после этих слов убить соперника? И, когда она прошла на кухню, я появился перед ней в одежде Санта-Клауса, с кольтом в руке и говорю: «В соседней комнате находится рождественский подарок, который я приготовил для вас!». Сел на коня и уехал. А она, конечно, бросилась в комнату и видит: спит ее муженек живехенький, целехонький — мой рождественский подарок! (Свистун Дик уходит и садится на свое место.)

Дженнингс. Черт вас подери, Портер! (смахивая с глаз слезу.) Это впервые в моей жизни! Разрази меня господь, сели я знал, как выглядит слеза. Здорово, Билл? Вы были симпатичны мне с самого начала нашего знакомства, я знал за вами кучу всяких достоинств, но такое! Заставили матерою грабителя хныкать над немудреным вымыслом.

Портер. Милостивый государь, приношу вам свою благодарность. Я никогда не ожидал, что рассказ мой может так заинтересовать слушателя, а тем более такого старого и опытного профессионала, как вы.

Дженнингс. Быть может, арестанту вообще свойственна чрезмерная сентиментальность, но есть какое-то странное очарование в вашем рассказе, Билл. Я не могу это объяснить. Но био-библиографы, я думаю, растолкуют все читателям, исследуют ваш творческий метод. А пока нужно решить, в какой журнал следует послать ваш рассказ. Может, в «Черную кошку»?

Портер. Вы считаете, что можно уже посылать?

Дженнингс. Без сомнения. И, кстати, с конвертами и марками у вас не будет проблем — все под рукой.

Портер. Спасибо, Элл. В самом деле, было бы очень неплохо, если бы эту писанину напечатали. Я так хочу сделать Маргарет рождественский подарок. Она хотела куклу в розовом платьице.

Дженнингс (берет большой конверт, наклеивает марку.) Решайте, куда пошлем рассказ. Может, в издательство МакКлюра? Кстати, почему вы подписали рассказ чужим именем? Что это за О. Генри?

Портер. Это мой псевдоним, Элл. После того как Вильям Сидни Портер очутился в каторжной тюрьме, я не могу подписать рассказ этим именем. К сожалению…

Дженнингс. Ваше дело, Билл. Хотя, на мой взгляд, оно гораздо симпатичней, чем какой-то О. Генри. Кстати, так кажется зовут одного из наших надзирателей?

Портер. Значит, в этом псевдониме будет скрыта и горькая ирония…

Портер садится за свою конторку, и мимо него со своей песней опять проходят арестанты.

Дженнингс. За этой самой конторкой ночами Портер сидел и создавал в жуткой атмосфере смерти и жестокости освещенные ласковой улыбкой и сердечной теплотой рассказы. А в больничных палатах раздавались вопли истерзанных людей, кашель истощенных чахоткой, предсмертные крики умирающих. И по коридорам разносился грохот тачки, на которой негр-вечник отвозил мертвецов в покойницкую.

Рассказ «Рождественский подарок Свистуна Дика» был напечатан. Билл получил по почте гонорар, Маргарет — куклу в розовом платьице, а человечество — писателя О. Генри!

Джонси. Никогда бы не подумала, мистер О.Генри, что вы начали писать в заключении. Пережить ужасы тюрьмы и писать после всего такие веселые и добрые рассказы…

Бродяга Соппи. Уж я-то тюрьму знаю. Там не до юмора, а про доброту вообще забыли…

Хетти Пеппер. Простите меня, мистер О. Генри, почему у вас нет ни одного рассказа о тюрьме?

Энди Таккер. Ведь тюрьма, несомненно, дала вам массу впечатлений?

Портер (отойдя от конторки.) Я старался всю оставшуюся жизнь не вспоминать о мрачных годах, проведенных в тюрьме. Клеймо тюрьмы хуже клейма Каина.

Джимми Валентайн. Только в рассказе обо мне вы чуть-чуть упомянули про тюрьму. Что я, мол, отсидел неполный срок, получил от государства пять долларов, отдал их одному из заключенных и вышел на свободу…

Портер. Я написал в этом рассказе о тюрьме ровно столько, сколько нужно было для развития сюжета.

Дженнингс. Жаль, что не написали больше. (Обращаясь к Валентайну.) Ведь я знал вашего прототипа, Джимми, и очень хорошо к нему относился. И Билл тоже…

Портер. Не стоит вспоминать, Элл. Это — страшная история..

Хетти Пеппер. Расскажите, пожалуйста, мистер Дженнингс, о прототипе Джимми Валентайна!

Старый Джентльмен. Разрешите ему, мистер О. Генри.

Персонажи (хором.) Просим! Просим!

Портер. Расскажите, Элл.

Дженнингс. В это время я уже был назначен личным секретарем нового начальника тюрьмы мистера Дэрби и пользовался его доверием. Как-то вызывает он меня и спрашивает…

Томас Б. Кингмен встает, теперь он — начальник тюрьмы Дэрби.

Дэрби. Скажите, Дженнингс, есть ли у нас парень, который может открыть сейф?

Дженнингс. Да у нас добрых 40 человек запросто сделают это. Я и сам могу, если дадите немного нитроглицерина.

Дэрби. Нет, надо без взрыва, рисковать нельзя. Там очень ценные бумаги. Да и сейф стоит около тысячи долларов. И, вообще, в дело замешаны влиятельные люди. Губернатор штата обещал помилование любому заключенному, кто откроет сейф.

Дженнингс. Тогда это дело надо поручить Дику Прайсу. Он — мастер экстра-класса.

Джимми Валентайн надевает на себя робу вечника с номером, теперь он — Дик Прайс.

Дик Прайс. Я открою эту чертову кассу, из чего бы она ни была сделана. И открою вам секрет, как я это делаю. Вот смотрите: я провожу ребром напильника по самой середине ногтей и спиливаю их до тех пор, пока не обнажатся нервы. После этой операции пальцы мои приобретают особую чувствительность — они ощущают малейшее сотрясение. Эти самые пальцы я держу на циферблате замка, а правой рукой тихо пробую различные комбинации. Легкое дрожание затвора, когда он проходит через ту отметку, на которую поставлена комбинация, передается моим нервам — тогда я останавливаюсь и начинаю крутить назад. Этот фокус всегда мне удавался. А сейчас ведь обещано помилование! (Поет.)

Подсчитал и подытожил,

сколько лет сегодня мне.

Тридцать шесть на свете прожил,

двадцать три из них в тюрьме!

Все тошнее год от года

мне тюремный этот дом…

Я люблю тебя, свобода,

но с тобою не знаком!

Врач не лечит мне печенку,

я в музеях не бывал,

Я смазливую девчонку

никогда не целовал!

Никогда в театре не был,

не видал простор морей.

а видал я только небо за решеткою моей.

Неужели, неужели

и моя взойдет звезда?

И свобода в самом деле

наконец мне скажешь «Да!».

Дженнингс. Дик Прайс спилил себе ногти до мяса — мне жутко было смотреть на его пальцы. И открыл сейф за восемь секунд. Чудо это, казалось, поразило всех точно громом. В комнате воцарилось гробовое молчание. Представители власти стояли как окаменелые.

Дик Прайс. Элл, ты следил по часам?

Дэрби (обнимая Прайса.) Да благословит вас Бог за этот благородный поступок!

Дик Прайс. Я ведь не хвастался, Элл! Я в самом деле открыл этот сейф без всяких инструментов. Это была моя лучшая работа. Я думал о помиловании и о том, что наконец увижу старушку-мать.

Дженнингс. На следующее утро все газеты описали это сенсационное происшествие. Не зная способа, каким Дик открыл сейф, они называли это колдовством.

Дэрби. Мне грустно вам об этом говорить, Дженнингс, но губернатор отказал в помиловании под тем предлогом, что на свободе Дик Прайс будет очень опасен.

Дженнингс. И через восемь недель Дик Прайс умер в тюремной больнице от чахотки. Вся эта история ускорила течение болезни.

Портер (в волнении.) Я б никогда не написал эту историю так, как она произошла в действительности. Я не могу, когда мои герои страдают! Я не могу причинять им боль!

Джимми Валентайн (он уже скинул арестантскую робу Дика Прайса.) Должен признаться, что я себя отлично чувствую, будучи Джиммом Валентайном, и совсем не хотел бы быть Диком Прайсом.

Энди Таккер. Еще бы! Отсидели десять месяцев, и ваши дружки добились вам помилования от губернатора.

Джефф Питерс. После чего Джимми достал дома из тайника чемоданчик с набором специальных инструментов и ограбил за короткое время три сейфа на общую сумму 7300 долларов.

Джимми Валентайн. Все верно, Джеф. А потом в один прекрасный день я со своим чемоданчиком вышел из почтовой кареты в Элморе, — маленьком городишке в пяти милях от железной дороги в глубине штата Арканзас. И первой, кого я увидел в Элморе была мисс Анабел Адамс — дочь местного банкира. Я полюбил ее с первого взгляда!

Джонси становится Анабенл Адамс, выходит и садится на стул посреди сцены. Полицейский становится Беном Прайсом и тоже выходит вперед. Чуть позже к ним присоединятся Хетти Пеппер, которая станет матерью Агаты, и Томас Б. Кингмен, который будет мистером Адамсом.

Бен Прайс. Дело об ограблении банков было поручено мне. «Это почерк Джимми Валентайна, — сразу объявил я. — Посмотрите на этот секретный замок — выдернут легко, как репка в сырую погоду. А как чисто пробиты задвижки! Джимми никогда не сверлит больше одного отверстия. Да, конечно, это мистер Валентайн! На этот раз он отсидит столько, сколько полагается без каких-либо помилований. Это я вам говорю, лучший сыщик Бен Прайс!».

Портер. Мистер Ральф Спенсер, Феникс, возникший из пепла Джимми Валентайна, охваченный огнем внезапно вспыхнувшей и преобразившей его любви к Анабел Адамс, остался в Элморе, приобрел уважение общества, открыл магазин обуви, и торговля его процветала. И вскоре он должен был жениться на мисс Анабел Адамс.

Джефф Питерс. И свой чемоданчик с набором замечательных инструментов он собирался подарить приятелю.

Портер. В Элморском банке оборудовали новую кладовую с сейфом. Мистер Адамс очень гордился патентованной дверью сейфа, которая запиралась сразу одним поворотом ручки на три стальных засова и отпиралась при помощи часового механизма.

Джимми Валентайн. И надо было так случиться, что свой сейф мистер Адамс решил продемонстрировать перед самым моим отъездом в Литл-Рок, где я собирался передать приятелю свой чемоданчик с инструментами. Вместе со мной и Анабел в банк пришли замужняя сестра Анабел с двумя девочками — Агатой и Мэй.

Портер. Мистер Адамс, сияя улыбкой, объяснял действие механизма мистеру Спенсеру, который слушал вежливо, но, видимо, не понимая сути дела.

Бен Прайс. В это время в банк вошел я. К тому времени у меня уже не было сомнений, что под именем Ральф Спенсер скрывается не кто иной, как Джимми Валентайн по прозвищу Франт.

Портер. Вдруг кто-то из женщин вскрикнул и поднялась суматоха. Незаметно для взрослых девятилетняя Мэй, разыгравшись, заперла Агату в кладовой. Она задвинула засов и повернула ручку комбинированного замка, как только что сделал у нее на глазах мистер Адамс.

Мистер Адамс. Дверь нельзя открыть! Часы не были заведены и соединительный механизм не установлен!

Мать Агаты падает в обморок.

Агата! Ты слышишь меня? (Из-за двери сейфа слышен детский плач.) Бедная девочка! Только в Литл-Роке есть человек, который может открыть сейф! Боже мой, Спенсер, что нам делать? Ей не хватит воздуха, с ней сделаются судороги….

Мать Агаты (придя в себя.) Девочка моя дорогая! Я с ума сойду! Мужчины, сделайте что-нибудь!

Анабел Адамс. Не можете ли вы что-нибудь сделать, Ральф? Я так верю в вас…

Джимми Валентайн. Анабел, подарите мне эту розу…

Анабел отколола розовый бутон и протянула Джимми. Тот воткнул розу в жилетный карман, сбросил пиджак и засучил рукава.

Джимми Валентайн. Отойдите, пожалуйста, от дверей. Все отойдите!

Джимми поставил свой чемоданчик на стол, раскрыл его, быстро и аккуратно разложил инструменты. Взял в руки дрель, собираясь сверлить.

Портер. Уже через минуту любимое сверло Джимми плавно вгрызалось в сталь. И, как обычно во время такой работы, Джимми напевал.

Не судьба мне быть богатым,

С честью брачный крест нести!

Эту девочку Агату разве можно не спасти?

Не помочь ей — преступленье!

Отведу ее беду.

И в награду за спасенье За решетку вновь пойду!

Может, это сумасбродство, Может, неуменье жить: За простое благородство Так недешево платить?

Что поделать — жизнь такая!

Не боюсь продешевить… Честь — покупка дорогая, По дешевке не купить.

Портер. Через сорок секунд, побив собственные рекорды, он отодвинул засовы и открыл дверь. А потом надел пиджак…

Джимми Валентайн надевает пиджак и направляется к Бену Прайсу.

Анабел (неуверенно, слабо.) Ральф!

Джимми Валентайн (не обернувшись, подходит к Бену Прайсу.) Здравствуй, Бен! Добрался-таки до меня! Ну, что ж, пойдем. Теперь, пожалуй, все равно…

Портер. И тут Бен повел себя странно…

Бен Прайс. Вы, наверное, ошиблись, мистер Спенсер. По-моему, мы с вами незнакомы. Вас там, кажется, дожидается экипаж.

Портер. И Бен Прайс повернулся и зашагал по улице.

Некоторое время все молчат. Персонажи, занятые в инсценировке «Обращение Джимми Валентайна», занимают свои места.

Официантка Тильда. Какая трогательная история! Я еле сдерживаю слезы…

Чистильщик сапог. Молодчина Бен Прайс! Я восхищен его благородным поступком!

Хетти Пеппер. Интересно, мистер О. Генри, Анабел Адамс теперь выйдет замуж за Джимми Валентайна или нет?

Портер разводит руками.

Бродяга Соппи. Я думаю, что не выйдет. Ведь всем стало ясно, что Джимми — уголовник.

Джонси. Но если они любят друг друга? Нет, я не сомневаюсь, что Джимми и Анабел все же поженятся. Ведь Джимми совершил такой благородный поступок на ее глазах, хотя знал, чего это может ему стоить! (Обращаясь к Валентайну.) Ведь верно, Джимми, ведь вы могли не открыть этот сейф, и никто бы не узнал, что вы — взломщик?

Джимми Валентайн. Я не мог поступить иначе, чем так, как поступил в рассказе мистера О.Генри. Да, я — взломщик сейфов, профессионал, но я — хороший и благородный человек, а любовь к Анабел сделала меня еще лучше. Верно, мистер О. Генри?

Портер. Да, Джимми.

Старый Джентльмен. Простите меня, мистер О. Генри, почему вы так отошли от реальной истории, которую поведал нам мистер Дженнингс?

Портер. Это очень страшная история, мистер Старый Джентльмен.

Чистильщик сапог. Но в этом, возможно, и ее сила! Представляю, как вы смогли бы все это расписать, если б захотели…

Портер. Я бы не захотел. И не смог бы. Меня в дрожь бросает от одной мысли, что Дик Прайс спил себе ногти до мяса. Мне гораздо приятней, что у моего Джимми набор инструментов. Я не могу и не хочу, чтобы мои герои страдали! В этой истории пульс бился слишком сильно для меня… (Поет.)

Зачем я такими на свет вас родил — не такая уж тайна!

Хочу, чтобы жизнь улыбнулась вам яркой улыбкой красотки! Дик Прайс, я нарочно судьбу твою втиснул в судьбу Валентайна, Чтоб ты не страдал до конца своих дней от тюремной чахотки!

Вы жили во мраке, а мне бы хотелось, чтоб было иначе, Чтоб вам улыбнулась фортуна тепло, отгоняя несчастье! О, как мы нуждаемся все в милосердном вниманье удачи, И как мы нуждаемся все в мимолетном хотя бы участье.

Как часто колотит нас жизнь ни за что, ни про что, джентльмены! Но если на каждый удар отвечать обязательно сдачей, — Вся жизнь будет страшной, пропитанной кровью ареной, Так пусть вас согреют улыбка моя и надежда с удачей!

Дженнингс. Леди и джентльмены! На примере превращения Дика Прайса в Джимми Валентайна ясно, как из мрачной были реальной действительности О. Генри создавал плутовские новеллы, рождественские истории, сказки со счастливым концом. Реальная жизнь с ее противоречиями была слишком жестока, трагична для его изящного дарования.

Хетти Пеппер. А мы, мистер Дженнингс, именно за это и любим его.

Бродяга Соппи. Реальная жизнь нашим прототипам, как и Дику Прайсу доставляла больше забот, чем радости.

Официантка Тильда. И потому рассказы мистера О. Генри для нас все равно, что бальзам для души.

Чистильщик сапог. Рассказы со счастливым концом нужны простым людям, наверное, все же больше, чем правдивые книги, раздирающие сердца.

Джонси. Намного, намного больше!

Портер. Благодарю вас. Я рад, что правильно вами понят.

Дженнингс. Билл, справедливости ради сообщу вам, что Эптон Синклер потом, когда вас не станет, напишет вот что: «Кельнерам и гладильщикам приятно, терпя невзгоды, найти сочувствующее сердце», то есть вас, Билл. А дальше так: «Но еще важнее найти голову, которая постигла бы причины этих невзгод и знала бы, как их устранить. Эту голову трудящимся массам искать не у О. Генри». Так он напишет, Билл.

Портер. Ну что ж, это мне нравится, Элл. Я согласен быть тем самым сочувствующим сердцем. И не претендую на большее. А голов у трудящихся масс, насколько мне известно, было и есть предостаточно.

Официантка Тильда. И за это ваше доброе, отзывчивое и шутливое сердце мы вас очень любим!

Свистун Дик. И благодарны за то, что вы сделали нас своими героями.

Старый Джентльмен. Вы увидели в нас людей, наделенных доброй душой, благородных, честных, способных на большие чувства!

Чистильщик сапог. Спасибо вам за то, что вы описываете нас с любовью, с симпатией к нашим привычкам, оборотам речи, замашкам.

И герои О. Генри начинают петь осану Портеру.

Спасибо вам, мистер О. Генри, Наш друг, наш творец и кумир! Спасибо вам, добрый наш гений, Создавший наш сказочный мир, Где нет колдунов и чудовищ. Где совесть ценней барышей, Где много сокрыто сокровищ, И каждое в нашей душе!

Где шутка, добро и участье Повсюду сопутствуют нам, Где случай, удача и счастье Преследуют нас по пятам, Где встретят нас не по одежде, Где вес придают не чины, Где Вере, Любви и Надежде, Все помыслы подчинены. Спасибо! Вы нас согревали, Вы нас ободряли не раз!

И честных людей увидали Вы в самых ничтожных из нас! Спасибо вам, мистер О. Генри, Наш друг, наш творец и кумир! Спасибо вам, добрый наш гений, Создавший наш сказочный мир!

Дженнингс. Всю жизнь Билл Портер надеялся на Его Величество Случай, ждал его; не дождавшись, пытался ухватить за холку — играл на бирже, пробовал издавать газету, даже «играл одну из ролей, для которой требуется колпак с бубенчиками — был Искателем Клада». Случай так и не улыбнулся ему. Он терпел невзгоды, жил в нужде, за минимальную материальную обеспеченность в конце жизни расплачивался потогонным трудом — еженедельно, согласно контракту, он должен был сдавать новый рассказ «Санди Таймс», а еще ведь были контракты с другими издательствами. Посыльные из редакций сидели возле его стола, чтобы подхватить последнюю дописанную страничку и отнести в набор. Когда 6 июня 1910 года Портер скончался в Нью-Йоркской больнице, в кармане его пиджака было 23 цента — все его деньги.

Но Случай, который воспел О. Генри и которого он так и не дождался, существует и улыбается своим избранникам!

Один из этих счастливчиков я — Элл Дженнингс! Встреча с Биллом Портером и была для меня тем самым ЕГО ВЕЛИЧЕСТВОМ СЛУЧАЕМ! И я не упустил его!

Энди Таккер. Еще бы, Элл, с вашей-то хваткой!

Дженнингс (не обращая на его слова внимания.) Я написал книгу «С О. Генри на дне», ставшую бестселлером во всем мире. Жизнь моя изменилась: я получил помилование и вышел на свободу, президент восстановил меня в гражданских правах, я стал уважаемым человеком у себя в округе и даже был выдвинут на пост губернатора от штата Оклахома. И все благодаря Его Величеству Случаю — встрече с О. Генри.

Хетти Пеппер (после всеобщего молчания.) А разве не Его Величество Случай, что родился такой человек, как Вильям Сидни Портер?

Джонси. И что этот человек дал нам писателя О. Генри. Разве это не Его Величество Случай?

Томас Б. Кингмен. Разве не Его Величество Случай каждый рассказ, вышедший из-под его пера?

Джимми Валентайн. Это случай, который приносит радость не одному человеку, а «четырем миллионам», для которых писал, как тогда считали. О. Генри!

Энди Таккер. Сейчас его читателей значительно больше.

Хетти Пеппер (подойдя к Портеру) Писатель О. Генри, ты свободен, ты получил помилование и вместо пяти лет просидел в каторжной тюрьме Огайо три года и три месяца. Выходи на свободу и пиши свои рассказы, плети свои побасенки, описывай нас, освещай нашу мрачную жизнь своим добрым искристым юмором! (Снимает с Портера арестантскую робу.)

Джефф Питерс. Тебя ждут известность, слава и любовь читателей! (Снимает с себя пиджак и надевает на Портера.)

Энди Таккер. Увы, но не богатство… (Отдает Портеру свой галстук и котелок.)

Джонси, Тебя ждет Нью-Йорк, этот «Багдад над подземкой», который ты полюбишь…

Чистильщик сапог. И который ты так здорово опишешь в своих рассказах…

Бродяга Сонни. И где ты умрешь в одиночестве, — без близких, без родных, как вечный бродяга…

Дженнингс. И дом на Ирвинг Плейс, 55, где ты жил, будет увековечен на фотографиях и они войдут во все книжки био-библиографов, написанных о тебе во всем мире.

Персонажи (хором.) Иди, писатель О. Генри, мир ждет тебя, ты нужен людям! Отодвигают тюремные решетки, убирают аптекарскую конторку, все атрибуты тюрьмы. Из первых рядов зрительного зала на сцену поднимаются люди в национальных нарядах народов различных уголков Земного шара. На заднике возникает образ Нью-Йорка — города, где жил, творил и прославился писатель О. Генри.

Персонажи и «народы мира» поют.

Если пилит жена и начальник чудачит, Сын, как вождь краснокожих, устроил бедлам, — Перечтите О. Генри, и снова удача Непременно вернется с улыбкою к вам.

Если вам и в любви не везет год за годом, Если нос ваш громаден, а сам вы — пигмей, — Не спешите считать себя гадким уродом, — Перечтите О.Генри, все будет окей!

Если ваши соседи ведут себя склочно, если дача сгорела, машина сгнила, — Не печальтесь! Читайте О. Генри, и точно, Очень скоро поправятся ваши дела!

Если вы на своих подопечных шипите, раздражает вас всё, даже преданный друг, — Вы О. Генри себе как рецепт пропишите, — Он излечит вам этот опасный недуг!

Пусть вершите вы судьбами белого света, Пусть в руках ваших — тысяча ядерных жал, Не гнушайтесь спросить у О. Генри совета, Он бы кнопку войны никогда не нажал! Кто бы ни были вы — простачок или гений, Житель Рима иль берега Обской губы, — Знайте: тот, кто душой породнился с О. Генри, — Тот всегда кандидат на улыбку судьбы.

КОНЕЦ

ФАРТОВЫЙ ФРАЕР. Сценарий комедийного фильма

— Я прочитал твой сценарий. Это типичное бабушкино кино! — говорил редактор молодому сценаристу. — Любит он — она не любит, потом она любит — он разлюбил… Пиписичный трагизм! Никого это сейчас не волнует… Ты что, не видишь, что показывают на экранах?

— Вижу и содрогаюсь! — ответил Вадим.

— Очень хорошо, что содрогаешься — значит, чувствуешь материал! Вот и попробуй написать такое, чтобы и другие содрогнулись! — горячо говорил редактор. — Пойми, сейчас такая мода — мочить, мочить и мочить! Напиши такое, и я тут же подпишу с тобой договор!

— Ноя пишу про то, что знаю, что меня волнует! — чуть ли не вскричал Вадим. — Неужели эти вечные вопросы — любви, верности, ревности, порядочности, честности — никого не могут заинтересовать?

— Могут, без сомнения, — сказал редактор. — Честно говоря, мне было очень интересно читать твой сценарий, будь моя воля — я б его запустил в производство! Я даже могу представить, какой получился бы фильм, с какими актерами. Но я знаю конъюнктуру, к сожалению, это сейчас никому не нужно, никто не даст ни копейки. Поэтому я говорю тебе: хочешь, чтобы студия заключила с тобой договор — пиши то, что все хавают!

— Ноя ничего не знаю про это! — вскричал Вадим.

— А что надо знать? — удивился редактор. — Читай детективы, смотри уголовную хронику, боевики. Слава Богу, этого добра хватает!

— Ну, мне кажется, для хорошего сценария этого недостаточно… Во всех фильмах на эту тему я чувствую липу. Мне кажется, уголовники смеются, когда видят, какими их показывают кинематографисты… То же самое, как на фильмах о физиках-ядерщиках — смеются физики… Или липовые фильмы о спортсменах. Надо все же знать материал, чтобы сделать классный фильм. Так мне кажется…

— Ну, по большому счету мне тут возразить трудно, — согласился редактор и задумался. — Есть идея! — сказал наконец он. — Может, стоит тебе пройти стажировку в небольшой уголовной бригаде?

— Это было бы здорово! — оживился Вадим.

— Покрутишься там немного, соберешь материал, — продолжал редактор. — И может быть, мы тогда всех переплюнем, а? Закроем тему! Живой, реалистичный материал, почти документальный! Чуть-чуть литературной драматургической обработки, а остальное все правда! Что скажешь?

— Я двумя руками «за»! Только кто меня в такую бригаду пустит?

— Это я беру на себя, — редактор достал записную книжку- Друг моего детства — сейчас главарь небольшой банды. Надеюсь, не откажет мне, — он стал набирать номер… — Алло! Петь, ты?

— Ты за него ручаешься? — спросил Петя по кличке Химик. — Ну, раз такое дело — пусть приходит. Научим всему… Привет Лильке, заходите как-нибудь вечерком…

— Ну вот, все получилось. Записывай адрес… — сказал редактор, повесив трубку.

— Не знаю даже как вас благодарить, Игорь Михайлович, — сказал Вадим, доставая ручку.

— Отец твой столько мне добра сделал — мне бы расквитаться! — махнул рукой Игорь Михайлович. — Пиши!

Вадим доехал на автобусе до окраины города и шел сейчас по разбитой ухабами дороге, мимо ржавых гаражей…

У старого строения с вывеской «Автосервис» он остановился, сверил адрес с записью в записной книжке и решительно открыл металлическую дверь.

— Молодое дарование — это ты? — Химик оценивающе смотрел на Вадима.

— Ну, не очень уж дарование, — засмущался Вадим. — Вот, хочу набраться опыта, чтоб правильно все отобразить, — сказал он — Если поможете…

— Как не помочь? — пожал плечами Химик. — Поможем, чем можем! Отец Игоря мне столько сделал — вовек не расквитаться… Что тебе надо-то?

— Все, — ¦ сказал Вадим. — Быть в курсе всех ваших дел…

— Всех дел? — почесал затылок Химик. — А выдюжишь ты, не сломаешься? Не сбежишь с трудового фронта?

— Не знаю, — честно сказал Вадим. — Вы меня понемножку нагружайте, тогда, может, и выдюжу… Вот чем, например, вы сейчас заняты? — спросил он.

— Сейчас я отдыхаю, думаю, как Чапай. А сегодня утром, например, взяли пункт обмена валюты — чисто взяли, без выстрелов и крови… Но не очень густо там у них было… Так, на текущие расходы… А прямо сейчас ребята одного пацана внизу проверяют. Подозрение есть, что засланный он казачок…

— А можно мне там поприсутствовать? — спросил Вадим.

— Можно, это как раз самое простое, — охотно встал Химик. — Игра ума, как говорит твой Игорь, упреки-подозрения… Пошли. Знаешь этот анекдот?

— Какой?

— Про упреки-подозрения?

— Нет, не знаю.

— Приходит Абрам домой и застает Сару в кровати с голым мужчиной. «Ну, вот, — говорит Сара, — теперь опять начнутся упреки-подозрения!». Понял, вот почти так и у нас…

Они спустились по металлической лестнице, прошли мимо поднятых на подъемниках двух иномарок и вошли в бытовку.

Там сидели четыре качка, если не присматриваться внимательно, очень похожих друг на друга, и, попивая пиво, вели степенный разговор…

— Продолжайте, — сделал знак рукой Химик, усадил Вадима и спросил: — Пиво будешь?

— Буду, — кивнул Вадим и на ухо шепнул Химику: — Который из них?

— Фиксатый, — сказал тихо Химик и подвинул бутылку Вадиму. — Открывай и дуй из горла… Фужеров не держим…

А Фиксатый в это время говорил:

— Я, братаны, Кривого больше ни разу не видел с того дня! Если б видел, чего мне менжиться?

— А Сироп говорил, что видел вас в казино, — сказал один из братков.

— В каком казино? — хмыкнул Фиксатый и потянулся за очередной бутылкой пива к центру стола. — Я уже месяц как ни в одном казино не был… Вы что?

И когда он взял бутылку пива, почти одновременно с Вадимом, тот вдруг заметил микроскопическую головку микрофона. торчавшую у Фиксатого под манжетом рубашки.

— Да еще с Кривым! Пусть мне Сироп это в лицо скажет. Где сам Сироп-то?

— Сиропа вчера взяли, — грустно сказал один из братков.

— Вот за то, наверное, и взяли, что языком лишнее болтает, — победно сказал Фиксатый, открывая бутылку.

— Ну, может, в самом деле, Сироп ошибся? — посмотрел на Химика один из братков.

— Может, и ошибся, — примирительно сказал Химик. — А наше дело простое — упреки и подозрения, или как говорил Владимир Ильич, доверяй, но проверяй!

— Ну, это, блин, понятно, тут без обид! — согласился Фиксатый и, закинув голову, стал пить из горла пиво.

— У него микрофон в манжете рубашки, — шепнул Вадим Химику.

— Проверим, — сказал тихо Химик.

Он встал, подошел к Фиксатому и остановился у него за спиной.

— Ну что, братаны, что будем делать с инкассаторами? — спросил «фиксатый», ставя бутылку на стол.

— Сейчас мы все тебе расскажем, — сказал Химик и схватил Фиксатого за руки. — Проверьте его манжеты!

— Ты что, Химик? Братаны! Западло ведь так! Эй, кто-нибудь! На помощь! — стал вырываться и орать Фиксатый, когда у него уже выдернули из рукава микрофон с метровым проводом.

— Вот тебе «на помощь!» — врезал ему в челюсть Химик и отдал команду: — Рвем когти!

Фиксатый, получив полный нокаут, повалился на пол. Братки в считанные секунды вместе с Химиком исчезли, а Вадим пытался растормошить Фиксатого.

— Эй, как вы? Живы? — виновато спрашивал он, приложив палец к шейной артерии Фиксатого.

Сто раз он видел такое в боевиках. Пульс был. Вадим облегченно вздохнул, набрал в рот пиво и прыснул в лицо Фиксатому. Тот не сразу, но прореагировал — задергались веки. Вадим прыснул еще раз, и на этот раз Фиксатый открыл глаза и удивленно уставился на Вадима.

— Ты кто? — спросил он.

— Да я тут случайно, в общем, оказался, — сказал Вадим. — Череп не повредили?

Стал вдруг слышен звук сирен милицейских машин.

— Ты, случайный, рви отсюда, пока менты не пришли! Свидетели тут не нужны, понял? — строго приказал Фиксатый, приподнимаясь с помощью Вадима. — Сваливай через эту дверь, а дальше по бетонной трубе!

— Все понял, — сказал Вадим, помог все же Фиксатому сесть на стул и под совсем близкое завывание сирен выскочил из бытовки.

Перебежал через двор, где стояли подержанные автомашины, и, увидев огромную бетонную трубу, полез в нее. Труба была такого диаметра, что по ней можно было идти, слегка пригнувшись. Очень быстро труба закончилась. Выйдя из нее, Вадим оказался на территории заброшенной стройки.

— Давай сюда! — позвал его сторож, открывая металлические ворота. — Ваши ушли уже! Дуй скорей, вишь, свищут как!

— Спасибо большое, — поблагодарил Вадим.

Он выскочил в открытую дверь и бросился догонять вот-вот готовый отъехать от остановки автобус. Успел заскочить в закрывающуюся дверь.

Вадим шел от метро к дому, когда возле него затормозила «Вольво».

— Привет, Вадик! Садись, подвезу! — опустив стекло, пригласила его симпатичная девушка.

— Привет, Инка! У тебя что, новая машина? — сказал Вадим, садясь в машину. — Твой депутат подарил?

— А кто же еще! — усмехнулась Инна. — Нравится?

— Классная! — сказал Вадим, осматривая салон. — Поздравляю! Наверное, свадебный подарок?

— Ты что! — Инна тронула машину. — Во-первых, у него жена. Это для него святое! И боится ее больше всего на свете. Так что с паршивой овцы хоть шерсти клок!

— Клок неплохой, — согласился Вадим. — А овца что, очень паршивая?

— Не так чтобы очень, — скривилась Инна. — Иначе бы я с ним не связалась… Снял квартиру для наших встреч, одаривает понемногу предметами роскоши. Жить можно, одним словом…

— Он олигарх, наверное? — спросил Вадим.

— Черт его знает, никто же не признается, что олигарх! Чиновник он, состояние сделал в основном на взятках — нет, куда ему до олигарха! А в перестройку ограбил родную область и продолжает еще выкачивать оттуда… А как твои дела? Скоро увидим твой фильм? — спросила Инна.

— Наверное, нескоро, — сказал Вадим. — Выяснилось, что то, что я пишу — никого не интересует…

— А ты напиши то, что их интересует, — посоветовала Инна, останавливая машину возле подъезда Вадима. — Сейчас такое время. Надо приспосабливаться…

— Попробую, — сказал Вадим. — И если получится — тогда, может, и снимем тебя…

— Ой, я уже потеряла надежду! — рассмеялась Инна. — С восьмого класса все обещаешь! Иди, привет маме, — показала она на подъезд глазами.

— А может, встретимся, сходим куда-нибудь? — спросил Вадим.

— Куда, в кафе-мороженное? — усмехнулась Инна. — Или в кино?

— Куда скажешь, — неуверенно сказал Вадим.

— Вот когда получишь деньги за сценарий — тогда поговорим, — сказала Инна. — Привет маме!

— Спасибо, — сказал Вадим и вылез из машины.

Мать и отец Вадима сидели на кухне, обедали.

— Вовремя ты пришел! — вышла мать из кухни. — Мой руки и за стол…

Мать вернулась к отцу на кухню.

— Ничего не сказал? — спросил отец.

— Может, сейчас скажет, — сказала мать, наливая в тарелку Вадима суп.

Пришел Вадим. Сел и стал молча есть суп.

— А у меня сегодня на работе новости, — сказал отец.

— Какие? — спросил Вадим.

— Идут разговоры, что нашу лабораторию собирается купить Семыкин — владелец Вторчермета.

— А для чего ему эта головная боль? — спросил Вадим. — Какой смысл ему поддерживать ваши разработки?

— А он и не собирается нас поддерживать, — сказал отец. — Он хочет на нашем оборудовании получать редкоземельные металлы, — сказал отец. — Чтоб потом продавать за границу…

Хороший бизнес! — оценил Вадим. — Что ты будешь делать?

Если останусь — подчинюсь, — сказал отец. — А что прикажешь делать? Весь дом ведь на мне. Вот если б ты встал на ноги — я бы плюнул на все и ушел!

— Мой сценарий не приняли, — сказал Вадим. — Но зато появились перспективы новой темы. Сериал про бандитов. Если напишу — будут деньги.

— Вот про Семыкина и напиши, — предложил отец. — Ты бы видел какие типчики приехали с ним на наш завод.

— Такие типчики теперь есть где угодно, — сказал Вадим. — Так что буду писать про них.

Тут раздался телефонный звонок. Вадим встал и подошел к телефону.

Звонил Химик.

— Вадим, привет! Игорек дал твой телефон. Мы все у тебя в долгу теперь, понял? Сделаем все для твоего сценария, что можем и не можем, понял? Завтра приезжай к нам по новому адресу. Записывай.

Новый адрес — это был строительный вагончик в микрорайоне. Вадим сидел за отдельным столиком, а вся бригада сгрудилась вокруг Химика.

— Значит, объясняю всем, — говорил Химик. — Этот пидор Эльдор отказывается платить бабки. Говорит, а для чего милиция? Она меня, блин, защитит! Я думаю — пусть защищает этого наркодилера. Только после того, как мы придем туда с ломиками, кирками, арматурой и перебьем на фиг все, что под руку попадется! Пройдем по его ресторану «Андижан», как Мамай! Сотрем на фиг с лица земли этот анашистский гадюшник, раз он отказывается платить нам бабки! Что скажете?

Вадим торопливо записывала речь Химика в блокнот. Химик изредка бросал на него, как на студента-любимца, удовлетворенные взгляды профессора-лектора.

Первым откликнулся Боржом.

— В какое время дня будем бомбить?

— Уместный вопрос, — скосив взгляд на Вадима, ответил Химик. — Утром раненько, до начала работы — меньше будет свидетелей.

— А со сторожем что будем делать? — спросил Жопен. — Просто свяжем или отметелим?

— Ты, Жопен, тоже молодец, по делу вопрос твой. Я думаю, отметелим, но зная меру.

— А может, бульдозер пригнать, чтобы проехаться по «Андижану». чем крушить ломами? — спросил Лысый. — Быстрее будет и силы сбережем.

— Есть над чем подумать, — согласился Химик. — Бульдозер эту стекляшку вместе с кухней, залом и сценой с синтезатором за пять минут в лепешку превратит! Круто, молодец, Лысый! Мне кажется, предложение это стоит принять. Что скажете, братва?

— Мы — за! — подняли все руки. — Можно даже парочку бульдозеров пригнать.

— Значит, принято единогласно! — постановил Химик. — Студент, вопросы есть? — обратился он к Вадиму.

— Есть! — Вадим дописал последнюю строчку в свой блокнот и встал. — Насколько я понял, вы хотите, чтобы «Андижан» платил вам дань, верно?

— Все верно, — улыбнулся Химик. — Соображаешь…

— А как же он будет платить, когда у него не будет этого ресторана? — спросил Вадим.

— Это ты прав, практикант! — согласился Химик. — Зато другие будут знать, что мы сделали с «Андижаном», и будут платить как часы! Понял, студент?

— Это понял, — сказал Вадим, сделав пометку в блокноте. — А вот не лучше было бы получить с «Андижана» дань как-нибудь по-другому, ничего не ломая в ресторане? То есть не резать курочку, которая может снести яичко…

— Да мы все двумя руками «за»! — рассмеялся Химик. — Только ни одна курочка просто так нам яичко не снесет. Пока ей не сделаешь кесарево сечение…

— Я, конечно, прошу у вас прощения, — заговорил виновато Вадим, — но есть, чисто теоретически, очень много способов получить с этого Эльдора деньги, не применяя насилия. Просто и без особых проблем. Это я говорю вам как киносценарист.

— Да? — удивился Химик. — Интересно! Ну давай, рассказывай, киносценарист, что у тебя за сценарий такой? Чтоб не дать по мозгам и получить бабло?

— Как раз по мозгам придется дать, но в фигуральном смысле, — сказал Вадим и тут же поправился: — Не в прямом смысле, не кулаком, а словом… Ну вот, предположим, приходите вы к этому Эльдору… — Вадим закатил глаза к потолку, придумывая сюжет. — Да! — сказал он, поймав нитку сюжета. — Вы приходите в «Андижан», садитесь за столик и начинаете говорить текст, который я вам напишу, только вы хорошенько должны ею выучить… И если все скажете правильно — Эльдор принесет вам деньги.

— Прямо сказка о царевне-лягушке! — усмехнулся Химик.

— Наизусть, небось, надо учить твой текст? — недовольно спросил Бубон.

— Да, — твердо кивнул Вадим. — Если говорить от себя — все будет впустую. Это как в кино: если актеры не знают текста — ничего не получится.

— Ха-ха! — рассмеялся Кабан, до этого хмуро слушавший Вадима. — Это выходит, мы в артисты записались?

— Только на один раз. И то для дела, — сказал Вадим. — А как наши разведчики перевоплощались — и в немцев переодевались, в женщин, калеками прикидывались. Лишь бы выиграть, победить.

— Мы — не разведчики, мы — банда! — сказал Лысый. — Наше дело — преступление в чистом виде, а не розыгрыши.

— Ну, я не настаиваю на своем варианте, — сел Вадим. — Я хотел просто предложить вам спокойный и эффективный сценарий по вашей проблеме.

— Мы свои проблемы решим без сценария, — сказал крепыш Боржом. — Скажи, Химик?

— Это ясно, вопросов нет, — согласился Химик. — Но мне интересно, что студент хочет нам предложить. Давай сделаем вот что, — поднялся Химик и подошел к столику, на котором стоял компьютер. — Садись и пиши свой сценарий. Посмотрим, что за кино ты хочешь нам предложить. Понравится, братаны, почему не воспользоваться, если способ без проблем и геморроя? А нет — так нет. Свой сценарий у нас уже есть. Два бульдозера и ни одного мертвеца!

Через полчаса в той же будке вся банда разучивала текст.

— Теперь ты говоришь, Кабан, — глядя в сценарий, сказал Химик. — Давай, не тяни…

— Эльдор, ты знаешь будку постового возле метро? — прочел Кабан свой текст.

— Знаю, — ответил за Эльдора Вадим. — Твой друг что ли, тот мусор?

— Ты, сучий потрох! — вспылил Жопен. — Это ты с ментами корешуешься!

— Стоп-стоп! — остановил его Химик. — Этого в тексте нет, верно? — посмотрел он на Вадима.

Конечно, — подтвердил Вадим. — Я еще раз хочу обратить ваше внимание, что нечаянно оброненным словом можно испортить всю композицию. Так что слова Эльдора о постовом, если они будут сказаны, надо пропустить мимо ушей и говорить дальше по тексту. Попробуем еще раз с реплики Кабана про постового.

Кабан вопросительно посмотрел на Химика. Тот кивнул ему.

— Эльдор, — посмотрев на Вадима тяжелым взглядом, с металлом в голосе начал Кабан, — ты знаешь будку постового возле метро?

— Прекрасно! — не удержался и воскликнул Вадим. — Вот этот взгляд и интонацию попрошу вас сохранить, Кабан. Отвечаю: «Знаю, конечно». Но может быть и продолжение, такое например: «Твой друг что ли, тот мусор?». Теперь вы, Боржом! Пропускаете вторую фразу мимо ушей.

— Сколько метров до этого постового, можешь прикинуть? — обдав Вадима взглядом, полным презрения, спросил Боржом.

«Я ему передачи не носил!» — может сказать Эльдор, а может сказать: «С километр будет». Дальше вы, Бубон!

— Но отсюдова этого мента ты не видишь, верно? — чуть не по складам прочел свой текст Бубон.

— Так не годится, надо сказать эту простенькую фразу гладко, чтоб не насторожить Эльдора, — сделал ему замечание Вадим. — Давайте еще раз со слов Эльдора.

А к Химику подошел Жопен и зашептал ему на ухо.

— Не дело это, Химик! Херней занимаемся. Не в кассу все…

— Согласен, — сказал Химик. — Но у меня чутье, что этот парень для нас фартовый! Вчера от какой подлянки нас спас?! Надо попробовать, Жопен, надо.

— Как скажешь, — сказал Жопен и отошел.

А Бубон тем временем уже чуть получше говорил свою реплику:

— Но отсюдова этого мента ты не видишь, верно?

— Уже лучше! — удовлетворенно сказал Вадим.

Дело ладилось.

В ресторане «Андижан» в обеденное время было много народу. За двумя сдвинутыми столиками на веранде сидели люди Химика.

— Текст все помнят? — спросил Химик, заканчивая есть свой лагман.

— Без проблем! — ответила ему бригада.

— Тогда зови Эльдора, Боржом, — распорядился Химик.

— А вон он прямо за тобой сейчас, — показал Боржом на Эльдора, вышедшего покурить на веранду.

— Эльдор! — обернулся к нему Химик. — Отличный лагман у тебя!

— Знаю, — с достоинством ответил Эльдор.

— А как плов? — спросил Химик.

— Если заказал плов — сейчас узнаешь, — сказал Эльдор. — Мы уважаем людей и вкусно их кормим, честно работаем…

— Правильно делаете, — сказал Химик. — Прости, у меня один вопрос к тебе…

— Мы с тобой уже ведь обо всем поговорили, — ответил Эльдор.

— Я не об этом, — отмахнулся Химик. — У меня совсем другое дело. Подойди, не боись…

— А чего мне бояться, я у себя в ресторане! — ответил Эльдор и направился к столику Химика.

— Теперь по тексту, — шепнул своим Химик и начал, как только Эльдор подошел к нему. — Мы вот тут поспорили с ребятами и думаем, ты можешь разрешить наш спор.

— Какой спор? — спросил Эльдор, останавливаясь возле Химика.

— Присядь, пожалуйста, — попросил Химик.

— Ну, могу и сесть, — подумав, ответил Эльдор.

— Эльдор, — посмотрев на Эльдора своим тяжелым взглядом, с металлом в голосе начал Кабан, — ты знаешь будку постового возле метро?

— Знаю, конечно, — ответил Эльдор. — Твой друг что ли, тот мусор?

Кабан отвернулся и зло сплюнул через перила веранды.

— С кол ь ко метров до этого постового, можешь прикинуть? — обдав Эльдора взглядом, полным презрения, спросил Боржом.

— Я ему передачи не носил! — с вызовом ответил Эльдор.

— Ну, а все-таки? — сделав над собой нечеловеческое усилие, спросил Лысый.

— Ну, метров 800, может, километр прямо по трамвайной линии, — ответил Эльдор. — А для чего это вам?

— Отсюда его не видать, верно? — спросил Бубон, прочитав для верности свою реплику, написанную у него на ладони.

— Да в гробу я его видел! На хер я буду смотреть в его сторону, видно — не видно! — стал раздражаться Эльдор.

— А вот у нас есть такая штука, — вытащил из-под стола черный футляр Кабан. — Отсюда все будет видно.

Кабан открыл крышку футляра и вытащил прицельную часть дальнобойного ружья.

— И вот Лысый поспорил с нами на 1000 баксов, что прострелит отсюда мусорскую фуражку с одного выстрела и у мента даже царапины не будет. В Чечне ведь он снайпером был, Ворошиловским стрелком! — сказал Химик.

Лысый взял у Кабана футляр и в два счета собрал ружье с оптическим прицелом.

— Я поставил 5000 на то, что он промахнется и прикончит мента, — продолжил Химик. — Твое мнение? Хочешь принять участие в споре.

— Я в таких спорах не участвую, — занервничав, попытался встать Эльдор.

— Не хочешь — твое дело, — остановил его Химик. — Но свидетелем попрошу быть. Ты — честный свидетель, мы тебе доверяем. Давай, Лысый, целься!

Лысый вскинул ружье и стал настраивать окуляр.

— Сидит родимый! — оторвав глаз от окуляра, за лыбился он. — В своем стакане. Я готов. Командуй, Химик!

— В орла на фуражке, как договорились, целишься, верно? — уточнил Химик.

— Да, уже на мушке он, не тяни, Бугор! Может уйти мусор!

— Подождите! Химик, останови его! — не выдержав напряжения, воскликнул Эльдор. — Зачем спорить, стрелять днем, пугать людей! Я все понял! Дам я тебе бабки, как ты хотел. Пусть будет по-твоему. Убери быстрей это ружье, зачем народ пугать! — со слезами в голосе чуть ли не молил Эльдор, видя, что посетители ресторана с интересом смотрят на Лысого, прильнувшего к окуляру снайперской винтовки.

— Значит, договорились? — спросил Химик.

— Слово мужчины, — протянул руку Эльдор.

— Лысый, отбой! — скомандовал Химик.

Лысый перестал целиться и стал разбирать винтовку, ворча:

— Все удовольствие испортил. Надо было мне сразу стрелять…

— Тогда скажи, пусть несут плов, — пожав руку Эльдору, сказал Химик.

— Сейчас скажу, — встал Эльдор. — Заказывайте, что хотите. Все за счет заведения…

— Это естественно, — сказал вслед Эльдору Химик и повернулся к бригаде: — Й-ес! — ударил он себя по согнутой руке. — Я говорил, что этот парень фартовый для нас?

Вадим и отец сидели возле телевизора — смотрели футбол.

— Ну как ваш Семыкин? — спросил Вадим.

— Купил Семыкин наш завод вместе с лабораторией, — сказал отец. — Оказывается, еще неделю назад купил. А сегодня пришел знакомиться.

— Ну и как? — спросил Вадим.

— Хорошего мало, — грустно сказал отец. — Морда неприятная, ведет себя как торговец рабами: этого туда, того сюда, а этого вон отсюда, чтоб больше я его не видел…

— Ну а ты в какую попал категорию? — спросил Вадим.

— Этого — туда, — сказал отец. — Вроде оставил пока. А Анну Степановну и Кириллова выгнал без всяких реверансов.

— Значит, ваши исследования накрылись? — спросил Вадим.

— Да, — сказал отец. — Может, подпольно удастся что-то делать, хотя это мало реально. Все же вложения нужны…

— А откуда взялся этот Семыкин? — заинтересовался Вадим.

— Говорят, был в комсомоле — не то инструктором, не то секретарем райкома, а потом его на металл потянуло, — сказал отец. — Вот с тех пор и скупает все… Но, видно, рыльце в пушку — ты бы видел его охрану! Как у главаря хунты, не меньше! Одним словом, вся надежда на тебя, Вадим, — закончил отец.

— Как это? — не понял Вадим.

— Вот напишешь ты сценарий, снимут фильм, станешь известным, и тогда уж я могу не бояться, что меня оставят без работы. Ведь верно?

— Верно, папа, — согласился Вадим. — Я уже начал писать новый сценарий.

— Ну, в добрый путь, — сказал отец.

— Ну что, сценарист, все сыграли, как ты сказал! — такими словами Химик встретил Вадима в строительной бытовке.

— А какой результат? — с интересом спросил Вадим.

— Все, как ты написал, так и получилось, — сказал Химик. — Мы после этого на радостях объехали с этим номером еще пять точек, и нигде ни одной осечки! Хороший чес устроили. Завтра снова поработаем по тому же сценарию. А вот твоя доля, — протянул он Вадиму пачку долларов.

— Нет, что вы! — чуть испуганно отпрянул Вадим. — Мне никакая доля не нужна.

— Почему? — удивился Химик.

— Потому что я должен зарабатывать деньги другим способом, — сказал Вадим.

— Каким?

— Я должен писать сценарии и по ним должны ставить фильмы, — объяснил Вадим.

— Так я и плачу тебе деньги за сценарий, — сказал Химик.

— За какой сценарий? — не понял Вадим.

— Да за тот, что ты вчера написал, который мы до поздней ночи учили — вон у Бубона до сих пор на руке его текст написан, все читает, учит на всякий случай! Вот за это и бери деньги — ты ведь не должен за просто так писать сценарии, верно?

— Ну, для вас могу, — сказал Вадим. — Ведь у вас я стажируюсь…

— А что стажеры-практиканты разве на предприятиях деньги не получают? — спросил Химик.

— Получают, — согласился Вадим.

— Тогда бери заработанные честным сценарным трудом деньги, — сказал Химик и засунул пачку денег в карман Вадиму.

— Спасибо, — сказал Вадим. — Это первый мой гонорар за сценарий.

— И, я думаю, не последний, — усадил его за стол Химик. — Мы давно колем инкассаторов из Артобанка. Какие-нибудь сценарные идеи может у тебя появятся, вдохновишься вдруг? Опишу вкратце: они едут на бронированной машине без сопровождения, вооружены, их трое, в мешках до 200 000 зеленых. Вот все думаем, как обстряпать это дело, да без крови никак не выходит. Может, ты что придумаешь?

— Вы знаете, тут может быть только боевик — погони, перестрелки, трупы, — секунду подумав, сказал Вадим. — Только такое развитие сценария.

— Да, не очень приятное для нас, — поморщился Химик. — И я точно так же вижу развитие событий, притом с неопределенным успехом. В боевике может быть и хеппи энд, а в жизни все может быть наоборот.

— Да, — согласился Вадим.

— Чем мне понравился твой сценарий, что там не было стрельбы и даже мордобоя. Это мечта для преступников моего плана. Это ведь кайф — получать денежки на блюдечке с голубой каемочкой, как говорил Остап Бендер.

— А почему вас называют Химиком? — спросил Вадим.

— От тебя секретов нет. Меня с четвертого курса МГУ, с философского факультета, суки выслали на химию. За то, что я читал самиздат — «Доктор Живаго», «Архипелаг ГУЛАГ» и все такое. Ну, а после химии я уже стал Химиком.

— Да, грустная история, — сказал Вадим.

— А я думаю — так им и надо! Мне что, я живу сейчас даже лучше, чем если бы был преподавателем где-нибудь… Кстати, о преподавателях! Поступил к нам один заказ: некто Прохоров, бывший доцент, ныне кооператор, взял у бывшего преподавателя МГУ Белкина двадцать кусков зеленых, открыл дело, обещал включить Белкина в долю, и уже год у Белкина нет ни денег, ни доли в бизнесе. Не отдает ему бабки Прохоров. Я обещал разобраться в этом вопросе — Белкин дает нам 50 процентов с возвращенной суммы. Но все как-то руки не доходили. И все же в некотором роде мои бывшие коллеги…

— А как вы выбиваете долг? — спросил Вадим.

— Очень примитивно, видел, наверное, в кино — паяльник в одно место, утюг на грудь или виниловый мешок на голову. Примитивно, грубо, но дает стопроцентный результат. Правда, опасный — по-разному может развиваться ситуация, непредсказуемо. Тем более с преподавателями бывшими — могут с перепугу концы отдать. В возрасте люди…

— У меня есть идея, — Вадим уставился в точку над головой Химика. — Можно у Прохорова выманить эти деньги довольно тихо, мирно.

— Давай рассказывай! — оживился Химик.

Предприниматель Прохоров вышел из подъезда и направился к своей машине марки «Ниссан-максима». Возле машины стоял крепыш и поигрывал в руках монтировкой. Прохоров осторожно обошел крепыша и уже собрался сесть в машину, когда крепыш (а это был Жопен) окликнул его:

— Твоя что ли тачка?

— Моя, — ответил Прохоров, открывая дверь.

— Хорошая, — сказал Жопен и замахнулся, как бы собираясь нанести удар монтировкой по капоту.

— Ой! — вырвалось у Прохорова, но Боржом остановил руку Жопена у самого капота.

— Пока — шутка! — осклабился он. — Ехай!

Прохоров поспешно сел в машину и поехал. А Боржом не спеша подошел к джипу, в котором сидели члены бригады, и сказал:

— Я свою роль отыграл, теперь ты, Мутный!

Джип поехал вслед за машиной Прохорова. У цветочного киоска Прохоров затормозил, вышел из машины и стал рассматривать цветы.

— Эй! — окликнул его Мутный, — это твоя машина?

— Моя! — обеспокоенно обернулся Прохоров.

— А ты знаешь, что она в розыске? Только вчера угнали ее!

— Да я на ней уже два года езжу! — криво рассмеялся Прохоров. — Это ошибка!

— Ладно, подожди здесь, я сейчас ребят позову! — сказал Мутный и забежал за будку.

Прохоров тут же отдал продавщице букет, сел в машину и поехал. Теперь он то и дело смотрел в зеркало заднего вида и не мог не заметить джип, преследующий его. У светофора он остановился на красный свет и тут в стекло к нему постучали.

— Ты, друг, — обратился к нему обросший детина (это был Кабан). — Почка человеческая не нужна? — Он показал Прохорову банку, в которой плавало что-то слизистое. — Свежая, только что сняли.

— Какая почка! — истерично выкрикнул Прохоров и рванул на красный свет.

Джип поехал за ним.

Прохоров достал мобильник, стал искать нужный номер, но тут его догнал на мотоцикле гаишник, приказал остановиться. Прохоров радостно затормозил и выскочил из машины.

— Почему нарушаем, едем на красный свет? — спросил гаишник Прохорова, слезая с мотоцикла.

— Товарищ инспектор, вон та машина, — он показал на ставший чуть впереди него у обочины джип, — преследует меня. Они предлагали мне человеческую почку… Проверьте их, пожалуйста!

— Даты что! — явно испугался гаишник (это был Лысый). -Ничего себе история! А ты хоть знаешь, кому предлагают почку?

— Кому? — спросил Прохоров.

— Кидалам. Предупреждают, что кидале самому вырежут почку, — сказал Лысый. — Это серьезные люди. Я в такие дела ввязываться не хочу, — сказал гаишник, садясь на мотоцикл. — Мое дело — безопасность движения.

— Как же так? Что мне теперь делать? — крикнул ему Прохоров.

— Верни бабки по-хорошему, — ответил ему гаишник и уехал.

Проезжая мимо джипа, он демонстративно отвернулся, будто и не заметил никакого джипа.

Прохоров постоял, подумал и пошел к джипу.

— Ну, сценарист! Ну ты и мастер! — искренне говорил Химик Вадиму, когда бригада вернулась после этой операции. — Вопрос Белкина решили, как будто капустник сыграли на Новый год!

— Ну, я рад, что у ребят все получилось. Но вчера мне пришел в голову еще один сюжетик, — признался Вадим.

— Ну давай, рассказывай, — оживился Химик.

— Вчера встретил школьного товарища, — начал Вадим, — он сейчас имеет предприятие по переработке отходов, миллионером стал, дети в Лондоне учатся.

— Смотри, твой ровесник, а как поднялся, — отметил Химик.

— Да он и в школе был деловым, — сказал Вадим. — Так вот, он вчера отнес взятку чиновнику, который сделал ему большие льготы, скидки, на чем мой приятель крупно заработал, — продолжал Вадим. — Отнес ему положенный пай, как у них принято — лимон зеленых. Обычно такие дела его брат делал, а брат сейчас в отъезде, вот поэтому он пошел. Говорит, очень нервничал, пока вез такую сумму, думал, вдруг кто-то знает, что у него в кейсе, тормознут его и дадут чем-нибудь по голове. Или схватят в тот момент, когда он эти деньги будет чиновнику передавать. Короче, в полуобморочном состоянии пришел он к этому чиновнику, руки у него дрожат, весь бледный, пробует открыть кейс — не получается, а замок там цифровой, всего четыре цифры, а у него из-за дрожи в пальцах не набирается. И вдруг видит, что и чиновник в полном мандраже — тоже бледный, дрожит, губы зеленые, лекарство какое-то хочет принять и не попадает в рот. Короче, кое-как открыл он кейс и протягивает открытый кейс чиновнику, берите, мол. А чиновник еще больше занервничал, заикаясь, говорит, а почему, мол, ты хочешь, чтобы я первым к ним прикоснулся? Тот ему: «Так ведь я вам даю!». Чиновник: «Ну и дай, как положено, руками!». И оба трясутся со страху. Ну мой приятель все же помоложе, взял деньги из кейса и положил их в сейф, который с трудом отпер чиновник, так руки у него дрожали. И когда он запер сейф, видно, нервы совсем у него не выдержали — ему стало плохо. Он, видно, ждал, что вот-вот должна ворваться бригада. И так плохо чиновнику стало, что мой приятель стал звонить в скорую и вызвал людей из соседних кабинетов. Приехала скорая и с подозрением на инфаркт увезла чиновника в больницу. Приятель говорит: «Видишь, какая нервная работа у бизнесмена!».

— Хорошо, а что нам с этого? — спросил Химик.

— А то, что как только он мне это рассказал, у меня завертелся в голове сюжет.

— Какой?

— Деньги ведь остались в сейфе — лимон долларов. Чиновник их не унес оттуда, не закопал на даче, не спрятал в тайнике, не перевел за границу.

— Не успел отдать долю вышестоящему! — радостно добавил Химик.

— Совершенно верно, — согласился Вадим. — А раз так — значит, их можно оттуда взять.

— Вот тут самое сложное, — разочарованно развел руками Химик. — Правительственные здания охраняются ночью так, что мышь не проползет, птица не пролетит. Сплошная электроника. Режимное учреждение…

— А почему ночью? — спросил Вадим. — Мне кажется, гораздо проще все сделать днем.

— Днем? — удивился Химик. — Об этом я не подумал — там ведь народу полно!

— Вот потому и легче, — сказал Вадим.

— Ты так думаешь? — прищурился Химик. — А в этом что-то есть. Давай пиши сценарий!

В Бюро пропусков министерства вошел Химик и протянул в окошко удостоверение личности.

— Из Института стран Азии и Африки, — сказал он. — Мы заказывали пропуск в вашу библиотеку.

— Минуточку, — сказала работница и вскоре выдала Химику пропуск.

Вслед за Химиком в очереди стоял Кабаи. Он протянул в окошко паспорт:

— Мне заказан пропуск в хозяйственном отделе по поводу устройства на работу.

Кабан получил свой пропуск и пошел к центральному входу, где в тот момент проходил контроль Химик.

Они встретились у лифта.

— Может, сразу и начнем? — спросил чревовещательным голосом Кабан. — Чего тянуть?

— Действуем точно по сценарию, — зловеще прошептал ему Химик и вошел в открывшиеся двери лифта.

Кабан сморщился и вошел в лифт следом за Химиком.

В тишине библиотеки слышалось шуршание перелистываемых страниц — это Химик, надев очки, «изучал» заумную книгу по экономике Азии и Африки.

В кабинете начальника хозяйственной части Кабан категорически отказывался работать в этом отделе слесарем.

— Да такие деньги я заработаю за день! — смеясь, сказал он начальнику отдела. — Если б знал — не пришел бы!

— Но еще премиальные в размере 50 % оклада! — пытался соблазнить его начальник. — Единый проездной на все виды транспорта!

— Да я привык при своей специальности на такси ездить! — сказал Кабан и вышел из кабинета.

— На такси даже я не езжу! — крикнул ему вслед начальник отдела.

Кабан уже несколько раз прошелся мимо кабинета с табличкой «Прохоров Геннадий Михайлович», даже как бы невзначай приваливался к двери плечом — дверь была заперта. В коридоре почти не было людей, иногда только проходил кто-нибудь в туалет, расположенный в противоположном конце коридора.

Из лифта вышел Химик и направился к Кабану. Они встретились у нужной двери и остановились.

— У меня все готово, — сказал Кабан Химику и зазвенел в кармане отмычками.

— Приступай, — разрешил Химик.

— Подержи!

Кабан отдал свой кейс Химику.

Через несколько секунд дверь была отперта, Кабан забрал свой кейс и вошел в кабинет. Химик остался в коридоре на шухере.

Мимо Химика прошло несколько человек, одна женщина спросила его:

— Вы не к Геннадию Михайловичу, случайно?

— Нет, — ответил Химик. — У меня здесь назначена встреча…

— А то у Геннадия Михайловича инфаркт. Он в больнице, — все же сказала женщина.

— Какая жалость! — почти искренне посочувствовал Хи-МИК.

Потом из-за двери раздался стук, и Химик шепнул громко: — Можно!

Вышел Кабан, передал кейс Химику и запер дверь.

— Слышь, Химик, там больше бабок оказалось! — радостно шептал он Химику, когда они шли к лифту. — В кейс все не поместилось — в карманы понасовал…

— Вот что значит фартовый сценарий! — довольно сказал Химик.

На следующий день Химик говорил Вадиму.

— Этот сценарий у тебя оказался очень удачным! Ты даже не можешь представить насколько!

— В сейфе были еще деньги? — догадался Вадим.

— Да! Почти в три раза больше того, на что мы рассчитывали!

— Значит, еще кто-то принес бабки, до моего приятеля, — предположил Вадим.

— И еще часы «Картье» там были, думаю, тыщ на 60 потянут, не меньше.

— Кто-то подарил, — догадался Вадим.

— Ив связи с успешной постановкой твоего сценария мы награждаем тебя иномаркой. Какую хочешь?

— Нет, вы серьезно? — искренне удивился Вадим.

— Да, и вот еще что, — стал вдруг серьезен Химик. — Не говори мне «вы». Ты этим меня обижаешь, понял? Мы ведь с тобой друзья, коллеги в некотором смысле, хоть ты и практикант. Ну, хочешь выпьем на брудершафт? — и Химик достал из ящика стола бутылку коньяка, пару стаканов. — Вся бригада со мной на «ты», ты же видишь! И мне даже неудобно перед ребятами, что ты со мной как с фраером разговариваешь. И, кстати, с ними тоже переходи на «ты» — а то всех можешь дезорганизовать. Это я тебе говорю, как практиканту, соблюдай наши понятия и образ поведения, сценарист. Понял?

— Понял, — сказал Вадим. — Попробую.

— Да чего там пробовать! Ты — парень толковый, у тебя сразу получится. Ну, за дружбу! — чокнулся он со стаканом Вадима и одним духом выпил свой коньяк. Вадим выпил свой. — Ну, говори!

— Что? — спросил Вадим.

— Со мной на «ты», — расслабился в кресле Химик.

— Сейчас, — стал собираться с мыслями Вадим. — Какие-нибудь сценарные идеи есть у тебя?

— Молодец! — обрадовался Химик. — На «ты» и во-вторых по делу. Пока задания нет; получишь машину, поездишь, и, может, что в голову тебе новое придет, а может, и мы подскажем. Годится? А пока мы на твоем сценарии с оптическим прицелом каждый день бабки делаем — универсальный сценарий, и пока осечек не было.

Тут зашел в комнату Бубон.

— Слышь, Химик, мы помещение подыскали, как ты сказал. Не хуже, чем у Коммерц-банка. Поехали, посмотришь?

— Молодцы, поедем, конечно. Коньяк будешь?

— А кто от коньяка отказывается? — хмыкнул Бубон и подошел к столу.

Химик налил ему в стакан Вадима: «Пей!», а Вадиму шепнул: «Давай!».

— Что? — также тихо спросил Вадим.

— Ему на «ты»! — кивнул на пьющего коньяк Бубона Химик;

— Понял, — сказал Вадим и, как только Бубон поставил стакан на стол, сказал ему: — Садись, Бубон, в ногах правды нет!

— А что это практиканты у нас стали командовать, а Бугор? — спросил склочно Бубон. — Еще тыкает мне… Что я тебе, кореш что ли?

Химик выжидательно смотрел на Вадима.

— Вот видишь, Химик, — правильно понял его молчание Вадим, — а ты говорил мне, что ребята у тебя с понятиями. Ошибся, ты, видать, или в них, или во мне.

— Ды ты что, сценарист! — Химик даже со стула привстал. — Век свободы не видать! Бубон это пошутил! Скажи, Бубон, пошутил?

— Пошутил, конечно! — залыбился Бубон.

— Ну вот скажи еще что-нибудь Бубону на «ты», — предложил Химик.

— Бубон, сколько тебе лет? — спросил Вадим.

— Сколько есть — все мои! — опять залыбился Бубон.

— Ну вот, значит, порядок! — удовлетворенно сказал Химик. — Поехали смотреть нашу новую хазу.

Вадим сидел в новенькой «Ауди», слушал музыку и следил за подъездом, из которого вскоре вышла Инна. Она подошла к своей «Вольво» и только собралась открыть дверцу, как возле нее затормозил автомобиль Вадима.

— Привет, — сказал Вадим, опуская боковое стекло. — Как тебе моя машина?

— Класс! — от души сказала Инна. — Поздравляю! И цвет такой мне нравится. Дашь проехаться?

— Садись, — предложил Вадим.

— С удовольствием, — Инна посмотрела на часы. — Время есть.

Она села за руль.

— Что, купили, наконец, твой сценарий? — спросила она.

— Да, — сказал Вадим.

— Поздравляю, — сказала Инна, трогая машину с места. — Наконец-то свершилось! Какой мягкий ход! — восхитилась она. — Неужели на гонорар за сценарий купил?

— За два сценария, — сказал Вадим. — И еще один вот-вот купят.

— Ты смотри! — поразилась Инна. — Может, зря я тебя записала в неудачники?

— Ну, у твоего депутата бабок всегда будет больше… Куда мне до него? — присвистнул Вадим.

— Что да — то да! У него только в одном сейфе, что он держит на снятой для меня квартире, штук на десять «Ауди» или «Мерседесов» наберется! — с гордостью сказала Инна.

— Ну, такого уровня мне не достичь, даже если у меня возьмут дюжину сценариев! — сказал Вадим. — Если только в Голливуде?

— А что, такое может быть? — заинтересовалась Инна.

— Во всяком случае, исключать нельзя, — сказал Вадим. — Им тоже нужны хорошие сценарии.

— Видишь ли, Вадим, — сказала Инна, — человек искусства при деньгах куда симпатичней теневого денежного мешка. Ты можешь себе гласно позволить то, что он может сделать только подозрительно оглядываясь! Да еще ревнивая жена! Нет, Вадимчик, пиши сценарии и как только наскребешь на лимон — я твоя!

— Даешь слово? — не поверил Вадим.

— Да, — сказала Инна, останавливая машину у своего подъезда. — Даю слово и закрепляю его поцелуем! — она наклонилась к Вадиму и поцеловала его. — Все же первая любовь никогда не ржавеет, — сказала она, выходя из машины. — Скажи, Вадька?

— У меня — да! — сказал Вадим. — У меня она платиновая.

— А у меня какая? — спросила Инна.

— У тебя, мне кажется, какой-то заменитель, синтетика, — сказал Вадим.

— Ну вот видишь! — победно сказала Инна. — Синтетика точно не ржавеет!

Вадим проследил, как Инна села в свою машину, отъехала, помахав ему рукой, и после этого поехал сам. Выехав со двора, он еще раз посмотрел вслед ее машине и поехал в противоположную сторону. Но неожиданно, что-то решив, развернулся и поехал вслед за Инной. В потоке машин он вскоре догнал «Вольво» и, держась на таком расстоянии, чтоб не терять ее из виду, стал следовать за ней.

— Ну, сценарист, что нового у тебя в сценарном портфеле? — спросил Химик, поудобней устраиваясь в кресле. — В последнее время мы в основном ставим ремейки твоих прежних сценариев… Нет, я не в обиде, но хочется премьеры! Чего-то такого необычного, яркого…

Теперь он принимал Вадима в современном офисе, в хорошо обставленном кабинете. Из музыкального центра лилась приятная фоновая музыка, беззвучно работал телевизор… А братва сидела в холле и играла в очко.

— Есть одна идея, — сказал Вадим.

— Давай, я весь внимание, — оживился Химик. — А лучше, знаешь что? Сразу пиши, чтоб не расплескать замысел! — встал он из-за стола и освободил для Вадима подход к компьютеру.

Химик вышел к ребятам.

— Сценарист новый сюжет для нас кропает, — сказал он, подсаживаясь к ним.

— Все его сюжеты какие-то пресные! — пробурчал Лысый.

— Как это? — заинтересовался Химик.

— Не дает нам развернуться, показать свою крутизну, удаль! — сказал Мутный.

— А крови вообще нет, — фыркнул Боржом.

— Я свою реплику так заучил, что теперь теща за мной ее повторяет! — недовольно сказал Бубон. — Засела в голове, падла!

— Может, он и фартовый, а фраер полный! — сказал Кабан.

— Дело говорят ребята, — сказал Жопен. — То, чем мы занимаемся, — это не преступления, а балет какой-то!

— Щелкунчик! — хмыкнул Лысый.

— Так это же высший пилотаж, братцы! — встал Химик. — Любой полководец мечтал бы взять город без единого выстрела. Благодаря этому парню мы имеем сейчас хорошие бабки и никто не идет по нашему следу. Нет никаких разборок, менты спокойны, конкуренты и не подозревают о нашем новом методе. То, что мы сейчас делаем, — это переворот в организованной преступности! Новое слово! Открытие на уровне получения огня с помощью спичек, когда все вокруг лупят кремнем по камню! Вам понятно?

— Это верно, кто спорит, — согласился Боржом.

— Но скучновато, — признался Лысый. — Кровь не бурлит, нет адреналина!

— Про нехватку адреналина я и сам думаю в последнее время, — сказал Химик. — А давайте, пока сценарист пишет, вот что попробуем…

На трех джипах бригада подъехала к Парку культуры и отдыха. В парке был установлен сверхсовременный аттракцион «Американские горки» — с тремя «мертвыми петлями» и с разворотом кабинок от 0 до 180 градусов.

— Командир, — обратился Химик к администратору аттракциона, — мы тебе оплачиваем три кона на этой хреновине плюс премиальные, и ты запускаешь нас три кона подряд без перерыва, идет?

— Как скажете, — тут же согласился администратор. — Для хороших людей все можно. Только если вдруг начнете просить остановить, что мне делать — останавливать или нет? — спросил он.

— Разве мы похожи на людей, которые меняют свои решения? — спросил Кабан.

— Мы все делаем до конца, понял! — сказал Мутный.

— Все понял! — заверил их администратор.

В это время агрегат пронесся над их головами, и оттуда раздались истошные вопли: «Хватит! Остановите!».

— Но даже если кто-то случайно крикнет «Остановите?» — не останавливай, — посмотрев вслед пронесшейся капсюле, сказал Химик.

— И это тоже понял, — сказал администратор, забирая у Химика деньги.

С душераздирающими криками «Хватит! Останови, козел! Хуже будет!» члены бригады, с деформированными от динамических перегрузок лицами, проделывали вместе с капсулой все запрограммированные операции и на третьем коне почти все безвольно обвисли на ремнях безопасности, отключились. Администратор с подручным вытаскивали их из капсулы и усаживали на парковой скамейке в ряд.

— Ребята, мы же договорились, все по-честному, обижаться не надо — сделал все, как вы просили, — на всякий случай, как заведенный, повторял администратор.

— Все правильно сделал, — сказал, приходя в себя, Химик. — Зато адреналину у нас теперь на год хватит!

— Ну что? — глубоко вздохнув, сказал Химик, откладывая прочитанный сценарий. — Гениально!

— Нет, серьезно? — просиял Вадим.

— Оскар без каких-либо сомнений я дал бы сходу, про Нику я уже не говорю, — твердо сказал Химик. — Ребята, — обратился он к бригаде, — возьмите по экземпляру, ознакомьтесь… А я сейчас распределю роли. Ты, если что, можешь меня поправлять, — сказал он Вадиму.

— Я полностью доверяю тебе режиссуру, — сказал мягко Вадим.

— Тогда слушайте и записывайте, — взял в руки сценарий Химик. — Роли каменщиков исполнять будут Мутный и Кабан. Ответственную роль верхового в люльке доверяю Лысому. Бубон и Боржом будут заняты наружкой.

— Небось, текста написал выше крыши! — сказал недовольно Бубон, листая сценарий.

— У тебя там ни одного слова нет! — сказал Химик.

— Вот за это спасибо! — обрадовался Бубон.

— На себя я беру роль говорящего и смотрящего, — закончил Химик. — Как тебе выбор актеров? — спросил он Вадима.

— Полностью согласен, — искренне сказал Вадим. — И, кстати, Федерико Феллини говорил, что 95 процентов успеха фильма зависит от правильного выбора актеров.

— А ты знаешь, старина Федерико прав, — обдумав эти слова, сказал Химик. — Вот стоит поменять, например, Лысого на Бубона и все — фильма нет!

— Да, я согласен с тобой, — согласился Вадим.

К подъезду дома подъехала «Вольво». Инна вышла из машины и вошла в подъезд.

— Баба приехала! — сообщил по телефону Бубон.

Он сидел вместе с Боржомом на скамейке у детской песочницы, в руках у них было по бутылке пива, а на скамейке лежали на газете две воблы. Типичные отдыхающие бомжи…

— Продолжайте наблюдение! — ответил ему Химик.

Он стоял у окна на лестничной площадке дома напротив и делал вид, что ждет кого-то.

Вскоре к дому подъехали «Мерседес» депутата и джип с охраной. Из «Мерседеса» вышел полноватый мужчина с придурковатой внешностью и в сопровождении двух телохранителей вошел в подъезд дома.

— Клиент приехал! — сообщил Химику Бубон.

— Тебя понял, — ответил Химик. — Что дальше по сценарию, помните?

— Сидим, выпиваем, — ответил Бубон.

— Все верно, — подтвердил Химик. — И ждете дальнейших указаний.

— Верно, — ответил Бубон.

Телохранители депутата вернулись в джип, а водитель «Мерседеса» походил вокруг машины и тоже сел в джип — потрепаться с ребятами.

— Каменщики! — набрав номер, позвал Химик.

— Слушаем! — отозвался тут же Мутный.

Они с Кабаном сидели на крыше дома возле тачки, нагруженной кирпичами.

— Можете приступать! Только бесшумно! — отдал распоряжение Химик. Мутный и Кабан, подхватив тачку, донесли ее до лифта, спустились на нужный этаж, открыли ведро с раствором и очень споро и профессионально стали класть кирпич — замуровывать дверь квартиры, куда только что вошел депутат.

Депутат сидел в кресле. Перед ним стоял столик, на котором были чашечка дымящегося кофе, бутылка коньяка с рюмками и тарелочка с дольками лимона.

Играла музыка, и Инна танцевала перед депутатом что-то эротическое, явно стриптиз.

— Молодец, Инка! — комментировал депутат танец Инны. — Все движения у тебя получаются естественными. Этим ты отличаешься от девок, которые танцуют в стрипбарах. Ты — настоящая гейша!

— Просто я угадываю твои желания! — сказала Инна, в танце приблизившись к депутату и поцеловав его в кончик носа.

— Поразительно! — восхитился депутат. — Именно это я и загадал! Я не хотел эротики — просто знакового прикосновения!

— Ты забываешь, что я закончила МГУ и работала в лаборатории исследования аномалий электромагнитных колебаний! Гейши о таком понятия не имеют! — сказала, танцуя, Инна, одновременно расстегивая на спине бюстгальтер.

И в этот момент у депутата зазвонил телефон.

— Депутат, — говорил Химик, — твоя жена знает, где ты?

— Кто это? — насторожился депутат. — Что за шутки!

И сделал знак Инне приглушить музыку.

— Это не шутки, дорогой товарищ олигарх, — усмехнулся Химик. — Подойди и посмотри в глазок двери…

— И что я должен там увидеть? — спросил депутат, а сам осторожно направился к двери и сделал Инне знак следовать за ним.

— Могу сказать, что, — ответил Химик. — Темноту, черноту! Потому что твоя дверь замурована и заминирована. А выйти из этой ловушки без взрыва, телевидения и прочего шума ты можешь, только если выполнишь мои условия.

Депутат достал пистолет и шепнул Инне:

— Открой дверь!

Инна, ничего не понимая, смотрела то на дверь, то на депутата.

— Что там. Костя?

— Ничего, не бойся! Открой! — зловеще шептал депутат. — Я тебя прикрою! Давай, смелей!

Инна подошла к двери и дрожащей рукой открыла ее — вместо выхода была кирпичная стена.

— Ну как? — говорил Химик по телефону, посматривая в листок со сценарием. — Убедился?

— Что ты хочешь? — спросил депутат, сделав Инне знак, что все под контролем, паниковать нечего.

— Ты сейчас отправишь за ненадобностью своих телохранителей, а после этого к тебе поднимется мой представитель. И он тебе все скажет, — продолжал Химик, читая текст прямо с листа. — Я надеюсь, что ты не начнешь в панике делать глупости, проявлять ненужную в данном случае инициативу — при любой твоей оплошности тут же будут вызваны по этому адресу твоя жена, телевидение и все оттенки прессы — от желтой до коричневой! Шоу будет грандиозным! Телезрители, ты и твоя жена получат по максимуму!

— Я выполню твои условия, — мрачно согласился депутат.

Джип с телохранителями развернулся и уехал. За ним последовал и «Мерседес».

— Тачки уехали, — передал Бубон, постукивая воблой по скамейке.

— Лысый, твой выход! — передал по другой трубке команду Химик.

Во двор въехала машина с люлькой для верховых работ. В люльке находился Лысый, одетый в оранжевый комбинезон с надписью «Кавасаки». Машина встала недалеко от подъезда и штанга, выпрямляясь, подняла люльку к нужной квартире на пятом этаже.

— Костя, что происходит? — Инна явно нервничала. — Почему нас замуровали? Это чья-то шутка?

— Я бы хотел, чтобы все оказалось шуткой, — сказал депутат. — Ну что за страна, что за люди! — застучал он руками по стене. — Нигде от них не скроешься! А ведь у нас у всех были одинаковые стартовые возможности — борись, завоевывай, выдумывай, в конце концов! Стань олигархом, депутатом, губернатором! Нет, им обязательно надо отнять чужое — больше ни на что не способны!

— Что они хотят отнять у тебя? — спросила Инна, и тут с балкона постучали.

— Ой, кто это? — перепугалась Инна.

— Открой, это парламентер! — сказал депутат. — Ну, артисты, ну насмотрелись американских фильмов! Цирк!

Инна открыла дверь, и в комнату вошел Лысый.

— Я очень извиняюсь, — сказал он. — У вас дверь замурована, и поэтому я воспользовался таким экстравагантным способом.

— Ладно, мы не в театре — к чему такие слова! Говорите, чего вы хотите? — спросил депутат, усаживаясь в кресло и предлагая сесть Лысому.

Лысый задумчиво посмотрел на свою ладонь, где у него явно имелась подсказка и сказал:

— Мы хотим одного — чтобы ваша нервная жена не узнала ничего об этом уютном гнездышке и о существовании такой очаровательной женщины, — сказал Лысый, показав на Инну. — И за то, что мы будем хранить эту ваша тайну, мы просим сущий пустяк.

— Сколько? — спросил депутат.

— Пять миллионов, — просто сказал Лысый.

— Рублей? — спросила Инна.

— Вопрос считаю чисто женским, — после секундной паузы, вспомнив реплику на этот случай, сказал Лысый.

— А не слишком ли это много за такой шантаж? — спросил депутат. — Дав жене половину этой суммы, я получу от нее любую индульгенцию…

— Допустим, я соглашусь с вами, хотя по поводу нрава вашей жены у нас другие сведения. А что прикажете делать с прессой, телевидением и вашими избирателями? Ведь разъяренная жена устроит вам здесь сцену не из «Лебединного озера»! — сказал все это Лысый, посматривая уже на ладонь другой руки.

Депутат при словах о нраве жены нервно поежился — пуля попала в цель.

— Но, впрочем, это ваше дело, — сухо прочел Лысый текст на манжете рубашки и направился к балкону.

— Подождите! — остановил его депутат. — Мы ведь разговариваем.

Лысый остановился.

— Торг уместен? — спросил депутат.

— Нет. — сказал Лысый. — Сумма может измениться только в сторону повышения, если с вашей стороны не будет проявлено благоразумие. В виде штрафных санкций, именуемых в просторечии счетчиком.

— Все понял, — быстро согласился депутат. — На какой банк желаете, чтобы я выписал вам чек? — спросил депутат, доставая ручку и чековую книжку.

— О чеке не может быть и речи, только наличные, — сказал Лысый.

— Но где я возьму вам столько наличных? — плаксивым голосом спросил депутат.

— Это ваши проблемы, — сказал Лысый. — Учтите, все телеканалы и ваша жена находятся у нас сейчас в режиме «стенбай». Ждать долго мы не можем…

Депутат подумал, прикинул, видно, все «за» и «против» и решился.

— Я не уверен, что такая сумма у меня здесь наберется… Вы присаживайтесь, пожалуйста, — снова пригласил он Лысого сесть в кресло, прошел в угол комнаты и открыл в стене шкафчик, в котором оказался сейф. Он собрал и вывалил все содержимое сейфа на столик перед Лысым: — Считайте.

— Я на глаз вижу, что до искомой суммы тут не хватает 120 тысяч, — сказал Лысый, цепким взором окинув лежащие на столе пачки долларов.

— Пересчитай, пожалуйста, — попросил депутат Инну.

Инна поспешно пересчитала пачки.

— Ты знаешь, он оказался прав! — пораженно сказала она.

— Это мой единственный природный талант, на глаз определять сумму, — сказал Лысый. — Ну, что будем делать?

— А так разойтись мы не можем? — спросил депутат.

— Если я доложу шефу, — поднял руку с телефонной трубкой Лысый, — могут последовать штрафные санкции.

— Подождите! — остановил его депутат. — У меня, кажется, есть еще немного, — он достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на спинке стула, конверт. — Здесь сколько? — бросил он конверт на стол.

— Пятьдесят тысяч! — угадал Лысый, не открывая конверта. — Осталось семьдесят.

— Поразительно! — в самом деле был поражен депутат. — Вам бы цены не было, если б вы могли присутствовать на моих сделках. Слушай, может, договоримся? Ты в обиде не останешься!

— Не отклоняйтесь от темы, — холодно сказал Лысый. — Не забывайте о штрафных санкциях. В сущности, мы ведь не так уж много просим за ваше спокойствие и благополучие. Но осталось еще семьдесят тысяч.

— Вот мои часы, — снял с руки «Роллекс» депутат. — Они стоят сто тысяч.

— Учитывая, что у нас не скупка, можем взять за двадцать, — повертев в руках часы, сказал Лысый. — Осталось пятьдесят.

— Инна, прости, я тебе все возмещу, — обратился к Инне депутат. — Твои серьги и кольца.

— Простите, но личные вещи женщины я взять не могу, — сказал Лысый. — Принципы наши не позволяют…

Инна с благодарностью посмотрела на Лысого.

— Но это все я ей подарил и завтра же ей все возмещу…

— Нет, мы этого сделать не можем, — был непреклонен Лысый.

— Что же делать? — спросил депутат. — Банковский чек ведь вы не берете?

— Естественно, — согласился Лысый. — Но мы можем взять ваш «Мерседес».

— За пятьдесят тысяч? — чуть не задохнулся от такой наглости депутат. — Эта машина стоит 250.

— Сами понимаете, мы ее сможем использовать только на запчасти, — сказал Лысый. — Мороки с ней будет предостаточно…

— Но ведь я могу дать команду, и шофер через полчаса привезет на том же «Мерседесе» оставшиеся 50 000, - сказал депутат.

— Тогда уже вступят штрафные санкции, и шофер должен будет привезти 250 000, - сказал Лысый.

— Черт с вами — берите «Мерседес»! — махнул рукой депутат.

— Спускается! — передал информацию по телефону Бубон.

— Будь готов в случае чего прикрыть Лысого, — распорядился Химик.

— Ну, это понятно, — сказал Бубон.

Машина с люлькой выехала со двора, а к подъезду подкатил «Мерседес». Шофер вышел из машины и с интересом оглядывался.

К нему подошел Боржом, постоял рядом — шофер даже отодвинулся от него, слишком пахло от того воблой и пивом.

— Ты, интеллигент, давай ключ! — сказал ему Боржом, убедившись, что все чисто.

— А, значит, это вы? — удивился шофер и отдал Боржому ключ.

— Стой здесь и никаких звонков! — приказал ему Боржом. — Иначе шеф твой взлетит в воздух, а ты на мушке. Понял?

— Все понял, — сказал шофер.

Боржом сел в машину и уехал.

Мутный с Кабаном быстро стали разбирать кладку из не успевших схватиться раствором кирпичей.

Лысый отпустил машину с люлькой и пересел в «Мерседес» к Боржому.

— Ну, вроде нормалек? — спросил Боржом, трогая машину.

— Все по сценарию, — ответил Лысый, похлопав свою сумку. Зазвонил телефон у Боржома.

— Слушаю, бугор! — сказал Боржом.

— Подвези Лысого к моей машине, а сам дуй к Позитрону, пусть проверит машину на маячки, — отдал распоряжение Химик.

Мутный с Кабаном нагрузили кирпичами тачку и покатили ее к лифту.

— Можете выходить, господин депутат, — сказал в трубку Химик. Он сидел в своей машине. Рядом с ним уже сидел Лысый. — Выход открыт и разминирован. Желаю успехов в законотворческой деятельности и личной жизни! — сказал он и тронул машину.

— Открой дверь, — сказал депутат Инне. — Там уже все должно быть нормально.

Инна подошла к двери и открыла ее — выход был свободен.

— Хорошо сработали, — пришлось признать депутату. — Как последнего лоха, обработали меня! Представляешь, из меня сделали лоха! — не мог поверить он. — Из меня, который сам может лохотронить кого хочешь! Ну, дела! Ну время пошло! — носился по комнате депутат.

— Успокойся, Костя! Скажи лучше, сможешь ты их найти и все вернуть? — участливо спросила Инна. — Что ты теперь будешь делать?

— Веселиться буду, — мрачно сказал депутат, включая музыку. — Пить буду, расслабляться буду, получать удовольствие от жизни! Самый лучший рецепт для таких случаев. Не всегда ведь мне накалывать других. Пусть один раз и меня наколют. Там следят за справедливостью, — поднял он вверх палец. — Танцуй, Инка!

Вадим сидел в своей машине у проходной завода. Дожидался, когда выйдет отец.

— Папа! — окликнул он отца. — Садись, подвезу!

Отец, заулыбавшись, направился к машине.

— В самом деле, у сына машина, а я на метро домой еду! — сел он в машину. — Чего это ты вдруг?

— Проезжал недалеко и решил тебя подхватить, — сказал Вадим, трогая машину.

— Ну, как идут съемки? — поинтересовался отец.

— Полным ходом, — ответил Вадим.

— Это второй твой сценарий уже в производстве, да?

— Нет, уже третий, — прикинул Вадим.

— Ты что их, как блины печешь? — удивился отец.

— Ну, если вышел на свою тему — дальше все просто, — сказал Вадим. — Сюжеты идут один за другим. К тому же это короткометражки пока.

— Ну, я рад за тебя, — сказал отец. — Выйдешь и на полнометражные, я надеюсь. А у меня полный атас. Тему старую прикрыли, а с редкоземельными металлами не так все просто оказалось. Не знаю, что за советчик был у этого Семыкина. Наше оборудование для их задач не подходит… так что наш завод, я думаю, у него боком выйдет. Или перепродаст кому-то.

— А за сколько он его купил? — поинтересовался Вадим.

— Да по бросовой цене — говорят, за миллион зеленых, — сказал отец. — У нас ведь такие предприятия можно скупать пучком за гроши.

— А завод может быть рентабельным? — спросил Вадим.

— Может, я давно советовал нашему бывшему директору, написал докладную. Если чуть-чуть перепрофилировать наше оборудование, то мы могли бы выпускать отличные цельнометаллические термосы. Намного дешевле тех, что мы ввозим из-за границы. Но директор как-то пропустил мое предложение мимо ушей… А ведь это дало бы возможность продолжать наши исследования по искусственной гравитации…

— Да, это тоже тема для сценария, — задумчиво сказал Вадим.

— Ты мне скажи, сценарист, почему мы не могли просто днем зайти в эту квартиру и вскрыть сейф? — Химик с интересом смотрел на Вадима. — Это мне уже сейчас пришло в голову. Ведь проще бы все было, забрали бы эти бабки и с концами. Без всяких строительных работ, автоподъемника…

— Ну, во-первых, — стал отвечать Вадим, — гарантии четкой не было, что сумма в сейфе будет достаточная. Так, со слов женщины информация. Могла и преувеличить. Во-вторых, любое ограбление — это работа милиции, и нет гарантии, что кто-то из соседей кого-то вдруг не увидел, потом может узнать, опознать и все такое.

— А ты думаешь, депутат бы заявил в милицию? Какой ему смысл? — спросил Химик.

— А раз с ним любовницу не застукали — у него руки развязаны. Скажет, конспиративная квартира нашей партии, похищены членские взносы или что-то в таком роде… И милиция должна искать. И еще вдруг кто-то из высоких чинов поставит на свой личный контроль…

— Да этот личный контроль еще ни разу ни к каким результатам не приводил, — отмахнулся Химик. — Операции по перехвату называют «Буран», «Ураган», «Вихрь-антитеррор» — и что, пшик! Лучше бы называли «Пение соловья», «Пушистый одуванчик», «Дуновение ветерка» — было бы адекватно их действиям.

— В принципе согласен, но раз на раз не приходится, — сказал Вадим.

— Смотри, как ты продумываешь свои сценарии! Прямо как гроссмейстер свои партии! — отметил Химик.

— Это еще не все, — сказал польщенный замечанием Химика Вадим. — Если б вы просто взломали квартиру и сейф, то у вас не было бы «Мерседеса» и «Роллекса», — напомнил Вадим. Не говоря о 50 000 в кармане.

— Ну, мастер ты! — восхищенно развел руками Химик. — Почему твои сценарии Игорь не берет?

— Там у меня другая тема была, в основном, про любовь, — сказал Вадим. — А это сейчас, как говорят, не в кассу. Может, вот новый сценарий, который я напишу под твоим руководством, запустят, — сказал Вадим. — Для этого Игорь Михайлович меня и направил к вам.

— А столько, сколько я плачу за твои сценарии, он тебе заплатит? — спросил Химик, протягивая Вадиму пухленький конверт.

— Нет, что ты! — сказал Вадим, уже без комплексов забирая конверт. — Столько, сколько у вас, я б там ни за что не заработал!

— Да, еще один у меня вопрос к тебе. Если не захочешь — не отвечай.

— Слушаю.

— Вот эта любовница депутата, это ведь твоя знакомая, верно?

— Да, моя школьная подруга.

— И ты ревнуешь ее к этому депутату и так свел с ним личные счеты? — спросил Химик.

— Я его вообще не знаю, не видел ни разу в лицо. И не ревную. Наверное, потому, что у меня с моей бывшей одноклассницей ничего никогда не было.

— Но хотел бы, чтобы было? — спросил Химик.

— Да, — честно сказал Вадим. — Но я не в ее вкусе.

— А ты стань, — сказал Химик. — Стань таким, каким она хочет, чтоб ты был. И мы поможем, придумывай сценарий, но чтоб эта одноклассница была твоя, а не депутата. Мы должны везде побеждать — на суше и на море! Договорились?

— Я бы с удовольствием, — сказал Вадим.

— Пиши сценарий и сам же будешь его ставить, — твердо сказал Химик. — Эту одноклассницу ты заслужил. А вот теперь слушай наводку мою. Есть чиновник — молодой, нахальный и тот еще лапошник, берет помногу и никого не стесняясь. Не знаю, сколько у него накопилось в оффшорах, но только наличными здесь у него попрятано в разных тайниках — в квартире, на даче, еще где-нибудь, не знаю — лимонов 150, не меньше. Любовниц не имеет, во всяком случае, постоянных, с работы обычно едет домой, в семью, единственное увлечение — любит летать.

F ¦

— Как летать, на чем? — заинтересовался Вадим.

— На самолетах. На обычных таких, пропеллерных, вроде кукурузника. Я в них не разбираюсь, но можем узнать модель.

— Мне кажется, этого достаточно для сценария, — глаза Вадима остановились на какой-то точке поверх головы Химика.

— Уже чувствуешь сюжет? — заинтересованно смотрел на Вадима Химик.

— Да, — сказал Вадим. — Пока в общем, без деталей…

— Давай пиши, теперь у тебя свой кабинет, тебе там никто мешать не будет, — сказал Химик и повел Вадима в соседнюю комнату.

На двери ее висела табличка: «Сценарный отдел».

— А почему «Отдел»? — удивился Вадим. — Я ведь один работаю.

— Верно, — сказал Химик. — Но раз дела идут хорошо, возможно, мы будем расширяться и возьмем тебе помощников. Ты им идею в общих чертах набросаешь, а они будут разрабатывать детали. Я считаю, писать текст для Бубона или Жопена тебе западло. Ты должен парить высоко, заниматься только идеями. Согласен?

— Возможно, ты и прав, но диалоги обычно придают сценариям некий шарм, который может потеряться, если этим займутся другие.

— А как в Голливуде? — возразил Химик. — Я знаю, что у них есть специальные люди для диалогов, для гегов. Автор только дает идею, сюжет.

— Ну, Голливуд — это целая индустрия! — присвистнул Вадим. — До них нам далеко.

— Не зарекайся, — сказал Химик. — Я чувствую, скоро мы сможем многое!

— А мы можем купить завод? — спросил Вадим. — Есть возможность приобрести его очень дешево.

— Вот провернем сценарий с этим летчиком и купим завод. Мы должны стать владельцами заводов, газет, пароходов! Таковы мои планы. Ну, как тебе твой кабинет?

Кабинет был очень хорошо обставлен, на стене висели со вкусом подобранные репродукции, а компьютер, принтер и сканер были наисовременнейшими.

— Отлично все. Хочется сесть и работать! — искренне сказал Вадим.

— Вот сиди и твори! — усадил его в кресло Химик и включил компьютер. — Что захочешь — чай, кофе, поесть — заказывай, моя секретарша тебе все принесет. Жду сценарий.

Вечером, сидя в своей машине, Вадим ждал, когда приедет Инна.

Наконец показалась ее машина. Вадим тут же подъехал, когда она припарковалась.

— Привет, как дела? — подошел к ней Вадим.

— Ты не представляешь, что я пережила вчера. Думала все, мне конец! — тут же зашептала Вадиму Инна, оглядываясь по сторонам. — На моего депутата было совершено нападение и именно на той квартире, которую он снимает для меня. Ты представляешь!

— Ты была там?

— В том-то и дело! Я принимала участие во всем этом! Ты не представляешь, как все опасно — в любой момент могла начаться перестрелка, а мой депутат все опасные дела на меня валил — открой ему дверь, а дверь, оказывается, была заминирована, представляешь?

— И ты открыла?

— А что делать — открыла. А там глухая стена, нас, оказывается, замуровали! В общем, второй раз родилась, — подвела итог Инна.

— Ты смотри, значит, рискованно иметь дело с депутатом, — вздохнул Вадим.

— Еще как! Представляешь, взяли все, что было у него в сейфе, еще часы, «Мерседес». И этот негодяй хотел отдать им еще мои сережки и кольца! Как вспомню — в дрожь бросает, — закончила Инна.

— Успокойся, — сказал Вадим. — Хочешь, поедем поужинаем в ресторане?

— Очень хочу! — обрадовалась Инна. — Я ведь сто лет уже в ресторанах не была.

Они ехали по относительно пустой улице, и вдруг их обогнал джип, подрезал довольно рискованно. Вадим затормозил:

— Что за олухи!

А «олухи» остановили машину, из нее вылезли двое с монтировками (это были Жопен и Кабан) и угрожающе направились к машине Вадима.

— Вадик, не выходи! — схватила его за руку Инна. — Лучше уехать!

— Не беспокойся! — сказал Вадим и нажал кнопку на телефоне:

— Охрана! — сказал он в трубку. — Срочно ко мне! Ищите по маячку и навигатору.

И вышел из машины.

— Ну что, урод, хочешь, чтобы мы тебя начали убивать или заплатишь за поврежденную машину? — спросил Кабан.

— Сильно повредил? — спросил Вадим.

— А ты не видел? — подошел вплотную к нему Жопен. — И красотка твоя не видела? — заглянул он в лобовое стекло.

— Сколько вы хотите? — спросил Вадим.

— Вот это уже разговор, — довольно хмыкнул Кабан.

— Пять косарей зеленых, — сказал Жопен. — Новый бампер будем ставить!

— Что-то вы загнули, ребята, — сказал Вадим. — И к тому же я с вас хотел столько же попросить за то, что подрезали меня. Я таких вещей обычно не прощаю!

— Ты что, гнида! — замахнулся было на Вадима Кабан монтировкой, как с двух сторон возле них затормозили два джипа и выскочившие оттуда ребята из бригады Химика мигом скрутили Кабана и Жопена. Те тут же гнусаво заканючили:

— Да мы просто пошутили! Отпустите, пацаны, мы больше не будем.

— Что с ними делать, Вадим Петрович? — спросил Бубон, явно игравший старшего в охране.

— Отпустите! — сказал Вадим, сел в машину и поехал.

— Слушаюсь! — крикнул Вадиму Бубон и громко приказал: — Пару раз все же врежьте им…

Инна была в шоке.

— Вадька, откуда у тебя охрана? Кто ты? Я думала, они сейчас нас уничтожат, эти гориллы!

— Со мной ты не должна думать «об этих глупостях», как говорят в Одессе, — сказал Вадим.

Вадим и Инна заканчивали делать заказ, когда заиграл оркестр.

— Пойдем, потанцуем! — оживилась Инна.

- ¦ А пить что будете? — спросил официант.

— Шампанское! сказала Инна. — «Вдова Клико!»

— Двести долларов бутылка, — шепотом напомнил Вадиму официант.

— Нас интересует марка, а не цена! — сказал Вадим и ведомый Инной вышел на танцевальную площадку.

Небольшой инструментальный составчик играл популярную сентиментальную мелодию, играл негромко и хорошо. Вадим обнял Инну за талию, а та прижалась к нему. Первые несколько па протанцевали молча. Вадим переваривал свои ощущения, да и Инна, очевидно, тоже.

— Вадик, ты не представляешь, как мне хорошо сейчас! — заговорила Инна. — Впервые за последние годы получаю от жизни удовольствие. Танцую, потому что хочется, прижимаюсь к тебе, потому что мне это приятно, и могу ничего просто так не болтать, потому что ты все про меня знаешь. Эх, Вадька, почему ты так долго был бедным студентом?

— Ты знаешь, Инна, я ведь еще со школы ломал голову, как бы научиться делать деньги, но ничего не получалось у меня. И только когда стал заниматься любимым делом — писать сценарии, деньги у меня появились, — признался Вадим.

— Ты не подумай, что я такая меркантильная, — говорила Инна. — Просто я не могу жить бедно — я себя уважать не буду!

— А кто с этим спорит? — согласился Вадим. — Лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным.

— Понимаешь, Вадька, цель моей жизни — жизнь наверху! Не внизу, где занимают деньги до получки, носят старые вещи, пока они не рассыплются, ездят в душном автобусе. А там, где денег не считают, покупают то, что понравится, едут, куда хотят и когда хотят. Ты можешь меня повезти на Кипр!

— В любой момент — туда ведь не нужна виза, — ответил Вадим. — Хочешь, прямо сейчас и полетим?

— Видишь, тебя не волнует, сколько стоит туда билет, и какие там цены в отелях, а только нужна ли туда виза! — отметила Инна. — Значит, ты уже наверху, Вадька, поздравляю тебя!

Инна потянулась к Вадиму и поцеловала его в губы.

За ними уже давно следил инин депутат, сидевший с приятелями за дальним столиком.

Как бы телепатически почувствовав его взгляд на себе, Вадим спросил Инну:

— А как ты поедешь на Кипр? Что скажет твой депутат?

— Я об этом сейчас меньше всего думаю, — сказала Инна, вновь целуя Вадима.

Депутат, весь напрягшись, следил за ними, а когда танец закончился, он сказал своим спутникам:

— Извините, я сейчас!

За ним тут же поднялись с соседнего столика его телохранители.

— Я никуда не выхожу, сидите, — сказал им депутат и пошел к уже севшим за свой стол Вадиму и Инне.

— Инна, дорогая, я не хотел тревожить тебя во время танца, — сказал он, останавливаясь возле Инны. — Но ты так себя вызывающе вела, что я прямо растерялся. Ты что, Инка, разлюбила меня, что ли? Целуешься с посторонним мужчиной?

— Да, Костик, — просто ответила Инна. — Это случилось буквально пять минут назад!

— Ты не шутишь? — спросил, присаживаясь за стол депутат. — Неужели так быстро можно разлюбить и тут же влюбиться?

— Можно, — сказала Инна. — Я теперь люблю вот этого юношу. А ты меня любишь, Вадим? — потянулась она к Вадиму.

— Я люблю тебя с пятого класса, — ответил Вадим.

— Вот видишь, Костик, и он меня любит! — радостно сказала Инна. — А в таких случаях обычно третий бывает лишний! — рассмеялась она.

— Ну, раз такая любовь с пеленок! Что-то я попал в черную полосу — средь бела дня грабят, любовниц уводят! Пора лечь на дно, пока еще чего-нибудь не произошло!

Депутат тяжело поднялся и устало пошел к своему столику.

— Ты в самом деле меня любишь? — страстно спросил Вадим.

— Да, — сказала Инна. — Я всегда тебя любила, Вадька, еще со школы, а сегодня снова полюбила. И захотела. А ты меня хочешь? — спросила Инна.

— Очень! — честно сказал Вадим.

Очень-очень? — спросила Инна.

— Очень-очень! — ответил Вадим.

Это плохо, — сказала Инна.

Почему? — удивился Вадим.

Потому что ты можешь разочароваться во мне, — сказала Инна.

— Почему?

Сильная любовь быстро может перегореть.

— Почему? — опять тупо спросил Вадим.

— По кочану, сказала Инна. — Теперь этот депутат нам весь вечер испортит. Отменяй горячее, съедим закуски и свалим отсюда, идет?

— Как скажешь, — сказал Вадим и подозвал официанта.

Они вышли из ресторана и сели в машину Вадима.

— Поедем в суши-бар, хочешь? — спросил Вадим.

— А ты знаешь, есть мне уже не хочется, — сказала Инна. — Пить и танцевать тоже…

— Жаль, — печальным голосом сказал Вадим.

— Я бы могла пригласить тебя на эту квартиру, которую он для меня снял, — сказала Инна. — Попить кофе. Но вдруг этот ревнивый козел туда нагрянет с проверкой?

— А мы можем попить кофе где-нибудь в другом месте, — сказал Вадим.

— Например? — спросила Инна.

— Ну, например, в кофейне на Арбате, — сказал Вадим.

— Вадька, ну как ты пишешь сценарии, не пойму! — тряхнула его за лацканы пиджака Инна. — Где твоя творческая мысль? Фантазия? Ведь если женщина хочет пригласить тебя на пустующую квартиру попить кофе и если в данный момент этого сделать нельзя, что должен предложить мужчина? Ну, сценарист, думай!

Вадим поднял вверх глаза, как он обычно делал, сочиняя сценарии.

— Ну что, придумал? — смотрела на него с некоторым сожалением Инна.

— Да, — сказал Вадим. — Герой должен предложить что-то равноценное. Поехать в такую же пустую квартиру…

— Правильно! Она у тебя есть? — спросила Инна.

— Нет, — честно сказал Вадим.

— Значит, на этом все и закончится? — спросила Инна. — Нет друзей, способных уступить часа на два свою квартиру, родственников, уехавших в турпоездку? Думай, сценарист! Ты ведь мечтал обо мне? — заглянула она в глаза Вадиму.

— Да, мечтал и мечтаю, — ответил Вадим. — Но ни таких друзей, ни родственников у меня нет. Есть только офис и там мой кабинет, — вспомнил Вадим.

— Ну, это уже кое-что, — сказала Инна. — Поехали туда!

— Но там охрана, меня могут не впустить, — сказал Вадим. — В этом здании еще много других фирм…

— Вадим, а ведь есть очень простой выход, — сказала Инна. — Как он тебе не приходит в голову?

— Здесь, в машине? — осенило Вадима.

— Фу, это удел прыщавых юнцов-американцев! — сказала Инна. — Думай, сценарист!

— В мотеле! — сказал Вадим после напоминания об американцах.

— Почти горячо! — сказала Инна. — Только у нас мотелей нет. Ну! Что у нас есть?

— Гостиницы! — догадался Вадим. — Но ведь там смотрят в паспорт.

— Раньше смотрели, а сейчас заплати, и нет проблем, — сказала Инна.

— Ты согласна поехать со мной в гостиницу? — спросил дрогнувшим голосом Вадим.

— Да, в ближайшую, — сказала Инна. — Потому что мне не терпится распотрошить тебя!

— Едем! — недоверчивым взглядом посмотрел на нее Вадим и сорвал машину с места.

Они лежали в номере гостиницы, и за окном то и дело вспыхивала реклама, освещая счастливое лицо Вадима. Из приемника лилась обволакивающая музыка.

— Вадька, а ты действительно хочешь снять меня в кино? — спросила Инна. — С детства ведь обещаешь!

— Обязательно сниму, — сказал Вадим. — Я для тебя специально роль теперь напишу.

— Ты думаешь, у меня получится?

Инна положила ему голову на грудь.

— Еще как! — сказал Вадим. — Ведь на тебя просто смотреть — одно удовольствие. А если ты еще в прикольном сюжете, да если начнешь танцевать стриптиз!

— Тебе понравилось? — спросила Инна.

— Спрашиваешь, — сказал Вадим. — Мне все не верится, что у нас это все же произошло. Поверишь, с пятого класса я об этом мечтаю.

— Что ты понимал в пятом классе! У тебя и рефлексов тогда никаких не было!

— А вот хотел тебя, честное слово! Представлял тебя голую! — признался Вадим.

— Хулиган! А я ни о чем таком тогда и не думала! — поразилась Инна. — Видно, это твой сценарный талант так генерировал твое воображение, — догадалась Инна. — Может быть?

— Не знаю, — сказал Вадим. — А в восьмом классе, если б ты согласилась, я уже все знал, и у нас мог родиться даже ребенок.

— Ничего себе! Значит, ты уже имел женщину? — стукнула его по груди Инна. — А я тогда первый раз в жизни поцеловалась с Витькой Лернером и перепугалась до смерти…

— Вот поэтому у Витьки и был тогда трехдневный понос! — мстительно сказал Вадим. — Помнишь, скорая отвезла его в инфекционку?

— Это ты сделал? — спросила Инна.

— Да, это был мой первый сценарий, — гордо ответил Вадим.

Самолет, урча, набирал высоту. Управлял им Валерий Земнухов — тот самый чиновник-лапошник, о котором Химик говорил Вадиму.

Как только самолет набрал высоту, вдруг зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Земнухов.

— Посмотрите, пожалуйста, на левый элерон. Что вы там видите? — сказал незнакомый голос.

— А кто это? — недовольно спросил Земнухов и одновременно покосился влево.

На крыле мигал невесть откуда взявшийся красный маячок.

— Сигнальную лампочку видишь? — спросили в трубке.

— Вижу. Откуда она взялась? Кто это? — стал раздражаться Земнухов.

— Эту лампочку поставили мы. Она связана со взрывчаткой — 500 грамм в тротиловом эквиваленте. Во сколько лимонов ты оцениваешь свою жизнь? — спросил Химик.

Пред ним лежал сценарий.

— Брось шутить! Кто ты? — Земнухов уже почувствовал, что с ним не шутят.

— Учти: если ты будешь дальше играть в несознанку — мне надоест, я нажму кнопку, твой самолет рассыплется, а я поеду домой. Ну, не получилось, буду считать я. И все. Тебя такой расклад устраивает? — добросовестно читал текст сценария Химик.

— А какой может быть еще? — спросил Земнухов.

— А вот такой: ты звонишь своим доверенным людям, они собирают по сусекам пятьдесят лимонов и привозят в указанное место. После этого мы отключаем наш прибор, и ты благополучно приземляешься. Но учти: время у тебя только то, на которое хватит горючего. Так что не тяни.

— У меня таких денег нет по сусекам! — завопил Земнухов. — И почему лампочка стала мигать чаще?

— Потому, что мы перевели систему в положение «Стен-бай». Так что не тяни время. Мы знаем точно, что такие деньги у тебя есть, даже намного больше. Помни, жизнь дороже…

— 25 лимонов я еще могу найти за это время, — стал торговаться Земнухов.

— Посмотри на лампочку!

Лампочка замигала еще чаше.

— Учти, я могу ввести штрафные санкции и сумма увеличится, — читал свою реплику Химик.

— Называй место, — выдавил из себя Земнухов. — И выключи свою лампочку.

— Полностью выключить не могу, — ответил Химик. — Просто отключу «Готовность к взрыву»…

— Да, вот так!

Земнухов покосился на переставшую часто мигать лампочку.

— Слушай меня, — продолжал Химик. — Возле твоей дачи, квартиры и рабочего кабинета есть по одному моему человеку. Какое место тебя устраивает?

— Возле квартиры, — сказал Земнухов.

— Отдавай нужные распоряжения, и когда деньги будут готовы, я скажу тебе кому их отдать.

— Оставь свой телефон, — попросил Земнухов.

— Номер ведь у тебя отпечатался — звони, — сказал Химик. Отключил телефон и сказал сидевшему рядом с ним Лысыму: «Тьфу-тьфу-тьфу, вроде все идет по сценарию».

— Скажи мне, Химик, откуда этот маменькин сынок, полный фраер сценарист, кнокает лучше нас в наших же делах? — с душой спросил Лысый. — Он же сроду ни на одном деле не бывал!

— Дело в таланте, — задумчиво сказал Химик. — Ведь все кино, что ты видел в своей жизни, придумали вот такие же фраера, как наш сценарист. Они придумывают потрясающие истории про инопланетян, про вурдалаков, про первобытный мир, про Кинг-Конга, про Черепаху, про чудовище Франкенштейна. И ты думаешь, они там были, все видели? Нет, дорогой Лысый, все это они придумали в своей голове, и в этом их талант. А у нас талант практиков-исполнителей. А это тот самый талант, которого у сценаристов нет. Так что я за разделение труда по способностям в любой сфере деятельности человечества…

— Химик, а ты ведь тоже у нас с каким-то талантом, — посмотрел вдруг новыми глазами на Химика Лысый.

— И ты Лысый тоже с талантом, иначе я бы тебя не выдвигал на передовую.

— Мать мне всегда говорила, что у меня есть талант, а вот какой, так и не сказала, — грустно сказал Лысый.

И тут зазвонил телефон.

— У меня все готово, — сказал Земнухов. — Кому отдавать деньги?

— При выходе из твоего подъезда стоит человек с воздушными шарами. Пусть отдадут деньги ему и не думают следить или задерживать. Сам понимаешь, почему…

— Понимаю, — сказал Земнухов.

— Устройство отключу через пять минут после того, как человек мой проверит деньги.

— Там все будет честно, можешь верить мне, — сказал Земнухов.

— Мой человек ждет, — сказал Химик и отключил телефон.

У подъезда дома стоял Мутный со связкой воздушных шаров. Из подъезда вышла женщина и передала ему большой чемодан.

— Здесь все, что просили, — сказала она.

— Подержите, пожалуйста.

Мутный передал ей связку с шарами, и тут возле него затормозил автомобиль, за рулем которого сидел Боржом. Мутный сел в машину, и та с визгом сорвалась с места.

Женщина выпустила шары, и они улетели в небо.

— Бугор, по виду все нормально! — сообщил Мутный, проверяя содержимое чемодана.

— Ты все же пересчитай, — посоветовал Химик. — И сообщи результат.

Тут же позвонил Земнухов.

— Ну, получили? Выключай теперь свою машинку — пойду на посадку.

— У тебя на сколько минут топлива осталось?

— Минут на двадцать, — сказал Земнухов, посмотрев на прибор.

— Так полетай еще немного, пока мои ребята деньги пересчитают.

— Ты думаешь, просто летать, когда под крылом адская машина тикает? — спросил Земнухов. — Поверь на слово, я все сделал точно, мне моя жизнь дороже…

Лысый в это время говорил по телефону с Мутным и сделал знак Химику — сумма в порядке.

— Ну раз так — можешь приземляться, — сказал Химик.

— А устройство отключишь? — спросил Земнухов.

— Я уже отключил, — сказал Химик.

— А почему лампочка мигает? — спросил Земнухов.

— Ну и пусть мигает, тебе то что? — ответил Химик. — Кроме этой лампочки и реостата, больше на твоем самолете ничего нет. Прости за обман.

— Как нет? А взрывчатка? 500 грамм в тротиловом эквиваленте! Куда она делась? — не мог врубиться Земнухов. — Могу я приземлиться или нет? Мы же с тобой договорились, что взамен я получаю жизнь!

— Я тебя обманул, — уже не по сценарию втолковывал летчику Химик. — Никакой взрывчатки на твоем самолете не было. Это лохотрон!!! Суперлохотрон, понимаешь?

— Как лохотрон? — все не мог понять Земнухов. — А где взрывчатка? Бабки получил, а лампочка еще мигает! — вопил Земнухов.

— Ладно, выключаю систему, — поняв бесполезность такого разговора, сказал Химик и нажал на кнопку телефона.

Лампочка на борту самолета перестала мигать.

— Вот, теперь другое дело, — облегченно вздохнул Земнухов. — Теперь попробую сесть.

Самолет пошел на посадку.

— Что за дубина! — пораженно говорил Химик Лысому. — Накопить такое состояние смог, а простых вещей не понимает. Значит, деньги и мозги находятся в разных измерениях…

— Лучше быть в том измерении, где они в одном, скажи? — понял рассуждения босса Лысый.

— Мне кажется, — говорил Вадим Химику, — теперь нам уже нужны другие сценарии, более масштабные. Даже сериалы, если на то пошло…

— Что это значит? Скажи мне идею этих сценариев, — заинтересовался Химик.

— Ну, мне кажется, бригада теперь должна заниматься собственностью, приобретать ее, так как только собственность является лучшим вложением капитала и приумножает его со временем. И еще ценные бумаги. Это экономический факт. А если собственность — завод, комбинат или нефтяное месторождение, то это вообще золотая жила.

— У тебя есть такой сценарий? — спросил Химик. — В развитии я именно так предполагал нашу деятельность… Ведь большинство нынешних владельцев капиталов давно не занимаются унизительной мелочовкой…

— Совершенно верно, — согласился Вадим. — Герои наших новых сценариев, завладев собственностью, смогут вкушать сладкие плоды современной цивилизации — иметь счета в мировых банках, яхты, виллы на Канарах, отдыхать на альпийских курортах, иметь шикарных любовниц и посылать детей учиться в Кембридж или Оксфорд….

— Хорошо ты говоришь, — заслушался Химик. — Только мои братаны разве смогут вписаться в такую жизнь?

— Их надо готовить к этому, — уверенно сказал Вадим.

— Как?

— Учить хорошим манерам, развивать правильную речь, сменить треники на нормальные модные костюмы, отрастить волосы, — стал перечислять Вадим.

— Трудно будет, но я займусь этим, — сказал Химик.

— А я уже вижу один такой сценарий, — сказал Вадим, уставившись в точку над головой Химика.

— Давай пиши!

Химик тут же вскочил и, стараясь не нарушить видение сценариста, на цыпочках вышел из его кабинета, оставив Вадима наедине с компьютером.

В холле ребята играли в очко.

— Братва, — обратился к бригаде Химик, — с сегодняшнего дня начинаем учиться.

— Чему? — спросил недовольно Бубон.

— Хорошим манерам, — сказал Химик. — И внешний вид будем менять. Так надо для дела. И одеваться будем не хуже олигархов. Вот во что ты одет, Бубон?

— Это «Адидас», — сказал Бубон. — «Одежда чемпионов», сказано в рекламе.

— А теперь будешь надевать «Гуччи». Слыхал про такую фирму?

— Нет, — честно признался Бубон. — А что, хорошие у них треники?

— Какие треники? — покачал головой Химик. — Теперь мы будем ходить в дорогих костюмах. «Гуччи», «Дольче и Габа-на», «Босс», «Версаче»…

— Ничего себе! — покачал головой Кабан. — Круто!

— Никак фраер-сценарист придумал? — хмыкнул Мутный.

— Да, он придумал! — сказал Химик. — И не забывайте, пожалуйста, что благодаря сценаристу мы в полном порядке: ездим все на иномарках, капусты у нас выше головы и никаких проблем с законом. А то, что мы сейчас с ним задумываем, еще больше изменит нашу жизнь!

— Станем еще богаче? — спросил Жопен.

— Не то слово! — хмыкнул Химик. — Станем почти что олигархами!

— Ну, ради этого можно и переодеться, — сказал Боржом.

— Этого мало, — сказал Химик. — Я приглашу учителя, он научит вас культурно говорить, правильно есть вилкой и ножом и ухаживать за дамами. Это все для понту. Но надо уметь, братаны!

— Ну, раз надо, так надо, — сказал Лысый, и все его поддержали.

Семыкин сидел в кресле директора завода и говорил сидящим за столом Химику и Кабану.

— Я готов продать этот завод, но цена, которую предлагаете вы, — смехотворна.

Химик бросил беглый взгляд в лежащую перед ним папку и сказал:

— Этот завод нужен нам только как территория для хранения нашей продукции. Мы навели справки и поняли, что никакой перспективной экономической ценности он не представляет даже при условии его полной реконструкции. Так что цена наша не очень-то и смехотворна. На всякий случай оставляем вам наши координаты. Эдуард Валерьянович, — обратился он к Кабану, — оставьте, пожалуйста, наши визитки.

Кабан тут же положил на стол две визитные карточки.

Вряд ли я ими воспользуюсь, — сказал Семыкин.

Мы даем хорошую цену, — сказал Химик, и они с Кабаном, попрощавшись, вышли из кабинета.

В приемной главный инженер завода дожидался, когда Семыкин освободится от гостей. Он был крайне возбужден и тут же влетел в кабинет.

— Я думаю у него важное донесение! — многозначительно хмыкнул вслед ему Химик.

Главный инженер вошел в кабинет и с места в карьер начал:

— Степан Евгеньевич, пришли люди из радиологического контроля! Они проверяют на радиацию весь наш район — где-то обнаружили утечку «Стронция 90». Как бы территория нашего завода не оказалась зараженной! Посмотрите в окно, Степан Евгеньевич!

Во дворе ходили люди, облаченные в белые комбинезоны, бахилы и в специальные скафандры, и водили по земле чем-то, напоминающим миноискатели. Вид у них был очень марсианский.

— Только этого мне не хватало! — в сердцах сказал Семыкин и решительно вышел из кабинета.

Во дворе Лысый, Мутный, Боржом, Жопен и Бубон водили «миноискателями» по земле и время от времени что-то записывали в свои блокноты. Приборы у всех неприятно попискивали, особенно когда они подносили «миноискатели» к лодыжке правой или левой ноги.

— Ребята, у меня что-то не фурычит, — пожаловался Бубон.

К нему подошли Мутный и Боржом: прибор в самом деле не фурычил, несмотря на то, что его активную часть подносили к спрятанному под брюками на лодыжке активатору — фосфорной пластине.

— Проверь, как закрепил пластину, — посоветовал Мутный. — Должна быть фосфором наружу.

Бубон полез под штанину и повернул пластину.

— А как теперь?

Мутный поднес к ноге Бубона «миноискатель» — прибор у Бубона засигналил, как и у остальных.

— Братва, к нам делегация! — предупредил Жопен.

Все опять заводили своими приборами по земле и стали записывать показания.

Семыкин остановился возле Боржома:

— Ну, какие результаты? — спросил он.

— А ты что, не слышишь? — ответил Боржом, приблизив прибор к пластине на ноге. Счетчик истошно засигналил. — Не советую здесь стоять без защиты, — предупредил Боржом.

— Что, превышает допустимою норму? — спросил Семыкин, на всякий случай отходя от Боржома.

— Намного превышает! — ответил ему Жопен.

— Здесь лучше без свинцовой спецодежды не стоять, — добавил Мутный.

— Закрывать будем территорию, — сказал Лысый.

— На какой срок? — спросил Семыкин, прикрывая ладонями самое дорогое, как футболист во время штрафного.

— На весь период полураспада «Стронция 90», — сказал Лысый.

— Сколько это? — спросил Семыкин.

— Период полураспада? — спросил Лысый. — В школе физику надо было изучать. 90 лет!

— Кто у вас старший? — тут же спросил Семыкин.

— Я.- сказал Лысый.

— Вы можете отойти со мной на несколько минут? — спросил он.

— По какому вопросу? — спросил Лысый.

— Я — хозяин этого завода. У меня будет с вами небольшой разговор, — мгногозначительно сказал он.

— Ну, раз хозяин…

Лысый хотел отложить в сторону прибор, но Семыкин попросил:

— Захватите его, пожалуйста.

Лысый взял прибор и направился вслед за Семыкин, крикнув остальным:

— Направление держите на изотопную лабораторию!

В кабинете Семыкин обратился к Лысому:

— Проверьте, пожалуйста, на радиацию этот кабинет.

И протянул не спешащему приступить к работе Лысому стодолларовую купюру.

— Пожалуйста, мне это нетрудно! — тут же согласился Лысый.

Он спрятал купюру в карман комбинезона и стал водить миноискателем по полу кабинета. Прибор щелкал, стрелка находилась на грани допустимого, но когда он приблизился к рабочему месту за столом, где до этого сидел Семыкин, прибор вдруг заверещал.

— Сколько рентген? — встрепенулся Семыкин.

— В два раза выше нормы, — сказал Лысый. — Не смертельно, но желательно здесь не торчать без дела.

Он провел по полу кабинета в других местах — прибор то переставал попискивать, то опять начинал зашкаливать.

— Ну, наследили работнички! — покачал головой Лысый. — Изотопную лабораторию завели, понимаешь, а меры безопасности не соблюдали!

— Все ясно, — сказал Семыкин. — Вы закроете завод, верно?

— Естественно, — сказал Лысый. — Вот сегодня доложу результат начальству, и чем быстрее законсервируем территорию, тем лучше.

— А не можете потянуть хотя бы недельку? — спросил Семыкин.

— Зачем? — удивился Лысый. — Каждый лишний день увеличивает опасность заболевания людей лучевой болезнью!

— Я вам заплачу, только потяните ну хотя бы дней пять! — горячо заговорил Семыкин. — За каждый день плачу 1000 долларов!

— Деньги, конечно, заманчивые! — сказал Лысый. — А вы сможете последить, чтобы люди зря по территории не ходили?

— Да, это я вам обещаю. Только в течение этих пяти дней, — сказал Семыкин. — Значит, по рукам?

— По рукам! — вытащил из комбинезона руку Лысый. — Надеюсь, аванс я получу сейчас?

— Да, половина суммы вас устроит?

— А чего тянуть? Раз договорились, можно все сразу, — сказал Лысый.

— Ладно, договорились!

Семыкин достал из ящика стола деньги и отсчитал положенную сумму Лысому.

— Но работу сегодня мы продолжим, — сказал Лысый, пряча деньги в комбинезон.

— Это уже ваше дело, — сказал Семыкин и, схватив оставленные Химиком на столе визитки, стал торопливо набирать номер.

Лысый вышел из кабинета и остался за дверью, делая вид, что перепрятывает деньги. И услышал разговор Семыкина.

— Алло! — говорил Семыкин по телефону. — Обстоятельства изменились, я согласен на ваши условия. Где можем встретиться для оформления сделки?

— Мы можем вернуться к вам на завод, — ответил Химик.

— Нет, на завод не стоит! Лучше встретиться в конторе у моего адвоката, — сказал Семыкин.

— Как скажете, — ответил Химик. — Говорите адрес.

Отец пришел домой радостный.

— Мать, Вадим! Радостное известие! — говорил он, доставая из портфеля бутылку шампанского. — Новые хозяева назначили меня директором завода. Я должен наладить выпуск термосов и продолжать работу нашей лаборатории. Анну Степановну и Кириллова возвращают на работу с увеличением оклада. Представляете?!

— Поздравляю, Петенька! — обрадовалась мать Вадима и стала доставать бокалы для шампанского.

— Ну, отец, я же говорил, что все у тебя будет в порядке!

Вадим стал откупоривать бутылку шампанского.

— А я уже стал готовить документы на пенсию! — рассмеялся отец. — А теперь еще поработаем, а?!

Вадим с треском открыл бутылку и стал разливать шампанское по бокалам.

— Ну, за твой успех, папа! — чокнулся он с бокалом отца.

— Тебе на пенсию еще рановато! — чокнулась с ним и мать. Все дружно выпили шампанское.

На приобретенной недавно загородной вилле Химик устроил вечеринку с девчатами. Под открытым небом у бассейна были расставлены столы, пластиковые кресла, работал плазменный телевизор, играла музыка. Из бассейна раздавались визг девчат, плеск воды и гогот членов бригады.

Химик попивал пиво, поглядывал на телевизор, а на коленях у него восседала очаровательная девушка.

— Сядь на колени сценаристу, — шепнул ей Химик. — Парню скучно, видишь?

Девушка тут же пересела к Вадиму на колени, но Вадим мягко освободился от нее, подошел к Химику.

— У меня есть девушка, и я так не могу, — сказал он Химику.

— А у меня есть жена! — сказал Химик. — Одно с другим не связано…

— А вот у меня связано, — сказал Вадим. — Хотя умом я понимаю, что эта Нина очень даже недурна.

— Не то слово! — усмехнулся Химик. — Она божественна. Только тебе я мог бы уступить ее на вечер! Ну, а в общем, я тебя понимаю, сам в молодые годы был таким. Слушай, вот смотрю на этого актера и думаю, — показал он на телевизор. — Ну что такого интересного он может сказать? Смотри, как все вокруг него крутятся, показывают его книги в шкафу, жену, детей, а он херню разную несет, просто уши вянут!

— Ты прав, актеры, в основном, народ неумный, — согласился Вадим. — Даже говорят, чем глупее актер как человек, тем он талантливей как актер. Вот такой парадокс!

— Ну а зрители то причем?! — спросил Химик. — Пусть играет в театре, в кино, а чего заставляют нас слушать его болтовню?

— Химик прав! — подошел и присел к столу Лысый. — Вот если б я сейчас сидел там вместо него — я бы много такого рассказал, о чем бы потом дня два люди говорили!

— А Кабан наш?! — усмехнулся Химик. — Сколько сейфов он открыл за свою жизнь, рассказать — это ж целая энциклопедия!

— А как в ОЛП-29 на Вятке мы бунт устроили на зоне? — подошел и присел рядом Македон. — Голливуд отдыхает!

— Да вот этот твой сценарий с летчиком показать — народ бы от души повеселился! — сказал Химик.

— У меня идея! — взгляд у Вадима стал опять стеклянным.

— Новый сценарий? Говори! — Химик сделал знак, чтобы все замолчали. Из бассейна вылезли со своими девками Кабан, Жопен и Боржом.

— Нам нужно приобрести свой канал и назвать его «Правильное телевидение»!

— И что дальше? — спросил заинтересовано Химик.

— Этот канал будет ни на какой другой не похож. Это будет телевидение для братков! — выдал Вадим.

— Вот это здорово! — выдохнули ребята. — Класс! Полный отпад!

— Представляете ежевечернюю передачу: «Вести из зоны!» — сказал Вадим.

— Круто, — кивнул Кабан. — Заместо их «Вестей»!

— Да, информационная передача, — согласился Вадим. — А еще разные ток-шоу, например «Ток-шоу авторитетов». Или «Как дела, пахан?»!

— А можно передачи, вроде: «Последние новости из сизо», — предложил Македон.

— «Начальник лагеря — педераст и мазохист», — я могу сценарий написать, — сказал Жопен. — Или: «Кто они — подсадные утки?»

— «В тюрьму с чистой совестью!», — люди рыдать будут, — сказал Кабан.

— А конкурс песни «Сижу на шконке как король на именинах»! — предложил Лысый. — Их «Юрмала» и «Песня года» отдыхают.

— А не хотите: «Взрыв Мерседеса 600 пластидом»? — спросил Македон. — Или «Засада в подъезде банкира»? После этого «Петровку, 38» закроют.

— А можно и душевные, например, «Поговорим, братан, о том, что наболело», — предложил Жопен. — Или «Чтоб помнили», о братках, получивших вышку…

— Можно и «Памятку начинающего бандита», — предложил Бубон. — Или «Что такое Понятия?»— образовательная передача…

— Или мастер-класс медвежатника, — сказал Кабан.

— Да и щипачи многое бы могли рассказать интересного, — сказал Боржом.

— Все ясно, ребята, это — супер! — загорелся Химик. — Только бабки, наверное, нужны немеренные? Что скажешь, сценарист?

— Если привлечь организованную преступность страны к этому делу — бабок получится выше крыши, — сказал Вадим.

— Всем захочется, чтобы люди их знали, болели за них, — сказал Химик. — На такое дело бабла не жалко…

— Да все если понемногу из общака скинут — это ж миллионы получатся! — прикинул Лысый.

— Пиши сценарий, — распорядился Химик.

— Только чтоб все дикторы ботали по фене, — сказал Бубон.

— Ну это само собой, — поддержали ребята.

— И еще одна идея, — сказал Вадим. — Хорошо бы иметь свою киностудию.

— А что? — задумался Химик. — Сейчас во всех фильмах наших или мочат или вяжут. Во всех фильмах победу одерживают менты и прокуроры. А на нашей студии будут снимать то, что мы закажем! Побеждать должны воры, бандиты, убийцы и даже маньяки и нечистая сила! Наши будут побеждать везде — и на суше, и на море, и даже в аду!

— Класс! — выдохнули все. — Супер!

— А как студию можем приобрести? — тихо спросил Химик, подсаживаясь к Вадиму. — Наверное, что-то у тебя на примете есть? Может, Игорь дал наводку?

— Да, вчера я говорил с ним и ваг что узнал: студия сейчас разоряется, и ее выставили на торги. Торги, конечно, липа — студию отдадут за бесценок кому-нибудь из своих. Главный на торгах некто Боровиков и если на него надавить, можно всех переиграть.

— А как надавить Игорь не сказал?

— Он сказал, что этот Боровиков зоофил.

— Что это такое? — спросил Бубон.

— Он живет с козой, — объяснил Вадим.

— С натуральной козой или женщину ты так назвал? — все не врубался Бубон.

— С натуральной козой, — сказал Вадим. — Есть такая патология. Живут с козами, курицами, свиньями…

— Тьфу, какая гадость! — сплюнул Македон.

— Но нам такая сексуальная ориентация Боровикова на руку, — сказал Вадим.

— Да, с этой козой мы из него веревки вить сможем, — согласился Химик. — Сценарные идеи есть?

— Так, наметками, — сказал Вадим.

— Думай, пиши — жду сценарий, — сказал Химик. — Студия теперь нам нужна.

— Ну, как тебе эта квартира? — открыл дверь и ввел Инну в просторную, обставленную со вкусом квартиру Вадим. — Здесь шесть комнат, три санузла, джакузи. Картины и вазы, если тебе не нравятся, заменим.

— Это твоя квартира, Вадим? — спросила Инна.

— Наша, — сказал Вадим. — Здесь мы будем жить с тобой вместе, если ты согласна. А скоро у нас будет и загородный дом.

— И мы с тобой поженимся? — прижалась к нему Инна.

— Конечно, — сказал Вадим. — Устроим свадьбу, все как должно быть.

— И у меня будет фата и белое платье? — радостно подпрыгнула Инна.

— И венчаться мы будем в церкви, — сказал Вадим.

— Я рожу тебе троих детей, хочешь? — прижалась к нему Инна.

— Не возражаю, — сказал Вадим. — Пусть их будет трое. Можно и больше…

— Тогда не будем терять время! — крикнула Инна и повалила Вадима на кровать, стала стаскивать с него рубаху.

“ Неужели так у нас будет асе время?! — Вадим радостно помогал Инне.

— Только так! — победно кричала Инна, сдергивая с себя кофту. — Покой нам только снится!

Уезжая с дачи на работу, Боровиков вывел из дому нарядную козочку — в расшитой золотом попоне, с серебряными колокольчиками, с покрытыми лаком копытами и пустил ее пастись в огороженный вольер.

— До вечера, родная! — влюбленными глазами смотрел он, как коза стала щипать траву. — Любушка ты моя ненаглядная! — послал он ей воздушный поцелуй и сел в машину. Сторож уже отпирал ворота дачи.

— Следи за Любой, через час забери в дом, — сказал Боровиков и выехал в ворота. Машина понеслась к шоссе.

Сторож проводил машину Боровикова взглядом и стал закрывать ворота. И тут возле него затормозил джип.

— Командир! — крикнул из джипа Македон. — У меня коза есть. Бесплатно хочу отдать в хорошие руки — возьмешь?

— Что за коза? — заинтересовался сторож.

— А вот смотри! — Македон вышел из машины и открыл багажник. — До вчерашнего дня в цирке работала. Артистка!

В багажнике стояла стреноженная коза и ела капусту. Одета она была точно так же, как коза Боровикова — в попоне и с колокольчиками.

— Чудно! — усмехнулся сторож. — У нас точно такая же! — показал он на вольер.

— Тем более, им вдвоем веселее будет, — стал распутывать ноги козы Македон. — Понимаешь, отец, тигр на нее чего-то стал злиться, с ума сходит, а это опасно во время представления, сам понимаешь. Мне поручили пустить ее в расход, да вот не могу я этого сделать, рука не поднимается. Отдам, думаю, хорошему человеку.

— Понятно все. А коза ладная, представительная, — сказал сторож. — Думаю, хозяин обрадуется — любит он коз! Замести собаки держит.

— Ну, куда нести? Чтоб не сбежала, — Македон взял козу на руки и не дожидаясь ответа, понес ее к вольеру. Старик пошел за ним.

— Вон, видишь, нашу козу! — показал он Македону на вольер. — Туда и запускай!

Македон опустил козу в вольер и сказал сторожу:

— Спасибо, отец, выручил меня.

И тут вдруг появился Кабан с телефоном:

— Из цирка звонят! Сказали, возвращать козу! Без нее представление не состоится! Что сказать?

— Говори, что во время позвонили! — сказал Македон, хватая козу Боровикова. — Только что, мол, чуть не прирезал ее.

— Извини отец! — сказал Македон сторожу. — Что хотят то и делают! — Он понес козу Боровикова к машине. — А если б я ее прирезал, что тогда? — спросил он Кабана. — Спектакль бы отменили?

— А я почем знаю?! — склочно ответил Кабан и так, переругиваясь, они сели в машину и уехали.

— Чудно! — сказал сторож, запирая ворота.

Коза паслась в вольере, не вызывая у сторожа никаких подозрений.

— Это не Люба! — заорал Боровиков, увидев козу. — Это вообще козел! Подстриженный! Где Люба! — выскочил он во двор, стал искать сторожа и тут у него зазвонил мобильник.

— Ну что, зоофил! — говорил в трубку Химик. — Страдаешь без возлюбленной? Твоя Любушка у нас, пока с ней все в порядке. Честно тебе скажу — красавица она у тебя, стройная, ладная, сексопильная! Пацаны мои хотели надругаться над ней, но я не разрешил. Пока. До разговора с тобой.

— Говорите, что вам надо? — со слезой в голосе спросил Боровиков. — Все что в моих силах, я сделаю, только не трогайте Любушку.

— Продай нам студию по хорошей цене, — сказал Химик.

— Этот вопрос не я один решаю! — клятвенно заверил Боровиков. — Честное слово!

— А ты договорись, заплати кому надо. Мы тебя в этом смысле тоже не обидим. Если тебе дорога Любушка — действуй!

— Я все сделаю, только не обижайте Любу! — попросил Боровиков.

— Даю слово! — сказал Химик. — И чтоб ты не сомневался, что с Любушкой пока все в порядке, можешь с ней поговорить, — сказал Химик и приставил телефон к уху козы.

Услышав голос хозяина, коза заблеяла, и колокольчики ее зазвенели.

— Любушка, милая! Как ты там? Я тебя освобожу! — страстно заговорил Боровиков.

— Ну, узнал голос возлюбленной? — спросил Химик. — Все сделаешь как надо — получишь ее целой и невредимой. А если нет — не обижайся. Мои пацаны хором надругаются над ней, а потом пустим козу на шашлыки!

Химик дал отбой и сказал Лысому и Мутному, присутствующим при этом разговоре:

— Мне кажется, студия у нас в кармане. Сценарист опять написал правильный сценарий!

Теплые волны Средиземного моря плавно раскачивали надувные матрацы, на которых лежали Вадим и Инна.

— Красота! — вздохнула Инна. — Дома холодина, а здесь рай! И его устроил мне ты, Вадька!

— Это обязанность мужчины — создавать для любимой рай, — сказал Вадим.

— И тебя не гложет, что у меня кто-то был до тебя, например, этот депутат?

— Да я уже и забыл про него! — сказал Вадим, подгребая к Инне. — Пойми, все это меня уже не волнует — что было бы, да как было бы. Прошлое забыто мною, как школьная математика. Главное — я хотел быть с тобой, и это произошло. И сколько это у нас продлится и как все будет — меня сейчас это тоже не колышет! Я ценю мгновения, как пел Штирлиц, и ловлю их. — Вадим подтянул Иннин матрац к себе. — Вот сейчас мне очень хочется овладеть тобой прямо на этом матраце!

— А получится? — Инна приподнялась и посмотрела в сторону берега. — Там этот грек на вышке, спасатель, смотрит в бинокль.

— Вот, видишь, сколько естественных препятствий — зачем еще самим их придумывать? — сказал Вадим и хищно прыгнул на Иннин матрац. И тут же оба они оказались в воде, радостно подняв каскад брызг.

К зданию казино «Рояль-Палас» подъезжали шикарные иномарки, из них высаживались хорошо одетые люди и, улыбаясь фото и телекорреспондентам, входили в здание. Было очень много знакомых, известных лиц — актеров, писателей, певцов, телеведущих, политиков.

В просторном холле официанты разносили напитки и легкие закуски. Хозяевами вечера были Химик и Вадим. Они были в смокингах, впрочем, в смокингах были и остальные члены бригады. Инна была в шикарном платье от Кардена, с бриллиантовой брошью на груди.

— Вадим, посмотри! Это не тот тип, что напал на нас тогда, помнишь? — показала она на Жопена и Кабана в смокингах, выпивающих шампанское в компании Лысого. — Да и этот с ними, где-то я его видела! — поразилась Инна.

— Я не запомнил тех ребят, — сказал Вадим. — Но все может быть — сегодня здесь можно встретить любого бандита.

Жопен и Кабан, как бы почувствовав, что разговор идет о них, учтиво поздоровались с Вадимом и Инной и даже церемонно приподняли бокалы:

— Ваше здоровье!

— Нет, это не они, — сказала Инна. — Я ошиблась. Те были такие мордовороты.

На сцену вышел Химик и объявил:

— Дамы и господа! Леди и джентльмены! Братья и сестры! Братаны, одним словом! Сегодня у нас знаменательный день! Настало, наконец, время, когда мы можем открыто, не таясь, общаться с огромной аудиторией нашей страны — с теми, кто разделяет наши взгляды, понятия, образ жизни и чьим призванием является совершение преступлений.

В зале раздались аплодисменты. Химик удовлетворенно выдержал паузу и продолжил:

— Педерасты всего мира давно уже борются за свои права. Они устраивают массовые шествия, демонстрации, парады, и мир постепенно проникся их идеями, стал проявлять к ним терпимость, они отвоевывают себе место под солнцем. На очереди педофилы и зоофилы. Почему же молчим мы — воры, бандиты, кидалы, убийцы, медвежатники, аферисты, взяточники, гоп-стопники и маньяки? Ведь мы не виноваты в том, что природа выбрала именно нас для того, чтобы, сохранив нравственный баланс общества, обеспечить его развитие по всем законам диалектики. Известно, что волк — санитар леса, а преступники — санитары общества!

Раздались аплодисменты, крики «Браво!», «Верно!». Химик поднял руку, успокаивая собравшихся.

— Огромное количество населения нашей страны прошло через зоны, лагеря, тюрьмы, не меньшее пребывает сейчас в заключении и такое же количество потенциально обречено на попадание в зону, — продолжил он. — А это почти треть населения нашей родины, равная по численности населению таких стран, как Франция, Бельгия, Германия и Дания вместе взятых. Вот для этой огромной аудитории и организован нашими общими усилиями канал «Правильное телевидение»! Девиз канала: «Для тех, кто сидит, для тех, кто отсидел и для тех, кто сядет!». Прошу считать премьерную ленточку перерезанной! — объявил под аплодисменты Химик. И тут же в зале вспыхнули плазменные телевизоры, и ведущие на экране — известные дикторы телевидения — начали вещание «Правильного телевидения». Говорили они на фене, и в переводе на русский вот о чем:

— «Вести от братков»! Для ознакомления с опытом и укрепления дружеских связей недавно в Курганскую преступную группировку прибыла делегация из Италии во главе с братаном Сержио Луспеконе — руководителем сицилийского отделения «Коза-Ностры». За время визита наши гости побывали на семинарах, симпозиумах по интересующим их темам, посетили несколько тюрем области и преподнесли подарки заключенным, а также прекрасно отдохнули, посетив все подведомственные хозяевам увеселительные заведения. (Все это, как принято на телевидении, сопровождалось видеорядом).

Гости, увидев веселые сцены в русской бане и в стриптиз-клубе, дружно зааплодировали.

Дальше был показан сюжет о встрече с колумбийскими наркодиллерами, потом интервью с выпущенным досрочно главарем Хабаровской преступной группировки и т. д. Потом пошел репортаж о схватке с милиционерами при грабеже отделения «Сбербанка» в Ростове. (Неслись по шоссе машины, милицейские «Москвичи» и «Лады» и «наши» — «Джипы» и «Ауди». Естественно, «Москвичи» и «Лады» перевертывались, вспыхивали, взрывались, а «наши» уходили). Все это шло под аплодисменты публики казино «Рояль-Палас».

— Вадим! Ты просто гений! Каюсь, что я в свое время тебя не раскусила, — призналась Инна, прижимаясь к Вадиму.

— Лучше поздно, чем никогда, — счастливо смотрел на нее Вадим.

— А какие у тебя в голове сценарии? Расскажешь? — горела нетерпением Инна.

— Со временем узнаешь. Это только начало! — показав на экраны телевизоров, уверенно сказал Вадим.

Вадим сидел в кабинете директора студии.

Вошла секретарша:

— К вам главный редактор студии?

— Пусть войдет, — сказал Вадим.

Вошел Игорь Михайлович.

— Дорогой Игорь Михайлович! — вышел из-за стола Вадим. — Вы всегда можете заходить ко мне в любое время, открывая дверь ногой. Не забывайте, своим нынешним положением я обязан вам, — сказал Вадим.

— Поверь, Вадим, я не предполагал, что все так выйдет! — виновато сказал, присаживаясь, Игорь Михайлович. — Кстати, твой отец меня не осуждает?

— Что вы, Игорь Михайлович?! — сказал Вадим, доставая из ящика стола бутылку коньяка и две рюмки. — Мы все счастливы и благодарны вам. А меня полюбила, наконец, девушка, о которой я мечтал всю жизнь! — сказал Вадим, усаживаясь напротив своего бывшего редактора и поднимая рюмку. — За вас, мудрый вы мой редактор!

Они выпили коньяк, и Игорь Михайлович сказал:

— Все твои сценарии, Вадим, хранятся у меня в шкафу. Я как будто чувствовал, что их час настанет.

— Не настанет, Игорь Михайлович, — сказал Вадим.

— Почему?

— Потому что сейчас эта тема меня абсолютно не волнует, — признался Вадим. — Перечитал недавно — стыдно стало, каким я был розовым романтиком! Прямо маразм чистой воды!

— Но хорошие ведь сценарии! — возразил Игорь Михайлович. — Таких сюжетов сейчас абсолютно нет — о чистой любви, верности, дружбе.

— А кому это нужно, Игорь Михайлович?! На таких сюжетах бабки не сделать.

— Но, Вадим, я был уверен, что теперь, когда студия у нас в руках мы с тобой начнем выпускать фильмы добрые, светлые, оптимистические, очищающие человеческие души, вселяющие в людей надежду, веру, дающие силы преодолевать трудности!

— Не мне вам говорить, дорогой Игорь Михайлович, что наши зрители уже давно сидят на сериальной игле, через которую в них иньекцируются насилие, секс, и сильные ощущения — погони, убийства, драки и перестрелки. Ну, кого сейчас могут всерьез заинтересовать истории в духе, как вы говорили, пиписичного трагизма? Или комизма? А кино, несмотря на утверждение нашего пролетарского вождя, не искусство, а все же бизнес.

— Да, к сожалению, ты прав, — кивнул грустно Игорь Михайлович.

— И у меня есть несколько сценариев для начала, — сказал Вадим. — Супербоевики. — Он достал из ящика папки со сценариями. — Вот они! «В оптическом прицеле»! «Все осталось в сейфе»! «Мигающая смерть на крыле»! «Замурованные заживо»! «Любовь зла — задушишь и козла», «Изотопами по яйцам»! Чувствуете тематику?

— Чувствую, — сказал Игорь Михайлович. — Аж мурашки по коже пошли…

— Вот! А на фронтоне студии напишем, знаете что?

— Что?

«Из всех бизнесов для нас важнейшим является кино»! Здорово?!

— Вадим, а может, теперь ты пошлешь меня на стажировку в какую-нибудь вашу структуру? — нерешительно спросил редактор — А то я так сходу не врубаюсь… Мне надо адаптироваться.

— Нет проблем, Игорь Михайлович! — Вадим достал телефон. — Очень своевременная идея! И деньжат подзаработаете и квалификацию повысите! А потом мы с вами таких фильмов наделаем — Голливуду не снилось!! Боржом! Сейчас к тебе приедет от меня человек, практикант, подключи его к текущим делам, нагрузи по полной. Он мне как отец, понял?

— Понял, Фартовый! Обучим, покажем, растолкуем. Все по понятиям. Не впервой, сам знаешь. Обещаю — сделаем из него Крестного отца!

Боржом смотрел телеканал «Правильное телевидение».

Под говор дикторов по фене и под зажигательные мелодии блатных песен пройдут финальные титры фильма.

КОНЕЦ

РАССКАЗИКИ

«Е» ПИШЕМ «I» В УМЕ

Вот именно такими штучками я и занимаюсь, с мучениями изучая английский язык. Пишу одно, читаю другое, произношу третье. Ну вот, например, слово «океан», по ихнему пишется «ocean», а читается как «оушен». Кто мне покажет здесь букву «у» — дам сто долларов, а за «ш» могу дать и двести. Потому что буква «ш» у них образуется из хитроумных комбинаций двух-трех-четырех, а может, и большего числа букв, притом в самых неожиданных и не предвещающих появление этого звука случаях. И это еще не самое страшное. Они ведь когда говорят друг с другом, то все время спелают, то есть повторяют слово по буквам, чтобы собеседнику понятно было, о каком слове идет речь, потому что на слух у них почти каждое слово слышится как и несколько других. И вот, представляете, как выглядит такая беседа? Лучше уж флажками махать, как моряки.

Ну, ладно с языком, каждый народ имеет тот язык, который сам себе придумал. А вот почему у них в наш космическо-компьютерный век существуют средневековые фунты, унции (мера веса), пинты, галлоны (для жидкости), фиты, инчи и мили (меры длины) — вот с этим я смириться никак не могу. Весь мир имеет кг, метры и литры, а у них допотопная чушь! Так им этого мало, они еще и голову людям пытаются заморочить! Например, на всех ценниках вместо фунта написано «Lb»? Все говорят продавцу — взвесьте мне два фунта сыра, никто не говорит ведь — взвесьте два Lb сыра? Я опросил кучу народа, притом даже американцев — никто не знает, что значит это «Lb»; говорят — паунд (еще одно название), то есть фунт. А почему «Lb»? И почему «паунд»? Не знают.

Или на всех бутылках с молоком или банках с пивом написано «OZ», что означает «емкость в унциях». А почему не «UN», что было бы понятно, a «OZ»? «Что это за OZ такая?» — хочется воскликнуть подобно ребуснику Синицкому. Ответ пока не найден — никто не знает. Одни головоломки.

А попробуйте перевести инчи в фиты, мили в ярды и все это в метры — такое под силу только великому математику Перельману. А температура? Без специальной формулы и калькулятора невозможно сравнить температуру по Фаренгейту с Цельсием!

Рост свой называют в фитах, например — 3 фита, 8 инчей. А ИНЧ, оказывается тот самый дюйм, от которого произошла Дюймовочка — длина верхней фаланги большого пальца. Все это знают, но называют дюйм инчем. Почему? Догадайся, почему!

Может весь народ издавна у них занимается чем-то вроде нашего КВНа? Все такие веселые и находчивые, что без загадок просто не могут жить?

Или, например, время, вот эти «АМ» и «РМ». Я вначале думал, что это диапазоны радиоприемника, вроде FM и АМ, пытался найти такую станцию на приемнике. Оказалось, это время — одно после полудня, другое после полуночи. У нас просто: 22 часа — вечер, а 3 часа — утро. А у них на вечер или утро указывают вот эти самые АМ и РМ. А как эти буквы расшифровываются и что означают — знает от силы каждый десятый, притом довольно продвинутый человек. Да и то некоторые все равно путают, какие буквы до полудня, какие после полуночи. Как говорят у нас, «без поллитру не разобраться!».

И вот теперь, когда вам ясно, какой бардак у них с этим делом, — с языком, весом, с длиной и температурой, мне вдруг не стала давать покоя мысль: а что это они часы, минуты и секунды оставили у себя нормальными? Ведь налицо явный диссонанс. Нарушение стиля. Надо, чтобы все у них было в ажуре, чтобы время было в одной системе головоломок с остальными параметрами. И вот я хочу им предложить для полной гармонии новую систему времени.

Пусть в сутках у них будет не 24 часа, а 73 и 87 чака. Притом называть этот чак они могут флютом, а обозначать буквами «ST» кому как нравится. Один чак или флют пусть равняется 123 и 35 кичей, а каждый кич, предположим, содержит 49 и 23 тайпа. Буквы АМ и РМ оставим, потому что в этой системе они как раз на месте. На вопрос «Сколько времени?» они теперь будут отвечать примерно так: 43 флюта (а кому нравиться — «чака») и 87 и 421 кичей РМ. Почта работает до 43 ST и 19 кича РМ. Чемпион США пробежит стометровку за 32 и 227 тайпа! И пусть весь мир гадает-рекорд это или нет!

Ну, как? Мне нравится. С их сообразительностью, я не сомневаюсь, они быстро освоят все эти чаки-флюты, тайпы, ST и кичи. А в сочетании с виртуозностью, которую они проявляют, читая одни буквы и издавая другие звуки, это будет для них вроде легкой разминки, перед тем как начать читать и писать. Как говорится, «вперед и с песней!».

А мне все же не дает покоя — почему в их алфафите нет буквы «Е». Ведь без этой буквы язык уже не язык, на мой взгляд. Как мне, например, послать все эти их заморочки к той самой матери, без буквы «Е»?

Остается только написать одно, а подумать другое.

ЗА ЧЕСТЬ СЕМЬИ

Литературовед Василий Гулькин выступил по телевизору и рассказал о бурной любовной истории, вспыхнувшей между великим Александра Дюма, во время путешествия всемирно известного писателя по Закавказью в 1859 году, и девушкой по имени Кнарик. Историю эту раскопал сам В. Гулькин, потратил на это много лет и теперь приводил добытые им воспоминания современников, документальные свидетельства очевидцев, донесения в губернскую полицию, записи из дневника писателя.

По Гулькину выходило, что Дюма, остановившись переночевать на постоялом дворе маленького закавказского городка, был поражен красотой девушки Кнарик, дочери продавца ковров из местного магазина, и застрял в этом городке на целый месяц. Осада Кнарик длилась непривычно долго для опытного ловеласа, каким слыл Дюма, — девушка понятия не имела о знаменитых романах «Три мушкетера» и «Граф Монте Кристо», по-французски не говорила, а вид толстого и почти всегда жующего иностранца вызывал у нее лишь легкую усмешку. Но, как удалось установить В. Гулькину, талант, напор, дорогие подарки, а также покупка писателем оптом дюжины дорогих ковров у отца девушки сделали свое дело — Кнарик уступила притязаниям великого женолюба.

В кругах исследователей-биографов Дюма работа В. Гулькина вызвала большой интерес; он получал поздравления от многих мировых дюмаведов и никак не был подготовлен к тому, что произошло буквально через неделю после его выступления по ТВ.

Он только закончил доклад в литературном клубе при заводе «Новый шарикоподшипник», вышел на улицу и тут же был остановлен, как теперь говорят, тремя представителями «лиц кавказской национальности».

— Ты Гулькин? — спросил его бородатый кавказец.

— Да, — занервничал от такого непочтительного обращения Гулькин. — А в чем дело?

— А ты не знаешь? — спросил второй, который был без бороды, но усатый.

— Нет, — сказал Гулькин и сделал попытку ретироваться. — Мне некогда.

— Подожди, — остановил его, крепко взяв за локоть третий, гладко выбритый, самый молодой. — Тебе уже незачем торопиться. Впереди только вечность!

— Что вы хотите, господа? — Гулькин решил попробовать по-джентльменски перевести разговор в цивилизованное русло. — Я вас слушаю.

— Мы хотим правды, — сказал самый старший.

— Какой правды? — спросил Гулькин.

— Правды о нашей пра-пра-прабабушке, — сказал усатый.

— Рубен, пять раз «пра» надо говорить, — поправил его старший.

— Какой прабабушке? — ничего не мог понять Гулькин.

— Отойдем — поговорим, — сказал самый молодой. Вместе с усатым он взял Гулькина под руки и отвел через дорогу в сквер. Усадили на скамейку.

— Ты по телевизору оскорбил на всю страну нашу дорогую родственницу, — сказал старший.

— Выставил ее самой настоящей шлюхой, — сказал усатый.

— Надругался над памятью нашей любимой пра-пра-пра-пра-прабабушки, — сказал самый молодой.

— Подождите, я ничего такого не делал! — всполошился Гулькин. — Это ошибка. Вы меня с кем-то путаете!

— Нет, мы тебя хорошо запомнили по телевизору. Вот, твой портрет, — показал усатый фотографию Гулькина, сделанную во время его вступления по ТВ. — Что, и теперь будешь отпираться?

— Вы — родственники Кнарик Гюльназарян? — догадался вдруг Гулькин и сам не поверил в свою догадку.

— Да! — хором ответили кавказцы. — Мы ее пра-пра-пра-пра-правнуки.

Не может быть! — Гулькин был поражен. Правильно говорил академик Тягачев, что нельзя опираться только на документы. мемуары; надо ездить по историческим местам, говорить с потомками героев своих изысканий. — Такого не может быть!

— Очень даже может, — сказал ему бородатый. — Зачем ты оскорбил нашу любимую Кнарик?

— Я не оскорблял! Все мои слова подтверждены документально. И потом, разве это оскорбление — вызвать любовь такого всемирно известного человека?

— Про этого человека мы ничего плохого не говорим, — сказал усатый. — Мы очень даже любим «Три мушкетера».

— И «Графа Монте-Кристо», — добавил младший.

— Но наша Кнарик не ответила на его любовь. Этим гордиться весь наш род уже больше 150 лет! Тебе понятно это?! — строго спросил бородач.

— Но слуга Дюма Мишель говорил соавтору Дюма Огюсту Маке, что у его хозяина был роман с девушкой по имени Кнарик! — чуть ли не выкрикнул Гулькин.

— Этот слуга что, свечку держал? — горячо вскрикнул усатый.

— Успокойся, Рубен, — остановил его старший. — Выбирай слова, когда говоришь о наших родственниках.

— Прости, Ашот, — согласился Рубен.

— Требовательный к себе ученый должен знать, что истина не в словах, которые оставляют после себя многие люди, а в поступках и фактах, — сказал самый младший.

— Ты прав, Гамлет, — сказал Ашот — Только на неопровержимых фактах должен строить свои гипотезы ответственный ученный.

— Но, помилуйте, господа, дело происходило чуть ли не 200 лет назад, в глухом, забытом богом местечке в горах Закавказья, тогда ведь не было ни кино, ни радио, ни телевидения, ни даже фотографии. О каких фактах может идти речь? Миссия ученого-биографа во многом состоит в том, чтобы как пчелка, собирать малоизвестные крупинки из жизни своего героя и пытаться из этого, зачастую противоречивого материала собрать хотя бы мозаичную картину.

— Ты собрал не картину, а абстракцию, все факты перевернул с ног на голову! — с душой сказал тот, которого звали Гамлет.

— Что, например? — уже забыв об опасности, исходящей от лиц кавказской национальности, с вызовом спросил Гулькин. Было задето его профессиональное самолюбие.

— Ну, например, про подарки, которые Александр дарил Кнарик, — сказал Гамлет.

— Кнарик не приняла ни одного его подарка! — сказал Ашот.

— Откуда вы знаете это? — запальчиво спросил Гулькин.

— Это и тогда было известно всем в Болнис-Мгере, и потом переходило в нашем роду от отца к сыну, от матери к дочери, — сказал Рубен.

— Об этом наши предки говорили своим девочкам под портретом Кнарик! — сказал Гамлет.

— Мы все с детства знаем, что в нашем роду не было человека, способного ради денег, дорогих подарков продать свою честь, — сказал Ашот.

— Даже если все это все исходило от такой знаменитой на весь мир личности, как Александр Дюма-отец! — добавил Гамлет.

— Охотно верю. Но ответьте, пожалуйста, на такой вопрос. Разве отец Кнарик не продал Дюма партию ковров?! Двенадцать хоросанских ковров ручной, разумеется, работы? — азартно спросил Гулькин.

В его архиве имелась копия чека, выписанного на имя Дюма продавцом ковров Айрапетом Гюльназаряном.

— Продал, — сказал Ашот. — И что из этого? Айрапет всем продавал ковры.

— Это был его, как теперь говорят, бизнес. Понимаешь? — опять не выдержал, и повысил голос Рубен.

— Понимаю. Только, мне кажется, Дюма купил такое количество ковров, чтобы продемонстрировать свои чувства Кнарик! Подкрепить слова, как говорят, делом, — хитро прищурился Гулькин.

— Думай, что говоришь! — грозно сказал Рубен. — Предупреждаю по-хорошему.

— По-твоему, достаточно было заезжему человеку купить у отца Кнарик товар на приличную сумму, как дочь продавца должна была тут же отблагодарить покупателя? — спросил Гамлет.

— Но скажите, пожалуйста, зачем Дюма нужно было покупать так много ковров? За тысячи километров от своей родины! — не сдавался Гулькин.

— Откуда мы знаем? Это его дело, — сказал Рубен.

— Может он хотел перепродать их в Париже? — сказал Ашот. — Наверняка бы наварил 100 процентов.

Во всяком случае связывать продажу ковров с взаимоотношениями между Александром и Кнарик для серьезного ученного некорректно, — сказал Гамлет.

Это было уже прямое оскорбление Гулькину, как ученому-биографу.

— Тогда скажите, почему в записной книжке Дюма есть имя Кнарик, и это имя рукой Дюма заключено в виньетку из роз? — выбросил свой последний козырь Гулькин.

— А вот посмотри, пожалуйста, у меня в записной книжке записано «Гулькин» и рядом с этим именем нарисованы череп и кости, — открыл свою записную книжку Ашот. — Но ты ведь жив? И мы с тобой просто говорим. Пока…

— Толковать эту запись каждый может согласно своему мировоззрению, — сказал Гамлет.

— В меру своей испорченности, — добавил Ашот.

— Вот ты уверен, что за дорогие подарки и откат в виде покупки партии ковров порядочная девушка способна отдаться первому встречному? — спросил Рубен.

— Но этот первый встречный — всемирная знаменитость? — не сдавался Гулькин.

— Ну и что из этого? Будь он даже Наполеоном! Без любви в нашем роду близость невозможна! — сказал Ашот.

— Тем более для женщин! — добавил Гамлет.

— Она не дала твоему Дюма, понимаешь! — схватил Гулькина за грудки Рубен. — Не да-ла!

— О родственниках я просил такими словами не говорить, — остановил его Ашот. — В нашем роду это не принято.

— Извини, Ашот! — отпустил Гулькина Рубен.

— Кнарик вышла по любви замуж за Мушега, красивого юношу, и родила ему пять сыновей и двух дочерей. И так продолжился наш род, — сказал Гамлет. — И понимаешь ты, что твое ни на чем не основанное заявление бросает тень на всех, кто родился в нашем роду после нее?

— На всех наших четыре раза «пра», три раза «пра», два раза «пра», один раз «пра» дедушек и бабушек, и даже на нас самих, — сказал Ашот. — А такое у нас на Кавказе не прощается.

Гулькин понуро сидел и молчал. Он понимал, что метод дедукции и индукции, который он применял при обработке полученных материалов, явно дал трещину при соприкосновении с реальными людьми. Это вам не споры с академиком Тягачевым или профессором Ле Шануа. Этим людям ничего не докажешь, да и доказывать, в общем-то, нечего. А неприятностей от них можно ждать любых…

— Что мне теперь делать? — спросил наконец он.

— Дать опровержение, — сказал Ашот.

— На телевидении и в прессе, — добавил Рубен.

— А лично мне справку, что ничего подобного с мой пра-пра-пра… — начал Гамлет.

— Пять раз «пра», — напомнил Ашот.

— Да, вот что с моей пять раз «пра» бабушкой ничего подобного не было, — сказал Гамлет. — Ваша подпись под таким документом будет для нас как охранная грамота.

— Честь нашей семьи должна быть восстановлена! — подытожил Ашот.

— Я исполню все, что вы сказали, — твердо сказал Гулькин. — Приношу вам свои извинения.

— Мы их принимаем, — сказал Ашот, расстегивая замки своего кейса-атташе. — А это вам презент от нас, — протянул он Гулькину бутылку армянского коньяка. — Называется «Кнарик», — перевел он надпись на бутылке. — В честь нашей пра-пра-пра…

— Пять раз «пра», — напомнил Рубен.

— В честь нашей пять раз «пра» бабушки, — закончил Ашот.

Фотографии

Съемочная группа фильма «За прекрасных дам!». В центре — А. Эйрамджан. Над ним справа — Е. Цыплакова. Слева от него: М. Сергеечева, И. Шмелева, А. Абдулов, И. Розанова, А. Панкратов-Черный. Под Шмелевой — А. Аржанник. Слева вверху крайний — оператор В. Папян

Л. Гурченко в фильме «Моя морячка»

А. Эйрамджан, А. Укупник, В. Белявский, Л. Полищук на съемках фильма «Сын неудачника»

М. Кокшенов и Е. Зинченко в фильме «Агент в мини-юбке»

Л. Полищук и А. Панкратов-Черный в фильме «Ультиматум»

М. Дюжева и М. Державин в фильме «Импотент»

А. Носик и сын А. Эйрамджана Юра, которого пришлось снимать в качестве актера.

В центре — рука спрятавшегося звукооператора

Даша Жердева и А. Эйрамджан на съемках фильма «Мы сделали это!»

Н. Селезнева в фильме «Примадонна Мэри»

Так мы снимали в Майами

А. Эйрамджан и Н. Селезнева

М. Кокшенов и И. Розанова в фильме «Когда все свои»

А. Укупник и О. Спиридонова в фильме «Стрела любви»

После премьеры фильма «Агент в мини-юбке». Н. Селезнева, А. Эйрамджан, владелец турецкой турфирмы М. Джесур и М. Кокшенов

Е. Зинченко и А. Укупник в фильме «Любовница из Москвы»

Т. Васильева и М. Державин в фильме «Ночной визит»

A. Эйрамджан (слева) показывает B. Епископосяну (в центре) как он должен вести себя с героиней Е. Зинченко (справа)

В. Епископосян и Т. Яворская в фильме «Стрела любви»

А. Панкратов-Черный и американский актер Ральф Наварро в фильме «Тайное свидание»

А.Укупник и Л. Полищук в фильме «Мы сделали это!»

Американский актер Ральф Наварро и А. Эйрамджан в фильме «Тайное свидание»

В фильме «Не нарушая закона» — одна из последних ролей В. Ильичева (слева)

А. Эйрамджан и И. Розанова на съемках фильма «Примадонна Мэри» в аэропорту Майами

В. Борцов, Б.Щербаков, В. Носик и А. Панкратов-Черный в фильме «Ультиматум»

Анатолий Эйрамджан

Анатолий Эйрамджан

Примечания

1

Митом (арм.) — вроде бы.

2

Ахмах (азерб) — дурак.

3

Гиждулах (азерб.) — сумасшедший.

4

Мама тебе матах (бак. арм. ирон.) — желаю удачи.

5

Хамысым (азерб.) — всех вместе, чохом.

6

Вилчер (англ.) — стульчик с колесиками.

7

Гетверан (азерб.) — педераст, жопошник.

8

Чатлах (груз.) нехороший человек.

Content

Голому рубашка. Истории о кино и для кино

ОТ АВТОРА

ЗАБАВНЫЕ ИСТОРИИ

БРОНЯ КРЕПКА И ТАНКИ НАШИ БЫСТРЫ

ПАРНЫЙ СЛУЧАЙ

УКРАШЕНИЕ СТУДИИ

ГАЙДАЙ И ГОГОЛЕВЕД

НЕЛЕГАЛЬНАЯ ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА

СЕЛЯВИ

ЭКЗАМЕН НА ГРАЖДАНСТВО

ЕЩЕ О ГУРЧЕНКО

МАРИНА ЛАДЫНИНА

РАССКАЗЫ

ЗЕМЛЯК

КАЛАМАЗУ

БОЖИЙ ОДУВАНЧИК

МАДАМ ПОПУГАЙ

КВАНЧО

РЕКА ГОЛУБОГЛАЗАЯ

ГЛИЦЕРИН КВИН

ГАЛАТЕЙ

ТОЧНЫЙ ПАС

СУШЕНАЯ ХУРМА

ЛЫЖНЯ

ШЕЛ СТОЛЫПИН ПО ЦЕНТРАЛЬНОЙ ВЕТКЕ

МНЕ НРАВИТСЯ ШУЛЬЖЕНКО

ТЕРЕМ-ТЕРЕМОК

ЗИНАИДА НИКОЛАЕВНА

ПЬЕСЫ И СЦЕНАРИИ

ВО ВСЕМ ВИНОВАТ ЛЕША. Пьеса в 2-х действиях

ПЕРВОЕ ДЕЙСТВИЕ

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ

«ШАЛАХО». Сценарий

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ. Либретто мюзикла в 2-х действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ФАРТОВЫЙ ФРАЕР. Сценарий комедийного фильма

РАССКАЗИКИ

«Е» ПИШЕМ «I» В УМЕ

ЗА ЧЕСТЬ СЕМЬИ

Фотографии

Примечания