Брезгам Галинакс

Женщина-рыцарь. Самые необычные истории Средневековья

Робер – последний рыцарь Великого похода

Введение

Идея крестовых походов возникла в обстановке, которая сложилась в Западной Европе по окончании эпохи раннего Средневековья. За предыдущие несколько веков сформировался класс профессиональных воинов-рыцарей, которым всё труднее было найти применение своим силам. Между тем, непрекращающиеся военные конфликты с мусульманами способствовали возникновению планов священной войны за христианские святыни на Востоке. Когда мусульмане заняли Иерусалим – сердце христианской религии, – папа Григорий VII в 1074 году призвал воинов Христовых (milites Christi) помочь Византии отвоевать священные земли. Воззвание папы было проигнорировано рыцарством, но, тем не менее, привлекло внимание к событиям на Востоке.

26 ноября 1095 года во французском городе Клермоне состоялся собор, на котором перед лицом знати и духовенства папа Урбан II произнёс страстную речь, призвав собравшихся отправиться на Восток и освободить Иерусалим от владычества мусульман. Благословляя крестовый поход, Урбан II привёл и личные причины, которые должны были вдохновить рыцарей: «Кто тут обездоленный и бедный, там будет радостный и богатый».

Феодалы и простой народ, по земле и морю, двинулись на Восток, по пути освободив от власти турок-сельджуков западную часть Малой Азии и устранив мусульманскую угрозу Византии, и в июле 1099 года завоевали Иерусалим. Во время Первого крестового похода было основано Иерусалимское королевство и другие христианские государства, которые объединились под названием Латинского Востока. Важную роль в истории крестовых походов сыграли духовно-рыцарские ордены.

Пролог

[В начале рукописи пропущено несколько абзацев] …Прошло со времени пришествия Спасителя; достаточный срок, чтобы люди вняли заветам Его и очистили души свои, – но они не вняли и продолжали жить в скверне и грехе. И Бог наказал людей: мир рушился, и не было спасения. Начались страшные ураганы, бурные наводнения, внезапные холода и жестокие засухи; неурожаи, голод и болезни стали привычными явлениями, и смерть тысяч людей уже не внушала ужаса. Нищих было больше, чем обеспеченных, бездомных – больше, чем имеющих кров над головой; честные люди почти перевелись, зато расплодились обманщики и мошенники, а разбой сделался обычной вещью.

Вера терпела поругание, и христиане сделались жертвами злых сарацин, которые чинили им притеснения. Центр мира христианского, столп сияющий – Святая земля была под властью сарацин, церкви и монастыри влачили там жалкое существование, а многие были уничтожены: даже Храм Гроба Господня не избежал разрушения.

Монах Пётр, пустынный житель, ходил тогда с паломничеством в Святую землю и рассказал о таком разорении христианских общин, о таких издевательствах над ними сарацин, что у всех, кто слушал его, сердце обливалось слезами, и кровь вскипала от возмущения. Сам Спаситель явился мне во сне, говорил Пётр, и предписал поход против иноверцев: пусть же внемлют этому призыву владыка-папа нашей церкви, короли и князья христианских стран.

В рубище, без обуви, с непокрытой головой, с распятием в руках шел Пётр по городам и весям, проповедуя о походе для освобождения христиан и Гроба Господня; поход же этот угоден Богу, ибо станет искуплением грехов и очищением от них. Люди, тронутые красноречием Петра, принимали его за святого; народ окружал его толпами, приносил ему дары и прославлял его. Всё, что он говорил и делал, обнаруживало в нём божественную благодать, и все признавали его власть: в Риме святейший папа смиренно и радостно выслушал воззвание Петра, благословил его на проповедь и обещал свое ревностное содействие.

Многие страны прошел Петр, призывая к борьбе за Спасителя, – и вот уже поднялись и князья, и рыцари, и простые люди на освобождение Гроба Господня. На пределах Галлии торжествовался тогда великий собор, на котором присутствовал папа; был же этот собор знаменит большим стечением христиан, которых было так много, что не было здания, стены которого могли бы вместить в себе всех присутствующих.

На широкой площади обратился святейший папа к христианам, и речь его была такова:

«Верующие во Христа! Я хочу вам поведать, какая крайность заставила меня стать пред вами. От пределов Иерусалима и из города Константинополя к нам пришла весть, и прежде часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далёкий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнём, а жителей отвел к себе в плен или умертвил; церкви же Божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение. Кому же предстоит труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам! К вам должна взывать святая гробница Спасителя и Господа нашего, которою владеют нечестивые народы.

Нынче вы друг друга кусаете и пожираете, ведёте войны и наносите смертельные раны. Теперь же может прекратиться ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлет междоусобие.

Предпримите же путь к Гробу Святому; исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините её себе!»

И когда он говорил это, все присутствовавшие были до того проникнуты одною мыслью, что в един голос воскликнули: «Так хочет Бог, так хочет Бог!». Многие тут же нашили себе красные кресты на одежду в ознаменование себя воинами Христа, – так начался поход в Святую землю.

Первыми, не дожидаясь рыцарского войска, выступили простые люди во главе с Петром. Но судьба была жестока к ним: едва они достигли Азии, как сарацины набросились на них, как дикие звери, и спастись удалось лишь малому числу. Но напрасно торжествовали сарацины, напрасно радовались они своей скороспелой победе – следом шли хорошо вооружённые, закованные в латы лучшие воины христианского мира, готовые драться не на жизнь, а на смерть с врагами Спасителя.

Одна за другой сдавались сарацинские твердыни, и вот перед глазами воинов Христа открылся святой город Иерусалим. Мощно укрепили его враги веры Христовой, и казалось никакими силами нельзя взять его, а тем более такими малыми, которые были у христианских воинов. Между тем, и в осаде они стоять долго не могли, так как голодали и были доведены до такой мучительной жажды, что никто не мог и за денарий получить воды в достаточном количестве, чтобы утолить свою жажду.

Но было видение одному из монахов: явился к нему епископ Адемар, вдохновлявший воинство Христово своими горячими проповедями и скончавшийся за год до того. Адемар повелел воинам устроить крёстное шествие вокруг укреплений Иерусалима, усердно молиться, творить милостыню и соблюдать пост, и тогда на девятый день Иерусалим падёт.

А перед самим штурмом было ещё одно чудесное видение в небесах: разверзлись они, и показался в них пресветлый облик Сына Божьего, и грянул голос, преисполненный чудесной силою: «Се град мой и бысть ему моим!». Встали рыцари на колени, – все, как один, – и вознесли молитву к небесам, и пошли после на штурм, не боясь смерти, не обращая внимания на раны и увечья, – и не выдержали нечестивые сарацины! Пал город перед неистовым, священным напором воинов Христа; сбылось пророчество – вернулись христианские святыни к тем, кому должны были принадлежать по праву.

Мир и благолепие воцарились на Святой земле, славные христианские государства были созданы здесь. Одни из рыцарей остались жить возле возвращённых святынь, другие вернулись домой со славой, почестями и богатством.

С тех пор прошли многие годы, и вот мне, смиренному иноку Фредегариусу, было сказано от братии, чтобы я нашёл последнего рыцаря великого похода и записал его рассказы. Достопочтенный отец Бернард из Клерво просил нас о том же, ибо он покровительствует истинному рыцарству и хочет больше знать о нём.

Помолившись Господу, я отправился в путь и, по воле Божьей, разыскал последнего рыцаря Великого похода на Святую землю.

Часть 1

Разговор Фредегариуса с крестьянином. Заколдованный замок. Страшные истории об этом месте

– Нет, нет, святой отец, не ходите туда, послушайте моего совета! Это место проклятое, злое, нечистое, и живёт там старый колдун, связанный с самим дьяволом. Не ходите туда святой отец, а не то попадёте в беду! – говорил здоровый краснощёкий крестьянин бледному и худому монаху, спрашивающему у него дорогу.

– Бороться с дьяволом – моя обязанность, – возразил монах. – Но мне думается, ты ошибаешься, сын мой. Человек, которого ты назвал старым колдуном, много подвигов совершил во славу Христа. Да и так ли уж страшно место, где он живёт?

– О, святой отец, если бы вы пожили в наших краях, вы бы поняли, что я прав! – воскликнул крестьянин. – Замок, куда вы направляетесь, был построен в незапамятные времена не иначе, как сатаной. Да это и не замок, а просто высокая башня с двором, окружённым стенами, а стоит она прямо в море, среди скал, и никак нельзя к ней добраться: ни по воде, ни по суше. Как же, спрашивается, её строили? Как возили камень и все остальное, необходимое для строительства; как оградили постройку от моря, часто бурного и штормового? Не знаете?.. Вот и я не знаю, и никто не знает этого.

– Но нынешний хозяин как-то добрался до этой башни? – возразил монах.

– По воздуху, по дну моря, или еще чёрт его ведает, каким способом! – горячо вскричал крестьянин. – И чем он там живёт, что ест, что пьет, – тоже дьявол его знает, простите, святой отец! Говорю вам, обычному человеку там не прожить! А если вспомнить все странные вещи, которые случаются возле этой проклятой башни…

– Так там и странные вещи случаются? – поддержал монах разговор, видя, что крестьянину очень хочется потолковать об этом.

– Ещё какие, святой отец, – загадочно произнёс он. – Если желаете послушать, я вам много чего порассказать могу.

– Рассказывай, сын мой, я никуда не тороплюсь.

– Вот как раз насчёт борьбы с дьяволом: как вы, например, объясните такую штуку. Случается, что море расступается перед проклятой башней и тогда с берега можно пройти туда по колено в воде. Но горе вам, если вы замешкаетесь: после означенного часа морские волны с рёвом вернутся обратно, и вы погибнете в их пучине!

– А, так значит, путь существует! – заметил монах.

– Ну, если вам, святой отец, угодно называть это путём, называйте. Но я бы сказал, что это ловушка дьявола, – недовольно проворчал крестьянин. – Однако мало того, что волны уходят, как по команде, а потом приходят вновь: из глубины морской в тот же час поднимаются рыцари в блестящих доспехах, а следом плывут девы с рыбьими хвостами, прекрасные на лицо, с огромными зелеными глазами и роскошными рыжими волосами – русалки, проще сказать. Русалки поют дивные песни такими нежными, призывными голосами, что человек, который услышит это пение, считай, пропал! Если он и не побежит на этот русалочий зов, то затоскует навеки.

…Не верите? Мой кум как-то вечером услыхал пение русалок, когда развешивал рыбацкие сети на берегу, – и что вы думаете? Обезумел и полез прямо в море; хорошо, что рядом был другой наш кум, а он совсем глухой, не слышит даже грома небесного. Зато зрение у него хорошее и силой Бог не обидел: увидел, что кум топиться пошёл, догнал его, скрутил и вытащил из воды. А уж как тот рвался к русалкам, как умолял отпустить его, – ну, да глухого мольбами не тронешь: не выпустил безумного и тем спас ему жизнь. Да только с той поры первый кум стал мрачнее ноябрьского дня, а на жену вовсе внимания не обращает, хотя она у него бабёнка дородная, в теле, всё при ней, а уж голосистая, куда там русалкам!

– Свят, свят, свят! – перекрестился монах, скрывая невольную улыбку. – А что же рыцари? Зачем они выходят из моря?

– Башню сторожить, зачем же ещё? – не моргнув глазом, ответил крестьянин. – Обходят её дозором и следят, чтобы никто в неё не проник. Старший у них ростом выше колокольни, а борода у него такая длинная, что он обматывает ее вокруг пояса двенадцать раз. У нас в деревне живёт старый-престарый дед, который тоже никогда свою бороду не стриг, но он её обматывает вокруг себя только шесть раз, а старший у рыцарей, говорю вам, целых двенадцать, – вот нечисть какая!.. Понятно теперь, куда вы собрались, святой отец?

– Да, сын мой, я понял, но всё-таки должен идти. Прошу тебя, укажи мне дорогу, попросил монах.

– Вы сами стремитесь к своей погибели! – крестьянин от досады бросил шапку на землю. – Ну, так послушайте, что я ещё скажу. Как вам заколдованные птицы и говорящая рыба?

Развалины замка Кенилворт. Художник Гильом ван дер Хехт

– А есть и такие?

– Вы будто вчера родились, святой отец! Впрочем, сразу видать, что вы издалека прибыли. Может быть, там, откуда вы пришли, колдовства и в помине нет, а у нас хоть отбавляй. Боже ты мой, кто только у нас не колдует: поверите ли, даже наш кюре всё время бормочет какие-то заклинания! Любая баба в деревне – ведьма, а девки-чертовки так и норовят парней заморочить.

Но это мелочи, ерунда, дело житейское, а настоящее колдовство идёт от башни. Тот мой кум, который глухой, однажды собственными глазами видел, как на море у замка сел лебедь, встрепенулся, обрызгал себя водой, и превратился в такую красавицу, что в целом свете подобной не сыщешь. А надо вам заметить, что кум на женщин просто глядеть не мог: он был женат шестнадцать лет, и супруга ему досталась, не приведи господи! Шальная баба, прости меня, Симеон-молчальник, за злословие, но в нашей деревне вам об этом любой скажет. Уж как она им помыкала, – кумом, конечно, не Симеоном, – уж сколько он с ней горя познал, сколько от неё вытерпел! Говорят, он и глухим от всего этого сделался: не мог больше слышать, как она его ругает, вот и оглох. В конце концов, она от него ушла, – так наш кюре брак расторгнул, хотя никогда эдакого не делает, и еще прибавил, что когда она попадёт в ад, туго там придётся нечистой силе, сам сатана не выдержит этой женщины и сбежит из преисподней.

Мудрёно ли, что после такой жены кум потерял всякий интерес к бабам, спрашиваю я вас? Но стоило ему увидеть красавицу-лебедь, как он сразу в нее и влюбился, старый пень! Голоса её кум не слыхал, понятное дело, но этого и не надо было: глядела она на него ласково, головкой покачивала и ручкой манила, как бы говоря: «Иди ко мне, мой милый, иди!».

Пропал бы кум, совсем пропал бы, да чудо его спасло: в это время как раз ударил церковный колокол к обедне; кум очнулся, схватился за свой нательный крестик и прочитал молитву. В тот же миг красавица превратилась в лебедя, взмыла в небо и улетела.

– Как же он услышал колокол? – спросил монах. – Ведь твой кум глухой.

– А-а-а, святой отец, вы-то, кажется, должны понимать, что колокольный звон мы слышим не ушами, а душой! – не растерялся крестьянин. – У кого душа глухая, тот колокола не услышит, а у кого чуткая, тому и слух не нужен.

– Извини, сын мой, ты прав… А славно ты рассказываешь, хорошо у тебя это получается.

– Ещё бы! – просиял крестьянин. – Пожили бы вы у нас в деревне, святой отец, много бы чего услышали. Зимние вечера у нас длинные-длинные: собирёмся мы у кого-нибудь дома, – и такие истории тут рассказываются, такие тайны открываются, что иным ученым монахам и во сне не приснится. Простите меня, святой отец.

– Ничего, ничего…

– Так вот, про говорящую рыбу. Селёдка ходит у нашего берега косяками, по размеру не очень большая, но есть одна громадная рыбина, рыба-король, и живет она возле всё той же проклятой башни. Откуда я знаю, спросите вы меня, и я вам отвечу, – никакого секрета здесь нету, – что чуть было не поймал эту громадную рыбину, а разговаривал с ней, вот как сейчас с вами.

Вышел я, стало быть, в море, забросил сеть, – и с первого раза ничего не поймал. Забросил в другой раз – ничего. Забросил в третий – и тут у меня сеть подёрнуло и потащило, едва на ногах устоял! Держу, однако, крепко, не выпускаю, потихоньку выбираю сеть из воды, а сам чувствую, как в ней что-то большое трепещется, бьётся и норовит вырваться. Ну, да у меня не вырвешься: полдня провозился, а всё же вытащил эту рыбину!

Точнее сказать, вытащил я ее не всю, а только голову и часть спины, потому что вся она в лодку не влезла бы. Ладно, думаю, погоди: до берега я тебя доволоку, а там мужики помогут: сбегают в деревню за лошадью, и тогда мы уж тебя на сушу обязательно вытянем… Чего вы улыбаетесь, святой отец?

– Нет, нет, ничего! Продолжай.

Крестьянин подозрительно поглядел на монаха.

– Может быть, вы мне не верите, святой отец? Так я вам могу лодку показать, на которой в море выходил, и сеть, которой эту рыбину поймал. А лучше всего, дослушайте до конца, и сами убедитесь, что я не вру… На чем, бишь, я остановился? Ах да, решил рыбину к берегу тянуть… И вот, только я это подумал, как она молвит мне человеческим голосом: «Не тяни ты меня на берег, рыбак, отпусти в море. А я тебе за это службу сослужу». Я, признаться, оторопел: раньше я слышал, как рыбы губами чмокают и даже какие-то отдельные слова произносят, но чтобы они гладкую речь вели, да еще службу сослужить предлагали, – такого никогда слышать не приходилось.

Но я быстро взял себя в руки и спрашиваю рыбу-королеву: «А какую ты, к примеру, можешь мне службу сослужить?». Она отвечает: «Тебе стоит лишь захотеть, и я сделаю тебя богатым купцом, или знатным дворянином, или даже королем». Ох, святой отец, у меня тут сердце дрогнуло, чего скрывать! Заживу теперь, думаю, по-человечески, не всё же мне горе мыкать, да нужду терпеть, пора утешиться в радости и в довольствии.

И как только я подумал, что жить надо по-человечески, пелена с глаз спала, и наваждение прошло. Э, нет, погоди, говорю я себе, ты что же это – в купцы решил выйти, или в дворяне, или самим королем заделаться? Да, полно, дурень, куда тебе с суконным рылом в калашный ряд? Хорошо ли, скажем, купцом быть, – над своей мошной трястись? Видел я купцов-то, – они больные все: за грош готовы душу продать, за два гроша – полземли на коленях проползут, за три – мать родную зарежут. А в дворянах что толку? Ходят, хвосты распушив, что твои петухи, и на уме у них пожрать, подраться, да за благородными дамами приударить. А уж королем быть, – спаси нас Бог от такой напасти! Всегда надо ухо востро держать, чтобы тебя не зарезали, не отравили, не придушили, или другим каким способом не лишили жизни заодно с властью… Ведь, верно, святой отец? Чего вы опять улыбаетесь?

– Ты великий философ, сын мой, – добродушно ответил монах, но крестьянин насупился и пробормотал:

– Если вам угодно обзывать меня, – воля ваша. Однако я вам вот что скажу: наш кюре часто с нами беседует о Христе, и поэтому Иисус для нас, как родной, – будто он из нашей деревни вышел. Кем был Спаситель? Вы лучше меня знаете – сыном плотника. Апостолы его тоже из простых людей – рыбаки, крестьяне, мастеровые. Павел, правда, был ученый человек, а Матвей налоги собирал, но купцов и дворян среди апостолов не было, а уж тем более королей. Это не случайно, святой отец, – нет, не случайно! Богатство, знатность и власть ничего общего с Богом не имеют, – как верблюду не пройти в игольное ушко, так не войти имущим власть и богатство в Царствие Небесное. Если они, положим, откажутся от своих денег, от своего положения и своей власти – тогда другое дело, тогда милости просим; а если нет – простите великодушно, но не бывать вам на небе, не видать Господа нашего, не вкушать вечного блаженства. «Вы на земле пожили в свое удовольствие? Пожили. Ну, так и хватит: Бог не для вас, не ему вы служили», – скажет им Христос. И сколько они церквей не построят, сколько вкладов в монастыри не сделают, сколько милостыни не раздадут, – ни на палец к нему не приблизятся… Это уж моё мнение, святой отец. Прав я, или не прав?

– Сейчас не время это обсуждать, – уклончиво произнёс монах. – Но ты не закончил рассказ о говорящей рыбе.

– Как это так – не закончил? – удивился крестьянин. – На том всё и закончилось: едва я подумал, что не хочу быть ни купцом, ни дворянином, ни королем, как рыбина исчезла, будто её и не было. А то разве стоял бы я сейчас перед вами? С кем вы тогда разговаривали, святой отец? Я бы уже жил теперь в городе в купеческом доме, или в дворянском замке, или в королевском дворце. А моя жёнка была бы купчихой, или дворянкой, или королевой – вот хлебнул бы я с ней лиха!.. Но вы снова смеётесь, святой отец?

– Прости, сын мой, – сказал монах. – С тобой очень приятно беседовать, однако ответь, наконец, как мне добраться до башни на острове?

– Вы всё о своём! Какой вы, право, упрямый, – крестьянин безнадёжно махнул рукой. – Что же, если вам пришла такая охота, отправляйтесь туда – и да поможет вам Бог! Скоро волны схлынут, вы и ступайте себе прямо к этой башне: как обогнёте вон тот мыс, так её и увидите. Смотрите, не держите после на меня обиды, – я вас предупредил.

– Спаси тебя Христос, сын мой! Я пойду.

– Идите, святой отец, Господь милостив…

Часть 2

Первые впечатления от разговора с хозяином замка. Запись воспоминаний о великом походе начинается издалека. Поучительный рассказ об учёном муже, полюбившем юную девушку

Добравшись до стен замка, монах долго стучал в ворота, прежде чем ему открыли. Перед ним стояла девушка и вопросительно смотрела на него.

– Мир тебе, дочь моя! Я пришёл к хозяину замка, мессиру Роберу, – сказал монах и благословил её, но девушка не стала целовать ему руку, а громко закричала, отвернувшись от него:

– Мессир, к вам явился святой отец Августин! – после чего отодвинулась, давая монаху дорогу.

Изумлённо покосившись на девушку, он прошёл во двор. Здесь царил идеальный порядок: мощённая камнем площадка около башни и ведущая к ней дорожка были тщательно выметены, трава на дворе коротко подстрижена, хозяйственные постройки в дальнем углу были покрыты свежей соломой, а их деревянные стены недавно покрашены. Слуг, между тем, не было видно; тяжёлая, окованная железом дверь в башню была распахнута настежь, и никто не встречал гостя на её пороге.

Девушка, отворившая ворота, вышла наружу и принялась на узкой полосе берега рвать какие-то цветы, не обращая никакого внимания на монаха, так что ему ничего другого не оставалось, как самому пойти на поиски хозяина замка. Поднимаясь по крутой лестнице, тускло освещённой одним-единственным факелом, он услышал приятный, чуть хрипловатый баритон: – Это вы ко мне пожаловали? Проходите, проходите, я рад гостю, давненько мне не приходилось принимать гостей, – тут монах рассмотрел высокую фигуру в дверном проёме второго этажа.

– Так вот почему Изабель назвала вас святым Августином, – произнёс хозяин замка, вежливо поклонившись монаху и пропуская его в комнату. – Девочка слышала рассказы об Августине и с тех пор всех монахов величает его именем. Не удивляйтесь: бедное дитя живет в своём мире, полном грёз и фантазий. Люди считают ее безумной, а я полагаю, что её ум светел и чист; она не ведает греха и порока, не стыдится своих чувств, которые просты и невинны, и никому на свете не желает зла. Нам хорошо живется вместе: я забочусь о ней, а она обо мне, в меру своих сил, и мы прекрасно обходимся вдвоем. Я отдыхаю с Изабель душой, – поверите ли, святой отец, мы даже играем иногда в её игры, и нам бывает очень весело! – он звонко расхохотался.

Монах с интересом приглядывался к нему. Мессир Робер был совсем не похож на знатного дворянина, рыцаря и героя Крестового похода: если бы монах повстречал его где-нибудь вне стен замка, то решил бы, что перед ним крестьянин-бобыль, в скромном достатке доживающий свои дни. Одежда мессира Робера была опрятной, но без малейшей претензии на роскошь; на нём была мягкая куртка с широкими рукавами, из-под которой виднелась чистая полотняная рубаха, не имевшая ни кружев, ни рюшек, а ноги были обуты в разношенные сапоги из замши. Седая борода Робера забавно торчала на вытянутом подбородке, длинные поредевшие волосы были зачёсаны назад и небрежно увенчаны потёртой бархатной шапочкой; пожалуй, только благородная осанка старика, да умный, цепкий, насмешливый взгляд выдавали много познавшего и повидавшего на своём веку человека из высшего сословия.

– Должно быть, вы набрались всяческих небылиц обо мне, пока шли сюда, – уж очень внимательно вы меня разглядываете, – прервал наблюдения монаха мессир Робер. – Если бы я жил в своем замке, как подобает рыцарю, закатывая пиры и устраивая охоты, совершая суд над своими вассалами и воюя с соседями, тогда обо мне не сочиняли бы байки и, наверное, считали бы хорошим господином. Впрочем, я не сержусь на крестьян; мы с ними отлично ладим, несмотря на то, что они бесконечно твердят о моём колдовстве. Для чего я живу в этой башне на острове, спрашивают они, какими такими делами тут занимаюсь? Как объяснить им, святой отец, что жизнь моя была большой и беспокойной, поэтому в старости мне захотелось тишины и уединения?..

Однако я заболтался, – вот что значит давно не общаться с хорошим собеседником; моя бедная Изабель не в счёт. Прошу вас, святой отец, объясните мне, кто вы и зачем пришли. Проходите, усаживайтесь в это кресло у камина, вам здесь будет удобно, и разделите со мной трапезу. Вино, ведь, монаху вкушать не грех, – без вина не было бы и причастия, – а из еды для вас найдётся скоромное.

– Благодарю вас, мессир рыцарь, – отвечал монах, с удовольствием откликнувшись на приглашение гостеприимного хозяина. – Меня зовут Фредегариус. Я из ордена бенедиктинцев.

– Вот как? – обрадовался Робер. – Я глубоко почитаю ваш орден, святой отец; благодаря нему учение Спасителя засияло новым лучезарным светом! Ваши монастыри и ваши школы – это подлинный кладезь знаний, а какие люди вышли из их стен: достаточно вспомнить Беду Достопочтенного и Алкуина. А ваши библиотеки – сколько там древних рукописей, какие бесценные книги там хранятся! А ваши больницы – скольким страждущим они помогли! Не говорю уже о ваших странноприимных домах; я сам много раз останавливался в них во время своих путешествий… А ваши постройки – какая великолепная, какая совершенная архитектура; какая непревзойдённая живопись!.. Всё это прославляет Господа лучше, чем прославляют Его тысячи наших кюре, порой невежественных, чего скрывать, и не очень-то разбирающихся в Писании… Но я перебил вас, прошу прощения. Продолжайте, отец Фредегариус.

– Вы опередили мой ответ, мессир рыцарь, – возразил монах. – Я прибыл к вам из аббатства Клюни как раз за тем, чтобы пополнить наш, как вы выразились, кладезь знаний. Нам стало известно, что вы являетесь последним оставшимся в живых участником величайшего похода в Святую землю. Братия поручила мне записать ваши воспоминания об этом подвиге веры, дабы никогда не исчезла благодарная память о нём в будущих поколениях.

– Как вы красиво изъясняетесь, святой отец. Это вам в монастыре дали такое напутствие? Воспоминания о подвиге… в благодарной памяти… – повторил Робер с непонятной иронией. – А что же, наверное, и впрямь подвиг; наверное, действительно нужны мои воспоминания, чтобы сохранить этот подвиг в благодарной памяти потомков. По правде сказать, мне и самому приходила в голову эта идея, – записать воспоминания, – но я слишком ленив для того, чтобы корпеть над рукописью. Я знаком с грамматикой и риторикой, однако использовал их силу только в молодости для сочинения любовных писем и стихов, а писать книги – это не для меня…

Ладно, давайте запишем то, что я помню, но уговор: я стану рассказывать вам не только о походе, – таким, каким я его увидел, – а обо всём, что ему предшествовало, сопутствовало и было значительного после него в моей жизни. Пусть это повествование будет моей исповедью: я давно не исповедовался, а тут представляется такой удобный случай. Вы согласны, святой отец, быть моим летописцем и исповедником одновременно?

– Ради Бога, мессир Робер, – с готовностью согласился монах. – Принять исповедь – мой долг, а что касается вашего рассказа, я убеждён, что он будет полезным и поучительным. Я рад, что вы сохранили живой ум, который не смогло ослабить жестокое время.

– Вы мне льстите, святой отец, – усмехнулся Робер. – Суд времени свершается и надо мною. Это самый страшный суд в мире – страшнее Страшного суда, прости Боже! На Страшном суде будут помилованы многие, а у суда времени лишь один приговор – смерть. Мы все уже приговорены к ней, нам просто дана отсрочка – кому-то большая, кому-то меньшая, – кто-то из нас умрёт с мучениями, а кто-то – без мук. Я уже слышу, как начались приготовления к моей смерти, и от этого кровь моя холодеет, и мозг отказывается служить. Мои рассуждения могут показаться вам бредом сумасшедшего, так что вы не стесняйтесь перебивать меня, задавать вопросы и спорить. Без сомнения, вы читали диалоги Платона: будем же следовать этой проверенной веками форме… Вы согласны, святой отец?

– Да, мессир, – сказал монах. – Когда вам будет угодно приступить к работе?

– Когда? Да прямо сейчас, если вы не слишком устали! – воскликнул Робер. – Впереди у нас целая ночь, а я страдаю бессонницей. Но не будет ли это чересчур жестоко по отношению к вам? Вы проделали большой путь, добираясь сюда.

– Я нисколько не устал, – сказал Фредегариус. – Я монах и привык смирять капризы бренного тела.

– И всё-таки я прошу вас сначала подкрепиться едой и вином, и обогреться у огня. Не спорьте, пожалуйста! Вы ничего не услышите от меня, пока не отведаете эту вкуснейшую рыбу, запечённую в тесте, эти сочные овощи, зажаренные с грибами, этот пышный пирог с капустой, и не выпьете стаканчик чудесного вина, которое много лет хранилось у меня в погребе. Угощайтесь, а потом с Божьей помощью примемся за наш труд!

* * *

– Итак, приступим, мессир Робер, – сказал монах, утолив голод и расстилая на маленьком столике пергаментный свиток.

– Приступим, – Робер раскинулся на кресле, скрестил руки на животе и вытянул ноги к камину. – Прежде всего, надо сообщить потомкам, где я родился, в какой семье вырос, и как я воспитывался, – ведь с этого начинается история каждого человека. Пишете, святой отец: я родился в небольшом замке, среди высоких лесов. Наша местность не знала изобилия, но Господь дал нам богатые дичью угодья; помимо этого, на полях, расчищенных от леса, можно было выращивать рожь и овес, а на лугах, по берегам рек, пасти скот. Народ в наших местах с голоду не умирал, – правда, и народу было немного.

Но какая красота, – какая там была красота! После я видел разные красоты: видел снежные горы, цветущие степи, сказочные оазисы посреди пустыни, похожие на земной рай, но нигде не встречал я такой красоты, как на моей родине. Приходилось ли вам, святой отец, выйти рано утром в сосновый бор, вдохнуть воздух, наполненный запахами хвои, мха и земли; увидеть, как косые лучи восходящего солнца пробиваются сквозь утренний туман и рассыпаются сотнями бликов во влажных кронах деревьев? Слышали вы, как поют птицы, пробуждаясь ото сна: как их вначале редкие голоса сливаются затем в благодарственной песне, славящей новый день и Господа, сотворившего наш прекрасный мир?.. Это лучшие воспоминания моего детства и они до сих пор живут во мне.

Да, наш край был прекрасен, а ещё он был населён волшебными существами: в наших местах жили феи, эльфы и гномы. Одна из фей, как мне рассказывала матушка, была моей крёстной и подарила на моё крещение чудесный бальзам, исцеляющий болезни и затягивающий раны. Одной его капли было достаточно, чтобы излечиться: впоследствии он помог мне в Великом походе: я был тяжело ранен, но не только что сама рана, но и рубцы от неё исчезли без следа. Я бы разделся, и тогда вы сами убедились бы, что мое тело совершенно гладкое, ни одного шрама, однако вид моей дряблой плоти вряд ли доставит вам удовольствие…

Когда я был маленьким, моя крёстная часто захаживала к нам в гости – она жила неподалёку от нашего замка, на поляне в лесу, в домике, построенном на зелёном, поросшем травой холме. Матушка говорила, что эта фея была крошечной женщиной с остреньким личиком, смуглой кожей орехового цвета и блестящими глазами. Она питалась цветочной пыльцой и пила утреннюю росу; очень любила танцевать и петь, а в остальное время сидела за тканьем. Ее искусные ручки выткали для меня тонкую сорочку, которая не изнашивалась, росла вместе со мной и защищала тело лучше всякой кольчуги. К сожалению, оставшись без денег, в трудные дни своей жизни я продал эту сорочку одному торговцу, но едва она перешла к нему, как тут же превратилась в лохмотья.

У феи был сложный характер: она была добросердечна, но очень обидчива. Поссорившись как-то с матушкой, она так разобиделась на неё, что решила навеки покинуть наши края, предсказав несчастья в семейной жизни, как для моей матери, так и для меня. Её предсказание сбылось, ведь феи, как вы знаете, являются покровительницами семейного очага и здесь всё в их полной воле. Вот так и получилось, что ни моя мать, ни я не были счастливы в браке.

* * *

Однако пора сказать о моей семье. Она была не очень родовитой и вовсе небогатой; первым в ней рыцарское звание получил мой дед, незнатный дворянин, всю жизнь прослуживший оруженосцем короля. Отца я почти не помню; он редко приезжал в замок, проводя, как и дед, время на королевской службе, а когда бывал дома, то отправлялся на охоту или пропадал на пирах у соседей. У нас пиры устраивались редко – как по недостатку средств, так и по нежеланию моей матери. Она была женщиной с сильным характером, и мой отец, хотя и добивался первенства в семье, как положено мужчине, но неизменно должен был отступить.

Лесная фея. Художник Ричард Дэдд

Управление нашими небольшими владениями всецело принадлежало матери; занятая делами по хозяйству она обращала на меня мало внимания, несмотря на то что я был её единственным ребенком – все остальные дети умерли при родах или в младенчестве. Матушка препятствовала моему общению со сверстниками и не отпустила меня в пажи к какому-нибудь богатому и знатному синьору, как это должно было бы сделать, – возможно, желая досадить отцу, который пытался направить меня на обычный жизненный путь. Мое воспитание было доверено дяде по материнской линии, безземельному рыцарю, доживавшему свой век у нас в замке. Отлично владея оружием и в совершенстве постигнув искусство боя, дядя преподавал мне эти науки, а в остальном предоставил полную свободу, не ограничивая меня строгими правилами, не стесняя лишними запретами и не считая нужным наказывать за провинности.

Сам он не умел читать и писать, однако зачем-то настоял на том, чтобы ко мне для обучения грамоте приходил послушник из соседнего монастыря. Таким образом я приобщился к началам знаний, выучил некоторые языки, и вскоре, страдая от одиночества, пристрастился к чтению книг из монастырской библиотеки.

Именно тогда я впервые оценил великую и благую роль просвещения, которым занимается и ваш орден, святой отец, – монастырь был бенедиктинским… А как вы думаете, нужно ли человеку знание – я говорю о знании обширном и глубоком, а не о том, которое касается лишь рода занятий данного человека?

– Многие знания порождают многие печали, – отвечал монах, разминая уставшую от письма руку.

– О, нет, я не согласен с Екклесиастом! – Робер заёрзал на кресле. – Зачем же тогда всесильный Бог даровал человеку разум? Что такое человек без знаний, без пытливого любопытства к тайнам мироздания, без страстного желания проникнуть в бездонные глубины Божьего мира? Господь дал нам свободу выбора: использовать по назначению подаренный Им разум, – а значит, подняться над неразумными живыми существами и приблизиться к Богу, – или отринуть этот дар и уподобиться животным. В последнем случае, человеком движут, как и животными, самые простые стремления: поесть, попить, размножиться, поспать и испражниться. Душа его не одухотворена и существует лишь до тех пор, пока существует тело, – ну, в точности, как у животных!

– Это ересь, мессир рыцарь, – мягко сказал Фредегариус. – Не разум, а вера дает человеку истинные знания о тайнах Божьего мира, потому что именно через веру и через откровение, сопровождающее настоящую веру, мы соприкасаемся с Богом, который знает всё обо всём. Что касается души человека, то она одухотворена, поскольку является божественной искрой, горящей в нем. Эта искра не может погаснуть после умирания тела, так как она частица Бога, вечная, как и Он сам. Если же человек не раздувает Божью искру в себе, а то ещё хуже, пытается загасить её злыми деяниями и помыслами, то он понесет наказание перед Господом, но и тогда остаётся надежда на милосердие Бога и прощение на последнем суде.

– Ересь, конечно, ересь, святой отец! – даже и не пытался возражать Робер, вполуха выслушав возражения монаха. – Должен заметить, что я знаком с учениями Востока, которые мы, добрые католики, обычно на дух не принимаем, а у нас знался с катарами, отрицающими многие догматы римской церкви. Однако мы здесь вдвоём, нас никто не слышит, больше я ни с кем не собираюсь говорить на эту тему – так почему бы мне не высказать мои еретические мысли? Я предупреждал вас, что буду нести всякий вздор, и вы приняли это условие. Где же и высказаться откровенно, как не на исповеди? И разве мало вздора говорят на исповедях?..

С вашего позволения, я продолжу свою мысль. Согласитесь, что откровение через веру даётся лишь избранным людям. О, как я им завидую! Увидеть чудесное явление, услышать голоса святых или пророков, или даже голос самого Бога – какое счастье! Сразу исчезают все сомнения, – и остаётся лишь действовать в соответствии с велением Божественного порядка. Но, увы, избранных немного, – а как же быть остальным? Тут-то и приходят на помощь разум и знания, но согласитесь, что человека, которого не коснулась благодать откровения, и который не принял, в то же время, предложенный ему Богом дар разума, и человеком-то трудно назвать. В этом мире он ведёт животное существование, но неужели ему будет позволено вести такое же существование и в мире ином? Зачем, к чему? Он не воспользовался тем, что ему дал Господь, и сам уничтожил себя как часть бессмертного Господа. А милосердие Бога как раз в том и заключается, что он не обрекает подобного неразумного животного человека на вечные муки, а прекращает его бытие навсегда.

* * *

– Где вы набрались таких идей, мессир? – спросил монах. – Я кое-что знаю о восточных верованиях, и мне тоже приходилось общаться с катарами, но, насколько я могу судить, ваши мысли развивались самостоятельно. Согласно верованиям Востока, человеческая душа несёт возмездие в аду за греховную жизнь тела или воплощается в животное в качестве наказания, а небытие надо ещё заслужить. У катаров человеческие души суть падшие ангелы, которые терпят страдания в нашем несовершенном мире, но спасаются в мире высшем, по величайшей милости Господа. Но у вас всё наоборот, – как это пришло вам в голову?

– Жизненный опыт, личные наблюдения, размышления над чужими мыслями, – кратко ответил Робер. – Размышлять ведь так приятно: я и здесь не согласен с Екклесиастом. Но вот в чём он определённо прав – знания часто сбивают нас с жизненного пути. Если бы я не пристрастился к чтению, то сделался бы, скорее всего, обычным рыцарем, как мой отец, как мой дед, как многие и многие другие. Но из-за своей наклонности читать книги и раздумывать над ними, я с юности стал белой вороной. Да разве я один свихнулся на этой почве? Вот вам пример посвежее: этим летом я получил копию рукописи некоего человека. Этот человек рассказывает о своей жизни: он тоже из рыцарского сословия, но променял меч на сумку с книгами, то есть бежал из замка своего отца, чтобы учиться в Париже всевозможным наукам – и достиг в них, как он утверждает, большего совершенства. У него появились ученики, на диспутах он был первым, его книги расходились по разным странам. Но судьба – это известная насмешница, она любит издеваться над нами: и вот, в зените славы этот учёный муж внезапно влюбился, да так сильно, что забросил занятия науками и всё своё время проводил с юной возлюбленной. Она была прелестна: свежа, как апрельское утро, стройна, как тополь, бела, как водяная лилия, да ещё рыженькая, как лисица.

О, святой отец, если бы вы знали, какой соблазн таится в хорошенькой рыжеволосой девице! Представьте себе томление плоти, от которого перехватывает дыхание, добавьте к этому неодолимое влечение, которое невозможно подавить, умножьте это на огонь, нестерпимо жгущий ваше сердце, не забудьте про сладостное помешательство, опьяняющее мозг, – и тогда вы поймете, что чувствует каждый мужчина, не потерявший интерес к женщинам, при виде рыжеволосой красавицы.

Не будем же удивляться тому, что автор дошедшего до меня повествования обратил всю свою изобретательность и весь свой пыл на любовные занятия, как раньше обращал на научные. Дядя его возлюбленной сам способствовал этому, так как попросил сего учёного быть наставником племянницы, не давать ей лениться и заниматься с ней в любое время дня и ночи. «Отдал прелестную козочку на растерзание голодному волку», – как пишет автор нашего откровенного рассказа.

Запершись в комнате, любовники, действительно, не ленились, от заката до рассвета проводя время в объятиях друг друга, пробуя все способы, которые предоставила природа для близости мужчины и женщины, и даже пытаясь изобрести новые…

Но я вас совсем смутил, святой отец, вы ужасно покраснели. Как бы не подвергнуть ваш обет целомудрия и безбрачия слишком большому испытанию…

– Ничего, мессир, я привык, – сказал монах, вытирая пот со лба. – На исповеди иной раз такого наслушаешься, что даже самому бессовестному сочинителю в голову не придёт.

– Да, если бы сокровенные людские тайны вышли наружу, мир был бы поражён, – улыбнулся Робер. – Ну, если вы закалённый человек, я продолжу… Любовные утехи моего героя и его юной возлюбленной превзошли всё, что было до этого на свете: даже любвеобильная Клеопатра, даже ненасытная Мессалина, даже обольстительная Соломея – да что там! – даже царица Савская, которая по праву считалась первейшей женщиной в мире по части наслаждений, – могли бы позавидовать нашим любовникам. Ах, святой отец, какое счастье держать в своих объятиях молодую деву, которая пылает от неистовой любви к вам, а вы, в свою очередь, готовы взорваться от переполняющего вас желания! Какое неизъяснимое блаженство лобзать её румяные ланиты, впиваться поцелуем во влажные уста, ощущать тепло её упругих персей…

– Извините, мессир, но поскольку это не имеет прямого отношения к вашей жизни, может быть, мы опустим эти подробности? – взмолился монах.

– Извольте, святой отец, – с сожалением вздохнул Робер. – Как приятно вспомнить молодость!.. Замечу, однако, что если мы собираемся писать откровенную повесть о моей жизни, нам придётся, волей-неволей, возвращаться к рассказу о любви, потому что она занимала значительное место в моём бренном существовании. Как апостол Павел, я могу сказать о себе: «Без любви я – ничто»…

Но разрешите мне всё же закончить рассказ об учёном муже… Вскоре его юная возлюбленная забеременела, и пришло время, когда уже нельзя было скрывать последствия тайной страсти. Дядя девицы пришёл в бешенство: горя жаждой мщения, он нанял трёх негодяев, которые пробрались ночью в спальню моего героя и оскопили его. Он был изуродован, опозорен, потерял надежду не только на любовь, но и на достойную жизнь. В отчаянии он ушёл в монастырь; девушка последовала его примеру…

– А меня полюбит прекрасный принц! – вдруг раздался голос с лестницы. – Он поцелует мне руку, увезёт меня в свой замок, и мы будем жить долго и счастливо.

Робер живо повернулся в кресле.

– Изабель, милая, ты ещё не спишь? – сказал он. – Нечего подслушивать у дверей, отправляйся к себе и ложись.

– Мой принц приедет за мной, – упрямо повторила Изабель.

– Конечно, приедет, – кивнул Робер. – Верь в это, девочка, и твои мечты обязательно сбудутся. Когда всем сердцем желаешь чего-нибудь, всегда это получаешь. Правда, святой отец?

– Бог не оставит тебя, Изабель, – ласково произнёс монах.

– Видишь? Святой отец не станет обманывать, он близок к Господу! – сказал Робер. – А теперь ступай, у нас взрослые разговоры, тебе не престало их слушать.

Часть 3

Первая любовь. Обожествление женщины. Женское любопытство как помеха для возвышенных чувств

– Мы плавно подошли с вами к теме любви, – сказал Робер, дождавшись, когда Изабель удалится. – Да, любовь занимала значительное место в моей жизни. Сейчас я вам расскажу о том, как полюбил в первый раз.

В нашем округе обо мне говорили как о странном, – имелось в виду – нездоровом, – и нелюдимом юноше. Это было и правдой, и неправдой. Странный? Да, наверное. Но кто из нас не странный? «Какой бы мы не взяли образец, никто к нему не подойдет один в один, и каждый будет чем-то отличаться», – так написал древний поэт, и он не ошибался. Каждый из нас странен по-своему, то есть по-своему нездоров, что является верным свидетельством того, что мы живы. А самые нормальные люди – это покойники: никто из них в своём поведении не выделяется среди остальных, ибо смерть уничтожает все странности и все различия.

Я был жив, а значит, я был странен; моя странность заключалась в том, что я был не похож на других молодых дворян. Я не служил знатному синьору, не ездил на охоту, не бывал на пирах, но проводил время в тихих раздумьях над книгами и в одиноких прогулках по нашим лесам. Мне не было скучно – помилуйте, как можно скучать в лесу, где столько интересного! Многие удивительные существа живут там: о феях я вам уже рассказывал, теперь расскажу об эльфах.

Эльфы бывают добрыми, светлыми, и злыми, тёмными; у нас жили только светлые. Они прекрасны лицом, а одеваются в чудесные наряды: на ногах у эльфов стеклянные башмачки, на головах – шапочки с серебряными колокольчиками. Потерять шапочку или колокольчик для эльфа сущее горе, и тогда рыдания несчастного несколько дней разносятся по лесу.

Очень часто эльфы помогают беднякам деньгами, от которых те богатеют; ещё чаще эльфы награждают детей за любовь к родителям, а слуг – за верность господам. Детей эльфы особенно любят: они охраняют их от опасности и облегчают им работу, раскладывая на дороге в лесу вязанки хвороста или оставляя кузовки ягод.

Обычно эльфы заняты тем, что пасут свой скот, занимаются ремеслом, или поют и пляшут, как и феи. Но эльфы – большие проказники, они охочи до всяческих проделок. У нас ходила история о том, как однажды они музыканту-горбуну убрали горб. Этому музыканту тут же начала завидовать одна женщина, тоже имевшая сына-горбуна. Она послала его к эльфам, чтобы они сняли ему горб за хорошую песню. Но этот парень спел кое-как и был наказан: эльфы добавили к его горбу второй горб – от полюбившегося им музыканта.

Так же как и феи, эльфы при всей своей доброте чрезвычайно обидчивы. Наши люди часто бывали несправедливы к ним и нередко обманывали; заботясь только о своей выгоде, они не обращали никакого внимания на интересы эльфов, не держали данных обещаний, и, наконец, возбудили в эльфах такую ненависть к себе, что те совершенно отказались от общения с людьми, перестали помогать им в нужде и труде, а многие даже покинули свой кров и переселились в другие места.

Говорят, что где-то в океане есть волшебный остров, куда переселились эльфы. На этом острове раскинулись огромные сады, по которым текут прозрачные ручьи в золотых и серебряных берегах; там круглый год благоухают цветы, поют райские птицы; вместо солнца, месяца и звезд ярко горят самоцветные камни, а в воздухе вечно носятся звуки дивно прекрасной, неземной музыки. Здесь эльфов никто не беспокоит; они питаются фруктами, поют песни и никогда не старятся.

* * *

…Да, я любил бродить по лесам, однако не сторонился и людского общества, – продолжал Роббер. – Я готов был участвовать в его увеселениях; мне нравились шумные кампании и дружеские застолья, меня радовали бряцанье оружия и рёв охотничьего рожка. Я с готовностью присоединился бы к своим сверстникам, если бы не стыдился своей бедности, с одной стороны, а с другой, был бы уверен, что меня не поднимут на смех из-за моей любви к чтению и размышлениям.

Иногда мне доводилось видеть – издали, с опушки леса, – как по дороге проезжают бравые кавалеры, сопровождающие пышно одетых, необыкновенно прекрасных дам. До меня доносились оживлённые голоса, взрывы хохота, обрывки учтивых, остроумных речей. Как мне хотелось быть среди этих блестящих молодых людей, как хотелось вести себя так же непринуждённо, как они, – ухаживать за дамами, говорить комплименты и получать благодарные улыбки в ответ!

Я был тогда в том возрасте, когда женщины полностью занимают наше воображение, все наши мысли и чувства… Не смотрите на меня с таким протестом, святой отец, – я подразумеваю исключительно мирян. Хотя если хорошенько разобраться… Ну, не буду, не буду!.. Вернёмся к рассказу обо мне…

Я жаждал любви, я готов был влюбиться, – и я влюбился. Мою избранницу звали Флореттой, – красивое имя, правда? Оно подходило ей: Флоретта была похожа на прелестный цветок, который уже начинает распускаться, чтобы предстать перед нами во всей своей красе.

Девушка жила в маленьком замке, – почти таком же, как у нас с матушкой, – вместе со своими пожилыми отцом и матерью. Её редко отпускали из дома, но может быть, она сама чуралась общества нашей молодёжи? Этого я так никогда и не узнал; могу лишь сообщить, что Флоретте нравилось стоять на небольшом балкончике на башне, мечтательно глядя на небеса; на этом балкончике я её увидел впервые, случайно выйдя к замку во время одной из своих одиноких прогулок; там наблюдал Флоретту и позже, когда уже был влюблен в неё. Зрение у меня было превосходное, – не то, что сейчас, – я видел башню на холме и девушку на балконе этой башни отчётливее, чем я вижу ныне мыски своих сапог.

Но Флоретта не могла меня видеть в густом еловом лесу, окружавшем стены замка, – она смогла посмотреть на меня только один раз, который стал последним в истории нашей любви. Нет, святой отец, не подумайте дурного и не ждите трагического конца, – то была возвышенная любовь, пусть не к Богу, но к женщине, которую я обожествлял!..

Но я вижу, вы не согласны со мною? Вас возмутила моя фраза «женщина, которую я обожествлял»? Я понимаю, что ваше монастырское воспитание протестует против обожествления женщины, если это не святая Агнесса, святая Бригитта, святая Гонория, или сама Дева Мария. О, да, я много слышал о том, что женская натура порочна, что женщина – вместилище зла, что начиная с Евы женщины склонны к увещеваниям дьявола, легко поддаются ему и становятся его верными служанками! А я вам скажу на это, что женщина изначально, по природе своей, подобна Богу, ибо она рождает новую жизнь. Поэтому и дьявол, который хочет погубить род людской, должен прежде всего уничтожить женщину, – вот он и гоняется за её душой.

От нас же, мужчин, зависит спасение женщины, и первый шаг к этому – её обожествление. Если мы будем относиться к женщинам, – ко всем женщинам, к каждой из них, – как к Божьему подобию, как к светлому существу, Богом данному мужчине, чтобы возвысить его, внести в его жизнь добро, ласку, внимание и сочувствие, чтобы даровать ему бессмертие не в потустороннем мире, а уже на этом свете в детях его и детях его детей, – мы исполним замысел Господа и не позволим дьяволу властвовать над нами. Если же мы будем видеть в женщинах одно зло, если станем попрекать женщину её слабостью, если будем суровы и беспощадны к ней, мы сами отдадим её в лапы сатаны.

Вы записали, святой отец?.. Я долго шёл к пониманию этого, и на своём пути совершил множество ошибок, – роковых ошибок, как вы это увидите, – но тем прочнее стало моё выстраданное убеждение в том, что женщину должно обожествлять.

* * *

Но мы опять отвлеклись и нарушили стройный порядок нашего повествования, – сказал Роббер. – Флоретта… Да, Флоретта стала моей первой любовью. Это была чудесная, необыкновенная девушка, без каких-либо недостатков, вернее, недостатки Флореты становились в моих глазах достоинствами и ещё более возвышали мою возлюбленную. Только так бывает в любви: замечая милые недостатки своей любимой, мы умиляемся и восхищаемся ими не меньше, чем её несомненными достоинствами.

Не могу удержаться, чтобы не процитировать одно понравившееся мне высказывание: «Красота и красивые женщины заслуживают того, чтобы каждый их восхвалял и ценил их превыше всего, потому что красивая женщина есть самый прекрасный объект, каким только можно любоваться, а красота – величайшее благо, которое Господь даровал человеческому роду, ведь через её свойства мы направляем душу к созерцанию, а через созерцание – к желанию небесных вещей, почему красота и была послана в нашу среду в качестве образца и залога».

С тех пор, как я волей случая пришел к замку, где жила Флоретта, мне не было покоя. Я разузнал у своей матушки, – обиняком и как бы невзначай, – кто живёт в замке, и как зовут прекрасную молодую даму, которую я разглядел на балконе. Так мне стало известно её имя, и скоро я принялся твердить его днём и ночью.

Флоретта была моей мечтой, моим идеалом, и как всякий идеал она была недостижима: слишком высока для того, чтобы я мог завести с ней отношения, обычные для влюблённого молодого человека. В сущности, наше знакомство могло состояться без труда, мне достаточно было нанести визит родителям девушки, и думаю, что они были бы не против моих посещений: я был для их дочери ровня по происхождению, положению и состоянию, – трудно было найти в нашей глуши более подходящего жениха. Но мысль о том, чтобы признаться Флоретте в любви, была для меня невозможной, почти что кощунственной. Она – божественный идеал, образец неземной красоты, а я – ничем не примечательный, диковатый молодой человек! В то время я не понимал, что женщину нельзя оскорбить любовью: она может принять или не принять любовь, но оскорбиться – никогда! Женщин обижает и больно ранит отсутствие любви, потому что именно в любви для них – смысл жизни и предназначение.

Юная дама в замке. Художник Джон Уотерхаус

К тому же, надо признаться честно, я был болезненно самолюбив, и возможность отказа Флоретты была для меня невыносима, но и молчать далее, таить любовь в себе тоже стало мучительно. Выход нашелся сам собой: когда я однажды стоял, по своему обыкновению, под стенами замка Флоретты и наблюдал за ней, я заметил, как она взяла какую-то книгу и принялась читать. Значит, девушка была обучена грамоте; значит, я мог написать ей! Это было, безусловно, дерзостью с моей стороны, нарушением приличий, но не настолько, чтобы считать такой поступок недопустимым. Отголоски любовных песен труверов, раздающихся у стен замков прекрасных дам, донеслись уже и до наших краев.

Я решился: я написал Флоретте послание. Я писал о том, как увидел её впервые, приняв сначала за ангела, спустившегося с небес на нашу грешную землю; как долго не мог поверить, что она земная девушка из плоти и крови, настолько она прекрасна и совершенна. Я писал, что её образ затмил для меня свет солнца, луны и звёзд, потому что все небесные светила меркнут перед её красой. Я писал, что полюбил её, и буду любить, пока бьётся моё сердце, но пусть Флоретту не тревожит это признание: для меня достаточно того, что я издали, тайком, буду любоваться и восхищаться ею, – уже в этом для меня великое счастье…

Выспренно, напыщенно, – скажите вы? Да, я согласен, во многом моё письмо было навеяно галантной поэзией всё тех же труверов, однако оно было искренним, от души. Просто я не умел по-другому выразить свои чувства, у меня не хватало собственных слов.

* * *

Написав письмо, я передал его Флоретте через девушку-служанку, которая жила у них в замке, но иногда отлучалась в деревню проведать родных. Уговорить служанку было несложно: девушки охочи до любовных тайн, а я ещё посулил ей серебряную монету за исполнение моего поручения.

В тот же день Флоретта прочитала послание; заняв свой наблюдательный пост, я видел, как она, выйдя на балкон позже обыкновенного, была смущена, бросала быстрые взгляды на лес и, в конце концов, скоро удалилась в свою комнату.

За первым письмом последовало второе, потом третье и четвёртое. В них были, к примеру, такие стихотворные строки – прочту по памяти:

Готов я, любви восхотев,

Жечь свечи и ночи не спать,

Тысячи месс отстоять,

Лишь бы мне вас повидать.

Пусть мне блаженство предложат в раю, —

Светлой головки кивок я на него не сменяю…

Любовь преграды все сметёт,

Коль у двоих – одна душа.

Взаимностью любовь живёт, —

Не может тут служить заменой

Подарок самый драгоценный!

Когда я готовился отправить пятое послание, то неожиданно получил короткий ответ от Флоретты. Она была удивлена тем, что внушила мне такую любовь, говорила, что я преувеличиваю её достоинства, а в заключение интересовалась, кто я, как её нашел? Я написал, что принадлежу к благородному сословию, а моё имя ей ничего не скажет, поскольку я молод, не знатен и беден; к замку же Флоретты меня привела сама судьба…

Между нами завязалась переписка. Я по-прежнему воспевал мою любимую, – повторю, что это было искренне, – а она сообщала о том, как провела прошедшие дни, о мелких происшествиях в её доме, рассказывала о родителях, и так далее.

Я был на седьмом небе от восторга: у меня появилась дама сердца, прекрасная и недосягаемая, и я готов был посвятить ей всю свою жизнь. Отношения, которые сложились у нас, меня полностью устраивали: в моем понимании это была настоящая любовь, воспарившая над обыденным существованием. Но дальше произошло то, что и должно было произойти: Флоретта захотела увидеть своего таинственного поклонника. Я не виню её в этом: женщине трудно справиться со своим любопытством, особенно когда это касается любовных чувств. Надо обладать недюжинной силой воли, чтобы устоять перед таким соблазном.

Флоретта расспрашивала, конечно же, обо мне служанку, приносящую мои письма, и, видимо, та описала меня наилучшим образом, – как же тут было устоять! План, который они придумали, был превосходен: Флоретта переоделась в мешковатую крестьянскую одежду, замотала лицо платком до самых глаз, а затем вместе с девушкой-служанкой втайне выбралась из замка. Таким образом она присутствовала, под видом подруги служанки, при передаче моего очередного письма и смогла посмотреть на меня.

Я сразу же догадался, что за это за подруга; я ничем не выдал себя, однако был сильно разочарован. Вы поймите, святой отец, в истории с Флореттой недосягаемость моей возлюбленной была главным условием идеала. Я мог бы долго любить её на расстоянии, но стоило мне понять, что наши отношения примут такую форму, какая бывает обычно у большинства влюбленных, и идеал разрушился. Вместо девушки, созданной моим воображением, девушки моей мечты, ко мне пришла одна из многих девушек, – может быть, и даже наверняка очень хорошая, но не идеальная. Это позже, после многих лет жизни, я стал способен видеть идеальные черты в любой женщине, но тогда мне было горько наблюдать, как моё божество спустилось с небес на землю.

Я ещё два или три раза писал Флоретте и получал от неё ответные письма, но любовь ушла. В своём последнем послании я уведомил Флоретту о том, что уезжаю на службу к королю, и больше писать не смогу. Она, обиженная холодным тоном моего письма, отвечала, что никогда ничем меня не связывала, и если её и можно в чём-то упрекнуть, то только в излишней доверчивости. На этом наша переписка окончилась. Я более не видел Флоретту, и не ведаю, что с ней сталось…

Сейчас, вспоминая мою первую любовь, я не знаю, правильно ли я поступил, не лучше ли мне было жениться на этой милой, доброй и порядочной девушке. Моя жизнь была бы другой, женись я на Флоретте, но что толку жалеть о том, чего не воротишь?.. Я вас не утомил своими россказнями, святой отец?

– Нет, мессир рыцарь, – ответил Фредегариус, отвлёкшись от письма. – Я не пропустил мимо ушей ни одного вашего слова, но в своих записях рассказанную вами историю изложил кратко. Пусть всё это будет вступлением к основному рассказу.

– Вы умны и находчивы, святой отец, – засмеялся Робер и привстал, чтобы поворошить угли в камине. – Что же, пусть потомки хотя бы вкратце прочтут, как последний из рыцарей величайшего похода провёл свою молодость. Имейте терпение, скоро мы дойдем и до основного рассказа, но сперва поговорим о тех событиях, которые заставили меня принять участие в походе на Восток. И тут снова будет история любви, простите великодушно, – что поделаешь, без неё не обойтись, если мы рассказываем обо мне.

– Прошу вас, мессир, я весь во внимании, – Фредегариус взялся за перо.

Часть 4

Преимущества города перед деревней. Рассуждения о телесной и душевной чистоте. Плотские желания. Может ли дама сердца быть доступной?

– Яне обманывал Флоретту, я действительно отправился на службу к королю. Он был сюзереном нашего края, и, как я вам уже докладывал, все наши дворяне служили ему, – продолжал Робер. – Мой отец к этому времени уже скончался; пришёл мой срок послужить государю и принести славу нашему семейству. По обычаю, мать подарила мне в дорогу кошелек с деньгами и повязывала на шею ковчежец с мощами, чтобы предохранить меня от заговора, напасти и порчи.

Париж поразил и восхитил меня, дремучего провинциала, не выезжавшего дотоле из наших лесов. Признаться, я приехал сюда с большим предубеждением, вызванным обличительными речами Марка Аврелия, Иоанна Богослова и Тертуллиана против городской жизни. Я приготовился к тому, что попаду в адскую кухню, в пещеру с чертями, в разбойничий притон, в гнездо блуда и разврата, в очаг мерзости, в яму с нечистотами; я надеялся лишь на заступничество Божье и на силу своего оружия.

К счастью, мои опасения были напрасными: отчасти оправдалось только предположение о нечистотах: мне, деревенскому жителю, сначала тяжек показался городской воздух, а ходить по улицам приходилось с осторожностью, но потом я научился не замечать дурных запахов и избегать непролазных путей. Что же касается разбойников, воров, развратников и блудниц, то они встречались в Париже, – в нём водились также и черти, – но не они определяли его жизнь.

Городские черти, например, жили в заброшенных домах, даже в церквах, принимали вид псов и воронов, а иногда являлись в своем настоящем облике. Вы знаете, без сомнения, как они выглядят: в целом похожи на человека, но с рогами, хвостом, козлиными ногами и копытами, а вместо носа на морде торчит свиной пятачок. Чем они занимаются, вам тоже известно…

– Основное назначение чёрта – искушать человека, толкать его на дурные поступки, склонять к лени, жадности, злобе и прочим порокам и грехам, – сказал Фредегариус. – Чёрт-искуситель нашептывает свои козни человеку в левое ухо, а ангел-хранитель наставляет на путь истинный, шепча в правое ухо.

– Вот, вот! – закивал Робер. – Все это знают.

– В брак черти в основном вступают с ведьмами; когда чёрт с ведьмой венчаются, устраивают они игрища, пляски и шабаши, во время которых на перекрестках дорог возникают пыльные вихри. Если в такой вихрь бросить нож – острие окрасится кровью, смерч исчезнет, а на земле можно будет разглядеть отчетливые следы копыт, – прибавил Фредегариус.

– Да? – удивился Робер. – Я вижу, вы больший специалист по нечистой силе, чем я; впрочем, так и должно быть.

– Но, в общем, черти не так уж страшны для людей, – сказал Фредегариус. – Универсальное средство борьбы с чёртом – святая вода и крестное знамение.

– Конечно, не страшны, – согласился Робер. – Они глупы, драчливы, склонны к выпивке и очень азартны: вечно спорят и всегда проигрывают. Единственно, кому они по-настоящему опасны, это пьяницам, – их черти мучают беспощадно и часто доводят до смерти. Остальным людям бояться чертей нечего: коли увидите чёрта, плюньте ему в рожу, да перекрестите его, – вмиг исчезнет!..

Повторяю, не разбойники, воры, развратники, блудницы и черти определяли городскую жизнь. Город был сосредоточием всего лучшего, чего достиг человеческий разум: здесь до неба высились храмы, построенные столь искусно и украшенные так затейливо, что я снимал шляпу перед ними, поклоняясь не только Господу, чьим домом они являлись, но и гению неизвестных мне зодчих. Здесь стояли дворцы, поражавшие своими размерами, пышностью и богатством; помню, как в первый раз попав в королевский замок, я замер с открытым ртом в передних покоях, рассматривая необыкновенную красоту внутренней отделки, где был мрамор, гранит, песчаник, позолота и лепнина. Не говорю уже об огромных гобеленах с картинами охоты, о дубовых скамьях с вырезанными на них гроздьями винограда, и о бронзовых канделябрах с львиными мордами и птичьими головами…

Здесь, в городе, находились лучшие умы государства, а может быть, и всего мира; с каким восторгом слушал я диспуты учёных мужей, умеющих разбирать наисложнейшие предметы с такой легкостью, с которой маленький ребенок разбирает на части свою игрушку, а из наипростейших вещей способных выводить удивительные по сложности конструкции, какие не собрать наилучшему механику. Долгими часами я слушал, говорю вам, эти мудрые беседы, а потом ещё большее количество часов размышлял над ними, стараясь понять их смысл.

* * *

– Да, Париж поразил и восхитил меня, – повторил Робер, – я с упоением отдался его беспокойной жизни. Служба его величеству была мне не в тягость, – сказать откровенно, её попросту не было: король не знал, куда применить всех дворян, являвшихся к нему на службу по обязанности вассалов. Как и при всех дворах, тут соблюдался такой порядок, что богатые и знатные слуги короля получали доходные и видные должности, которые увеличивали их богатство и знатность, а бедные и незнатные, в лучшем случае, назначались на посты, не приносящие ни славы, ни больших денег, а в худшем – оставались не у дел.

Мое положение было не таким уж плохим: деньги, которыми снабдила меня матушка, давали возможность жить не роскошно, но прилично, а в будущем я мог ожидать дополнительных поступлений от нашего родового поместья. Большинство же молодых дворян не имели и этого – будучи не первыми сыновьями в своих семьях, они могли рассчитывать только на себя. Понятно, что по сравнению с ними я был почти царь Крёз, – забавная получилась штука: в глухой провинции я был беден, а в большем городе, с теми же средствами, вдруг сделался богат.

У меня появились приятели, образовалась товарищеская компания, где я занимал видное место: я наконец-то нашел общество своих сверстников, к которому так стремился. Не удивительно, что на первых порах меня восхищали грубая речь и крепкие словечки моих друзей, их непристойные шутки, задиристость и драчливость. Даже запахи чеснока, лука, винного перегара и немытого тела не отталкивали меня, хотя сам я был неестественно чистоплотен благодаря воспитанию моей матери, которая была просто помешана на чистоте… Святой отец, а скажите мне, если мы заговорили об этом, нужна ли человеку чистота? Я знаю, что многие учители церкви отрицают её и осуждают как телесный грех.

– Это заблуждение, мессир, – улыбнулся Фредегариус. – Церковь осуждает ублажение тела, превознесение телесных радостей во вред духовным, но как можно отрицать чистоту, когда Иисус, наш Спаситель, постоянно совершал омовения и призывал к этому апостолов? Вы бывалый человек, мессир, и видели, разумеется, что во многих монастырях устроены прекрасные купальни, как с холодной, так и с горячей водой, а у епископов, кардиналов, и у святейшего папы в Риме есть, к вашему сведению, большие ванны из серебра и золота. Да, встречаются иногда подвижники веры, которые ненавидят свою грешную плоть настолько, что изнуряют ее всяческим способами, в том числе отказывая себе в омовении, но таковых немного, и Церковь не призывает всех верующих следовать их примеру.

– О, я встречал таких аскетов, которые подобно Павлу Фивейскому десятки лет жили вдали от людей, презрев потребности бренного тела! – подхватил Робер с непонятной радостью. – И знаете, что я вам скажу, святой отец, – правильно они делали, что ушли от общества. Вы не представляете, какой тяжелый дух стоит около их пещер и одиноких хижин, а это, ведь, искушение для верующих – разве может вонять то, что свято? Невозможно себе вообразить, чтобы в райских садах стояло зловоние; когда Адам и Ева жили в раю, у них не разило изо рта, не пахло из подмышек и от ног, – дурной запах стал исходить от наших прародителей только после грехопадения. Вонь – это признак нечистой силы, признак дьявола; смердит в аду, но в раю раздаётся сплошное благоухание, не так ли?

Но если от святого отшельника смердит, как от чёрта, прости Господи, не ставит ли это под сомнение его святость: возникает невольный вопрос, – а угоден ли Богу подвиг сих отшельников? Я читал сочинения одной ученой аббатисы, в которых утверждается, что даже от испражнений святых страстотерпцев пахнет фиалкой и ладаном – не верьте этому! Уж я-то знаю!..

* * *

– Может быть, мы вернёмся к вашей жизни, мессир рыцарь? – попросил монах, которому был явно неприятен этот разговор. – Вы остановились на том, что обрели себе товарищей.

– Да, помню, – кивнул Робер, – Я обрёл товарищей и находил удовольствие в нашей грубой мужской компании. Я старался не выделяться из неё: выучился браниться, пить креплёное вино, начинать ссору по любому поводу и безо всякого повода, хвастаться своими победами на поединках и на любовном ложе.

Последнее было неправдой: я оставался девственником и очень стыдился этого. Вот вам отличие жизни мирской от жизни духовной! Вы, люди духовного сословия, стыдитесь потери невинности, а мы боимся признаться, что не потеряли её. Так и должно быть, и не может быть иначе: если вы стремитесь к духовному существованию, то плотские желания являются главным препятствием для вас, ибо они подавляют духовность, заменяя её чувственностью. Если же хотите жить мирской земной жизнью, то вам следует направить все свои усилия на достижение плотских желаний, потому что они составляют её главное содержание, а важнейшее из плотских желаний, конечно же, вожделение. Нельзя себе представить, чтобы животное, стремящееся исключительно к питанию, сну и совокуплению, – главным образом, к совокуплению! – в то же время было занято раздумьями о смысле бытия и заботами о своём нравственном совершенствовании. Нельзя себе представить и того, чтобы человек, занятый мыслями о вечной жизни, о Боге и душе, одновременно думал, как бы удовлетворить свою похоть в полной мере и без удержу, а ещё – как бы побольше и повкуснее поесть и подольше поспать. Или духовность и отсутствие плотских желаний, или плотские желания при отсутствии духовности, – иного не дано.

– Но вы постоянно напоминаете мне, что ваша жизнь была бы ничем без любви, – перебил его Фредегариус. – Или вы подразумеваете только возвышенную любовь, – такую, какой была ваша любовь к Флоретте?

– Не в бровь, а в глаз! – Робер подскочил на кресле. – Ваше замечание остроумно и верно, святой отец. Да, я пытался совместить любовь духовную и любовь плотскую – и от этого произошли все беды моей жизни; я слишком поздно понял, что совместить эти две любви нельзя… Но мы забежали вперёд; позвольте мне связать прерванную нить моего рассказа. Итак, я оставался девственником, а между тем, я был привлекателен, молод и силён. В Париже любовные отношения легко начинаются и легко оканчиваются; при желании я мог бы каждую неделю менять любовниц, однако робость и стыдливость одолевали меня всякий раз, когда какая-нибудь дама оказывала мне недвусмысленные знаки внимания.

Не ездил я и к девицам, продающим свою любовь за деньги, потому что тогда они вызывали у меня отвращение, – не столько физическое, сколько нравственное. Позже я обнаружил, что многие из них – порядочные, добрые и честные создания, как это ни странно, – во всяком случае, честнее и порядочнее большинства женщин высшего света. Недаром одной из самых верных последовательниц Христа была Мария Магдалина, блудница, перешедшая к святости, не предавшая Иисуса при аресте, не покинувшая Его при казни и державшая Грааль со священной кровью, пролитой на кресте. Почему она была выбрана Господом для этого, она – бывшая жрица разврата? Не потому ли, что в ней разглядел Спаситель те черты, которых не увидел в так называемых порядочных женщинах?..

* * *

Получалось, что я избегал любви, жадно стремясь к ней, – продолжал Робер. – С завистью я слушал рассказы моих товарищей об их любовных приключениях, мечтая о чём-то подобном для себя. Как я теперь понимаю, во мне боролись два чувства, взаимно исключавшие друг друга: желание найти высокий идеал в женщине и желание самой женщины, как таковой, то есть плотское желание. Что победило, как вы думаете?.. Правильно, святой отец: плотское желание одержало верх. Оно внушило мне, что дама, которую я возжелал, и есть тот самый высокий идеал, к которому я стремился, – так что сомнения отпали, и я мог без колебаний добиваться осуществления своего плотского желания.

Как звали эту даму? Давайте назовем ее Ребеккой; должно быть, её уже нет на белом свете, но всё равно я не хочу бросить тень на её имя, – вдруг кто-нибудь из внуков или правнуков моей наставницы в любви случайно прочтёт ваши записи, святой отец, и узнает свою бабушку! – улыбнулся Робер. – Ребекка была старше меня на год, и когда я с ней познакомился, она уже успела овдоветь – её муж на охоте неудачно упал с лошади и отдал Богу душу. Ребекка была блондинкой среднего роста, немного склонная к полноте; трудно было причислить эту даму к красавицам, но записать её в дурнушки тоже было бы несправедливо. Она была привлекательна своей молодостью, свежестью, живостью, но особенно хороши были её глаза. О, её глаза были чудом, святой отец! Огромные, голубые и прозрачные, они излучали кротость, доброту и какую-то детскую беззащитность. Взглянув в них, каждый мужчина ощущал себя Роландом, Тристаном, святым Георгием, готовым сразиться с чудовищным драконом или с бесчисленными полчищами врагов для того чтобы защитить эту даму.

Прекрасная дама, не знающая милосердия. Художник Фрэнсис Дикси

Слабость Ребекки была её силой, и, поверьте мне, она умело пользовалась своим оружием! Евангельские нормы морали не стесняли её: помолившись, исповедавшись и получив отпущение грехов, она считала себя свободной и вновь грешила с твёрдым убеждением, что не совершает ничего дурного. Если бы ей сказали, что она ведёт себя плохо, Ребекка очень удивилась бы, ведь она никому не причиняла зла, а просто следовала зову своей плоти.

Часто меняя любовников, она быстро забывала их и никогда не задумывалась над тем, что с ними сталось, не страдает ли кто-нибудь из них после того, как она его бросила. Чужие страдания не трогали её сердца, поскольку собственные прихоти и желания были для неё превыше всего. При этом Ребекка искренне полагала, что она добра и отзывчива; её взгляд не являлся притворством и именно поэтому был так опасен. Я был одним из многих, кто попался на удочку этой дамы, но я был обманут, потому что хотел обмануться, – кого же винить в этом, как не себя?..

Наше знакомство состоялось на большом пиру, который давал король в своём дворце. Здесь собрались все представители благородного сословия, в том числе много девиц и дам. Их одежды были смелыми, даже очень смелыми, а поведение дам было просто вызывающим. В провинции такого не встретишь: в наших палестинах строго придерживались золотого правила: «Что не видно, то не стыдно», но в большом городе были свои представления о приличиях, здесь скорее можно было сказать: «Стыдно, когда не видно». Грех выставлялся напоказ, а над безгрешными дамами и девицами издевались, называя их недотрогами, злюками и кривляками. Возвышенная любовная поэзия вызывала насмешки; в моде были короткие стишки фривольного содержания, в которых «дама сердца» прославлялась, прежде всего, за телесные прелести и за доступность.

Благородные и чинные танцевальные выходы, которые я ожидал увидеть во дворце, были лишь в самом начале и скоро сменились танцами с приседаниями, подскоками, разворотами и короткими пробежками. Дамы и кавалеры будто старались показать друг другу, как они быстры и неутомимы, сколько в них сил для любовных утех. Танцы, святой отец, это великая похоть, нашедшая в них выход из тайников человеческой души.

– Вы поражаете меня мессир, – улыбнулся монах. – То вы чересчур снисходительны к людским слабостям, то слишком строги.

– Я стараюсь быть справедливым, а справедливость – это и строгость, и снисходительность одновременно, – возразил Робер, скрестив руки на груди. – Отчего я назвал танцы похотью? А отчего брачные игры животных и птиц не обходятся без танцев? Оттого, что в танце эти бездуховные твари показывают, во-первых, свою привлекательность, а во-вторых, какие они замечательные любовники, – но у людей разве не то же самое? Танец действует, как возбуждающий любовный напиток, от него теряют голову, забывают о сдержанности и благоразумии. Вспомните, как Соломея добилась от царя Ирода казни Иоанна Крестителя: через танец обольстила она царя: голову, правда, потерял не Ирод, а Иоанн.

Если завтра у людей вдруг пропадет плотское влечение, то в тот же день исчезнут и танцы, – можете не сомневаться! В монастырях ведь нет танцев, и быть не может, не так ли, святой отец? И дело здесь не в однополом составе монахов или монашек: просто там, где умерло плотское желание, нет места танцу.

– А как же старики, мессир? – заспорил зачем-то Фредегариус. – Вам не приходилось видеть, как они танцуют?

– Само собой, танцуют, – подтвердил Робер, – как танцуют и дети. У стариков это воспоминания о плотском влечении, у детей – предчувствие его. Вот как сильна наша плоть: с детских лет и до глубокой старости она не даёт нам покоя.

– У вас на всё готов ответ, мессир, – засмеялся Фредегариус.

– О, нет, на многие вопросы я узнаю ответы лишь в загробном мире, – Робер вздохнул и посмотрел в темноту ночи за окном. – Но вы спорьте со мной, – пожалуйста, спорьте; не принимайте мою исповедь безмолвно. Скучно, когда с тобой во всём соглашаются, – даже Иисус допускал несогласие с собой. Ну, а если наш Господь, который есть последняя и окончательная истина, допускал споры, то можно ли не оспаривать зыбкое человеческое мнение?..

* * *

– На чём мы остановились в моём рассказе? – Робер потёр лоб. – Ага, на том, как во дворце я познакомился с Ребеккой… Я участвовал в первом, чинном танцевальном выходе, где она составила мне пару. Я постоянно путал движения, и Ребекку это забавляло; как ни странно, моя неловкость пошла мне на пользу. Женская любовь непредсказуема, святой отец: я знал одного кавалера с приплюснутым носом и оттопыренными ушами; он был нелеп и смешон, а между тем, по праву считался любимцем женщин. Знавал я и другого кавалера, от которого дамы сходили с ума, хотя он был на редкость глуп, пусть и красив; по большей части он молчал, но дамы сами придумывали за него те слова, перед которыми не могли устоять. В сочетание с его красивой внешностью это действовало на них неотразимо.

Говорю вам, нет на свете такого мужчины, которого не полюбила бы какая-нибудь женщина. Будь вы уродливы, кривы, горбаты, будь вы безрассудны, простоваты, ленивы, будь вы, наконец, жестоки, злы и порочны – всё равно найдётся женщина, которая вас полюбит, причём, вполне возможно, что она будет умницей, красавицей и с прекрасным характером. Такова великая и зачастую злая сила любви, таковы ее колдовские чары! Так что не будем удивляться Ребекке: она полюбила меня, может быть, за то, что я ей совершенно не подходил.

Наши отношения продолжились на следующий день: по приглашению Ребекки, я прибыл к ней с визитом и битый час разговаривал ни о чём в присутствии её престарелой тётушки и двух хорошеньких служанок. При расставании, когда я низко склонился перед Ребеккой, она сунула мне в руку записку, в которой была всего одна длинная фраза: «Мессир, если вы того желаете, приходите сегодня для приятной беседы после заката ко мне, через сад, в мою комнату на втором этаже, окно с колоннами по краям, где будет верёвочная лестница, но вы должны просвистеть соловьем, чтобы я её вам скинула, и не забудьте про осторожность, а письмо это порвите, как благородный господин, которого я очень ценю и надеюсь вечером увидеть».

Как забилось моё сердце, когда я прочитал эту записку! Милая, милая Ребекка, как непосредственно она выражает свои чувства!.. Нечего и говорить, что я истомился, ожидая вечера: едва солнце спряталось за крыши домов, как я отправился к дому моей возлюбленной. Для верности я попросил одного из моих приятелей сопровождать меня; он согласился встать на страже перед воротами, дабы никто не мог помешать моему свиданию.

Как выяснилось позже, эти предосторожности были тщетными. Кроме меня, Ребекку никто не собирался потревожить этой ночью; в доме царили покой и тишина: тётушка рано заснула, по своему обыкновению, а служанки готовы были исполнить все прихоти своей хозяйки, к чему, видимо, давно были приучены.

В верёвочной лестнице тоже не было нужды – я мог просто войти через открытую дверь, – но в точности следуя предписанию моей дамы, я сперва просвистел соловьем, а после взобрался по этой скинутой мне лестнице на второй этаж, где попал в горячие объятия Ребекки.

О, она хорошо разбиралась в куртуазной науке! Ребекка так оделась, сделала себе такую прическу, украсила себя столь дивными драгоценностями, что уже при одном взгляде на неё в моей душе зажёгся огонь. А в школе куртуазности взгляд имеет первейшее значение: «Глаза первыми вступают в любовную схватку, и сладостен тот миг, когда взору нашему предстаёт нечто редкое и чудное по красоте. Ах, есть ли в мире что-нибудь прекраснее красивой женщины – либо богато наряженной и разубранной, либо нагой, в постели?!».

А далее прикосновения, «которые смело можно признать наисладчайшим выражением любви, ибо вершина её – в обладании, обладание же неосуществимо без прикосновения; как нельзя утолить жажду и голод, не попив и не поев, так и любовь насыщается не взглядами и речами, а прикосновениями, поцелуями, объятиями, заключаясь Венериным обычаем»…

В первый раз я обнимал женщину: Боже мой, какое это было удовольствие, какой восторг! Прижимать к себе её трепетное тело, чувствовать тепло её кожи, нежное и щекочущее прикосновение круглых, затвердевших сосцов…

* * *

– Мессир рыцарь! – с укоризной перебил его монах. – Вы уже говорили нечто подобное. Прошу вас, не будем повторяться.

– Ох, святой отец, я вновь оскорбил ваше целомудрие! Прошу меня простить, – Робер прикрыл глаза и некоторое время сидел молча. – Не обращайте на меня внимания, – сказал он затем, – я представляю эту сцену и никак не могу понять, что порождают воспоминания о ней: сожаление или раскаяние? Наверное, и то, и другое… Да силён в нас зов плотского желания, очень силён!..

Ладно, забудем о подробностях, нарисуем картину в целом. Как вы поняли, Ребекка лишила меня невинности и сделала это с таким изощрённым искусством, что я стал её покорным слугой; я не мог и подумать, что плотская любовь так сладка. К счастью, у меня хватило ума не показывать Ребекке, как сильно она завладела мною: упаси Господи, святой отец, если женщина узнает об этом! У самой тихой и скромной из них в душе таится потаённое желание властвовать над мужчиной, а что может быть хуже женской власти? Вспомним неустрашимого Самсона, гордого Антония, добряка Клавдия, – чем стали они, попав под власть женщины, как окончили свои дни?..

Но всё постигающее женское чутье и без того подсказало Ребекке, что я всецело принадлежу ей. На первых порах это её забавляло, она с удовольствием взяла на себя роль моей наставницы в любви, однако позже я стал замечать, что она скучает в моём обществе. Я принял меры: везде и всюду стал рассказывать о некоей даме «Р», даме моего сердца, вынимал платок с её вензелем и вздыхал, глядя на него, читал стихи о «Р» собственного сочинения и сразился на двух поединках с мнимыми обидчиками Ребекки, не причинившими ей решительно никакого вреда. Помимо того, я каждый день направлял к её дому музыкантов и певцов, которые часами исполняли там амурные песни, собирая вокруг себя любопытных зевак.

Вы думаете, помогло? Ничуть! Ребекку это скорее раздражало, чем льстило ей, и она была права. Женщины остро чувствуют фальшь, обман, наигранность, и не прощают этого в любви. Ну, какая она дама сердца, скажите на милость, если я видел её вблизи, обнажённой, и знал, что она далеко не во всём соответствует идеалу! Дама сердца, между тем, обязана быть идеалом, и на сей счёт имеются точные указания.

Я вам прочту на память взятое мною из одного трактата о любви описание того, как следует выглядеть идеальной даме: «Волосы женщины должны быть нежными, густыми, длинными и волнистыми, цветом они должны уподобляться золоту или же мёду, или же горящим лучам солнечным. Белый цвет кожи не прекрасен, ибо это значит, что она слишком бледна; кожа должна быть слегка красноватой от кровообращения… Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Плечи должны быть широкими. На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза… Самые красивые ноги – это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суховатой ступнёй»… Нет, святой отец, моя первая любовь, моя Флоретта, в большей степени могла считаться дамой сердца, чем Ребекка!..

А чем я мог, в свою очередь, поразить Ребекку? В начале нашего знакомства – своей неопытностью, наивностью и невинностью, но когда всё это было утрачено, больше, пожалуй, ничем. Мои знания и моя начитанность были в её глазах скорее пороком, чем преимуществом мужчины. Храбростью и умением сражаться эту даму было не удивить: она знавала многих отважных и умелых бойцов. Моя молодость? Но это такой мужской товар, который каждая более-менее привлекательная дама может получить сколько ей угодно. Что же ещё могло привлечь Ребекку? Деньги? Но это самое последнее средство, чтобы привязать к себе женщину.

Находясь в здравом уме, я не буду утверждать, что женщины не любят деньги, – о, они относятся к ним трепетно, вожделеют их, жаждут обладать ими и тратить по своему усмотрению! – однако в отношениях с мужчиной деньги для них не главное: если женщина ждёт от мужчины только денег, значит, она его мало ценит. Я мог бы рассказать вам много историй о том, как жены богатых мужей убегали с бедняками, но это уведёт наше повествование очень далеко от его основного течения. Можете поверить мне на слово, – если женщина вас не любит, то хоть бросьте к её ногам все земные сокровища, вы не заставите её полюбить вас. Возможно, что не в силах устоять перед искушением, она какое-то время будет оставаться с вами, но любить вас за деньги она не станет, ибо даже распутные девицы продают не любовь, а только свое тело за деньги.

* * *

Чем больше денег я тратил на Ребекку, тем большее презрение вызывал в ней; и чем больше презрения вызывал в ней, тем больше тратил на нее денег, – усмехнулся Роббер. – Впрочем, она не останавливала мое безумное мотовство и с насмешкой принимала от меня дорогие подарки. Скоро я влез в долги по уши, а потом настал день, когда у меня не нашлось даже медной монеты, чтобы купить краюху хлеба, и никто из торговцев более не отпускал мне товар в кредит.

В отчаянии я послал Ребекке стихи – на тончайшем пергаменте, с золотой виньеткой вверху и дивными птицами по углам:

Я для тебя дышал и жил,

Тебе по капле отдал кровь,

Свою я душу заложил,

Чтоб заслужить твою любовь.

Я наряжал тебя в атлас

От головы до ног твоих,

Купил сверкающий алмаз

Для каждой из серег твоих.

Купил гранатовую брошь,

Браслета два для рук твоих.

Таких браслетов не найдешь

Ты на руках подруг своих…

За что, за что, моя любовь,

За что меня сгубила ты?

Неужто не припомнишь вновь

Того, кого забыла ты?..

Надо ли продолжать эту грустную историю? Полагаю, вы догадались, что Ребекка оставила меня, холодно заявив, что она меня больше не любит – как будто я не знал этого без её объяснения. Для пущей убедительности она прислала мне со слугой записку, в которой опять была всего одна фраза: «Мессир, полагаясь на ваше благородство, я прошу вас более не посещать мой дом и не искать встреч со мною в других местах, потому что чувства, которые я питала к вам, угасли, в чём я не виновата, так как мы не властны над своим сердцем, отчего я надеюсь, что вы не будете упрекать меня в непостоянстве, а останетесь с лучшими воспоминаниями о наших встречах, как и я».

Если говорить начистоту, то и моя любовь к ней угасла под влиянием всех тех оскорблений, что я вытерпел от этой дамы. Даже собака, в своей безграничной привязанности к хозяину прощающая ему побои, не станет любить его, если он бьет её постоянно, – что уж говорить о человеке! В последние недели перед окончательным разрывом моё чувство к Ребекке было болезненным: продолжая добиваться её благосклонности, я в то же время готов был убить её за мучения, которые она мне доставляла. А поняв, что всё кончено, я переходил от отчаяния к радости, и от радости к отчаянию. Какой это был урок для меня, – увы, он не пошёл мне впрок!

Робер поднялся с кресла и принялся расхаживать по комнате. Фредегариус терпеливо ждал, застыв у стола.

– Может быть, вы ещё хотите покушать, святой отец? Или выпить вина? – сказал Робер. – Прошу вас, не стесняйтесь; если нужно, я схожу на кухню, мне это не в тягость. Я не считаю унижением своего достоинства прислуживать вам, ведь сам Иисус подавал за столом еду и вино своим ученикам, прошу простить меня за такое сравнение.

– Нет, мессир, я сыт. Спасибо вам за заботу, – вежливо отказался монах.

– Я понимаю, что вам не терпится услышать рассказ о походе в Святую землю, – произнёс Робер, усаживаясь в кресло. – Что же, ваше терпение сейчас будет вознаграждено. Переходим к главной теме нашего повествования.

Часть 5

О сражениях с драконами. Причины похода в Святую Землю – явные и тайные. О Петре Пустыннике и его действиях

– Я был разорён: если бы матушка выслала мне доходы от поместья за три года вперёд, то и тогда мне не хватило бы денег, чтобы рассчитаться с кредиторами. К счастью или к несчастью, подобных мне обнищавших дворян и рыцарей было немало в нашем королевстве, так же как в сопредельных государствах, – усмехнулся Робер. – В старые времена рыцарь, оказавшийся в столь плачевном положении, отправлялся на подвиг: он мог, к примеру, сразиться с драконом. Раньше драконов было много; святой Георгий стал знаменит только потому, что его подвиг был талантливо описан вашей братией, монахами, а сколько других рыцарей успешно сражались с драконами, но остались неизвестными!

На моей родине около двухсот лет назад жили сразу три дракона: все они были огромными, чешуйчатыми, с зубастой пастью, головой с рогами, с перепончатыми крыльями, с четырьмя лапами, заканчивающимися страшными когтями, и с длинным острым хвостом. Они выдыхали пламя, а также могли извергать град, раскалённый песок, молнии и даже холод. Их шкура была непробиваемой для стрел и копий, а кровь была зелёной и причиняла ожоги, а чаще вызывала скорую и мучительную смерть.

Драконы обитали в пещерах и имели сильное пристрастие к золоту и драгоценным камням. Воровать и захватывать золото – это их основное занятие, но ещё они похищали девушек или требовали их в плату за пользование водой из озёр. Наши несчастные поселяне должны были ежегодно выплачивать драконам дань в виде самых красивых девственниц.

Конечно, всегда находились рыцари, отправлявшиеся на бой с драконами, но победить этих гадин было трудно. Нужно было дождаться, когда дракон сделает глубокий вдох перед тем, как извергнуть пламя, вскочить ему на спину и срубить голову или пронзить её копьем. Но зато рыцарь, убивший дракона, мало того что получал сокровища, он становился неуязвимым, а жизнь его длилась в несколько раз дольше, чем жизнь обычного человека.

Не удивительно, что хотя рыцари, вышедшие сражаться с драконами, гибли один за другим, на место погибших заступали новые, и, в конце концов, драконы всё же были убиты. С тех пор их больше не было в наших краях, и я не слышал, чтобы они где-нибудь обитали в наше время.

Другой способ обогатиться, – привычный и проверенный, – война. Не скоро люди перекуют мечи на орала, святой отец, а война всегда приносит кому-то беды и смерть, а кому-то – славу и богатство. Повод же к войне найти несложно, было бы желание.

О, нет, я не хочу сказать, что поход в Святую землю начался только из-за корысти, но стремление обогатиться являлось важной причиной для него! Об этом ясно и прямо говорил святейший папа в своей известной речи перед началом похода. Я там присутствовал и отчётливо помню его слова: «Земля, которую вы населяете, сдавлена отовсюду морем и горными хребтами, и вследствие того она сделалась тесною при вашей многочисленности: богатствами она необильна, и едва дает хлеб своим обрабатывателям. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведёте войны и наносите смертельные раны. Предпримите путь ко Гробу святому; исторгните ту землю у нечестивого народа и подчините её себе. Земля та течет мёдом и млеком. Иерусалим – плодоноснейший перл земли, второй рай утех. Кто здесь горестен, там станет богат».

Святой Георгий и дракон. Художник Рафаэль Санти

Все присутствующие на площади необыкновенно воодушевились при этих словах и кричали «Так хочет Бог, так хочет Бог!». А я подумал тогда, а почему бы богатым людям, – а их было там достаточное число, – не поделиться своими доходами с бедными? Пусть не отдать им последнюю рубашку, как призывал Спаситель, но хотя бы пожертвовать частью своих доходов, оставив себе лишь самое необходимое? Ведь в то время как наши богатые синьоры купались в роскоши, а вместе с ними и церковь, – простите меня, святой отец, за откровенность, – бедняки умирали с голоду. Может быть, если бы богатые были щедрее, не пришлось бы нам «кусать и пожирать друг друга», и не пришлось бы искать богатств за морем?

* * *

– Но вы отправились в Святую землю, всё-таки, не за этим, – с мягкой улыбкой возразил Фредегариус. – Вы, наверно, забыли, что говорил папа: «От пределов Иерусалима и из города Константинополя к нам пришла важная грамота, и прежде часто доходило до нашего слуха, что народ персидского царства, народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье, сердце и ум которого не верит в Господа, напал на земли тех христиан, опустошив их мечами, грабежом и огнём, а жителей отвел к себе в плен или умертвил… Церкви же Божии или срыл до основания, или обратил на свое богослужение. Кому же предстоит труд отомстить за то и исхитить из их рук награбленное, как не вам. Вас побуждают и призывают к подвигам предков величие и слава короля Карла Великого и других ваших властителей. В особенности же к вам должна взывать святая гробница Спасителя и Господа нашего, которою владеют нынче нечестивые народы». И недаром он заключил свою речь так: «Всем идущим туда, в случае их кончины, будет отпущение грехов».

– Да, вы правы, это тоже было сказано, – согласился Робер. – Вопрос, однако, заключается в том, какая причина была важнее: благочестивое рвение и желание совершить подвиг во имя веры, или корысть? Наш мудрый понтифик так всё это перемешал, что трудно отделить одно от другого. А была и третья причина, о которой он упоминал: «Народ проклятый, чужеземный, далекий от Бога, отродье». Вы никогда не задумывались, святой отец, почему в людях живет такая ненависть ко всем, кто отличается от них, нетерпимость ко всему чужому, незнакомому, непривычному? Откуда в нас восприятие чужого как непонятного, непостижимого, а поэтому опасного и враждебного? Животные проявляют враждебность и неприязнь к чужакам, но мы-то не животные: в нас горит искра Божья и нам должны служить путеводной звездой заветы Христа, который говорил о любви не только к друзьям, но и к врагам нашим. Почему же мы так боимся и так ненавидим непохожих на нас; почему само слово «чужой» вызывает в нас страх? Почему мы сторонимся чужих, отвергаем их, считаем виновниками всех наших бедствий?

Я повидал множество «чужих» и могу сказать вам, что они не хуже и не лучше нас, – они такие же люди, как мы. Если они молятся другому Богу, даже ложному Богу, их следует пожалеть за это, но не убивать; если они придерживаются иных обычаев, то надо помнить, что и наши обычаи для них – иные; если они отличаются от нас по одежде или цвету кожи, то и мы в этом отличаемся от них. Когда нам трудно, то мы ищем помощи у своих, но и чужие ищут помощи у своих в трудные моменты жизни – так в чём же разница? Почему мы уверены, что наши «свои» безусловно превосходят «чужих»? Разве мы настолько совершенны, что все остальные люди – прах под нашими ногами?

А может быть, в глубине души мы сознаем свое несовершенство, и от этого злимся на тех, кто не похож на нас, кто способен превзойти нас в чем-либо? Может быть, ненависть – это просто слабость, которую мы хотим скрыть? Или это болезнь, поражающая мозг человека и заставляющая совершать безумные поступки?..

– Я вынужден снова возразить вам, мессир рыцарь, – прервал его монах, приподняв руку и как бы извиняясь. – Не говоря о том, что вы умаляете нашу религию, – единственно правильную, свет Божьей истины, – вы упускаете из виду важную вещь: не мы, а они захватили землю Спасителя нашего, надругались над нашими святынями, притесняли наших единоверцев. Мы должны были воевать во имя защиты всего этого!

– Как вы разгорячились – чего доброго, и меня причислите к «чужим»! – рассмеялся Робер. – Спаси меня Господь умалять христианскую религию, которую я исповедую и за которую готов отдать жизнь! Не забывайте, что и я был среди тех, кто с восторгом слушал папу и горел желанием отмщения. Да разве же я оправдываю наших противников? Они – люди, а значит, и они не без греха. Впрочем, они ведают, что такое грех, и вовсе не так далеки от Бога, как утверждал его святейшество.

– По-вашему, и ходить туда не следовало? – Фредегариус не смог сдержать иронию.

– Надо было навести порядок в своем доме, а после этого мы стали бы так сильны, что никто не посмел бы обижать нас, нашу религию и наших братьев во Христе, – проговорил Робер, прищурившись и быстро взглянув из-под опущенных век на монаха.

– Но была священная миссия Петра Пустынника, а ему сам Спаситель предписал поход против иноверцев, – Фредегариус для пущей убедительности поднял глаза к небу и перекрестился. – Таким образом, отвергая безусловное превосходство религиозной идеи этого похода над всеми прочими, вы не соглашаетесь с Господом нашим.

– Пётр Пустынник? – переспросил Робер. – Что же, давайте вспомним и о нём.

* * *

– Пётр Пустынник… – повторил Робер в задумчивости. – Я видел Петра Пустынника три раза…

– Вы видели его?! – воскликнул Фредегариус с величайшим благоговением, удивленно и недоверчиво глядя на Робера.

– Да, а почему вы так удивлены? – спросил Робер и в глазах его вспыхнули весёлые искорки. – Мы жили с ним в одно время, в одной и той же стране, бывали в одних и тех же местах. Это для вас он легендарная личность, вроде Иисуса Навина, остановившего Солнце, а для меня – один из многих людей, промелькнувших на моем жизненном пути. Скажу вам больше: первая встреча с ним не произвела на меня впечатления, вторая оставила неприятный осадок, а третья вызвала жалость и презрение.

– Встречи с Петром Пустынником оставили в вас неприятный осадок и вызвали жалость и презрение? – недоверчиво проговорил Фредегариус.

– А вы послушайте… Первый раз я увидел его на площади, когда папа выступил со своей пламенной речью. Я был там с товарищами, и кто-то из них указал мне на жалкого человека, небольшого роста, стоявшего невдалеке от нас. Оборванный, грязный, в грубой сутане, он раскачивался и потрясал кулаками, бормоча что-то и вздымая глаза к небу.

Когда папа замолчал, сотни людей бросились к его святейшеству, дабы возблагодарить за сказанную речь и изъявить полное согласие с его словами; в их числе был и я с моими приятелями. Возвращаясь, мы заметили всё того же оборванного человека, который так же, как прежде, раскачивался и бормотал, но теперь его можно было услышать. «Спаситель ведет нас!.. Так хочет Бог!.. Врата рая, врата рая…» – непрерывно говорил он.

– Кто это? – поинтересовался я у своих друзей.

– Рыцарь, – ответили мне.

– Как так?

– Бывший рыцарь, – со смехом уточнил мой приятель, – а ныне отшельник. Разве ты не слышал о нём? Его прозвали Петром Пустынником, да, видно, надоело ему жить в пустыне. Ходил в паломничество на Святую землю: посмотри, какой он загорелый.

– Чему же ты смеешься?

– А он странный, – вмешался другой мой товарищ, – и совсем не похож на святого человека: раздражительный, вспыльчивый и, по-моему, одержимый.

– Но чернь принимает его за святого, – возразил мой третий товарищ. – Он умеет находить общий язык с простонародьем, и этого Петра слушают, открыв рот.

– Бог ему судья. Мало ли сейчас проповедников, утверждающих, что им дано откровение божье, – беспечно отозвался я. – Однако, как хорошо говорил его святейшество!.. К августу следующего года соберутся рыцари, бароны, графы и князья – и в поход, в поход!

– В поход! Отомстим за наши святыни, освободим Святую землю! – отозвались мои молодые друзья.

Так состоялось мое знакомство с Петром. Тогда, на площади, на него едва ли кто-нибудь обратил внимание, кроме меня и моих товарищей. На него мало внимания обращали и впредь люди благородного сословия, но зато чернь, действительно, была от него без ума.

* * *

– Святейший папа удостоил Петра личной аудиенции и благословил на освобождение Гроба Господня, – как бы между прочим сказал монах.

– Вы уверены в этом? Я – нет. Но если даже так оно и было, папа в то время благословил бы любого, кто поддержал его призыв. Политика, святой отец, неразборчива в средствах и оценивает человека исключительно по его полезности в данный момент, – глубокомысленно изрёк Робер. – Однако, я не буду давать своих оценок, а расскажу лучше о второй встрече с Петром Пустынником. Она произошла в небольшом городке, вскоре после достопамятного Собора, на котором выступил его святейшество. Мы с друзьями застряли в этом городке на обратном дороге, не имея средств для дальнейшего движения и ожидая денежного подкрепления.

Был пасмурный осенний день, лил холодный дождь, но около старой покосившейся церквушки собрались все городские жители и прибывшие из окрестных деревень крестьяне. Люди стояли в страшной тесноте; они закрывались от дождя рогожами, мешками, холщовыми накидками, и казалось, что здесь находится одно большое серое, живое существо, дышащее паром и готовое повиноваться приказу своего хозяина. Этим хозяином был Пётр: он обращался к толпе с простыми, понятными, возбуждающими её чувства словами, – он говорил именно то, что от него хотели услышать. Произнося речь, он как бы воспламенялся от собственного голоса. Он рыдал, когда рассказывал о страданиях христиан в Святой земле; его голос наливался яростью, когда он призывал отомстить неверным.

Он рассказывал, как отправился в паломничество в Иерусалим и, вынеся в пути неимоверные лишения и жестокие притеснения со стороны сарацин, сумел добраться до Святой земли. И здесь, в храме Гроба Господня, после долгой покаянной молитвы, он узрел чудесное видение. Петру явился Спаситель в небесном сиянии и обратился к нему, слабому и хилому человеку: «Пётр, дорогой сын мой, у себя на родине ты должен рассказать о бедствии Святых мест и должен побудить сердца верующих очистить Иерусалим от жестоких притеснителей веры и спасти святых от рук язычников. Врата рая открыты для тех, кого я избрал и призвал».

После этого, рассказывал Пётр, я пошел сначала к патриарху иерусалимскому, который благодарил меня и тут же дал письмо к святейшему папе, а затем снарядил корабль. Так я прибыл в Рим, где его святейшество со смирением и радостью принял слово призвания.

* * *

– Что же в этих словах неправда? – спросил Фредегариус, перестав записывать.

– Что было правдой, а что неправдой, я могу только догадываться, – Робер развёл руками. – Мне лично не верится, что Пётр был у патриарха и у папы, но я верю в чудесное видение, посетившее его. Я уже говорил, что завидую тем людям, которых посещают видения, дающие ясную цель в жизни. У меня, к сожалению, видений никогда не было, и поэтому мне путь приходилось искать впотьмах. Но, святой отец, скажите мне, положа руку на сердце, можно ли точно определить, какое видение настоящее, а какое – всего лишь плод воспалённого воображения? Являлся ли Спаситель к Петру? Да, наверно, являлся, однако было ли это видение только в голове Петра или произошло вне его головы – не сможет теперь сказать никто.

– Вы богохульствуете, мессир рыцарь, – произнес монах со своей обычной легкой укоризной.

– Ну, почему же? Я ведь не отрицаю, а наоборот, утверждаю, что видения бывают, – улыбнулся Робер. – У нас есть так много свидетельств об этом, что было бы глупо отрицать. Я выступаю единственно за то, чтобы отличать видения истинные от видений, порождённых игрой воображения. Первые отличаются от вторых, как явь отличается от сна, и я призываю не смешивать сон с явью, а не то мы и жить будем, как во сне. Мне кажется, что Пётр именно так жил. Я думаю, он был глубоко убеждён в истинности своих видений, и от того в нём была такая истовая вера в правильность своих поступков. Но дальнейшие события показывают, что Спаситель не вёл его предначертанной дорогой, – а может быть, под видом Спасителя к нему явился кто-то другой? Князь Тьмы любит принимать светлые образы и говорить льстивые речи, дабы искушать нас: недаром сказано в Писании о тех, кто принимает такие образы и увлекает нас на ложный путь: «По делам узнаете вы их».

– По вашему мнению, деяния Петра Пустынника вдохновлялись не Спасителем? – Фредегариус, в свою очередь, улыбнулся, ибо эта мысль была нелепа для него.

Робер привстал и пошевелил кочергой поленья в камине.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво проговорил он после некоторого молчания. – Пётр обещал людям великие победы и великие богатства, – а к чему это привело?.. А мне не нравилось, что он возбуждал народ несбыточными мечтаниями. Я собственными глазами видел, как простой люд бросился к Петру после проповеди, как ему целовали руки и даже выдёргивали волоски из шерсти его осла – бедное животное почти облысело!..

Беднота тут же засобиралась в поход: крестьяне точили свое нехитрое оружие – вилы, топоры, косы – и прилаживали новые колёса к телегам. Каждый, стараясь всеми средствами собрать сколько-нибудь денег, продавал всё, что имел, – не по стоимости, а по цене, назначенной покупателем; за одну овцу раньше давали больше, чем теперь за двенадцать овец. Сбыв всё за гроши, крестьяне и бедные горожане нашивали на грудь кресты, сажали на телеги жён и детей и отправлялись в путь по стезе Господней, указанный Петром.

Дальнейшее мне известно со слов свидетелей, чудом оставшихся в живых после этого несчастного похода. К весне армия Петра насчитывала бесчисленное множество народа, – говорили, что больше двухсот тысяч. Кроме крестьян и горожан, здесь были разбойники, бродяги, беглые преступники, попрошайки и прочий сброд. Если бы эти заблудшие овцы тянулись к Петру как к своему пастырю, который должен был вывести их из тьмы кромешной к Божьему свету, от греха к праведности, – о, это было бы прекрасно! Разве Спасителя нашего не окружали люди самого низкого пошиба, в чём его упрекали фарисеи, а он ответил им: «Врач не нужен здоровым, врач нужен больным». И действительно, придя к Спасителю, разбойники, воры, блудницы становились его учениками, праведниками и апостолами христианской веры. Они умирали для прежней, греховной жизни и возрождались для жизни новой, духовной.

Но не то происходило с воинством Петра Пустынника; сброд так и оставался сбродом, и больше, чем прежде, погрязал в грехах. Сбившись в толпу, ощутив свою силу и безнаказанность, они творили страшные бесчинства, грабили и убивали мирных жителей, так что слёзы невинных жертв сопровождали эту преступную армию, и кровавый след тянулся за ней. Больше всех досталось иудеям: им припомнили распятие Спасителя, отрицание нашей веры, а также разорение, которое они непрестанно приносили христианскому люду, обогащаясь, в то же время, сами.

* * *

– Разве это не так? – позволил себе заметить Фредегариус.

– Так, – согласился Роббер, – но я бы прибавил кое-что. Без Ветхого завета не было бы Нового, без иудеев не было бы Христа, а без распятия не было бы христианства. Что касается разорения, которые приносят иудеи христианам, то не одни иудеи занимаются этим: есть такие христиане, что хуже иудеев. Народ же иудейский отмечен Богом и наделен многими талантами: счастье, когда их употребляют во благо, горе – когда во зло. Бог пристрастен к этому народу, святой отец, Он его неслыханно милует, но и жестоко карает; неизвестно, что пересилит, в конце концов, в Господе – милость или гнев, ибо нет у иудеев лучших защитников перед Господом и худших врагов против Него, чем они сами…

Но мы остановились на злодействах войска Петра Пустынника. Ответьте же мне, как могло статься, что святой человек, которым вы считаете Петра, не имел никакого влияния на тех, кто шел с ним? Как могло случиться, что войско, движимое священной целью, грабило и убивало задолго до своего прихода на земли, которые были заняты неверными?

– По сведениям, дошедшим до нас, Пётр был не единственным вожаком бедняцкого войска, – сказал Фредегариус. – Войско разделилось на несколько частей, в нём главенствовали разные люди. Пётр не мог уследить за каждой заблудшей овцой.

– Пусть так, – кивнул Робер. – Будем полагать, что святость действует только выборочно и на близком расстоянии; в конце концов, даже Спаситель исцелял не всех больных и страждущих, а лишь тех, кто пришел к нему. Предположим, что отряды, руководимые лично Петром, не занимались грабежами и не несли с собой смерть, подобно всадникам Апокалипсиса, однако невозможно отрицать странные действия этого воинства, и, в результате, его нелепую, глупую кончину.

Выступившие в поход против сильнейшей сарацинской армии, – армии, в которую входили представители десятков яростных воинственных народов, – солдаты Петра были почти безоружными и не имели понятия, как надо сражаться, какие существуют способы ведения боя, как правильно осаждать крепость, – и о многом другом, без чего нельзя добиться победы. Да что там, воинское искусство, – они не позаботились о самых простых вещах: о припасах для долгого пути, да, собственно, и направления этого пути толком не знали! Предводителями одного из отрядов, как мне рассказывали, были гусь и коза, которые шли перед воинством и указывали ему путь к Иерусалиму. По мнению крестьян, эти животные были проникнуты божественным духом и лучше любого рыцаря или монаха могли указать верную дорогу к Святому Гробу.

Как ни странно, армия Петра добралась всё-таки до Константинополя, дабы переправиться далее на земли сарацин, и я готов был бы поверить, что её привёл туда Господь, если бы не финал этой истории, в котором нет ничего божественного.

Византийский император уговаривал Петра подождать, пока подойдет наше, основное войско, ибо плохо вооруженная толпа не в состоянии сражаться с сарацинами. Но Пётр не желал ждать: выражая свою волю и волю своих воинов, он попросил поскорее переправить их на азиатский берег и позволить вступить в борьбу с врагами креста Христова. Что оставалось делать императору? Он внял словам Петра и предоставил ему корабли для переправы.

Очутившись на берегу, который почти сплошь был занят неприятелем, солдаты Петра вели себя с поразительной беспечностью. Кое-как устроив лагерь, они разбрелись по окрестностям, разоряя деревни и небольшие городки… Да, да, святой отец, это сущая правда, что подтвердил никто иной, как Пётр Пустынник! Он увещевал свое воинство образумиться, но то ли его святость померкла, то ли их греховность возросла, – его не слушали. Тогда, потеряв терпение, он отправился назад в Константинополь, чтобы там ожидать прихода настоящей армии, как и советовал ему император, – правда, тот не советовал Петру бросать христиан, пришедших освобождать Святую землю.

Можно ли бросить тех, кто верит вам, кто пошел за вами, кто отдал всё что имел и саму свою жизнь в ваши руки? Ученик, предавший своего учителя, достоин осуждения, но как мы назовем учителя, предавшего своих учеников?..

* * *

Участь оставшихся без надзора, неумелых воинов Петра была предрешена. Снова приведу свидетельство очевидца. Через некоторое время в лагере распространился слух, что одна из сарацинских крепостей взята: как выяснилось позже, этот слух был ложным, его специально распустили лазутчики сарацин, однако никто из воинства Христова не удосужился проверить полученные известия. Все пожелали участвовать в добыче и без всякого порядка, без разведки и охранения отправились к якобы захваченной цитадели. Путь лежал по гористой местности, где сильный отряд неприятеля устроил засаду по всем правилам воинского искусства: вначале ничего не подозревавшие христиане попали под меткие стрелы лучников, а затем были атакованы превосходной сарацинской конницей.

Разгром был полный. Двадцать или тридцать тысяч христиан пало здесь же, на поле битвы, десятки тысяч попали в плен, и лишь немногим удалось вырваться из кровавого ада и проложить себе путь к побережью, где они были подобраны византийскими кораблями и вывезены в Константинополь. Но таких счастливцев было очень мало – менее трех тысяч; все остальные нашли на азиатском берегу собственную гибель.

А Пётр Пустынник благополучно дождался в Константинополе нашего войска и впоследствии сопровождал нас, где-то в обозе. Когда через пару лет сарацинам удалось осадить одну из отвоеванных нами крепостей, там был и Пётр. В крепости настал такой голод, что многие спускались на верёвках со стен и уходили в степь. В числе беглецов оказался Пётр, – тогда-то я увидел его в третий и последний раз. Его подобрали в поле воины из отряда, в котором я сражался, и привели к графу, нашему командиру.

Петр Пустынник обходит Италию. Гравюра Даниэля Ходовецкого

Пётр был всё такой же оборванный и грязный, как в первый раз, когда я его увидел. Он продолжал бормотать что-то несусветное, потрясая кулаками и вздымая глаза к небесам. Впрочем, он довольно-таки связно потребовал, чтобы его немедленно отпустили на родину, дали провожатых и провизию в дорогу. Наш граф отказался это сделать и отослал его в обоз. Больше я Петра не встречал; слышал, что после взятия Иерусалима он вернулся домой, основал какой-то монастырь, в котором, кажется, и умер.

* * *

– Вот таким был ваш любимец, святой отец. Что вы теперь скажите? – Робер взглянул на отца Фредегариуса.

– Нам не дано понять замыслы Божьи. Если Господь избрал своим орудием Петра, значит, для этого были причины, – твёрдо отвечал монах.

– В этом я не сомневаюсь, на всё воля Божья, – Робер осенил себя крестом. – Только я не понимаю, зачем было губить столько людей, среди которых были, ведь, не только негодяи и преступники, а немало добрых честных христиан. Я не могу поверить, чтобы Бог восхотел убить их, поэтому предполагаю вмешательство Князя Тьмы. Если считать, что Пётр был его орудием, тогда всё встает на свои места.

– Церковь придерживается на сей счет другого мнения, – не сдавался монах.

– И нет выше мнения, чем мнение её! – подхватил Робер. – Она – тело Христово, оплот веры Его… Мне остается признать, что я заблуждаюсь; моя вина, моя вина, моя вина… Но если бы вы знали, святой отец, как бы мне хотелось докопаться до истины! – непоследовательно закончил он свое покаяние.

– «Что есть истина?.» – устало произнес Фредегариус, потирая глаза.

– О, да вы утомились, святой отец! – воскликнул Робер. – Не мудрено, – сейчас уже далеко за полночь; это моя старческая бессонница не дает мне спать и позволяет болтать хоть до утра, а вам необходим покой. Хотите, я провожу вас в комнату, где вы сможете хорошенько отдохнуть? Продолжим завтра, если вы не против.

– Нет, мессир. С вашего позволения, я хотел бы сейчас продолжить записи. Не обращайте внимания на знаки, которые подает моя слабая плоть, я пересилю её. Разрешите лишь умыться холодной водой и размять спину, и я буду готов записывать за вами, – улыбнулся Фредегариус.

– Сделайте одолжение… Кувшин и тазик стоят на столике в углу. Может быть, мне полить вам? Христос омывал ноги своим ученикам, и мне, стало быть, не зазорно дать вам умыться, – Робер посмотрел на монаха.

– Ваше смирение заслуживает похвалы, но не утруждайте себя. С моей стороны было бы гордыней принять от вас, благородного рыцаря, такую услугу, – Фредегариус поднялся со своей скамеечки, расправил плечи, покрутил головой и пошел умываться.

– Ну, вам виднее… Вина по-прежнему не хотите выпить? А я налью себе стаканчик, согрею холодную кровь, – сказал Робер.

Часть 6

Несметные богатства Востока. Выступление в поход. О греческой вере и греческих нравах. Птицы Феникс, Алконост, Хумаюн и прочие чудеса

– В то время как Пётр Пустынник уже вел свою босую и голодную армию на Восток, мы только готовились к походу, – продолжал Робер, глядя, как перо монаха бежит по пергаменту. – У нас появились деньги, которые знатные синьоры, богатые купцы и церковь охотно суживали теперь воинам Христовым в надежде окупить свои расходы сторицей после завоевания Святой земли. Это было выгодное предприятие: неизбежная потеря части денег из-за гибели должников казалась ничтожной по сравнению с захватом несметных богатств Востока. Об этих богатствах говорили тогда решительно все – от нищих на улицах до придворных в королевском замке.

Я слышал, как один бродяга на площади рассказывал о том, что в Святой земле бедных нет; даже угольщики, трубочисты и дворники ходят в парче и бархате, едят и пьют из серебряной посуды, а живут в отдельных домах, где комнат столько, что в них можно заблудиться. Пища у простого люда изобильная и такая дешевая, что голода они не знают совсем, зато часто умирают от переедания. А господа на Востоке носят одежды, расшитые бесценными самоцветными камнями, и на каждый камень можно купить наши полгорода; а едят и пьют с чистого золота, потому как с серебра брезгуют; а дома у них – не дома, а дворцы: на что уж дворец нашего короля большущий, но он запросто вместится во внутреннем дворике любого из господских домов сарацин, – и ещё место останется!

В тот же день в передних покоях королевского замка я стал свидетелем беседы двух важных синьоров, которые пытались определить, сколько доходов приносит Святая земля сарацинам. С важным видом знатоков они перечисляли налоговые поступления, подати и пошлины, а также натуральный оброк от полей, пастбищ и виноградников, а кроме того, доходы от морской и сухопутной торговли, и помимо прочего, от торговли рабами и рабынями, очень прибыльного дела. По подсчётам этих синьоров выходило, что Святая земля дает сарацинам в три тысячи раз больше всего, что имеют христиане всех земель, оставшихся от Карла Великого, – и эта самая скромная цифра, а в реальности она наверняка намного больше.

С жадностью слушали тех, кто побывал на Востоке или, по крайней мере, утверждал, что был там, и они не скупились на необыкновенные подробности! Из уст в уста передавались рассказы о сундуках, заполненных бриллиантами величиной с голубиное яйцо; о подвалах, доверху набитых золотыми слитками размером с плиту кафедрального собора.

Тогда же, по указу короля, в его замке были выставлены на всеобщее обозрение подлинные вещи, привезенные из Азии: оружие с такой богатой отделкой, так сверкающей и сияющей, что темнело в глазах; чаши, тарелки и кувшины из благородных металлов, цены такой высокой, которую никто не мог назвать даже приблизительно; ткани и ковры такие дорогие, столь удивительные по качеству и мастерству изготовления, каких и вообразить нельзя!

От подобного зрелища и непрерывных разговоров о богатствах люди буквально сходили с ума; приют для душевнобольных при монастыре святого Вита был к началу лета переполнен, – как раз к празднику этого мученика.

Второй темой, которую широко обсуждали в то время, были зверства сарацин, и притеснения, которым подвергались христиане в Святой земле. Исходя из речи его святейшества, сарацинов объявляли извергами, душегубами и врагами рода человеческого. Говорили, что у них нет ничего святого; они коварны, вероломны, хитры и злы. Склонность к жестокости и убийству сидит у них в крови, и когда сарацин никого не убил, он печален, а когда убил, – радуется и веселится. Рассказывали, как они издеваются над христианскими рабами, а особенно – рабынями; как глумятся над священниками и монахами, а монахинь насилуют прямо в монастырях. Отмечая склонность сарацин к содомскому греху и скотоложству, говорили ещё об их многоженстве как очевидном подтверждении обшей развращенности.

Раньше рыцари, отправлявшиеся на войну с неверными и совершавшие убийства, на семь лет отлучались от причастия за нарушение заповеди «не убей», но сейчас об этом не было и речи. Какое отлучение, когда сам святейший папа заранее отпустил грехи всем, кто пойдет воевать с сарацинами, и призвал убивать «это отродье»!

* * *

– Вы повторяетесь, мессир, – заметил Фредегариус, прекратив записывать.

– Неужели? – удивился Робер. – Это всё моя старость. О, старость – великая насмешница, она любит шутить над людьми!.. А о знамениях накануне похода я вам не сообщал? Нет?.. Тогда запишите, что таковых было много. К примеру, в одной деревне все петухи начали кричать вместо «кукареку» троекратное «аллилуйя», оборотив головы на восток, туда, где находился Иерусалим. В другой деревне лягушки в пруду начали квакать на мотив «Господи, помилуй», рассаживаясь в ряд на берегу и поднимая глаза к небу. В некоем городе тогда же обнаружилась собака, читающая Псалтырь столь чётко и выразительно, на такой правильной латыни, что епископ, который приехал подивиться на чудо, поставил эту собаку в пример местным священникам.

Но всех превзошёл невесть откуда взявшийся осел, ходивший по дорогам и несший на спине барабан и трубу; время от времени он начинал выстукивать копытом барабанную дробь, громко трубить и кричать: «Пора! Пора! В поход! В поход!», – а когда заходил в какое-нибудь селение, просовывал морду в каждую дверь и строго вопрошал: «Вы в походе? Вы в походе?». Да, да, так оно и было, святой отец: труба и барабан этого осла, вскоре испустившего дух, до сих пор хранится в одном кафедральном соборе, а шкура была съедена молью из-за небрежности церковного служки, забывшего пересыпать ее лавандой, перед тем как положить на хранение в сундук.

…Одним словом, всё звало нас к выступлению и всё предвещало победу, – продолжал Робер. – Правда, ни один из королей не пожелал участвовать в походе. Почему? Толковали разное: кто-то говорил, что из страха потерять власть в государстве в своё отсутствие; кто-то утверждал, что из-за опасения внешних врагов, а кое-кто упрекал королей в недостаточном религиозном рвении. Но не наше дело судить государей, тем более что и без них нашлись сильные предводители: герцоги и графы из разных областей христианского мира выступили со своими армиями, а от дворян, желающих присоединиться к походу, не было отбоя.

Я и мои друзья хотели попасть в отряд графа Гуго, брата нашего короля, но у него был переизбыток молодых дворян, и для нас не нашлось достойного места. Однако граф Гуго милостиво позволил нам идти вместе с его воинами до Константинополя и далее до Азии, где мы должны были присоединиться к графу Танкреду из Италии, объявившему через своих людей, что он нуждается в хороших оруженосцах. Замечу, что оруженосцев у него набралось немало, всех возрастов, – от отроков до почти стариков, – в иное время это было бы невозможно.

Мы выступили в конце лета, из лагеря, расположенного за городом, и надо было видеть эту величественную и красочную картину! Ранним утром, на огромном поле стояли стройные ряды конницы и пехоты; парадные доспехи рыцарей блистали в лучах восходящего солнца, от разноцветных вымпелов, флагов и гербов рябило в глазах; породистые разномастные кони, покрытые вышитыми попонами, горячились и кусали серебряные удила; пешие воины в нетерпении переминались с ноги на ногу и звенели щитами и копьями, а толпы празднично одетого народа приветствовали войско бурными радостными криками.

Наконец, был дан сигнал к выступлению, и наша армия медленно двинулась по дороге; в этот момент в накрывшем солнце облаке показался просвет в виде креста, а под ним отчетливо виднелся опрокинутый полумесяц. Тут вся огромная масса людей выдохнула, как одно живое существо, а потом неистово взревела: «Божий знак!», – возликовала и вознесла Господу благодарственную молитву.

– Будьте любезны, мессир, не торопитесь, – попросил монах, стремительно строчивший пером по пергаменту. – Я не успеваю записывать, а это надо обязательно записать.

– Пожалуйста, пожалуйста, святой отец, – замахал руками Робер. – Я вас совсем загнал; вы уж извините меня, но я разволновался от своих воспоминаний. Записывайте, я подожду, – куда нам спешить…

* * *

– Прошу вас, продолжайте, – вскоре произнес монах.

– Можно только позавидовать вашей выносливости, – сказал Робер. – Сколько часов вы уже пишете, а готовы писать и дальше. Ваш дух, действительно, превозмогает вашу плоть.

– Когда нужно, я могу работать несколько дней и ночей подряд и чувствую себя бодро, – ответил Фредегариус и смутился: – Господи, прости меня за гордыню! Грешен я, грешен…

– Эх, святой отец, мне бы ваши грехи! – воскликнул Робер. – Я совершил много зла, сам не желая этого; всей душой, всем сердцем, разумом своим я всегда стремился к добру и к Богу, но мои поступки часто вели меня к дьяволу, во тьму кромешную. Я ужасался, каялся – и грешил опять; видимо, я просто слабый человек, не способный совладать со своими страстями.

– Господь не отставит вас, если вы предадите Ему всего себя, – заметил монах. – Слабости человека возникают от недостатка веры, – кто крепко верит, тот силён.

– Ваша правда, – кивнул Робер. – Мне не хватало веры, меня одолевали сомнения, и я грешил. Бог высоко вознёс меня: Он дал мне выбор, предоставил мне самому строить свою жизнь, но как мне хотелось иногда, чтобы Он вёл меня, давая знать об этом. Ах, если бы мне были какие-нибудь видения от Бога, – жалел и продолжаю жалеть, что их не было!

– Но вы только что рассказали о таком видении, – возразил Фредегариус.

– При нашем выступлении в поход? – переспросил Робер. – Ну, оно было не для одного меня, а для всех. Впрочем, вы и здесь правы: для всех – значит, и для меня.

Хорошо, вернёмся к моему рассказу… Я не буду говорить о том, как мы достигли Константинополя, мы дошли туда без особых приключений. На византийских землях я впервые увидел, что такое православие. По вашему мнению, святой отец, что это?

– Ересь и раскол в доме христианском, – коротко ответил монах.

– Да, да, да! – подхватил Робер. – Православные издеваются над религией Христа. Как можно было выбросить из Символа веры слова об исхождении Святого Духа от Бога-Сына, оставив только Бога-Отца! Так принизить нашего Спасителя могли лишь еретики! Они же еще изгаляются над Девой Марией, уверяют, что она была не свободной от первородного греха до того, как Иисус принес свою искупительную жертву на кресте. Выходит, что Христос был рожден, вскормлен и воспитан грешницей? Какой надо иметь извращенный ум, чтобы додуматься до этого!.. А учение о несотворённой благодати? Если она несотворенная, то существовала всегда, как и Бог? Но разве не Бог сотворил всё сущее, в том числе и благодать?

А крещение с полным погружением в воду, когда достаточно обливания или кропления? А употребление квасного хлеба на литургии, что прямо противоречит Священному Писанию? А причащение младенцев – это разве не насмешка над тем, что говорил Христос, который призывал к осознанию этого таинства? Может ли младенец осознавать, что такое причащение?.. Много у них и других отступлений от веры и искажений её. Понятно, что опасаясь наказания за свою ересь, они не признают власти святейшего папы и дерзко выступают против него.

– Вы, я вижу, неплохо разбираетесь в теологии, – заметил монах.

– Недаром же я обучался при монастыре, а после долгие годы защищал нашу веру, – сказал Робер. – Но будем, всё же, снисходительны к нашим заблудшим братьям во Христе, – они, ведь, тоже по-своему любят Бога, – и кое-что в их обрядах мне, признаться, понравилось. Скажем, у православных очень красивое песнопение во время службы – торжественное, величественное и трогательное. Также я бы отметил их поистине детскую наивность в вопросах веры: они не мудрствуют и не ищут для неё глубокого обоснования, но верят именно как дети, просто и бесхитростно. Нам остается лишь молиться, чтобы Господь не оставил их и не дал им погибнуть…

Однако большего всего меня поразило в Константинополе даже не православие, а характер правления и жизнь народа. Император обладает там громадной властью: его почитают, как Бога, и беспрекословно слушаются – все, от высших сановников до бедноты, – а он вправе распоряжаться их жизнями, подобно какому-нибудь Навуходоносору. В подчинении императору греки видят высшее счастье; что такое свобода, они не знают, и мне кажется, если бы они получили её, то наделали бы больших бед, не умея распорядиться свой свободой. Рыцарства у них нет совсем, отсюда нет понятия о чести и благородстве; обман и воровство у них так распространены, что считаются сами обычными вещами.

Получается замкнутый круг: для управления этим народом нужна жёсткая власть, однако она же порождает в нём те пороки, о которых я говорил. Чем жёстче власть – тем больше пороков, и чем больше пороков – тем жёстче власть. Несчастный народ, обречённый на неизбывное рабство!..

Пока мы находились в Константинополе, наше поведение и наши традиции вызывали пристальное любопытство греков. Мне почудилось, что они завидовали нам, скрывая свою зависть презрением и насмешками; они называли нас «дикими и необузданными франками», – вот вам ещё один пример ненависти к «чужим»! – стремились показать свое превосходство над нами и были искренне рады, когда мы отбыли из Константинополя и переправились на азиатский берег.

* * *

Сарацины занимали тогда всю Азию, – во владении императора осталась только узкая полоска земли вдоль берега с несколькими крепостями, да небольшие острова в море, продолжал Робер. – Наша миссия казалась невыполнимой, но мы бесстрашно двинулись вперёд. Один из моих друзей сочинил песню, который мы потом часто пели в нашем походе:

Мы восхваляем наши имена,

Но станет явной скудость суесловий,

Когда поднять свой крест на рамена

Мы в эти дни не будем наготове.

За нас Христос, исполненный любви,

Погиб в земле, что туркам отдана.

Зальем поля потоком вражьей крови,

Иль наша честь навек посрамлена!

Земная жизнь была забот полна,

Пускай теперь при первом бранном зове

Себя отдаст за Господа она.

Войдем мы в царство вечных славословий.

Не будет смерти. Для прозревших внове

Блаженные наступят времена,

А славу, честь и счастье уготовит

Вернувшимся родимая страна.

Наше войско разделилось на отряды, действующие по своему усмотрению, – как я уже вам говорил, мы с друзьями вошли в отряд графа Танкреда. Кто-то решит, что подобное распыление сил ослабило армию, а я скажу, что оно её усилило. Каждый из наших рыцарей мог в одиночку сражаться с десятком врагов и побеждать их, а конный рыцарский строй, состоящий всего из сотни-другой всадников, был способен прорвать самую крепкую вражескую оборону. Зачем же было скучиваться, если это приводило к ограничению пространства для боя и позволяло противнику уменьшить число его потерь?

Кто-то скажет, возможно, что единоначалие укрепляет дисциплину, но я спрошу, – а кому она нужна? Тем, кто без неё не может воевать как следует, кто нуждается в том, чтобы его направляли и не давали ослабнуть его боевому духу. А к чему дисциплина рыцарю, когда он безо всякой указки сражается так, что лучше нельзя и желать, и уж, конечно, никогда не покинет поля боя бесчестно!

Если нам и нужен был командир, то лишь для того, чтобы сдерживать наш воинский пыл и не позволять идти в самое опасное место боя, к чему стремился каждый из нас! Да, да, каждый из нас, потому что мы, оруженосцы, тоже были преисполнены отваги, с каждым сражением набирались опыта, и, в конце концов, многие были посвящены в рыцари, – в том числе и ваш покорный слуга, но об этом речь впереди… И не важно, что двигало нами в большой степени – вера, жажда наживы или ненависть к сарацинам, – ибо в горячке боя забываются все побудительные мотивы и остается лишь отвага, которая либо есть, либо её нет.

Доблесть, умение и честь – вот что помогло нам одержать победу в великих битвах за Святую землю. У наших врагов было преимущество в силе, то есть в количестве воинов, в крепостях и припасах; у них были неограниченные резервы, которые поставлялись из глубин необъятной Азии, но всё-таки мы победили! И пока не ослабнет рыцарский дух, пока честь будет стоить дороже жизни, пока храбрость будет неразлучной спутницей благородства, – до тех пор сарацинам не одолеть нас, сколько бы их ни было.

Помните слова Маккавеев: «Горстка воинов легко может победить многочисленного врага»? Господь не видит разницы даровать ли освобождение руками множества или малого числа воинов, ибо победа в войне не зависит от многочисленности армии. Воистину, поражение или победа зависят от настроя сердца воинов, а не от военной удачи.

* * *

– Мне бы хотелось поведать вам о некоторых достопамятных сражениях, в коих я участвовал, – сказал далее Робер. – Но перво-наперво мы столкнулись с другими опасностями: нам пришлось бороться со страхом перед всякими нечеловеческими существами, населяющими Восток. Вы слыхали о дэвах и джиннах, святой отец?

– Дэвы и джинны? Это что-то вроде чертей? Или ангелов ада? – переспросил Фредегариус.

– Не совсем так, – возразил Робер. – Вы подлейте чернил в чернильницу, очините новое перо, а я тем временем расскажу вам о них…

Дэвы – это безобразные звероподобные великаны, покрытые шерстью. Иные из них имеют по семь рогов на лбу, загибающихся назад, у других есть розовые крысиные хвосты или суставчатые лапы, как у саранчи, а ещё у дэвов бывают кожистые крылья. Женские существа можно сразу распознать по длинным грудям, которые эти дэвицы закидывают за плечо, чтобы они не свисали до земли. Впрочем, дэвицы приветливы и хорошо относятся к людям, в особенности к мужчинам: как утверждал один из моих приятелей, видевших дэвиц, при встрече с ним они радостно скалили свои желтые клыки, растягивали до ушей жабьи рты, махали когтистыми лапами, шушукались между собой и масляно ему подмигивали.

Дэвы нередко владеют большими богатствами, так как управляют сокровищами земли – драгоценными металлами и камнями, – а обитают они обычно в диких, труднодоступных местах или внутри гор и на дне озер. Когда-то существовал целый город дэвов – где-то в Персии – но один из персидских королей разгромил его. Видя, что город удержать не удастся, дэвы пошли на прорыв: в книге, описывающей это событие, говорится так: «Многие взобравшиеся на колесницы, многие на слонах, многие на свиньях, многие на лисицах, многие на собаках, многие на змеях и ящерицах, многие пешком, многие летая, как коршуны, а также многие шли перевернутыми вниз головой и ногами кверху… Они подняли дождь, снег, град и сильный гром; они издавали вопли; испускали огонь, пламя и дым». Прорвав осаду, дэвы разбежались кто куда; удивительно, что они не дошли до наших христианских земель: видимо, дэвы плохо переносят холод и могут жить только в жарких странах.

Джинны выше дэвов, как по рождению, так и по положению. Сарацины верят, что Бог сотворил три рода разумных существ: ангелов, созданных из света; джиннов, созданных из огня; и людей, созданных из земли. В одной сарацинской рукописи, переведённой для меня знающим восточные языки аббатом из Антиохии, было сказано, что джинны – это воздушные существа с прозрачным телом, которые могут принимать различные формы. Сперва они являются в виде облаков; затем уплотняются и их форма становится видимой, приобретая облик человека, шакала, волка, льва, скорпиона или змеи. Когда джинны принимают человеческий облик, они порой бывают гигантского размера, и если они добрые, то ослепительно прекрасны и одеты в белое или зеленое, а если злые, отвратительно безобразны и облачены в красное. В рукописи было написано, что джинны могут по желанию становиться невидимыми благодаря быстрому расширению и разжижению частиц, из которых состоят, и тогда они могут исчезнуть, растворившись в воздухе или в воде, или проникнуть сквозь прочную стену.

Живут джинны в реках, источниках, на перекрестках дорог и на рынках, в развалинах зданий, в брошенных домах, в печах, под лестницами, в щелях стен и на деревьях. Злые джинны творят всякие неприятности человеку: вызывают пылевые бури, ужасные в пустыне, смерчи, ураганы, а в городах швыряют с крыш и из окон кирпичи и камни на проходящих мимо людей, похищают красивых женщин, преследуют тех, кто поселяется в необитаемом доме, и крадут провизию. Вурдалаки, посещающие кладбища и питающиеся человеческими телами, – это тоже джинны, самого низшего разряда.

Дэв из арабских сказок. Художник Энтони Пик

Часто злые джинны вселяются в больных, и самое плохое, если в теле женщины поселится джинн мужского пола, а в теле мужчины – женского. Как известно, взаимодействие двух противоположных начал в одном организме вызывает спазмы, судороги, припадки или жар. Плохо и тому обитателю дома, лица которого коснулся злой джинн: печать этой встречи сохраняется навсегда, половина лица несчастного до смерти остаётся парализованной.

Зато добрые джинны способны по вашему желанию совершать чудеса: некоторые учёные монахи, долго жившие на Востоке, считают, что царь Соломон мог вызывать джиннов, и они послушно выполняли его приказы: величественный Иерусалимский храм был построен именно таким образом. У доброго джинна можно попросить вечную жизнь и сказочные богатства, и он исполнит оба желания. А если вы хотите, чтобы добрый джинн поселился в вашем доме и оберегал ваших домочадцев, то из комнат следует убрать колокольчики и собак, ибо джинны терпеть не могут звона и лая.

* * *

На Востоке есть много и других удивительных созданий, не похожих на наши, – продолжал Робер. – Там водится, например, птица Рух, – с виду она напоминает орла, только куда огромней; она так громадна и могуча, что лапами своими хватает слона, поднимает его в воздух, а потом бросает на землю, дабы убить и расклевать до костей. Люди, видевшие эту птицу, утверждают, что крылья её в развороте достигают с края до края шестнадцати шагов, а перья имеют в длину восемь шагов и соответственную ширину.

Птица Хумаюн, которая тоже часто встречается в восточных землях, имеет лапы и крылья, подобные совиным, но голова и грудь у нее женские, а голос такой нежный, что пение этой птицы можно слушать часами. Она предвещает будущее тем, кто умеет слышать тайное.

Есть там также божественные птицы Феникс и Алконост. Птицу Феникс считают самой удивительной из всех птиц небесных. Величиной Феникс с орла, шея блестящая, золотистая, в хвосте же есть розовые перья; лицо круглое, на голове хохолок. Живёт она сто шестьдесят лет, а некоторые утверждают, что и дольше. О ней говорят, что она единственная во всём свете, поэтому видят её очень редко. Отсюда пошла поговорка: «Более редкостный, чем птица Феникс».

В отличие от всех других птиц, рождается Феникс без спаривания. Происходит это так. Когда птица доживает до преклонного возраста и чувствует приближение смерти, она устраивает гнездо из трав и редких дорогих растений, таких как кофе, мирро, алоэ, которые легко воспламеняются. Потом усаживается в гнездо, ждёт, когда оно загорится, и вместе с гнездом сама сгорает дотла. После того как Феникс сгорит, появляется червячок, а из этого червячка вырастает потом похожий на прежнего Феникс.

Без Феникса жизнь на Востоке была бы невозможна, ибо эта птица защищает людей от нестерпимого солнечного жара. О том сохранилось свидетельство ангела, явившегося к одному из святых ещё в старые времена. Ангел сказал о птице Феникс: «Это ваша хранительница. Если бы она не прикрывала огненный зрак солнца, то не был бы жив ни род человеческий, ни вся тварь на этой земле от жары солнечной»…

Птица Алконост обликом схожа с птицей Хумаюн, только более разлаписта, широка в груди, а перья ее разноцветные и пёстрые. Живет она на реке Евфрат, однако яйца несёт на морском берегу; погружая их в глубину моря, делает его спокойным на семь дней, какие бы бури не бушевали до этого. Песни птицы Алконост печальны, но светлы: она утешает своим пением святых, возвещая им будущую жизнь.

В восточных странах обитают еще грифоны – существа с головой, когтями и крыльями орла и телом льва. Это самые сильные из зверей, а живут они на крайнем севере Азии и охраняют от одноглазых аримаспов, страшных чудовищ, месторождения золота. Некоторые наши монахи говорили, что грифоны являются верными помощниками дьявола, помогая ему похищать человеческие души. Однако другие монахи доказывали, что грифонов по праву можно считать победителями змея и василиска, воплощающих демонов дьявольского толка. Само вознесение на небо Иисуса эти монахи связывали с грифонами…

* * *

– Что за чушь! – не вытерпел Фредегариус. – Спасителю не нужны были помощники для того чтобы вознестись.

– Ну, святой отец, я этого и не утверждаю! – ответил Робер. – Я просто передаю вам слова монахов.

– «Клобук ещё не делает монаха», – напомнил известную пословицу Фредегариус. – Должен признать, что и в монастырях бывает мало святости, а у монахов – мало ума.

– Хорошо сказано, святой отец, – Робер подлил себе вина, выпил и продолжил: – Последнее из удивительных существ Востока, о которых мне хотелось вам сообщить, – это Сфинкс. У него туловище и лапы льва, а голова человеческая. В Египте есть его изображение, при виде которого люди приходят в ужас, теряют рассудок и накладывают на себя руки. Сфинкс был создан нам в назидание: он хранит величайшую тайну, и когда мы познаем её, то очистимся от грехов и обретём бессмертие. Сфинкс после этого станет не нужен и провалится под землю, но пока он находится на своём месте, умирать будем мы.

– Я думал, что бессмертие придет к нам после Страшного суда, – заметил монах.

– Верно, – согласился Робер. – Вот тогда-то Сфинкс уже обязательно провалится под землю, однако до тех пор мы должны стремиться познать Божью тайну и избавиться от грехов.

– Через веру, – прибавил Фредегариус.

– Через веру, – кивнул Робер. – Без веры мы бы пропали в походе, ведь восточные люди очень искусны в колдовстве и магии. Они умеют летать на коврах, превращаться в животных и птиц, вызывать духов, общаться с мертвыми, изготавливать такие сабли, которые можно обернуть вокруг пояса, и такие ткани, большие куски которых легко проходят сквозь перстень.

Нам пришлось бы туго, если бы мы не отдали себя под защиту Господа. Молитвы, заклинания, оберёги и святые реликвии сопровождали весь наш путь. Мне самому очень помогла ладанка с мощами, подаренная моей матушкой, когда я собирался на службу к королю. Дважды я избежал серьезной опасности, благодаря этому священному амулету. В первый раз я был послан на разведку с отрядом наших воинов. Дорога пролегала через мрачную долину между холмов; выслав вперед несколько человек, я напрасно дожидался их возвращения, и, наконец, отправился вслед за ними. Можете представить моё удивление, когда я нигде не обнаружил моих людей – они пропали бесследно! Ясно, что тут не обошлось без нечистой силы: её присутствие ощущалось в воздухе, который был здесь тяжелым и густым. Прочитав молитву святого Патрика, охраняющую от демонов мужского и женского рода, и от прочих порождений ада, прижав к груди ладанку моей матери, я смело поехал по этой долине, и остался жив, как видите!

Во второй раз меня пытался околдовать крестьянин, в хижине которого я остановился на ночлег. Мне показалось странным, что селянин пристально рассматривает меня и бормочет при этом какие-то слова. Улегшись спать, я почувствовал, что моё тело оцепенело, руки и ноги будто свинцом налились, а голова упала набок, как у грудного ребёнка. Беспомощный и слабый, я был не способен даже подать голос, и вдруг дом закачался так, что горшки и миски посыпались с полок. Последним усилием я нащупал святые мощи в ладанке, проговорил «Отче наш…» – и хижина перестала трястись, а моё тело окрепло настолько, что я смог выскочить наружу. Проклятый колдун испарился, исчез вместе со всей семьей, а я остался невредимым… Да, святой отец, христианину следует быть чрезвычайно осторожным на Востоке и постоянно поминать Бога!

Часть 7

О милосердии и жестокости в сражении. Взятие Иерусалима. Посвящение в рыцари. О суде потомков

– Но я хотел рассказать вам о сражениях, в которых участвовал, – спохватился Робер. – Вы записываете?..

Впервые мы столкнулись с противником, едва отдалившись от побережья. Сарацинская конница внезапно обрушилась на нас, пытаясь смять и опрокинуть в море. С диким криком сарацины неслись в атаку; их было много, они были свирепы и неистовы. Нам показалось, что невозможно остановить эту смертоносную лаву, но мы не дрогнули и приняли удар. Выяснилось, что их сила больше показная, чем действительная: встретив достойный отпор, наткнувшись на умелого и твёрдого противника, они утратили свою воинственность; вскоре их войско распалось на небольшие группы всадников, спасающихся бегством.

Так было и впредь во всём походе: наших врагов хватало ненадолго, их порыв быстро улетучивался и на смену ему приходили уныние и паника. Я до сих пор не могу понять, как сарацинам удалось захватить в своё время почти всю Испанию, да и другие христианские земли? Единственное объяснение, которое мне приходит в голову, – христиане тогда дрались друг с другом, были ослаблены междоусобицей и лишь поэтому стали жертвами иноверцев, пришедших с Востока. Иного объяснения я, видевший сарацин в бою и сражавшийся с ними, не нахожу. Не буду утверждать, что они никчёмные воины и победить их легко, но по сравнению с нами они слабы…

На поле битвы осталось много убитых и раненых: последних следовало добить «ударом милосердия» – коротким ударом в левый бок, прямо в сердце. Однако мы не стали этого делать, и я не сумею объяснить – почему. То ли опьянение от легкой победы вскружило нам голову, то ли в нас пробудилась внезапная жалость к поверженным врагам, то ли Христос, смотревший на нас с наших знамен, воспретил нам это. Мы не добили своих врагов, – скажу вам больше, мы оказали им помощь, перевязали раны и отправили с обозом в ближайшее селение. Не знаю, как у моих товарищей, но у меня в тот момент было чувство, будто Бог находится среди нас.

В ночь после битвы мы праздновали победу и веселились. Было очень тепло, несмотря на позднюю осень, но земля быстро остывала, и к утру повеяло настоящим холодом. Мои товарищи улеглись спать в походной палатке, а я стоял на краю лагеря и смотрел на небо. О, святой отец, там небо не такое, как у нас! Его цвет меняется от черного на закате до фиолетового в зените и синего на восходе; оно бездонное и сияет тысячами звёзд; оно полно жизни. Я понимаю, отчего великие пророки разговаривали с Богом в пустыне – нет на земле места ближе к Богу, чем пустыня: здесь чувствуется близость жизни вечной, и бренность нашего земного существования.

* * *

– Второе сражение, о котором мне хотелось бы упомянуть, – продолжал Робер, – произошло при осаде большого сарацинского города. Его окружали два ряда стен со рвами, подходы к которым были открытыми, так что сарацины не давали нам приблизиться, забрасывая стрелами, дротиками и камнями. Если бы численность нашего отряда была большей, мы, невзирая ни на что, прорвались бы к воротам, но имея слишком мало людей, мы простояли в осаде целый год.

А далее произошло чудо: когда мы были уже близки к отчаянию, город вдруг сдался на нашу милость. Иначе, чем чудом, это не назовёшь, ведь у осаждённых было вдоволь припасов, а гарнизон был многочисленным, стало быть, они долго могли держать осаду. Тем не менее, они сдались: выслали к нам переговорщиков, которые обещали богатый выкуп и признание нашей власти с тем только условием, чтобы мы не покушались на жизнь и имущество мирных граждан. Наш граф поручился за это своим рыцарским словом, и город открыл перед нами ворота. Мы ничем не обидели жителей, даже не препятствовали исповедовать их веру, – впрочем, там была и значительная христианская община, – а увидев, сколь велико наше милосердие, услышав наших проповедников, познав истину, принесённую в мир Спасителем, большинство граждан добровольно приняли христианство. В дальнейшем этот город всегда был нашей надежной опорой в борьбе с сарацинами.

– Пожалуйста, подождите, мессир рыцарь, – попросил монах. – У меня закончился свиток пергамента, я должен взять новый. Ваш рассказ удивителен, его следует записать слово в слово. Вот пример того, как вера творит чудеса.

– Конечно, святой отец! – отозвался Робер. – Доставайте ваш пергамент, а я пока подброшу поленья в очаг. Огонь в нём почти погас, а ночи у нас холодные… Вы готовы?.. Очень хорошо. Боюсь, однако, что повесть о третьем сражении вас разочарует. Случившееся в нём противоречит тому, что было ранее. Милосердие сменила жестокость, доброту – злоба, прощение – ненависть, а еще вмешались корысть и жажда быстрого обогащения.

Это сражение случилось незадолго до взятия Иерусалима. Мы заняли тогда крепость, находившуюся на караванном пути в Индию. Тут, в крепких амбарах хранилось много ценностей: шелка, ковры, оружие, слоновая кость, самоцветы, пряности – всего не перечесть. Понятно, что трудно было устоять перед таким искушением, но на первых порах мы взяли лишь малую часть этих богатств, ибо крепость приняла нас без какого-либо сопротивления, хотя и вынужденно, волей судьбы оставшись без защиты.

На нас смотрели настороженно, будто ожидая неприятностей, а наше воображение будоражили сокровища, которые были рядом с нами. Соблазн был очень велик: более двух лет мы воевали в Святой земле, но не нашли здесь сундуков, заполненных бриллиантами, и подвалов, набитых золотыми слитками. Наша добыча была, в сущности, невелика; правда, военных трофеев хватило бы каждому из нас на несколько лет безбедной жизни на родине, однако мы мечтали о большем, когда шли в поход.

И вот подлинные, настоящие богатства лежали теперь возле нас, – отчего бы их не взять? Если бы жители крепости были радушны и гостеприимны, если бы они являлись нашими единоверцами, то и тогда было бы трудно победить искушение, а нас встретили с враждебностью, с упорным нежеланием понять и принять веру Спасителя. Было ясно, что нас терпят, как внезапно набежавшую из диких краев орду варваров, но уповают на быстрое избавление и молят своего Бога поскорее уничтожить нас. В свою очередь, мы тоже прониклись ненавистью к местным сарацинам и ждали от них какой-нибудь каверзы, постоянно пребывая настороже. В такой обстановке достаточно было крошечный искры, чтобы вспыхнул большой пожар, и он, понятное дело, вспыхнул!

Как-то утром мы обнаружили мёртвыми пятерых воинов из ночного дозора; их доспехи и одежда пропали, оружие тоже исчезло; нагие окровавленные тела были свалены в сточной канаве. О грабителях как виновниках этого злодеяния не могло быть и речи: никакие грабители не справились бы с пятью вооружёнными воинами, да и побоялись бы напасть на них, – очевидно, что здесь действовали наши враги, умевшие сражаться.

Граф потребовал, чтобы виновные были найдены и выданы нам в течение трех дней; в противном случае, он пообещал казнить каждого десятого мужчину в крепости. Это требование и угроза расправы вызвали возмущение сарацин, и уже к исходу первого дня их разъярённые толпы бушевали у ворот центральной цитадели, где мы укрылись. Видя, что сарацины вот-вот пойдут на приступ, граф приказал нам совершить вылазку и подавить мятеж. Наши сердца ожесточились, мы вспомнили, как святейший папа призывал нас истреблять неверных, это «отродье».

Не хочу говорить о том, как мы им отомстили, скажу только, что в живых остались немногие из здешних жителей, но и их участь была плачевной: все они были проданы в рабство, включая женщин и детей. Крепость была разрушена до основания, а хранившиеся в ней богатства мы поделили между собой. Любовь и всепрощение, завещанные Христом, были забыты; жестокий и мстительный ветхозаветный Бог восторжествовал над нами.

* * *

– Сила гнева Его велика, око за око и зуб за зуб, – проговорил Фредегариус. – Сеющий ветер, пожнёт бурю.

– Да, безусловно, – подтвердил Робер, – но мне всегда казалось странным, что Бог-Отец и Бог-Сын призывают к разным вещам. Как это совместить? Следуя Ветхому Завету, не нарушаем ли мы заветы Нового?

– Всему своё место и всему своё время, – ответил Фредегариус. – Святая Троица нераздельна, но мы не можем понять её ипостаси во всём объёме и во всех проявлениях земной жизни.

– Я тоже пришёл к подобному выводу вслед за Григорием Богословом, – подхватил Робер. – Иначе трудно объяснить, как богоугодное дело может сопровождаться насилием и кровью: я имею в виду освобождение Иерусалима.

– Насилием и кровью? – Фредегариус с изумлением взглянул на Робера. – Но разве не было рыцарям перед штурмом дивного видения, как то описывают хроники: «Разверзлись небеса и показался в них пресветлый облик Сына Божьего, и грянул голос, преисполненный чудесной силою: «Се град мой и бысть ему моим!»». Возможно ли, чтобы насилие и кровь были там, где явился Спаситель?

– Увы, сего чудного видения я не наблюдал, – развел руками Робер. – Мучимый приступом жестокой лихорадки я отлёживался в лагере. Я принял участие в штурме, презрев советы лекаря, в самый последний момент, когда славный рыцарь Летольд уже ворвался в город, крепкие Яффские ворота были проломлены, и наш неустрашимый граф Танкред вошел в Иерусалим.

По городу мы, оруженосцы, пробивались наравне с рыцарями, защищая их от нападения, а иногда и расчищая им дорогу. Ручаюсь вам, святой отец, крови там пролилось немало: особенно отличились германцы, не щадившие никого и не проявлявшие снисхождения даже к иерусалимским христианам, – напрасно те показывали им нательные кресты и именем Христа молили о спасении! Отряды германцев рыскали по городу и, выволакивая, как скот, из узких и отдаленных переулков несчастных, которые хотели укрыться там от смерти, убивали их. Другие врывались в дома и хватали отцов семейств с женами, детьми и всеми домочадцами и закалывали их мечами или сбрасывали с каких-либо возвышенных мест на землю, так что они погибали, разбившись. Невозможно было смотреть без ужаса, как валялись всюду тела убитых и разбросанные части тел, и как вся земля была залита кровью.

Еще до взятия города было согласовано между германцами, что по завоевании его каждый сможет владеть на вечные времена по праву собственности, без смущения, всем, что ему удастся захватить. Потому они проникали в самые уединённые и тайные убежища, вламывались в дома жителей, и каждый вешал на дверях дома щит или какое-либо другое оружие, как знак для приближающегося не останавливаться здесь, а проходить мимо, ибо это место уже занято другими.

Грабёж и насилия продолжались три дня; с гордостью отмечу, что ни я, ни мои товарищи, ни рыцари нашего отряда, среди которых было много французов, не запятнали себя в Святом городе насилием по отношению к безоружным, более того, мы с друзьями спасли от смерти одну сарацинскую семью. Нам отвели для постоя квартал на городской окраине, где жили мелкие лавочники. Когда мы прибыли сюда, то увидели, что здесь хозяйничают германцы, которые без зазрения совести грабили обывателей, мучили и убивали их. Так, они вышибли из дома семью сарацин из четырёх человек: мужчину средних лет, его жену, юную дочь и ребенка лет семи.

Пока часть германцев разоряла жилище этих людей, другие восхотели совершить бесчинство над матерью семейства и её дочерью, предварительно намериваясь умертвить мужчину с ребенком. Не сговариваясь, мы бросились на защиту этих несчастных, и тогда шайка мародёров накинулась на нас, как стая волков. Нас было втрое, а то и в четверо меньше их, но, несмотря на это, мы задали негодяям хорошую трепку. В схватке с нами они потеряли несколько человек и убрались прочь с воплями и проклятиями.

Нельзя передать, сколь велика была благодарность спасённых! Они пали к нашим ногам, плакали и горячо лепетали на своём языке благодарственные слова – не нужен был переводчик, чтобы понять это. После мы простояли неделю в том квартале, и нас обхаживали, как самых лучших гостей, задаривали подарками и угощали изысканной едой. Спасённая нами девушка была чудо как хороша, что, надо признаться, редкость среди сарацинок. Их женщины некрасивы и поэтому закрывают лицо платком, – поразительно, но мужчина, имеющий желание жениться, должен заплатить выкуп за свою избранницу, внешность которой вряд ли его обрадует. Ну, не странно ли, святой отец, – за наших пригожих северных красавиц приплачивают родители, выделяя жениху приданное, а за сарацинок, не способных восхитить мужчину своим видом, платят их будущие супруги!

* * *

После взятия Иерусалима его правителем стал граф Готфрид, который был провозглашен иерусалимским королем, – продолжал Робер. – Наш граф Танкред отбыл в Антиохию, дабы управлять там, но мы не пошли за ним. Помню мой разговор с друзьями накануне того, как я навсегда расстался с ними.

– Что же, – сказал один из них, – наша миссия выполнена. Святая земля свободна и принадлежит христианской церкви. За время похода я добыл достаточно богатств, которых хватит мне и моим потомкам. Я возвращаюсь домой.

Взятие Иерусалима крестоносцами 15 июля 1099 года. Художник Эмиль Синьоль

– Я с тобой, – поддержал его второй мой товарищ. – Я соскучился по родным местам, мне надоела жара и безводные пустыни. Я хочу увидеть наши зеленые поля, пышные леса, широкие реки и бескрайние озера.

– И я с вами, – произнёс третий. – А ты? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Я остаюсь. Великие святыни, хранящиеся тут, вызывают во мне трепет и восторг. Я хочу пожить на той земле, где ступала нога Спасителя.

Они поняли меня, хоть и не могли скрыть своей грусти…

Однако перед тем как я проводил их в обратный путь, мы удостоились великой чести: нас посвятил в рыцари сам граф Танкред. Мы исповедовались, причастились, облачились в белые льняные одежды и предстали перед нашим господином.

Прежде всего, нас спросили, любим ли мы Господа и трепещем ли перед Ним? Затем свидетелями из числа рыцарей было подтверждено наше душевное благородство, проявляющиеся в вере, надежде, милосердии, справедливости, отваге, преданности и иных добродетелях.

После нас спросили, не совершил ли кто-нибудь из нас низкого поступка, противоречащего установлениям рыцарства, не обуревает ли кого-нибудь тщеславие, или подобострастие, или гордыня: не является ли кто-нибудь пьяницей, чревоугодником и клятвопреступником, жестокосердым, корыстолюбивым, лживым, вероломным, ленивым, вспыльчивым и сластолюбивым или погрязшим в иных пороках?

Мы отвечали, что нет, и свидетели подтвердили это.

Потом был задан вопрос о дворянском происхождении, и поскольку все мы были дворянами, но не из знатных родов, то за нас поручился сам граф. Здесь же мы предъявили свое оружие и доспехи, ибо не может быть рыцарем безоружный воин, к тому же, не располагающий определёнными средствами. Из-за нехватки денег он не сможет приобрести доспехов, а из-за недостатка доспехов и средств он станет грабителем, изменником, вором, лжецом, лицемером, – и ничего в нём не будет от рыцарства.

Наконец, граф сказал, что мы достойны стать рыцарями, а испытания, которые мы с честью выдержали, будучи оруженосцами в трехгодичном тяжёлом походе, позволяют посвятить нас в рыцарское звание без дальнейших условий. Он опоясал каждого из нас мечом и нанес удар ладонью по щеке с кратким наставлением: «Будь храбр». Это единственная пощечина, святой отец, которую рыцарь получает, не возвращая.

Тут вперёд вышел священник, благословивший наши мечи и прочитавший поучение: «Господи, Боже мой! Спаси рабов Твоих, ибо от Тебя исходит сила, без Твоей опоры исполин падает под пращей пастуха, а бессильный, воодушевляемый Тобой, делается непоколебимым, как чугунная твердыня против немощной ярости смертных.

Всемогущий Боже! В руце Твоей победные стрелы, и громы гнева Небесного; воззри с высоты Твоей славы на тех, кого долг призывает в храм Твой, благослови и освяти мечи их, не на служение неправде и тиранству, не на опустошение и разорение, а на защиту престола и законов, на освобождение страждущих и угнетённых; подаждь им, Господи, во имя этого священного дела, мудрость Соломона и крепость Маккавеев».

По окончании обряда мы оделись, как подобает рыцарям, прикрепили к сапогам шпоры и, взобравшись на коней, показали свое умение обращаться с копьём, коим каждый из нас поразил на всём скаку специально изготовленное для этой цели чучело…

Ох, простите, святой отец, слёзы текут из моих глаз при этом воспоминании, – произнёс Робер, закрыв лицо рукой. – Это был самый торжественный момент в моей жизни, который мне не забыть до гробовой доски. А ещё мне не забыть слова графа, сказанные на прощание: «Нас будут судить: потомки заметят за нами много грехов. Но пусть они не забудут и наших добродетелей: мужества, чести, не задетой торгашеством, стремления жить жизнью, достойной мужчины и воина!».

Ах, святой отец, какие были времена, какие были люди! Нет, не могу вспоминать спокойно, – душа моя плачет и тоскует по славному прошлому!

Часть 8

О восточных обычаях и вере. О святынях Иерусалима. Животворящий Крест и храм Гроба Господня

– Итак, я остался на Востоке, – сказал Робер после длительного молчания. – Жизнь там существенно отличается от нашей. Первое, что бросается в глаза, – это необыкновенная чистота, в которой содержат себя сарацины. За время похода я отвык от телесной чистоты, а мои товарищи никогда к ней и не привыкали, но для сарацин чистота священна, ибо таков завет их пророка Магомета: мне говорили, что в Коране записаны его слова: «Чистота – половина веры». Не знаю, верно ли это, но могу свидетельствовать, что они никогда не приступают к молитве, которую совершают пять раз в день, не совершив частичного или полного омовения, а также обязательно моются после соития или отправления естественных потребностей.

Чистота у них в таком почёте, что во всех городах существуют купальни с тёплой водой и паром. Войдя в такую купальню, вы сразу оказываетесь в довольно просторном зале. Оставив здесь свою одежду, вы спускаетесь по ступенькам, а потом по наклонной площадке. Отсюда длинный коридор ведет в круглый зал, где происходит само омовение. Там обычно бывает несколько ниш, в которых удобно мыться, и три узких прохода: один ведёт в очень жаркое помещение с паром, другой – в более прохладное помещение, третий – в зал для отдыха.

Именно в этой последовательности и происходит омовение. Вначале вы попадаете в адскую жаровню, в которой кипит огромный котёл с водой, встроенный в стену. Пар, образованный от кипения воды, постоянно выходит через отверстие, находящееся на высоте трех локтей от пола, а сам пол тоже нагревается, потому что под ним проложены специальные каналы для кипятка. Долго продержаться в этом пекле невозможно: начинает темнеть в глазах, сердце готово остановиться, а волосы на голове наверняка возгорелись бы, если бы воздух не был настолько пропитан влагой. Я думаю, что в преисподней эта жаровня могла бы использоваться для наказания грешников, а на Востоке люди по доброй воле обрекают себя на подобные мучения.

Выскочив из этого помещения, вы медленно остываете во второй комнате, а после идёте в зал для отдыха. Удивительно, но у восточных людей хватает сил для беседы после такого омовения: они могут полдня просидеть в купальне за столом с фруктами и сладостями, однако вина не пьют совсем, поскольку Магомет запретил им это. Впрочем, некоторые из них обходят запрет, выпивая тайком в своих домах, в одиночестве или в компании друзей, но горе им, если они попадутся: их ожидает жестокая порка!

Помимо пристрастия к чистоте, я бы отметил аккуратность сарацин в еде. Они берут мясо из общих блюд не руками, как мы, но маленькими вилками, которые у каждого свои, изящно изготовленные из серебра или золота и украшенные узорами. Не употребляя в пищу свинину, – что похвально, так как в ней часто встречаются солитеры, – сарацины предпочитают баранину, которую умеют приготовлять различными способами и весьма вкусно.

* * *

– А что вы скажете об их вере? – спросил Фредегариус.

– Я не очень разбираюсь в ней, – ответил Робер. – Всё что я могу вам сообщить, основано на моих личных наблюдениях и мнениях других людей. Но извольте… Магомет велел своим последователям почитать Христа и наше Священное Писание, многие части из которого, как утверждают, вошли в Коран, однако их вера сильно разнится с нашей. Троицу они не признают: по их мнению, есть только один единый Бог, безо всяких ипостасей, непостижимый для человека и не имеющий сущности. Этот Бог, называемый ими «Аллахом», обладает абсолютной волей и могуществом. Ничто не происходит без его ведома; он всё видит и слышит, и невозможно скрыть что-либо от его взора.

Поскольку сущности Аллах не имеет, его нельзя изобразить, и в их церквах вы не обнаружите ни икон, ни статуй, ни фресок с его образом. В сарацинских церквах – «мечетях» – вообще нет никаких изображений, так как считается, что любое из них может вызвать идолопоклонничество. Нет там и образов Магомета, ибо, хоть они и верят, что он величайший из пророков, последняя и высшая инстанция между Богом и людьми, но и его изображениям не хотят поклоняться, боясь умалить своего Аллаха.

Я назвал «мечети» церквами, но сомневаюсь, что они имеют для сарацин тот же смысл и то же значение, какое имеют церкви для нас. По-моему, мечети у них не освящаются и скорее напоминают дом для молитв, чем святое место, осененное Божьей благодатью. Сарацин может молиться и вне мечети, уверенный, что его молитвы всё равно будут услышаны всеведущим Аллахом. Добавлю, что в мечетях ими часто устраиваются всевозможные собрания, в том числе по мирским вопросам, далеким от веры.

Своих священников сарацины уважают, некоторых чтят, как святых, но стать священнослужителем может любой человек, хорошо знающий Коран и обычаи их религии. По убеждению сарацин, все люди равны перед Богом, и священник, поэтому, не наделен какой-то особой благостью. По этой же причине нет и монастырей, в которых нет необходимости, ибо в них не больше святости, чем в любом другом месте.

– Боже, какая ересь! – с негодованием произнес Фредегариус. – Отвергать церковь – тело Божье, отвергать святые обители, – означает множить грех на земле. Да простит их Господь! Сколь ближе мы к Нему!

– Воистину так! – перекрестился Робер. – Но должен признать, что они горячо верят в своего Аллаха, готовы умереть во имя его и считают это величайшим благом. Мучеников за веру у сарацин не меньше, чем у нас. По их представлениям, ангелы забирают души этих мучеников и переносят в рай. Каждый из отдавших жизнь за Аллаха может поместить в райские кущи десять душ своих родственников, отчего родные погибшего радуются, узнав о его смерти. Преклонение перед смертью за веру так сильно у сарацинов, что, кажется, они рождены для мученичества, а если при этом они заберут с собой жизни своих врагов – о большем счастье нечего и мечтать! Мне думается, что если бы сарацинские священники не сдерживали свой народ, он бы полёг до единого человека, дабы сразу же заслужить райское блаженство.

Впрочем, эти священники сами иногда подталкивают сарацин к гибели, разжигая огонь ненависти и вражды. Вы удивитесь, святой отец, но сарацины воевали не только с нами, но и меж собой. Непонятно, кого больше они ненавидели – нас, верующих во Христа, или своих же собратьев, верующих в Аллаха, но не так, как надо: причём, каждый считал, что именно он знает, как правильно верить…

Да, смерть – коварный союзник, она всегда предает тех, кто действует заодно с ней; как тут не вспомнить слова древних мудрецов: «Для того чтобы жить, нужно больше мужества, чем для того чтобы умереть».

* * *

– Не могли бы вы, мессир, рассказать о святынях Иерусалима? – спросил Фредегариус, вполуха слушавший эту тираду Робера и не записывающий за ним. – Я мечтаю совершить паломничество в Святой город и молю Бога, чтобы моя мечта осуществилась.

– Охотно, святой отец, эти воспоминания станут усладой и для меня, – отвечал Робер, откинувшись в кресле и будто вглядываясь вдаль. – Начну с того, что через несколько дней после взятия Иерусалима мы чудесным образом обрели Крест Господень…

– Да, я читал об этом в хрониках, – с волнением произнес монах, – тем более интересен рассказ очевидца.

– О, это было великое событие! – воскликнул Робер. – Мы шли в Святую землю под сенью креста, на нашей одежде были нашиты кресты, и вот мы обрели Крест Спасителя нашего! Разве не было в том Божьего знамения? Я не спрашиваю, я утверждаю – да, было!

Произошло же это так. После первого обретения Креста равноапостольной Еленой, матерью императора Константина, Животворящий Крест был поделен на две части, одну из которых греки вывезли в Константинополь, а вторую оставили в Иерусалиме. На месте обретения Креста, на Голгофе, был построен храм, где и хранилась святыня до тех пор, пока город не завоевали нечестивые персы. Дабы надругаться над нашей верой, они вознамерились сжечь Крест вместе с Гробом Господнем, находившемся в том же храме, но греки не дали им этого сделать. Однако затем последовало нашествие сарацин, которые сперва относились к святыням с почтением, помня заветы своего пророка Магомета, но потом некий их правитель разрушил храм Гроба Господня и реликвии уцелели лишь чудом. Впрочем, этот правитель вскоре погиб от рук своих же приближенных, а храм был заново отстроен ещё до нашего прихода в Иерусалим.

Когда мы штурмом взяли Святой город, все наши воины возжелали вознести молитву у Гроба Господня и прикоснуться к Животворящему Кресту, но мы не могли найти Крест, ибо он пропал. Но молитвой, покаянием и постом мы заслужили милость Господа: через нескольких дней к нам явился человек в белых одеждах и указал место, где лежал Животворящий Крест. В том, что это подлинная священная реликвия сомнений не было, так как при обретении Креста в воздухе разнеслось дивное благоухание: помните, я вам говорил о большем значении запахов для определения святости?.. Кроме Креста мы нашли еще четыре гвоздя, которыми был распят Спаситель; точнее говоря, их было найдено пять, но последний имел странный размер и более походил на гвоздь для подковы.

Мы поместили Животворящий Крест на прежнее место в церкви, однако он потерпел существенный ущерб: каждому хотелось отщепить от него хотя бы маленький кусочек, и, несмотря на охрану, многим это удалось, а помимо того, по велению наших князей и графов от Креста были отпилены несколько частей, дабы вывезти их в города, откуда были родом наши предводители.

Робер поднялся с кресла, подошел к маленькому распятию, висевшему на стене, перекрестился и поцеловал его.

– Тело Иисуса на этом распятии изготовлено из куска Животворящего Креста. Дух Спасителя незримо присутствует и в моём скромном жилище.

– Вы шутите, мессир рыцарь? – монах недоверчиво посмотрел на Робера, боясь поверить его словам.

– Такими вещами не шутят, – сухо ответил он.

Тогда монах побледнел, спустился на пол и на коленях пополз к распятию. Шепча молитвы, он поклонился Спасителю до земли, и только затем осмелился встать и прикоснуться губами к его лбу. От волнения у Фредегариуса тряслись руки, и вернувшись в своё кресло, он долго не мог взяться за перо, чтобы продолжать свои записи.

Робер, очень довольный произведённым впечатлением, терпеливо ждал, когда монах окончательно придёт в себя.

– Это самая большая ценность, которую я привёз из Святой земли, – сказал Робер, видя, что Фредегариус понемногу успокаивается. – Деньги, богатства – чепуха, прах и тлен, но частица Креста, на котором Иисус принял муки за всех нас, воистину не имеет цены. Это самая дорогая награда за моё участие в походе.

– Да, мессир, ваше богатство бесценно, – с душевным трепетом подтвердил Фредегариус, и, не вытерпев, поинтересовался: – А кому перейдёт это сокровище после того, как вы… Кому оно достанется после вас?

Роббер лукаво поглядел на монаха:

– Я понимаю ваш вопрос, и мы вернёмся к нему в конце нашего разговора, даю вам слово!.. А пока продолжим. Христианских святынь в Иерусалиме, в сущности, немного. До нашего прихода город в основном был застроен мечетями. Они стоят и на Храмовой горе, где раньше возвышался храм Соломона, дважды разрушенный в древние времена – сперва Навуходоносором, а после римлянами при императоре Тите. Сарацины верят, что именно с этой горы их пророк вознёсся в небо на крылатом коне, и высоко чтят это место.

Наша главная святыня – это, конечно, храм Гроба Господня; за право служить в нем отчаянно борются священники разных течений нашей веры, включая эфиопов и армян. Прежде дело доходило до драки, часто с тяжёлыми последствиями, но потом ключи от храма передали одной честной сарацинской семье, мужчины которой впускают священников для службы строго по часам, в определённом порядке.

– Ключи от храма Гроба Господня находятся у сарацин? – переспросил Фредегариус с изумлением.

– А что бы вы хотели? Продолжения раздоров на Голгофе? – возразил Робер. – Пусть уж лучше сарацины распоряжаются службой, чем христиане станут драться между собой за первоочередное право на неё. Если бы наша вера не была разделена, нам не пришлось бы прибегать к помощи иноверцев.

– Да, еретики и сектанты наносят большой вред нашей церкви. Господи, вразуми их! – сказал Фредегариус.

– Да будет так! – с готовностью поддержал его Робер. – Но страсти человеческие трудно подавить, они захлестывают нас, как волны бушующего моря, и в доказательство я расскажу вам, как сам поддался страсти в святом городе Иерусалиме. На исповеди нельзя умалчивать о своих грехах: буду правдивым до конца. Записывать вам или нет эту историю – решайте, как хотите.

Часть 9

Ангел-спаситель в женском образе. Что сближает мужчину с женщиной. Рассуждения о многоженстве и многомужестве. Разлука как наказание за слабость

– Пока мы были в походе, мы избегали женщин, потому что дали обет целомудрия, прося помощи у Бога в освобождении Святой земли, – продолжил Робер. – Забегая вперёд, скажу, что этот обет был отменён после взятия Иерусалима, а позже снова введён в рыцарских братствах.

Между тем, женщин шло за нами немало: они готовили нам еду, обстирывали нас, чинили одежду и перевязывали наши раны, полученные в боях. Самоотверженность наших спутниц была удивительной: даже прокаженные находили у них участие и уход, а со мной произошел поразительный случай. Я, раненный в сражении, упал на землю и был погребён под грудой неприятельских тел; наверное, мне суждено было умереть, но меня отыскала одна из милосердных сестёр наших и привела в чувство. Я попросил её смазать мою рану чудодейственным бальзамом, подарком доброй феи, моей крёстной, и крепко перевязать холстиной, чтобы остановить кровь. Холщовой ленты у моей спасительницы, однако, не нашлось, поскольку всё было истрачено на других раненых, и тогда она, не задумываясь ни на мгновение, отрезала густые пряди своих длинных волос и перевязала меня ими.

Моего ангела-спасителя звали… ну, скажем – Абелией; она спасла меня, а вскоре бальзам оказал свое действие, и по прошествии непродолжительного времени я вернулся к товарищам, чтобы продолжить поход. Но Абелию я, само собой, не забыл, – и вот, в Иерусалиме опять встретил её! Мы разговорились; моей благодарности не было предела, а Абелия скромно преуменьшала свою бескорыстную доброту; глаза же моей милой самаритянки излучали такую ласку и тепло, что душа согревалась под её взглядом. О, это был не коварный и лживый взор Ребекки, чьи небесно-голубые очи изображали фальшивую наивность, – нет, мягкий взгляд Абелии был полон неподдельной кротостью! Мог ли я устоять, святой отец?..

Абелия была прекрасна; её красота была не броской, но глубоко трогающей сердце. Прямые волосы, коротко остриженные теперь, светло-серые глаза, тонкие черты лица и прозрачная нежная кожа вряд ли прельстили бы любителя яркого женского обаяния, но не могли оставить равнодушным человека с деликатными чувствами. Её краса напоминала мне пейзажи моей родины, такие же непритязательные, однако трогательные своей светлой печалью и навсегда остающиеся в памяти.

Я стал искать новых встреч с моей милой Абелией; она ухаживала тогда за ранеными в госпитале, созданном в Иерусалиме, вернее, воссозданным нашими благочестивыми рыцарями. Женщинам был воспрещён вход в госпиталь, но для монашек в первое время сделали исключение, поскольку не хватало рук, а Абелию все принимали за монашку. Я присоединился к тем, кто по доброй воле решил заняться этим богоугодным делом, и таким образом, мог видеться с Абелией каждый день. Я не ходил за увечными, я помогал обустраивать госпиталь, однако каюсь, святой отец, я был движим не состраданием, обязательным для истинного христианина, и не желанием помочь слабым, но любовным влечением. В свое оправдание скажу, что через непродолжительное время я обнаружил в себе подлинное желание служить увечным и больным, более того, получил от этого занятия душевное удовольствие, которое было несравнимо с другими удовольствиями, вызванными потребностями тела.

Любовь среди руин. Художник Эдвард Берн-Джонс

Одним словом, если бы меня привела в госпиталь не земная любовь, а небесная, и если бы я не отдал земной любви богатую дань, наравне и даже большую, чем небесной, то мой поступок, безусловно, зачёлся бы мне на Страшном суде во искупление хотя бы части моих грехов.

* * *

– А как вы полагаете, святой отец, могут ли низменные мотивы вызвать высокие поступки? – спросил вдруг Робер, наклонив голову к монаху.

Фредегариус вздрогнул и провёл рукой по лицу, отгоняя дремоту.

– Низменные мотивы? – повторил он. – Могут. Сила Бога такова, что он даже злых людей заставляет творить добро. Хорошо, когда к Нему приходят в чистоте и с чистыми помыслами, но Он не отвергает и тех, кто ещё не очистился от скверны. В своей великой милости Он и им дает возможность участия в благих делах Его.

– Значит, и в нечистом сосуде может быть Божья благодать? – сказал Робер.

– Я этого не говорил, – возразил Фредегариус. – Я лишь сказал, что Бог милостив ко всем своим детям и никого не отталкивает от себя.

– Вы меня утешили, потому что я отношусь как раз к испорченным детям Божьим, но не закоренелым в своей испорченности, – произнёс Робер с мягкой улыбкой. – Повторяю, я всегда стремился к Господу и хотел быть Его достойным слугой, но часто грехи одолевали меня; вслед за святым Августином, я могу сказать о себе, что душа моя парила в небесах, а тело пребывало во прахе. Так было и в истории с Абелией: духовная близость с ней вызывала желание близости телесной, причём, последнее становилось всё больше и больше. То же самое относится к моей милой возлюбленной, с той только разницей, что для неё духовное родство было несравненно важнее плотского, и она из всех сил противилась нашему телесному сближению.

Я был причиной её грехопадения: можно ли осуждать меня за это, принимая во внимание, что я и сам был влюблён? Пусть судит Бог, а я, ничего не скрывая, признаюсь, что с самого начала знал о невозможности нашего брака. Стало быть, единственное обстоятельство, которое могло бы уменьшить мою вину, – то есть женитьба на соблазнённой мною Абелии – не должно рассматриваться на Божьем суде. Я лишь прошу Господа, чтобы он не карал мою несчастную жертву, пусть вся вина за этот грех падёт на меня.

…Да, – вздохнул Робер, – мужчина может добиться любой женщины, которую возжелает, если он имеет опыт общения с женщинами и понимает женскую натуру. А если он влюблён – не слишком, но слегка, – победа будет неизбежной. Я сказал «слегка», потому что большая влюблённость является помехой к достижению цели, ведь от большой любви теряют разум и совершают непоправимые ошибки. С другой стороны, отсутствие влюблённости тоже становится препятствием к завоеванию дамы, ибо, как я уже упоминал, женское чутье мгновенно распознаёт пустоту и фальшь в любовных отношениях. С Абелией у меня всё было по правилам: я был влюблён, но не слишком, не настолько, чтобы потерять голову. Не надо забывать и того, что у меня было изначальное преимущество перед ней: она спасла мне жизнь, а как утверждал древний мудрец, мы любим людей, которым совершили добро.

Вторым преимуществом, позволяющим мне скорее достичь желаемого, было общее дело. Здесь нечего долго распространяться: всем известно, как совместные занятия сближают мужчину и женщину. Вспомните об учёном муже и его юной ученице, о которых я рассказывал вам, – да что вдаваться в мудрёные доказательства: вы, наверное, знаете, с каким неистовством предаются любви наши крестьяне во время летних полевых работ! В каждом стогу и под каждым кустом вы обнаружите вечером влюблённую парочку, а сельские священники не успевают принимать исповеди и отпускать грехи! Случается, что и монашки с монахами… Ох, извините, святой отец! – смешался Робер под укоризненным взглядом Фредегариуса. – Прости меня, Господи, за сквернословие!..

Третьим моим преимуществом были разговоры. Женщины страсть как любят поговорить, для них разговор – одно из величайших удовольствий, без которого их существование теряет смысл; женщина скорее согласится потерять руки и ноги, чем язык. Недаром обет молчания для монашек считается одним из самых суровых испытаний и свидетельствует об их полном отречении от мирской жизни.

Если вы охотно поддерживаете разговор с дамой и внимательно слушаете её, – считайте, что вы уже завоевали симпатию этой дамы. А у нас с Абелией было о чём поговорить: прежде всего, о походе на Восток, затем – о святынях Иерусалима и нашей миссии милосердия; наконец, мы перешли к рассказам о своей жизни. Я вкратце, опуская ненужные подробности, поведал ей мою историю, – женщинам нравится откровенность мужчин, – а она рассказала мне о том, что было с ней прежде.

Жизнь Абелии не была похожа на сказку: мало праздников и много серых будней, – вот что наполняло её. Девятый ребёнок в бедной дворянской семье, а всего детей было пятнадцать, она с малых лет работала по дому, в хлеву и на птичьем дворе, подобно простой крестьянке. Едва ей исполнилось четырнадцать лет, Абелию выдали замуж за такого же бедного дворянина. Муж полгода в год бывал на службе у своего барона, Абелия вела хозяйство и рожала детей – всё как обычно, как это было и в моей семье.

Из пятерых детей, которых родила Абелия, в живых остались двое, мальчик и девочка; она в них души не чаяла и очень по ним скучала в Иерусалиме. Муж Абелии пропал во время одной неудачной войны своего синьора: по слухам, томился в плену, а может быть, его убили вместе с другими пленными, за которых победители не надеялись получить выкуп. Никаких известий от мужа она не получала, и никто не мог сказать наверняка, жив он или умер, – так Абелия стала ни вдова, ни мужняя жена.

Хозяйство её приносило ничтожный доход, так что и в лучшие годы еле-еле удавалось сводить концы с концами, а тут ещё засухи, неурожаи, болезни, которые несколько лет подряд перед началом похода в Святую землю насылались на нас Господом в наказание за грехи.

* * *

– Я читал об этом в хрониках, – оживился Фредегариус. – Бедствия, действительно, были столь огромными?

– Да, нищета была всеобщая, можете так и записать, – подтвердил Робер. – Я вам рассказывал, что и я, и мои друзья оказались тогда в тяжелом положении, но его даже сравнить нельзя с тем, в котором находился простой люд. Деревни запустевали, по дорогам бродили тысячи попрошаек и грабителей; в городах хлеб стоил дороже золота. В то время у нас, на рыночной площади, после долгих пыток четвертовали лошадьми душегубов, кравших детей, убивавших их, а затем делавших из детского мяса солонину, которую злодеи выдавали за телятину… Вы, видимо, читали в хрониках об этом страшном злодеянии?.. Нет?.. Странно, о нём много говорили, и я точно знаю, что эта история была занесена не только в городские судебные документы, но и в монастырские хроники; впрочем, вы не могли, конечно, прочитать все рукописи.

Множество ужасных преступлений совершалось в то время, но больше всего людей умирало от голода, холода и болезней. Силы небесные, земные и подземные пришли в движение и несли нам гибель: то вдруг посреди лета выпадал снег, то дожди лили, не переставая, то, наоборот, месяцами не было дождей и нещадно палило солнце; то реки выходили из берегов, то проносились разрушительные ураганы, а то дома и целые улицы сами собой проваливались под землю. Болезни же выкашивали целые народы, так что в иных местностях нельзя было найти ни единого человека.

Абелии пришлось уйти из крошечного поместья мужа, поскольку в двух принадлежащих ему деревеньках не осталось никого. К родственникам она обратиться за помощью не могла, – те из них, кто остались в живых, не знали, как себя спасти, – но ей неслыханно повезло: её детей согласились принять в приют добрые монашки из обители святой Урсулы, а Абелию взяли ухаживать за больными в монастырскую лечебницу.

Там она нашла свое призвание. С детства очень набожная, она всем сердцем любила Христа и хотела служить Ему; свой христианский долг она исполняла не по обязанности, но по велению души. О, я тоже испытал это высокое душевное волнение, обустраивая у Храмовой горы госпиталь для раненых и заботясь, чтобы они ни в чём не ведали нужды! Нет ничего приятнее, чем милосердие: Христос радуется, когда мы творим добро, и даёт радость нам – истинную непреходящую радость, предвестник, быть может, праведного небесного блаженства вечной жизни.

Однако я повторяюсь, – я уже это говорил, кажется… Продолжу рассказ об Абелии. Когда Пётр Пустынник повел свою раздетую и разутую армию на освобождение Святой земли, Абелия со слезами простилась со своими детьми и присоединилась к этому буйному воинству. Она ухаживала за больными крестьянами, горожанами и даже шальными людьми из армии Петра, как любящая сестра. Ей был двадцать один год, она была стройна, несмотря на пятерых рождённых детей и по-своему привлекательна. Кое-кто из отпетых негодяев, шедших с войском, пытался покуситься на её женскую честь, однако она кротко увещевала их, и от неё, в конце концов, отступились.

Когда же армия Петра была разбита, Абелия лишь чудом не попала в рабство к сарацинам; переправившись на греческом корабле в Константинополь, она жила там до тех пор, пока не подошло наше войско, в обозе которого она и вернулась на Святую землю. Продолжая выхаживать больных и раненых, Абелия спасла, в том числе, и меня, а после взятия Иерусалима нам суждено было встретиться вновь, как вы уже знаете.

Бедняжка, она подумать не могла, что я склоню ее к греху! – вздохнул Робер.

* * *

Мы вели наши разговоры обычно вечерами, когда в госпитале наступало затишье, – продолжал он. – Днём монашки перевязывали раненых, кормили и утешали их; ночью, когда раны болят нестерпимо, старались облегчить страдания воинов чем только можно. Но вечером работы в госпитале было меньше, и я специально дожидался этой поры, чтобы посидеть и поговорить с Абелией на скамье в крохотном дворике. Рыцарь и монашка – Абелию, если помните, считали монашкой, – странная пара: в другом месте и в другое время наши постоянные встречи вызвали бы пересуды и осуждение, однако после освобождения Иерусалима в воздухе витал дух легкомыслия, все мы были снисходительны и беспечны…

На Востоке в августе звёзды падают в таком количестве, что удивляешься, как это не пустеет небесная сфера? Уже с вечера начинается мощный звездопад, однако ни одна звёздочка не долетает до земли, как ни странно. Куда же они исчезают, и чем пополняется их убыль на небе? Этот вопрос почему-то сильно занимал нас с Абелией. Она рассказывала, что по ночам ангелы производят уборку на небесах и сбрасывают пришедшие в негодность звезды на землю, – так ей говорила кормилица в детстве. Я возражал, что слыхал другое: по небесному своду разъезжает колесница Ильи-пророка, который несет патрульную службу и следит, чтобы демоны не пробрались в Божий дом. От тяжести его повозки звёзды осыпаются, подобно тому как сыплются мелкие камешки с моста, по которому проезжает тяжёлая телега.

– Может быть, – соглашалась Абелия, – но кто ставит на небо новые звёзды?

– Разве у Господа мало ангелов, – отвечал я. – Они вставляют новые, полученные от Бога звёздочки в небесный свод, взамен выпавших после проезда колесницы Ильи.

– Ну, хорошо, – говорила Абелия, – а почему же звёзды не долетают до земли?

– Потому что Бог не может допустить, чтобы они падали нам на голову, – разъяснял я. – Господь позаботился о нас и создал тонкое невидимое, влажное покрывало над облаками; попав туда, звёзды шипят и гаснут, как горящие искры в бочке с водой; после же их собирают ангелы низшего разряда и относят обратно на небо для каких-нибудь иных нужд.

…Изобилие Святой земли и обычаи её жителей были ещё одной темой наших вечерних бесед. При правильном возделывании земли и орошении тут можно было бы устроить райский сад. Абелия была уверена, что настоящий Эдем находится где-то рядом: возможно, он скрыт Господом посреди пустыни, и дойти туда дано лишь праведникам. Она рассказывала, что на её родине крестьяне были убеждены в существовании рая на земле и время от времени целыми семьями снимались с насиженных мест и отправлялись на его поиски.

И у наших крестьян было такое поверье, вспоминал я, и они искали по миру райский сад; один из них, по имени Жак, даже якобы нашел его. Этот крестьянин прислал с белым голубем весточку из Эдема своим односельчанам, но поскольку они были неграмотны, то не сумели прочитать послание Жака, однако не сомневались, что он написал им именно из рая. Кто знает, продолжал я, может быть, после изгнания Адама и Евы Бог действительно сохранил для безгрешных людей земной Эдем, а для безгрешных душ создал Эдем небесный. Сарацины, вот, считают, что на небе праведники получают удовольствия, сходные с земными, но превосходящие их. Каждому, кто сможет войти в небесный рай по тонкому волоску, – то есть праведнику, не отягощённому грехами, – там уготованы неслыханные наслаждения. Семь прекраснейших дев, искусных в любви, будут ублажать его до скончания веков, поить амброзией и угощать обильными лакомствами.

Абелия говорила, что в раю души преисполняются духовной радостью, а не земными удовольствиями, которые ничто перед духовными; помимо этого, она осуждала сарацин за многожёнство: Господом дается только одна жена для мужа, и только один муж для жены.

А как же библейские праведные цари и пророки, спрашивал я, ведь у Соломона, скажем, было много жён, а у Авраама много наложниц?

На это Абелия отвечала мне, что до прихода Спасителя было так, а после стало иначе.

* * *

– Верно, – вставил Фредегариус. – В Евангелии и в Посланиях апостолов прямо говорится, что муж для жены, а жена для мужа, а всё остальное – лукавство и прелюбодеяние.

– Да, верно, – согласился Робер. – Одна жена на всю жизнь, и один муж на всю жизнь, – так и должно быть, – но скажите мне, святой отец, почему часто получается иначе? Я привел бы вам сотни примеров, когда мужья и жены, не довольствуясь обществом друг друга, ищут себе тайных жен и мужей, и не останавливаются перед грехом. Да, сотни примеров я привел бы, но вам и без меня это известно!

Если Бог предназначил для мужа жену и мужа для жены, почему Он не сделал так, чтобы они соединялись на всю жизнь не только священным таинством брака, но и потребностями тела и души? Почему у неразумных и бездушных тварей брачные союзы бывают так прочны; почему эти твари не ищут себе партнёра на стороне, но даже погибают, потеряв свою вторую половину, а люди, подобие Божье, сплошь и рядом нарушают клятву верности и даже находят в этом особое удовольствие, – неужели люди хуже животных? Или это сатана глумится над нами, и мы попадаем в его ловушку?

Я уже говорил о страшной силе телесного влечения, о неуёмной жажде плотского наслаждения, одолевающего нас: на Востоке я лишний раз убедился в этом. У сарацин есть обычай, по которому каждый мужчина можёт иметь четырёх жён. Я сначала думал, что такой обычай, при всей его дикости для нас, позволяет сарацинам избежать вожделения. В самом деле, многие трагедии, случающиеся с нами, не могли случиться в сарацинском мире, рассуждал я. Если женатый мужчина восхотел другую женщину, кто мешает ему жениться на ней? Если ему мало двух жён, он имеет право взять третью; если мало трёх жен, он может привести в дом четвёртую жену. Ему дается возможность четырёхкратного выбора, и в таком случае все его желания будут удовлетворены; плотское вожделение становится узаконенным, тут уже нет места грешным помыслам и прелюбодеянию. Женщины же воспитываются у сарацин таким образом, что не знают ревности и не ищут другой любви, кроме любви своего мужа, пусть они и разделяют её на двоих, троих или четверых.

Не хмурьтесь, святой отец, так рассуждал я поначалу, однако скоро убедился, что ошибаюсь. И в сарацинском мире случаются любовные трагедии: свидетельством тому служат многие истории о неверных мужьях и неверных женах, а также наказание за прелюбодеяние – публичное побиение камнями, – которое применяется достаточно часто, и которое мне самому доводилось видеть на Востоке. Значит, и у них супружество скреплено больше законом, чем глубинным неосознанным, а следовательно, самым сильным правилом жизни; значит, и у них плоть торжествует над разумом, тело одерживает верх над душой; значит и у них дьявол побеждает Бога в отношениях между мужчиной и женщиной.

О, я угадываю, что вы мне возразите! Надо верить, надо следовать Божьим заповедям и преодолевать грех в себе, тогда дьявол отступится и прелюбодеяние не свершится. Но скажите мне, много ли найдётся людей, которые грешат специально, обрекая себя на наказание в земном мире и мучения в мире вечном? Много ли таких, кто преднамеренно восстает против Господа, кто отдает свою душу дьяволу и служит Князю Тьмы? Да, есть такие, – и вы, святой отец, знаете это лучше меня, – однако их мало; большинство же грешников не хотят бросать вызов Богу и проклинают сатану, но, тем не менее, грешат. Вспомните Ребекку, совратившую меня и ещё многих мужчин, более достойных, чем я: она находила сладость в грехе, однако соблюдала все обычаи нашей веры и считала себя истинной христианкой.

Но зачем указывать на соринку в чужом глазу, – обратимся ко мне: разве я не воевал за Спасителя, разве не готов был положить жизнь за Него? А между тем, и я грешил, готовя погибель своей душе, а ещё хуже – душе моей бедной Абелии.

* * *

– Вы не устали, святой отец? – спросил Робер. – Мне всё кажется, что вы были бы не прочь отдохнуть, а я вас продолжаю мучить своей путаной исповедью. Вы пришли сюда за рассказом о походе на Святую землю, а я заставляю вас слушать всякую чепуху.

– Таков был наш уговор, и он мне не в тягость, – улыбнулся Фредегариус. – Я вам сразу сказал, что принять исповедь от грешника – мой долг.

– Ага, от грешника! – вскричал Робер. – Вы не говорили тогда, что от грешника: стало быть, вы поняли, какой я грешный человек. Увы, святой отец, по мере моего повествования это мнение лишь укрепится, но уже одно то, что вы терпеливо слушаете меня, вызывает уважение. Вы настоящий служитель Господа и последователь святого Бенедикта; мне ведь нередко попадались исповедники, которые второпях задавали несколько вопросов, наспех отпускали грехи и, быстро наложив епитимию, спешили к следующему заблудшему сыну. Возможно, количество отпущенных за день грехов увеличивает ценность труда священника, но грешники не становятся лучше от поспешной исповеди. Большое счастье для меня, что Бог направил сюда вас, святой отец: я чувствую дыхание смерти и мне хотелось бы очиститься, насколько это возможно, перед встречей с Всевышним.

– Ваше желание понятно и похвально, мессир, – сказал монах. – Не думайте о моей усталости, продолжайте.

– Наши вечерние разговоры с Абелией стали привычкой для меня и для неё, но вскоре она ощутила опасность от этих постоянных встреч, – сказал Робер. – Её влекло ко мне почти так же неудержимо, как меня к ней, затягивало всё глубже и глубже в водоворот страсти. Она попыталась вырваться, но было уже поздно, да и я не дал ей сделать этого, отсекая пути к спасению и подталкивая в пучину. Когда Абелия перестала выходить ко мне по вечерам, я сам находил её в госпитале и под благовидным предлогом уводил в наш маленький дворик. Бедняжка, она хотела бы видеть во мне друга, союзника в борьбе с искушением, а приобрела врага, погубившего её праведную душу! Вот уж воистину, если мужчина и женщина остаются наедине, тут не услышишь «Отче наш»!

Сладкие речи, нежные взоры, легкие прикосновения – всё было мной пущено в ход. Абелия старалась не замечать моих ухаживаний, тогда я прибег к решительному объяснению, после которого ей ничего другого не оставалась, как ответить «да» или «нет». Приём был испытанный: я вручил ей любовные стихи. Замечу, что мне стоило большего труда найти в разоренном, полупустом городе хорошего переписчика, да и с пергаментом было не просто, но, в конце концов, лист со стихами вышел на славу, не хуже чем тот, который я отправил в свое время ветреной Ребекке.

Стихотворение же было такое:

Ненастью наступил черёд,

Нагих садов печален вид,

И редко птица запоет,

И стих мой жалобно звенит.

Да, в плен любовь меня взяла.

Но счастье не дала познать.

Затмила мне весь женский род

Та, что в душе моей царит.

При ней и слово с уст нейдёт,

Меня смущенье леденит,

А без неё на сердце мгла.

Безумец я, ни дать ни взять!

Ни жив, ни мертв я. Не грызёт

Меня болезнь, а грудь болит.

Любовь – единый мой оплот.

Но от меня мой жребий скрыт, —

Лишь ты сказать бы мне могла,

В нём гибель или благодать.

Ах, если б знать мне наперёд,

Чем наша встреча мне грозит…

Как улыбался нежный рот!

Как был заманчив мне твой вид!

Затем ли стала мне мила,

Чтоб смертью за любовь воздать?

Томленье и мечты полёт

Меня, безумца, веселит.

Любви влеченье не пройдёт,

Огонь в душе не прогорит.

За мукой радость бы пришла,

Тебе лишь стоит пожелать.

При очередной встрече я отдал этот лист Абелии. Прочитав стихи, она вспыхнула и покраснела, как юная девушка. «Но, мессир Робер…», – пролепетала она и бросила на меня взгляд, исполненный невыразимой печали. Вы думаете, я пожалел её? Нет, я обнял мою кроткую возлюбленную и впился поцелуем в её уста. «Мессир Робер…», – прошептала Абелия, слабо сопротивляясь, но я принялся целовать её снова и снова…

В пустой хижине по соседству с госпиталем, на голой земле я устроил ложе из трав и листьев, покрыл его моим широким плащом, и оно стало ложем нашей любви. Переступив запретную черту, Абелия отдалась мне вся, с такой страстью, что даже искусные ласки Ребекки, которые я когда-то считал непревзойдёнными, теперь показались мне пресными… Но молчу, молчу, святой отец…

Мы расстались под утро; следующий день я провёл в госпитале, однако Абелию видел только издали. Вид у неё был измученный и несчастный, так что меня начали мучить угрызения совести, но я быстро сумел подавить их. Помнится, кто-то из мудрецов сказал, что если бы у него была такая надоедливая собака, как совесть, он бы её давно отравил. Как это верно передает свойство слабой человеческой натуры! У нас не хватает сил слушаться веления совести, нам легче обходиться без неё: неважно, что таким образом мы торим себе прямую дорогу в ад.

* * *

К Абелии это замечание не относится. Её раскаяние было искренним и глубоким; вечером она решительно объявила мне, что мы должны расстаться навсегда. Она будет всю оставшуюся жизнь молить у Бога прощения за свой грех, а заодно помолится и за меня. Если же её муж вернётся когда-нибудь из плена, то она покается перед ним в своем прелюбодеянии и полностью покорится его воле, – пускай делает с ней что хочет. Лишь бы дети не пострадали за грех своей матери…

Я утешал её, как мог. В нашей любви нет ничего зазорного, говорил я, ведь муж Абелии пропал без вести, всё равно что погиб, да и наверное погиб, иначе давным-давно вернулся бы. Пока муж был жив, она свято исполняла свой супружеский долг, но разве она обязана хранить верность мертвому? Ни людские, ни божеские законы нас к этому не понуждают. Я же готов жениться на ней хоть сегодня, если бы мы имели точное доказательство гибели мужа Абелии. Выходит, что единственный наш грех заключается в том, что у нас нет свидетеля смерти её супруга, однако такой свидетель ведь существует и, появись он сейчас, здесь, можно было бы идти к венцу. Не наша вина, что где-то в огромном мире затерялся человек, который мог бы свидетельствовать о свободе Абелии от прежнего брачного обязательства; перед Господом мы муж и жена, единая плоть.

Рыцарь и дама. Художник Фредерик Бертон

Эти доводы не убедили её: вся в слезах, она больше слушала мой голос, чем внимала моим словам. Она жадно вглядывалась в мои глаза, ловила малейшие изменения на моём лице, искала сочувствия и понимания. Ей хотелось броситься ко мне, но она не могла: всё что она себе позволила – это поцеловать мою руку и крепко прижать её к своей щеке; после чего Абелия с рыданиями убежала.

Бедная, бедная моя Абелия, – ей нужно было утешение, а найти его она могла лишь в моих объятиях!..

В ближайшие дни она упорно избегала меня, и мне никак не удавалось остаться с ней наедине. В довершение всего, занимавшиеся обустройством госпиталя рыцари решили создать некое братство, наподобие монашеского, для чего проводили непрерывные советы, к участию в которых привлекали и меня. Об этом братстве я расскажу вам чуть позже, оно сыграло немалую роль в моей жизни, а пока ограничусь простым упоминанием о нём. Определенно могу сообщить вам, что я не был в числе его основателей, поскольку мои мысли в то время занимала одна лишь любовь. Я даже не помню толком, о чём говорили рыцари на советах…

Как мне было добиться встречи с моей возлюбленной? Как?.. Забавно, что именно теперь я располагал такими огромными возможностями, каких у меня не было раньше: если помните, мои попытки показать Ребекке свою любовь с помощью кошелька закончились очень скоро с полным истощением оного. Сейчас мне это не грозило: я мог бы нанять сотню музыкантов, певцов и поэтов, чтобы они прославляли мою дорогую Абелию; я мог бы устлать её путь роскошными коврами; я мог бы устроить турнир в её честь, однако ничего этого делать было нельзя. Я знал, что нарочитым показом своих чувств отвращу её, и без того напуганную и подавленную, от себя.

Как же мне было добиться встречи с ней? И что говорить, добившись свидания?.. Вдруг меня озарило; странно, что такое решение раньше не пришло мне на ум; я увидел, что нужно делать. Выход я нашел простой и действенный: однажды вечером я подошёл к Абелии, взял её за руку и вывел во двор. Сопротивляться она, конечно же, не стала, чтобы не привлечь внимания, – на этом и строился мой расчёт. Однако я пошел с ней не к тому дому, где мы провели ночь любви, но в противоположную сторону. Видя это, Абелия несколько успокоилась, а я, не затрагивая наших отношений, говорил о разных пустяках, чтобы еще более успокоить её.

Мы вышли из города через Ворота Милосердия; стража уже готовилась закрыть их, но меня знали в лицо и выпустили без лишних вопросов, выказав лишь удивление, что я и моя дама отправляемся в ночь пешими и без охраны. Абелия вновь встревожилась, но я отвечал стражникам, что мы идем в паломничество по дороге Спасителя и Праведных Духом, поэтому не боимся беды. Это было сущей правдой и тоже входило в мой план; Абелии понравилась такая идея, чего я и ожидал.

Местность к востоку от Иерусалима на редкость унылая: пыльная высохшая степь с крошечными оазисами полей и садов. Днём смотреть на неё тоскливо, а ходить тут жарко и тяжело, к тому же, осенью из пустыни часто дует сухой сильный ветер, поднимающий пыль до небес: от него трудно дышать, горит кожа и слезятся глаза. Однако ночью – иное дело; ночью жара спадает, но не настолько, чтобы хорошо одетый человек мог замерзнуть; само собой, я не говорю о зимних месяцах, когда порой случаются настоящие снегопады на удивление местным жителям.

Ветер по ночам меняет направление и дует из-за гор, от моря, напоминая наши ласковые летние ветра. Воздух над степью очищается и становится таким прозрачным, что сияние звезд отражается на земле, а небесный купол весь заполнен огнями и нет ни одного уголка на нём, который не озаряло бы какое-нибудь светило. Не нужно и глаза закрывать, чтобы представить себе, как над этим сапфировым, усыпанным бриллиантами куполом неба в невообразимой выси сверкает хрустальный престол Господа нашего, а вокруг парят ангелы в белых, чистых одеждах и с лебедиными крыльями.

* * *

– Погодите, мессир рыцарь, я это запишу, – пробормотал Фредегариус, встряхивая головой. – Всё что касается местности около Иерусалима, пустыни, ночи, неба… Это должно быть отражено в хронике.

– Прошу вас, святой отец! – воскликнул Робер, которому начало уже казаться, что монах спит с открытыми глазами. – Мне повторить?

– Нет, я запомнил. Только подождите немного… Готово. Можете продолжать.

– Как прикажете, – сказал Робер, усмехаясь в бороду. – Зря вы не желаете выпить красного вина, оно бодрит.

– Нет, благодарю, – отказался Фредегариус. – Вы не думайте, что я сплю. Я слушаю вас самым внимательным образом.

– Воля ваша, – Робер налил себе с треть стакана и выпил мелкими глотками. – Продолжим… Абелия тоже восхищалась красотами восточной ночи; прибавьте сознание того, что мы ступали по земле, по которой шёл когда-то Спаситель. Надо было видеть, с каким благоговением Абелия всматривалась в дорожную пыль, будто надеясь найти отпечатки ног Иисуса.

Наша беседа вполне соответствовала обстановке: мы говорили о пришествии Христа в Иерусалим, о том, что чувствовал Спаситель, предвидя свои крестные муки и конец своего земного существования. Абелия с волнением рассуждала о переживаниях Девы Марии, которая должна была отдать на заклание своего сына: какое горе для матери и какая высшая жертвенность с её стороны! Я слабая женщина, говорила Абелия, я бы не смогла поступить так, я бы постаралась спасти моё дитя, я бы не отдала его на мучения и смерть.

Я понял, что наступил подходящий момент для объяснения.

– Абелия, не вини себя в том, что ты не делала! – вскричал я, сжав её руки. – Ты грешна, быть может, в помыслах, но не в поступках. Нет, нет, не перебивай меня! Твой грех – это мой грех; не ты сотворила его, но я склонил тебя ко греху. Но послушай, что я предлагаю. Ты раскаиваешься в своем поступке, ты страдаешь от того, что совершила его. Скажи же мне, как на духу: если бы мы обвенчались, ты стала бы думать, что избавилась от греха прелюбодеяния, или, по крайней мере, уменьшила его?

– Обвенчались… – отвечала мне Абелия с призрачной улыбкой. – Это невозможно.

– Возможно, – сказал я. – Я слышал, что в Иерусалиме есть каноник, который наизусть знает Священное Писание и Священное Предание, Учение Отцов Церкви, Установления Святых Соборов и Послания Святейших Пап. Я обращусь к нему, и он найдет правило, по которому жена считается свободной от мужа, если о нём достаточно долго нет вестей.

– Может ли быть такое правило? – с сомнением возразила Абелия.

– Должно быть! – ответил я. – Сколько мужей пропадает без вести! Я уверен, что в святых книгах даётся разъяснение, как быть жене в таком случае.

* * *

Под Фредегариусом скрипнуло кресло.

– Вы действительно хотели жениться на Абелии? – спросил он. – И действительно не знали, есть ли закон, разрешающий женщине вторично выходить замуж в случае пропажи её первого мужа?

– На исповеди нельзя обманывать: я был убежден, что подобного закона не существует и, стало быть, жениться на Абелии я не смогу, – вздохнул Робер. – Разве я не сказал вам об этом в самом начале? Однако мы часто лжём во благо, ибо ложь сладка, а правда горька. Можно ли обойтись без ложных слов в нашей жизни, как вы считаете?

– К этому надо стремиться. Жизнь – это не лакомство, которое надо подслащивать для лучшего вкуса, – решительно произнёс Фредегариус. – Не важно, горька правда или сладка, – важно, что она правда.

– О, да, лекари тоже твердят нам, что чем горше лекарство, тем оно полезнее! – воскликнул Робер. – Но есть такие неприятные явления, что проходят сами собой: зачем же человеку знать о них и вкушать их горечь, которая со временем выветрилась бы? Другое дело, когда лгут со злым умыслом или корыстью, тут уж не может быть оправданий.

– Оправдания найдутся всегда, – упрямо сказал монах. – Истинная сущность наших поступков, так же как их последствия, известны одному Господу. Он видит всё до самых глубин и для Него нет пелены времени, однако мы не способны проникнуть своим слабым взором в такие дали. Сверяться с Богом в каждом слове и поступке – единственный способ избежать лжи и не допустить зла, вызываемого ложью.

– Если бы Бог прямо говорил нам, как поступить, как говорил Моисею, Аврааму и пророкам, мы бы не совершали ошибок, – Робер искоса взглянул на Фредегариуса. – Но нам приходится полагаться на свой слабый разум…

– Прежде всего, на веру, – возразил Фредегариус.

– Да, вы правы, на веру, однако мы с вами толковали о том, что и здесь можно ошибиться: принять за откровение свои личные чувства и переживания… Боже, как сложен наш внутренний мир, – Робер покачал головой. – Иногда хочется, чтобы он был попроще.

– Как у животных? – спросил Фредегариус с долей иронии. – Не забывайте, что мы подобие Господа, и мир наш таков, чтобы мы могли сами совершать свой выбор. Если бы наш мир был слишком прост, какая была бы заслуга человека жить в нём? Не вы ли, мессир, насмехались над теми людьми, что живут животной жизнью?

– Опять вы правы, – кивнул Робер. – Не принимайте всерьез то, что я сейчас вам наговорил. Просто я пытаюсь найти лазейку, в которую мог бы спрятаться, ведь Абелия – вечный укор мне перед Господом. Послушайте же, что было дальше, какое зло я ей причинил.

После разговора на восточной дороге моя милая возлюбленная приободрилась и повеселела, на прощание мне даже удалось сорвать поцелуй с её губ. А наутро она сама пришла ко мне, – да, да, сама! – и осталась жить в моём доме.

В этом скромном домике я провёл счастливейшие дни в моей жизни. Мы были неразлучны с Абелией, лишь изредка посещая наш госпиталь. Раненых там оставалось немного, и заботы о них она перепоручила своей компаньонке, а я сказался больным, чтобы не присутствовать на заседаниях нашего госпитального капитула. О нас с Абелией пошли разговоры, но они стихли, когда выяснилось, что она не принимала монашеский обет, а о том, что у неё был муж, вообще никому не было ведомо. Повторяю, после взятия Иерусалима тамошнее общество было снисходительно к людским слабостям и легко прощало любовные увлечения.

Мы жили с Абелией как супруги: я пошил для неё выходные платья, купил драгоценности; у неё был собственный портшез, слуги в ярких одеждах и прекрасная гнедая кобыла. Мы принимали гостей и сами бывали в гостях; однажды нам даже выпала честь быть приглашенными во дворец к королю Готфриду. Нас всюду встречали и провожали с почётом, мы были отличной парой, – об этом говорили все.

Мы были счастливы вместе, но счастье наше было недолгим.

* * *

Робер замолчал и долго сидел неподвижно, глядя на всполохи пламени в камине.

– Чем же закончилась эта история? – осторожно спросил Фредегариус.

– Чем она могла закончиться? – печально проговорил Робер. – Горем и страданиями. Абелия была счастлива со мной, но она не могла жить во грехе. Время от времени она напоминала о моем обещании найти каноника, знающего все законы о браке. В конце концов, я уже не мог дольше тянуть и отправился на розыски.

Мне удалось найти этого каноника в церкви Святого Кирилла. Беседу с ним я начал издалека, с вопросов благочестия, а потом незаметно подвёл его к нужной мне теме. К моему великому удивлению, каноник сразу же привёл соответствующее правило. Оно гласило: «Брак, если к заключению его не было безусловных препятствий, и он свершился по всем законам Церкви, не может быть расторгнут. Но Церковь допускает, по особому приговору, разлучение супругов (separatio a mensa et thoro) навсегда или на время. Первое может быть по причине нарушения супружеской верности или по взаимному согласию на принятие монашества. Поводом ко второму могут быть: опасность для жизни, здоровья, чести одного из супругов, исходящая от другого, ненависть, жестокое обращение, продолжительная болезнь и тому подобное.

Separatio a mensa et thoro распространяется и на тот случай, когда другой супруг в продолжении более пяти лет находился в совершенно безвестном отсутствии и его местопребывание не было установлено после надлежащих розысков и дознаний. По истечении этих пяти лет вступает в силу разлучение супругов на время; затем вступает в силу разлучение навсегда, и, наконец, может быть подана просьба о расторжении брака».

Я попросил каноника разъяснить мне смысл этого закона. Он сказал, что должны быть соблюдены следующие условия: во-первых, супруг отсутствовал не менее пяти лет, не подавая вестей о себе. Это я понял, – муж Абелии пропал как раз пять лет назад, и вестей от него не было.

Во-вторых, продолжал каноник, за эти пять лет нужно принять все возможные действенные меры к тому, чтобы разыскать пропавшего супруга. Тут я призадумался. Можно ли было назвать действенной мерой расспросы Абелии о судьбе своего мужа, обращенные к его товарищам, вернувшимся с той злополучной войны? С другой стороны, что ей было делать – не самой же отправляться на розыски, не имея надежды найти его, если он убит и погребен где-нибудь в общей могиле или же упрятан в глухом подземелье вражеского замка?

В-третьих, пояснил мне учёный каноник, надо, доказав соблюдение первого условия, подать просьбу в епископский суд о separatio a mensa et thoro на время; потом, доказав соблюдение второго условия, подать просьбу о separatio a mensa et thoro навсегда, и, в конце концов, можно подавать просьбу о разводе.

Мне стало ясно, что Абелия до самой смерти будет считаться женой своего пропавшего мужа. Препоны к расторжению брака были такими большими, что нужно было потратить многие года и огромные деньги, чтобы преодолеть их, да и то надежды на успех почти не было. Мои предположения оправдались: я никогда не смогу жениться на ней.

Но что мне сказать Абелии и как быть дальше? Я мог представить ей разъяснения каноника в розовом цвете, то есть обнадежить её, сказав, что расторжения брака можно добиться. В этом случае мне следовало самому взяться за дело, собрать надлежащие свидетельства и прочее, – зная заранее, что брак расторгнуть, скорее всего, не удастся, и понимая, что я обманываю Абелию. В конце концов, нас могут привлечь к суду, так как до официального развода она является по закону женой своего мужа и её сожительство со мною можно рассматривать как многомужество, за которое полагается суровое наказание.

Нет, этот путь не приведет к добру, решил я, нам обоим придётся пожалеть, если мы изберём его. Что же остаётся? Пожалуй, только одно – показать разъяснения каноника в черном свете, то есть сообщить Абелии, что расторжение брака невозможно. Будут слёзы, будет горе, будет и разлука, но если этого всё равно не избежать, так не лучше ли нам выпить горькую чашу сейчас, чем многие годы жить в предчувствии беды? Так будет честнее и благороднее с моей стороны, и, разумеется, я не оставлю Абелию без помощи, как теперь, так и в дальнейшем.

На том я и порешил, но должен вам признаться, что мне потребовалось всё мое мужество, чтобы вернувшись домой, сообщить мой милой Абелии ужасное известие. Я не мог смотреть ей в глаза и произносил приготовленные по дороге фразы, уставившись на трещину в стене. Как сейчас помню эту изогнутую трещину, длиною в локоть, узкую по краям и расходящуюся в середине, – мне кажется, что через неё ушло в темноту всё светлое из моей жизни.

* * *

Абелия приняла мои объяснения с каким-то странным неземным спокойствием, она не заплакала, не стала задавать вопросы, лишь лицо её помертвело и покрылось бледностью.

– Я знала, что так будет, я чувствовала, – произнесла она еле слышно. – Мы согрешили и должны понести кару, иначе к чему на свете справедливость?

Я принялся возражать ей, говорил, что она не виновата в грехе, но мои слова не доходили до неё. С отчаянной решимостью она попросила, чтобы я ненадолго ушёл из дома: ей надо собрать свои вещи, прежде чем покинуть его, а при мне ей будет нелегко сделать это.

Я хотел возразить, но взгляд Абелии остановил меня: он был так кроток и одновременно полон такой небесной силою, что ослушаться было невозможно. Я в последний раз обнял её; она не ответила на мой порыв, стоя с опущенными руками, только по её телу прошла дрожь. Я выскочил из дома и, не разбирая дороги, зашагал по улице.

Я знал, что расставание с Абелией будет тяжелым для меня, но не думал, что настолько. В моей душе был ад: она корчилась в муках и вопила от боли. Не стану вам рассказывать, что я пережил, – это недостойно мужчины и воина – но, поверьте, я находился тогда на тонкой грани между жизнью и смертью.

Для того чтобы забыться я прибег к старому испытанному способу – к вину, но это коварное средство: оно облегчает наши страдания, чтобы затем усилить их. Вино – наш друг и помощник в радости, старости и болезни, но им нельзя вылечить невзгоды жизни. «Кто много пьёт, тот к беде придёт», – говорили крестьяне на моей родине. Вино – чудо, дарованное нам Богом, и, как со всяким чудом, с ним надо быть очень осторожным.

Я не был осторожен, я пил сильно и страшно, пил до тех пор, пока не почувствовал такое отвращение к себе и своей жизни, что едва не бросился на меч. Господь спас меня: я вдруг прозрел: простое и ясное решение пришло мне в голову. Если Абелия по-настоящему дорога мне, – а я убедился, что это так, – я должен быть с нею. Пусть она не примет меня как мужа: я буду с ней как брат, как друг; дадим ход делу о пропаже её мужа, а там что Бог даст.

Кликнув слугу, я приказал ему принести воды для умывания, чистую одежду, а конюху сказать, чтобы оседлал коня. Вскоре я уже был в госпитале; меня там встретили самым неожиданным образом: все вздыхали при встрече со мною, говорили сочувственные слова и напоминали о величайшем Божьем милосердии и Его неизъяснимой благодати. Причина этого стала понятна мне, когда я разыскал компаньонку Абелии: она сказала, как о чём-то само собой разумеющемся, что Абелия просила передать мне благодарность за добро, которое я ей принёс, и простить за зло, которое она мне причинила. Господь указал ей путь: она возвращается в родные места, где надеется открыть приют для осиротевших и бездомных детей. На этой стезе она и закончит своё земное существование.

Пораженный, я стоял недвижно, не в силах вымолвить ни слова.

– Когда она уехала? – спросил я, наконец.

– Вчера на рассвете, – отвечала компаньонка.

– Куда?

– В Яффу. Там ждёт попутного ветра корабль, направляющийся в наши края. Капитан возьмёт её с собой, с ним договорились, – ответила компаньонка.

Не жалея коня, я поскакал в Яффу. Конь скоро выдохся от этой бешеной скачки и мне пришлось оставить его на постоялом дворе, получив взамен полудохлую клячу, которая еле-еле дотащилась до следующего двора, где было обменена на её родную сестру, старшую по возрасту. Проклиная себя за то, что не взял смену хороших лошадей, я с огромным трудом добрался до яффского порта.

На море вздымались большие волны, штормило, и я надеялся найти поджидающий Абелию корабль у причала, но, увы, отчаянный капитан вывел его в плавание. Всё что я увидел, – это далёкий парус, то появляющийся, то скрывающийся за гребнями волн; он увозил от меня мою любимую. Вне себя от отчаяния, я хотел нанять другой корабль для погони, но на меня посмотрели, как на сумасшедшего, и наотрез отказывались выйти в море, даже за большие деньги. А я и был безумен в тот момент: помню, я пытался столкнуть с берега рыбацкую лодку, чтобы догнать Абелию, а когда мне не удалось сдвинуть лодку с места, хотел пуститься вплавь.

Волны отбросили меня назад, я упал на песок; всё было кончено, Абелию я потерял навсегда.

* * *

– Вот чем закончилась эта история, святой отец, – Робер исподлобья взглянул на монаха. – Нельзя играть чужими судьбами, если не хочешь поломать свою. Я был наказан по заслугам.

– А вы не искали Абелию, вернувшись на родину? – спросил Фредегариус, которого эта история явно задела за живое.

– Нет, не искал, можете поставить и это мне в вину, – сказал Робер. – К тому времени, когда я вернулся, мои отношения с Абелией были уже далёким прошлым, чувства сгладились, страдания забылись; у меня появились другие интересы и привязанности. Лишь теперь, в старости, я понимаю, что Абелия была мне ниспослана Богом для утешения и радости. Она спасла меня на поле боя, а могла спасти и мою душу. Бог был милостив ко мне, но я проявил неблагодарность, за что был наказан в дальнейшем.

Но прежде чем перейти к рассказу об этом, закончу о моём пребывании в Иерусалиме. Записывайте, святой отец, для вас это будет интересно.

Часть 10

О рыцарских братствах. Алхимия и магия как точнейшие науки. О тайне Святого Грааля. Сущность злых духов Бафомета и Абракуса

– Потеряв мою милую Абелию, первое время я пребывал в пустоте. У меня не было ни чувств, ни желаний: я превратился в камень, но не в смысле душевной твердости, а по отношению к жизни, из живого существа перешёл в разряд неживых, – начал Робер. – Сколько это продолжалось, не помню, однако мало-помалу молодость взяла своё; кроме того, восхищение перед Божьим миром, которое никогда не покидало меня, тоже способствовало моему возрождению. Но я возродился в иной форме: любовь, земная любовь перестала меня интересовать, – ах, если бы навеки! – вместо неё пришло другое, духовное увлечение: я с головой ушёл в дела нашего госпитального братства.

Остановлюсь на этом подробнее, поскольку созданные в Иерусалиме рыцарские братства набирают силу, и вам, конечно же, хочется услышать рассказ о том, как они возникли и на чём основаны.

Наше братство было первым среди прочих: за полвека до Великого похода славнейший из славных папа Григорий направил в Иерусалим некоего аббата для строительства госпиталя с целью лечения и заботы о пилигримах в Святой земле. При одном из сарацинских правителей госпиталь был разрушен, но затем восстановлен на месте, где ранее располагался монастырь Святого Иоанна Крестителя. После взятия Иерусалима некоторые наши благочестивые рыцари, вдохновленные яркими проповедями прибывшего с войском отца Жерара, расширили госпиталь и привели в надлежащий порядок. Я тоже внёс свою скромную лепту в обустройство сего богоугодного заведения, как вы уже знаете.

Отец Жерар был удивительным человеком – искусство проповедника он сочетал с предприимчивостью купца и находчивостью крестьянина. Ему нельзя было отказать в просьбе, он мог заставить раскошелиться даже жестокосердного скрягу; он был принят при королевском дворе, но не избегал и лавки ростовщика; для него не было ничего невозможного, – если бы он пожелал, то мог бы построить новую Пальмиру посреди пустыни, затмившую дивный город королевы Зенобии. Благодаря отцу Жерару наше госпитальное братство, сперва не очень богатое, быстро приобретало влияние: за несколько лет оно обзавелось значительным имуществом и обширными землями.

Однако я забегаю вперёд, сначала надо рассказать о нашей деятельности. Помимо заботы о раненых и больных мы взяли на себя защиту паломников, посещающих святые места. Если вы полагаете, святой отец, что после завоевания Иерусалима здесь воцарились мир и покой, вы сильно ошибаетесь. Сарацины продолжали сопротивление, совершая внезапные дерзкие вылазки из своих тайных убежищ и нападая на наши небольшие отряды и крепости. Дороги были небезопасны; из тысяч пилигримов, пришедших на Святую землю вслед за нашим победоносным войском, многие нашли здесь свои могилы.

Великий магистр и рыцари Ордена Святого Иоанна Крестителя. Средневековая гравюра

Если бы злодеяния творили только сарацины в слепой преданности своей вере и ненависти к нашей, это было бы полбеды: но среди тех, кто бесчинствовал тогда на Святой земле, находилось немалое число христиан.

* * *

– Христиане бесчинствовали на Святой земле, убивая своих братьев по вере? Может ли такое быть? – усомнился Фредегариус, подняв голову от пергамента.

– Тем не менее, это правда, – кивнул Робер. – Не забывайте, что в нашем войске было почти двести тысяч человек, и далеко не все добыли себе славу и достояние в походе, а возвращаться домой с пустым кошельком никому не хотелось. Да и местные жители из числа христиан рассматривали эту территорию как собственную вотчину, наивно полагая, что имеют полное право взимать мзду за проезд по ней, и наказывая строптивых упрямцев, не разделявших подобное мнение.

Вряд ли это послужит оправданием христианам, но замечу, что сарацины, занимавшиеся разбоём на дорогах, тоже были частенько неразборчивы в выборе своих жертв и грабили, – а то и убивали! – своих единоверцев ничуть не меньше, чем христиан. Я считаю, святой отец, что не принадлежность к какой-либо вере делит людей на плохих и хороших. Добро, равно как и зло, вселяется в нашу душу независимо от веры, которая может лишь усилить или уменьшить влияние доброго или злого начала.

– Бог дал человеку выбор между добром и злом, между возвышенным и низменным, как вы сами справедливо упоминали, – возразил Фредегариус. – Однако без веры этот выбор бессмыслен, ибо не подкреплен высшей целью. Христос открыл нам эту цель и указал путь к ней; Сын Божий был распят на кресте, дабы искупить грехи наши и укрепить нас в служении Господу. После этого наша вера просияла по миру и стала путеводной звездой к спасению, в царствие Божие, а туда нет доступа грешникам. Кто принял Христа в душу свою и носит слова Его в сердце своем, тот уже не может грешить. Среди христиан нет не единого грешника, – разве кто в малом согрешит и по недомыслию. Если же кто называет себя христианином, а сам погряз в грехе, то он христианин только по названию.

– Ого, как вы разгорячились! В первый раз с начала нашей беседы вижу вас в таком запале, – усмехнулся Робер. – Но знаете ли, святой отец, то же могли бы сказать о себе и магометане: нет, де, среди истинных магометан ни одного грешника, а кто грешит, осознанно и в серьёзных вещах, тот уже не магометанин. Да и приверженцы других вер, – пожалуй, даже язычники, – так же могли бы сказать. Однако праведных – единицы, а грешников тысячи и тысячи; и так – в любой вере.

– Не все, кто имеют уши, слышат, – упрямо продолжал монах. – «Не спрашивайте меня, сколько людей спасётся, их будет малое число», – говорил Христос.

– Вы лишь подтверждаете мою еретическую мысль, святой отец, – не без удовольствия произнёс Робер. – Значит, вера имеет значение и определяет добро для ничтожного количества людей, а остальные, побаиваясь Бога и соблюдая положенные обряды, не перестают грешить. Их нельзя назвать христианами, тут вы совершенно правы, но они-то считают себя христианами, в церковь ходят, молятся, – а потом, глядишь, ограбят или зарежут кого-нибудь на большой дороге.

…Но вернёмся к нашим записям. Вот для защиты паломников от таких разбойников, – христиан ли, сарацин ли, – и было создан военный отряд в нашем госпитальном братстве… Вы пишите, святой отец?

– Да, мессир, и простите меня за горячность, – сказал Фредегариус.

– Ничего, ничего! Никто из отцов церкви никогда не требовал, чтобы монах был холоден, как лёд, – отозвался Робер. – Итак, вначале мы предоставляли пилигримам вооруженный эскорт, а потом он превратился в значительную силу.

Благодаря Святому Иоанну Крестителю, небесному нашему покровителю, мы очистили дороги Иерусалимского королевства от разбойников, а затем дали отпор сарацинскому войску, которое вторглось вскоре в наши пределы. Это был славный бой; я в нём участвовал. К тому времени я отошёл от дел, связанных собственно с врачеванием больных, и встал в ряды братьев-воинов.

Мы встретили сарацин в открытом поле; их было бессчетное количество. Сарацинские вымпелы и флаги трепетали на ветру и производили такой шум, что не слышно было человеческого голоса. Но на наших знаменах были вытканы белые кресты, подобные тем, что изображались на иконах с образом Святого Иоанна, и мы не посрамили Предтечу Христа. Мощным ударом мы взломали строй сарацин, и они падали под ударами наших копей и мечей, а низверженные наземь, гибли под копытами наших лошадей.

Немногие из сарацин пытались сопротивляться, но вскоре должны были обратиться в бегство или умереть. Мы захватили обоз с казной, нам достался и роскошный, устланный бесценными коврами шатёр сарацинского предводителя. Нашей добычей стали и прекрасные кони, лишившиеся своих седоков, и великолепное оружие, в последний раз послужившее своим хозяевам в том сражении. С тех пор сам вид нашей военной братии внушал сарацинам ужас, и на Святой земле надолго воцарился мир.

* * *

– Должен, однако, заметить, – продолжал Робер, – что не одни мы являлись её защитниками. Примерно в то же время в Иерусалиме образовалось еще одно рыцарское братство, которое располагалось на южной части горы Соломона. Его основатели почитали мастера Хирама, построившего когда-то храм сего царя и убитого затем тремя подмастерьями, недовольными своим положением. Этот храм стал для этих рыцарей символом вселенского храма, который им надлежало построить во исполнение заветов Господа и по его законам, поэтому они также чтили работников Зоровавеля, которые, как всем известно, трудились с мечом в одной руке и лопаткой каменщика в другой.

На Соломоновой горе рыцарями был воздвигнут храм, являющийся копией древнего, царского, но не во всём. Великолепие древнего храма состояло в золоте и серебре, в полированных камнях и дорогих породах дерева, тогда как украшением нынешнего стало религиозное рвение тех, кто его занимает, и их дисциплинированное поведение. Конечно же, фасад этого храма украшен, но не каменьями, а оружием, а вместо древних золотых венцов стены его увешаны щитами. Вместо подсвечников, кадильниц и кувшинов обставлен он сёдлами, упряжью и копьями.

– Остановитесь, мессир рыцарь, прошу вас! – сказал Фредегариус. – Я не должен пропустить или перепутать ни единой буквы из этого вашего рассказа. Он чрезвычайно важен не только для потомков, но и для наших современников. Рыцари Храма так сильны ныне, их влияние настолько велико, что ваше повествование о них имеет огромную ценность.

– Ради Бога, – отвечал Робер с легким поклоном и выдержал паузу. – Позвольте продолжить?.. Братство Храма отмечено многими славными делами: на Востоке его рыцарями построены десятки церквей, соборов, замков, не говоря о сотнях милях прекрасных дорог. Вы не поверите, но все эти хорошо охраняемые дороги бесплатные, за проезд по ним не берётся пошлина; мало того, на перекрёстках находятся комтурии, где можно остановиться на ночлег. Странники могут найти приют и у самих рыцарей Храма, которым устав предписывает трижды в неделю кормить бедных в своих домах. Кроме нищих во дворе, – коих впускают и кормят в эти дни всех, не считая, сколько их, – четверо из пришедших едят в обеденной зале за одним столом с рыцарем.

Не менее известны деяния рыцарей Храма в такой нечистой, казалось бы, области, как операции с деньгами. Вы знаете, как ведут эти операции ломбардцы и иудеи: они дают ссуду лишь на две трети от цены залога в виде дома или земли, или иных ценностей просителя, а вернуть требуют эту ссуду с добавлением половины её. У рыцарей Храма можно взять ссуду на весь залог, а возвращая её, вы отдаёте дополнительно всего десятую часть от того, что брали.

Причём, вам не обязательно ездить туда-сюда с деньгами, подвергая себя опасности: всё что вы взяли или отдали, записывается на особый счёт, а вам взамен выдаётся пергамент, на которой означены соответствующие суммы. На этом пергаменте рыцари додумались ставить отпечаток пальца владельца, а такой отпечаток у каждого человека свой: таким образом, вы приезжаете в любой город, где есть денежная контора рыцарей Храма, предъявляете документ о взносах, ваш отпечаток пальца сравнивается с тем оттиском, что находится на пергаменте, – и вы можете получить свои деньги. Согласитесь, это очень удобно и безопасно: даже если вас обворуют или ограбят в пути, злодеи останутся ни с чем, ибо не смогут получить деньги по вашему документу.

– Хорошо придумано, – согласился Фредегариус.

– Да, хорошо, – сказал Робер. – А всё потому, что рыцари заботятся не только о пополнении своей мошны, но и о тех людях, которые обращаются к ним и с которыми они ведут дела.

* * *

– Много, много, много ещё можно было бы рассказать доброго о рыцарях Храма, – продолжал он, – но я вам скажу о двух вещах. Во-первых, это их занятия точными науками, важнейшая из которых есть алхимия… В вашем монастыре занимаются алхимией, святой отец?

– Нет, у нас нет сведущих в этой науке братьев, – ответил Фредегариус.

– Алхимия несёт нам знания, которые приберёг Бог для истинно просвещенных, пытливых и верующих людей. Я ни в коем случае не причисляю себя к таковым, однако же и мне доводилось заниматься алхимией, поэтому кое-что я в этом понимаю, – сказал Робер. – Высшая цель алхимических опытов это приобретение философского камня – lapis philosophorum, – который также называют великим магистерием, ребисом, эликсиром философов, жизненным эликсиром, или красной тинктурой. Символом философского камня выступает дракон Уроборос, пожирающий свой хвост. Другим символом является гермафродит, появляющийся в результате соединения философской серы, именуемой «королём», и философской ртути, именуемой «королевой».

Некоторые утверждают, впрочем, что основой и символом философского камня является септенер – соединение небесных планет и земных металлов. Какая чушь! Я не перестаю удивляться, до чего легковерны люди! Считать септенер основой великого магистерия, когда всякому здравомыслящему человеку ясно, что lapis philosophorum ничто иное, как красная тинктура! – расхохотался Робер. Отсмеявшись, он продолжал: – Кроме великого магистерия, существует малый магистерий, или белая тинктура, которая обладает свойством превращать в серебро все неблагородные металлы, но это средство второстепенное, его получение никогда не является целью настоящего алхимика.

Великий же магистерий является царём всех земных веществ, их квинтэссенцией, то есть, попросту говоря, концентрированным экстрактом основной сущности, пятым элементом, эфиром, самой тонкой стихией, пронизывающей весь мир; одним словом, духом мира, великой творческой силой, которой Бог этот мир наделил.

– Да, это понятно, – кивнул Фредегариус.

– Вот, вот! – обрадовался Робер. – Оттого великий магистерий и обладает своими уникальными свойствами. Он может превращать любые металлы в золото и служит универсальным лекарством: раствор его, разведённый в известной степени и называемый золотым напитком – aurum potabile – если его принять вовнутрь в малых дозах, исцеляет все болезни, молодит старое тело и делает жизнь более продолжительной. Но, главное, великий магистерий даёт духовное освобождение, превознесение, дарующееся тому, кто им обладает, именно поэтому к получению его стремилось столь много достойнейших людей.

Между тем, рецепт приготовления философского камня удивительно прост. Возьмите горшок свежей земли, добавьте туда фунт красной меди и полстакана холодной воды, и всё это прокипятите в течение получаса. После чего добавьте к составу три унции окиси меди и прокипятите один час; затем добавьте две с половиной унции мышьяка и прокипятите ещё один час. После этого добавьте три унции хорошо размельчённой дубовой коры и оставьте кипеть полчаса; добавьте в горшок унцию розовой воды, прокипятите двенадцать минут. Затем добавьте три унции сажи и кипятите до тех пор, пока состав не окажется готов. Чтобы узнать, сварен ли он до конца, надо опустить в него гвоздь: если состав действует на гвоздь, снимайте с огня. Этот состав позволит вам добыть полтора фунта золота; если же он не действует, это признак того, что состав не доварен. Приготовленной жидкостью можно пользоваться четыре раза.

– Вам удалось получить философский камень? – Фредегариус с изумлением взглянул на Робера.

– Я мог бы сто раз получить его, – ответил он, – но мне всё время попадались некачественные ингредиенты: то земля оказывалась не слишком чистой, то вода; то медь была с примесью, то мышьяк; то сажа была не такая, как нужно, а то дубовая кора подпорчена жуками. Трудно найти чистые вещества и соблюсти все необходимые пропорции, – в конце концов, я отчаялся и прекратил опыты. Рыцарям же Храма удалось получить великий магистерий, и от этого у них появилось много золота, но главное, что их занимало тогда, иное… – Робер сделал паузу и со значением проговорил: – Они являются хранителями Святого Грааля.

– Святого Грааля? Он у них? – замер Фредегариус.

– Да, у них, – торжественно сказал Робер. – Я открываю вам величайшую тайну. Святой Грааль, на протяжении сотен лет хранившийся у графов Шампанских, ныне находится у рыцарей Храма. Вам известно, разумеется, что его касались руки самого Спасителя, и от этого Грааль наделен силой, которой нет равной на земле; даже меч Зигфрида – ничто в сравнении с Граалем.

Перед походом в Святую Землю у графа Бульонского, который являлся прямым потомком Годфруа Бульонского, а тот был сыном Лоэнгрина и внуком Парцифаля, первого хранителя Грааля, – случилось видение. В ночной тьме воссиял перед ним золотой столб, а на нём алмазная капитель, на которую была водружёна рубиновая подставка с украшенными самоцветами золотыми же гранями. На этой подставке стоял в нестерпимом блеске Святой Грааль, а над ним мерцало огнями, как молниями, облако или что-то похожее на облако. Из него раздался голос, громовой и величавый: «Ступай в Иерусалим, выгони оттуда неверных и поставь Грааль на Храмовой горе. Там ему место; там найдутся рыцари, которые будут хранить его».

Граф Бульонский исполнил это предписание: после взятия Иерусалима он передал Грааль рыцарям Храма, поняв, что они и есть те, кому предначертано владеть этим бесценным сокровищем…

Не успеваете записывать, святой отец?.. Ничего, я подожду…

* * *

– Как велика святость и сколь значительны подвиги и благородные дела рыцарей Храма, – сказал Фредегариус, потрясая уставшей рукой. – Хорошо, что всё это отражено теперь в записях и сохранится на века, – благодаря вам, мессир рыцарь!

– Я рад, – произнёс он почему-то тусклым голосом, после чего встал, прошелся по комнате, подбросил поленья в камин и поправил их кочергой. На лице Робера отразилась внутренняя борьба: он явно хотел рассказать ещё о чём-то, но не решался. Наконец, он бросил взгляд на распятие на стене, осенил себя крестом, вернулся на своё место и, нагнувшись к Фредегариусу, прошептал: – Не хочу возводить напраслину на рыцарей Храма, ибо сам видел их в боях за веру и в добрых делах, но есть сведения, что они поклоняются не только Богу…

– Да что вы! – монах тоже перекрестился, оглянувшись на распятие.

– Однажды мы перехватили на границе подозрительного человека, при котором были обнаружены грамоты, испещрённые непонятными письменами и символами, – продолжал шептать Робер. – Его заподозрили в колдовстве, он всё отрицал; тогда его пытали, и он поведал о многих тайнах рыцарей Храма, по чьему поручению, якобы, отправился за пределы Иерусалимского королевства. Эти тайны были такими невероятными, что мы не решились отметить их в материалах допроса. Колдун был казнён, а мы поклялись друг перед другом, что никогда и никому не расскажем об услышанном, дабы не порочить славных рыцарей Храма. Однако сейчас, на краю могилы, я полагаю, что имею право нарушить клятву. Пусть наша святая церковь разберётся во всём и снимет эти незаслуженные обвинения.

Что же мы узнали от того колдуна? Он утверждал, что на своих закрытых собраниях рыцари Храма возносят молитвы Бафомету и Абракасу.

– Святые угодники! – побледнел монах.

– Да, да, Бафомету и Абракасу, настоятелю храма сатаны и главному смотрителю за адским огнём, – повторил Робер. – Некоторые знатоки демонологии говорят, впрочем, что Бафомет не настоятель храма, а одно из воплощений сатанинского образа. Мне это кажется странным, поскольку само написание слова «Бафомет» свидетельствует о том, что он именно настоятель храма Князя Тьмы. По латыни Бафомет пишется, как вы понимаете, «Baphomet», но если прочитать справа налево, получится «Temohpab». Всякий человек, знакомый с тайнописью, легко догадается, что здесь сокрыт акроним: первые буквы из слов фразы «Templi omnium hominum pacis abbas», а это означает «Настоятель Храма мира всех людей».

Прибавлю, что если написать «Бафомет» на иврите и читать наоборот, то выйдет греческое слово «София» – мудрость; однако же с настоящей божественной мудростью тут нет ничего общего, ибо она не может быть представлена в таком странном написании. Следовательно, Бафомет заключает в себе антипод божественной благой мудрости и, вообще, всего божественного.

Изображающий Бафомета знак вроде бы указывает на самого Люцифера: это перевернутая, указующая тремя вершинами вниз звезда, в середине которой изображена козлиная морда в двух концентрических кругах, содержащих слово «Левиафан», а оно написано на иврите с нижнего луча и против часовой стрелки. Но не понятно, то ли Левиафан, являющийся Драконом Бездны и Зверем Люцифера, помещён на знаке Бафомета в качестве намёка на служение дьяволу, то ли как указание, что он и есть сам дьявол в одном из своих образов.

А кое-кто из борцов с нечистой силою по-другому объясняет роль Бафомета: он, мол, просто слуга сатаны. Это о нём идёт речь в Писании, в том известном эпизоде, когда к дьяволу приходят его служители, в числе которых находится Бегемот, который, де, и есть Бафомет, умеющий воплощаться также в чёрного кота. Мне подобное толкование кажется сомнительным, но не берусь спорить со специалистами.

Что касается Абакаса, насчёт него споров быть не может: он смотритель за адским огнём, раздувающий и поддерживающий его. Он изображается в виде фигуры с человеческим туловищем, человеческими руками, но с петушьей головой и змеями вместо ног; в правой руке его плеть, а в левой щит с двойным крестом внутри.

Согласитесь, что в этом изображении всё прозрачно и ясно. Петушья голова напоминает нам о Солнце, но чтобы мы, всё-таки, не подумали о божественном свете, здесь помещены щит и хлыст, символы нестерпимого испепеляющего жара. О змеях нечего и говорить: на ум тут же приходит Василиск, страшный царь всех ползучих гадов, подчинённый сатане. А обрубленное человеческое туловище с руками является, конечно же, частью образа грешников, которые попали в лапы к дьяволу и, утратив свой облик, превратились в отвратительных монстров.

* * *

– Но колдун определенно сказал, что рыцари Храма поклоняются Бафомету и Абакасу? – спросил Фредегариус.

– Да, и вот как он это описал. У них, говорил он, есть идолы Бафомета и Абакаса; они почитают этих идолов, как представителей Бога и Спасителя; они касаются истуканов короткими верёвками, которые затем носят на теле под рубахой; всё, что они делают, они делают из благоговения перед этими идолами; кроме того, рыцари поклоняются ещё некоему чёрному коту, который иногда является им на их собраниях. Умерших братьев они кремируют и подмешивают пепел в общую трапезу. Наконец, они плюют на распятие, целуют друг друга непристойным образом и питают склонность к содомскому греху, – Робер сморщился, как от зубной боли.

– Отречение от Христа и осквернение распятия могут не быть преступлением. В первых монашеских общинах так принимали новых братьев, делая из этих святотатцев и вероотступников настоящих христиан, – заметил Фредегариус. – Помимо того, отречение было испытанием на обет повиновения старшим, а в качестве искупления вновь обращенные постились три пятницы.

– Вам лучше знать, святой отец, – согласился Робер с видимым облегчением. – Я надеюсь, что и другие обвинения против рыцарей Храма столь же легко будут отвергнуты или окажутся сущим вздором.

– Поэтому я не стану записывать это. Как вы верно изволили заметить, рыцари Храма совершили и продолжают совершать множество богоугодных дел, а если виноваты в чём-нибудь, то пусть их судит святейший папа, который никогда не ошибается, – сказал Фредегариус.

– Да будет так, – Робер опять перекрестился и уже в полный голос произнёс: – Да, велика святость и значительны подвиги рыцарей Храма; добрую память оставят они о себе. Но и наше госпитальное братство тоже останется в памяти людей. Гордыня – большой грех, но гордость за хорошее дело не греховна, – не так ли, святой отец? А нам есть чем гордиться. Мы воевали за веру, мы защищали паломников и мирных жителей, мы помогали страждущим. К тому времени, когда я покинул Иерусалим, при нашем госпитале действовала медицинская школа, где изучались всевозможные способы лечения. Наши братья-лекари достигли во врачевании больших успехов, соединяя целительную силу снадобий с искусством опытнейших хирургов.

Папа Гонорий II, предоставляющий официальное признание ордену тамплиеров. Художник Франсуа Гранье

Господь благоволил нам: в госпитале излечивались даже безнадежные больные, такие тяжелые, что другие лекари отказывались от них. Без помощи Бога больного человека исцелить нельзя, но и без умения врача это сделать трудно. Всемогущий милосердный Бог дает нам таланты, Он направляет нас на путь, но беда, если мы надеемся только на Бога. Господу ничего не стоит, к примеру, вылечить больного, но коли Он этого не делает, значит, перекладывает заботу о лечении на нас. Я правильно понимаю, святой отец?

– Болезнь – это испытание или наказание за грехи, – сказал он: – А почему вы покинули Иерусалим?

– Тоска по родине. Она оказалась сильнее, чем чувство долга, – с вздохом признался Робер. – Много лет я прожил в Святом городе; мои занятия по укреплению нашего госпитального братства, коим я предавался со страстью и увлечением, вначале полностью поглощали меня, но пришло время, когда мне стало чего-то не хватать. Казалось бы, всё было в моей жизни: служение рыцарству, книги и науки; казалось бы, я достиг всего, о чём можно только мечтать – уважения и богатства; однако странное беспокойство всё более овладевало мною.

Я боялся себе признаться, отчего это происходит, но рано или поздно я должен был задуматься о причинах своего душевного томления, а задумавшись, осознал, что Иерусалим, со всеми его красотами и святынями, чужой город для меня. Когда я расставался с моими друзьями, один из них сказал: «Я соскучился по родным местам, мне надоела жара и безводные пустыни. Я хочу увидеть наши зеленые поля, пышные леса, широкие реки и бескрайние озера». Тогда я не ощущал в себе этой тоски по родине, но пришла пора, когда она сделалась неодолимой.

Иерусалимское королевство стало казаться мне привалом на моём пути, а не конечной целью. Я будто бы отдыхал, набирался сил и готовился к дальнейшему походу. И вот, наступил момент, когда раздался сигнал к выступлению, и надо было отправляться в дорогу.

Часть 11

Об уставе рыцарского братства. Возвращение в родовой замок. О гномах и домовых. Отношения с крестьянами и право первой ночи. Удивление соседей

– Я вернулся на родину, оставив значительные средства нашему братству в Иерусалиме. Я оставил братьям-рыцарям и большую часть своего снаряжения, и прекрасных верховых лошадей, поскольку во всём этом была нехватка в Святой Земле, – Робер плеснул вина в свой стакан и отпил пару глотков. – Не подумайте, что я навсегда покинул ряды нашей госпитальной общины: нет, такой поступок был бы бесчестным и низким, ведь я по доброй воле присоединился к ней! Однако жесткого устава у нас не было, почему и дозволялись некоторые вольности.

– А вы знаете нынешний Устав рыцарей Святого Иоанна? – спросил Фредегариус.

– А как же! Меня не забыли: когда я уже жил в своём замке на родине, ко мне приехал посланец от нашего братства. Мы обсудили с ним кое-какие важные вопросы, и он открыл мне некоторые секреты, которые я не знал, в том числе речь шла о нашем новом Уставе, – сказал Робер. – Могу зачитать вам его основные положения, если вы того желаете, я их затвердил наизусть: «Каждый брат должен свято хранить три обета: обет целомудрия, послушания и добровольной нищеты без собственного стяжания. Надлежит братьям твёрдо стоять за веру христианскую, придерживаться всегда справедливости; когда произойдет война между двумя христианскими государями, да не прилепляются ни к одной стороне, но всевозможно да стараются о прекращении раздора и об утверждении между ними согласия и мира.

Следует каждому брату помогать обиженным, защищать и освобождать угнетённых, печься о вдовах и сиротах. Священнослужению и богопочитанию все братья ревностно прилежат и сто пятьдесят крат ежедневно да чтут молитву Господню; в определённые времена да постятся; ежегодно три раза да причащаются Святым Тайнам, то есть всегда в три торжественнейших праздника – Рождества Христова, Пасхи и Пятидесятницы. В известные времена благоговейные крестные ходы да учреждают, и в оных о мире христиан и постоянном согласии да призывают Бога».

Есть в Уставе положения о новых членах братства, которыми не могут быть рожденные от язычников, от иудеев, сарацин и сих подобных. И самое для меня, грешного, главное, – если кто учинил человекоубийство или обязан супружеством, в братство не приемлется; а кто, вступив в него, подобное учинит, из братства исторгается. Увы, мне, святой отец, – это последнее правило мною было нарушено, так что теперь я изгнанник и отверженный!

– Вы изгнаны из братства рыцарей Святого Иоанна? – Федегариус не смог сдержать изумленного возгласа.

– Я сам себя изгнал, но об этом далее, – с тяжелейшим вздохом ответил Робер. – Итак, я вернулся на родину. Никого из моих родных уже не осталось в живых; наш замок был заброшен, а земли запустели. Перед памятью своих предков я обязан был восстановить прежний порядок и добиться процветания родового поместья. Поселившись там, я с упорством и терпением принялся за дело, благо, привезённых из Иерусалима ценностей вполне хватило на покрытие расходов.

Замок, построенный моим дедом, и в лучшие времена не отличался великолепием. Он был похож на этот, в котором мы сейчас с вами находимся, – Робер сделал широкий жест рукой, как бы приглашая оглядеть свои владения, – но смотрелся куда скромнее. В нём стояла двухэтажная деревянная башня, в верхнем этаже которой жила наша семья, а в нижнем – слуги. Внутри господского помещения была низкая сводчатая общая зала; единственный очаг помещался в её центре, а дым из очага уходил через отверстие, проделанное в крыше. К ночи слуги присыпали золой тлеющие угли, чтобы сохранить тепло в зале.

Кровати были устроены на высоких деревянных приступках в маленьких тесных боковых помещениях с задергивающимися занавесками, которые предохраняли нас от ночного холода и сквозняков.

Во время трапезы члены нашей семьи и гости, если таковые приезжали к нам, – что при моей матушке было большой редкостью, так как она не отличалась гостеприимством, – сидели на скамьях или просто на грубо обтесанных чурбанах. Столы каждый раз устраивали заново: на козлы накладывались щиты из сколоченных досок, которые по окончании трапезы убирали в чуланы.

Гордостью обстановки было парадное кресло, привезённое моим дедом из похода в Италию. Оно было сделано из дуба, с высокой спинкой, локотниками и перекладинами, соединяющими ножки для прочности. Кроме этого кресла в зале были выставлены напоказ сундуки, расписанные цветами и узорами; в этих сундуках хранилась одежда и домашняя утварь, а их количество свидетельствовало о нашем достатке.

Снаружи замок был обнесён земляным валом с палисадом и рвом; земля между хозяйственными постройками на внутреннем дворе была утрамбована и засыпана соломой. Повсюду свободно ходили куры, а часто сюда же выпускали и свиней, которые лежали, где им вздумается.

Вернувшись с Востока, я решил перестроить родовое гнездо, сделать его просторнее и удобнее, но главное придать ему роскошь, которая была присуща дворцам восточных синьоров. Вместо одной башни были возведены три: одна высокая со сторожевой вышкой, а две другие – пониже, подле первой. Все башни соединялись верхними переходами, а выложены были из каменных блоков, отшлифованных так тщательно, что они сияли на солнце, подобно зеркалам.

Стены поддерживались вертикальными опорами с особыми арками, что позволило увеличить число оконных проёмов, которые каменщики украсили пилястрами, по два у каждого окна, сверху увенчав их полукруглыми кокошниками. В нашем старом замке окна ничем не были закрыты, лишь зимой, в холода, на них навешивали коврики из перевязанной соломы, но теперь я распорядился вставить свинцовые рамы со слюдой. Это было безумно дорого, однако я мог себе позволить такое мотовство, хотя оно и вызвало осуждение соседей.

Мне говорили, что мои новшества снижают обороноспособность замка, но это было неправдой. Внизу башни расширялись в своём сечении и могли выдержать удары самых больших камней, пущенных катапультой, а также устоять перед таранами, если бы врагам удалось ворваться в замок. Залезть же в окна было невозможно, так как они были, во-первых, слишком узкими, а во-вторых, находились на достаточной высоте над землёй.

Замечу, что и крепостные стены строились в соответствии с новейшими достижениями фортификации и с учётом всего лучшего в этой области военной науки на Востоке. Скажу, не хвастаясь, что мой замок был способен выдержать штурм даже намного превосходящих сил противника, – если бы вдруг нашёлся такой противник. Что же касается моей дружины, то людей у меня хватало: в нашем небогатом крае молодёжь из дворянского сословия охотно шла служить ко мне, – пусть я не мог дать им земельных владений, зато исправно платил жалование.

* * *

– Мне не приходилось опасаться за свою жизнь, – усмехнулся Робер, – однако должен признаться, что на первых порах меня часто мучили страшные сны; я просыпался и вскакивал посреди ночи… А у вас, святой отец, бывают ночные кошмары?

– Кошмары? – встрепенулся Фредегариус. – Иногда бывают. Но почему вы спрашиваете?

– Мне всегда было интересно, что такое сон, – сказал Робер, внезапно зевнув и рассмеявшись. – Едва ли не половину своей краткой земной жизни мы проводим во сне, – продолжал он, – не может же быть, что это время тратится впустую! Это было бы слишком несправедливо по отношению к нам; не верю, что Господь не заложил особый смысл в наши сновидения. Всем известно о вещих снах, в которых мы видим своё будущее; понятно значение приятных снов, служащих нам утехой и развлечением, но для чего нам снятся кошмары? Что это – наказание за греховные дела и помыслы или предупреждение о грядущей каре? А, может быть, ночью, в пору призраков и нечистой силы, нас одолевают демоны, терзая нашу душу?

Я склоняюсь к последнему мнению. Ведь из многих спален по ночам раздаются душераздирающие вопли; мучимые кошмарами люди вскакивают, покрытые потом и сотрясаемые дрожью, с широко открытыми глазами и с сердцем, готовым выскочить из груди. Такой человек не осознает, где он находится, и поговорить с ним бывает трудно. Тяжело засыпает он, а утром вновь делается нормальным, но не помнит ничего из ночного ужаса. Особенно тяжко приходится детям, их чистые невинные души демонам заполучить особенно хочется. Бывает, что несчастный ребёнок даже умирает во сне, потому что его маленькое сердечко не может выдержать запредельного страха ночного сновидения.

Так я это трактую, но остаётся всё же неясным, почему Господь отдаёт нас в мерзкие лапы демонов по ночам? Впрочем, возможно это испытание, через которое мы должны постоянно проходить для очищения души, однако почему страдают дети? Единственное объяснение, что это тоже испытание для них и подготовка к взрослой жизни. Она жестока и груба, в ней трудно выжить неженкам, вскрикивающим от малейшей боли, – как телесной, так и душевной. Может быть, ночные кошмары необходимы для воспитания детской души, также как порка необходима для детского тела, чтобы приучить его к боли? А самых слабых детей, неспособных к дальнейшей жизни, Бог просто забирает к себе, в Царствие Небесное, где нет страданий, и где дети всегда веселы и радостны. Как вы считаете, святой отец, я прав?

– Возможно, возможно, – пробормотал монах, не записывающий ничего из этих речей Робера.

– Возможно, – кивнул Робер. – Кроме ночных кошмаров меня донимали гномы и домовые. Я говорил вам, что в наших краях случались чудесные вещи, и жило множество необыкновенных созданий. Феи, эльфы, гномы, домовые, – а в недалёком прошлом и драконы, – густо населяли наши места и являлись спутниками нашей жизни. Феи и эльфы были добры к нам, хотя и капризны, но что касается гномов и домовых, то от них можно было ожидать как добра, так и зла. Так, по слухам, существовала порода гномов, которые промышляли похищением новорожденных детей, вместо которых они подкладывали в колыбели своих уродцев, мучавших всех окружающих несносным криком, злостью и капризами.

Вот что случилось с одной из наших женщин. У неё гномы унесли ребенка; по крайней мере, она не могла иначе объяснить себе то, что её здоровый, краснощёкий малютка в одну ночь побледнел, похудел, изменился в лице и в характере: прежде тихий и ласковый, он теперь постоянно плакал, кричал и капризничал.

Бедная мать стала просить помощи у опытных людей. Одни советовали ей выбросить ребенка в глубокий снег, другие – схватить его за нос калёными щипцами, третьи – оставить его на ночь при большой дороге, чтобы тем возбудить в гномах сострадание к их собрату, а, следовательно, и принудить к возвращению настоящего малютки.

Мать не могла согласиться с ними, потому что её тревожила мысль: «А что если это не подкидыш, а действительно мой ребенок, только испорченный чьим-нибудь дурным глазом?».

Наконец, одна старушка над ней сжалилась и сказала:

– Прежде всего, нужно узнать, наверное, подкидыш ли это или нет. А чтобы это узнать, возьми ты полдесятка яиц, разбей их скорлупу на половинки, положи перед ребенком на очаг и налей в них воды. Что из этого выйдет, сама увидишь. Только смотри, приготовь заранее калёные щипцы, чтобы хорошенько пугнуть гнома, если ребенок окажется подкидышем.

Мать приняла совет старухи и, вернувшись домой, положила в печь щипцы калиться и стала разбивать яйца перед очагом. Увидев это, ребенок вдруг приподнялся, смолк и стал внимательно глядеть на мать.

Когда же она разложила на очаге яичные скорлупки и налила их водой, ребенок вдруг обратился к ней и сказал:

– Что это ты, мать, делаешь?

Мать невольно вздрогнула, услышав это, но отвечала как можно равнодушнее:

– Сам видишь, что я делаю: воду кипячу.

– Как? – продолжал мнимый ребенок с возрастающим удивлением. – В яичных скорлупах кипятишь воду?

– Ну, да, – отвечала мать, заглядывая в печь, чтобы видеть, готовы ли щипцы.

– Да помилуй, – закричал гномик, всплеснув руками, – я вот уже тысячу пятьсот лет живу на свете, а никогда ничего подобного не видывал!

Тут женщина выхватила из печки раскалившиеся докрасна щипцы и с яростью бросилась на подкидыша, но тот быстро выскочил из колыбели, прыгнул к печке и вылетел в трубу. А в постельке, на месте безобразного гнома, лежал её драгоценный малютка, подложив одну ручонку под голову, а другую крепко прижимая к своей груди, которая слегка подымалась легким и мерным дыханием. Кто передаст радость матери?..

* * *

– Так рассказывали у нас эту историю, но она вызывает у меня большие сомнения, – покачал головой Робер. – Гномы не настолько малы, чтобы их можно было принять за детей, и все они бородатые: даже у их женщин растут бороды, но из вечного женского стремления к красоте гномессы ежедневно бреются, оставляя на щеках лишь бакенбарды. Так можно ли поверить, спрашиваю я, что мать не заметила, как у её дитяти в одну ночь появилась борода?

Я сторонник точных и проверенных знаний, которые свидетельствуют о том, что гномы живут обычно в горах, славятся кузнецким мастерством, боевым искусством и сильны в магии. В целом, это добрый и трудовой народ, но они сильно пострадали от людской алчности, потому людей недолюбливают. Они прячутся в глубоких горных пещерах, там построены ими подземные города и дворцы. Иногда они выходят на поверхность, и если встретят в горах человека – пугают его громким криком.

За сокровищами гномов охотятся драконы, и гномы поэтому находятся с ними в постоянной войне. Говорят, что те драконы, что выползали раньше на поверхность земли, как раз и спасались от гномов, но от судьбы не уйдёшь. Убежав от подземных жителей, драконы гибли от рук рыцарей: по-моему, я уже рассказывал, что в нашей местности последнюю гадину истребили за двести лет до моего рождения.

В своих подземельях гномы воюют и с другими чудовищами – гримтурсами. Гримтурсы не такие большие, как драконы, хотя превосходят по размерам лошадь, а прячутся обычно в глубоких расщелинах скал или роют себе норы в земле. Гримтурсы похожи на громадных пиявок, однако имеют ядовитые жвалы, нечто вроде челюстей сколопендры, и также быстры и опасны, как эти мерзкие сороконожки. Размножаются они, подобно муравьям, откладывая сотни яиц, которые высиживает их матка, – вот та уже близка по величине к дракону. Гримтурсы охраняют её день и ночь, и горе тому живому существу, что приблизится к кладке!

Гномы уничтожают гримтурсов всеми доступными способами, но этих тварей так много, что до окончательной победы пока далеко.

Признаться, самих гномов мне не доводилось видеть в своём замке; их присутствие выдавали всякие косвенные признаки: постоянно пропадал шанцевый инструмент, исчезали свечи, и просто напасть какая-то была с обувью! Башмаки у моих слуг исчезали постоянно, так что я не успевал заказывать новые у местного башмачника. Всё это – инструмент, свечи и башмаки, – конечно же, было востребовано гномами и похищалось ими по необходимости.

А вот домового я видел собственными глазами. Он поселился в замке при моём деде, привезённый в старом сапоге из прежнего скромного жилища, где раньше обитало наше семейство. К моему деду домовой был очень привязан: перед тем, как деду умереть, он выл, стучал посудой и хлопал дверьми, показывая, как трудно ему расставаться со старым хозяином.

Ещё домовой любил лошадей, особенно пегой масти. Он холил их, заплетал гриву и хвост, давал корм, отчего лошади добрели. К вороной же масти домовой почему-то относился плохо; когда в нашу конюшню привели вороного жеребца, то грива и хвост этого коня были вечно спутаны, ясли ломались, корм просыпался на землю. Жеребец был беспокоен и худел, – в конце концов, пришлось его продать.

К моей матери, которая была хозяйкой старого замка при постоянно отсутствующем муже, домовой сначала не испытывал тёплых чувств, – может быть, он считал для себя зазорным подчиняться женщине. В знак протеста он раскидывал домашнюю утварь и даже пытался как-то поджечь чулан. Однако моя матушка отличалась, как я упоминал, твёрдым характером и быстро приучила домового к порядку.

Она взяла плеть с железным наконечником и обошла все помещения в замке, стегая стены, пол, скамьи, кровати и сундуки, при этом приговаривая властным и сильным голосом:

Знай своё место, знай своё место.

Ты домовой должен дом стеречь, хозяйство беречь,

Да хозяйке угождать, а не воевать,

Знай своё место, знай своё место.

Домовому пришлось смириться. Единственное, что он себе позволял потом, это навалиться ночью на кого-нибудь из спящих и сдавить его, так что в это время нельзя было пошевелиться. Впрочем, на вопрос, к худу или к добру подобное знамение, домовой всегда отвечал мрачным голосом «да» или «нет». Вот так-то и я его увидел, когда он на меня навалился во сне, и услышал, как он сказал «да», что меня опечалило, поскольку первое, о чём я подумал, было плохое.

Увы, его пророчество сбылось, – вздохнул Робер и затем спросил монаха. – А как вы полагаете, домовые – это представители нечистой силы, или просто один из видов духов, которых так много на свете?

– Когда Господь изгнал с неба Люцифера и его сподвижников, те прямиком отправлялись в ад, – принялся объяснять Фредегариус. – Кто сильно был отягощён грехом, попадали в самый центр преисподней, кто менее – ближе к поверхности земли. Что же касается появления домовых, то отцы церкви сообщают нам о неких «духах», которые раскаялись в своих грехах перед изгнанием из рая, но так и не были прощены Богом. Домовые не боятся икон, святых мощей и реликвий, но они им в тягость, ибо постоянно напоминают о наказании – жить вместе с человеком и помогать ему; прощение наступает в том случае, если домовой на протяжении семидесяти лет всячески помогал хозяину жилища. Тогда домовой, – вернее, дух, которого мы зовём домовым, – получает возможность попасть в Царствие Божие. Но тёмная сторона души домового мешает ему быть в течение целых семидесяти лет помощником человека, поэтому домовые живут с людьми гораздо дольше.

Домовой. Художник Жан Монж

– Вот оно что! – протянул Робер. – Ну, теперь мне ясно, как божий день, почему домовой жил с нами, то помогая, то, напротив, принося вред. Однако пользы от него было, всё-таки, больше, поэтому, переселяясь в замок, построенный мною, я забрал домового с собой. Вам, безусловно, известно, как это делается. Надо выйти в полнолуние на улицу, имея с собой привязанный на верёвочку левый башмак. Ни в коем случае нельзя оглядываться; как только почувствуете тяжесть, это означает, что домовой согласился жить с вами, то есть залез в ваш башмак и готов отправиться в новое жилище.

* * *

Со временем я обжился в новом замке, и он перестал казаться мне чужим, – продолжал Робер. – Я приступил к исполнению своих обязанностей синьора. Служившие у меня молодые дворяне составляли мою дружину, и с ними у меня не было трудностей. Хуже обстояло дело с моими крестьянами. Они требовали от меня так много, постоянно в противоречии с самими собой, что мне пришлось бы разделиться надвое, натрое или даже на четыре части, чтобы угодить им.

К примеру, они хотели жить в полном довольстве, но при этом трудиться как можно меньше. Если я заставлял их работать на полях в полную силу, они ворчали и называли меня бессердечным и злым; но стоило мне ослабить вожжи, как начинались жалобы на то, что скоро всё у нас пойдет прахом и закончится полной нищетой. Найти же золотую середину было совершенно невозможно, ибо всегда находился кто-нибудь недовольный либо работой, либо отдыхом от неё. Точно так же было с наказаниями: волей-неволей мне приходилось наказывать лентяев, пьяниц, буянов и воров, что вызывало обвинения в жестокости. Но едва я смягчал наказания или реже применял их, тут же слышались стоны о том, что от лиходеев житья не стало, и я отдал добрых людей им на растерзание.

Видя во мне своего заступника и покровителя, крестьяне полагали, что имеют полное право обращаться ко мне с любыми просьбами, которые нередко были так настойчивы, что больше походили на приказания. Невозможно сосчитать, как много всего я давал в долг, невозможно перечислить, какую помощь оказывал, но моим добрым крестьянам всего этого было мало; причём, они были так хитры, что в большинстве случаев нельзя было определить, действительно ли их привела ко мне нужда или они просто хотят поживиться от меня на дармовщину. Некоторые семьи были должниками из поколения в поколение, и это воспринималось как нерушимый обычай; правда, они готовы были в любой момент прийти мне на помощь и даже положить голову за своего господина, – чего же ещё мне нужно? Они мои верные слуги и я должен быть этим доволен, говорили они.

Сущим кошмаром для меня было вершить суд и разбирать крестьянские тяжбы: взаимные упреки, крики, а порой и драки неизменно сопутствовали судебному процессу, и сколько бы я не грозил страшными карами его участникам, сколько не призывал их к порядку, всё было, как об стенку горох, и помогало только на краткое время. О справедливости на суде нечего было и мечтать: попробуйте отделить правду ото лжи, если они так сильно перемешаны, что одно становится продолжением другого. Какое бы решение я не принимал, всё равно оно не было до конца правильным; ну, а уж о том, что мои приговоры вызывали обиду и раздражение – иной раз у выигравшей стороны больше, чем у проигравшей – я и не говорю.

Отдельно надо рассказать о ius primae noctis… Вам известно, что это означает, святой отец?

– Да, – отвечал Фредегариус, встрепенувшись, – Право господина провести первую ночь с новобрачной, если она его крестьянка или вышла замуж за его крестьянина. Священное древнее право, подтвержденное законами. Но надо ли останавливаться на этом, мессир?

– Отчего же? – возразил Робер. – На исповеди нужно говорить обо всём, ничего не утаивая. Должен заметить, что вы исключительно целомудренный исповедник, мне чаще попадались иные, очень охочие до интимных подробностей. О, не подумайте, что я издеваюсь над вами, напротив, мне нравится ваша душевная чистота! Не беспокойтесь, в этом моём рассказе не будет решительно ничего, что её оскорбит.

Да, ius primae noctis – древнее и священное право. Так его и воспринимал мой добрый народец, но мне, принявшему устав нашего рыцарского братства, плотские утехи были воспрещены. Однако напрасно я пытался объяснить это моим крестьянам: они никак не могли взять в толк, почему я, их господин, мужчина на вид вполне здоровый, отказываюсь провести первую ночь с девушками, принадлежащими мне по праву.

Мои слова о данном обете воздержания никого не убеждали; селяне заподозрили, что у меня есть какой-то недостаток по мужской части. Прислуга в замке была подвергнута самым хитроумным и тщательным расспросам, а поскольку слуги ужасно любят сообщать даже малознакомым людям всё о своих хозяевах, до последней чёрточки, то вскоре эти подозрения были развеяны.

Тогда крестьяне оскорбились: они решили, что я пренебрегаю их дочерьми. Пошли слухи, что на Востоке я познал с тамошними красавицами такие наслаждения, после которых меня не может прельстить ночь любви с простыми сельскими девушками.

Отношение ко мне стало заметно прохладнее. Мое родство с моим народом было нарушено, – в прямом смысле слова, – как теперь он мог называть меня своим отцом?

* * *

Робер тряхнул кувшин с вином и вылил последние капли в свой стакан. Осушив его, он посмотрел в окно и сказал:

– Ночь на исходе, близится утро, – что же, моя исповедь тоже подходит к концу. Вам недолго осталось страдать, но напоследок я расскажу вам о самом страшном моём поступке.

– Я вижу, это сильно тревожит вас, мессир, – заметил Фредегариус. – Но не волнуйтесь: что бы это ни было, милость Божья безгранична, а я тем более не стану осуждать вас. «Не судите, да не судимы будете», – завещал нам Спаситель.

– Благодарствуйте, – с поклоном ответил Робер. – Вы поистине посланы мне Небом, никому не удалось бы утешить меня лучшим образом. Итак, я приступаю к самой тяжёлой части моего рассказа.

В непросохших от сырости стенах моего нового жилища я с большим размахом устроил пир для соседей. Желая поразить их, я нанял с десяток поваров в помощь моим собственным, дабы блеснуть шедеврами кулинарного искусства; два десятка музыкантов весь вечер забавляли нас чудесной игрой, которую не услышишь и в королевском дворце; три десятка шутов, жонглеров и акробатов выделывали такие штуки, что у моих гостей сводило живот от смеха.

Большое впечатление на моих гостей произвели различные хитроумные приспособления и смелые новшества, которыми был заполнен мой замок. В парадной зале, например, под плитами пола имелись трубы, по которым подогретый воздух подавался сюда из нижних помещений, в результате чего в зале всегда было тепло и сухо. Эту идею я позаимствовал из устройства восточных бань и вызвал жгучую зависть соседей; правда, сама мыльня, которая тоже была построена в моём замке, им не понравилась. Подобно многим нашим людям, не видевшим Востока с его благами и удобствами, мои соседи думали, что прекрасно можно прожить и без телесных омовений, – более того, они считали их греховными.

Впрочем, я уже касался этой темы и не буду повторяться, но отмечу, что неприятие чужих обычаев доходило у нас до абсурда: так, например, настоящее возмущение вызвали вилки, которые были выданы каждому гостю для того чтобы брать куски мяса и прочую снедь не руками, а этими простыми и удобными в обращении предметами. «Разве мы инородцы? – было высказано общее мнение. – Для чего нам ковыряться в еде этими штуками, похожими на вилы, которыми черти мучают грешников в аду? Чистые христианские руки, без сомнения, лучше, чем эти дьявольские вещицы, завезенные из басурманских стран». А кто-то отчётливо прошептал: «Я видел подобное в домах терпимости в Венеции. Серебряными вилками там пользуются куртизанки, а кроме них ещё и содомиты. Они узнают друг друга как раз по этим серебряным вилкам». За столом раздался приглушенный мужской смех, а дамы засмущались и прикрыли лица рукавами. Я приказал слугам убрать вилки, подумав, что даже хорошие, но чужие нам порядки надо вводить с большой осторожностью.

О слюдяных окнах я уже говорил: они не считались грехом, но были в представлении моих гостей безумным мотовством, – таким же, как мраморные фризы с растительным орнаментом во всех комнатах главной башни. Зато очень понравился гостям, – в первую очередь, дамам, – внутренний дворик замка с его зелеными насаждениями, кустами цветов, а посреди этого – с большой беседкой из розового песчаника, у основания которой бежал по гранитным ступенькам чистейший ручей с прохладной водой. Однако людям с практическим складом ума было всё же не ясно, зачем столько места используется впустую? Не лучше ли было бы устроить здесь птичник или свинарник, или хлев? Или поставить сарай для всякой утвари, или, может быть, соорудить кузницу, от которой, что ни говори, куда больше пользы, чем от цветочков и кустиков?..

Да, мой преобразившийся родовой замок произвёл впечатление! По всей округе судили-рядили о моих несметных богатствах, при этом мою преданность христианской вере подвергали сомнению. И то, и другое было неправдой: перестройка замка истощила почти все мои запасы, а крестьяне грозили окончательно лишить меня средств! – Робер коротко хохотнул. – Что же касается веры, то те, кто шептались о её недостатке у меня, сами не проливали за неё кровь и не подвергали себя опасностям, как я.

Особой статьей разговоров была моя холостяцкая жизнь. Мне уже перевалило за тридцать; ещё пятнадцать-двадцать лет, и пора отправляться в мир иной, а между тем, я не обзавёлся женой и потомством, – как такое возможно, спрашивали мои добрые соседи? Они, конечно же, знали о моём отказе от права первой ночи, и это тоже настораживало их. Могли ли они всерьез принять заверения об обете безбрачия, данном мною? Если уж моих крестьян не убедило подобное объяснение, могло ли оно показаться убедительным людям, которые были не так наивны и просты в своей вере, как народ?

С одной стороны, меня втихомолку обвиняли в колдовстве и знакомстве с нечистой силой; с другой стороны, мне старались представить, под разными предлогами, всех девиц, а равно и вдовушек, что жили в наших местах. Недели не проходило, чтобы ко мне ни приехал какой-нибудь благородный отец семейства или почтенный родственник свой сестры, племянницы или даже тётушки и не начал расхваливать достоинства юной, а то и вовсе не юной дамы.

Меня это навязчивое сватовство то смешило, то раздражало, но что было делать? Не закрывать же перед этими самозваными сватами ворота замка? Про себя я был уверен, что не поддамся на уловки моих чересчур заботливых соседей: ах, если бы мы знали наперёд, как слабы перед судьбой, и как легко она распоряжается нами!

Часть 12

Женитьба, борьба с дьяволом и коварство любви. Страшный грех. Последняя воля

Робер потряс пустой кувшин, напрасно ожидая, что из него выльется хотя бы немного вина, тяжело перевёл дух и сказал:

– Вино закончилось; оно часто заканчивается в самый неподходящий момент. Ну да ладно, попробуем обойтись без него…

Вот так вот – славным синьором, радушным хозяином, хорошим соседом, милосердным христианином, защитником слабых я намеревался дожить свой век на родине. И что мне помешало бы, спрашивается? Междоусобиц у нас почти что не было, – нечего было делить, – внешние завоеватели тоже не интересовались нашим захолустьем. Пожалуй, единственная опасность, которая подстерегала меня, было разорение от непомерных расходов, но опять-таки разорение до известной степени, не до крайности, и я никого не удивил бы этим: большинство наших дворян жило небогато.

Однако на моём пути уже была поставлена ловушка, и злой рок использовал женщину, чтобы завлечь меня туда; согласитесь, способ не новый, но проверенный. Мы с вами толковали, святой отец, где-то в начале нашего длинного разговора, о божественной и дьявольской природе женщины. Я отстаивал точку зрения, что божественной сущности в женщине всё же больше. Вы помните?

– Да, помню, – кивнул Фредегариус, с участием глядя на Робера.

– Я и теперь не отрекусь от своих слов; добавлю лишь, что не всегда мужчине удаётся, даже если он того очень хочет, справиться с дьяволом в борьбе за женщину, – сказал Робер с горькой убеждённостью. – Послушайте же, как у меня это не получилось.

В ранней юности, волей обстоятельств отлучённый от общества, я завидовал шумным компаниям, выезжавшим повеселиться на мягкие зеленые луга, что раскинулись среди наших дремучих лесов. Я мечтал тогда присоединиться к этим молодым людям и девицам, вести себя, как они, смеяться, шутить, петь и танцевать под незатейливую мелодию, которую выводили пара-тройка трактирных музыкантов на своих видавших виды лютнях и гобоях. Ныне я мог сам устраивать такие выезды, – и находилось немало желающих в них участвовать, – однако в глазах молодёжи я был стариком, ведь мне уже перевалило за тридцать. Они и относились ко мне как к милому старику, с которым благодаря его щедрости можно было хорошо провести время, но который, разумеется, не годится для невинных забав, – и, уж конечно, не годится для любви.

Ну, что же, я относился к этому с пониманием и, в свою очередь, смотрел на своих молодых спутников снисходительно, как старый матёрый волк смотрит на игры волчат. Я и помыслить не мог об ухаживаниях за девицами: куда было мне в моём возрасте, израненному телесно и душевно, начинать любовные интриги. Брак для меня был заказан, а волочиться за девушками без серьёзных намерений мне было бы смешно, да и не по чину. Обычно на наших пикниках я занимал место среди дядюшек и тётушек, приставленных для надзора за молодыми людьми: мы вели длинные беседы на ничего не значащие темы, просто чтобы почесать языки. Молодёжь из вежливости слушала нас вначале, но скоро принималась за свои развлечения, и редко кто подходил к нам до самого возвращения домой.

Но однажды появилась девушка, которая не интересовалась забавами молодых и не отлучалась от нашего стариковского сообщества, напрасно кавалеры из числа её сверстников зазывали эту юную даму разделить их веселье. Она всегда приезжала в сопровождении своей тётки, молодящейся женщины неопределённых лет, и обычно сидела возле неё, занимаясь вышиванием. С прелестной улыбкой на лице она внимала нашей болтовне и, казалось, совсем не скучала с нами.

Её звали Бланш, она была бедной дворяночкой, – подобно моей незабвенной Абелии, – и это обстоятельство тронуло моё сердце. Правда, внешне Бланш не походила на Абелию: Бланш была розовощекой блондинкой, однако без той приторности, что была присуща Ребекке.

Телосложение Бланш было прямо-таки идеальным, – вы помните, я вам зачитывал по памяти, каким оно должно быть у дамы согласно требованиям куртуазной науки: «Телосложение должно быть большое, прочное, но при этом благородных форм. Чрезмерно рослое тело не может нравиться, так же как небольшое и худое. Плечи должны быть широкими. На груди не должна проступать ни одна кость. Совершенная грудь повышается плавно, незаметно для глаза… Самые красивые ноги – это длинные, внизу тонкие, с сильными снежно-белыми икрами, которые оканчиваются маленькой, узкой, но не суховатой ступней».

Всё это писалось будто бы с Бланш, но признаюсь, что больше, чем её внешность, меня привлекло внимание этой девушки к моим рассказам, она их явно выделяла среди прочих. В своё время я поймал в такую же ловушку мою несчастную Абелию, теперь попался сам. Ситуация повторилась с точностью до наоборот: ловец превратился в жертву, только с более тяжёлыми последствиями. Но не буду опережать события.

* * *

Через некоторое время я почувствовал, что привык к Бланш и мне не хватает её. Что за напасть, подумал я, мыслимое ли дело – так привязаться к молодой девице! Зачем, для чего?.. Нет, с этим надо кончать… Увы, было уже слишком поздно! В полной мере я ощутил, что попался в любовные сети, когда был лишён возможности видеться с Бланш. Она не откликнулась на моё очередное приглашение, после – ещё раз, и поездки в привычной компании вдруг потеряли для меня былую привлекательность. Зато когда Бланш, наконец, появилась, я был счастлив – да, да, счастлив, чего скрывать!

Я теперь только делал вид, что устраиваю эти выезды для всех, а старался я лишь для неё; я делал вид, что рассказываю свои истории для тётушек и дядюшек, но рассказывал для одной Бланш; я с досадой отвечал на их вопросы и с радостью на вопросы моей любимой. Да, моей любимой, – я так называл про себя Бланш, и это было правдой! Какое безумие, какая отрада!..

На беду, пришла зима, и наши поездки окончились. Зима – скучное время в сельской глуши; надо обладать живым воображением и иметь какие-нибудь занятия по душе, чтобы не впасть в тоску. Предыдущие зимы я проводил в строительной лихорадке и в чтении книг, сейчас мне всё опостылело: мрачный и раздражённый я скитался по замку и невпопад отвечал моим слугам и дворянам. Они решили, что я болен, да так оно и было, потому что любовь и есть сильнейшая болезнь, от которой нет лекарств и которая может пройти только сама собой, – а может и убить больного.

Для того чтобы увидеться с Бланш, мне нужно было всего лишь доехать до её поместья, где меня, конечно, приняли бы с почётом, как дорогого гостя. Однако, что для меня была одна встреча с моей любимой, когда я хотел быть с ней постоянно, днём и ночью! И это было возможно: надо было сделать предложение, которое, по всей вероятности, было бы принято. Вот в этой-то возможности и состоял главный вопрос, мучавший меня. На одной чаше весов находились чувство долга, рыцарская честь, служение Богу, любовь возвышенная, духовная; на другой – любовь земная и простое человеческое желание жить с любимой женщиной, взять её в супруги. Вам, святой отец, должно быть, непонятны мои терзания…

– Отчего же? – возразил Фредегариус. – Обет безбрачия – это великое испытание. Мне случалось исповедовать братьев, сгоравших от любви и готовых расстричься, лишь бы соединиться со своими возлюбленными. А они, эти возлюбленные, не были помощницами страдающих братьев, не укрепляли их в вере и даже выказывали желание выйти за них замуж, если те сложат с себя духовный сан. Женщины слабы, мессир, и самая большая их слабость, как вы справедливо изволили заметить, – любовь.

– Но и мужчины слабы перед ней! – вскричал Робер. – Разве вся моя жизнь не доказывает это? Пасть жертвой любви в преклонном возрасте, на четвёртом десятке лет, будучи членом рыцарского братства, закаленным в боях воином, пройдя великие испытания в походе на Святую землю, являясь почтенным синьором, книгочеем и алхимиком, – не смешно ли? А вы говорите, женщины слабы перед любовью! Что с них взять, если такие, как я, не могут устоять перед любовными чарами?

Надо ли вам рассказывать, чем окончились мои мучительные размышления? Я нашел для себя спасительную лазейку: ведь я не присягал нашему рыцарскому братству по новому Уставу, подумалось мне, а в старом, который я поклялся соблюдать при посвящении в рыцари, ни единого слова не было сказано о безбрачии, стало быть, я не связан никакими обязательствами и могу жениться на Бланш. Понятно, что такая трактовка шла от лукавого: да я не присягал по новому Уставу, не клялся соблюдать обет безбрачия, но я знал об этом Уставе. Помните: «Кто, вступив в рыцарское братство, подобное учинит (то есть женится), из братства исторгается». Сказано чётко и ясно, однако я уверял себя, что оное относится лишь к тем, кто вошёл в братство уже после того, как утверждён новый Устав; на тех же, кто вошёл, когда он ещё не был принят, это правило не распространяется, – как не распространяются и некоторые другие, обозначенные в новом Уставе требования. Например, там говорится об обете добровольной нищеты, но я же не соблюдаю его, а не соблюдаю потому, что был принят в братство, когда это правило ещё не было обязательным. Следовательно, обет безбрачия тоже не обязателен для меня, – вот и второе веское доказательство того, что я имею полное право взять мою любимую Бланш в жены…

Эх, святой отец, умствование до добра не доводит! – вздохнул Робер. – Я имею в виду не глубокое размышление, а именно умствование: спекуляцию идеями, игру слов и подмену понятий. Это всего лишь пустота, за этим ничего нет. Недаром, все великие святые были просты и бесхитростны, как дети. Быть, как дети, нас учил Спаситель, не так ли?

Новобрачные. Художник Эдмунд Лейтон

– Так, – кивнул монах.

– Вот и меня умствование не довело до добра. Оно не дало мне жениться в молодости, зато заставило это сделать на закате жизни, – невесело усмехнулся Робер. – Прямым результатом моего глупого умствования стало то, что я поехал к Бланш с предложением руки и сердца. Её тётка была в восторге, хотя и старалась изобразить крайнее изумление, а Бланш сказала, что ждала этого и теперь совершенно счастлива.

– Любите ли вы меня? – спросил я её.

– Да, – отвечала она.

– Давно? – продолжал я допытываться.

– С первой нашей встречи, – призналась она.

Было ли это правдой? Мне хочется верить, что да. Возможно, чувство, которое Бланш питала ко мне, являлось не любовью, а влюблённостью, столь свойственной молодым девицам; возможно, это была простая привязанность или доброе ко мне расположение, однако Бланш не лгала, я действительно был ей приятен. Мне хочется верить, что расчёт уступил здесь место чувствам, во всяком случае, Бланш не была расчётливой интриганкой.

* * *

Вопрос о свадьбе был улажен в один миг: приданного я не просил, – да, собственно, и просить было нечего, – а на содержание жены не поскупился; кое-что перепало и её тётушке.

Сразу после Рождества нас обвенчали в городском кафедральном соборе. Это событие привлекло всю нашу провинциальную знать. Дамы извлекли из сундуков бабушкины уборы и надели все имеющиеся фамильные драгоценности; мужчины щеголяли в лучших нарядах, изготовленных деревенскими ткачами; даже одежда слуг была вычищена и заштопана, чего никогда не было прежде.

К своему удивлению, я обнаружил, что пользуюсь определенной популярностью, но больше всего внимания привлекала моя невеста: она была очень красива в своём свадебном платье. Это платье было спешно пошито парижским портным, проживающим в нашем городе; оно обошлось мне в круглую сумму, а требовалось всего на один раз, но я не жалел об этой трате. Бланш величественно и грациозно выступала в белом атласе, парче и шелках; её кисейная фата спускалась на длинный шлейф, который несли два пажа. Глаза моей невесты сияли ярче бриллиантов на её ожерелье; на голове Бланш, подобно короне, высился золотой венец.

Из уважения к моим заслугам свадебный пир был устроен во дворце епископа, управлявшего нашим городом. Более трехсот человек присутствовало на пиру; заздравным речам и приветствиям не было конца, так что и под утро звучали тосты, правда, большинство гостей уже не понимало, о чём в них говорилось.

Мы с Бланш покинули пиршество после полуночи, дабы свершить консумацию брака. В одной из богато убранных комнат дворца, специально приготовленной для нас, мы стали мужем и женой, а когда вернулись к столу, восторг присутствующих превзошёл все мыслимые пределы. На рассвете я увёз молодую жену в свой замок, где через день мы продолжали принимать поздравления от прибывших сюда гостей.

Так мы стали жить вместе, и супружество казалось мне раем. Выросшая под строгим надзором своей тётки Бланш не была ни ханжёй, ни недотрогой. Она охотно разделяла со мной радости земной любви, я не мог упрекнуть её в холодности. Столь же быстро она вошла в роль хозяйки поместья и уже к исходу медового месяца удивительно ловко управлялась с домашними делами, внося в нашу жизнь порядок и уют.

Единственное, что несколько портило мне настроение, было упорное нежелание Бланш говорить об отвлечённых предметах, касающихся веры, знаний и науки, – к примеру, об алхимии, – но женщина есть женщина. Она живёт тем, что видит, что имеет непосредственное касательство до неё, и я решил быть снисходительным к моей дорогой супруге. Со временем я надеялся привить ей интерес хотя бы к литературе, к поэзии, – для чего, однако, нужно было подучить её грамоте, ибо Бланш читала с большим трудом, а писала со многими ошибками.

В остальном, повторяю, я был доволен своей женой и считал, что сделал правильный выбор. Наша жизнь потекла, как по маслу: едва закончился Великий пост, мы стали выезжать к соседям и принимать их у себя; вскоре возобновились наши пикники, а ещё были охоты, приёмы в городе у епископа, турниры и прочее, что наполняет существование обычной дворянской семьи.

Иногда я тайком вздыхал о моей кроткой Абелии, вспоминая, как мы с ней жили почти что мужем и женой в Иерусалиме, когда я убедил её в возможности нашего брака. Но в то время радость совместной жизни отравлялась мыслью о греховности наших отношений и неизбежном их конце, сейчас же ничто не омрачало моего союза с любимой женщиной.

Прибавлю к этому, что брак с Бланш поднял меня в глазах моих крестьян и соседей, которые были рады окончанию моего добровольного затворничества и избавлению от «чудачеств», за которые меня осуждали. Крестьяне простили мне даже отказ от ius primae noctis, тем паче, что Бланш была заметно тронута моим воздержанием от этого права и при всех высказала мне свою благодарность.

* * *

– Не подумайте, что я забыл о помощи бедным и слабым, – продолжал Робер. – Не ограничиваясь милостыней, я построил, с любезного согласия бенедиктинцев, при их монастыре приют для сирот и содержал его на свой счёт. В этом приюте работали также два врача, приглашенные мною из Испании, из славной Саламанской школы, и любой страждущий от болезней мог обратиться к ним, не заботясь о деньгах.

Во всех этих начинаниях моим добрым помощником был наш сельский кюре. Золотой старик, право слово! Вы знаете, святой отец, какова жизнь деревенского священника: служба в церкви, крестины, свадьбы, похороны, изгнание нечистой силы из жилищ, крёстные ходы с мольбой о даровании дождя, крёстные ходы с молитвами о прекращении дождя, крёстные ходы с мольбой о защите полей от грызунов и жуков, молитвы о спасении от чумы, холеры и прочих болезней, – и так далее, и так далее. А ведь ему приходится ещё передавать личные пожелания прихожан Господу, причём, они полагают, что он не меньше значит, чем апостол Пётр, и все его обращения к Богу непременно должны выполняться.

– Мне это знакомо, – улыбнулся Фредегариус. – Не далее как три месяца тому назад ко мне обратились два человека из тех, что живут возле нашего монастыря. Обоих звали Мишелями, и оба они просили, дабы я вознёс молитвы к Святому Михаилу, их небесному покровителю. Однако смысл их просьб был прямо противоположен: один хотел, чтобы Святой Михаил поднял цены на зерно, а другой – чтобы он снизил их.

– Да, да! – воскликнул Робер. – Мишели обращаются к Святому Михаилу, Жаны – к Святому Иоанну, Пьеры – к Святому Петру, Катарины – к Святой Екатерине, Марго – к Святой Маргарите, и все хотят разного. Бедным святым угодникам остаётся просто разорваться на части, а попробуй кюре или монах отказаться быть посредником в этих мольбах – заклюют, ей-богу, заклюют!

Наш славный кюре давно смирился с этим, но иногда и он вскипал от возмущения. Жаловаться ему было некому, – так уж устроены люди, и так будет всегда, – поэтому он отводил душу в разговорах со мной, за стаканом вина. Поворчав на свою паству, старик успокаивался и смиренно шёл на очередной зов какого-нибудь Жана, дабы оросить крестьянскую хижину святой водой, потому что намедни рядом выла бродячая собака, и как бы не было беды. Жил наш кюре, при этом, хуже иного крестьянина, так как получал более чем скромное вознаграждение за свои труды, да и то по большей части брюквой, капустой, яблоками, вином, курами и яйцами.

Некоторое участие в богоугодных делах принимала и моя жена. Ей нравилось раздавать медяки нищим на паперти церкви, однако более серьезные расходы она не одобряла, напоминая мне о разумной бережливости. Я не возражал ей, но думал про себя, что наряды Бланш, которые она продолжала заказывать у парижского портного, стоили столько, сколько хватило бы на год сытой жизни для целой деревни.

…Да, каждый понимает христианский долг милосердия по-своему. Для Бланш медяки, розданные нищим, были достаточной искупительной жертвой перед Господом, – проговорил Робер, глядя на погасшие угли в камине. – К сожалению, не только в этом заключались наши с ней разногласия: с некоторых пор меня стало беспокоить её поведение.

Я вам рассказывал, что перед походом на Восток почитание «дамы сердца» и воспевание любви носило у нас возвышенный характер, поэтому, приехав в Париж, я был поражён, что здесь «дама сердца» прославляется прежде всего за её телесные прелести и за доступность. Но пока я находился на Востоке, городские веяния достигли и нашей глуши. «То что раньше считалось пороками, стало нормой жизни», – сказал бы Сенека. Легкомысленное ухаживание за дамами, настойчивость в достижении телесной близости, похвальба своими любовными победами стали неотъемлемой частью жизни молодых людей. Брак подвергался осмеянию, муж-рогоносец сделался любимым комическим персонажем, а изменщица-жена прославлялась за хитрость, с которой обманывала мужа. В какой-то мере это была расплата за браки без любви, за браки, совершаемые по расчёту или из тщеславия, а таких у нас, признаться, было большинство.

Однако мой брак к ним не относился. Я женился на Бланш исключительно по любви: я мог найти себе более выгодную партию; я мог найти и более красивую девушку, при этом свежую и юную, не хуже Бланш. К тому же, с моей стороны не было никакого принуждения, никто не неволил её идти за меня: наш союз скрепляло сердечное согласие. Я думал, что наш брак, таким образом, надёжно защищён от насмешек, а уж тем более от грубого вторжения в священные отношения мужа и жены.

Я был наивен, как мальчишка. Кому какое дело было до того, что я женился по любви и Бланш вышла за меня по доброй воле, – в глазах последователей новых веяний я ничем не отличался от других старых богатых синьоров, взявших за себя юную девицу из побуждений сладострастия или честолюбия! Моя жена являлась в глазах просвещенного общества жертвой роковых обстоятельств, рабой жестоких порядков, а её любовь вне брака заранее извинялась как благородный и оправданный бунт против насилия над любовью вообще.

Здесь всё зависело теперь от самой Бланш: сможет ли она противиться этим настойчивым призывам согрешить, или она поддастся им, и надо было обладать недюжинной нравственной силой, независимостью ума и характера, а главное, большой любовью к мужу, чтобы устоять.

Дьявол хитро и коварно начал борьбу за женскую душу: лукавый соблазнитель, он нашептывал сладкие слова, которые делали грехопадение неизбежным, но приятным. О, я ведь тоже не раз попадался на его удочку, – предавшись зову плоти с Ребеккой, соблазнив Абелию и, наконец, женившись на Бланш, – мне ли не знать, каковы его козни! И если уж я, истовый ревнитель веры, воин Христов, человек, ходивший по дорогам, по которым ступала нога Спасителя, и касавшийся стен, которых касалась Его рука, – если уж я не мог устоять перед искушениями, то как могла устоять бесхитростная, незакалённая в битвах с сатаной женщина? В десятый раз повторю, что Господь приставил мужчину к женщине для заботы и защиты; муж – твердыня жены, её крепость, и он же карающий меч для всех, кто посягнет не только на её тело, но и на душу. Если женщина падёт, значит, её плохо защищали; этот упрёк я обращаю, в первую очередь, к самому себе.

* * *

– Моя печальная повесть быстро движется к концу, – сказал Робер, и голос его впервые за всю ночь был тусклым и усталым. – Я не стану долго рассказывать, как пришёл к несмываемому позору и преступлению, и навсегда лишился права называться рыцарем. Коротко сообщу вам, что в нашем с Бланш окружении вертелось много молодых щёголей, оказывающих моей жене повышенные знаки внимания. Мне следовало бы немедленно принять меры: пользуясь моим правами мужа, увезти её, например, в паломничество по святым местам, вести с ней душеспасительные беседы, заняться её общим воспитанием, привить любовь к высокому знанию. Есть много способов наставить женщину на путь истинный, не прибегая к насилию над ней, однако я ограничился одними разговорами.

Бланш делала вид, что не понимает, – а возможно, действительно не понимала – смысла моих предостережений. Она отвечала, что не совершает ничего греховного, но просто ведёт жизнь, свойственную нашему положению. Ухаживания кавалеров придает ей, а стало быть, и мне как её мужу, надлежащий вес в обществе.

– Вы ведь не хотели бы, мой дорогой, чтобы на вашу супругу не обращали никакого внимания? – говорила она. – Вы сделались бы посмешищем для всех, мессир, если бы оно так было. Все завидуют вам, какая у вас жена; вы должны радоваться этому, а не осыпать меня упрёками.

И я умолкал, тем более, что Бланш не переходила известных границ и не давала повода для злых сплетен.

Через какое-то время среди поклонников моей жены выделился один, по имени Альбер. Мне этот Альбер казался пустым и ничтожным, но Бланш он почему-то нравился. Возможно, она сочинила его особенный образ, как это часто делают женщины, а может быть, действительно обнаружила в нём нечто притягательное для себя. В его внешности сочетались юность и мужественность: мягкие, не завершенные линии лица и тела, но твёрдый подбородок и широкие плечи; густые длинные кудри и чистые детские глаза, но хищные ноздри и плотоядные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять этого Альбера – человека, заботящегося только о своих удовольствиях, не знающего сострадания, не ведающего угрызений совести.

Он относился к той части рыцарства, которая, не проникнувшись духом этого благородного звания, переняла одни лишь кичливые внешние признаки. Эти рыцари покрывали шёлком своих коней, раскрашивали щиты и седла, украшали шпоры и удила золотом, серебром и драгоценными камнями, так что было непонятно: это амуниция воина или более походит на женские безделушки? Такие рыцари, наверно, думали, что мечи их врагов будут отражены золотом? Они думали, что враги пощадят драгоценности на рыцарских доспехах или не смогут пронзить шелка?

Я по собственному опыту знаю, что более всего необходимы воину три вещи: сила, проницательность и осторожность. Он должен быть свободен в движениях и иметь возможность быстро обнажить свой меч. Тогда зачем эти рыцари заслоняли свой взор локонами, похожими на женские, зачем одевались в длинные, стесняющие движения туники, пряча свои нежные холёные руки в просторных и неудобных рукавах?..

Я бы сразу запретил этому Альберу появляться у нас, однако он был любезен и почтителен со мной, подчёркнуто уважительно, к месту и не к месту, отзывался о моих заслугах и тут же прекращал разговор со своими собеседниками, стоило мне начать рассказывать что-либо. Единственное, к чему я мог бы придраться, так это к его манере постоянно вставлять в свою болтовню высказывания древних и современных авторов. Я скоро убедился, что он ни одно из произведений, которые якобы знал, не прочитал и вряд ли представлял, о чём в них идёт речь. Но, в конце концов, это была простительная слабость: во времена наших дедов дворяне хвалились силой, ловкостью, удачливостью, – теперь в моду стали входить начитанность и образованность. Не гнать же за это из дома молодого вертопраха!

Ухаживания Альбера за моей женой были в духе времени: он повсюду распространялся о её красоте, посвящал ей стихи, а бывая у нас, с нарочитой услужливостью исполнял даже незначительные просьбы Бланш; он не отходил от её кресла, ловя малейшее слово, сказанное ею, и вздыхал, глядя на неё. Это было в порядке вещей, почти все наши дамы обзавелись тогда подобными «пажами», и если бы Бланш осталась без своего «пажа», надо мной, пожалуй, стали бы смеяться, – в этом моя жена была права.

Насколько далеко могли зайти отношения такого «пажа» и его «дамы сердца», я не хотел вникать; повторяю, я был уверен, что моя Бланш не допустит никаких опасных вольностей. Ослеплённый гордыней, я слишком высоко вознёс мою супругу, – именно мою, принадлежащую мне! – а более того, слишком высоко ценил себя, – сильного, умного, великодушного, прославленного, – так что сама мысль об измене такому человеку, то есть мне, была дикой и кощунственной.

Из-за этой же гордыни я мысленно смеялся над Альбером; я подозревал, что его уважение ко мне напускное, неискреннее, и что он ухаживает за Бланш с дурными намерениями, но его ожидало, в чём я нисколько не сомневался, позорное поражение. Глупец, я не понимал, что поражение и позор ждут меня, и я сам готовлю себе эту участь!

* * *

Робер поправил рукава своей куртки, потеребил воротник рубахи и, бросив молниеносный взгляд на Фредегариуса, с мрачной решительностью проговорил:

– Я убил их обоих, мою жену и её поклонника.

– Боже мой! – выпалил Фредегариус, покрываясь смертельной бледностью.

– Разве я не предупреждал вас, что вы принимаете исповедь у величайшего грешника? – губы Робера тронула кривая усмешка. – Да, я обагрил свои руки кровью женщины. Станете ли вы теперь слушать окончание моего рассказа?

– Господь всемилостив, – монах с усилием поднял глаза на Робера. – Продолжайте, мессир.

– Да, всемилостив… – неопределенно сказал Робер, а лицо его было суровым. – Хорошо, я доскажу до конца… Весной того страшного года я не ездил с нашей обычной шумной компанией в леса и луга. Меня чрезвычайно занимало учение Святого Августина о благодати, и я дни напролёт просиживал за книгами. Бланш этим не интересовалась, она слушала меня лишь из вежливости, а мне не хотелось говорить с ней о пустяках. Поэтому когда она попросила, чтобы я разрешил её отлучаться из замка без моего сопровождения, я с радостью согласился.

Эти поездки иногда занимали два-три дня. В таком случае ехала свита – дворяне из охраны, слуги, повара, шуты, музыканты, – а на ночь устраивался небольшой лагерь, с шатрами и наскоро сооружёнными беседками. Отпуская Бланш в эти поездки одну, без меня, я рисковал вызвать пересуды, но со всё той же надменной гордыней думал, что они не запятнают мою честь, ибо возникнув на пустом месте, скоро умрут.

Прошла весна, настало лето. Я стал замечать, что поведение Бланш изменилось. Она всегда любила красивые наряды, но сейчас начала менять их один за другим, выбирая вызывающие, броские платья. Её новый гардероб мне совсем не нравился, но она не обращала внимания на моё недовольство. Помимо того, она перестала советоваться со мной, сделалась заметно холоднее, в то же время у неё появилось раздражение по отношению к моим привычкам: так, она с насмешливой ненавистью воспринимала теперь мои учёные занятия и с презрением смотрела на мои книги. Неожиданно в её речи проскальзывали слова и выражения, которых раньше не было, и возникли суждения, которые были чуждыми для нашего семейного мира. Я объяснял это влиянием общества, до последнего момента ничего не подозревая.

Прозрение было ужасным. Жарким июльским днём я вышел во внутренний дворик замка, чтобы посидеть в тени деревьев, вдохнуть аромат цветущих роз и послушать, как журчит вода в ручье. И вдруг я увидел на скамье свиток пергамента, обронённый кем-то. Не представляя, какой удар меня ожидает, я развернул пергамент, и вот что за стихи я прочитал:

Дама и друг ее скрыты листвой

Благоуханной беседки живой.

«Вижу рассвет!» – прокричал часовой.

Боже, как быстро приходит рассвет!

– Не зажигай на востоке огня —

Пусть не уходит мой друг от меня,

Пусть часовой дожидается дня!

Боже, как быстро приходит рассвет!

– Милый, в объятиях стан мне сдави,

Свищут над нами в ветвях соловьи,

Сплетням назло предадимся любви,

Боже, как быстро приходит рассвет!

– Дышит возлюбленный рядом со мной,

В этом дыханье, в прохладе ночной

Словно бы нежный я выпила зной.

Боже, как быстро приходит рассвет!

…Дама прельстительна и весела

И красотой многим людям мила,

Сердце она лишь любви отдала.

Боже, как быстро приходит рассвет!

Вначале я решил, что это послание принадлежит кому-нибудь из моих молодых дворян, который вспоминает свои любовные шалости с подружкой, но ниже были строки, от которых у меня потемнело в глазах, и кровь бросилась в голову:

«Моя дорогая, несравненная Бланш! Эти стихи посвящены нашей первой ночи любви, которая имела такое сладостное продолжение. Как говорит Вергилий, всё побеждает любовь, покоримся же и мы её власти.

О, мадонна, вспомните историю о Тристане и Изольде, над которой вы проливали слёзы, орошая ими моё плечо! Как они любили друг друга, как были верны своему чувству! Тристан нарушил ради своей возлюбленной клятву, данную своему господину, великому королю Марку. Девственная любовь Изольды, предназначенная Марку, досталась Тристану, ибо для любящих нет иной клятвы, кроме клятвы любить того, к кому влечёт сердце!

Влюбленные. Художник Данте Россетти

Не так ли и вы, моя прекрасная Бланш, во имя любви отвергли клятву супружеской верности, что насильно вырвали у вас перед алтарем? Ваш престарелый муж грубой силою получил то, на что не имел права. Безобразное явление – старческая любовь, как говорит Овидий, и он же прибавляет:

Всякий влюблённый – солдат, и есть у Амура свой лагерь.

Возраст, способный к войне, подходящ и для дела Венеры.

Жалок дряхлый боец, жалок влюблённый старик.

Тех же требует лет полководец в воине сильном

И молодая краса в друге на ложе любви.

Когда я пишу вам эти строки, я вспоминаю ваши дивные плечи, лебединую шею, вашу упругую грудь, которую грешно, право же, скрывать под платьем! Не могу дождаться упоительного мгновения, когда под сенью ночи страстные поцелуи и нежные ласки воздадут вам должное.

Сегодня я буду в ваших покоях. Не беспокойтесь, всё приготовлено для этого, ни одна живая душа не узнает. Как только ваш старик уедет, откройте окно в своей комнате; я буду недалеко от замка, я увижу и приду.

О, пусть солнце быстрее бежит по небесной сфере, пусть скорее наступит закат! Я весь горю, я дрожу от нетерпения. Ваш, только ваш до последнего дыхания – Альбер».

* * *

Я отбросил мерзкий листок в сторону. Мне было трудно дышать, я разорвал ворот камзола. Бог мой, Господь всемогущий, за что?!.. Разве я не любил свою жену, разве не отдал ей всё что имел?! Как подло, как низко она со мной поступила! Неужели этот глупец, этот паяц лучше меня? Чем он привлёк её, почему она предпочла его?!..

Я вспомнил вдруг битву с сарацинами, в которой едва не погиб. С яростными криками они набросились на нас со всех сторон; меня окружили трое всадников, – вверив свою душу Господу, я принял бой. Мой меч, как сверкающая молния, разил направо и налево, но сарацинская пика пробила мой нагрудник. Я упал на землю и призвал Спасителя; теряя сознание, я шептал Его имя и был счастлив умереть за него.

А этот Альбер, – чем он прославился, какие подвиги совершил? Желторотый юнец, никогда не слышавший звона мечей на поле битвы, не сражавшийся за веру, не подвергавший во имя Христа свою жизнь опасности… И как он посмел назвать меня престарелым мужем и обвинить в том, что я грубой силою принудил Бланш выйти за меня? Что он понимал в любви? Смазливый красавчик, чем он милее меня – воина, рыцаря, служителя Господа и преданного слуги любви, наконец! Я тоже могу кое-что вспомнить из Овидия: «Рада барану овца, быком наслаждается тёлка, а для козы плосконосой сладок нечистый козёл».

Я расхохотался, как безумный: вы не знаете, подлые прелюбодеи, как я отомщу вам! Пусть я навеки погублю свою душу, но я заставлю вас раскаяться; вы достойны смерти за свою подлость, и вы умрёте, – я буду вашим палачом!..

Плеснув в лицо воды из ручья, я стал обдумывать план мести. Мои мысли были холодными и жестокими. Я сегодня собирался поехать в бенедиктинский монастырь, чтобы найти нужные мне сочинения Святого Августина, и остаться там на день-два. Бланш, предупреждённая о моей отлучке, была уверена, что ей никто не помешает встретиться с любовником, а он, судя по письму, нашёл способ проникнуть в замок.

Как он это сделает? У него, наверно, есть пособники?.. Но об этом позже: сейчас важно, что Бланш останется с ним наедине после моего отъезда. Они меня не ждут, – очень хорошо; я застану их на месте преступления, так что отпираться будет бесполезно.

Значит, мой план таков: я уезжаю из замка, не показывая вида, что мне известно о предстоящем свидании; затем я незаметно вернусь, проникну в комнату Бланш – и пусть свершится правосудие, божеское и людское!..

Поспешно подняв пергамент, забытый Бланш, – какая неосмотрительность с её стороны! – я пошёл к себе, разжёг камин и бросил мерзкий лист в огонь. Прежде чем сгореть, он корчился в языках пламени, а я смотрел на него со злобной усмешкой. Несмотря на июльскую жару, меня трясло в лихорадке; я выпил стакан крепкого вина, чтобы унять дрожь. Бланш ни о чём не должна была догадаться, иначе всё сорвётся.

Мне удалось блестяще разыграть представление с отъездом: я даже позволил изменнице прикоснуться губами к моей щеке, хотя мне хотелось в этот момент схватить Бланш за глотку и задушить. Однако предательница не должна была умереть одна – с ней отправится на тот свет её любовник!

* * *

Выехав из замка, я направил моих дворян вперёд, к монастырю; я сказал им, что хочу поразмышлять в одиночестве. Они не удивились, я часто делал так и раньше. Когда они скрылись за поворотом дороги, я сделал большой круг по лесу и подъехал к северной стене замка, где деревья подступали почти вплотную ко рву. Здесь, в густых кустах орешника был потайной лаз, о котором было известно лишь мне: по нему можно было пробраться в замок, прямо в подземелье главной башни.

Оставив моего коня в лесу, то есть на съедение волкам, я отправился по узкому пыльному ходу и вскоре благополучно достиг цели. Из подвала я поднялся по особой лестнице, о существовании которой тоже никто не знал, кроме меня. Открыв люк, я очутился на чердаке башни, а отсюда спустился в жилые покои. Около них никого не было: видимо, Бланш отослала слуг, чтобы они не мешали её свиданию. Стараясь не стучать каблуками по плитам пола, я подкрался к дверям комнаты изменницы и замер. Я услышал приглушенный женский смех и мужской голос: птички были в клетке.

Проверив, легко ли ходит меч в ножнах, я осторожно дотронулся до дверей – они были заперты изнутри. Тогда я схватил один из напольных бронзовых подсвечников, что стояли по обеим сторонам дверей, и пробил им себе путь, как тараном: двери с треском распахнулись, я вошёл в комнату Бланш. Любовники сидели на кровати, обнявшись, в их одежде был виден беспорядок. При моём появлении они отпрянули друг от друга, но рука Бланш осталась в руке Альбера, и я заметил, как крепко, до белизны сжались их руки.

Первым моим желанием было убить обоих преступников канделябром, но я сообразил, что это будет нелепо и даже смешно – убить жену и её любовника бронзовым подсвечником! Нет, это должна была быть казнь, а не безумное убийство из ревности, поэтому я отбросил в сторону канделябр и выхватил меч.

– Мессир! – закричали в один голос Бланш и её смазливый красавчик: она с испугом, а он с угрозой.

Представьте себе, он вздумал мне угрожать: он полагал, что может быть опасным для меня! Несмотря на трагическое положение, это меня рассмешило: я едва сдержал приступ нервного хохота. Подтолкнув к молодому негодяю стул, на котором висела его перевязь с мечом, я сказал:

– Защищайся, и пусть свершится правосудие!

– Нет! – возопила Бланш и ещё крепче вцепилась в его руку.

Тогда я наставил свой меч на изменницу и прорычал:

– Значит, ты умрёшь первая!

Она взвизгнула и забилась в угол кровати; Альбер, между тем, вырвав свою руку из руки Бланш, обнажил меч и сделал выпад против меня.

Я мог убить его сразу же, но рассудил, что это была бы слишком легкая гибель для него; я хотел, чтобы он почувствовал весь ужас смерти, чтобы он умирал медленно и мучительно. Я вёл с ним жестокую игру, то отступая к дверям, то прижимая его вплотную к кровати. Наконец, я решил, что достаточно наигрался: мой меч вначале проколол ему плечо, а затем разрубил левую щёку; в глазах Альбера я увидел не только боль, но и страшную тоску, предчувствие погибели.

– Умри же, негодяй! – воскликнул я, но тут Бланш с пронзительным криком вдруг кинулась к нему. В следующий миг всё было кончено: мой меч пронзил их обоих.

Бланш билась в агонии, с её губ капала кровавая пена; взгляд умирающей выражал страдание и упрёк. На мгновение моё сердце дрогнуло, но лишь на мгновение, уступив место суровому торжеству. Выпустив меч, я с чувством выполненного долга смотрел на два уже бездыханных тела. Потом я вышел из комнаты, чтобы более никогда не заходить в неё.

* * *

– Но это был честный поединок: вашей жертве был дан равный с вами шанс, – попытался возразить Фредегариус, взволнованный рассказом Робера. – Что касается вашей жены, то она погибла случайно.

– К чему лукавить, святой отец? Это было именно убийство, предумышленное убийство, – покачал головой Робер. – Я взял на себя роль Провидения и роль палача. У моих жертв не было ни малейшего шанса уцелеть; я бы убил их так или иначе. То что картина убийства приняла вид честного поединка, а моя жена будто бы погибла случайно, таит соблазн и искушение для меня, – сам дьявол мне шепчет: «Ты не виноват, тебе не в чем каяться; а если и есть грех, он, право же, не велик». Нечистый и вам нашептал такие слова, святой отец, коли вы их произнесли.

Нет, не будем себя обманывать: из гордыни, тщеславия, ревности и злобы я совершил убийство. Я мог бы рассчитывать на снисхождение, быть может, если бы покаялся в содеянном перед всем миром и перед святой церковью, но я не сделал этого. Вы первый человек, которому я открыл свою страшную тайну, а раньше я молчал о ней даже на исповеди. В миру же моё преступление было вовсе не замечено…

– Не замечено? – удивился Фредегариус.

– Не замечено, – подтвердил Робер. – В ночь после убийства я напился допьяна в своих покоях и заснул тяжелым сном. Скажу откровенно, мне не снились кровавые призраки, и я не молил о запоздалом прощении свою жену, но когда я проснулся поутру, мой прекрасный замок показался мне настолько отвратительным, что я уничтожил его.

– Вы уничтожили свой замок? – Фредегариус удивился ещё больше.

– Да, уничтожил, – кивнул Робер. – Я сжёг его не для того чтобы избавиться от двух трупов и следов преступления, а от непреодолимого отвращения к этому обиталищу двойного греха: прелюбодеяния и убийства.

Я отослал всех слуг и поджёг замок: ходил из комнаты в комнату, поджигая всё, что могло гореть. Лишь на книги у меня не поднялась рука, их я сохранил.

Мои дворяне, вернувшись из монастыря, где они так и не дождались меня, прибыли в самый разгар огненного буйства. Они оторопело пялились на пожар и спрашивали меня, как это могло произойти? Я отвечал, что в замке начало проявляться колдовство, и мне был голос свыше, приказывающий сжечь это колдовское место.

По их лицам я понял, что они сомневаются, в здравом ли я уме? Но тут произошло нечто, рассеявшее их сомнения: из бушующего пламени с жутким воем выскочил маленький человечек с длинной опалённой бородой, и разом пропал, как провалившись сквозь землю. Я признал в нём домового, жившего у нас, однако дворяне решили, что это злой дух, и, стало быть, мои слова о колдовстве правдивы и разумны.

Я видел и ещё кое-что, чего не заметили другие: когда пламя охватило целиком главную башню, в поднимавшемся к небу дыму мелькнули две фигуры, женская и мужская, – в мгновение ока они взмыли ввысь и растаяли в небесной синеве. Я понял, что это души убиенных мною Бланш и Альбера покинули наш грешный мир, в то время как их тела были погребены в гигантской огненной могиле. Думаете ли вы, что я хотя бы теперь попросил прощения у моих жертв? Нет, я отослал их на суд к Господу, перед которым и сам скоро предстану во всей своей скверне.

– Но почему их никто не хватился? – продолжал недоумевать Фредегариус.

– Ну, отчего же, не хватились? Хватились. Однако дьявол, продолжая помогать мне, чтобы вернее погубить меня, всех запутал, как только он умеет это делать, – невесело усмехнулся Робер. – Неведомый пособник Альбера среди моих приближенных держал, конечно же, язык за зубами, но слухи о связи Бланш с Альбером, тем не менее, ходили по округе. После того, как моя жена исчезла бесследно, а одновременно пропал и Альбер, соседи стали говорить, что Бланш сбежала с ним. Нашелся человек, который видел, как они садились на отплывающий в Англию корабль; правда, другой человек утверждал, что они уехали в Италию на большой повозке, запряжённой четвёркой лошадей.

Родственники Альбера и Бланш боялись встретиться со мной, соседи притворно мне сочувствовали, однако мне было всё равно. Два месяца я жил в монастыре, помогая монахам в заботах о сиротах и больных, но в каком-то отрешении и душевной пустоте. Затем я навсегда простился с родными краями.

* * *

– Мессир! Святой отец Августин! Уже утро, пора завтракать. Я вам принесу еду, – монах вздрогнул от громкого голоса стоявшей в дверях Изабель.

– Чуть позже, девочка! Я позову тебя, подожди на кухне, – ответил ей Робер.

После того как её шаги затихли на лестнице, он сказал:

– Вы хотите спросить, как она попала ко мне, и почему мы живём здесь? Очень просто. Оставив родину, я отправился в странствия, не взяв собой ни одного человека, даже оруженосца. Я выбирал самые опасные дороги и ездил в самые гиблые места, но нигде не попал в серьезный переплёт, – несколько мелких приключений не в счёт. Так я добрался до здешних мест, которые оказались ещё более глухими, чем наши, и этим понравились мне.

Господь подал мне знак, чтобы я остался тут навсегда. Увидев заброшенный замок на острове, я стал расспрашивать крестьян, чей он. Представьте же себе моё удивление, когда выяснилось, что владелец замка и земель на побережье – я. Оказывается, я уже давно сделался им: после смерти дальнего родственника, не имевшего прямых наследников. Лучшего пристанища для себя я не мог и желать; вступив во владение, я намеревался дожить здесь остаток своих дней.

Однако в замке уже был обитатель: вы догадались, что я говорю об Изабель. Она жила совсем одна, питаясь рыбой, которую ловила, да хлебом, что иногда давали ей сердобольные крестьяне. Откуда она пришла, кто были её родители, почему она оказалась в этом замке, – никому не было ведомо. Признаться, меня не очень-то устраивало такое соседство, но выгнать бедняжку было бы слишком жестоко.

Девочка больна: её ум слабенький, она несвязно говорит, плохо владеет правой рукой, да и передвигается неуверенно; кроме того, порой её сотрясают жестокие судороги, наподобие пляски Святого Вита. Я смог отчасти облегчить её страдания: от судорог я даю ей пить настойку из редьки, спаржи и салата, свекольный сок с мёдом, а также прикладываю к её вискам ломтики репы; для того чтобы рука Изабель лучше работала, я применяю растирания с пчелиным ядом; дабы развить речь девочки, я подолгу беседую с ней.

Я сильно привязался к этому несчастному ребёнку; убогим и больным плохо живётся в окружении сильных и здоровых: в лучшем случае, скрытое презрение, а в худшем, насмешки и издевательства сопровождают их. Редко, редко встретишь искреннее сочувствие.

– Люди злы по недомыслию и отсутствию любви, – заметил Фредегариус.

– Не стану с вами спорить, – сказал Робер. – Замечу только, что Изабель сама ушла от людского общества, чего она не сделала бы, если бы ей было хорошо с людьми. Она и меня вначале дичилась и даже старалась спрятаться при каждом моём появлении, но после привыкла, поверила мне и по-своему полюбила меня.

Милое дитя, она стала утешением и радостью моего глухого тёмного существования! Я уразумел одну непреложную истину: всемилостивый Бог так устроил наш мир, что несчастная любовь всегда является предвестником любви счастливой, – правда, счастье может прийти с неожиданной стороны.

* * *

…Да, заботы об Изабель приятны для меня, однако мне не даёт покоя тревожная мысль: что станется после моей кончины с бедной девочкой? Я не боюсь умереть, но оставить её одну, беспомощную и слабую, мне страшно, – продолжал Робер. – Я долго искал, кому бы доверить судьбу Изабель, когда я оставлю этот мир, но никак не находил, – вот почему я сказал, что вы, святой отец, посланы мне Господом. Иногда за одну ночь можно лучше узнать человека, чем за всю жизнь; мне кажется, что я давно знаком с вами. Если бы вы, ваш монастырь, пообещали бы мне позаботиться о моей Изабель, пристроить её в какую-нибудь женскую обитель или в другое место, где её не будут обижать, – я был бы вам очень признателен. Можете ли вы оказать мне эту великодушную услугу? – Робер взглянул на монаха.

– Не сомневайтесь, мессир. Мы о ней позаботимся, – голос Фредегариуса дрогнул.

– Благодарю вас, святой отец, – поклонился Робер. – В свою очередь, я хотел бы составить завещание в пользу вашей славной обители… Прошу вас, не возражайте, это от чистого сердца!.. Во-первых, я отдаю вам распятие, которое изготовлено из куска Животворящего Креста.

– О, мессир! – не в силах сдержаться, Фредегариус встал, подошёл к распятию и снова поцеловал его.

– Во-вторых, я передаю вашей обители все свои книги: в их числе есть очень редкие, вывезенные с Востока, – продолжал Робер. – В-третьих, я завещаю вашей братии этот замок, а свои родовые суверенные земли отдаю бенедиктинскому монастырю, который там расположен.

Моя духовная грамота будет составлена по надлежащей форме, скреплена печатью, а храниться станет у здешнего кюре, который, хотя несколько странен и, по-моему, склонен к мелкому колдовству, но человек добрый и порядочный. Он же известит вас о моей смерти и на первых порах возьмёт на себя заботу об Изабель. Прошу вас не медлить тогда, поскорее прибыть за бедной девочкой и утешить её, насколько возможно.

– Всё будет сделано, мессир, – заверил Робера монах. – Однако вы забыли о заупокойной мессе…

– Эх, святой отец, надо ли служить мессу по такому грешнику, как я! – воскликнул Робер. – Моя душа погублена и проклята: ей нет спасения.

– Это известно одному Богу, – горячо возразил Фредегариус. – Вы грешите против Него, совершая самосуд. С чего вы решили, что не можете молить Господа о спасении? Это большой грех, говорю вам; это бунт против Бога. Мы рабы Его, и Он волен поступать с нами, как хочет: казнить и миловать по своему усмотрению. А вы берёте на себя это право; грех, тяжёлый грех вы совершаете!

– Ну, вот, к моим грехам прибавился ещё один, – добродушно улыбнулся Робер. – Что же, моя исповедь окончена, святой отец. Простите меня, если можете.

– Я отпускаю тебе грехи, сын мой, и пусть Бог простит тебя, – отвечал монах, возложив руки на голову Робера. – Прочтите молитву. «Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твоё…»

– «Да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…» – продолжил Робер.

Эпилог

Как говорит отец Бернард Клервоский: «Если кому-либо моя работа покажется никуда не годной или не отвечающей ожиданиям, я всё же буду удовлетворен тем, что сделал всё, что было в моих силах».

Мои записи были переданы ему в Клерво, и он изволил сказать о мессире Робере: «Вот это поистине был рыцарь без страха, защищённый со всех сторон, потому что душа его была защищена броней веры, тогда как тело защищено броней из стали. Так он был вооружен вдвойне, и не страшен ему был ни дьявол, ни человек. Не потому, что он просто не боялся смерти – нет, он даже жаждал ее. Зачем ему было бояться жизни или смерти, если жизнь для него – Христос, а смерть – благо? Радостно и с верою стоял он за Христа. Но с еще большей радостью предпочел бы он раствориться во Христе и пребывать с ним».

А затем он добавил: «А к чему стремится мирское рыцарство, точнее, эта шайка мошенников и негодяев? К чему, как не к смертному греху победителя и вечной смерти побеждённого?.. Причиной их войн и раздоров являются необоснованные вспышки гнева, жажда пустой славы или страстное стремление обладать земными благами. Что же это за чудовищная ошибка, и что за неуёмное стремление, заставляющее их сражаться с таким упорством и размахом, – и всё это лишь ради смерти и греха! Несмотря на всю их броню, незащищенной остается их совесть».

Когда же отца Бернарда спросили, достоин ли мессир Робер почитания, подобно другим боровшимся за веру героям, он воскликнул в сердцах: «Какая несчастливая победа: одолев врагов веры христианской, сдаться перед пороком, позволяя гневу и гордости победить себя!».

Исходя из этих слов достопочтенного, уважаемого и признанного во всём христианском мире отца Бернарда, наша братия решила содержать записи о мессире Робере в потаённой комнате библиотеки, – там, где хранятся сочинения, нежелательные для всеобщего ознакомления, дабы не было смущения умов.

Последняя же воля мессира рыцаря была выполнена мною в точности. После вскоре последовавшей его смерти блаженная девица Изабель была принята в женскую обитель Святой Марии, мать-настоятельница которой обещала заботиться об этой девице должным образом. Распятие, содержащее часть Животворящего Креста, помещено в главном приделе нашего храма; сюда приходят сотни паломников, и есть уже случаи исцеления болящих и прочие чудеса.

По мессиру Роберу была отслужена панихида, и я, грешный, часто поминаю его в своих молитвах: «Упокой, Господи, душу раба Твоего Робера, и даруй ему Царствие Небесное! Ибо сказано: «Душе не надо умирать вместе с телом. Нет, умереть должна душа, которая грешна!». Аминь».

Алиса – женщина-воин

Введение

В Средневековье у девушек из простонародья участь была не слишком завидной: тяжёлая работа и бесконечная забота о множестве детей. Тем не менее, бывали случаи, когда они участвовали в военных походах на равных с мужчинами. На это указывает, в частности, описание аль-Кади аль-Фадиля, личного летописца Салах ад-Дина (Саладина), выбившего крестоносцев из Палестины. Он пишет о воительницах-крестоносцах: «Они мужественны и выносливы, и пока не снимут одежды, не распознать в них женщин».

В ходе Третьего крестового похода был создан рыцарский Орден для женщин, который назывался Order of the Axe – Орден Топора (основное оружие сражавшихся, боевой топор). Замужним женщинам были даны одинаковые рыцарские права с их мужьями, незамужним – с их отцами и братьями. Это был боевой рыцарский женский Орден, опознавательным знаком которого было изображение красного топора на тунике. Членов Ордена называли Cavalleras, Equitissae и Militissae. Для них был учреждена форма, напоминавшая форму капуцинов, они были освобождены от налогов, получили право участвовать в тех же сборах, что и мужчины, и передавать рыцарский титул по женской линии. Известно, что в 1472 году, при осаде бургундцами Бове, атака была отбита под руководством Жанны Аше, члена Ордена Топора. Орден никогда не был расформирован: предполагается, что он исчез сам по себе, со смертью последней женщины-рыцаря.

У другого женского Ордена – Рыцарей Святой Марии было несколько наименований: The Order of the Blessed Virgin Mary, the Order of Saint Mary of the Tower и the Order of the Knights of the Mother of God. Женщины в этом Ордене носили звание militissa (воительница).

В Орден Сантьяго со времени его основания (1175 год) принимали женатых рыцарей, и вскоре были созданы отдельные женские подразделения с женщинами во главе. Орден был основан для защиты паломников, его обязанностью было сражаться с сарацинами, но, помимо обязанностей военных, Орден исполнял обязанности по устройству ночлега паломников. Женщины носили в Ордене звание commendadora. Этот Орден существует по сей день.

Женщины были и в Тевтонском Ордене; они полностью принимали стиль орденской жизни и его дисциплину. В начальный период женщины Ордена выполняли обязанности лекарского и обслуживающего персонала, но в 1190 году в Тевтонском Ордене появились военные женские подразделения.

В Англии женские подразделения были у Ордена Госпитальеров. Женщин-рыцарей там называли soeurs hospitalires. Их крепость-монастырь в Бакленде существовала до 1540 года, когда была закрыта вместе с остальными монастырями в ходе религиозной реформации Генриха VIII.

В Англии существует также знаменитый Орден Подвязки, рыцарями которого между 1358 и 1488 годами стали 68 женщин. Поскольку отметка Ордена делалась на могильных камнях его членов, известны практически все женщины-рыцари этого Ордена, причём, рыцарство в те годы всегда предполагало серьёзную подготовку.

Вооружённые женщины – частые персонажи европейского рыцарского эпоса. Самая известная женщина-рыцарь – Брадаманта, сестра рыцаря Рено де Монтабана. Её приключения стали частью двух важнейших поэм эпохи Ренессанса – «Влюблённый Орландо» (автор Маттео Боярдо) и её продолжения «Неистовый Орландо», принадлежащей перу Лудовико Ариосто.

История, о которой рассказывается далее, произошла в ходе войны Алой и Белой розы в Англии, однако отдельные военные действия затрагивали и Францию. О Жанне д’Арк, прославившейся в Столетнюю войну, знают все, но о женщине-воине Алисе знают немногие, хотя эта история не менее интересна.

* * *

Деревня возле церкви Всех Святых, расточающих благодать своими подвигами во имя Господа, была маленькой и грязной. Она тонула в низине, заполненной жирным влажным чернозёмом, который, будто море, катил на деревню тяжёлые волны. Они затопляли крестьянские хижины по самые крыши, но если по морским волнам можно передвигаться на лодке или корабле, то по земляным – нельзя. В сухую и жаркую погоду жители Всесвятского, как попросту называли деревню в округе, могли ещё выбраться из своей деревни, – туда, где за пригорком с тремя тополями начиналась широкая холмистая равнина, – но во время дождей безвылазно сидели дома, не имея ни возможности, ни желания дойти даже до своих соседей.

Жанна д’Арк. Художник Джон Милле

Жизнь Всесвятского была подчинена незыблемым правилам, которые не менялись от сотворения мира. Главным из них было не принимать никаких перемен: все знали, чего ждать от жизни по старым правилам, но что принесут перемены, не знал никто. Исходя из этого, в деревне подозрительно и враждебно относились к тем, кто пытался отойти от привычного жизненного уклада.

Наводнения, засухи, суровые зимы, болезни и войны не слишком тревожили деревню, ибо забирая людей, они не затрагивали существующий порядок, но порой случалось нечто из ряда вон выходящее, что вызывало волнение, граничащее с ужасом. Последним таким событием был приезд его сиятельства графа, владельца здешних мест; собственно, граф ехал в большое село на равнине, но бурным вечером сбился с дороги и случайное заехал в Всесвятское. До смерти перепуганные жители все до единого выскочили на улицу под проливной дождь с ветром и столпились вокруг своей старенькой церквушки. Дряхлый кюре трясущимися руками отворил дверь, вошёл в храм и зачем-то прочитал «Salve Regina» во имя Богородицы, затем «Confiteor Deo omnipotent» – покаяние перед Господом, и в заключение «Requiem aeterna dona eis, Domine» – поминовение усопших. После этого силы кюре иссякли, он без чувств опустился на приступок перед алтарём, а обитатели Всесвятского превратились в соляные столпы.

Граф, с изумлением наблюдавший эту сцену, спросил, что сельчане справляют сегодня – крестины или поминки? «Как будет угодно вашему сиятельству», – прохрипел староста. Господа из свиты графа сочли этот ответ насмешкой и хотели всыпать, как следует, дерзкому мужику, но его сиятельство остановил их. Внимательно посмотрев на старосту и на других жителей деревни, он сказал, что раздумал здесь ночевать, и велел во что бы то ни стало найти дорогу в большое село. Старосте приказали вести, куда сказано; с трудом поняв, чего от него хотят, он, словно приговорённый к казни, поплёлся во главе графского отряда и скоро скрылся во тьме бури.

Жена старосты, его свояченица, шурин, две взрослые дочери и два зятя всю ночь оплакивали несчастного, однако утром он вернулся в деревню. Его встретили как воскресшего из мёртвых, и если бы это было не при дневном свете, то, пожалуй, впрямь приняли бы за призрак. Он и выглядел, как призрак: бледный, с застывшим взглядом, вздыбленными волосами, оцепенелый. Когда его стали тормошить и расспрашивать, как там всё было, он замогильным голосом отвечал, что проводил графа до села, и показал серебряную монету, зажатую в кулаке. Эту монету пустили по кругу: жители Всесвятского слыхали, что такие деньги существуют, но никогда не видели их. После жена старосты отобрала её у любопытных и припрятала куда подальше, а мужа уложила в постель, растёрла уксусной кислотой, дала выпить горячего вина, а на ноги ему надела тёплые шерстяные носки.

К сожалению, старосту было уже не спасти: невзирая на заботы жены, он скончался через неделю; жена утверждала, что он помер от горячки, но в деревне точно знали, что староста не пережил потрясения, выпавшего на его долю, – да и кто бы мог пережить эдакое происшествие! Оно было таким, что о нём вспоминали потом много лет, раз за разом перебирая подробности и леденея при мысли, что подобный кошмар может повториться.

Без сомнения, приезд графа был действительно самым потрясающим событием в жизни Всесвятского, по крайней мере, за последние сто лет, но, как выяснилось, не для всех столь ужасным: маленькая девочка по имени Алиса, рыжий бесёнок, была в восторге от него. С жадным любопытством рассматривала она графа, сопровождающих его господ и их слуг, – они были так необычно и красиво одеты, они и сами были необычными и красивыми. Стальные нагрудники, шлемы, расписные щиты, мечи в роскошных ножнах и длинные копья с вымпелами; расчёсанные бороды, длинные кудри, чистые румяные щёки и весёлые ясные глаза, – всё это пленило девочку. Когда графский кортеж покидал деревню, Алиса готова была бежать за ним без оглядки, а ночью, в полусне-полубреду, снова и снова видела этих господ и даже говорила с ними.

Со временем эти впечатления потускнели, но не ушли. Возможно, Алиса так и прожила бы свой век, храня их в тайниках души, и лишь порой вспоминая то, что столь сильно поразило её в детстве, однако судьба распорядилась по-другому. Когда Алисе исполнилось семнадцать лет, её жизнь круто изменилась.

* * *

Почти все браки в Всесвятском заключались между родственниками. Кюре давно махнул рукой на существующие ограничения и венчал не только троюродных, но и двоюродных братьев и сестёр. Очень редко девушкам и парням из Всесвятского удавалось найти себе пару на стороне, так что Алисе крупно повезло, когда её просватали за сына мельника.

Водяная мельница стояла на болотистом ручье на другом краю низины, в четверть миле от деревни и, помимо церкви, была главной достопримечательностью Всесвятского. Правда, мельница была ветхая, с полусгнившими, покрытыми слизью колесами, которые натужно, со скрипом вертелись под ленивым напором воды, вытекающей из развалившейся плотины, но по своему положению в деревне мельник равнялся старосте, а сам считал себя выше его.

Мельник приехал в Всесвятское ещё в молодости, так что одни старики помнили, откуда он взялся и почему оказался тут, но он до сих пор держался особняком и любил показать, что он не чета всякой «деревенщине». Летом, в сухую погоду он почти каждую неделю выезжал на воскресную ярмарку в большое село на равнине и привозил оттуда что-нибудь особенное: последним его приобретением была пряжка для ремня, которая отливала чистым золотом. Подпоясав ремнём кафтан, мельник полдня расхаживал по деревне, заводя разговор то с одним, то с другим человеком и стараясь встать так, чтобы пряжка сияла на солнце. Как бы между прочим он сообщал собеседнику, что отдал за неё пять медяков, и с большим удовольствием наблюдал, как от этого сообщения у человека выкатывались глаза и перехватывало дыхание.

Жители Всесвятского и завидовали мельнику, и побаивались его. Всем известно, что на водяных мельницах водятся русалки, кикиморы, черти и всякая прочая нечисть. Мельники издревле водят с ними дружбу, и оттого им сопутствует удача в делах. Никто из деревенских обитателей нипочем не осмелился бы заночевать на мельнице, а мельник жил там постоянно, да ещё со своей семьёй, с женой и сыном.

Конечно, жизнь в таком нехорошем месте не могла пройти бесследно. Жена мельника была сухой, угрюмой и неразговорчивой, деревенские женщины за глаза называли её «Соломой». У неё был всего один ребёнок, Жак-Франсуа, которого она родила очень поздно; на удивление, этот последыш вырос сильным и здоровым, вот только нрав у него был таким же угрюмым, как у матери. В деревне Жак-Франсуа появлялся не часто, тем не менее, этот молчаливый хмурый парень считался здесь лучшим женихом; каждый отец, у которого была дочь на выданье, мечтал заполучить его в зятья. Всех обошёл отец Алисы, рыжий чёрт: он сумел как-то уговорить мельника, и вопрос о женитьбе Жака-Франсуа и Алисы был решён.

На правах жениха Жак-Франсуа стал бывать в её доме. Молодых охотно оставляли одних, при этом будущий тесть подмигивал сыну мельника и сыпал солёными шутками. Несмотря на такую благосклонность и явное поощрение к активным действиям, Жан-Франсуа, оставшись с Алисой наедине, был таким же увальнем, как и на людях. Он мрачно смотрел куда-то в сторону и бурчал что-то нечленораздельное, когда девушка пыталась завязать с ним разговор.

В конце концов, ей это надоело: она решила, что коли их с Жаком-Франсуа сосватали, и её отец не возражает против кое-каких вольностей в их поведении ещё до свадьбы, то глупо терять время просто так. Алиса была крепкой здоровой девушкой, в её жилах кипела молодая кровь, а что такое любовь, и как это делается, в деревне знали с пелёнок.

* * *

Когда отец и мать Алисы в очередной раз оставили её с глазу на глаз с Жаком-Франсуа, она спросила его:

– Скажи, у вас, на мельнице случаются разные… истории?

– Что? – пробурчал он.

– Наши кумушки рассказывают, что на мельнице, хоть это и страшное место, днём можно неплохо провести время. Они говорят, что мешки с мукой – удобное ложе для кое-каких забав, и твой отец не прочь развлечься, пока идёт помол. А его жене, твоей матери, будто бы всё равно, что творится у неё под носом: она сидит дома и на мельницу не заходит.

– Что? – снова просипел Жак-Франсуа, на этот раз побагровев.

– Признайся, а ты любезничал раньше с девушками? – продолжала допытываться Алиса. – На мельнице или ещё где?

– Что? – насупился Жак-Франсуа.

– А ну-ка, проверим, – Алиса села к нему на колени и впилась поцелуем в его губы.

– О-о-о! – вырвалось у него, и он застыл, как вкопанный.

Алиса обняла его и стала гладить по спине, но он по-прежнему сидел, как истукан. Тогда она взяла его руки и положила себе на спину.

– Ну же! Обними меня, как следует!

Жак-Франсуа начал робко гладить её.

Так продолжалась долго: Алиса целовала и ласкала его, но Жак-Франсуа всё гладил, да гладил ей спину, едва касаясь платья. Тогда она опять взяла его руки и положила себе на грудь.

– Ну же, – повторила она и поцеловала его так страстно, как могла.

Жак-Франсуа задрожал.

– М-м-м, – промычал он и сильно стиснул её.

Алиса вскрикнула:

– Эй, полегче! Оторвать хочешь?

– О! – простонал он. – Это… О-о-о!..

Он продолжал ласкать её грубо и неуклюже, пока ей это не надоело.

– Хватит! Успеем ещё наиграться, – Алиса оттолкнула его и встала. Поправляя платье и вытирая губы, она сказала: – А ты совсем не умеешь целоваться: ясное дело, с девушками ты раньше не любезничал. Наши деревенские парни посмелее тебя. Как же мы дальше-то с тобой будем?

– Я… Ну это… Я… – Жак-Франсуа не нашёл, что ответить, и беспомощно развёл руками.

– А на вид такой крепкий, – усмехнулась Алиса. – Я думала, что муженёк у меня будет хоть куда.

– Да я… это… – пробормотал Жак-Франсуа.

– Ладно, свадьба назначена, не отменять же её? – решительно сказала Алиса. – Ну, а после свадьбы… Там видно будет.

* * *

Сэру Арчибальду в последнее время не везло, хотя до этого его жизнь была отмечена многими удачами.

Он родился в Англии в знатной семье; уже в девять лет был представлен королю, взявшему его под своё покровительство. Благоволение короля не оставляло Арчибальда и впредь: за верную службу он был отмечен многими наградами, получил и земельные владения. Это множило число врагов и уменьшало число друзей сэра Арчибальда, ибо нет ничего более вредного для дружбы и питательного для вражды, чем зависть, но он с холодной усмешкой наблюдал людское непостоянство. Обладая мужеством, отвагой, военным талантом и незаурядной физической силой, он полагал, что сможет одолеть своих соперников, даже если они все разом нападут на него. Впрочем, он старался не допустить этого и сам нападал то на одного, то на другого, нанося им чувствительные поражения.

После смерти короля сэр Арчибальд без колебаний признал власть его малолетнего наследника, несмотря на то, что многие в Англии переметнулись на сторону королевского брата. В последующие тридцать лет сторонники юного короля и сторонники его дяди отчаянно сражались между собой, и сэр Арчибальд играл далеко не последнюю роль в этой ожесточённой борьбе. В конце концов, дядя короля умер, – умер и сам король, успевший состариться, пока половина страны воевала за него, а половина – против. Погибла и большая часть сражавшихся, после чего оставшиеся в живых призадумались и решили избрать единого претендента на престол.

Сэр Арчибальд, который, как ни странно, уцелел в этой длительной войне, совершенно растерялся, узнав о её завершении. Кому было теперь хранить верность, ведь никого не осталось из тех, кому он давал клятву?.. Тогда, найдя какого-то дальнего родственника последнего короля, – расслабленного старика, не помышлявшего о троне, – сэр Арчибальд признал его своим повелителем и повёл солдат сражаться за него. Увы, солдаты не оценили этого высокого порыва: в первом же бою они перешли на сторону неприятеля. Арчибальду было предложено сдаться, однако он не сложил оружие и продолжал отбиваться до тех пор, пока не упал от сыпавшихся на него со всех сторон ударов.

Его былые соратники, почувствовав к нему жалость, взвалили бесчувственное тело рыцаря на коня и отправили в ближайшую деревню, уверенные, что сэр Арчибальд вскоре испустит дух. Однако, получив в дополнение к своим старым ранам ещё двенадцать ран на теле и восемь на голове, он остался жив, только малость повредился рассудком. Встав на ноги, он проклял неблагодарную Англию и отправился на континент, где решил собрать новый отряд, чтобы вернуться на родную землю подобно Вильгельму Завоевателю, но не для личной выгоды, а дабы посадить-таки на трон расслабленного старика, родственника последнего законного короля.

К большому разочарованию сэра Арчибальда, во всей Европе ему не удалось сыскать и десятка человек, готовых сражаться за него. Тем не менее, сэр Арчибальд не терял надежды, – его имя кое-что значило, и люди всё же шли к нему. Среди них встречались настоящие рыцари: чего стоил, например, Клеменс, – это был очень хороший рыцарь! Единственным его недостатком была чрезмерная любовь к прекрасному полу, – не возвышенная, но вполне плотская, земная, – однако суровый Арчибальд, сам никогда не позволявший себе плотских утех и не познавший радостей семейной жизни, прощал Клеменсу этот недостаток.

В последние месяцы они дрались за могущественного герцога Раймонда: по его приказу отряд Арчибальда совершил поход по тылам неприятеля, чтобы разорить их, внести сумятицу и страх перед решительным наступлением герцога. Противник бросил в погоню за отрядом свою лучшую конницу; она уже дважды настигала его, и он понёс существенные потери в стычках с ней. Отрываясь от преследования, воины Арчибальда прошли через широкую холмистую равнину и неожиданно оказались во Всесвятском.

* * *

Заметив вражеское войско, жители деревни припрятали то немногое, что могло привлечь чужаков и что можно было быстро припрятать, – самое ценное и без того было надёжно спрятано, – после чего надели на себя худшее, что у них имелось, и приготовились к встрече. Война была для них обыденным делом, на долю каждого поколения выпадало несколько войн: будут грабежи, будет насилие, убьют, возможно, кого-нибудь, – что же, таково Божье наказание за грехи и надо терпеливо сносить его. Так учил кюре, и так считали сами жители Всесвятского. «Вражеские солдаты придут и уйдут, а мы останемся. Другие пусть сопротивляются, если хотят, а мы переждём», – говорили они, радуясь своему терпению и своей хитрости.

Ни встречая ни малейшего сопротивления, воины Хромого Арчибальда входили в дома и брали всё, что хотели. Особенным вниманием пользовались деревенские женщины и девки, ими не брезговали и рыцари: рыцарю не подобает невежливо обращаться со знатными дамами, но с деревенщиной нечего церемониться. Пронзительный женский визг раздавался в деревне; мужчины морщились и делали вид, что их это не касается, – куда же от этого денешься? После каждого вражеского нашествия во Всесвятском рождались дети от чужаков, и ничего тут не поделаешь…

Алиса спряталась от незваных гостей на мельнице: отец велел ей бежать туда, когда солдаты вошли в деревню. Мельник был крайне недоволен приходом своей будущей снохи:

– Самому бы уцелеть, а тут ещё она навязалась, – сказал он жене. – А главное, как бы не нашли кубышку с деньгами.

Жена молча поджала губы.

Жак-Франсуа поднялся с Алисой на чердак.

– Ты бы это… Отошла от окна, что ли, – проворчал он. – Из деревни увидят.

– Я хочу посмотреть, – возразила она.

– Чего там смотреть, – буркнул Жак-Франсуа. – Нечего там смотреть…

Алиса упрямо продолжала стоять у чердачного оконца. Было видно, как солдаты шныряют по деревне, несут какие-то вещи; отчаянно кудахтали и летели по улице куры; от крайнего дома тащили козу, она упиралась всеми четырьмя ногами, мотала головой и жалобно кричала. Иногда на дорогу выскакивала, вопя, растрёпанная женщина; вслед за ней выбегали солдаты, догоняли её и утаскивали обратно во двор.

Но не это занимало Алису: она не могла оторвать взгляд от рыцаря на белом коне. В сияющих доспехах этот рыцарь неспешно ехал по улице, будто не замечая того, что творилось вокруг. На таком расстоянии Алиса не могла разглядеть его лицо, но была уверена, что он молод и красив.

Её сердце сильно забилось. «Это он», – вдруг подумалось ей, – и тут же их взгляды встретились. Это было невероятно, но Алиса была уверена, что рыцарь разглядел её, – в следующий миг он пришпорил коня и направился к мельнице.

– Дождалась? – испуганно сказал Жак-Франсуа. – Говорил тебе, не стой у окна.

Алиса отошла от оконца и села на табурет. «Да, дождалась», – проговорила она про себя, с радостным и тревожным волнением ожидая того, что будет дальше. Вот стук копыт приблизился к мельнице, вот скрипнула дверь, вот раздался голос мельника: «Приветствуем вас, господин. Мы живём скромно, у нас ничего нет». Вот шаги рыцаря послышались на лестнице, вот он взошёл наверх. Алиса встала ему навстречу, – да, она не ошиблась, он был молод и красив.

– Это моя невеста, господин. Так это… Чтоб значит… – просипел Жак-Франсуа.

– Пошёл вон, – коротко приказал ему рыцарь, и Жак-Франсуа послушно, как собака, подчинился.

– А ты прямо-таки красавица! – сказал рыцарь, с восхищением глядя на Алису. – Рыженькая, чертовски хороша! А какие милые у тебя губки: должно быть, твой поцелуй сладок, как мёд.

Он подошёл к ней обнял и поцеловал. Алиса затрепетала; вначале она хотела оттолкнуть его, но потом обмякла в его крепких объятиях и ответила поцелуем на поцелуй.

– Ты страстная, – сказал рыцарь. – Как тебя зовут?

– Алиса, – прошептала она.

– Полюби меня, Алиса, как я полюбил тебя, – он подхватил её и понёс в угол на сваленные там мешки. Алиса, глядя ему прямо в глаза, обняла его за шею…

Когда всё окончилось, рыцарь потрепал Алису по щеке и ласково произнёс:

– Ты была девственницей: что же ты не предупредила, я был бы нежнее с тобой.

– Как твоё имя? – спросила Алиса.

– Клеменс, – отвечал он.

– Клеменс… – повторила она.

– Возьми вот это, – Клеменс протянул ей золотую монету. – Тебе на приданое. И скажи своему жениху, чтобы он не сердился. Он счастливее меня, впереди у вас ещё столько восхитительных ночей.

Алиса с презрением отбросила монету:

– Не надо!

– Как знаешь, – беспечно сказал Клеменс. – Прощай. Мы скоро выступаем.

Алиса ничего не ответила. Он хотел поцеловать её, но она отстранилась от него.

– Прощай, – ещё раз сказал он и ушёл.

* * *

Через два часа отряд Арчибальда покидал деревню. Жители Всесвятского стояли у домов и угрюмо, исподлобья глядели на последние приготовления солдат к отъезду.

– Быстрее, быстрее, чёрт возьми! – торопил их сэр Арчибальд, в полном боевом облачении уже сидевший на своей лошади. – Погоня не за горами. Пошевеливайтесь, дьяволы!

– Успеем, – лениво возразил ему Клеменс, развалившись в седле своего коня.

– Всё? – спросил сэр Арчибальд, когда солдаты были готовы. – Пошли!

В этот момент кто-то тронул Клеменса за ногу. Обернувшись, он увидел Алису.

– Чего тебе, красавица? – спросил он, улыбаясь. – Хочёшь, всё-таки, получить на приданое?.. На, возьми две монеты, – ты того стоишь!

– Нет, – сказала Алиса. – Я поеду с тобой.

– В уме ли ты, красавица? – удивился Клеменс. – Мы солдаты, мы воюем. Зачем мы тебе, зачем ты нам?

– Я поеду с тобой, – твёрдо ответила Алиса. – Если ты меня прогонишь, я всё равно буду идти за вами.

– Очередное приключение? – недовольно проговорил слышавший весь этот разговор сэр Арчибальд. – Прогони её и поехали!

– Я умею ходить за больными, я могу перевязывать раны, – быстро сказала Алиса. – Я могу штопать одежду и готовить еду. Я многое могу, – она провела рукой по бедру Клеменса.

Он пристально посмотрел на неё, и, усмехнувшись, обратился к сэру Арчибальду:

– А что? В самом деле, возьмём её с собой. Она может быть полезна нам.

– Женщина в отряде? Хуже этого быть ничего не может, – отрезал сэр Арчибальд.

– А мы попробуем. Если она будет мешать нам, мы всегда успеем её прогнать, – не сдавался Клеменс, и, не дожидаясь ответа сэра Арчибальда, сказал Алисе: – Ну-ка, становись на стремя и залезай ко мне в седло! Эх, как у тебя неловко это получается!

Рыцарь с дамой. Художник Джон Уотерхаус

Солдаты засмеялись, и тут же послышался испуганный голос матери Алисы:

– Алиса, ты куда, опомнись!

– Я ей хорошего жениха сосватал, а она вон что! – вмешался отец. – Но, может быть, у неё такая судьба? Я и сам бы рванул из нашей деревни, да уж поздно…

– Рыжая ведьма, – отчётливо произнёс находившийся здесь же мельник.

– Сука! – закричал Жак-Франсуа.

Солдаты снова засмеялись, а Алиса, залезшая, наконец, в седло, села бочком спереди Клеменса, обняла его за талию и бросила:

– Ну же, вперёд!

– Ого! – удивился он и тронул коня.

Сэр Арчибальд покачал головой и тяжело вздохнул.

* * *

Отбившись от погони, отряд Арчибальда вышел на земли герцога Раймонда и встал лагерем вблизи границы. Сэр Арчибальд решил посвятить время отдыха усиленным занятиям по военному делу, ведь отряду в ближайшем будущем предстояло выполнить свою главную миссию – высадиться в Англии и возвести на английский трон законного государя. Однако, как ни старался сэр Арчибальд, он не смог обеспечить в лагере должные порядок и дисциплину: уставшие в походе солдаты нипочём не желали день напролёт махать мечом и копьём. К тому же, отдых обещал быть непродолжительным: очень скоро герцог Раймонд должен был начать большую войну.

За время похода у солдат накопилось кое-какое добро, так что они надеялись, сбыв его перекупщикам, вознаградить себя за тяготы и опасности военной жизни. Перекупщиков долго ждать не пришлось: едва лагерь был раскинут, они слетелись сюда, как осы на сладкое. Вслед за ними пришли торговцы всякими вещами, нужными и ненужными, которые солдаты стали скупать с немыслимым азартом: так, например, один из них купил большой серебряный абажур для свечей, с прорезями в виде драконов, другой – дюжину оловянных ложек в сафьяновом футляре, а ещё трое солдат купили вскладчину медную ванну, с хохотом таскали её по лагерю, а затем наполнили вином и угощали всех желающих.

Вскоре прибыли и торговцы святым товаром: монахи с чётками, образами и кусочками мощей, оберегающих от гибели в бою и от ранений. Но раньше всех в лагере появились женщины лёгкого поведения: они знали, что солдаты, удовлетворявшие свои мужские потребности в походе мимолётными связями и насилием, за одну ночь настоящей любви готовы отдать всё, что у них есть. Так оно и было: говорили, что некий воин отдал куртизанке бесценный золой кубок, за который можно было бы купить целый дом.

Сэр Арчибальд, с неудовольствием наблюдавший за буйным разгулом в лагере, не мог понять, как это солдаты могут забыть о высокой цели – освобождении Англии – во имя целей столь низменных, но из опыта многолетних военных действий он вывел заключение, что подобное поведение свойственно тем, кто постоянно рискует своей жизнью. Скрепя сердце, он вынужден был закрывать глаза на все эти безобразия, требуя от солдат хотя бы исправного несения караульной службы, но вот с чем он смириться никак не мог, так это с поведением своего любимца Клеменса. Из-за рыжей девчонки тот совсем потерял голову: целыми сутками Клеменс не выходил из своего шатра, и оттуда всё время слышались разговоры и смех, а то ещё похуже – стенания и вскрики.

Что нашёл благородный господин в простой деревенской девке? На взгляд сэра Арчибальда, в ней не было ничего, что обычно ценится рыцарем в даме: где изысканная утончённость, где нежная томность, где интересная бледность, где хрупкая фигура, где тихий голос, – где, наконец, знание возвышенной поэзии и божественной музыки? Да и женское ли дело – таскаться за своим возлюбленным по военным дорогам?

Сэр Арчибальд никогда не слышал о таких случаях, – прекрасная дама дожидается своего рыцаря дома, а эта рыжая бестия, то в седле, то пешком, проделала весь путь с отрядом. Юбку подвязала поясом на талии, подол укоротила настолько, что видны были лодыжки; на голову надела какую-то шапку, вроде шлема, закрывающую уши и шею, а за плечами – мешок. Правда, в этом мешке было кое-что полезное: корпия, холщовая ткань и снадобья для раненых, а кроме того, бутыль с крепким вином, – глоток крепкого вина необходим перед боем, – однако солдаты и сами справились бы, обошлись бы без этой рыжей чертовки. «Зря я согласился, когда она напросилась к нам в отряд», – думал сэр Арчибальд, решив ещё раз потолковать с Клеменсом.

* * *

Сэр Арчибальд направился к его шатру; в этот момент полог отодвинулся, и Клеменс с Алисой вышли наружу.

– На ловца и зверь бежит, – проворчал про себя сэр Арчибальд.

– На ловца и зверь бежит, – громко сказала Алиса. – Сэр Арчибальд, мы шли к тебе. Прикажи, чтобы Клеменс научил меня ратному делу. Я хочу научиться стрелять из лука, сражаться мечом и копьём. Я буду воевать вместе с вами.

Сэр Арчибальд остолбенел.

– Что ты хочешь? – переспросил он.

– Я буду воевать вместе с вами, – повторила Алиса.

– Твой ум повредился, женщина! – воскликнул сэр Арчибальд. – Мало того, что ты осквернила наш отряд своим присутствием, ты хочешь окончательно нас опозорить? Где это видано, чтобы женщина сражалась наравне с мужчинами? Мы уж как-нибудь обойдёмся без такой помощи!

– А я докажу, что женщина умеет также сражаться и умирать, как мужчина, – упорно продолжала Алиса. – Я докажу, что женщина умеет обращаться не только с веретеном и иголкой.

– Ты сошла с ума! – закричал сэр Арчибальд. – Господь создал мужчину, чтобы он сражался, а женщину – чтобы она рожала детей и занималась домом! Мужчина носит штаны, а женщина – юбку.

– А я надену мужскую одежду, в ней удобнее воевать, – не сдавалась Алиса.

– Церковь не допускает такого, – вмешался Клеменс. – Это грех.

– Какой же грех в том, чтобы одежда была удобной? – немедленно возразила Алиса. – От того, что я надену штаны, я не перестану быть женщиной.

– Что ты понимаешь в богословии? – возмутился сэр Арчибальд. – Замолчи и не греши!

– Я ничего не понимаю в богословии, но знаю, что женщина должна следовать за своим мужчиной, как нитка за иголкой. Мой мужчина – воин, и я стану воином, – сказала Алиса. – Я буду там, где он. Я пойду в бой вместе с ним.

– Это неслыханно! – сэр Арчибальд схватился за голову. – Это ты её надоумил? – он посмотрел на Клеменса.

– Да что ты, сэр Арчибальд, я пытался её отговорить, но это бесполезно, – Клеменс пожал плечами. – Разве можно справиться с этой рыжей кошкой?

– Вот ведьма! – выругался сэр Арчибальд.

Алиса и бровью не повела.

– Если вы не захотите обучить меня, я научусь сама. Если вы прогоните меня, я вернусь. Если вы запрёте меня, я убегу и всё равно приду к вам, – сказала она. – Я буду сражаться вместе с моим рыцарем, я стану его оруженосцем, – она взяла Клеменса под руку.

– Да ты с ним даже не обручена! – вскричал сэр Арчибальд. – Подумай – кто он, и кто ты? Ты живешь с ним в грехе!

– Разве Клеменс женат, разве я замужем? – возразила Алиса. – Если бы я была благородная дама, он женился бы на мне, но и без этого мы муж и жена перед Богом и людьми.

– Это так, – лицо Клеменса вдруг просияло, и он счастливо улыбнулся. – Алиса мне как жена, а может быть, больше, чем жена.

– Господи, да когда она успела тебя так опутать! Ведьма, настоящая ведьма, – выдохнул сэр Арчибальд.

Глаза Клеменса блеснули, он схватился за меч, но Алиса ещё твёрже сжала его руку, и тогда он совладал с собой и сказал сэру Арчибальду:

– Тебе не повезло, ты не знаешь, что такое любовь. К ней идут всю жизнь, от самого рождения, и она не заканчивается со смертью. Любовь вечная, как Бог.

– Я не умею говорить так гладко, но всем сердцем чувствую, что это правда, – Алиса прижалась к плечу Клеменса.

«Колдовство», – подумал сэр Арчибальд, но уже не осмелился произнести это вслух.

– Я обучу тебя военному делу, – сказал Клеменс Алисе. – Из тебя выйдет хороший воин, – усмехнулся он.

– Боже мой, но что о нас станут болтать? – проворчал сэр Арчибальд, сдаваясь. – И как же Англия? Представить невозможно, что освобождать Англию и восстанавливать закон в ней будет женщина!

– До освобождения Англии ещё далеко, – улыбнулся Клеменс. – А пока нас ждёт война под знамёнами герцога, будем готовиться к ней.

* * *

Битва между войсками герцога и его противника состоялась на лугу, с одной стороны которого был лес, с другой – река. Противник сумел занять более выгодную позицию около леса, в котором можно было спрятать подкрепление, а в случае поражения – рассеяться и отступить с наименьшими потерями. Герцогу Раймонду пришлось встать у реки; это было очень опасно: если бы солдаты не выдержали натиска неприятеля, он опрокинул бы их в воду и перетопил, как котят. В кратком слове перед боем Раймонд сказал, что отступать некуда, но, прибавил он, мы и не помышляем об отступлении. До сих пор мы не потерпели ни одного поражения, а это свидетельствует о том, что Бог на нашей стороне. Господь низверг Люцифера с небес и отправил его в ад, – отправим же и мы туда тех, кто выступил против нас.

Солдаты приветствовали слова герцога одобрительными криками, и сражение началось. Первыми вступили в бой лучники: они забросали противника стрелами, он отвечал тем же. Рыцари смотрели на перестрелку со снисходительным презрением, ибо убивать врага на расстоянии было недостойно для благородных господ, впрочем, они понимали, что лучники делают нужное дело.

Выпустив весь запас стрел, лучники уступили место пехоте; противник здесь перехватил инициативу, его воины перешли в наступление. С дикими воплями, потрясая копьями и прикрываясь деревянными щитами, неприятельские солдаты набросились на солдат герцога. Завязалась отчаянная драка, в которой обе стороны сражались жестоко и яростно; даже у робких страх уступил место неистовому желанию драться и победить.

В какой-то момент неприятель стал одерживать верх: ступая по телам павших воинов, он приближался к реке. Тут в бой пошла его тяжёлая конница: разогнавшись на лугу, она с ходу врезалась в расстроенные ряды герцогского войска. Рыцари герцога приняли основной удар на себя; каждый из них дрался за десятерых, однако у противника сил было явно больше.

Неприятель уже был уверен в своей победе, но герцог Раймонд приберёг для него неприятный подарок: отряд сэра Арчибальда под оглушительные звуки труб и литавр атаковал вражеское расположение. Этого неприятель не ожидал, он был уверен, что все войска Раймонда втянулись в бой у реки, и поэтому оставил у леса лишь небольшое прикрытие, правда, из отборных воинов, хранителей главного знамени. Они мужественно приняли удар сэра Арчибальда и сразили немалое число его воинов, но скоро погибли один за другим. Главное знамя, покачнувшись, упало на землю.

Ход боя сразу же изменился: противник оказался меж двух огней, и дух его был поколеблен падением главного знамени. Бросая оружие, пехота врага бросилась врассыпную; вражеские рыцари оборонялись до последней возможности и, в конце концов, сдались на почётных условиях. Триумф герцога Раймонда был отмечен роскошным пиром: стол для благородных господ был поставлен в трёх соединённых шатрах; для солдат были поставлены столы на лугу.

* * *

На пиру по правую руку от себя герцог Раймонд посадил сэра Арчибальда как главного героя сегодняшнего дня. В честь него был провозглашён первый тост; герцог был подчёркнуто любезен со старым рыцарем и разговаривал с ним запросто, как с равным.

– Не сомневаюсь, сэр Арчибальд, что вы освободите Англию, – говорил Раймонд. – С вашим умением, с вашим опытом, с вашими людьми это будет не трудно.

– О, ваша милость, благодарю вас! – отвечал сэр Арчибальд, не замечая тонкой насмешки. – Дай Бог, чтобы это свершилось.

– Да, ваши люди храбрецы. Я не сомневаюсь, что в Англии они будут сражаться, как львы, но и сегодня они дрались отлично. Взять Клеменса, – продолжал Раймонд, – он молод, но уже настоящий боец! Я видел, как он, спешившись, сражался сразу с двумя рыцарями и победил их. Со временем его имя будет греметь по всей Европе… А каков его оруженосец: вовсе юнец, а дрался не хуже опытного воина. Где Клеменс нашёл эдакого молодца? Давно он с ним?

Сэр Арчибальд закашлялся.

– Немного давно, а немного недавно, – отдышавшись, сказал он.

– Как это? – не понял герцог. – Вы говорите загадками, сэр рыцарь.

– Никаких загадок! – испуганно воскликнул сэр Арчибальд. – Просто он его оруженосец, вот и всё.

– Да? – Раймонд удивлённо посмотрел на сэра Арчибальда. – А как зовут этого юношу?

– А… – хотел, было, сказать сэр Арчибальд и поперхнулся. – Я забыл… Года мои немалые, ваша милость.

– Вот как? Вы забыли? – ещё больше удивился Раймонд. – Хорошо, мы сами его спросим. Позовите ко мне Клеменса и его молодого оруженосца, – приказал он слугам.

Клеменс и его оруженосец подошли к герцогу; Клеменс почтительно поклонился ему, оруженосец последовал примеру рыцаря.

– Господин рыцарь, вы показали сегодня незаурядную отвагу и мастерство, – торжественно произнёс Раймонд. – Я велел своему летописцу отразить ваш подвиг в описании нашего сегодняшнего сражения. Со временем ваше имя будет греметь по всей Европе, сказал я сэру Арчибальду и повторяю это вам.

– Вы слишком добры ко мне, ваша милость, – отвечал Клеменс. – Вы преувеличиваете мои заслуги.

– Нисколько, – ваши дела ярче моих слов, – возразил герцог. – Но мы также обратили внимание на вашего оруженосца: несмотря на свою юность, он дрался не хуже опытного воина. Как тебя зовут, удалец? – обратился он к оруженосцу.

– Ал… Алоиз, – запнувшись, ответил оруженосец.

– Давно ли ты служишь рыцарю Клеменсу?

– Мне кажется, всю жизнь, – сказал оруженосец.

– Как мило, – усмехнулся герцог Раймонд. – Видно, что он предан вам всей душой, – повернулся герцог к Клеменсу. – Где вы нашли такого чудесного юношу? Из него выйдет настоящий рыцарь, и, к тому же, он статен и красив; будь на нём женское платье, я принял бы его за девицу. Смотрите-ка, и зарделся, как девушка! – Раймонд с улыбкой взглянул на оруженосца. – Не смущайся, Алоиз, юность и красота – преходящие дары, так умей пользоваться ими. У тебя есть дама сердца?

– У меня есть большая любовь, – оруженосец бросил мимолетный взгляд на Клеменса. Тот сделал испуганное лицо, а сэр Арчибальд закашлялся в кулак.

– Что же тут такого? Когда ещё любить, как не в юности? – по-своему понял их герцог. – Да и что за рыцарь без любви, разве она не вдохновляет его? Он сражается во имя Господа, но посвящает подвиги своей даме… Не смущайся, Алоиз, – повторил Раймонд, – ты идёшь верным путём. Люби, служи своему рыцарю, будь отважен в бою, – что может быть лучше для тебя?

– Да, ваша милость, – склонил голову оруженосец, пряча лукавый блеск глаз.

– Отлично. Можешь рассчитывать на моё покровительство, – как и вы, господин Клеменс, – сказал герцог, делая знак, что они могут удалиться.

– Славная пара, – проговорил Раймонд, когда они ушли. – Эти двое молодых людей хорошо подходят друг другу; чувствуется, что их связывает настоящая крепкая дружба. Алоиз боготворит своего старшего товарища и господина, а тот относится к нему заботливо и бережно, как к младшему брату. Такие отношения между рыцарем и оруженосцем не часто встретишь; у меня никогда не было такого оруженосца, – вздохнул он.

– Не сомневаюсь, – пробурчал сэр Арчибальд.

* * *

В разгар пира Алиса сжала руку Клеменса и прошептала ему:

– Не пора ли нам уйти, сэр рыцарь? На меня обращают внимание: гости осушили уже не один кубок, а я не опорожнила и первый. Ты же не хочешь, чтобы я напилась допьяна?

– Посидим ещё, здесь так весело, – возразил Клеменс.

– Я пошла, – Алиса поднялась из-за стола. – Твой верный оруженосец будет ждать тебя в шатре. Обещаю, что тебе не придётся со мной скучать…

Когда Клеменс пришёл в шатёр, там было темно, как в погребе.

– Алиса, ты где? – позвал он.

– Зажги свечу, – раздался её голос.

Тусклый свет озарил шатёр; Алиса сидела в походном кресле, закрывшись покрывалом.

– Ну-ка, посмотри, хороша картина? – она скинула покров, и осталась совершенно нагая. Её рыжие волосы, на пиру спрятанные под шапкой, были раскиданы по плечам; кожа Алисы матово блистала в пламени свечи, грудь вздымалась от страстного дыхания.

– Чего же ты ждёшь? – сказала Алиса. – Снимай одежду и иди ко мне!

Несмотря на большой опыт общения с женщинами, Клеменс смутился.

– Ты действительно ведьма, – пробормотал он.

– И я тебе сейчас это докажу, – она облизнула губы и бросила на него влажный зовущий взгляд…

Под утро обессиленный, потерявший счёт времени Клеменс возлежал возле Алисы, а она нежно гладила его плечи, грудь и бедра.

– Мой прекрасный рыцарь, – говорила она. – Я так долго тебя ждала, но теперь ты мой, и никто не отнимет тебя у меня.

– Ты удивительная женщина, – отвечал он. – Я знавал многих дам из высшего общества, но все они – ничто перед тобой.

– Замолчи, – она зажала ему рот. – Я не хочу знать об этих дамах! Я твоя первая настоящая любовь. Ты счастлив со мною? Ну же, отвечай! – она заглянула ему в глаза.

– Я счастлив, – сказал он с блаженной улыбкой, а потом вдруг рассмеялся.

– Ты что? – спросила Алиса.

– Кто бы мог подумать, что разорение какой-то захудалой деревеньки принесёт мне счастье, – отвечал он, продолжая смеяться.

– А я разве могла подумать, что мой рыцарь сам придёт ко мне? – засмеялась и она. – Это доказывает, что нас свёл Бог. Да, я не сильна в богословии, но уверена, что это правда.

Клеменс перестал смеяться, задумался, а после вздохнул.

– О чём ты? – насторожилась Алиса.

– Мне нет дела до мнения людей, – отвечал Клеменс, – но Бог… Что мы перед Богом?..

– О чём ты? – повторила Алиса. – Я не понимаю.

– Что ждёт нас? Долго ли продлится наше счастье? – Клеменс смотрел на первый солнечный луч, пробившийся через щель в пологе шатра. – Раньше я никогда не думал о будущем, – что о нём думать? Как будет, так и будет: главное жить, как подобает рыцарю, и не уронить свою честь. Но теперь, когда у меня есть ты, я боюсь.

– Ты?! Боишься?! – она потрепала его волосы. – Ты ничего не боишься, в мире нет никого смелее тебя. И я ничего не боюсь, – так что же плохого может с нами случиться?

– Наши дни сочтены и записаны у Бога в книге судеб. Если бы нам прочитать эту книгу, – задумчиво произнёс Клеменс.

– Да что с тобой? Ты чего загрустил? – Алиса крепко поцеловала его в губы. – Это у тебя от учёности: мой отец говорил, что от неё один вред. А вот я не умею читать и потому не беспокоюсь о том, что написано в книгах. Тебе двадцать пять лет, мне – семнадцать; мы будем жить долго и будем счастливы. Вот тебе мой сказ!

– Дай Бог, чтобы было так, – Клеменс обнял Алису и прижал к себе.

* * *

Стремясь развить успех, герцог Раймонд двинул своё войско в глубь вражеской территории. Очень важно было занять портовый город, который контролировал морское побережье, поэтому герцог выступил туда с основными силами. Отряд сэра Арчибальда шёл следом для прикрытия: лазутчики донесли, что противник, собрав остатки своего разбитого войска, готовится нанести неожиданный удар по наступающей армии.

Между тем, в отряде сэра Арчибальда далёко не всё было благополучно: победа в битве на лугу досталась дорогой ценой: без того малочисленный отряд сократился почти на треть, а кроме того, должен был нести раненых. Сэр Арчибальд не поспевал за герцогом, и скоро основные части армии были потеряны из вида. Сэр Арчибальд с тревогой оглядывал холмы и утёсы, между которыми петляла дорога, – в любом месте здесь можно было нарваться на засаду.

– Плохая дорога, сэр Арчибальд, – сказал подъехавший к нему Клеменс. – Сражайся я против нас, я устроил бы тут засаду.

– Что ты предлагаешь? – угрюмо спросил сэр Арчибальд.

Отряд рыцарей. Художник Фрэнк Кальдерон

– Спуститься к морю: там есть узкая полоска земли вдоль берега, пойдём по ней. По крайней мере, на нас не нападут со стороны воды, – сказал Клеменс.

– Ты думаешь, нас это спасёт? – на губах сэра Арчибальда появилось некое подобие улыбки.

– Нет, не спасёт, но позволит дольше обороняться, – ответил Клеменс. – И прямо сейчас надо отправить гонца к герцогу Раймонду: пусть нам вышлют подмогу.

– Ты надеешься, что герцог придёт к нам на помощь? Ему нужно спешить к городу, – возразил сэр Арчибальд.

– Если наш отряд погибнет, это будет серьёзная потеря для всего войска. Герцог поможет нам, – уверенно произнёс Клеменс, – но гонца надо отправить немедленно, пока ещё не поздно.

– Я догадываюсь, кого ты хочешь отправить, – сэр Арчибальд оглянулся и кивнул на Алису, которая ехала поодаль. – Твоего оруженосца?

– Да, ты угадал, – так что такого? Кому-то всё равно надо ехать, – пожал плечами Клеменс. – И разве мы не обязаны спасти даму?

– Она не дама, а чёрт знает что, – буркнул сэр Арчибальд.

– Молчи, сэр Арчибальд, а не то мы поссоримся, – оборвал его Клеменс.

– Самое время нам ссорится, – с ехидцей заметил сэр Арчибальд. – Ладно, сделаем по-твоему, – согласился он. – Я прикажу солдатам спуститься к берегу, а ты поговори со своей… э-э-э… дамой.

– …Нет, нет, нет, слышать ничего не хочу! – мотала головой Алиса в ответ на уговоры Клеменса. – Я не поеду!

– Кого мне послать, если не тебя? В этом деле нужна не только смелость, но и ловкость: только ты сможешь пролезть, как дикая кошка, там, где никто не пролезет. В тебе наше спасение, – уговаривал её Клеменс. – К тому же, нападения может и не быть, – возможно, мы преувеличиваем опасность. В любом случае, ты вернёшься еще до заката, мы расстаёмся всего на несколько часов. Поезжай, любовь моя, поезжай, прошу тебя, – он взял её руки и нежно поцеловал их.

– Я не хочу расставаться с тобой ни на минуту, – слабо возразила она.

– Мы никогда не расстанемся с тобой, – ответил Клеменс. – Наша любовь больше, чем вечность, – что такое перед нею смерть?.. Поезжай и не бойся, никто и ничто не разлучат нас.

– Почему ты заговорил о смерти? – насторожилась Алиса.

– Просто так, к слову пришлось… Поезжай же, я приказываю тебе! – возвысил он голос. – И возвращайся к вечеру; мы пойдём по берегу, там ты встретишь нас.

– Хорошо, я еду, – согласилась Алиса. – Я приведу помощь, даже если мне придётся гнать солдат пинками, – сверкнув глазами, добавила она.

– Вот теперь я узнаю тебя, – с улыбкой сказал Клеменс. – Поезжай, с Богом! – он поцеловал Алису и подхлестнул её коня. – Прощай, – прошептал он, глядя ей вслед.

* * *

Как молния, Алиса неслась по дороге; за одним из поворотов какие-то люди пытались преградить ей путь, а когда она, разметав их, поскакала дальше, вдогонку ей понеслись стрелы. Встревоженная Алиса ещё сильнее пришпорила коня; вскоре несчастное животное покрылось мылом и из его носа пошла кровь, но Алиса продолжала свою бешеную скачку.

Конь пал, когда уже была видна замыкающая колонна герцогского войска; Алиса успела спрыгнуть с седла и побежала к солдатам. Узнав её, они проводили Алису к герцогу Раймонду; к своему удивлению, она застала его в полном боевом облачении: оказалось, он уже получил донесение о том, что противник выступил наперерез отряду сэра Арчибальда. Не теряя времени, герцог приказал развернуть арьергард своей кавалерии, чтобы идти на помощь Арчибальду, и сам решил возглавить этот поход.

– Не беспокойся, Алоиз, мы успеем, – сказал он Алисе. – Останься здесь до нашего возвращения, ты устал.

– Нет, ваша милость, я еду с вами, – ответила она. – Только дайте мне коня, своего я загнал.

…На полпути к тому месту, где Алиса рассталась с Клеменсом, на морском берегу была скалистая бухта. Когда герцог приблизился к ней, послышался звук боевого рога. Алиса встрепенулась:

– Это трубит Клеменс, это его рог! – воскликнула она. – Быстрее, ваша милость! – Алиса рванулась вперёд.

– Стой, куда ты один?! – закричал Раймонд. – За ним, за ним! – махнул он рукой своим воинам.

Обогнув скалу, они увидели последние минуты жестокого сражения. Вражеские солдаты добивали тех людей сэра Арчибальда, которые ещё могли держать оружие.

– Клеменс! – взвизгнула Алиса и бросилась в самую гущу боя. С дикой яростью она рубила и колола направо и налево; её вид был так ужасен, что враги завопили: «Демон! Демон войны!», – и побежали прочь. Герцог и его рыцари довершили разгром: более двух сотен вражеских солдат сдались в плен, остальные навечно остались лежать на берегу.

Поднялся сильный ветер; Алиса ходила между грудами тел, всматриваясь в лица убитых. Вдруг она задрожала всем телом и опустилась на колени: перед ней лежал Клеменс. Его тело было искромсано, но лик был прекрасен, выражение неземной одухотворенности застыло на его лице.

– Клеменс, – всё ещё не веря, что он погиб, позвала Алиса. – Клеменс, Клеменс! – повторила она, поглаживая его лоб и щёки. Он не отвечал.

– Клеменс! – отчаянно вскрикнула Алиса. Она сорвала с себя шлем, её рыжие волосы разлетелись на ветру; с рыданием она упала на его тело.

– Женщина! – изумлённо произнёс герцог Раймонд, глядя на эту сцену. – Как я сразу не догадался… Оставьте её, – остановил он своих солдат, которые хотели поднять Алису. – А где сэр Арчибальд, его нашли?

– Да, ваша милость, – ответили ему. – Он без сознания, на нём множество ран, но опасных нет. Он будет жить.

– Хорошо, – сказал герцог. – Окажите помощь ему и другим раненым, а погибших похороним утром. Раскиньте шатры наверху, над морем. Отведите туда пленных и выставите охранение.

* * *

Клеменса со всеми почестями похоронили на высокой скале. Четыре капитана несли его до могилы, а когда она была засыпана камнями, над ней склонили трепещущие флаги, рыцари обнажили свои мечи и провозгласили славу павшему воину. Короткое надгробное слово сказал сэр Арчибальд, которого принесли сюда на носилках.

Алиса стояла в стороне, в женском платье: её вещи были найдены в обозе Клеменса, и по приказу герцога она переоделась. Не стихающий ветер развевал её волосы и вскидывал подол платья; она не замечала этого, её взор был страшен.

– Подойди, – сказал ей Раймонд. Она молча повиновалась.

– Ты совершила большой грех, надев мужскую одежду. Ты совершила ещё больший грех, назвав себя оруженосцем.

Алиса молчала.

– Однако у тебя есть смягчающие обстоятельства, – продолжал Раймонд. – Ты совершила это из-за любви к славному рыцарю Клеменсу, чьё имя не забудется в веках; ты была с ним в боях и походах, и сражалась не хуже мужчины. Поэтому я прощаю тебе прегрешения перед законом, а грехи перед Богом и церковью будешь замаливать сама.

Алиса молчала.

– Благодари его милость, – подсказал ей сэр Арчибальд.

– Благодарю, ваша милость, – бесстрастно произнесла Алиса.

– Скажи, чего ты хочешь? – спросил Раймонд. – В память о твоих подвигах и из уважения к твоей скорби, я исполню твоё желание.

Её глаза странно блеснули.

– Сколько будет двадцать пять и семнадцать? Я не умею складывать, – сказала она.

– Сорок два. Но зачем тебе? – удивился Раймонд.

– Клеменсу было двадцать пять лет, мне – семнадцать. Его жизнь оборвалась и моя кончена. За сорок два года наших загубленных жизней я хочу сорок две жизни тех, кто их загубил, – она кивнула на пленных.

– Ты хочешь, чтобы мы казнили сорок два пленника? – переспросил Раймонд.

– Нет. Я сама хочу их казнить, – горящий взор Алисы обжёг герцога, и он вздрогнул.

– Бог мой! – не выдержал сэр Арчибальд.

– Твоя просьба необычная и страшная, – проговорил Раймонд, отведя глаза. – Я много раз видел казнь, но никогда не видел, чтобы палачом была женщина.

– Вы обещали исполнить моё желание, – сказала Алиса, всё так же прожигая его взглядом.

– Опомнись! – воскликнул сэр Арчибальд, пытаясь привстать с носилок и вновь упав на них. – В бою можно срубить десятки голов, но убивать безоружных?! Палач проклят перед Богом и людьми… Клеменс был мне как сын, – голос сэра Арчибальда дрогнул, – но я не принесу кровавую жертву на его могиле.

– Значит, вы не любили его так, как я. Пусть я буду проклята, но я отомщу за нас, – сказала Алиса. – Вы обещали исполнить моё желание, – повторила она, обращаясь к герцогу.

– Я умываю руки, – ответил герцог Раймонд. – Я исполню твою просьбу, но потом ты покинешь нас. Я никогда больше не хочу о тебе слышать.

– Да будет так, – сказала Алиса.

* * *

Алиса сама выбрала место для казни, – возле могилы Клеменса была небольшая площадка на краю скалы, – и велела принести свой меч.

– Меч маловат. Лучше бы ей взять большой, двуручный, им можно отрубить голову с одного удара, – переговаривались солдаты герцога. – Да, не повезёт тем, за которых она возьмётся. Я видел казнь, когда голову отрубили только с четвёртой попытки, да и то пришлось неумехе-палачу довершить дело ножом… А мне рассказывал один знакомый, подручный палача, что голова всё ещё видит и слышит, когда её показывают толпе, а потом от боли вгрызается в корзину, куда её кидает палач. Этот малый говорил, что корзина после нескольких казней вся бывает изгрызена… А какие гримасы выделывает отрубленная голова! Дергает щеками, подмигивает, что-то шепчет, а иногда шевелит ушами! И смех, и грех… Перестань, разве над этим шутят?.. Смотрите, подвели первого пленного! Сейчас начнётся…

Первый, кого подвели к Алисе, был здоровенный детина с толстой шеей. Ему связали руки и поставили на колени перед Алисой; он не мог понять, зачем это сделали, и лишь когда она подняла меч, до него дошло, что эта девица – палач.

– Нет! – вскричал он. – Только не эта рыжая ведьма!

– Молчи, – процедила Алиса сквозь зубы и ударила мечом.

Удар пришёлся по краю шеи и по плечу, кровь залила лицо казнимого.

– Ведьма, – отплёвываясь, прохрипел он.

– Что я говорил?! – не выдержал кто-то из солдат.

– Замолчите! – прикрикнул на них герцог Раймонд, а сэр Арчибальд отвернулся, чтобы не видеть происходящего.

Алиса ударила ещё раз, и ещё: наконец, голова упала к её ногам. Артерии пульсировали в том месте, где их перерезал меч; глаза казнённого были широко открыты, веки подёргивались, зрачки с немой злобой вперились в Алису. Голова открывала рот и двигала губами, будто собираясь что-то сказать. Через минуту всё было кончено, глаза закрылись, все признаки жизни угасли.

Алиса сделала знак солдатам, и они сбросили голову и туловище с обрыва.

– Первый, – прошептала Алиса.

Второй пленный непрерывно бормотал молитвы, пока его подводили к месту казни, связывали и ставили на колени.

– Господи! – успел воскликнуть он, когда меч опустился ему на шею.

На этот раз удар Алисы был силён и точен, однако кожа на горле пленника не была перебита, поэтому голова повисла у него на груди, как жуткий короб.

– Святые угодники! Боже правый! – снова не выдержали солдаты.

Герцог Раймонд промолчал, сэр Арчибальд упорно смотрел в сторону…

Казнь продолжалась, всё новые жертвы летели с обрыва в море. На Алису невозможно было смотреть: вся забрызганная кровью, с безумным взглядом, она рубила и рубила головы.

К ней подвели последнего, сорок второго пленного. Им был совсем молодой солдат, у которого едва пробивался пушок над верхней губой и на щеках. Юноша был бледен и дрожал; покорно, как ягнёнок, он дал связать себя. Во взоре Алисы что-то переменилось:

– Подождите, – сказала она солдатам, которые хотели поставить юношу на колени. – Сколько тебе лет? – спросила она у него.

– Семнадцать, – фальцетом ответил он.

– Как и мне, – сказала Алиса. – Зачем ты пошёл на войну? Я знаю, почему я пошла, а ты зачем пошёл?

Он вдруг всхлипнул, и крупные слёзы показались у него на глазах. Алиса подняла меч; юноша втянул голову в плечи и сжался, но Алиса лишь разрезала верёвки на его руках:

– Иди, ты свободен.

Он стоял на месте и глядел на неё.

– Иди! – она подтолкнула его в спину.

Тогда он пошёл прочь с ужасной скалы вначале медленно, а потом быстрее и быстрее.

Солдаты засмеялись:

– Эй, давай, беги, а не то поймаем!.. Повезло парню…

– Эта жизнь зачтётся ей перед Богом, – проговорил герцог. Сэр Арчибальд, тоже наблюдавший теперь за Алисой, перекрестился.

Алиса положила свой окровавленный меч на могилу Клеменса.

– Я отомстила за нас. Прощай, – шепнула она. – Помнишь: «Наша любовь больше, чем вечность, – и что такое перед нею смерть?».

Она пошла по тропинке к морю, и никто не посмел остановить её.

* * *

– Я приказал своему летописцу записать всю эту историю, – говорил герцог Раймонд вечером сэру Арчибальду.

– Интересно, куда денется эта безумная? – задумчиво произнёс сэр Арчибальд. – Покончить с собой она не могла, – не тот характер; в свою деревню она точно не вернётся, да и в монастыре ей, пожалуй, делать нечего… Уж не продолжит ли она воевать?..

– Не знаю, – сказал герцог. – Я больше не хочу о ней слышать… Скажите-ка лучше, что будет с Англией? – с лёгкой улыбкой спросил он. – Ваш отряд уничтожен, с кем вы будете освобождать страну?

– Господь даст мне новые силы, – убеждённо ответил сэр Арчибальд, затем не удержался и вздохнул: – Англия, Англия, когда ты станешь свободной?..

Грехопадение Инессы

Введение

Средние века неспроста называют «тёмными». Низкий уровень образованности, голод, войны и болезни – всё это было. Однако и тогда создавались потрясающие произведения искусства, развивалась научная мысль, что предопределило бурный взлёт культуры в конце Средневековья, когда начался Ренессанс.

Причиной Ренессанса стало развитие городов-республик в Италии. Обществу мастеров, торговцев и ремесленников была чужда средневековая система ценностей с аскетической церковной культурой. Прежде всего, изменения коснулись изображения сцен из Священного Писания: их персонажи, включая Деву Марию и Иисуса, стали более человечными, в том числе в физическом плане; это были уже не суровые, лишённые телесных черт божественные образы, но люди из плоти и крови, со свойственными им переживаниями.

Одной из характерных черт Ренессанса стало также отражение в искусстве плотской любви с обнажёнными телами и достаточно вольными сценами. Подобная традиция далеко не сразу была признана, ведь даже во время супружеских интимных отношений женщинам предписывалось церковью носить нижнюю рубашку: «То, что вам позволено трогать, вам не позволено видеть», – объяснял францисканский проповедник Сан-Бернардино из Сиены в проповеди 1427 года, обращённой к мужьям добропорядочных жён. В сказке Пьетро Аретино, написанной около 1520 года, герой и героиня, наконец, снимают нижние рубашки после того, как уже несколько раз довели свои отношения до конца. «Мы разделись догола, целовались и смотрели друг на друга во все стороны».

Тем не менее, всепобеждающая земная любовь становится одной из главных тем Ренессанса. Под неё было подведено философское обоснование: непостигаемый Бог воплощает себя в земной красоте, будь то красота телесная или духовная – одна без другой невозможна. Тем самым языческая богиня Венера становилась аллегорией гласа Божьего, несущего людям откровение прекрасного, через которое спасается душа.

* * *

Инесса росла в богобоязненной семье, где с детства внушались любовь к Господу и соблюдение заповедей. Правда, Инесса никак не могла понять и полюбить Святого Духа, а Бога-отца – такого, каким он был изображен на фресках в церкви, – побаивалась, ибо он выглядел строгим угрюмым стариком, похожим на городского главу, перед которым трепетали все жители города Пизы.

Не в силах справиться с собой, она перенесла свою неразделённую на три ипостаси любовь к Господу на Бога-сына, которого любить было легче всего, поскольку была известна трогательная история его жизни, и сам он был привлекательным молодым мужчиной. Особенно нравилось Инессе его изображение в местном соборе на свадьбе в Кане Галилейской: Иисус сидел за столом такой весёлый, с лучезарным взглядом голубых глаз; он был мил и приветлив, и гости с восторгом поднимали чаши в его честь.

Со временем, когда Инесса уже получила первое причастие, любовь к Иисусу из детской влюблённости перешла в более глубокое чувство. Иисус постоянно был в её мечтах: она обращалась к нему так, будто он жил где-то по соседству и мог в любой момент навестить её. Ночью же он приходил к ней во снах, и сны эти были иной раз столь греховны, что она стыдилась признаться в них даже священнику на исповеди. Сердце бедной Инессы разрывалось пополам: и утаить что-либо на исповеди было очень плохо, и открыться она не могла, тем более, что её исповедник, чрезвычайно любопытный толстый священник с маслеными глазками, вызывал у неё сильное неприятие.

В городе никто, разумеется, не знал о её душевных терзаниях, для всех Инесса была образцом благочестия, её ставили в пример другим девушкам Пизы.

– У наших девиц одни женихи на уме, даже во время службы в храме с парнями перемигиваются, а эта – ни-ни! – говорили соседки. – Никаких глупостей, все мысли о Господе, и грамоте обучена, священные книги читает… Она не от мира сего, прямая ей дорога – в монастырь! Может быть, станет новой святой, заступницей нашей перед Богом.

И лишь старуха Севериора, известная своей ворчливостью, ехидно возражала:

– Ну да, святая! Размечтались! Разве вы не видите бесовского огня в её глазах? Эта девчонка создана не для монастыря, а для греховных страстей – когда-нибудь она вас сильно удивит!

Христос и грешница. Художник Джованни Тьеполо

Но кто слушает Севериору? Она вечно недовольна и ни о ком не скажет ни одного доброго слова, такой уж её нрав. Зато родители Инессы были горды своей дочерью; их огорчало, конечно, что мирские радости чужды ей, а о замужестве нечего и разговор заводить, это не для неё, но путь служения Господу не является ли лучшим из всех земных путей? Аббатиса из монастыря Святой Агнессы именно так разъяснила отцу и матери девушки. Спасение души и место в Царствии Небесном – вот высшая цель человека! И если Инесса идёт к этой цели, возрадоваться следует за дщерь человеческую, превзошедшую многих мудрецов в их гордыне и пустых умствованиях.

Сама Инесса тоже готовилась уйти в монастырь: оставалась сделать последний решительный шаг и принять постриг, но Инесса медлила, будто предчувствуя удивительные изменения в своей судьбе.

* * *

Как-то утром Игнацио, отец Инессы, сказал ей:

– Я пригласил мастера, который должен расписать наш домашний алтарь. Дела идут хорошо, и мы можем себе позволить собственный алтарь в доме. Беда в том, что я ничего не смыслю в житиях святых, да и про жизнь Христа далеко не всё знаю, а твоя мать, хоть и набожная женщина, но разбирается в Писании не лучше меня. На тебя одна надежда – пригляди за этим богомазом, как бы он чего лишнего не написал… Жить он будет у нас в доме, у парня ни кола, ни двора.

– Хорошо, – выдохнула Инесса, чувствуя, как её сердце почему-то остановилось на мгновение. – Но будет ли прилично мне общаться с ним без вашего участия? – спросила она.

– Ерунда! Он всего лишь ремесленник, которого мы наняли, – пренебрежительно махнул рукой Игнацио. – Таких нынче много, живопись и прочие искусства становятся прибыльным дельцем. А ты – хозяйская дочь, и имеешь полное право отдавать ему распоряжения. Не церемонься с ним, пусть работает на совесть, – ну а я, само собой, тебе помогу.

Весь остаток дня Инесса думала, какой он, этот мастер? Умен или глуп? Как себя поведёт? А вдруг он груб или грязен, или имеет неприятные привычки, подобно тому мастеру, что расписывал стены в церкви? Он был знаменитым живописцем, но неделями не менял бельё, спал, не снимая сапог, никогда не мылся и дурно пахнул.

Но почему к ней приходят подобные мысли? Почему этот, как сказал отец, «ремесленник» не выходит у неё из головы? Что за наваждение, – и это перед тем, как она вот-вот примет постриг!.. Пав на колени перед большим распятием в комнате, предназначенной для алтаря, Инесса стала горячо молиться, но таинственный незнакомец вновь и вновь представал в её воображении.

Это было невыносимо. Встав с колен, она попросила у Иисуса прощение и поднялась в свою комнату. Взяв книгу видений блаженной Хильдегарды, она открыла её на первом попавшемся месте и прочла: «Я узрела огромную звезду, сияющую и бесконечно прекрасную, и вокруг неё множество падающих звёзд; все вместе они двигались на юг. И вдруг все звёзды исчезли, сгорели дотла, обратились в чёрные угли, растворились в бездне и стали невидимыми».

То было видение о падении ангелов. Инесса невольно вздрогнула: почему этот отрывок попался ей? Сидя за столом и подперев щёку рукой, она предалась размышлениям о грехах вообще, от которых не могли спастись даже ангелы, и своих грехах, с которыми она не может справиться. В конце концов, с тяжёлым вздохом она сказала себе, что все наши судьбы в руце Божией, и нам остаётся лишь исполнять волю Его.

Отчасти утешившись, Инесса ещё раз помолилась, и решила лечь спать без ужина, дабы сим смирением плоти наказать себя. Тем не менее, она долго не могла заснуть, а потом ей снились сны, в которых не было ни связи, ни смысла, лишь странные движущиеся картины, где всё вспыхивало и перемешивалось, и это было тревожнее, чем если бы снились кошмары, потому что чувствовалось приближение чего-то, что нельзя было понять.

Инесса обычно вставала до рассвета, чтобы час-другой помолиться перед тем, как начнётся день, но в этот раз она проспала. Открыв окно, она увидела, что солнце уже высоко поднялось над крышами, а внизу в доме раздавались голоса, слышались шаги и звуки чего-то тяжёлого, что передвигали с грохотом и стуком. Поспешно одевшись, Инесса спустилась по лестнице и встретилась с отцом, который, гордо подбоченившись, смотрел в открытую дверь алтарной комнаты, где стояли весь испачканный красками стол с банками и кистями, лестница, прислонённая к стене, и три широкие и высокие доски, на которых будут написаны картины.

– А, проснулась! – весело сказал отец, обратившись к Инессе. – А мы решили тебя не будить: в кои-то веки поспишь подольше, грех небольшой! Иди завтракать, а после приходи сюда. Мастер пришёл, скоро возьмётся за работу.

* * *

Когда Инесса, наскоро поев, вошла в комнату, там никого не было. Она взяла одну из кисточек, лежавших на столе, чтобы рассмотреть необычную красную краску на ней.

– Осторожно, это киноварь, в старину её называли «драконья кровь», – раздался голос за спиной Инессы. – Испачкаете платье, не отмоете – так и останется красное пятно.

Инесса живо обернулась и увидела высокого молодого мужчину, который с ласковой усмешкой смотрел на неё. Мешковатая рабочая одежда не только не скрывала, но, наоборот, подчёркивала стройность его фигуры; из-под мягкого берета выбивались пряди густых чёрных волос, а глаза были небесно-голубыми, точь-в-точь такими, как у Иисуса на фреске в церкви.

Дыхание Инессы перехватило, и она едва смогла произнести:

– Я осторожна, я не испачкаюсь.

– Давайте знакомиться, – сказал мужчина. – Меня зовут Мариус, я буду расписывать здесь алтарь. А вы, конечно, дочь хозяина? И зовут вас?.. – он вопросительно посмотрел на неё.

– Инесса, – ответила она.

– Какое необыкновенное имя, – улыбнулся Мариус. – Оно имеет двоякое значение: по-латыни: «Бурная, как стремнина быстрой реки»: а если по-гречески: «Кроткая, как агнец». Какое значение подходит вам?

– Я собираюсь принять постриг, – с вызовом, будто защищаясь от чего-то, сказала Инесса.

– Жаль, что такая красота увянет за монастырскими стенами, но, может быть, этого не случится? – он пристально поглядел на неё. – Мне кажется, первое значение вашего имени важнее второго.

– Откуда вам знать? – всё так же вызывающе сказала Инесса.

– Хороший живописец обязан видеть внутреннюю сущность того, что изображает, иначе ему не облечь это в надлежащие формы. А я – хороший живописец, смею вас уверить, – усмехнулся Мариус.

– Надеюсь! – воскликнул Игнацио, входя в комнату. – Иначе за что я плачу тебе столько?.. Ну, рассказывай, как ты собираешься рисовать?

– Вас интересует, как я буду растирать и смешивать краски, как наносить их, и прочие подробности? – вежливо спросил Мариус, пряча усмешку.

– Да зачем мне это?! – возмутился Игнацио. – Меня не интересуют секреты твоего ремесла… Расскажи, что ты хочешь тут намалевать.

– С вашего позволения, я буду писать алтарные изображения вот на этих трёх досках, – Мариус показал на них. – На центральной я напишу, то есть намалюю, как вы выразились, нашего Спасителя.

– А, распятие! Понимаю, – сказал Игнацио. – Но у нас в этой самой комнате уже было большое распятие, – кстати, где оно?

– Я отнёс его в подвал, – сказал Мариус. – Ведь распятие или, скажем, картина Страшного суда больше подходят для церкви, где собирается много людей. Они должны помнить о муках, которые принял за них Спаситель, и последнем суде, который он совершит по приказу Отца небесного и вынесет окончательный приговор всем когда-либо живущим на земле. Но для домашнего алтаря лучше подойдёт изображение Христа в окружении его близких на небесах, ведь они тоже попали на небеса. Справа стоит Пресвятая Дева и две её сестры – родная, тоже Мария, и двоюродная, Елизавета, а слева – его бабка с дедом, Иоаким и Анна. Некоторые знатоки Священного Писания говорят, что у Иисуса были ещё родные братья и сёстры, общим числом не менее шести, но мы не станем их изображать, ибо это вопрос спорный. Зато за спиной Пресвятой Девы мы поместим Иосифа, земного отца Иисуса, о котором нет сомнений.

– Как тебе это? – Игнацио взглянул на Инессу.

– Такого я нигде не видела, но это не противоречит Писанию, – ответила она.

– Ладно, будь по-вашему, – охотно согласился Игнацио. – У всех, у кого есть домашние алтари, в центре – распятие, а у нас будут Христос с близкими на небесах – пусть люди удивляются!.. Ну, а по краям?

– Сцены из земной жизни Иисуса. Скажем, свадьба в Кане Галилейской и остальное, – ответил Мариус.

– Ага! Как в церкви! – воскликнул Игнацио. – Что же, это можно… А ты чего вздрагиваешь? – спросил он Инессу.

– Ничего, знобит, – повела она плечами.

– В такой тёплый день? Уж не простыла ли ты? Пойди к матушке, пусть она даст тебе вина с имбирём и лимоном, – встревожился Игнацио.

– Я здорова, отец, – ответила Инесса. – Так, пустяки…

– Она здорова, – подтвердил Мариус. – Посмотрите, какие у неё румяные щёки, какие алые губы, как блестят глаза: можете не беспокоиться, ваша дочь в полном здравии.

– Тоже мне, лекарь! – презрительно фыркнул Игнацио. – Хотя, по правде говоря, я и им не доверяю ни на грош… Нет, ты, всё-таки, выпей вина и ляг в постель; иди, не спорь со мной! – повторил он, обращаясь к Инессе. – Ну а ты приступай к работе, – приказал Игнацио, повернувшись к Мариусу. – Помни, если не закончишь алтарь к зимнему Николе, вычту деньги из твоего вознаграждения.

* * *

Инесса провела в постели три дня, отец и мать не разрешали ей вставать. На четвёртый день она, поднявшись по обыкновению до восхода солнца, помолилась и поспешила в алтарную комнату. Мариус был уже здесь; он покрывал доски, предназначенные для алтарных изображений, какой-то едко пахнущей жидкостью.

– Доброе утро, мадонна. Вы, как я вижу, ранняя птичка: подобно жаворонку просыпаетесь с первыми лучами солнца, – сказал он. – Пришли посмотреть на мою работу? Смотреть пока нечего – готовлю доски под роспись. Это не интересное, но очень важное дело: если не приготовить доски как следует, изображение может потускнеть со временем.

– Но вы уже знаете, что напишете? – спросила она. – Кроме свадьбы в Кане Галилейской?

– Вы спрашиваете по велению отца? Он боится, как бы я не написал чего-нибудь лишнего? – усмехнулся Мариус.

Инесса невольно рассмеялась:

– Да, он так и сказал! Но я спросила, потому что мне самой хочется узнать.

– Тогда ответьте: почему вы вздрогнули, когда я упомянул о свадьбе в Галилее? – спросил Мариус.

– Мне кажется, этот один из лучших моментов в жизни Иисуса – счастливых моментов. Ему так мало счастья выпало в земной жизни, – удивляясь своей смелости, ответила Инесса.

– Верно, – кивнул Мариус, – его жизнь уж никак не назовёшь счастливой. Однако были в ней и другие кое-какие радости: любовь, например.

– Любовь? – Инесса снова вздрогнула. – Какая любовь?

Мариус слегка улыбнулся:

– Я имею в виду Марию Магдалину. А вы о чём подумали?

– Разве это правда? – вместо ответа спросила Инесса. – Священник объяснял нам, что Магдалина была обращённая Христом грешница – и только.

– Насчёт обращённой грешницы ваш священник прав, но истинная правда заключается в том, что Магдалина была женой Иисуса, – сказал Мариус. – Мне доводилось бывать во Франции, куда бежала Магдалина со своими сыном и дочерью, детьми Иисуса, после конца его земной жизни; туда же его ученики переправили свекровь Магдалины, Пресвятую Деву. Там до сих пор втайне показывают могилы обеих, а Пресвятая Дева пользуется в этой стране особым почитанием: в честь неё выстроены главные соборы Франции, в которых хранятся её вещи, ставшие реликвиями. В Шартре вы даже можете увидеть её покров, в котором она рожала Иисуса.

– Я слышала об этих реликвиях, но… – замялась Инесса.

– Но не осмеливаетесь поверить? – закончил за неё Мариус. – Отчего? Вам известно, конечно, что жизнь Иисуса покрыта многими тайнами, или есть иная причина того, что вы не хотите верить в его земную любовь?

Инесса смутилась, боясь, что он разглядит то, что было в её душе.

– Так что же вы собираетесь написать на досках по краям? – перевела она разговор на прежнюю тему.

Мариус улыбнулся и отвёл взгляд.

– С левой стороны будут эпизоды детства и юности Иисуса, – стал он рассказывать. – Самые простые эпизоды: на первой картине Мария кормит новорожденного Иисуса грудью; на второй – Мария и Иосиф купают младенца Иисуса, а он смеётся и поджимает ножки. Далее: Иисус, уже научившийся сидеть, играется в колыбели, а мать умиляется, глядя на него. А вот он, подросший, шалит на улице с мальчишками, а на следующей картине Мария шлёпает его за шалости.

Ещё далее – Иисус в плотницкой мастерской помогает отцу, подает ему рубанок и слушает наставления; на следующей картине отрок Иисус проповедует в храме, а учёные-книжники и священники стоят вокруг мальчика и внимательно его слушают.

Наконец, он прощается с родными и уходит в мир для проповеди своего учения; собралась вся семья: отец с матерью, дед с бабкой, тётки – в общем, все кто будут потом вместе с Христом на небесах. Иосиф опечален, Мария плачет – она знает, что должно свершиться предначертанное, сына её ждёт великая судьба, но она предчувствует и страшную участь, которая ему уготована. Иисус просит у неё прощения, ему жаль расставаться с матерью, но он не может по-другому.

– В нашей церкви ничего этого нет, – сказала Инесса. – Единственный эпизод детства, когда совсем маленький Иисус сидит на коленях матери, но у него лицо взрослого человека, он очень серьёзен, а Мария как-то странно улыбается и смотрит куда-то вдаль.

– Это наследие былых времён, когда изображать Спасителя и его семейство можно было лишь по строгим канонам, – кивнул Мариус. – Сейчас, слава Богу, правила смягчились, и мы можем показать Иисуса-человека. В этом же ключе я напишу картины из последних лет его жизни; эти картины будут на досках по правую сторону. На первой из картин Иисус начинает проповедовать на рыночной площади в Коразиме, но на него не обращают внимания, все заняты своими делами. Единственные его слушатели – это блаженный с лицом идиота, удивлённо вытаращивший глаза, да компания молодых повес, которые смеются над Иисусом.

На другой картине он с Петром и Андреем, – которые, как известно, были рыбаками, принявшими учение Христа, – жарит рыбу на берегу Галилейского озера. Берег пустынен и тёмен, никого вокруг нет, лишь эти трое сидят у костра и беседуют.

Дальше он ведёт за собой по улице толпу оборванцев и калек; они невероятно грязны, одеты в рубище и покрыты язвами, к тому же, ругаются и спорят между собой. Городские жители с отвращением сторонятся их, а один почтенный старец укоряет Иисуса за то, что тот привёл в город этот сброд.

Ещё на одной картине Иисуса ругают уже в его родном городе, в Назарете, где никто не верит, что он пророк, а тем более, сын Божий. Горожане пришли на его проповедь как на представление; они хохочут над его словами и подталкивают друг друга локтями, показывая на него.

На следующей картине будет та самая свадьбе в Кане, что так нравится вам. Здесь он отдыхает от всех забот и огорчений: пьёт, ест и веселится. На фреске в вашей церкви он изображён милым и приветливым, таким он будет и у меня, но я покажу ещё его слегка пьяным, а гостей – даже очень пьяными, и оттого-то они в особом восторге от чуда с превращением воды в вино! А что же, – свадьба есть свадьба, чего нам стесняться?

Вино будет и на картине Тайной вечери: в Писании ведь прямо сказано, что оно там было. Дело происходит на захудалом постоялом дворе; Иисус и его ученики сидят за деревянным столом грубой работы, на котором дешёвая снедь и простые глиняные кувшины с вином. Рядом собрались местные пьяницы, учуявшие дармовую выпивку, а под столом бродячие собаки готовы подхватить упавший кусок…

Разговор с Пилатом я тоже покажу, но пока не знаю, каким образом. Ясно одно, здесь будут представлены два мира, Пилат из одного, а Иисус – из другого. В первом – богатство, власть, роскошь, довольство собой и презрение к низшим; во втором – бедность и бесправие, но видна высшая духовная сила.

Последней картиной будет распятие – страшные муки человека, которого большими железными гвоздями прибивают к кресту. Лицо Иисуса обезображено от боли, голова запрокинута вверх, рот ощерился, губы покрыты кровавой пеной. Солдаты, которые распинают его, не обращают на это никакого внимания: они просто выполняют приказ.

– Где же счастье? – сдерживая слёзы, спросила Инесса. – Вы говорили, что он был счастлив.

– Вы, конечно, имеете в виду любовь? – сказал Мариус, – Я не осмелюсь написать любовную сцену здесь, на алтаре – могу представить, что сказал бы ваш отец, увидев её! Однако когда-нибудь я напишу эту сцену на отдельном полотне, и это будет не обращение грешницы, о, нет! Любовь, великая земная любовь станет смыслом и содержанием картины. Правда, мне понадобится натурщица для образа Магдалины: прекрасная, жаждущая любви и всецело отдающаяся ей. Где мне найти такую женщину? – он посмотрел на Инессу.

– Вы переходите границы приличия, – покраснела она.

Мариус засмеялся:

– Поэты, художники и сумасшедшие – одного поля ягоды, так что будьте снисходительны! Но мы заговорились, а мне надо работать: вы не обидитесь, если я продолжу возиться со своими досками?

– Это я должна просить прощения за то, что отвлекаю вас, – возразила Инесса. – Я ухожу.

* * *

На следующий день она сказала отцу и матери, что хочет какое-то время пожить в монастыре. Они не удивились: готовясь к постригу, Инесса уже не раз так делала.

Монастырская жизнь с богослужениями и трудами заставляла забыть всё мирское, и это было отрадно Инессе. Для того чтобы ещё больше отдалиться от мирских мыслей, она почти совсем лишила себя сна, читая по ночам священные книги, а днём с особым рвением выполняла поручаемую ей работу, дабы изнурить плоть.

Монахини с удивлением наблюдали за Инессой; большинство из них хвалили её, но были и те, кто осуждали, говоря, что она либо сильно согрешила в миру, либо хочет показать всем, какая она святая. Впрочем, подобные слова были грехом, и аббатиса наложила епитимью на болтуний.

Сама она с интересом присматривалась к Инессе, пока не решила, что настало время для откровенного разговора. Приведя её в свою келью, мать-настоятельница плотно затворила дверь, перекрестилась на распятие, висевшее над простой деревянной кроватью, знаком предложила Инессе сесть на скамью у стены, и уселась рядом.

– Милая моя дочь, сколько лет я знаю тебя, радуюсь на тебя и горжусь тобою, – начала она. – Когда ты решила принять постриг в нашем монастыре, это был праздник для меня: вот дщерь человеческая, которая во всех отношениях достойна служить Господу, сказала я себе! Чего греха таить, многие попадают к нам от безысходности, отчаяния, или иных земных причин, но в душе этой отроковицы горит священный огонь, она отмечена божьей благодатью: путь служения Богу – её истинный путь, думала я. Да что там! Признаюсь, в мыслях своих я заходила так далеко, что уже видела, как отходя в мир иной, тебе вверяю обитель нашу, ибо к тому времени – если Господь не призовёт меня раньше, – ты будешь пользоваться всеобщим почётом и уважением.

– Матушка! – смутилась Инесса.

Аббатиса взяла её за руку.

– Суетные мысли и гордыня – каюсь! Моя вина, моя вина, моя вина!.. Но что поделать, все мы грешницы: не можем до конца отречься от земных привязанностей, а ты за эти годы стала дорога мне, как родная дочь.

– Матушка! – повторила Инесса со слезами на глазах.

– Твоя мать в муках произвела тебя на свет, выкормила и вырастила тебя, за что ты ей вечно должна быть благодарна, но и я тебе не чужая, правда? – аббатиса погладила её по голове.

– Иногда мне кажется, что вы и есть моя настоящая мать, – сказала Инесса.

– Как приятно слышать! – аббатиса поцеловала её в лоб. – Но до конца ли ты откровенна со мной? – вдруг спросила она. – Ты истово молишься, смиренно трудишься, трепетно читаешь священные книги, – всему этому можно было бы только радоваться, но есть нечто настораживающее в твоём поведении. Я многое повидала в жизни, и многое видела в монастыре: подобное рвение можно объяснить лишь двумя причинами – истовой любовью к Богу, или… – она сделала паузу и пристально посмотрела на Инессу. – Или любовью к земному человеку.

– Нет, матушка, нет! – горячо возразила Инесса. – Я едва знаю его.

– А, значит, он существует! – воскликнула аббатиса. – Так я и думала! Кто же он? Ну, ну, не стесняйся, мне ты можешь признаться во всём.

– Я почти не знаю его, – повторила Инесса. – Он живописец, его пригласил мой отец, чтобы расписать наш домашний алтарь.

– Он молод? Хорош собой? – спросила аббатиса.

– Он молод, а насчёт хорош собой… – Инесса не договорила, засмущавшись.

Мать-настоятельница слегка улыбнулась:

– К тому же, он умен и умеет вести приятную беседу… Бедная моя девочка, как же тебе было не влюбиться? О, я давно замечала в тебе этот огонёк: даже Иисуса ты любишь по-особенному! Я надеялась, что рано или поздно твоя жажда любви утолится через обретение любви надмирной, небесной, но извечный враг рода человеческого попутал все планы. Я не хочу сказать, что твой живописец – слуга Сатаны, но дьявол хитёр, и мы сами порой не замечаем, как попадаемся в его сети. Дочь моя, ты ни в чём не виновата, не казни себя: ты просто поддалась зову своего женского сердца. Однако ты не сдалась, ты боролась и продолжаешь бороться, и я верю, что дьявол будет побеждён!

– Матушка! – Инесса припала к её рукам.

– Милое моё дитя, – растрогалась аббатиса. – Мы справимся с искушением, не сомневайся. Жаль, что ты не можешь принять постриг прямо сейчас, но уже близок июль: в день почитания святой Агнессы ты станешь монахиней.

* * *

Дабы не поддаться искушению, Инесса решила остаться в монастыре до пострига. Родителям она послала весточку через одну из монахинь – каждые субботу и воскресенье они ездили на городской рынок продавать выращенные в монастырском саду овощи и фрукты.

В следующее воскресенье она получила неожиданный ответ от отца. Он просил передать, что как и раньше не станет мешать Инессе в служении Господу, но просит её прийти домой хотя бы ненадолго: он заболел и, не зная, выздоровеет ли, хочет повидать дочь. Сколько себя помнила Инесса, отец никогда не болел, поэтому она сильно встревожилась; получив благословение матери-настоятельницы, она тут же отправилась к Игнацио.

С дурными предчувствиями она вошла в свой дом и тут же увидела отца, который оживлённо беседовал с Мариусом.

– Ага, прибыла! Мы заждались, – сказал Игнацио. – Что это ты решила, не попрощавшись, навсегда уйти в монастырь? Разве так поступают с родителями? Мать все глаза проплакала.

– Так вы здоровы, не заболели? – спросила Инесса отца, ощущая сильный жар во всём теле и стараясь не смотреть на Мариуса.

– Вот ещё, болеть! – фыркнул Игнацио. – Я не бездельник и лекарей к себе не подпускаю: с чего мне болеть?

– Зачем же вы велели передать мне, что заболели? – с укором сказала Инесса.

– А как ещё было тебя вытащить? Пришлось обмануть, – простодушно признался Игнацио. – Ну да это грех небольшой: Бог мне его легко простит, и ты прости.

– Отец очень вас любит, – вмешался Мариус. – Он всё время вас вспоминает; вы должны простить его.

– Не мне судить вас, – сказала Инесса отцу, – но если вы здоровы, я возвращаюсь в монастырь.

– Куда он денется? Успеешь спрятаться за его стенами, а пока побудь дома, – возразил Игнацио. – И не спорь со мной, а то вообще не отпущу!.. Иди к матери, обрадуй её…

Поговорив с матерью, Инесса заперлась в своей комнате. «Мне нет никакого дела до Мариуса, – твердила она себе. – Я просто поживу у родителей, а потом уйду в монастырь. Жизнь во имя Господа важнее для меня всего остального. Я стану служить ему». Стук в дверь прервал её размышления:

– Дочка, выходи! – раздался голос отца. – Иди, погляди, что получается у нашего богомаза, нужен твой совет.

Святая Инесса. Художник Хосе де Рибера

«Мне нет никакого дела до Мариуса», – повторила Инесса, а вслух сказала:

– Иду! Только переоденусь.

Надев платье из дымчатой парчи, которое очень шло ей, она спустилась в алтарную комнату.

– Мадонна! – поклонился ей Мариус. – Извольте взглянуть на мою работу: я успел расписать центральную часть алтаря, пока вас не было дома.

– Я вижу, – сказала Инесса. – Всё, как вы говорили: Иисус в окружении своей семьи на небесах. Очень хорошо написано и цвета яркие, особенно синий.

– Лазурит. Дорогая вещь, его привозят с Востока, цвет действительно необыкновенный, – кивнул Мариус.

– Ты спроси её о том, о чём хотел спросить меня, – подтолкнул его Игнацио.

– Лицо Иисуса ещё не закончено, как вы можете заметить, – сказал Мариус. – Я сомневаюсь, какое выражение ему придать: полагалось бы просветлённое и немного отрешённое: он же на небе, земные страдания кончены, больше уже ничего плохого для него не случится. Но мне хочется, чтобы в лице было сожаление о земной жизни: как бы ни была она тяжела, в ней есть много привлекательного.

– Это верно! – ухмыльнулся Игнацио.

– Главное, о чём он жалеет, – о любви. О простой земной любви, которой уже не будет на небесах, – продолжал Мариус. – Там будет вечная бестелесная любовь, но ведь это совсем другое, как вы считаете? – он посмотрел на Инессу.

Она почувствовала, как вспыхнули её щёки.

– Да, другое… – прошептала она.

– Что? – не расслышал Игнацио. – Чего ты шепчешь? Скажи громко!

– Я вас понял, мадонна, – сказал Мариус, и взгляд его значил больше, чем слова. Инесса затрепетала всем телом; её участь была решена.

* * *

– …Я полюбил тебя с первой минуты, едва ты вошла в комнату, – страстно говорил он ночью, покрывая поцелуями её руки. – Какое мучение было знать, что я могу потерять тебя навсегда!

– И я, и я полюбила тебя! – восклицала она, прижимая его голову к своей груди. – Я хотела убежать, спрятаться, – какая глупая! Если бы ты не пришёл ко мне сегодня, я не смогла бы жить, я умерла бы! Мы никогда не расстанемся, – никогда?

– Никогда! – он обнял её, целуя щёки и губы.

– Любимый мой, единственный мой, – шептала она…

Когда утренней свет озарил комнату, Инесса, усталая и счастливая, с улыбкой спросила:

– Мы грешники? Нас искусил дьявол?

– Нет, – засмеялся Мариус. – Дьявол это зло, а какое зло в любви? Не тревожься, всё будет хорошо.

– Я теперь ничего не боюсь, – возразила она. – Лишь бы быть с тобой рядом.

– Мы всегда будем вместе. Я попрошу твой руки, мы женимся; у нас будет свой дом и много детей, – сказал он, прижимая её к себе. – Ты думаешь, твой отец не отдаст тебя за меня? Отдаст, он человек практичный: он знает, что живописцы сейчас хорошо зарабатывают, и, в конце концов, ему же надо кому-то передать своё состояние? Кому же ещё, как не родным внукам?

Инесса тоже засмеялась:

– Ты такой же практичный, как он, а мне всё равно, что скажет отец, лишь бы быть с тобою.

– Мы всегда будем вместе, – повторил Мариус. – А сейчас мне надо идти: в доме скоро проснутся.

– Побудь со мной немного, – Инесса ещё крепче прижалась к нему. – У нас ещё есть время…

– …Плохо спала? Круги под глазами, – встретил её отец, когда она сошла вниз. – Нельзя так много молиться, ты себя погубишь… А я уезжаю сегодня: прибыл посланец от моих друзей, намечается выгодное дельце, надо срочно ехать. Обещай, что ты не уйдёшь в монастырь до моего возвращения, а не то прокляну!

– Обещаю, – Инесса покорно склонила голову.

– Вот и умница, – он поцеловал её в лоб. – И не спускай глаз с богомаза: пока тебя не было, он работал ни шатко, ни валко. Вот, где он сейчас, например? Поди, спит, бездельник!

– Не беспокойтесь, отец, я придумаю, как его занять, – сказала Инесса.

…Мариус быстро рисовал что-то грифелем на небольшом листе.

– Ты мне покажешь? – спросила Инесса, сидевшая перед ним.

– Какая ты нетерпеливая! – ответил он. – Подожди немного, последние штрихи… Смотри, – он снял лист с подставки и повернул к ней.

– Это я? – выдохнула она. – Как красиво!

– Тебя надо писать в цвете: твои золотистые волосы, синие глаза, алые губы, нежную просвечивающую кожу. Когда-нибудь я напишу твой портрет, – сказал он.

– Мне и этот нравится, – возразила Инесса. – Ты мне подаришь его?

– Бери, он твой. Нос только немного не получился – твой чудесный, слегка вздёрнутый носик, – Мариус шутливо дотронулся до него.

– Щекотно! – засмеялась Инесса. – Но ты совсем забросил алтарь.

– Скучно, – я уже знаю, как всё будет выглядеть, осталось изобразить, а это скучно, – пожал он плечами. – Замысел всегда интереснее его воплощения.

– А со мной? Со мной тебе тоже скучно теперь? – спросила она.

– О, нет! – возразил он. – В тебе столько загадочного, волнующего, необыкновенного – я никогда не перестану восхищаться тобой.

– Ах ты, проказник! – она погрозила ему пальцем и добавила, спуская платье с плеч. – Я награжу тебя за портрет прямо сейчас.

– Что, здесь? А если кто-нибудь войдёт?.. И это скромная послушница, которая готова была похоронить себя в монастыре? – воскликнул он, целуя её вновь и вновь.

– Не вспоминай, – прошептала Инесса. – Я большая грешница, но мне ничуть не стыдно.

В другой раз она сидела и смотрела, как Мариус пишет Деву Марию, кормящую маленького Иисуса.

– Ты волшебник, как тебе это удаётся? Пресвятая Дева совсем как живая, – говорила Инесса. – Сколько в ней радости, сколько умиления, с какой любовью она смотрит на своего ребёнка! Ты будто сам познал радость материнства: ты, случаем, не вынашивал и не рожал дитя?

– Каждый мой герой – это я, – ответил Мариус совершенно серьёзно. – Я Дева Мария, я Иосиф, я апостолы, я Иисус и я Иуда, прости Господи! Я должен стать каждым из них, чтобы понять, какие они, и написать правдиво. Иной раз я настолько вхожу в образ, что действительно становлюсь тем, кого изображаю: вот сейчас мне кажется, что это я кормлю своё дитя: посмотри, мои соски не набухли, из них не сочится молоко? – он шутливо обнажил грудь.

– Дай попробую, – она прильнула губами к его соскам. – Молока нет, но они очень чувствительные; как напряглись!

– Не искушай меня, – взмолился он. – Погоди, руки помою, они в краске…

…Когда он писал сцену ухода Иисуса из отчего дома, Инесса была печальна.

– Отчего ты грустна? – спросил Мариус.

– Мне жалко Марию, – вздохнула Инесса. – Какая она несчастная – расстаться с тем, кого любишь больше всех, зная, что его ждёт ужасная судьба! Нет ничего хуже для женщины, чем это.

– «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесет много плода», – ответил Мариус.

– Это верно! – Инесса осенила себя крестом. – Но мне всё равно жалко её; я бы так не смогла… Мы никогда не расстанемся, – никогда? Скажи мне ещё и ещё!

– Никогда! Верь мне, – он неловко обнял её, стараясь не испачкать краской.

– Иди ко мне! – прошептала она…

* * *

Игнацио приехал домой в прекрасном расположении духа. За столом он хвастался, какое удачное дельце ему удалось провернуть, и Мариус решил, что настал благоприятный момент для объяснения. Дождавшись, когда Игнацио, сытый и довольный, зашёл в алтарную комнату, чтобы посмотреть, как продвигается работа, Мариус сказал:

– По-моему, лучше всего у меня вышли семейные сцены. Семья – великая вещь, вы не находите?

– Это ясно, как день, – кивнул Игнацио. – Говорят, мой дом – моя крепость, а я скажу: моя крепость – моя семья… Эх, что за напасть мне с дочерью! Оно бы, конечно, радоваться надо, что Инесса решила посвятить себя Богу, однако она у меня одна: уйдёт в монастырь и некому будет скрасить мою старость. А мы-то с женой о внуках мечтали!

– А если не уйдёт? – загадочно произнёс Мариус.

– То есть как? Она, что, передумала? – Игнацио недоверчиво посмотрел на него.

– Пока вас не было, многое переменилось, – уклончиво ответил Мариус, а потом, набравшись духу, выпалил: – Мы с Инессой полюбили друг друга; мы хотим обвенчаться и просим вашего благословения.

– Что?! – Игнацио открыл рот и выпучил глаза. – Когда же вы успели?

Мариус улыбнулся и пожал плечами:

– Любовь приходит в одно мгновение.

– Негодяй! – закричал Игнацио. – Да как ты посмел?! И ты ещё просишь моего благословения, наглец! Уж лучше пусть уходит в монастырь, чем будет твоей женой!

– Но вы только что говорили… – хотел возразить Мариус.

– Я и подумать не мог об эдаком! – перебил его Игнацио. – Стоило мне ненадолго отлучиться – и нате вам! Права пословица: «Если мужчина и женщина остаются наедине, то не для того, чтобы читать «Отче наш»»! А моя-то тихоня, смиренница!.. И далеко у вас зашло?

– Боюсь, вы ещё больше рассердитесь, если я отвечу, – сказал Мариус.

– Мерзавец! – заорал Игнацио с такой силой, что у него вздулись жилы на шее. – Я убью тебя!

Мариус бросился к дверям и выскочил на улицу. Игнацио побежал за ним, но не догнал; тогда он вернулся в алтарную комнату и принялся громить всё, что попалось ему под руку.

Инессу посадили под замок: Игнацио поклялся, что сам отвезёт её в монастырь ко дню почитания святой Агнессы. Весть о грехопадении Инессы быстро разлетелась по городу: все были поражены этой новостью, и только старуха Севериора злорадствовала:

– Я знала, что так и будет: эта девчонка – сущий бесёнок. А вы твердили, что она святая! Как же, святая, – видали мы таких святых!

* * *

Чем ближе подходил назначенный день, тем больше сомнений возникало у Игнацио: надо ли отвозить дочь в монастырь, ведь это означало похоронить её заживо. Конечно, брак с каким-то безвестным богомазом тоже не был хорошим выходом, но ведь будут внуки, наследники и продолжатели семейного дела, – не отдавать же, в самом деле, всё нажитое монастырю!

Размышляя и так, и эдак, Игнацио должен был признаться себе, что если бы не данная им клятва, он, может быть, согласился бы на замужество Инессы, однако она должна была сама попросить об этом. Если бы она плакала, умоляла Игнацио, валялась у него в ногах, просила прощения, он, пожалуй, простил и благословил её, но Инесса держалась на удивление спокойно, будто была рада такому исходу. Это было обидно для Игнацио, и он решил выполнить свою клятву.

Накануне дня святой Агнессы он зашёл в комнату дочери и угрюмо спросил:

– Ты готова? С матерью простилась? Я ей запретил тебя провожать, чтобы не было воплей. Пора ехать.

– Я готова, – ответила Инесса. – Вещей мне никаких не надо, беру лишь этот маленький узелок.

– Да уж, вещей не надо, – буркнул Игнацио. – Всё равно что покойнику.

Они сошли вниз, где во внутреннем дворике стояли два запряженных мула: Игнацио уселся на того, что был повыше, Инесса села на другого.

– С богом! – сказал Игнацио. – Поехали…

Что произошло дальше, никто толком не знал. Сервиора утверждала, что едва Игнацио выехал за городские ворота, на него налетела шайка разбойников, нанятых проходимцем, что расписывал алтарь в доме Игнацио и обесчестил его дочь. Инесса же, вместо того, чтобы вступиться за отца, переметнулась на их сторону: она ускакала со своим любовником, оставив Игнацио умирать в дорожной пыли.

– Но Игнацио жив-здоров, – возражали ей. – Мы его вчера видели.

– Значит, раны оказались не смертельными, – упрямо говорила Сервиора. – Он крепкий мужик, его так просто не убьёшь.

Однако Инесса действительно пропала, а Игнацио на вопросы о ней отвечал что-то невразумительное и прибавлял с большим чувством, что заставит этого проклятого богомаза закончить работу, будьте уверены!..

Через пару месяцев нашёлся человек, который будто бы видел Инессу и Мариуса в Вероне: они шли по улице, взявшись за руки, и по виду были очень счастливы.

– Вот тебе и святая! – говорили люди. – Сервиора права.

* * *

…В маленькой комнатке под крышей небольшого дома, на кровати возле открытого окна лежала обнажённая Инесса: Мариус готовился писать её портрет.

– Вот так бы написать Магдалину в ожидании Иисуса, своего возлюбленного, – сказал Мариус. – Помнишь, как я хотел: прекрасную, совершенную женщину, жаждущую любви и всецело отдающуюся ей. Где мне найти лучшую натурщицу?

Инесса улыбнулась, торжествуя и стыдясь одновременно, и повернулась к нему с необычайной грацией, показывая все красоты своего тела.

– Вот так? – спросила она.

– Стой, стой! Замри! – вскричал он. – Я начинаю!..

Генрих, муж королевы Марго

Введение

Генрих IV Наваррский (1553–1610) – один из самых ярких персонажей мировой истории. Более всего он известен благодаря роману А. Дюма «Королева Марго» (он был мужем Маргариты Валуа, «королевы Марго»), однако и сам по себе до сих пор остается любимым героем французского народа, в какой то мере олицетворением Франции.

О нём сложено множество песен, преданий, а также незамысловатых историй, похожих на байки. Вымысел и правда настолько сильно перемешались в них, что трудно отделить одно от другого.

После Варфоломеевской ночи. Бегство из Парижа

Погода была мерзкая, холодная и сырая; порывы ветра бросали мелкий колючий снег на поля, непросохшие после зимней слякоти. По раскисшей дороге скакали всадники, копыта их коней громко чавкали по грязи. Лошадям давно нужен был отдых, но всадники не останавливались – их настигала погоня: всего один переход отделял её от небольшого отряда.

– Мы долго не продержимся, сир! Необходим привал! – закричал один из всадников невысокому человеку, возглавлявшему отряд.

– Есть предел человеческим силам, но силы судьбы неодолимы. Еще немного, друзья! – ответил он.

И всадники продолжали бешеную скачку, пришпоривая несчастных коней.

Дорога вдруг резко пошла под гору, в болотистую долину неширокой реки. Лошади проваливались здесь в жидкую грязь по самое брюхо, и отряд еле-еле добрался до моста, около которого стоял окружённый мощёным двором трактир.

Невысокий человек поднял руку и сказал:

– Тут мы отдохнем. Полагаю, у нас есть время. По такой дороге погоня вряд ли скоро нас настигнет. И не забудьте проследить, чтобы лошадям был обеспечен должный уход: от их выносливости зависит наша свобода.

Всадники спешились и прошли в единственную, почерневшую от копоти комнату. Трактирщик угрюмо выслушал их приказания и заявил, что у него не наберется и половины той снеди, которую они заказывают.

– Неси же хоть что-нибудь, черт тебя возьми! Да скажи своим слугам, чтобы притащили побольше воды для умывания, а то глядя на моих спутников я чувствую себя предводителем шайки бродяг, а не благородных господ! – воскликнул невысокий человек и расхохотался. Его друзья устало заулыбались.

Через час, утолив голод и жажду, они задремали прямо у стола. Их командир щурился на огонь в очаге и усмехался своим мыслям. Потом под мирное сопение своих товарищей он и сам заснул.

Всех разбудил дозорный, оставленный наблюдать за дорогой:

– Сир! Сир! Проснитесь! Погоня! Они приближаются! Они уже на холме! – закричал он.

Спящие люди вскочили и, наталкиваясь друг на друга, бросились к выходу.

– Спокойнее, господа! Мы вполне успеем удрать, – весело заявил их командир.

Опомнившись, они расступились, пропуская его вперед. Однако в дверях встали трактирщик и его слуги. Судя по их решительным лицам, они явно собирались задержать своих гостей.

– Эй, любезный, ты, что, забыл? Тебе уже заплачено за обед! – воскликнул невысокий человек.

Трактирщик с угрожающим видом наставил на него нож. Спутники невысокого человека моментально выхватили шпаги и бросились на трактирщика; слуги последнего предпочли не рисковать жизнью из-за своего хозяина и разбежались.

– Похоже, твои люди не очень-то ценят тебя, приятель, – заметил командир отряда. – А мои готовы отдать за меня жизнь. Тот, кто умеет завоевать людские сердца, завоюет весь мир… Прочь с дороги, негодяй, не тебе прервать мой путь!

Оттолкнув трактирщика, он вышел на улицу. На вершине холма, действительно, показались преследователи, но вид у них был измученный и жалкий; их загнанные кони хрипели так, что было слышно у трактира, – спускаясь с пригорка, две лошади упали, подмяв седоков. Невысокий человек усмехнулся и громко сказал своим спутникам:

– Мы выиграли, господа! Мы выиграли! Осталось только получить выигрыш. Вперёд!

Их отдохнувшие кони легко взяли с места в галоп. Отряд промчался по бревенчатому мосту и выехал на уложенную булыжником дорогу на другом берегу реки. У преследователей вырвался крик отчаяния; раздались пистолетные выстрелы, которые были абсолютно безопасны на таком расстоянии для тех, кому предназначались.

Невысокий человек снова рассмеялся. Он снял шляпу и помахал ею своим преследователям, чем вызвал взрыв бессильной ярости у них, а потом поскакал вперёд, с наслаждением подставляя лицо холодному ветру. В разрыве туч показалось синее небо, засияло солнце, на полях стала видна молодая зеленая поросль, пробивающаяся сквозь прошлогоднее остье.

Невысокий человек был счастлив. Он чувствовал, что его судьба наконец-то переменилась к лучшему и возврата к прошлому уже не будет. Впереди, совсем близко, начинались его личные владения. Там тысячи людей восторженно встретят своего короля Генриха, города откроют перед ним ворота, сотни храбрых воинов придут к нему на службу, – и он станет настоящим королем, вначале в собственных владениях, а со временем во всей Франции!

Замок Нерак. Радости жизни

Генрих сидел в кресле и слушал доклад своего главного министра – барона Рони. Тот монотонно перечислял беды королевства: крестьяне не хотят платить подати, откупщики обманывают казну, разбойники бесчинствуют на дорогах, к тому же, неспокойно на границах: соседи угрожают отнять приличный кусок территории.

Генрих слушал и кивал. Он и так знал всё, что творилось в Наварре. Вдоль и поперек изъездил он своё маленькое государство, попросту заходил в дома жителей, угощался их нехитрой едой и сам угощал их мясом и вином из собственных запасов. Он хорошо знал свой народ – трудолюбивый и ленивый, прямодушный и лукавый, добросердечный и злой, отзывчивый и чёрствый. Такие уж они есть, его подданные, и их не переделать, но если немного улучшить их жизнь – глядишь, и они малость изменятся к лучшему!..

Думая так и одновременно продолжая кивать министру, король посматривал в окно. По склонам горы, от замка Нерак в долину спускались аллеи парка. Там струилась вода по каскадам искусственных водопадов, там над фонтанами мерцали радужные блики; там, в тени деревьев, стояли оплетенные виноградом и плющом беседки; около сложенных из камня павильонов цвели розовые кусты, а на клумбах возвышались мраморные статуи. Генрих любил цветы. По его приказу садовники каждое утро разносили букеты роз женам и дочерям его придворных, а сам он всегда дарил огромную корзину цветов своей возлюбленной. И неважно, что за год у короля сменилось уже четыре фаворитки, – каждую из них он обожал и боготворил, как будто она была единственной женщиной в его жизни.

Сейчас, слушая министра, Генрих вспоминал прошлую ночь, проведённую с возлюбленной. Он как наяву видел овальное личико красавицы, ее грациозный носик, капризные губки, – прикосновение которых так волнует и возбуждает, – пряди пышных пепельных волос, спускавшиеся на открытые плечи и грудь молодой женщины. Он вспоминал пленительные изгибы бёдер и ягодиц этой дамы, а его руки как будто ощущали тепло её бархатистой кожи, покрытой нежнейшим персиковым пушком.

Генрих любил женщин, и они отвечали ему любовью. Он умел угодить даме, завоевать её расположение галантным ухаживанием и учтивыми речами, радостным исполнением любого её шаловливого каприза. Добившись интимного свидания, неутомимый и изобретательный в любовных играх он проводил женщину через все искусы наслаждения, угадывая её тайные желания и охотно выполняя их. Неудивительно, что он слыл первым любовником страны, несмотря на свой невысокий рост и неказистую, в общем-то, внешность.

Вспоминая свою прекрасную возлюбленную, Генрих вновь захотел к ней. Остановив доклад Рони, он сказал:

– Вы говорите, народ не хочет платить подати? Правильно делает! Если бы он выразил стремление расстаться со своими денежками, я бы решил, что народ сошел с ума.

– Но, сир…

– Черт возьми, я тоже не хочу делиться с кем бы то ни было своими деньгами, а вы разве хотите?

– Но, сир…

– Даже если мы сможем когда-нибудь обеспечить роскошную жизнь нашим подданным, то и тогда они будут ворчать, выплачивая налоги, а мы, заметьте, пока еще очень далеки от роскошной жизни.

– Но, сир…

– Подати! После их выплаты остаются плохая еда, старая одежда, убогий дом. Планы, которым не суждено сбыться, отнятый запас на черный день – вот что такое подати!

– Но, сир…

– Вот что, мой любезный Рони, подготовьте мне проект об уменьшении податей и об отмене некоторых из них!

– Вы, должно быть, шутите, сир! На что же будет существовать государство, чем мы покроем расходы? – возопил покрасневший от негодования министр.

– А помните, вы говорили, что откупщики обманывают казну? Как я понимаю, они прибрали к рукам самых лучших коровок из государственного стада и выдаивают их до последней капельки.

– Но, сир, мы же не можем…

– Что если мы убедительно попросим их делить надой по справедливости? Подумайте, какие доводы мы можем привести, чтобы они не смогли отказаться, кроме того очевидного факта, что нельзя же доводить корову до полного истощения!

– Хорошо, сир, я продумаю проект постановления, – Рони почтительно поклонился.

Король проводил его до двери, что было высокой честью. Он ценил этого человека: хотя тот был ещё очень молод, но умен, рассудителен и прекрасно разбирался в государственных делах. Правда, характер его не отличался приятностью: Рони был не по годам ворчлив, зануден и высокомерен. Но кто из людей совершенен?..

Генрих Наваррский в замке Нерак. Старинная гравюра

Отпустив министра, Генрих пошёл к своей возлюбленной. Его управляющий передал ему большую сапфировую брошь на золотой цепочке; Генрих спрятал брошь за манжету камзола, взял у слуги поднос с завтраком и вошел в покои юной красавицы. Она только что проснулась и еще не успела одеться. В одной тонкой сорочке стояла она перед зеркалом, а служанка протирала влажной ароматической губкой её лицо, руки и шею. Генрих поставил поднос на стол, нетерпеливым жестом отослал служанку, подошёл к своей возлюбленной и спустил сорочку с её плеч, так что она упала к ногам красавицы.

– Ах, сир! – воскликнула дама, закрываясь руками. Генрих достал из-за манжеты цепочку с брошью и одел ей на шею.

– Это мне? Боже мой, какая красота! – выдохнула его возлюбленная и взяла брошь, чтобы лучше рассмотреть, открыв, таким образом, тайны своего обнажённого тела.

– Никакая красота не сравнится с вашей, мадам! – сказал Генрих, любуясь великолепными формами стройной молодой женщины.

Она слегка покраснела, поправила цепочку на шее и убрала локон волос со лба.

– Ваши глаза – ярче любого самоцвета, а подобной оправы не найти нигде в мире, – Генрих провёл кончиками пальцев по её лицу.

Грудь красавицы вздымалась от прерывистого дыхания, взгляд стал зовущим и страстным; ротик приоткрылся, показывая ровные белые зубки и розовый кончик языка. Генрих впился поцелуем в эти милые уста, легко поднял красавицу и положил на кровать…

Через открытое окно спальни стоны и вскрики дамы отчётливо были слышны в парке. Придворные останавливались, прислушивались и со знанием дела обсуждали способы, которыми можно довести женщину до любовного экстаза. Слуги, шнырявшие по парку, посмеивались и перемигивались.

– А наш король не промах!.. Ещё бы! Он – славный парень, настоящий мужчина! – шептались они.

…Уставшая красавица лежала в объятиях Генриха, а он поглаживал её волосы и плечи. Она томно потянулась и сказала, что ужасно голодна. Генрих вскочил с кровати, взял поднос со стола и подал завтрак:

– Прошу вас, моя повелительница! Для меня – великое счастье угадывать и исполнять ваши желания!

Весело болтая, они съели почти всё, что было на подносе, и выпили графин легкого вина. После завтрака дама позвала служанку, чтобы одеться, а Генрих вышел прогуляться в парк. Приказав придворным не сопровождать его, король быстрыми шагами проходил аллею за аллеей, вдыхая чудесные ароматы цветов, трав и вечнозеленых деревьев.

Дойдя до края парка, он заметил какое-то движение в стоящей в кустах беседке. Стараясь ступать бесшумно, Генрих подкрался туда, осторожно отодвинул листья дикого винограда и заглянул вовнутрь. В беседке расположились его шуты – карлик и карликовица, на редкость безобразные на вид. Карлик, склоняясь перед своей подругой, говорил сладким голосом:

– Ах, моя дорогая несравненная мадам, вы достойны занять место на Олимпе, потеснив оттуда саму Афродиту! Поистине, вы – божество, сошедшее на землю!

– Вы льстите мне, сударь! Впрочем, вы сами такой галантный кавалер, такой видный мужчина, что никакая дама не устоит перед вами, – жеманно отвечала карликовица, прикрываясь веером.

Карлик сжал её в объятиях и принялся целовать.

– Ах, сударь, что вы делаете: вы помнёте мне платье! – отбивалась она.

– Ну, так снимете его! – пропищал карлик и начал торопливо расшнуровывать завязки её одежды.

– Что вы, сударь… Как можно… – шептала карликовица, в то же время лихорадочно расстегивая камзол своего кавалера.

Обнажившись, шуты улеглись на скамью и бурно занялись любовью, причём, карлик оказался большим выдумщиком по этой части. Генрих наблюдал за ними с омерзением и усмешкой одновременно. Странно, они почти точь-в-точь повторяли те приемы, которые он использовал в интимных играх со своей дамой, так что эта шутовская любовь сильно напоминала пародию на королевские развлечения. Он хотел, было, выгнать карликов из беседки и наказать их, но подумал, что если об этом узнают во дворце, то главным шутом станет, пожалуй, он сам!

Закусив губу, фыркая от смеха, Генрих медленно отошёл от беседки и направился к дворцу. По пути он встретил свою фаворитку.

– Где вы были, сир? Я ищу вас, – обиженно сказала она.

– Извините, мадам. Я гулял по парку и не заметил, как зашел слишком далеко, куда мне, конечно, не следовало заходить, – ответил Генрих, целуя ей руку.

Дама улыбнулась в знак прощения.

– А я специально отослала всех, чтобы остаться с вами наедине, – многозначительно произнесла она, призывно глядя на него.

Он понял намек и в другое время обязательно удовлетворил бы её желание, но теперь перед его глазами все ещё была картина, увиденная в беседке. «Когда шут пародирует короля – это забавно, но когда король начинает вести себя как шут – это противно», – подумал он и сказал:

– Еще раз извините меня, мадам, но я чувствую, что прогулка утомила меня. Я нуждаюсь в отдыхе, а потому вынужден покинуть вас ненадолго.

– Ах вот как, сир! Тогда и я прошу простить меня, но я тоже очень устала; боюсь, что не смогу присутствовать вечером на балу, который вы устраиваете, – капризно произнесла дама, ибо знала, что у Генриха быстро восстанавливаются мужские силы, а значит, он говорит неправду и просто пренебрегает ею.

– От всей души сожалею, что больше не увижу вас сегодня, мадам, – вежливо, но холодно произнёс Генрих, обидевшись, в свою очередь, на свою возлюбленную, которая не заметила его душевного состояния.

Дама, сдерживая слезы, повернулась и ушла во дворец. Генрих посмотрел ей вслед, хмыкнул, пробурчал что-то про себя, потом щелкнул пальцами и сказал вслух:

– Женщина есть женщина, чёрт возьми! Завтра я найду способ задобрить её, а сегодня пусть перекипит и поостынет. По крайней мере, повеселимся всласть на балу, если уж оно так вышло.

* * *

Вечером дворяне со всех окрестных местечек съезжались в Нерак на королевский бал. Придворные, с усмешкой рассматривая их одеяния, шептались:

– Должно быть, портные этих господ имеют собственные представления о моде.

Генрих был приветлив и любезен со своими гостями.

– Рад вас видеть, сударь! Ваша жена прелестна, барон! Счастлив, что вы смогли откликнуться на моё приглашение! О, сударыня, вы будете украшением бала! – радушно говорил он. Генрих знал в лицо почти всех своих дворян, что, впрочем, не составляло особого труда в крошечном королевстве.

Большой зал дворца был освещён сотнями свечей, пламя которых отражалось в хрустальных подвесках люстр и канделябров. Из-за духоты все окна были открыты и в темноте южной ночи были видны факелы, горевшие на стенах и башнях крепости. Гости в ожидании начала бала оживлённо разговаривали; музыканты на хорах настраивали арфы и виолы и дули в гобои для пробы.

Наконец, король хлопнул в ладоши, требуя тишины. Разговоры немедленно стихли, дворяне повернулись к нему.

– Ну что же, господа, все собрались, кажется, за исключением моего Рони, который, хотя и молод, но столь добродетелен, что отдает предпочтение молитве, даже когда объявлен бал, – сказал Генрих. Среди гостей послышались смешки: барона Рони многие недолюбливали.

– Однако о вкусах не спорят, – продолжал Генрих. – Прошу к столу!

Зазвучала музыка, слуги распахнули двери в парадную столовую. Гости степенно прошествовали туда, и королевский мажордом принялся рассаживать их, каждого на определённое место. Сразу было замечено, что за столом короля было только одно кресло. Это обстоятельство вызвало пересуды: все знали, что обычно рядом с Генрихом сидела его возлюбленная.

– Что случилось? Наверно, государь охладел к ней, – судачили гости.

Для того чтобы пресечь сплетни, Генрих громко сказал:

– Как жаль, что моя прекрасная Венера занемогла и не смогла придти на бал! Мне недостает её присутствия.

Тем не менее, гости продолжали шушукаться, а дамы немедленно задействовали весь свой арсенал обольщения, дабы обратить на себя королевское внимание.

Но вскоре обильная и удивительная гастрономия отвлекла гостей от сплетен. Король ценил хорошую кухню, у него служили наилучшие повара. Гостей угощали всевозможными супами, не утолявшими, а возбуждавшими аппетит, дивными многослойными паштетами, таявшими во рту, рыбой, вымоченной в винном и лимонном соусах, дичью, запечённой вместе с земляными орехами и травами, пряным мясом, истекающим соком. Кроме того, здесь были омары и устрицы, виноградные улитки и садовые лягушки, овощные и фруктовые салаты, а также горы сладостей на десерт. И, конечно, вино – белое и красное, кислое и сладкое, пресное и терпкое, слабое и крепкое – на любой вкус.

Не заставляя себя упрашивать, дворяне принялись за еду, они воздали должное и винным погребам короля, причем, старые воины больше налегали на арманьяк, отцы семейств наполняли бокалы хересом, а дамы и девицы пили мальвазию; Генрих же предпочитал всем винам терпкое бордо.

Наевшись и напившись, гости развеселились. Послышались забористые истории, без которых в этих краях не обходилось ни одно застолье, раздались взрывы хохота мужчин и хихиканье женщин. Генрих подмигнул мажордому. Тот зазвонил в колокольчик и прокричал:

– Танцы, господа! Кавалеры, приглашайте дам! Танцы, господа!

Дворяне тяжело поднялись из-за стола и пошли в большой зал. Музыканты заиграли медленную мелодию первого танцевального выхода. Дамы и кавалеры, разбившись на пары, грациозно прошлись по кругу на радость старикам и на зависть тем, кто не участвовал в танце.

Король не пригласил никого, хотя каждая дама с замиранием сердца ждала, что он пригласит именно её. Скрестив руки на груди, он вместе со своими приближенными стоял у окна.

– Танцуйте, друзья, – говорил им Генрих. – Общение со мной менее приятно, чем вон с той блондиночкой, например, или с этой брюнеткой. Какая грудь, так и рвется из корсажа!.. Вперёд, господа! Добывайте себе пока славу в амурных сражениях, а потом придет черёд марсовых битв!..

Едва он остался один, к нему подошла статная рыжеволосая девица в пурпурном платье.

– Сир, позвольте вас спросить?

– О чем вам будет угодно, моя прелесть!

– Отчего вы не танцуете, сир?

– Оттого, что нет охоты, моя прекрасная любопытствующая.

– А если я попрошу вас пригласить меня?

Генрих рассмеялся.

– Вы обезоружили меня вашей наивной хитростью! Позвольте пригласить вас на танец, моя несравненная. Извините, если я был нелюбезен с вами.

Появление короля среди танцующих вызвало бурный восторг и внесло заметное оживление в ход бала. Запыхавшиеся кавалеры огромными платками вытирали пот со лба, дамы обмахивались веерами, слуги не успевали подавать прохладный лимонад и фруктовый лед. Старики решили, что в зале стало слишком шумно, и удалились на террасу, где можно было спокойно поговорить или вздремнуть.

Рыжеволосая девица ни на шаг не отставала от короля.

– Сир, – вкрадчиво шептала она, – ваше обаяние столь велико, что ни одна женщина не устоит перед вами. Ходят слухи, что счет ваших любовных побед перевалил за сотню. Это правда?

– Я не собираю трофеев на поле любви и не веду им счёта.

– О, вы – рыцарь, сир! – девица низко склонилась перед королем, что давало возможность лучше рассмотреть её глубокое декольте.

– Но рыцарь должен быть верен даме сердца, – с намеком сказал Генрих, поклонился и вышел из зала.

Он приказал вызвать в библиотеку своих придворных. Когда они пришли туда, Генрих небрежно уселся на краю стола, постукивая пальцами по стоявшему на полу огромному глобусу.

– Вы звали нас, сир? – спросили они.

– Да, друзья мои. Мне пришла в голову презабавная идея. Мне кажется, у наших дам весьма игривое настроение. У меня есть план… – Генрих наклонился и принялся нашептывать что-то окружившим его молодым дворянам. Выслушав его, они громко расхохотались.

– Вы согласны осуществить мою затею? – спросил он, переждав смех.

– Мы ваши слуги, сир, – ответили они.

…Бал был в самом разгаре; один танец сменялся другим, а быстротечные романы завязывались с такой лёгкостью, будто дамы только и ждали, чтобы их обольстили. Внезапно из дверей выскочили молодые придворные Генриха; в считанные минуты они погасили все свечи в зале. Гости изумились, но подумали, что это какой-нибудь сюрприз. Однако того, что затем случилось, никто не мог себе представить: в наступившей темноте молодые друзья короля набросились на дам и принялись целовать их, а некоторые решились на гораздо большее, чем простые поцелуи.

Раздался отчаянный женский визг. Отцы и мужья несчастных жертв остолбенели от неожиданности, а может, не осмелились мешать королевской шалости. Когда через некоторое время в зале всё же зажгли свечи, многие дамы были, увы, окончательно опорочены! Веселье прекратилось, смущённые гости стали торопливо покидать королевский замок.

* * *

Утром король, как обычно, приготовился слушать доклад своего министра. Но на этот раз Рони не спешил докладывать; он был очень мрачен.

– Ну, что же вы молчите? Я жду. Впрочем, вид у вас сегодня неважнецкий: не страдаете ли вы несварением желудка? – поинтересовался Генрих с самым невинным выражением лица.

– Благодарю вас, сир. Я здоров, поскольку предпочитаю молиться вместо того, чтобы ходить на бал, – угрюмо ответил Рони.

– Полноте, друг мой! Чем сердиться на шутку, лучше посмеяться над ней!

Но Рони обиженно поднял брови и сказал:

– Мой отец верой и правдой служил вашей матушке, покойной королеве…

– Я никогда не забываю этого.

– Я, по мере моих слабых сил, стараюсь служить вам, государь…

– Я это ценю.

– Я работаю с утра до вечера во имя процветания вашего королевства…

– Я знаю, что лучшего министра мне не найти.

– Я, ни минуты не сомневаясь, отдам жизнь за вас…

– А я скорее дам отрубить себе правую руку, чем расстанусь с таким помощником!

Тут обычно хладнокровный главный министр не выдержал и прослезился, вытирая слезы тончайшим батистовым платочком. Генрих обнял Рони:

– Что вы, мой друг! Что бы я делал без ваших советов, и во что бы превратилось наше королевство без вас? Поверьте, я отношусь к вам как к родному брату!

Тогда Рони убрал платок и отстранился от короля.

– Позвольте же мне, ваше величество, на правах брата сказать вам, что событие, произошедшее вчера на балу, потрясло всех добропорядочных жителей нашей страны и уронило ваше достоинство в их глазах.

– Как непрочно мое достоинство, если его так легко уронить, – заметил Генрих.

– Тысячи добрых дел перечеркиваются одним неблаговидным поступком, – высокопарно произнес Рони.

– Вот как? По-моему, вы слишком строги, мой друг. А я где-то читал, что тысячи неблаговидных поступков искупаются одним добрым делом. Не помните, где могла быть написана подобная чушь?

Рони поперхнулся. Откашлявшись, он сказал:

– Не следует забывать, сир, что вам уготована великая судьба. Позаботьтесь о своем величии!

– Но мне совсем не хочется о нём заботиться. Я даже, честно говоря, не представляю, что такое величие и как о нём надо заботиться. Лучше я буду делать то, что умею: управлять, с вашей помощью, государством и стараться улучшить жизнь моих подданных… Ладно, мой дорогой министр, я вижу, что сейчас не время для деловых бесед. Жду вас с докладом завтра поутру. В утешение вам могу добавить, что я раскаиваюсь во вчерашней шалости.

– Душу надо беречь смолоду, избегая не только дурных поступков, но и греховных помыслов, – назидательно проговорил Рони.

Апостольский вид и мудрые стариковские изречения Рони настолько не соответствовали его цветущему молодому облику, что Генрих прыснул от смеха:

– Черт возьми, не стать ли вам пастором? Ну, ну, не хмурьтесь! Я же сказал, что раскаиваюсь. Прощайте, до завтра!..

Оставшись один, он проворчал:

– Весь в своего отца: тот отчитывал меня, когда я был ребёнком, и этот туда же! Хотя он младше меня, я иногда чувствую себя перед ним просто мальчишкой.

Генрих долго расхаживал по комнате, а потом сказал:

– Все-таки он прав, вчера я перегнул палку. Но мне показалось, что многие дамы, плакавшие после нападения моих молодцов, не очень-то сопротивлялись им в темноте, когда не было видно, чем они занимаются. А рыжеволосая девица… Как это она отыскала меня в потёмках? Господи, прости мне мои прегрешения!..

* * *

Случай на балу помог Генриху примириться со своей возлюбленной. Она была до крайности раздосадована тем, что король развлекается без неё, и ревновала его к дамам, присутствовавшим на празднике, поэтому злорадно рассмеялась, узнав о проделке Генриха, и тут же решила простить его. К счастью, ей ничего не было известно о рыжеволосой девице.

Тем не менее, когда Генрих пришел мириться, его возлюбленная была холодна и неприступна. Тогда он, уверяя её в своей любви, встал на колени и смиренно попросил прощения. Могла ли она не простить, если перед ней стоял на коленях тот, кто ни перед кем, кроме Бога, не становился на колени? Получалось, что король приравнивает её к самому Господу – вот куда возносит женщину мужская любовь!

Примирение было полным и закончилось бурными ласками, а через неделю Генрих устроил еще один праздник специально в честь своей возлюбленной, и все дамы, пострадавшие на предыдущем балу, получили дорогие подарки от государя. А рыжеволосую девицу Генрих выдал замуж за одного достойного дворянина, который сразу после свадьбы был отправлен постоянным королевским представителем в далёкую страну с тем условием, чтобы он непременно взял с собой свою молодую жену.

Штурм Кагора

Королевское войско выступило в поход. Впереди ехал сам Генрих в окружении своих друзей. Глядя на них, он вспоминал, как пятнадцать лет назад они мчались с ним через всю Францию, спасаясь от погони, и думал о том, сколько всего произошло с тех пор.

За прошедшие годы он навел порядок в Наварре, и его маленькое королевство процветало, в то время как остальные области Франции, потеряв единое управление, погрязли в хаосе и междоусобицах. И люди все чаще вспоминали Генриха Наваррского, веря, что став государем всей страны он выведет её из того кошмара, в котором она пребывала. Но правители больших областей и те ловкачи, которые привыкли ловить рыбку в мутной воде, не хотели подчиняться Генриху; с ними надо было воевать и он начал войну.

Его небольшое войско направлялось к сильной крепости Кагор, преграждавшей дорогу в центральные районы Франции. Откровенно говоря, Генрих не представлял, как он с таким войском сумеет взять эту крепость, но был уверен, что она будет взята, ибо сама судьба вела его. И он сумел передать свою уверенность в победе солдатам, они были бодры и полны отваги. Весело вышагивали солдаты по дороге, распевая задорную песню о храбром воине, который лихо брал приступом крепости и девичьи сердца, и города отдавали ему свои ключи, а девушки – свою любовь.

Работавшие на винограднике крестьяне выпрямились, чтобы посмотреть на бравое королевское войско.

– А вот и король, вот наш Генрих. Вот он, впереди! Видите, так и крутится в седле! Хоть он уже и не молод, а задорен, как мальчишка, – сказал старый крестьянин, вытирая шляпой пот со лба.

– Да он некрасивый… – разочарованно протянула молоденькая девушка, загораживаясь рукой от солнца, чтобы лучше разглядеть короля.

– Глупенькая! Разве красота мужчины в смазливой физиономии? – рассмеялась пожилая крестьянка.

– А в чём же?

– Мужчина должен быть мужчиной. А наш Генрих – мужчина из мужчин. Сильный, ловкий, умный, в душе огонь! А какой он учтивый с женщинами! Если бы он заговорил с тобой, ты скоро сама захотела бы уединиться с ним на часок.

– Ах, бабушка, что вы такое говорите! – покраснела девушка.

– Старуха права. Наш король просто дьявол в любви. Сколько женщин познали его, когда он останавливался на постой в их домах! Сколько королевских бастардов родилось в Наварре за последние годы! Да уж, Генрих нам не чужой, он теперь – зятёк народа, – сказал старый крестьянин.

Разговор крестьян был отчётливо слышен на дороге. Рони, ехавший рядом с Генрихом, недовольно поморщился.

– Не наказать ли нам этих болтунов, сир, за их непозволительную дерзость? – спросил он короля.

– Вы что же, сударь, хотите взбунтовать моих крестьян? Если мои добрые подданные не смогут посудачить и позлословить о власти, то они затаят зло в себе и рано или поздно поднимут мятеж. Пусть уж лучше смеются!

– Но королевское величие…

– Опять вы о том же! Мое величие охотно посмеется вместе с тем старым ворчуном. Ведь, он прав, каналья, я действительно породнился со своим народом! – и Генрих расхохотался.

Рони с досадой отвернулся.

«Просто статуя, а не человек, – подумал Генрих. – Правильный и несгибаемый. А жизнь – штука гибкая и не переносит зачерствелости. Впрочем, министр он необыкновенный: умелый и талантливый. А как разбирается в денежных делах: будто он вырос в доме банкира, а не при королевском дворе! Мне здорово повезло, что у меня есть такой министр».

Генрих обратился к нему с каким-то сложным вопросом по части финансов, на который Рони ответил обстоятельно и подробно. От сознания своей мудрости у него прошла досада, и он развеселился, насколько мог развеселиться.

* * *

После трёх дней пути королевское войско подошло к Кагору, но взять крепость с ходу не удалось: кто-то предупредил защитников и они приготовились к обороне. Ничего не поделаешь, – надо было идти на штурм. Но перед этим король приказал раскинуть походный лагерь, чтобы солдаты смогли отдохнуть после перехода; и вот теперь они ставили палатки и разжигали костры, весело переговариваясь, как будто пришли на пикник, а не на войну. Для того чтобы ещё больше поднять им настроение, Генрих приказал выдать солдатам жалование вперед.

– Лучше сделать это после боя, – возразил Рони. – Мы сможем избежать лишних трат.

Генрих Наваррский во время битвы при Арке. Неизвестный художник

– Да, завтра деньги многим уже не понадобятся… Так пусть же сегодня наши вояки повеселятся от души, – сказал Генрих.

Получив жалование, солдаты с довольными лицами пересчитывали свои монеты, а самые бойкие немедленно принялись звать интенданта.

– Где этот старый плут? – кричали они. – Хватит кормить нас солониной и сухарями! Тащи сюда мясо, свежее и сочное, ставь бочку с вином, неси сыр и овощи! Слышишь, как звенят денежки? Торопись, сегодня ты сможешь хорошо заработать!

– Эх, жаль – девок нет! – воскликнул молодой солдат. – Говорят, в крепости полно красивых девушек.

– Говорят также, что местные девицы податливые и страстные, – подмигнул его товарищ.

– Ох, доберусь я до них!

– А я залезу в винный погреб и буду пить целый день, а назавтра – опять! Здешнее вино не имеет себе равных, – мечтательно произнес старый солдат.

– А ведь дело-то нам предстоит нешуточное, – с тревогой пробормотал кто-то.

– Не будем загадывать, будь я проклят! Чему суждено быть, то и будет, – назидательно сказал старый солдат.

– А пока ешь, пей, веселись – и да здравствует наш король Генрих! – молодой солдат поднял чашу с вином.

– Да здравствует король! – подхватили все.

Услышав приветствие, Генрих вскочил на повозку и поклонился.

– Да здравствует король! – еще громче завопили солдаты.

– Позвольте спросить вас, сир, каков ваш план сражения? – поинтересовался Рони.

Генрих спрыгнул с повозки и повернулся к нему:

– Охотно вам отвечу. Никакого плана у меня нет.

– То есть как? – опешил Рони.

– Какой же может быть план, когда любой человек, хоть сколько-нибудь понимающий в военном деле, скажет вам, что взять эту крепость с таким количеством солдат, как у нас, нельзя! Вот если бы у меня было большое войско, тогда пришлось бы ломать голову над планом и строить хитроумные комбинации. А с небольшим войском никакого плана не нужно; мы просто пойдем на приступ и возьмём крепость. Вот и всё.

– Но, сир, передовые укрепления…

– Их мы возьмем первыми!

– Однако основные укрепления…

– Их мы возьмем во вторую очередь!

– А цитадель?

– Её мы оставим на десерт!

Рони недоверчиво посмотрел на Генриха, пытаясь понять, не шутит ли он? Но выражение лица короля было, как всегда, простодушным и несколько наивным, только в глазах проскальзывала ирония.

Рони откашлялся и сказал:

– В таком случае позвольте мне оставить вас, сир.

Генрих удивлённо взглянул на него.

– Я должен удалиться в свою палатку, чтобы составить завещание. Я обязан подумать о своём семействе, – пояснил Рони.

– Поистине, вы – образцовый дворянин! На вашем примере надо обучать юношество. Идите и выполните ваш долг перед семьей, сударь!.. Если кому-нибудь еще нужно составить завещание, господа, отправляйтесь и пишите, – обратился король к своей свите. – Мне-то завещание писать не нужно: моя жёнушка Марго вряд ли ещё раз приедет в наше маленькое королевство – один раз побыла, и хватит: она привыкла жить на широкую ногу. Ходят слухи, что Марго тратит огромные деньги на свои удовольствия и меняет любовников, как перчатки, прости ей Боже! Ну, не мне осуждать её, да только прошлого не воротишь, вдребезги разбитое зеркало не склеишь. А законных наследников, которым я мог бы передать престол, у меня нет… Так что, посижу я лучше со своими солдатами – ах, как смачно они едят мясо и пьют вино! У меня разыгрался зверский аппетит при виде их весёлой трапезы.

* * *

На рассвете королевское войско выстроилось на краю поля, вне досягаемости пушечных выстрелов из крепости. День обещал быть ясным, но не жарким. Солдаты ежились от утренней прохлады, разглядывая крепостные башни, стены и цитадель, возвышающуюся над городскими кварталами. Защитники Кагора в полном вооружении стояли на стенах, приготовившись к обороне. Увидев, сколь мала королевская армия, они засмеялись и заулюлюкали.

– Ничего, посмотрим, кто посмеется последним! – крикнул Генрих.

Им овладело какое-то странное чувство; ему было страшно и одновременно весело, как в детстве, когда он вместе с крестьянскими мальчишками прыгал с обрыва в реку. Конь короля, чувствуя его настроение, горячился и вставал на дыбы; показывая рукой на крепость, Генрих говорил своим дворянам:

– Первым делом нам надо проскочить поле, преодолеть ров и попробовать взорвать ворота передового бастиона. Сделать это не просто – ставлю сто против одного, что по нам станут палить изо всех пушек и ружей. Хорошо бы поставить несколько наших орудий вон там, на пригорке, тогда удастся хотя бы частично подавить пальбу из крепости. Но идти к этому пригорку придётся по открытому полю под сплошным огнём неприятеля. Кто хочет совершить подвиг, господа?

– Позвольте мне, сир, – вперед выехал Рони, одетый в красивые дорогие доспехи.

– Вы? Ну, что же… Прославьте свое имя! Наберите себе отряд добровольцев, – среди солдат всегда есть отчаянные ребята, готовые поставить на кон свою жизнь, – и да поможет вам Бог! У меня к вам личная просьба: постарайтесь остаться живым. Нас ждут большие государственные дела.

Рони слез с лошади; слуга помог ему снять красивые доспехи и надеть другие, полегче и попроще – в них было удобнее идти в атаку и не так жалко подставлять под пули. Набрав отряд добровольцев, Рони построил их, вытащил шпагу и повёл солдат через поле.

Крепость окуталась пороховым дымом. Гулкие раскаты орудийных залпов и треск ружейных выстрелов донеслись до Генриха в тот же миг, когда около четверти солдат из отряда Рони попадали на землю. Но Рони продолжал размеренно шагать вперёд, не оглядываясь на убитых и раненых. Снова раздались выстрелы из крепости, и отряд уменьшился ещё на треть, но Рони всё так же шел к пригорку.

– Браво! – закричал Генрих. – Вот это министр у меня! Другого такого нет!

Рони уже взобрался на горку, здесь его таявший с каждой минутой отряд успел развернуть пушки и дать по крепости несколько удачных залпов, весьма озадачивших её защитников.

– Теперь наш черёд, – сказал король. – Долго моему Рони не продержаться – собьют. Вперёд, на бастион!

Вдруг ворота крепости открылись; обороняющиеся решили совершить вылазку, чтобы уничтожить остатки сумасшедшего отряда, ведущего огонь по укреплениям бастиона. Увидев это, Генрих возликовал: судьба вновь дала ему шанс! Он пришпорил коня и крикнул:

– Вперёд! Изо всех сил – вперёд! Мы ворвемся в крепость на плечах её защитников!

Пули засвистели вокруг короля, одна из них срезала плюмаж на его шлеме, но он не чувствовал сейчас страха. Отчаянно мчался Генрих к воротам с единственной мыслью – успеть, успеть во что бы то ни стало! И он успел: разметав вышедших на вылазку вражеских солдат, конница короля ворвалась в предместья Кагора.

Обороняющиеся закричали в восторге от этой дерзкой и храброй атаки:

– Да здравствует король Генрих! – как будто они уже признали его своим королем.

Но они были хорошими воинами и готовы были исполнить свой долг до конца, поэтому поприветствовав славного государя, быстро перестроились, отбили нападение его войска и в полном порядке отступили за основные укрепления.

Генрих спешился, снял шлем и вытер мокрую от пота голову.

– Фу, – выдохнул он, – первую часть работы мы сделали. Где наши пушки? Поставьте их против главных городских ворот и пусть стреляют непрерывно, пока не разобьют эти чёртовы ворота! Саперы, где вы? Пришла пора и вам потрудиться. Делайте подкопы, ставьте мины, взрывайте стены! Откройте нам дорогу в город… А вы, стрелки, бейте по каждому неприятельскому солдату, который высунется из амбразуры, – дайте возможность пушкарям и саперам спокойно поработать.

– А где мой храбрый министр? – спросил Генрих, переведя дух.

– Я здесь, государь, – слабым голосом ответил Рони.

Он стоял, опираясь на плечо слуги. Вид Рони был плачевным: из-под повязки на раненой ноге текла кровь; панцирь, весь посечённый пулями и побитый осколками, превратился в груду металла.

Король осторожно обнял своего доблестного министра.

– Очень рад, мой друг, что вам не понадобилось ваше завещание. Отныне вы – маршал, а со временем обещаю подарить вам какое-нибудь герцогство. А теперь отдыхайте, мой милый! Выглядите вы, хотя и геройски, но, признаться, довольно жалостно. Отдыхайте, отдыхайте, не спорьте! Сегодня ничего интересного не случится. Будем стрелять по крепости, делать подкопы… А завтра примемся за осуществление второго пункта нашего плана!

– Что за план, сир? – спросил кто-то из королевской свиты.

– О, прекрасный план! Не думаете ли вы, что мы решились штурмовать Кагор, не имея плана? Мы с бароном Рони разработали хитроумнейший план взятия города, – но, тсс, господа, я не могу вам открыть всего, сами понимаете, военная тайна. Не дай Бог, прознают вражеские лазутчики… – Генрих с самым серьёзным видом приложил палец к губам.

Свитские с пониманием закивали, а Рони помимо своей воли улыбнулся.

* * *

Однако ни на второй, ни на третий, ни на чётвертый день королевская армия не смогла взять Кагор. Трижды солдаты Генриха взбирались на городские стены, и трижды защитники крепости отражали приступ. Когда были разбиты ворота, обороняющиеся завалили проём большими камнями и брёвнами; когда была взорвана часть стены, защитники Кагора выстроили баррикады и продолжали мужественно отбивать атаки королевских солдат.

И теперь уже Генрих прокричал приветствие защитникам крепости и прибавил:

– Какие молодцы! Какая честь сражаться с ними!.. Но мы должны взять эту проклятую крепость; нам помощи ждать неоткуда, а к ним она обязательно прибудет. Поторопимся, господа!

– Сир, – сказали ему, – мы потеряли половину войска. Наши солдаты измучены, а боеприпасы на исходе. Разрешите армии отдохнуть немного.

– Нет, – ответил он. – Нельзя останавливаться, иначе мы потеряем всё! Город получит резервы, и нас погонят отсюда, как лисицу, забравшуюся в курятник. Всех, кто ещё способен воевать, – вперёд! Раздать все оставшиеся боеприпасы солдатам! Огня, больше огня!..

К концу пятого дня Кагор, наконец, пал: его защитники сложили оружие. Им нечего было стыдиться, они дрались до последней возможности. Просто их противник оказался сильнее, потому что он сражался за правое дело, и удача сопутствовала ему.

В окружении своих дворян Генрих объезжал городские улицы, на которых лежали трупы солдат и мирных жителей. Многие дома горели, от дыма першило в горле. Король приложил платок к носу и покачал головой:

– Бедные горожане! Худо им пришлось. Когда солдат гибнет в бою, это естественно, такова его доля – сражаться и погибать. В конце концов, смерть на поле битвы почётнее, чем на старческом одре от размягчения мозга и расслабления кишечника. Но мирные жители… Их убивают мимоходом, невзначай, и гибель их не вызывает уважения… Бедные горожане!..

Объехав город, Генрих остановился в цитадели, не тронутой разрушениями и пожарами, так как её защитники сдались сразу после падения основных городских укреплений. В доме коменданта для короля приготовили ужин и постель; пошатываясь от усталости, он направился туда, как вдруг из сторожки, стоявшей у стены, грохнул выстрел и пуля прожужжала в воздухе.

– Что за шутки?! – сердито воскликнул Генрих, а его дворяне приготовились к бою.

– В сторожке живёт полусумасшедший старик, – пояснил насмерть перепуганный комендант. – Раньше он был лихим солдатом, а когда состарился, стал никому не нужен. Из уважения к его былым заслугам я дал ему работу – следить за сараем, в котором хранится всякий хлам. Видимо, старик совсем спятил: он решил оборонять свою сторожку от вашего величества.

– Вот как? – сказал Генрих. – Хорошо, поговорим с ним на его языке. Эй, воин, в стрельбе из-за укрытия нет доблести! Выходи и сразись со мной в открытом поединке, если ты настоящий солдат!

Дверь сторожки открылась, и старый вояка появился на пороге. Ветеран был изрядно пьян и мог стоять только привалившись к дверному косяку, но лицо старого солдата выражало непреклонную решимость сражаться.

– Защищайтесь, сир! – прохрипел он.

Выставив старинную шпагу, старик бросился на короля, однако, не пробежав и трёх шагов, упал на землю.

Дворяне захохотали, а Генрих укоризненно заметил им:

– Полно, господа! Конь о четырёх ногах, и то спотыкается. Пропустите меня, я сражусь с этим доблестным сыном Марса.

Старик с большим трудом поднялся, причем, его панцирь от падения съехал набок, а шлем закрыл ему глаза; тем не менее, этот смелый воин бесстрашно пошёл в атаку. К его большей досаде, король легко отражал все выпады, а дворяне тем временем прыскали от смеха. Правда, лицо Генриха выражало тревогу и он говорил со всей серьезностью:

– Эге, любезный, да вы отлично фехтуете! Мне приходится туго. Боже мой, какой потрясающий выпад: всего одна сажень вправо, и вы пронзили бы мне бок!

– Сдавайтесь, сир, вам не устоять против меня! – выпалил старик, преодолевая одышку.

– Пожалуй, вы правы, сударь. Кончено, сдаюсь! Давно я не фехтовал с таким сильным противником, – король отступил на шаг назад и церемонно поклонился.

– То-то же, – пробормотал старый воин, тяжело опираясь на шпагу.

– Заключим мир. Вы как победитель вправе диктовать условия, – сказал Генрих.

– Не думайте, что попали на простака, ваше величество. Мои условия будут жёсткими.

– Слушаю вас.

– Значит, так… Моя должность и моя сторожка остаются за мною!

– Согласен.

– Кормежку пусть мне приносят с комендантского стола!

– Принято.

– И раз в год – новую одежду!

– Справедливо. Это всё?

– Пожалуй… Что же ещё?

– А вино?

– Проклятье! Чуть не забыл про самое главное! Конечно, вино! Я требую две бутылки красного в день, а по воскресеньям и по праздникам – три бутылки.

– Ваши условия тяжелы… – задумался Генрих. – Но, похоже, у меня нет выбора: я принимаю их. Как-никак, вы победитель!

– Вот именно. А уж я буду служить вам верой и правдой, ваше величество! Вам крупно повезло сегодня: во-первых, вы остались живы, а во-вторых, приобрели такого солдата, как я.

– В самую точку попали, милейший. Мне крупно повезло сегодня, – устало сказал Генрих и направился к дому коменданта.

Дела государственные

Оставив Париж на попечение Рони, Генрих объезжал страну. С тех пор как он стал править всей Францией, в Париже для него был построен великолепный дворец, но Генрих редко жил в нём. Хотя седина уже посеребрила бороду и голову короля, но он всё ездил и ездил по городам и селам, разбирал жалобы своих подданных, вершил суд и восстанавливал справедливость. Так же как прежде, он часто бывал с простыми людьми, ел и пил с ними, щедро оплачивая обед, – и за стаканом вина они рассказывали ему о своих горестях, которых пока ещё было больше, чем радостей.

Сейчас Генрих сидел за выскобленным деревянным столом в доме суконщика и ел чечевичную похлебку, в которую по своему обыкновению добавил красное вино.

– А что, кум, наверное, не каждый день твоя жена варит курицу на обед? – спросил он.

– Где уж там, ваше величество! Дай бог, в праздник побалуемся курятиной, а в простой день – никогда, да и по воскресеньям не часто, – с вздохом отвечал суконщик.

– А что так, кум? – наивно удивился Генрих.

Суконщик отвёл взгляд и закашлялся.

– Ты, никак, подавился? Выпей скорее винца, а то далеко ли до беды! – встревожился Генрих и налил хозяину полную кружку: – За твоё здоровье, кум!

– За ваше здоровье, ваше величество! – возразил суконщик и выпил кружку до дна.

– Налоги-то теперь, вроде, поменьше? – Генрих быстро взглянул на него.

– Налоги-то меньше, ваше величество, но по-прежнему дерут с нас три шкуры все, кому власть дана, – и попробуй возмутиться! – горячо сказал раскрасневшийся от вина суконщик.

– А жаловаться не пробовал?

– Жаловаться? Кому?! Не в обиду будь вам сказано, но ваши чиновники да судейские одним мирром мазаны! – осмелел суконщик.

– Ох, кум, верно говоришь! А скажи по совести: ваши чиновники из Городского Совета честнее моих?

– Ещё бы! Совет о городе печётся! – возмутился хозяин.

– Ой ли, кум? Свой-то карман, поди, каждому ближе. А по мне и пусть тот карман полнится, но чтобы и казна не запустела! Однако как одному за всем углядеть? Ты в своей мастерской без подмастерьев не управишься, а мне в государстве без помощников и подавно не обойтись.

– Так-то оно так, но уж больно бессовестные и вороватые эти помощники! – совсем расхрабрился суконщик.

– Эх, дружок, тебя бы в министры – до того ты хорошо в государственных делах разбираешься, – король похлопал его по плечу. – И казну ты, наверно, не расхищал бы, а напротив, свой доход в нее вкладывал, – так ли, кум? Отвечай, как на духу!

– Не знаю, ваше величество… Не могу ручаться, – задумался суконщик.

– То-то же! Где мне набрать помощников честных и неподкупных, да в делах сведущих? Хотя бы тысячу таких найти, – да, что тысячу, хотя бы сотню! Да, что сотню, – хотя бы десяточек! Вот бы уж жизнь наладилась: поставил бы я их наиважнейшими делами заправлять, и было бы у нас сплошное процветание, – Генрих налил себе вина и выпил залпом.

– Неужто и десятка честных нет? – изумился хозяин, выпив вслед за королем.

– Пока я нашел только одного: он у меня главный министр. А остальные… Любого можно вешать без разбора – либо за воровство, либо за глупость… Так что не взыщи, кум, не могу тебя пока от поборов освободить. Не сердись и продолжай делать своё сукно. Оно у тебя отменное, и продаешь ты его недорого: будут сукно твое покупать, – будет у тебя курица к обеду.

– Да поможет мне Господь! – перекрестился суконщик.

– Однако мне пора в дорогу. Мои дворяне меня заждались, – сказал Генрих, вставая из-за стола.

– Куда же вы, ваше величество, на ночь глядя? Не осмелюсь предложить вам ночлег в моём доме, но председатель Городского Совета с радостью примет вас у себя, – засуетился хозяин, подавая королю шляпу и плащ.

– Нет, любезный, надо ехать. Спасибо за еду. Возьми эту монету, пригодится! Да прикажи кому-нибудь посветить мне, а то впотьмах не найду выхода.

– Конечно, ваше величество! Один момент, ваше величество! Эй, племянница, принеси огня и посвети его величеству! Живо! – закричал суконщик, ударив кулаком по столу.

– Какой ты сделался официальный, кум, прямо церемониймейстер! – усмехнулся король.

Прикрывая рукой свечку от сквозняка, в комнату вошла юная девушка. Генрих, уже направившийся к двери, остановился. Девушка была поразительно красива: на свежие щёчки падали из-под чепчика густые локоны чёрных волос; тёмное платье с белым передником изящно облегало грациозную фигуру; большие карие глаза красавицы смотрели весело и живо. Генрих улыбнулся:

– Твоя племянница – просто чудо, кум!

– Сирота, – пояснил суконщик. – С детства живёт у нас. По летам её пора замуж выдавать, но кому нужна невеста без приданого?

Тем временем девушка бросила быстрый взгляд на короля. Несмотря на немолодые годы, он был крепок и строен; взгляд его был не вялым и недовольным, как у старика, а живым и энергичным, полным желаний, – если бы не седина в волосах, короля можно было бы принять за юношу. А ведь он столько перенёс в своей жизни!.. И девушка тоже улыбнулась Генриху, отчего стала ещё привлекательнее.

– А знаешь, кум, – сказал он, – ты, пожалуй, прав, не надо мне ехать в ночь. К тому же, я что-то не наелся. Вели принести всё лучшее, что у тебя припрятано в погребе – я заплачу вдвойне. Попируем, как следует, а потом я заночую у кого-нибудь из ваших городских богатеев.

– О, ваше величество, вы оказываете мне такую честь! – низко склонился хозяин.

– Брось кланяться и причитать, кум, что это на тебя нашло? Мне гораздо веселее видеть, как ты осушаешь стакан за стаканом, чем твои упражнения в учтивости, – хлопнул его по лечу Генрих.

* * *

Ужин продолжился и вскоре суконщик совсем разомлел. Он засыпал, вздрагивал, просыпался и бормотал что-то бессвязное. Генрих же только немного раскраснелся. Он рассказывал племяннице хозяина всякие уморительные истории, которые заставляли её хохотать до слез. Как бы невзначай он брал девушку за руку или обнимал за талию; она отстранялась, но не уходила и всё чаще смотрела на короля с волнением и ожиданием. Генрих очень хорошо знал эти признаки разгорающейся страсти: предчувствие её было таким же прекрасным, как сама любовь. Как восхитительны были все эти мимолётные взгляды, лёгкие прикосновения, ничего не значащие слова! Всё это было счастьем, но ещё большее счастье ждало его впереди…

Наступила ночь. Суконщик спал, уронив голову на стол. Генрих встал, обнял девушку и поцеловал её.

– Ах, ваше величество, – пролепетала она.

– Ты прекрасна, как майское утро; твой нежный голосок веселит мне сердце, как пение соловья на рассвете… Разве я виноват, что моя кровь кипит от любви к тебе, а сердце стучит так сильно, что больно дышать, – шептал Генрих.

Девушка томно вздохнула, глаза её закрылись, она обвила рукой шею короля и тоже поцеловала его.

– Я приду к тебе сегодня, моя любимая, – продолжал шептать Генрих. – Где твоя комната?

– На втором этаже, под крышей… Но мой дядя, но моя тётка? Они могут нас услышать, их комната прямо под моей.

– Твоя тетка давно уже спит, – вон какой славный храп раздаётся в доме, – и твой дядя точно не проснётся до утра. Иди к себе, моя прелесть, скоро я приду, – Генрих поцеловал ручку юной красавицы.

Когда девушка поднялась наверх, он подошел к суконщику и тряхнул его за плечо.

– Эй, кум, вставай, иди спать к своей жёнушке!

– Ваше величество, такое внимание, ваше величество, – заплакал суконщик.

– Ну, полно, любезный! Я помогу тебе дойти до спальни, обопрись на меня, – благо никто не видит, как ты попираешь королевское достоинство.

Уложив суконщика в постель, Генрих вышел на улицу и тихонько свистнул. Как из-под земли перед ним появился начальник его стражи.

– Вот что, дружок, я остаюсь ночевать в доме этих добрых людей. Придётся твоим ребятам поскучать здесь до рассвета. Обещаю всем хорошую выпивку за мой счет.

– Благодарю вас, сир! Мы готовы исполнить любое ваше приказание! – вытянулся начальник стражи.

– Тише, дружок, а то разбудишь соседей.

Вернувшись в дом, Генрих осторожно поднялся в комнату на втором этаже и тщательно запер за собой дверь. Девушка сидела на кровати, прикрывшись одеялом; он покрыл поцелуями её лицо.

– О, ваше величество! – прошептала она…

Лишь на рассвете Генрих расстался со своей юной возлюбленной.

– Увы, мне пора, любовь моя! Государственные дела не терпят отлагательства, – сказал он, поцеловав её на прощание. – Я никогда не забуду тебя и эту ночь любви, которую ты мне подарила.

– И я никогда не забуду вас, государь, – ответила она, и на её глазах блеснули слёзы.

Не оборачиваясь, Генрих вышел из комнаты, ибо знал, что если обернётся, то не в силах будет уйти…

В переулке его ждали полусонные дворяне из охраны. Они подали королю лошадь; усевшись на неё, он дал знак следовать за ним. Отряд вернулся к дому суконщика; не слезая с коня, Генрих громко постучал в дверь и закричал:

– Эй, хозяин, проснись!

В соседних домах тут же открылись ставни и в окнах появились любопытные лица соседей. Суконщик, перепуганный внезапным пробуждением, с трудом открыл незапертую дверь.

– Держи, хозяин! – король бросил ему мешочек с золотыми монетами. – Это тебе в благодарность за угощение и дельные советы по управлению государством, которые ты мне дал… И пусть половина этих денег пойдёт на приданое твоей племяннице, которая достойна называться лучшей невестой города! – во всеуслышание произнёс он.

– Ваше… ваше величество, – бормотал потрясённый суконщик.

Стараясь не глядеть на окошко под крышей дома, Генрих развернул коня и пустился вскачь по пустой улице.

– Да здравствует король! – завопили горожане, свесившись из окон.

– Вот настоящий король, – продолжал бормотать растроганный суконщик. – Он всегда готов выслушать простых людей и щедро оплачивает их советы. Какое великое государство мы с ним построим!

Королевское величие

Каждый день в Лувре начинался с одной и той же церемонии. Как только король просыпался, на середину приёмного зала выходил важный, облачённый в расшитую золотом одежду мажордом. Он ударял тяжёлой тростью в пол и кричал:

– Король пробудился!

Придворные, собравшиеся к утреннему выходу короля, переставали шептаться и замирали. Дождавшись полной тишины, мажордом снова ударял тростью в пол и выкрикивал:

– Первый держатель королевского горшка!

Двери в дальнем конце зала открывались, из них выходил знатный дворянин, который торжественно нёс роскошный сосуд, предназначенный для удовлетворения естественных потребностей его величества. Под завистливыми взглядами собравшихся первый держатель горшка шёл к мажордому, а тот опять стучал тростью и кричал:

– Второй держатель королевского горшка!

Второй держатель подходил к первому держателю, склонялся перед священным сосудом, брал его и доносил до дверей в королевскую опочивальню.

Мажордом кричал:

– Третий держатель королевского горшка!

Дворянин, занимающий эту должность, происходил из знатнейшего рода королевства и был надменен, как и подобает человеку столь высокого происхождения. Совершив какой-то сложный поклон, он вносил горшок в королевскую спальную и, побледнев от важности своей миссии, нёс его до кровати короля.

Генрих, уже давно ожидающий этого момента, дергал ногой от нетерпения. Третий держатель горшка ставил этот сосуд около кровати и с сознанием выполненного долга отходил в сторону, предоставляя королю возможность облегчиться.

– Ох! – говорил Генрих, справив нужду и утирая пот на лице. – Когда-нибудь я не дотерплю до конца церемонии. А ведь в былые времена я мог запросто облегчиться у любого куста и никто не кричал об этом на всю округу.

– Величие обязывает, сир, – почтительно заметил Рони, который теперь назывался герцогом де Сюлли.

– Я бы сказал, оно угнетает! – ответил Генрих, в то время как лекари внимательно осматривали содержимое горшка, чтобы убедиться, что оно соответствуют норме.

Началась вторая утренняя церемония – одевание короля. Она продолжалась более часа: предметы королевского туалета медленно передавались из рук в руки.

Генрих, чувствуя голодные колики в желудке, ворчал:

– Бог мой! Эти церемонии уморят меня!

– Сир, вы – великий король! – говорил ему Рони. – Это признано всеми…

– Вот только росту мне это не прибавило ни на йоту!

– Ваши дела навечно вписаны в скрижали мировой истории…

– Ради Бога, не давайте читать эти записи детям и молодым девицам!

– Ваши подданные готовы носить вас на руках…

– Так я им и дался! А если они меня уронят?

– Сир! – с глубоким волнением произнёс Рони. – Ваше величие – это величие всего государства. Прошу вас, сир, будьте серьёзнее!

Генрих посмотрел на него и подумал: «А старость ему к лицу. В сущности, он уже в юности был стариком и теперь принял свой истинный вид».

– Ну, ну, герцог, не огорчайтесь! – сказал он ему. – Разве я не соблюдаю весь этот утомительный этикет, не сижу, как манекен, на троне – в парадном одеянии, да ещё с регалиями? Иногда мне кажется, что я и есть манекен, а настоящий я куда-то пропал! Не сердитесь, мой дорогой друг, обещаю, что буду исполнять все дурацкие церемонии, раз они идут на пользу государству. Однако позвольте мне заметить вам, что вы тоже выражаете собой величие Франции и, признаться, это получается у вас куда лучше, чем у меня. Вы поистине великий человек – как по вашим заслугам и достоинствам, так и по длине ваших чулок!

Рони через силу засмеялся:

– Ах, сир, вы не способны быть серьёзным! И всё-таки, вы – великий король, нравится вам ваше величие или нет.

– Будь по-вашему… Каких ещё жертв потребует от меня мое величие сегодня?

– Одни приятные обязанности, сир! После завтрака вы покажитесь своим благодарным подданным, которые жаждут лицезреть вас.

– Ага! Что я вам говорил: становлюсь манекеном, а не человеком! – воскликнул Генрих.

– Затем вы будете позировать художнику, который рисует ваш парадный портрет.

– В прошлый раз он дал мне взглянуть на то, что у него получается. Прекомичная картина! На переднем плане стоит маленький человечек с нелепой физиономией, выставив вперёд ногу, как петух. Он опирается на нечто, похожее на сундук, а на заднем плане какая-то занавеска.

– Сюжет был одобрен Государственным Советом, но возможно мы упустили что-то… Может быть, у вас есть какие-нибудь предложения? – терпеливо спросил Рони.

– Да! Да! Есть! Предлагаю изобразить моё величество с чашей вина в руке, в окружении веселых девиц, которым нашептывают на ушко любезности пьяные херувимчики.

– Государь, умоляю вас!.. Если картина вам не нравится, мы можем пригласить другого художника или изменить сюжет.

– Делайте, как знаете. Во имя государства я готов на всё!

– И сегодня вы докажете это, сир! В два часа пополудни начнётся церемония вашей свадьбы.

Генрих сразу же помрачнел:

– Чёрт возьми, вы думаете, я мог забыть об этом событии? Вы думаете, я могу забыть, как из высших государственных интересов вы продаете меня этой итальянской девице?

– Но Мария молода, почти на тридцать лет моложе вас…

– Хорошенький союз: старик и девчонка! Сто против одного, что у старого оленя скоро вырастут ветвистые рога!

– Но она симпатичная…

– Настолько, что вы до сих пор не позволяете мне взглянуть на неё!

– Таков обычай в её стране: жених не должен видеть невесту до свадьбы.

– Очень странный обычай, – покачал головой Генрих. – Все равно, что покупать, не глядя, лошадь, а жена ведь важнее кобылы!

Рони помолчал немного.

– Сир, с тех пор, как вы развелись с вашей супругой…

– Да, моя Марго пыталась зачать ребенка с половиной дворян Франции, но так и не смогла этого сделать, – вставил Генрих.

– …С тех пор, как вы развелись с вашей супругой, все ваши подданные с ужасом думают, что ожидает страну, если вы уйдёте из жизни, не оставив наследника. Франция едва ожила после долгих лет хаоса, вражды, кровавых войн, – и что же, вновь междоусобицы и борьба за престол? Вы просто обязаны подарить Франции наследника.

– Пусть его лучше подарит моя будущая жена, а я предоставлю ей для этого всё, что от меня потребуется, – усмехнулся Генрих.

– К тому же, – продолжал Рони, – богатое приданое вашей невесты поможет нам закрыть брешь в бюджете. Мало того, мы сможем ещё раз понизить налоги, которые мы собираем с крестьян и горожан, а также направить часть денег на открытие новых ремесленных мастерских, о чем вы так давно мечтали. Наконец, женитьба на Марии Медичи породнит вас с могущественным родом, который окажет вам помощь в борьбе с врагами нашей страны.

– Знаю, знаю, всё знаю, но всё же трудно отдаваться без любви, – пробурчал Генрих. – По крайней мере, мое тело высоко оценено; поистине, король – самая дорогая шлюха в мире!

…Перед свадьбой Генриха одели в белый камзол с пышным жабо и в широкие белые штаны-буфы; на ноги ему натянули белые шелковые чулки, а на них одели белые туфли с серебряными пряжками; голову короля покрыли белой шляпой с большим белым плюмажем.

– Вам не кажется, милейший, что белый цвет больше подходит невесте, чем жениху? – спросил король у мажордома.

– Так положено, ваше величество, – удивлённо ответил он.

– То-то будет смеху моим добрым подданным, когда они увидят меня в одежде девственника, да еще вышагивающего на этих высоченных каблуках, – хмыкнул Генрих.

* * *

Невзирая на нудный мелкий дождик, моросивший с раннего утра, весь Париж собрался посмотреть на свадьбу короля. Люди залезли на мокрые покатые крыши домов, уцепились за мансардные окна и выступы водостоков; некоторые уселись даже на железные вывески трактиров и торговых лавок. Все завидовали избранным счастливчикам, допущенным на площадь около собора, в котором должно было состояться бракосочетание королевской четы.

Когда на улицах показался королевский кортеж, народ возликовал.

– Да здравствует король Генрих! – закричали горожане так дружно, что спугнули сотни галок и ворон, начавших с истошными криками носиться над Парижем.

– Берегите шляпы и камзолы, господа! А не то мы прибудем в церковь в непотребном виде, – сказал Генрих своим приближенным.

Кортеж с трудом продвигался по заполненным народом улицам, и горожане могли хорошенько рассмотреть своего государя.

– Боже мой, как он красив! Он великолепен! Он велик! – раздавались со всех сторон голоса. – Он – воплощение Бога на земле!

Многие плакали от восторга и умиления, а толстый булочник, посадив сына себе на плечи, назидательно говорил ему:

– Смотри, сынок, смотри и запоминай: ты будешь рассказывать своим детям и внукам, что собственными глазами видел свадьбу величайшего короля на свете!..

– Вот видите, сир, как вас любит простой народ, – довольно произнёс Рони, сидевший в карете рядом с Генрихом.

– Народ любит сочинять сказки, а потом сам же верит им, – ответил он.

– Но согласитесь, сир…

– Впрочем, когда две недели назад по приговору городского суда казнили вора, укравшего кочан капусты на рынке, восторга было не меньше.

– Но, сир…

– Надеюсь, на мои похороны соберётся столько же людей, сколько собралось на мою свадьбу, – поддразнивал его Генрих.

– Сир!

– Посмотрите-ка лучше на мой важный вид – прямо приказчик, обманывающий своих работников!

– Сир!

– А, вот мы и приехали! Что же, надо идти к невесте, чёрт её побери!

Открыв дверь кареты, в которой сидела Мария, король сделал элегантный поклон и подал руку; Мария оперлась на неё и не спеша вылезла из экипажа.

– Эге! – Генрих покраснел от натуги. – А моя будущая супруга не страдает истощением.

Распрямив пышнейшее платье, шлейф которого немедленно подхватили два пажа, Мария поправила густую вуаль, закрывавшую её лицо. Генрих обречённо вздохнул и повёл невесту в церковь. Стоявшие у входа девушки из родовитых дворянских семей бросали королевской чете под ноги бутоны цветов, а в самой церкви собралось такое множество родовитой знати, что там было невыносимо душно.

Обливаясь потом, раскачиваясь на высоких каблуках, Генрих кое-как подвёл Марию к амвону и покорно встал рядом. Епископ начал обряд венчания, и новобрачная вытянулась во весь рост; Генрих еле-еле доставал ей до уха. «Боже мой, что за комичный дуэт мы собой представляем!» – ужаснулся он и покосился на присутствующих, ожидая увидеть на их лицах усмешки. Однако все наблюдали за королевским венчанием с благоговением. «Всеобщая слепота!» – подумал Генрих.

– Теперь поцелуйтесь, – сказал епископ, закончив обряд.

Генрих откинул вуаль с лица невесты и отшатнулся.

– Боже! – вырвалось у него.

Мария, привыкшая, что её внешность вызывает подобную реакцию, невозмутимо ждала положенного поцелуя. Генрих оглянулся на Рони; тот поднял брови и кивнул на Марию, показывая, что её надо поцеловать. Генрих укоризненно посмотрел на него и покорно чмокнул Марию в губы.

Грянула музыка, хор запел торжественный гимн, с башен городской цитадели бухнули пушки. Когда новобрачные вышли из собора, ликование народа достигло высшего предела: люди вопили, рыдали, кидали шляпы на мостовую.

Посадив Марию в карету, Генрих задержался на минуту и шепнул Рони:

– Ну, спасибо, удружили! Чем я вам не угодил?

– Но, сир…

– Ладно, после об этом. Срочно попросите у моего лекаря какого-нибудь возбуждающего средства для меня – боюсь, что первый раз в жизни я не смогу удовлетворить женщину!

И, уже садясь в карету, он добавил:

– Лишь бы моей супруге не пришла в голову фантазия залезть на меня, когда мы будем трудиться над созданием наследника, иначе от моего величия останется одно мокрое место.

Занавес

Генрих играл со своим сыном в мяч. Людовик изо всех сил старался обыграть отца, но никак не мог этого сделать. В конце концов, огорчённый мальчик заплакал от отчаяния.

– Ну, ваше высочество, ни к чему так переживать! – сказал ему Генрих. – Сколько раз мне не удавалось победить врага, и слезы, поверьте, никогда не помогали. Гораздо полезнее собраться с силами, изучить слабые стороны противника и попытаться одолеть его. Вы ещё научитесь побеждать, вот увидите! Вы превзойдете меня во всём: сын должен быть впереди отца. А сейчас мне пора идти, чтобы поиграть в другие игры.

– А нельзя ли мне поиграть в них, ваше величество? – робко спросил Людовик.

– О, вы ещё наиграетесь в них вдоволь, когда вырастете! Взрослые постоянно играют в игры, большинство из которых, увы, доставляет мало удовольствия играющим.

– Зачем же играть в такие игры? – удивился мальчик.

– Таковы правила большой игры, называемой жизнью. И если вы, ваше высочество, будете сильным и умным, то сможете изменить эти правила, и тогда большая игра станет приятнее для всех.

– Я не понимаю вас, отец, – смущенно признался Людовик.

– Это ничего, мой дорогой. Чтобы понять, надо почувствовать; я и сам многого не понимаю… В следующий раз мы доиграем нашу партию, ваше высочество. Мне надо идти, – повторил Генрих, крепко обнимая и целуя сына.

…Переодевшись, Генрих блаженно развалился в кресле.

– Этот мальчишка загонял меня до седьмого пота; удивительно, сколько энергии скрывается в ребёнке! – говорил он Рони. – А знаете, по летам я, пожалуй, гожусь ему в дедушки: жаль, что у меня так поздно родился сын. Зато я люблю его и как отец, и как дед одновременно! Ах, как бы мне хотелось посмотреть, что за король получится из этого сорванца! Прожить бы ещё лет двадцать…

– Даст Бог, проживёте, сир. У вас крепкое здоровье.

– Если бы все короли умирали своей смертью, – вздохнул Генрих.

– К чему эти мрачные мысли, сир? Вы не похожи на себя, когда говорите так, – покачал головой Рони.

– Вы правы, мой мудрый министр. Прочь мрачные мысли! Займемся делами. Что сказали вам на прощание почтенные послы?

– Все то же, сир. Никаких изменений в их позиции не произошло, – спокойно проговорил Рони с видом человека, заранее знавшего, что так и должно было случиться.

Генрих выпрямился в кресле и взглянул ему в глаза:

– Вот как? Значит, война? Война?

– Да, сир, – кивнул Рони, удивляясь, что король спрашивает о таком очевидном факте.

Тогда Генрих вскочил и забегал по залу.

– Я до последнего момента надеялся на чудо, – бормотал он. – Бедная страна, бедный народ, – сколько пролито крови, и конца этому не видно!

– Мир не может обойтись без войн, – пожал плечами Рони.

– Хорошо, что все войны заканчиваются миром! – воскликнул Генрих.

– Нам не в чем себя винить, сир. Мы сделали всё возможное, чтобы избежать войны, но мы не могли принять условия послов: это значило бы погубить Францию, – сказал Рони.

– Да, я понимаю. Почему мы должны выдать моему венценосному собрату, испанскому королю, людей, бежавших из его страны только оттого, что кое-кому не нравится, как они молятся? А может, они своей дорогой подошли ближе к Богу, чем те, кто их осуждает? Мне кажется, что тот, кто добр, честен, справедлив и умен, – тот и есть истинный верующий. И если он, к тому же, хороший подданный и интересы государства ставит чуть выше собственных, то для меня он – единоверец, даже если он молится осиновому чурбану, прости мне Боже!

Рони перекрестился и прошептал:

– Господи помилуй!

Генрих остановился перед ним:

– Вы не согласны со мной?

– Страшно вымолвить, но вы правы, сир. Помимо сказанного вами, могу добавить, что те люди, о которых вы изволили говорить, полезны нашей стране: среди них много талантливых мастеров и знающих специалистов. Кроме того, нельзя давать повод к расправам с иноверцами: наше государство уже столько претерпело от внутренних распрей.

– Вот именно! А что касается торговых соглашений, хороши бы мы были, если бы позволили испанским купцам торговать у нас чем им угодно, а наши купцы могли бы торговать во владениях Испании лишь определёнными товарами с особого разрешения местных властей. Нетрудно догадаться, где будет густо, а где – пусто!

Генрих IV (Наваррский), король Франции. Неизвестный художник

– Конечно, сир!

Генрих вновь уселся в кресло.

– Что же, придётся воевать, если по-другому нельзя, – после некоторой паузы сказал он. – Но мы ещё успеем достойно отметить весенние праздники. Между прочим, накануне я намерен объявить моего сына Людовика наследником престола, а мою жену Марию – регентшей.

Рони изумлённо посмотрел на короля:

– Но ведь это похоже на завещание, сир.

– Помните, мой друг, что вы сказали мне перед сражением за Кагор? Вы сказали, что должны позаботиться о своей семье. Я могу теперь повторить эти слова.

– Но почему, сир?

– Вы отлично знаете, что число желающих убить меня отнюдь не уменьшается; напротив, с тех пор как меня прозвали великим королем, оно увеличилось. Раньше убийц подсылали мои политические противники или личные враги, а сейчас появилось множество честолюбцев, готовых прикончить меня из тщеславия. Представляете, как это просто: всего один меткий выстрел или удар кинжалом, – и имя убийцы великого короля Генриха навсегда войдёт в историю! А теперь, когда мы поссорились с моим венценосным собратом и собираемся воевать с ним, число желающих расправиться со мною возрастет ещё больше.

– Как я не подумал об этом! – огорчился Рони. – Вам необходимо усилить охрану, сир, никого не принимать и не выезжать из дворца.

– То есть лишиться свободы? Благодарю! Лучшие годы молодости я провёл под арестом в Лувре благодаря свой любезной тёще, и очень хорошо знаю, как тягостно жить без свободы. Даже один день свободы я не променяю на десять лет тюрьмы, а Лувр опять будет казаться мне тюрьмой, если я последую вашему совету… Не спорьте, пожалуйста, а займитесь лучше организацией праздника, – пусть он пройдёт весело и ярко! – улыбнулся Генрих.

* * *

Официальная церемония провозглашения наследника престола была, как ей и полагается, торжественной и скучной. Придворные с нетерпением ожидали начала народных гуляний, на подготовку которых Рони не пожалел денег. Королева Мария, впрочем, не пожелала присутствовать на празднике и удалилась в свои покои, чему Генрих был искренне рад. «Жаль, что она увезла с собой Людовика, мальчишке было бы интересно посмотреть, как веселится народ», – подумал он.

Праздник проводился на широком поле, на котором обычно устраивались воинские смотры. Посредине поля был установлен майский шест, украшенный цветами и разноцветными лентами; его окружали столы под тентами, а с другой стороны был воздвигнут королевский шатер с откинутым пологом.

Погода была превосходной: на тёмно-синем небе не было ни единого облачка, солнце светило по-летнему ярко, а лёгкий ветерок спасал от жары. Тысячи людей пришли на праздник не только для того, чтобы выпить и поесть за королевский счет, но и чтобы посмотреть на своего короля. Генриха любили в народе: мало того что он хорошо управлял страной и жить при нём стало легче, но он был еще и любимчиком судьбы: удача во всём сопутствовала ему. Было замечено, что за годы его правления улучшилась погода, повысились урожаи, женщины стали больше рожать, а детишки появлялись на свет крепенькими и здоровенькими.

Делегации от купеческих и ремесленных объединений одна за другой подходили к королю и подносили ему подарки. Первыми удостоились этой чести городские пекари и булочники. Они подарили Генриху огромную корзину, наполненную всевозможной выпечкой, и громадный пирог с зайчатиной, – Генрих любил пироги с зайчатиной, – на котором красовался королевский вензель из запечённого теста. Седовласый старик, возглавлявший делегацию, выступил вперёд и надтреснутым голосом проговорил:

– Ваше величество! Примете эти изделия, которые лучшие мастера нашей ассоциации выпекли из отборной муки. Позвольте заметить, что раньше такую выпечку мы изготавливали лишь для благородных особ, а теперь даже небогатые горожане покупают у нас сдобные булочки почти каждый день. Все это благодаря вам, ваше величество, благодаря вашему мудрому правлению. Поэтому на совете нашей ассоциации мы приняли решение избрать вас нашим почётным председателем, ибо вы поистине хлебный король!

– Значит, я – хлебный король? Спасибо, уважаемый мастер, это самый замечательный из всех моих титулов. Я прикажу, чтобы отныне он был включён в мой титулярный список, – Генрих приподнялся в кресле и отвесил легкий поклон старику.

– Да здравствует наш государь! – закричали пекари так громко, что у Генриха заложило уши.

Он потряс головой и шепнул Рони:

– Глухота и несварение желудка мне сегодня обеспечены.

– Это была ваша идея – устроить праздник, – ответил он.

Делегации шли непрерывным потоком, и вскоре весь королевский шатер был завален дарами. Особенно растрогало короля подношение белошвеек – камзол, отделанный дорогими кружевами. Под общий смех юные прелестницы переодели его величество в этот камзол, а Генрих расцеловал их в свежие щечки.

– Чёрт возьми, – сказал он, смахивая слезу, – где моя молодость?

– Да уж, представляю… – проворчал Рони.

– Ах, мой друг, грехи юности скрашивают старость!..

После того как были вручены последние подарки, Генрих встал и сказал:

– Спасибо, друзья, спасибо всем за добрые слова и подношенья! Однако пора начинать праздник. Рассаживайтесь за столы, ешьте, пейте, веселитесь: позор тому, кто останется сегодня трезвым!

– Вы слишком фамильярничаете с простонародьем, сир, – шепнул ему Рони.

– Сегодня можно. Сегодня я – хлебный король, принимающий гостей. Кстати, мне полагается выбрать королеву праздника, так как моя жена не почтила нас своим присутствием. Что вы скажете насчет вон той премиленькой горожаночки? По-моему, это дочь одного из юристов Городского Совета… Нет возражений? Тогда я объявлю о своем выборе народу… Друзья! – закричал Генрих, перекрывая шум. – По обычаю я выбираю королеву праздника! Я прошу занять место рядом со мной эту прекрасную девицу, дочь достопочтенного юриста.

Он подошел к пунцовой от смущения девушке, взял её за руку и отвёл за свой стол.

Народ возликовал:

– Король выбрал простую горожанку! Да здравствует король Генрих!

Королева праздника уселась на свое место, и застолье началось. Горожане ели за десятерых, решив лучше умереть от заворота кишок, чем отказаться от бесплатного угощения. Но неразумная молодежь предпочла еде развлечения: юноши и девушки вышли на площадку у майского шеста, где играли музыканты, и принялись танцевать.

Генрих, между тем, ухаживал за избранной им королевой праздника; он был галантен и любезен. Девица же ему попалась робкая и застенчивая: от королевских любезностей она то краснела до слез, то бледнела до потери дыхания, отвечала ему невпопад, и, казалось, вот-вот упадет в обморок. В довершение всех бед, её отец внимательно наблюдал за ней и постоянно делал какие-то непонятные знаки, не то предостерегающие дочь от королевских ухаживаний, не то поощряющие принять их.

Генриха забавляла эта интермедия, и он усилил натиск на девицу, что не осталось незамеченным народом. Люди вытягивали головы, стараясь через ряды танцующих разглядеть происходящее за королевским столом.

Рони, сидевший справа от короля, с большим неудовольствием наблюдал за его ухаживаниями. Генрих вначале делал вид, что не замечает кислого выражения лица Рони, а потом сказал:

– Не думаете ли вы, что я на глазах у моих подданных потащу это милое дитя вон в ту рощицу, например, куда удалилось уже немало парочек? Не беспокойтесь, мой высокоморальный друг, я не оскверню своих седин сим низким поступком! И вообще, нам пора вернуться во дворец. Моя дорогая жёнушка заждалась, наверное, своего муженька, хотя и спим мы в разных спальнях.

Он поднялся и помахал рукой, требуя внимания. Музыканты прекратили игру, танцующие разошлись, все затихли, ожидая королевского слова.

– Друзья мои, я рад, что наш праздник удался! Но я должен покинуть вас – мое время мне не принадлежит. Я уезжаю, но прошу вас продолжать веселье. Да здравствует весна, любовь и вино! Слава беспечной молодости, почет мудрой старости! Да здравствует жизнь!

– Слава королю! – завопили горожане, бросая в воздух шляпы.

– Ну вот, я славлю жизнь, а они – короля, – вполголоса сказал Генрих. – Но разве жизнь не выше короля? Жизнь будет продолжаться и без него, а останется ли что-нибудь от короля после жизни? …

* * *

Наутро Генрих поинтересовался, чем закончился праздник.

– Обыкновенно, сир. Несколько человек покалечено в драках, сотни напились до бесчувствия, восемь человек умерло, – ответил Рони.

– Печально. Но боюсь, что мой народ не скоро сменит подобные удовольствия на более возвышенные… Мне хотелось бы встретиться с родственниками пострадавших и помочь им чем-нибудь.

– Сир, я умоляю вас не выезжать из дворца! Мои агенты обнаружили вчера подозрительных людей, пытавшихся подобраться к вам.

– Я уже говорил вам, что не собираюсь ограничивать свою свободу, и без того стесненную моим несносным величием.

– Сир!

– Перестаньте. Как сказал когда-то один старый солдат, – чему суждено быть, то и будет.

– Тогда я поеду с вами, сир.

– Сделайте одолжение. А по пути расскажете мне о последних приготовлениях к войне.

По случаю жаркой погоды Генрих отправился в открытой повозке. Весть о его выезде моментально распространилась по Парижу, и горожане вышли из своих домов, чтобы приветствовать короля. Их опухшие после вчерашнего праздника физиономии выглядели забавно, и Рони ожидал острот Генриха по этому поводу, но король был непривычно тих и задумчив.

– Что с вами, сир? Вам нездоровится? – спросил его Рони.

– У меня странное чувство – я будто лишился своего тела.

– Не вернуться ли нам во дворец?

– Вернуться? Посмотрите, сколько людей позади нас. Движение возможно только вперёд.

Повозка остановилась.

– Ага, вот и встали! Ну-ка, что там, впереди? – Генрих приподнялся, чтобы разглядеть причину задержки. В это время на подножку вскочил какой-то человек и, прежде чем Рони успел перехватить его руку, дважды ударил короля кинжалом в грудь.

– Вот и всё, – сказал Генрих, сглатывая кровь, заливавшую ему горло.

Затем снял шляпу и поклонился своему убийце:

– Поздравляю вас, сударь, вы вошли в историю.

– Сир, сир, сир! – восклицал бледный, как смерть, Рони, поддерживая обмякшее тело короля.

– Ничего… Ничего… – сказал Генрих и потерял сознание.

Он пришел в себя от острой боли, пронизывающей его грудь. Открыв глаза, он увидел, что лежит на кровати в своей спальне, а лекари обрабатывают его раны. Заметив, что король открыл глаза, один из них бодро произнес:

– Всё в порядке, ваше величество, сейчас заканчиваем!

Убийство Генриха IV 14 мая 1610 года. Художник Шарль-Густав Узе

– Да, заканчиваем, – кивнул Генрих. – Дайте мне стакан вина.

– О, это может повредить вам, государь!

– Что может повредить смерти? – усмехнулся Генрих.

Выпив вина, он почувствовал себя лучше и захотел увидеть жену и сына. Людовик, растерянный и потрясённый, едва сдерживал слезы, но Мария была невозмутима, как всегда.

– Теперь вы – государь. Постарайтесь найти себе хороших помощников, – сказал Генрих сыну, знаком поманил его к себе и поцеловал в лоб.

– А вы, дорогая жёнушка, сохраните королевство до совершеннолетия молодого короля, – обратился Генрих к жене.

Мария молча поджала губы.

– И ради Бога, постарайтесь не похудеть, худоба вам не к лицу, – прибавил тогда Генрих.

Потом к нему подходили придворные, что-то спрашивали, чего-то хотели, но он смотрел на них, не понимая, что им нужно; окружающий мир становился чужим для него. Скоро Генрих снова впал в беспамятство.

Очнулся он от громких рыданий, раздававшихся около его постели. С усилием подняв веки, он разглядел Рони, который стоял на коленях около кровати и плакал навзрыд, не стесняясь придворных, окруживших королевское ложе.

– Что вы, мой друг, не надо… Мы честно прожили жизнь. Спасибо вам за всё, – сказал Генрих.

– Сир, ваше величество, государь, – повторял Рони, захлебываясь слезами.

– Не надо. Мужайтесь…

– Сир, но как же война? Какие будут распоряжения? – спросил верный своему долгу Рони.

Генрих удивился этому вопросу:

– Распоряжения? Не знаю… Думайте сами, я больше не король, – еле слышно проговорил он.

Свет начал меркнуть в его глазах, и с последним дыханием умирающий Генрих прошептал слова, которых никто уже не услышал:

– Игра окончена… Занавес.

Content

Брезгам Галинакс
Женщина-рыцарь. Самые необычные истории Средневековья

Робер – последний рыцарь Великого похода

Введение

Пролог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6

Часть 7

Часть 8

Часть 9

Часть 10

Часть 11

Часть 12

Эпилог

Алиса – женщина-воин

Грехопадение Инессы

Генрих, муж королевы Марго

Введение

После Варфоломеевской ночи. Бегство из Парижа

Замок Нерак. Радости жизни

Штурм Кагора

Дела государственные

Королевское величие

Занавес