Таррин Фишер

Оппортунистка

Посвящается разбитым сердцам

© Сергеева А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Настоящее

Я – Оливия Каспен, и если я что-то люблю, то превращаю это в настоящую катастрофу. Не специально… но и не случайно. Одного из выживших после моей ядовитой, извращенной любви я вижу прямо сейчас. Он стоит почти в ста метрах от меня, перебирая старые пластинки.

Калеб. Его имя перекатывается в голове, как шипастый железный шар, вскрывая давно зарубцевавшиеся чувства. Мое сердце словно пытается выскочить из груди, и все, что я могу, – это стоять и смотреть. Прошло три года с нашей последней встречи. Тогда он предупредил меня держаться от него подальше. Я вдыхаю влажный воздух и пытаюсь взять под контроль свои глупые эмоции.

Я хочу подойти к нему. Хочу увидеть ненависть в его глазах. Нет, это глупо. Я поворачиваюсь, перехожу на другую сторону улицы, к своей машине, и в этот момент ноги меня подводят. Кончики пальцев покалывает нервный азарт. Сжав кулаки, иду обратно к окну. Это моя часть города. Как он смеет здесь показываться?

Он склоняется над коробкой с музыкальными дисками и оборачивается, глядя на что-то за своей спиной: я вижу его характерный профиль. Сердце сжимается. Я все еще люблю его. Осознание этого меня пугает. Я думала, что уже все пережила. Думала, что легко справлюсь с этой случайной встречей. Я ходила на терапию. У меня было три года, чтобы…

Оставить все в прошлом. Свариться в чувстве вины.

Я бесцельно копаюсь в себе еще какое-то время, а затем разворачиваюсь спиной к Калебу и музыкальному магазину. Я не могу. Не хочу снова в этом увязнуть. Хочу спуститься с крыльца – и вдруг тучи, нависающие над Майами уже неделю, внезапно издают оглушительный грохот, подобно старым трубам. Я не успеваю сделать и двух шагов – ливень обрушивается на тротуар, и моя белая блузка мгновенно намокает. Я быстро возвращаюсь под навес на крыльце. Смотрю на своего старого «Жука» сквозь дождь: нужно только пробежаться немного – и я уже буду на пути домой. Но мысли о побеге прерывает голос незнакомца. Я отшатываюсь, не уверенная в том, что обращаются ко мне.

– Красное небо – к беде.

Разворачиваюсь и вижу мужчину – он ближе, чем позволяют приличия. Удивленно ойкнув, отступаю на шаг. Он сантиметров на тридцать выше меня – весь мускулистый, хотя это и не делает его привлекательнее. Держит руки под странным углом – пальцы напряжены и расставлены в стороны. Мой взгляд цепляется за бородавку в центре лба, похожую на мишень.

– Что?

Я растерянно встряхиваю головой. Пытаюсь увидеть Калеба за его плечом. Он все еще там? Стоит ли мне войти в магазин?

– Это старая примета у моряков, – мужчина пожимает плечами.

Перевожу взгляд на его лицо. Оно кажется смутно знакомым. Размышляя, стоит ли послать верзилу подальше, одновременно пытаюсь вспомнить, где видела его прежде.

– У меня есть зонт, – он поднимает зонт с цветочным узором и пластиковой ручкой в виде маргаритки. – Могу проводить вас к машине.

Я смотрю на небо – оно и правда кажется мрачно-красным, – и меня пробирает дрожь. Мне хочется, чтобы этот мужчина оставил меня в покое. Я собираюсь так и сказать ему, но тут мне приходит в голову мысль: а если это знак? Небо красное. Нужно убираться отсюда!

Разглядывая облупившийся лак на ногтях, я обдумываю его предложение. Я не суеверна, но у незнакомца есть зонт, под которым будет сухо.

– Нет, спасибо, – говорю я.

Оглядываюсь на магазин – и понимаю, что все уже решила.

– Ладно. Надвигается ураган, но как хотите.

Он снова пожимает плечами и уходит в дождь, не открывая зонта.

Я смотрю ему вслед. Он идет, согнув широкую спину, будто прикрывая ею от ливня остальное тело. Он и правда огромный. Через несколько секунд он исчезает за завесой дождя. Я откуда-то его знаю – но я точно запомнила бы такого дылду, если бы встречала его раньше. Поворачиваюсь к магазину. Яркие буквы на вывеске складываются в надпись: «Музыкальный гриб». Заглянув в окно, я ищу Калеба. Он стоит там же, где и раньше, в разделе с регги. Даже отсюда видно, как он слегка хмурится.

«Он не может выбрать», – думаю я. И морщусь, запоздало осознав, что именно я делаю. Я больше не знаю его. Я не могу понять, о чем он размышляет.

Я хочу, чтобы он поднял голову и увидел меня, но этого не происходит. Поскольку я больше не хочу топтаться у крыльца, как маньячка, я собираюсь с духом и захожу внутрь. От кондиционера сразу становится холодно – я дрожу. Слева от меня – высокий стеллаж с бонгами: я прячусь за ним и достаю зеркальце, чтобы проверить, как я выгляжу.

Украдкой поглядывая на Калеба, я поправляю пальцем смазавшийся макияж под глазами. Наша встреча должна казаться совершенно случайной.

Передо мной стоит бонг в форме головы Боба Марли. Я смотрю в его стеклянные глаза и репетирую удивленное лицо. Как же низко я пала! Я сама себе отвратительна. Пощипав себя за щеки, чтобы не казаться такой бледной, я выхожу из своего укрытия.

Ну что ж. Как говорится, пан или пропал.

Я громко стучу каблуками по линолеуму, направляясь к парню. С таким же успехом я могла бы нанять глашатая, чтобы объявлять о своем прибытии. Но, как ни странно, Калеб взгляда не поднимает. Кондиционер включается снова, когда я уже в нескольких метрах от него. Кто-то привязал к вентиляционной решетке зеленые ленточки. Они начинают танцевать на ветру, и я чувствую запах. Это запах Калеба: мята и апельсин.

Я так близко, что вижу изгибающийся вокруг его правого глаза шрам – когда-то мне нравилось его касаться. Присутствие Калеба в комнате ощутимо почти физически. Все женщины вокруг – и старые, и молодые – бросают на него взгляды и хотят быть к нему ближе. Целый мир склоняется перед Калебом Дрейком, а он об этом даже не знает. Жуткое зрелище.

Я встаю рядом и тянусь за диском. Калеб, не реагируя на мое присутствие, переходит дальше по алфавитному списку исполнителей. Я следую за ним, и как только оказываюсь ближе, он поворачивается ко мне всем корпусом. Я застываю: мне вдруг хочется сбежать. Неловко шаркаю пятками по полу, а он смотрит на меня – так, будто видит впервые. Взгляд его останавливается на пластиковой квадратной коробке с диском у меня в руке. А затем, спустя три года после последней встречи, я слышу его голос.

– И как они, хороши?

Волна шока отходит от сердца, течет по венам и оседает свинцовой тяжестью в желудке.

Он говорит все с тем же разбавленным британским акцентом, который я помню, но в голосе нет той злости, которую я ожидала услышать. Что-то не так.

– Э-э-э…

Он снова смотрит на меня. Разглядывает так, будто мы не знакомы.

– Прости, я не расслышал. Что ты сказала?

Черт, черт, черт.

– Они, э-э, вполне ничего, – говорю я, засовывая диск обратно в стопку.

Молчание длится несколько секунд. Вероятно, он ждет, что я заговорю первой.

– Эта группа не совсем в твоем вкусе.

Он кажется озадаченным.

– Не в моем?

Я киваю.

– А какие у меня, по-твоему, вкусы?

Его глаза смеются. В уголках рта заметен намек на улыбку.

Я вглядываюсь в его лицо, ища подсказку к игре, которую он затеял. Раньше я легко читала его мимику: каждое выражение лица было всегда уместно и выразительно. Сейчас он кажется спокойным и немного заинтересованным. Я осторожно отвечаю:

– Ну, тебе нравится классический рок… но я могу ошибаться.

Люди меняются.

– Классический рок? – повторяет он, глядя на мои губы.

Я невольно вздрагиваю от внезапного воспоминания о том, как он смотрел на мои губы раньше. Разве не так все когда-то начиналось?

– Прости, – говорит он, опуская взгляд. – Это очень неловко, но я… ну… в общем, я не знаю, какие у меня вкусы. Вернее, не помню.

Я пялюсь на него во все глаза. Это что, какая-то тупая шутка, чтобы отомстить мне?

– Ты не помнишь? Как ты можешь не помнить?

Калеб проводит ладонью по шее – мышцы упруго ходят под кожей.

– Я потерял память после аварии. Знаю, звучит как сюжетный поворот из какого-нибудь фильма. Но правда в том, что я понятия не имею, что мне нравится или нравилось раньше. Извини. Не знаю, зачем я тебе это говорю.

Он поворачивается, чтобы уйти, – видимо, его спугнуло мое потрясенное лицо. У меня такое ощущение, будто кто-то перемешал мой мозг миксером. Ничто больше не имеет смысла. Ничего не сходится. Калеб не знает, кто я. Калеб не знает, кто я! С каждым его шагом к двери я испытываю все больше отчаяния. Голос в моей голове кричит: «Останови его!»

– Постой, – говорю я едва слышно. – Подожди… подожди!

На этот раз я кричу, и несколько человек оборачиваются на крик. Игнорируя их, я концентрируюсь на спине Калеба. У двери он поворачивается ко мне. «Соображай быстрее! Быстрее!» – проносится у меня в голове. Показав ему жестом, чтобы он подождал меня, я бросаюсь к секции классического рока. Быстро нахожу нужное – его любимый диск. Возвращаюсь, крепко сжимая его в руках, и останавливаюсь в паре метров от Калеба.

– Тебе это понравится, – говорю я, бросая диск ему.

Целюсь я так себе, но он грациозно ловит брошенное и улыбается почти грустно.

Я смотрю, как он идет к кассе, расплачивается и исчезает из моей жизни – снова.

Привет – и пока.

Почему я не сказала ему, кто я? Теперь уже слишком поздно, момент для честности прошел. Застыв на месте, я все еще смотрю в ту сторону, куда он ушел. Сердце медленно бьется в груди, пока я пытаюсь переварить, что сейчас произошло.

Калеб меня забыл.

Глава 2

Настоящее

В пятом классе я смотрела по телевизору сериал про расследование убийств. Детектив Фоллагин Бевилль был моей смешной детской любовью. Современный Джек-потрошитель выбирал своими жертвами проституток. Фоллагин охотился на него. Как-то он допрашивал проститутку с блондинистыми волосами, темными у корней. Она свернулась на горчично-желтом диване, жадно выкуривая сигарету. Я помню, как думала тогда: «Ого, вот это актриса! Ей, типа, должны выдать премию «Эмми» за то, как жалко она выглядит». Она держала в руке граненый стакан и быстрыми, птичьими глотками пила виски. Я наблюдала за ее движениями, жадная до драмы, и запоминала все, что она делала. Позже той ночью я наполнила стакан «Пепси» со льдом. Сев на подоконник, я подняла к губам воображаемую сигарету.

– Никто меня не слушает, – прошептала я так, чтобы от дыхания запотело окно. – Этот мир так холоден и жесток…

Я глотнула «Пепси», позвенев льдом в стакане.

Спустя полтора десятилетия я осталась все такой же мелодраматичной. На следующий день после встречи с Калебом на город обрушился ураган Фиби, благодаря которому мне не пришлось брать отгул на работе. И вот я лежу в постели, свернувшись вокруг бутылки водки.

Около полудня я скатываюсь с кровати и тащусь в ванную. Свет не отключили, несмотря на ураган третьей категории, от которого стекла дребезжат в окнах. Я пользуюсь этим, принимая ванну. Сидя в горячей воде, в миллионный раз вспоминаю вчерашний день. Все заканчивается одной и той же мыслью: «Он меня забыл».

Мой мопс, Пиклз, сидит на коврике в ванной и настороженно за мной наблюдает. Она такая страшненькая, что я невольно улыбаюсь.

– Калеб, Калеб, Калеб, – повторяю я, просто чтобы убедиться, что это имя звучит все так же.

У него была странная привычка произносить имена наоборот, когда он слышал их впервые. Я была Яивило, а он был Белак. Я думала, что это нелепо, но в итоге начала делать так же. Это стало нашим тайным шифром для сплетен.

А теперь он меня не помнит. Как можно забыть кого-то, кого ты любил, даже если этот кто-то разбил твое сердце на части? Я лью водку в ванну. Как мне теперь выбросить его из головы? Депрессия могла бы стать моей полноценной работой. Так делают исполнители кантри. Я тоже могла бы петь кантри-музыку. Я напеваю несколько куплетов Achy Breaky Heart и делаю еще глоток водки.

Пальцем ноги вытаскиваю пробку за цепочку и слушаю, как вода утекает в слив. Одевшись, иду к холодильнику. В пустом животе булькает дешевый алкоголь. Мой экстренный запас продуктов на случай урагана состоит из двух бутылок соуса ранч, луковицы и головки сыра чеддер. Я нарезаю сыр и лук и бросаю их в миску, поливая низкокалорийным соусом ранч сверху. Ставлю на плиту кофеварку и включаю стереосистему. Играет тот самый диск, который я вручила Калебу в «Музыкальном грибе». Я снова пью водку.

Просыпаюсь на кухонном полу, лицом в лужице слюны. В кулаке я сжимаю фотографию Калеба, которую я порвала и склеила обратно скотчем. Чувствую себя на удивление хорошо, пусть даже в висках слегка пульсирует. Я принимаю решение. Сегодня я собираюсь начать все заново. Я забуду Как-Его-Там, накуплю всякой здоровой еды и буду двигаться дальше. Я убираю за собой после пьянки, помедлив, выбрасываю в мусор склеенное фото. Прощай, вчера. Хватаю сумочку и направляюсь в ближайший магазин здоровой еды.

Первое, что делает магазин здоровой фигни, – это обдает меня запахом пачули в лицо. Я морщу нос и задерживаю дыхание, пока не прохожу мимо стойки информации, где девушка моего возраста медитирует и жует жвачку.

Взяв тележку, направляюсь в глубь магазина, проходя мимо бутылок с «Очистителем ауры мадам Дирвуд» (он не работает) и «Глазом тритона», мимо пакетов с «Экстрактом готу кола».

Насколько я знаю, это обычный продуктовый, а не прибежище для всяких чудиков в радиусе двадцати миль, увлекающихся нью-эйдж. Мы с Калебом никогда не были здесь вместе – а значит, здесь нет и лишних воспоминаний.

Я бросаю в тележку печенье из водорослей и чипсы из печеного картофеля. Иду к отделу с мороженым. Прохожу мимо женщины в футболке с надписью «Я викканка, у меня и метла есть». На ней нет обуви – она босиком.

Свернув к холодильникам, ежусь от холода.

– Замерзла?

Я разворачиваюсь так быстро, что задеваю плечом выставленные на стеллаже вафельные стаканчики. С ужасом смотрю, как они падают на пол, рассыпаясь, как мои мысли.

Калеб!

Он подбирает коробки одну за другой, держа их свободной рукой. Улыбается: похоже, его позабавила моя реакция.

– Прости, не хотел тебя напугать.

Такой вежливый. И с этим своим чертовым акцентом. Вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать:

– Что ты здесь делаешь?

Он смеется.

– Я тебя не преследую. Но вообще-то я хотел поблагодарить тебя за тот диск. Он оказался очень даже ничего.

Сунув руки в карманы, перекатывается с пятки на носок.

– Вино, – говорит он, прокручивая кольцо на большом пальце. Раньше он делал так, когда нервничал.

Я непонимающе смотрю на него.

– Ты спросила, что я здесь делаю, – поясняет он терпеливо, как ребенку. – Моей девушке нравится органическое вино, которое можно найти только здесь. – Слово «органическое» вызывает у него смех.

«Девушке»? Я злобно щурюсь. Почему он помнит ее, но не меня?

– Значит… – начинаю я буднично, открывая холодильник и хватая первое попавшееся мороженое. – Ты помнишь свою девушку?

Это должно было прозвучать непринужденно, но вышло так сдавленно, как будто Калеб прямо сейчас сжимает руки на моем горле.

– Нет, после аварии я ее не помнил.

От этого мне немного легче.

Я тут же вспоминаю тот день, когда впервые ее увидела – три года назад, во время исполнения ритуала «пошпионить за бывшим». Я решила, что для закрытия гештальта мне необходимо увидеть мою замену. Безумие, знаю, но кто из нас не сталкерил хоть однажды?

Я тогда надела красную бабушкину шляпу, потому что у нее до смешного широкие поля, скрывающие лицо, и потому что она отвечала моей потребности в драме. Взяла с собой Пиклз для поддержки.

Леа Смит. Так зовут эту маленькую дрянь. Она настолько же богата, насколько я – бедна, настолько же счастлива, насколько я несчастна, и настолько же рыжая, насколько я брюнетка. Калеб встретил ее на какой-то шикарной вечеринке через год после нашего расставания. По всей видимости, они сразу взяли быка за рога – ну, или она взяла его за «рог», я не уверена.

Леа работала в офисном здании в десяти минутах от моей квартиры. К тому времени, как я припарковала машину, оставался еще час до конца ее смены. Весь этот час я убеждала себя, что веду себя абсолютно нормально.

Леа вышла из здания ровно в 18:05 – на плече у нее радостно болталась сумка от «Прада». Она шла, как женщина, которая знает, что весь мир пялится на ее грудь. Я смотрела, как она цокает по тротуару в зеленых туфлях на шпильках, и яростно сжимала руль. Меня бесило то, как она прощалась с коллегами, помахав им кончиками пальцев. Меня бесил тот факт, что мне нравятся ее туфли.

Пытаясь не думать о прошлом, я смотрю Калебу в глаза в поисках ответов.

– Выходит, вы двое еще вместе, хотя ты не знаешь, кто она?

Я жду, что он станет защищаться, но он только лукаво улыбается.

– Она очень переживает из-за всей этой ситуации, но доказала, что на нее в таких обстоятельствах можно положиться.

Он отводит взгляд, когда говорит «в таких обстоятельствах». Как будто хоть какая-то девушка в здравом уме позволила бы ему уйти – кроме меня, конечно, но я никогда и не утверждала, что я в здравом уме.

– Не хочешь выпить кофе? – спрашивает он вдруг. – Я бы рассказал свою печальную историю.

Мои ноги – а затем и все тело – начинает покалывать. Если бы он помнил обо мне хоть что-нибудь, он бы не приглашал меня. Я могла бы этим воспользоваться.

– Я не могу.

Я так горжусь собой, что расправляю плечи. Он принимает мой ответ так же, как принимал прочие мои отказы за годы наших отношений – улыбается, как будто я не всерьез.

– Конечно, можешь. Считай, что я прошу об одолжении.

Я наклоняю голову. Он продолжает:

– Мне нужны друзья и хорошее влияние.

Мой рот открывается, и я издаю долгое «пф-ф-ф-ф-ф». Калеб поднимает бровь.

– Я влияю на людей исключительно плохо, – говорю я, быстро моргая.

Я переступаю с ноги на ногу, пытаясь отвлечь себя бутылкой вишневого ликера. Можно схватить бутылку, бросить ему в голову и сбежать – или я могу пойти выпить с ним кофе. В конце концов, это только кофе. Не секс, не отношения, просто дружеское общение между двумя людьми, которые вроде как не знают друг друга.

– Ладно, пусть будет кофе.

Слыша неподдельную радость в собственном голосе, я мысленно морщусь. Я. Просто. Отвратительна.

– Хорошо, – улыбается он.

– В двух кварталах отсюда есть кофейня на углу. Можем встретиться там через полчаса, – говорю я, подсчитывая время, чтобы дойти до дома и привести себя в порядок.

«Скажи, что не можешь, – мысленно умоляю его я. – Скажи, что у тебя есть другие дела…»

– Через полчаса, – повторяет он, глядя на мои губы.

Я поджимаю их для большего эффекта, и Калеб наклоняет голову, пряча улыбку. Я разворачиваюсь и спокойно иду дальше по отделу. Спиной я чувствую его взгляд, от которого по коже разбегаются приятные мурашки.

Оказавшись вне его поля зрения, я тут же бросаю свою тележку и галопом мчусь к выходу из магазина. Шлепанцы хлопают о пятки на бегу.

Я достигаю дома в рекордное время. Моя соседка Роузбад стучит в мою дверь с луковицей в руке. Если она поймает меня, то втянет в двухчасовую одностороннюю беседу о своем Берти и о мучениях с подагрой. Я прячусь в кустах. Пять минут спустя она наконец сдается – к тому времени мои бедра болят от неудобного положения, и мне нужно в туалет.

Первое, что я делаю, зайдя к себе, это достаю фото Калеба из мусорки. Стряхиваю с него яичную скорлупу и прячу в ящике со столовыми приборами.

Через пятнадцать минут выхожу из дома, нервничая так сильно, что мне приходится приложить сознательное усилие, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Поездка длиной в три квартала мучительна. Я ругаю саму себя и дважды чуть не сворачиваю обратно к дому. До парковки я добираюсь взвинченная до предела.

В кофейне темно-синие стены и мозаичные узоры на полу. Атмосфера здесь одновременно и напряженная, и депрессивная, и теплая. Поскольку всего в трех кварталах отсюда находится «Старбакс», сюда обычно ходит более серьезная публика – всякие самопровозглашенные творцы, которые мрачно сидят над своими макбуками.

– Привет, Ливия, – юный панк за стойкой машет мне рукой.

Я улыбаюсь ему. Проходя мимо доски с объявлениями, замечаю фотографию мужчины под прочими флаерами. Я подхожу ближе: мужчина на фото кажется мне знакомым. Под фотографией крупная надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ» жирным шрифтом. Это мужчина из «Музыкального гриба» – тот самый, с зонтом!

Добсон Скотт Орчард

Дата рождения: 07.09.1960

Разыскивается за похищение, изнасилование и нанесение тяжких телесных повреждений

Особые приметы: родинка на лбу

Бородавка! Та самая родинка, о которой написано на плакате. Что бы случилось, пойди я с ним? Я встряхиваю головой, чтобы избавиться от непрошеных образов, и запоминаю номер внизу листовки. Если бы я не увидела Калеба в тот день, я могла бы позволить этому преступнику проводить меня до машины.

Но Добсон перестает занимать мои мысли в ту же секунду, как я вижу Калеба.

Он ждет меня за маленьким столиком в дальнем углу, рассеянно разглядывая столешницу. Подносит к губам белую фарфоровую чашечку – и я мгновенно вспоминаю, как он делал то же самое в моей квартире три года назад. Мое сердце начинает биться чаще.

Он замечает меня, когда я уже в паре метров от него.

– Привет. Я взял тебе латте, – говорит он, поднимаясь.

Он быстро оглядывает меня с ног до головы. Я прихорошилась перед встречей. Убрав со лба прядь темных волос, я улыбаюсь. Я так взволнована, что меня слегка потряхивает. Когда он протягивает мне руку, я колеблюсь с секунду, прежде чем ответить на его рукопожатие.

– Калеб Дрейк, – говорит он. – Я бы сказал, что обычно я представляюсь женщинам до того, как приглашаю их на кофе, но я этого не помню.

Мы неловко улыбаемся его ужасной шутке. Моя маленькая ладонь тонет в его огромной. Тепло его кожи ощущается так знакомо. Я на мгновение закрываю глаза, осознавая всю абсурдность ситуации.

– Оливия Каспен. Спасибо за кофе.

Мы садимся за стол. Я насыпаю себе сахара в кофе, наблюдая за его лицом: раньше он дразнил меня, что из-за сладкого кофе у меня заболят зубы. Он пьет горячий чай на английский манер. Тогда я думала, что это очаровательно и оригинально. И все еще думаю так, если честно.

– Так что ты сказал своей девушке? – спрашиваю я, делая глоток.

Я покачиваю ногой, удерживая туфлю на большом пальце ноги – когда мы были вместе, его это раздражало. Он смотрит на мою ногу: на мгновение мне кажется, что сейчас он схватит ее, чтобы остановить.

– Я сказал ей, что мне нужно время подумать. Ужасно говорить такое женщине, да?

Я киваю.

– В общем, она расплакалась сразу после этого, и я не знал, что делать.

– Мне жаль, – лгу я.

Мисс Клубничная Веснушка сегодня познала горечь отказа. Восхитительно.

– Итак, – говорю я, – ты потерял память.

Калеб кивает, опустив взгляд. Рассеянно вычерчивает пальцем круги на столешнице.

– Да, называется «избирательная амнезия». Врачи – все восемь штук – сказали мне, что это временно.

Я задумчиво втягиваю воздух сквозь зубы на слове «временно». Это может означать от «сколько окрашенные волосы сохраняют цвет» до «сколько длится вспышка адреналина». Пожалуй, я согласна на оба варианта. Я пью кофе с человеком, который раньше меня ненавидел; «временно» – необязательно плохое слово.

– Как это случилось? – спрашиваю я.

Калеб прочищает горло и оглядывается, как будто подозревает, что нас кто-то подслушивает.

– Что, слишком личное? – Я не могу сдержать смех.

Кажется странным, что он сомневается, рассказывать мне или нет. Когда мы были вместе, он рассказывал мне обо всем – делился даже тем, чем мужчины обычно стесняются делиться со своими девушками. Я все еще могу читать выражения его лица спустя все эти годы, и я вижу, что ему не хочется рассказывать подробности о своей амнезии.

– Не знаю. Мне кажется, стоит начать с чего-то попроще, прежде чем делиться темными грязными секретами. Например, с моего любимого цвета.

Я улыбаюсь.

– Ты помнишь свой любимый цвет?

Калеб качает головой. Мы оба смеемся.

Вздохнув, я беспокойно трогаю свою чашку с кофе. Когда мы только начали встречаться, я спросила, какой у него любимый цвет. Вместо того чтобы просто ответить, он заставил меня сесть в машину, заявив, что должен показать его.

– Это нелепо. Мне надо готовиться к тесту, – ныла я тогда.

Мы ехали двадцать минут: в машине играл ужасный рэп, который ему нравилось слушать. Наконец мы остановились у Международного аэропорта Майами.

– Вот это, – сказал он, показывая на огни вдоль взлетно-посадочной полосы, – и есть мой любимый цвет.

– Это же синий, – заметила я. – Зачем было ехать?

– Это не просто синий. Это аэропортово-синий, – возразил он. – Никогда его не забывай.

Я повернулась обратно к взлетно-посадочной полосе, изучая огоньки. Цвет был странный – как огонь, настолько горячий, что становится синим. Я подумала: и где мне найти блузку такого цвета?..

Сейчас я смотрю на Калеба: я это помню, а он – нет. Каково это, забыть свой любимый цвет? Или девушку, которая разбила тебе сердце?

Аэропортово-синий до сих преследует меня в воспоминаниях. Он стал для меня символом наших неудачных отношений и моей неспособности от них оправиться. Чертов аэропортово-синий.

– Твой любимый цвет – синий, – говорю я. – А мой – красный. Теперь мы лучшие друзья, так что выкладывай подробности.

– Синий так синий. – Он улыбается. – Я попал в автомобильную аварию. Мы с коллегой ехали по делам в Скрэнтон. Шел сильный снег. Машина съехала с дороги и врезалась в дерево. Я получил серьезную травму головы… – Он замолкает, как будто история ему наскучила. Вероятно, устал рассказывать одно и то же всем вокруг.

Мне не нужно спрашивать, где он работает. Он – инвестиционный банкир. Работает в компании своего отчима. И он очень богат.

– А твой коллега?

– Он не выжил.

Плечи Калеба опускаются. Я закусываю губу. Я плохо умею утешать тех, у кого кто-то умер. Когда умерла моя мать, люди постоянно говорили вещи, которые меня только злили. Бессмысленные банальности: «Мне жаль», – когда это очевидно не их вина, и «Если я могу что-то для тебя сделать…» – когда мы оба знали, что сделать ничего нельзя. Я меняю тему, чтобы не опускаться до тех же пустых соболезнований:

– Ты помнишь саму аварию?

– Помню, как проснулся после. И ничего до.

– Даже твое имя?

Он отрицательно мотает головой.

– Хорошая новость в том, что, по словам врачей, однажды я все вспомню. Это только вопрос времени и терпения.

Для меня хорошая новость заключается в том, что он меня не помнит. Иначе мы бы с ним сейчас не разговаривали.

– Я нашел обручальное кольцо в своем ящике с носками.

Это так внезапно, что я давлюсь кофе.

– Прости. – Он похлопывает меня по спине, и я прочищаю горло – глаза у меня слезятся. – Мне правда нужно было кому-то об этом сказать. Я собирался сделать ей предложение, а теперь я даже не знаю, кто она.

Ого… Ого! Чувствую себя пробкой в чьей-то ванне. Я знала, что его жизнь не стояла на месте после нашего разрыва – я достаточно его сталкерила, чтобы знать это… но брак? От одной мысли об этом у меня чешутся руки.

– А что твои родители думают по поводу твоего состояния? – спрашиваю я, уводя беседу в более спокойное русло.

Представив Леа в белом платье, я едва сдерживаю смех. Ей бы гораздо больше подошли кружевное нижнее белье и шест стриптизерши.

– Моя мать смотрит на меня так, как будто я ее предал, а отец все похлопывает меня по спине и говорит: «Скоро память вернется, приятель. Все будет хорошо, Калеб». – Он изображает своих родителей так похоже, что я улыбаюсь. – Знаю, прозвучит эгоистично, но я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы я мог сам во всем разобраться, понимаешь?

Я не понимаю, но все равно киваю.

– Я все думаю, почему не могу ничего вспомнить. Если моя жизнь была такой замечательной, как все говорят, почему ничего из этого не кажется мне знакомым?

Я не знаю, что сказать. Калеб, которого я знала, всегда все контролировал. Я подозреваю, что Бриллиантовая быстро его разгадала – он был очень чувствителен, однако слишком крут, чтобы беспокоиться об этом. Но сейчас Калеб растерян и сломлен и рассказывает о личном кому-то, кого он, как ему кажется, совсем не знает. Я хочу расцеловать его лицо и разгладить хмурую складку между бровей. Вместо этого я сижу, замерев на стуле, и сражаюсь с порывом рассказать ему обо всем, из-за чего мы расстались.

– Что насчет тебя, Оливия Каспен? Что у тебя за история?

– У меня, э-э… нет никакой истории.

Его вопрос застает меня врасплох – руки снова начинают дрожать.

– Да брось! Я ведь все тебе рассказал.

– Только то, что ты помнишь, – возражаю я. – Как давно у тебя амнезия?

– Три месяца.

– Ну, последние три месяца моей жизни я занималась только работой и чтением книг. Вот тебе и ответ.

– Почему-то мне кажется, что это далеко не все.

Он вглядывается в мое лицо, и у меня возникает ощущение, что он читает меня, как открытую книгу. Мне бы хотелось, чтобы он перестал – чтобы не пытался узнать, что я скрываю. Мне никогда не удавалось притворяться рядом с ним.

– Слушай, когда твоя память вернется и откроет тебе все секреты твоего прошлого, мы устроим пижамную вечеринку и я расскажу тебе все. Но до тех пор – у нас обоих амнезия.

Он смеется в голос, и я прячу за чашкой свою довольную улыбку.

– Что ж, звучит неплохо, – дразнит он.

– О? Правда?

– Ну, ты ведь сейчас подтвердила, что мы еще увидимся. Жду не дождусь нашей пижамной вечеринки.

Я краснею – и решаю, что никогда не расскажу ему правду. Он все равно вспомнит сам, и вся эта игра обрушится на меня, как неудачная партия в «Дженгу». До тех пор я собираюсь держаться за него так долго, как только смогу.

Глава 3

Прошлое

В тот день, когда я встретила Калеба Дрейка, мой мир стал чуть светлее. Это было в то невыносимое время года, когда близилась сессия и у всех студентов появились мешки под глазами. Я только что закончила заниматься в библиотеке и обнаружила, что небо снаружи обложено угрюмыми дождевыми тучами. Застонав, я быстро зашагала к общежитию, проклиная себя за то, что не взяла с собой зонт. На полпути пошел дождь. Я спряталась под раскидистой ивой и попыталась испепелить ее ветви взглядом, как будто обвиняя их в непогоде. И тогда ко мне подошел он, самодовольный и привлекательный.

– Чем это дерево так тебя разозлило?

Увидев, кто это, я поморщилась. Он рассмеялся и поднял руки ладонями вверх, будто сдаваясь.

– Просто вопрос, Солнышко, не нападай на меня.

Я злобно на него уставилась.

– Могу я чем-то помочь?

На мгновение на его лице промелькнула неуверенность, но она быстро пропала, и он снова улыбнулся.

– Мне стало интересно, почему это дерево заставляет тебя хмуриться, – сказал он, придерживаясь все той же дурацкой шутки.

За его спиной в отдалении я заметила группу баскетбольных идиотов, поглядывающих на нас. Проследив за моим взглядом, он, должно быть, состроил своей крысиной стае устрашающую гримасу, потому что через несколько секунд они разошлись. Он снова повернулся ко мне.

Ах, да… Он вроде задал вопрос.

Я посмотрела на ствол дерева, который напоминал плохо слепленное тесто, и поняла, как яростно я на него, должно быть, пялилась.

– Ты пытаешься флиртовать со мной? – вздохнула я.

Он сдавленно хмыкнул.

– Калеб Дрейк.

– Прости, что?

– Это мое имя, – пояснил он, протягивая мне руку.

Калеб Дрейк был знаменит по всему кампусу, и я совершенно не собиралась присоединяться к его фан-клубу. Я твердо пожала ему руку, чтобы он понял: ему меня не загипнотизировать.

– Да, я пытался флиртовать с тобой, пока ты не растоптала мои надежды.

Я подняла брови и натянула на лицо улыбку. Ладно, нужно заканчивать с этим поскорее – у качков обычно болезненно короткий фокус внимания.

– Слушай, я бы рада остаться и покормить твое эго бессмысленной болтовней, но мне пора.

Я прошла мимо него, чувствуя облегчение: в общежитии меня ждали пинта взбитых сливок и мороженое. Я собиралась добавить туда шоколадного соуса и сделать отличный молочный коктейль.

Я была почти у тротуара, когда за спиной раздался смех. Я напряглась, но продолжила идти.

– Если бы ты была животным, то явно ламой, – крикнул он мне вслед.

Это заставило меня остановиться. Он что, правда сравнивал меня с волосатым млекопитающим?

– И почему же это?

Я не стала поворачиваться к нему, но глаз у меня задергался.

– Погугли их.

Это точно не сон? Я повернула голову, почти как в «Изгоняющем дьявола», и уставилась на него. Он выглядел таким самоуверенным.

– Увидимся, – сказал он, сунув руки в карманы и направившись обратно к своим приятелям.

Я закатила глаза: меньше всего на свете мне хотелось видеться с ним снова. Я кипела всю дорогу до общежития. Не успела дотронуться до ручки, как дверь моей комнаты распахнулась. На пороге стояла моя соседка-первокурсница.

– О чем он с тобой говорил?

Она была светлоглазой блондинкой с нежным голосом. Как бы я ни хотела ее ненавидеть, она была слишком уж милой.

– Он вербовал новых участниц в свой фан-клуб. Я назвала ему твое имя, Кэм.

– Серьезно, Оливия, что он сказал?

Она следовала за мной по пятам, пока я складывала книги на столе. Когда я попыталась ее проигнорировать, она начала бросаться М&М’s мне в голову.

– Он просто выделывался перед своими друзьями. Не о чем рассказывать, правда.

Она дала мне пройти. Я направилась к холодильнику, чтобы насладиться взбитыми сливками, но соседка снова встала у меня на пути.

– Ты такая тупая!

– Тупая? – Я покачала головой. – Ты имеешь в виду «трудная» или «глупая»?

Я тоскливо посмотрела на холодильник поверх ее плеча.

– Калеб Дрейк не подходит к девушкам – это девушки подходят к Калебу Дрейку! Он нарушил свое правило и заговорил с тобой, а ты его отшила!

– Я его не интересую, – вздохнула я. – Он просто понтовался.

– Даже если так, какая разница? Он заслужил право понтоваться. Он великолепен!

Я изобразила тошноту.

– Оливия, – умоляла она, – в жизни есть не только книги и учеба! – Она сбросила учебники с моего стола для пущего эффекта. – Мальчики… могут… делать всякое, – закончила она, кивая мне.

– Ты, – начала я, тыкая ее в ребра, – просто шлюшка.

Я подняла учебник с пола и начала его читать.

– О-ли-ви-я!

Я зажмурилась. Я ненавидела, когда она вот так произносила мое имя.

– М-м-м?

Она выхватила из моих рук книгу.

– Слушай сюда, неблагодарная ханжа. – Она схватила пальцами мой подбородок и вздернула его вверх, заставляя посмотреть на нее. – Он заговорит с тобой снова, просто потому что ты его отвергла. Ему это вроде как понравилось даже. И когда он объявится снова, – она закрыла мне рот ладонью, видя, что я готова запротестовать, – ты поговоришь с ним и пофлиртуешь. Ты меня поняла?

Я пожала плечами. Кэмми взвизгнула:

– А-а-ар-р! – и заперлась в ванной.

Мне было абсолютно все равно, какой эффект Калеб Дрейк производил на остальных студенток. Для меня он ничего не значил. Он никогда не будет для меня что-то значить. Ему не удастся влюбить меня в себя. Точка.

Кэмми оказалась права. Позже на той неделе она стала донимать меня, чтобы я пошла с ней на баскетбол.

– Я куплю тебе горячий шоколад.

– С дополнительными взбитыми сливками?

– С целым облаком сливок, если ты поторопишься!

Десять минут спустя я сидела на скамейке, попивая горячий шоколад с дополнительными взбитыми сливками из маленького пластикового стаканчика. Кэмми меня игнорировала, и я уже жалела о том, что пришла. Калеб Дрейк скакал по площадке, как венчик в миксере. Честно говоря, у меня от его метаний кружилась голова.

Наступил перерыв, и я встала, чтобы найти уборную. Я пыталась протиснуться мимо Кэмми, когда на площадку вышел президент студсовета и поднял руку, призывая к тишине.

– Лора Хильберсон, одна из наших студенток, пропала около пяти дней назад, – произнес он в микрофон. Я остановилась, чтобы послушать. – Ее родители и администрация университета просят всех, у кого есть любая информация о местонахождении Лоры, обратиться к ним как можно скорее. Спасибо за внимание. Наслаждайтесь игрой.

У меня было несколько общих занятий с Лорой Хильберсон на первом курсе. Студенты колледжа иногда любили исчезать на несколько дней, когда стресса становилось слишком много. Она, наверное, пряталась в доме у кого-то из друзей, объедаясь шоколадом и жалуясь на преподавателей. Люди вечно делали из мухи слона.

– Она встречалась с Калебом Дрейком на первом курсе, – прошептала Кэмми. – Интересно, сможет ли он сконцентрироваться на игре после таких новостей.

Я взглянула на Калеба, сидевшего на скамейке: он пил воду из бутылки. Он выглядел расслабленным. Вот придурок. Только во время последней четверти игры, когда оставалась минута до финала, команда противников разыграла маневр с «переходом через Красное море», добившись счета 72–72 с «Пумами». Я бы не знала этого, если бы Кэмми не рассказала мне, потому что последние двадцать минут я убирала катышки со своего свитера.

Калеб Дрейк стоял на штрафной линии, готовясь к самому важному броску за этот вечер. Он казался спокойным, как будто знал, что победит. Впервые за вечер спортзал был странно тихим. Заинтригованная, я забыла о своих катышках и выпрямилась на скамейке. Я хотела, чтобы он победил. Знаю, глупо, но так и было. В тот момент я наконец поняла всю эту Калеб-манию. Он был как перчик халапеньо: яркий и гладкий, но мог и обжечь. Мне вдруг захотелось его укусить.

Я повернулась к Кэмми, глаза которой распахнулись от предвкушения. Похоже, тут происходило нечто важное. Мой взгляд вернулся к площадке – и я вздрогнула: Калеб смотрел прямо на меня. Все студенты в зале смотрели на него, а он смотрел на меня. Рефери не успел подуть в свисток: Калеб зажал мяч под мышкой и подошел к своему тренеру.

– Что происходит? Что такое? – Кэмми подскочила на месте – хвостики на ее голове подпрыгнули в такт музыке.

Что-то было не так. Я поерзала на сиденье, скрестила ноги и выпрямила их обратно. Калеб вручил мяч тренеру. Внезапно мне показалось, что я сижу в сауне.

– Он идет по лестнице, Оливия! Он поднимается сюда! – пискнула Кэмми.

Я сползла ниже на сиденье. Не может быть, чтобы это все было по-настоящему. Он направлялся прямо ко мне! Я притворилась, что занята копанием в сумочке. Когда он остановился рядом с моим сиденьем, я удивленно подняла голову.

– Оливия, – сказал он, приседая, чтобы заглянуть мне в глаза. – Оливия Каспен.

Я увидела, как у Кэмми упала челюсть. Куча болельщиков повернулось в нашу сторону.

– Браво, ты узнал мое имя, – понизив голос, я добавила: – Какого черта ты делаешь?

Он проигнорировал мой вопрос.

– О тебе в кампусе почти никто ничего не знает.

Голос у него был хрипловатый – такой, от которого пойдут мурашки, если он прошепчет что-нибудь тебе на ухо.

Я прочистила горло, притворяясь раздраженной.

– Ты собираешься переходить к делу или задерживаешь игру просто для того, чтобы похвастаться своими детективными навыками?

Он рассмеялся. Посмотрел вниз, потом снова на меня.

– Если я попаду, ты пойдешь со мной на свидание?

Его взгляд бродил между моими глазами и губами. Лицо у меня вспыхнуло, и я наклонила голову, чтобы это скрыть. Мне не нравилось то, как он на меня смотрел: как будто уже планировал наш первый поцелуй, оценивая мои губы. Я встряхнула головой. Это нелепо. Он просто пытался реабилитировать свое уязвленное эго.

Я сузила глаза.

– Если бы ты был животным, знаешь каким? – спросила я.

На его лице снова промелькнула неуверенность. После нашей встречи под дождем я погуглила лам, как он и сказал. По всей видимости, это довольно грубые животные: плюются, лягаются и бодаются в процессе общения.

– Павлином.

Он ухмыльнулся:

– Ты над этим всю неделю думала, да? – Его глаза снова задержались на моих губах.

– Ага, конечно. – Я пожала плечами.

– Значит, можно сказать, что ты всю неделю думала обо мне?

Настала моя очередь выглядеть потрясенной. Проклятие. Я ведь почти его достала…

– Нет… и… нет, я не пойду с тобой на свидание.

Я откинулась на спинку кресла и решила посмотреть на табло. Возможно, если я буду игнорировать его, он уйдет. В динамиках громко играли The Black Eyed Peas. Я притоптывала ногой в такт.

– Почему нет? – Он казался нетерпеливым. Мне это нравилось.

– Потому что я лама, а ты – птица, и мы несовместимы.

Люди начали вставать со своих мест, заинтересованные происходящим. Я начинала нервничать.

– Ладно, – сказал он непринужденно, – тогда что мне нужно сделать, чтобы ты согласилась?

Он наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание, пахнущее мятой. Я попыталась успокоить бешено бьющееся сердце.

И тут мне пришла в голову гениальная идея.

– Брось мимо.

Он озадаченно наклонил голову. Я подалась ближе, прищурившись, и на этот раз повторила медленнее, чтобы не возникло недопонимания:

– Брось мимо кольца, и я схожу с тобой на свидание.

Игривое выражение мигом сошло с его лица. Опустить свой хвост для павлина – немыслимая задача.

Он быстро встал – даже слишком быстро – и побежал обратно на площадку. Довольно улыбаясь, я снова устроилась в кресле. Наверняка он этого не ожидал. Напористый идиот.

Кэмми смотрела то на меня, то на Калеба: на лице ее читалось нечто вроде восхищения. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я жестом велела ей молчать. Сейчас не время для ее болтовни.

– Помолчи, Камадора.

Все мое внимание было сосредоточено на фигуре на линии штрафного броска. Калеб больше не выглядел таким спокойным, как несколько минут назад.

Рефери просвистел, сигнализируя конец перерыва, и Калеб поднял руки, держа мяч обеими ладонями. Я попыталась представить, о чем он думает. Он больше не станет мной интересоваться, это точно. Вероятно, он злился, что я посмела… тут я потеряла мысль: настал момент истины.

Мышцы на его руках напряглись. Мяч вылетел из рук и направился к кольцу. За эти несколько секунд я успела понять: что-то не так. А затем это случилось. Мяч промахнулся на тридцать сантиметров мимо кольца и упал на пол с тошнотворным глухим «бам». Я с ужасом смотрела, как разверзаются врата ада.

– Нет, нет, нет, нет… – прошептала я себе под нос.

Как он только решился? И зачем? Какой же он дурак!

– Оливия, я притворюсь, что ничего не слышала, – прошипела Кэмми, хватая меня за запястье. – Нам нужно бежать, пока кто-нибудь тебя не убил.

Пока она тянула меня к выходу, я бросила последний взгляд на зал. Калеб уже куда-то пропал.

Я не видела его больше недели. На место самодовольной уверенности в собственной правоте постепенно пришло болезненное чувство вины. Я не хотела этого признавать, но Калеб Дрейк удивил меня, согласившись опозориться. Такие, как он, не способны удивлять таких, как я… верно?

Каким-то образом новости о том, что он саботировал игру ради девушки, быстро расползлись по кампусу. Поскольку именно со мной он говорил за несколько минут до провального броска, я была главной подозреваемой. Девушки шептались при виде меня, а баскетбольная команда бросала на меня угрожающие взгляды.

– Она ведь не такая уж и красивая, – услышала я как-то разговор двух чирлидерш. – Если уж он собирался саботировать всю свою будущую баскетбольную карьеру, то ему стоило сделать это ради задницы получше.

Я виновато склонила голову, поспешив скрыться в библиотеке. Откуда мне было знать, что на игре были спортивные скауты? Мои знания о спорте ограничивались способностью различать мячи разного цвета, и вообще – кто мог подумать, что он реально это сделает?

Я стала проводить больше времени перед зеркалом по утрам, нанося макияж и завивая волосы. Поскольку теперь все смотрели на меня, я хотела выглядеть хорошо.

Я была слишком симпатичной, чтобы казаться простушкой, но не выглядела экзотично. Кэмми однажды сказала мне, что людей отпугивает мой угрюмый вид. И все же Калеба Дрейка это не напугало. Он провалил бросок намеренно. Он сыграл по моим правилам, и я проиграла.

– Оливия, тут, э-э… доставка для тебя, – позвала Кэмми из комнаты однажды вечером, пока я была в ванной.

На моей аккуратно заправленной кровати лежала коробка. Я быстро убрала ее оттуда и отряхнула покрывало. Кэмми закатила глаза и упала на свою кровать, которую не заправляла уже неделю.

– Открой коробку! Ее доставил тот жуткий парень из почтовой службы колледжа. Он попытался понюхать мои волосы, когда я брала посылку.

– У него просто насморк, – пробормотала я, хватая ножницы. – Не льсти себе. – Я открыла коробку и растерянно уставилась на то, что лежало внутри. – Это сдутый баскетбольный мяч, – сказала я, показывая мяч Кэмми.

К нему был прикреплен конверт. Кэмми села, внезапно посерьезнев.

– Нет, гений, это тот самый сдутый баскетбольный мяч!

Я тяжело сглотнула, читая записку:

«Оливия,

пора платить по счетам. Встретимся в библиотеке через десять минут.

Калеб».

– Невероятно! – сказала я, держа мяч в руке. – Даже без «пожалуйста»! Да он практически приказывает мне туда пойти!

– И ты пойдешь. – Кэмми встала, уперев руки в бока.

Я втянула воздух сквозь зубы и отрицательно мотнула головой.

– ОЛИВИЯ! Ты испортила для него самую важную игру сезона! За тобой должок.

Вероятно, она была права.

– Ладно. ЛАДНО! – закричала я ей в тон. Схватив из шкафа первый попавшийся худи, я агрессивно натянула его через голову. – Но на этом все, ясно? – Я обвиняюще ткнула пальцем в ее сторону. – Я встречусь с ним в библиотеке, но потом я не хочу ничего слышать об этом ни от тебя, ни от него, ни от этой чертовой группы поддержки!

Кэмми просияла.

– Только запомни все до мельчайших подробностей и не забудь упомянуть мое имя.

Я хлопнула дверью, уходя.

В пятницу вечером библиотека кампуса напоминала город-призрак. Женщина с хмурым лицом стояла за стойкой и испепеляла взглядом двух первокурсников, которые целовались неподалеку. Я прошла мимо фотографии Лоры Хильберсон на стене, под которой значился призыв связаться с администрацией, если кто-то ее видел. Она была симпатичной, как Дейзи Дьюк, – блондинка, насыщенный макияж, чувственные губы, которые будто только что сосали леденец. Она пропала шестнадцать дней назад, и Нэнси Грейс – моя героиня – занималась освещением ее истории в прессе.

Я вздохнула. Было еще рано. Я решила пройтись до секции художественной литературы, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь, стоящего прочтения.

Калеб нашел меня там несколько минут спустя.

– Привет, Оливия.

Он шел с такой нелепой уверенностью, что мне немедленно захотелось поставить ему подножку.

– Калеб, – я сухо ему кивнула.

На нем был черный бушлат поверх дорогого кремового свитера. Мое сердце забилось чаще. Я попыталась его успокоить и повернулась к парню. Он стоял, засунув руки в карманы своих вельветовых брюк – прямо в стиле модного мужского журнала. Я ожидала, что он заявится в одной из тех дурацких баскетбольных курток и в старых джинсах.

– Почему ты так вырядился? – огрызнулась я, добавляя еще один роман к растущей кипе книг на столе.

– Как ты находишь время на чтение? – спросил он, поднимая книгу со стола, чтобы взглянуть на обложку.

Я не собиралась признаваться ему, что у меня не было личной жизни и что все выходные я читала. Вместо этого я послала ему неодобрительный взгляд, надеясь, что он сменит тему. Глупый качок, вероятно, в жизни ничего не прочитал от корки до корки. Я так и собиралась ему сказать, когда он прошелся вдоль стеллажа и принес мне потрепанную книгу.

– Прочти вот это. Мой любимый роман.

«Большие надежды» Диккенса. Я никогда их не читала.

– Ты шутишь?

Он ухмыльнулся.

– Думаешь, раз я играю в баскетбол, то не умею читать?

Я фыркнула. Именно так я и думала.

– Почему ты решил встретиться именно здесь?

– Я подумал, что здесь тебе будет комфортнее. – Он уселся на край стола. – Ты думала, что я не вспомню про нашу договоренность?

Я впервые заметила его акцент. «Британский», – решила я, но точно сказать не могла. Что бы это ни было, оно оказывало на меня такой же эффект, как водка.

– Я просила тебя бросить мимо кольца. Я не говорила, что пойду с тобой на свидание в этом случае.

– Правда? А я помню все иначе. – Он прищурился и наклонил голову, притворяясь озадаченным.

Возмутительно. Только мне можно быть саркастичной.

– Ты пойдешь со мной на свидание, Оливия, потому что, как бы ты ни хотела это признавать, ты ошибалась на мой счет.

Я открыла и закрыла рот. Куда пропало все мое остроумие?

– Я… э-э-э…

– Нет, – перебил он. – Никаких отговорок. Я свожу тебя на свидание.

– Ладно. – Я зажмурилась и глубоко вдохнула. – Сделка есть сделка.

Кэмми будет обожать меня за это. Просто обожать!

– Среда, восемь вечера.

Калеб встал. Я отступила. Он был таким высоким. Он повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился.

– Оливия?

– Что? – огрызнулась я.

– Я собираюсь поцеловать тебя. Просто чтобы ты знала.

Его смех прошелся эхом по библиотеке. «Только через мой труп», – подумала я. Почему он так чертовски хорошо выглядит? И почему мое имя звучит так приятно из его уст?

Я схватила свои книги и побежала к кафедре выдачи.

Глава 4

Прошлое

Я боялась его. Он переигрывал меня, отбирая все мое оружие и заставляя чувствовать себя беззубым тигром. Моим решением было прятаться в комнате до среды, чтобы избежать случайной встречи. Кэмми поддерживала меня замороженными буррито и личной заначкой «Бостонских печеных бобов». Я читала «Большие надежды» – книга и правда оказалась отличной. Я даже погуглила правила баскетбола, чтобы понять, что именно произошло, когда он провалил тот бросок.

Когда день свидания наконец настал, я почти предвкушала его. Почти. Кэмми устроила импровизированный салон красоты за своим столом (который, к несчастью, никогда не использовался для учебы), и я послушно сидела, как ручная обезьянка, пока она порхала вокруг меня. Она делала мне прическу и маникюр, наносила на мое лицо какие-то пахучие лосьоны. Когда она начала читать лекцию о безопасном сексе, я надела наушники и выкрутила громкость на максимум.

Ровно в семь пятьдесят пять в дверь вежливо постучали. Кэмми подпрыгнула, изображая беззвучный гротескный крик.

– Он и правда будет прямо в нашей комнате! – прошипела она, танцуя к двери.

Прежде чем открыть, она успела нанести на губы розовый блеск. Я просто стояла, пока Развратная Мать Тереза впускала нашего гостя.

– О, привет, – сказала она непринужденно. – Я Кэмми.

Она протянула ему руку, и Калеб пожал ее с вежливой улыбкой. Когда его взгляд отыскал меня, он удивленно поднял брови. Я выглядела хорошо. Кэмми превзошла саму себя. На мне были джинсы и гладкий кашемировый свитер, соскальзывающий с одного плеча. Мои волосы, как всегда, ниспадали волнами до талии, но Кэмми сделала мне укладку и побрызгала ее преступным количеством лака для волос.

– Ну, пойдем тогда, – сказала я, проходя мимо него в коридор.

Я повернулась, чтобы посмотреть, как он прощается с Кэмми.

– Я постараюсь вернуть ее пораньше, – сказал он ей.

– Ой, можешь увести ее хоть навсегда, – протянула она со своим южным акцентом. – Ей нужна твердая рука, так что не стесняйся быть построже.

С этими словами она посмотрела прямо на меня. Я решила, что отомщу ей, саботируя ее реферат по техническому английскому, когда вернусь.

– Интересная она личность, – заметил Калеб, когда дверь за нами закрылась.

Я поморщилась. Это он еще мягко выразился.

– Она из Техаса, – сказала я, как будто это все объясняло.

И покраснела: почему я вообще оправдываюсь? Я взглянула на Калеба – он слегка улыбался.

У меня ушли все силы на то, чтобы не вернуться в комнату в ту же секунду. Но гордость заставляла идти вперед. Я не хотела, чтобы он думал, будто я не могу справиться с эмоциями.

Мы прошли мимо двух чирлидерш по пути к лифту. Их глаза удивленно округлились при виде Калеба. Он вежливо им кивнул, но не остановился – его рука лежала у меня на талии. Я попыталась отодвинуться, но он, похоже, был настроен держать руку именно там.

– Ты принимаешь комплименты? – спросил он, когда мы зашли в лифт и я нажала на кнопку первого этажа, опередив его.

– Только оригинальные.

Калеб хмыкнул и закатил глаза.

– Ладно, ладно, – сказал он, явно пытаясь не засмеяться, глядя на мое лицо. – Посмотрим. «Ты можешь убить улыбкой, ты можешь ранить взглядом»…

– Это не оригинально – это песня Билли Джоэла, – перебила я. – И что это вообще за комплимент такой?

Мы не спеша шли к его машине. Он сунул руки в карманы.

– Я бы сказал, что эта песня написана специально для тебя, но раз уж ты такая разборчивая… – Он задумался. – Ты хочешь получить комплимент от качка или от того парня, который читает «Большие надежды»?

– От обоих.

Я хотела притвориться, что совершенно не наслаждаюсь этим обменом колкостями, но мои плечи уже расслабились, и теперь, когда он перестал меня касаться, я снова могла мыслить ясно. Мы дошли до его машины, и я встала у двери спиной к нему, ожидая, пока он откроет.

– Неважно, стою ли я перед тобой или за тобой – вид все равно отличный, – сказал он.

Лицо обдало жаром. Автоматические замки щелкнули, и Калеб открыл мне дверь. Я слышала в его голосе едва сдерживаемый смех, так что молча залезла в машину. Я никогда не встречала никого, кто бы так целенаправленно меня смущал. Парень неторопливо обошел машину. Я внимательно за ним наблюдала. Он снова был одет впечатляюще и стильно.

Я откинулась и вдохнула запах его одеколона, плотно облегавшего кожаные сиденья – в машине повсюду пахло им. Запах напоминал о Рождестве: хвоя и бергамотовая цедра. Мне это нравилось.

– Пристегнись, – велел он, садясь на место водителя.

Я поджала губы. Ни за что. Он не будет мной командовать.

– Нет.

На моем реставрированном «Жуке» не было даже ремней безопасности – их срезал предыдущий владелец. Я молча ругала себя за то, что не поехала на своей машине.

Калеб поднял бровь – я заметила, что он делал это довольно часто.

– Как хочешь, – он пожал плечами. – Если придется быстро остановиться, я просто вытяну руку вот так, чтобы ты не упала вперед.

Он проиллюстрировал свои слова, протянув руку вбок: его предплечье касалось моей груди.

Я молча пристегнула ремень. Он даже не пытался скрыть улыбку.

– Куда мы вообще едем? – спросила я расстроенно.

Хотелось надеяться, что все закончится быстро и я успею посмотреть «Анатомию страсти» по телевизору. С красивыми выдуманными мужчинами было гораздо проще, чем с настоящими, которые пахли Рождеством и выглядели как модель бренда «Кельвин Кляйн».

– В мое любимое место для свиданий.

Он глянул на меня, переключая скорость, и я почувствовала предательское тепло в животе. У меня фетиш на руки. У него они большие – что, вероятно, полезно для того глупого спорта, которым он занимался. Те самые руки, на которых обручальное кольцо смотрится сексуально, – загорелые, с выступающими венами, обвивающими запястье подобно синим рекам и исчезающими под рукавами.

– Это не свидание, – напомнила я ему. – И это так жалко – ты только что признался, что ведешь меня туда, куда уже водил других девушек.

– Ага. Ну, в следующий раз я непременно тебе совру, – сказал он, искоса на меня поглядывая.

– С чего ты взял, что будет следующий раз?

– А с чего ты взяла, что нет?

Я фыркнула в ответ и уставилась в окно.

«Старое Доброе Мороженое Джексона» располагалось на одной из самых оживленных улиц Дании [1]. Неоновая вывеска в цирковом стиле нетерпеливо мигала с неприметной торговой площади, работая сверхурочно, чтобы привлечь внимание прохожих. Несмотря на яркие огни, громкую музыку и украшения в виде животных с раскрытой пастью, куда можно было положить голову для фотографии, я никогда раньше это место не замечала.

– О, – я попытала скрыть удивление. – Интересно.

– У тебя непереносимость лактозы? – спросил он, паркуясь у кафе.

– Не-а.

– Ты на диете?

– Не на этой неделе.

– Отлично. Тогда тебе здесь понравится.

Он обошел машину, чтобы открыть мне дверь, и подал руку, помогая выйти.

Мы вошли, и нас тут же поприветствовал пожилой мужчина с волосами, похожими на сахарную вату. Он восторженно ахнул при виде Калеба и приблизился, чтобы пожать ему руку.

– Приятно снова видеть тебя здесь, Калеб, – сказал он хриплым прокуренным голосом.

На нем был красный комбинезон в полоску с пуговицами в виде леденцов. Мне стало неловко. Калеб положил ладонь на плечо старика и поприветствовал его. Они обменялись любезностями, а затем, к моему раздражению, рука Калеба снова оказалась у меня на талии.

– Харлоу, мой столик свободен?

Мужчина кивнул и направился вперед, показывая дорогу. Мы следовали за ним: через первый зал и маленький проход между холодильниками с мороженым, пока наконец не оказались во втором зале, побольше. Я оглядывалась по сторонам, пока мы медленно шли к столику. Помещение представляло собой своеобразную эклектику двадцатого века. На самом деле здесь было так много безделушек и штуковин, свисающих со стен, что у меня разбегались глаза. «Столик Калеба» оказался довольно старым, с кривой детской коляской, висящей над ним. Я поджала губы, не впечатленная. Калеб повернулся, чтобы посмотреть на меня, и улыбнулся, как будто прочитал мои мысли.

Харлоу захрипел, пытаясь отодвинуть для меня стул.

– Я сама, спасибо, – сказала я.

Он пожал плечами и исчез, оставив нас наедине.

Богатые британцы не едят мороженое в таких местах. Они едят икру на яхтах и встречаются с богатыми блондинками, живущими за счет трастовых фондов. У Калеба должен быть какой-нибудь серьезный и неочевидный недостаток. Я мысленно перебирала варианты: вспыльчивость, приставучесть, психические заболевания…

– Ты, вероятно, гадаешь насчет столика? – спросил он, садясь напротив меня.

Я кивнула.

– Я приводил сюда девушек со средней школы. – Он сложил руки на липкой столешнице и непринужденно откинулся на спинку кресла. – Видишь тот стол?

Повернувшись, я увидела столик в углу, на который он показывал. Над ним висел старый светофор, мигающий красным, зеленым, снова красным и снова зеленым.

– Это столик невезения, и я никогда больше не сяду туда ни один, ни с девушкой.

Меня это позабавило. Он суеверен? Как типично. Я ощутила самодовольство.

– Почему?

– Ну, потому что каждый раз, когда я там сидел, случалась какая-нибудь катастрофа – например, моя бывшая девушка видела меня с новой и опрокидывала «Смерть от шоколада» нам на колени, или я обнаруживал у себя аллергию на чернику перед самой горячей девчонкой школы…

Он рассмеялся, и я позволила улыбке просочиться сквозь мою маску суровости.

Аллергия на чернику – это по-своему очаровательно.

– А этот столик? – поинтересовалась я.

– За этим столиком случаются хорошие вещи, – ответил он просто.

Я подняла бровь, но не стала спрашивать. Свидание в кафе-мороженом, которое как будто строилось еще в двадцатом веке, могло и впрямь впечатлить девушку. Кэмми бы на это точно купилась. Вероятно, это его секс-билет.

Я испытала облегчение, когда появился наш официант с двумя стаканами воды и миской холодного попкорна. Я еще листала меню, когда услышала, как Калеб заказывает за меня.

– Ты издеваешься? – возмутилась я, когда официант ушел. – Ты в курсе, что женщины сегодня могут голосовать и заказывать себе еду?

– Ты ни на дюйм не уступаешь, – улыбнулся он. – Мне это нравится.

Слизав соль с пальцев, я прищурилась, глядя на него.

– Я видел, как ты смотрела на это. – Он постучал пальцем по картинке с банановым десертом. – Прямо перед тем, как ты перешла к разделу с низкокалорийным мороженым.

Он наблюдателен, тут не поспоришь.

– И что с того, если я хотела что-то низкокалорийное?

Калеб пожал плечами.

– Это мой вечер. Я выиграл. Значит, я придумываю правила.

Я почти улыбнулась. Почти.

Он рассказал мне о своей семье, пока мы ждали заказ. Он вырос в Лондоне с матерью и отчимом. У него было такое волшебное детство, о котором мечтает каждый, – каникулы с роскошными путешествиями, праздники с кузенами в Швейцарии и чертов пони на день рождения. Они переехали в Америку, когда ему было четырнадцать. Сначала в Мичиган, а потом, когда его мать сказала, что холод вреден для ее кожи, во Флориду. Они были очень богаты и почти не ссорились. Еще у него имелся старший брат, который на досуге занимался вещами вроде покорения Эвереста. Его биологический отец, с которым он иногда виделся до сих пор, был дамским угодником, постоянно мелькавшим в британских таблоидах и встречавшимся то с одной моделью, то с другой.

Когда настала моя очередь рассказывать, я отфильтровала свою историю для его «высококлассного» восприятия. Умолчала о своем отце-алкоголике, которого я называла «покойным», и заменяла некоторые происшествия словосочетанием «плохой район». Я не видела причин выливать на него все неприглядные подробности моей лишенной очарования жизни – не хотела портить его «жили они долго и счастливо». Он внимательно слушал, задавал вопросы. Я считаю, что можно измерить интерес человека к тебе по количеству вопросов, который он задает. Калеб казался искренне во мне заинтересованным. Я не понимала, что это значит. Или это его хитрый план, чтобы заманивать девушек в постель, или он и правда был настолько хорошим парнем.

Когда я рассказала ему о матери и о том, как она умерла от рака, пока я училась в выпускном классе, я увидела искреннее сочувствие в его глазах. От этого мне захотелось неуютно заерзать в кресле.

– Значит, ты совсем одна, Оливия?

Я отстранилась, услышав его вопрос. Это было больно слышать.

– Да, можно сказать и так, если ты подразумеваешь отсутствие у меня живых родственников.

Я набрала в рот мороженого, чтобы не сказать больше ничего лишнего.

– Ты счастлива? – спросил Калеб.

Странный вопрос. Он спрашивал, плачу ли я все еще по ночам, потому что моя мать мертва? Калеб играл со своей ложкой, невольно брызгая шоколадом на весь стол. Я ответила так честно, как только могла:

– Иногда. А ты – нет?

– Не знаю.

Я взглянула на него с удивлением. Звезда студенческого спорта, красивый, избалованный – как он может быть несчастлив? И даже больше – как он может не знать, счастлив он или нет?

– Что это значит? – спросила я, откладывая ложку в сторону.

Я больше не хотела мороженого. Я больше не хотела быть здесь. Весь этот разговор вызывал у меня тошноту.

– Я еще не знаю, что делает меня счастливым. Наверное, я все еще пытаюсь это выяснить. Я всегда хотел жениться и завести семью – такую, где вы вместе до самой старости, пока у вас не будет целого минивэна внуков.

– Минивэна? – повторила я недоверчиво, подумав об угольно-черном спортивном автомобиле, припаркованном снаружи. – Ты шутишь?

– Я не так плох, как ты думаешь.

Я шутливо ткнула его в плечо.

– Ты не хочешь минивэн – ты хочешь «Порше». Спустя пятнадцать лет после свадьбы ты обменяешь свою жену и минивэн на то, что снова заставит твою кровь мчаться по венам. Ты ужасно избалован.

– Да ладно, – рассмеялся он. – Ты же не досталась мне просто так. Если бы мне пришлось сражаться еще сильнее за то, чтобы привести тебя сюда, я был бы весь в гипсе.

– В любом случае ты написал книгу, а теперь жалуешься на мою рецензию к ней, – вставила я.

– Справедливо. – Он поднял руки, сдаваясь. – Я собираюсь начать писать сиквел, который будет намного менее нарциссичным. Ты прочтешь его?

– Только если ты не давал его читать всем остальным девушкам в колледже.

Он рассмеялся так громко, что несколько посетителей обернулись к нам.

Я задумчиво прожевала еще несколько горстей попкорна. Пока все шло не так ужасно, как я себе представляла. Мне даже было почти весело. Когда я подняла взгляд, обнаружила, что он изучает мое лицо.

– Что? Почему ты на меня так смотришь?

Калеб вздохнул.

– Почему ты так враждебно настроена?

– Слушай, приятель, не думай, что я купилась на всю эту игру в чувствительного парня. Я вижу тебя насквозь.

– Не знал, что «играю в чувствительного парня», – произнес он довольно искренне.

Я вгляделась в его красивое лицо. Его янтарные глаза, казалось, смеялись над всем миром сразу. Морщинки от улыбок в их уголках походили на складки на бумаге.

– Да брось, – сказала я. – Ты приводишь меня в это миленькое место за мороженым, как будто мы в старшей школе. Ты знаешь этого старика по имени. И ты смотришь на меня так… – Я замолчала, не договорив, потому что он нахмурился.

– Ты не очень-то разбираешься в людях. – Он бросил кусочек попкорна мне прямо в лоб.

Я потерла место удара, оскорбленная. Я прекрасно разбиралась в людях.

– Может, я хороший парень, Оливия?

Я хмыкнула.

– Можно многое узнать о человеке по его чертам и выражению лица. Но, чтобы узнать кого-то по-настоящему, требуется время, – добавил он.

– И что ты можешь сказать обо мне? – спросила я. – Раз уж ты такой эксперт.

Калеб прищурился, как будто думал, что я не готова к его оценке.

– Давай уже, – поторопила я. – Если уж ты так хвастаешься…

– Ладно, ладно… Посмотрим…

Я тут же пожалела о своем решении: выходит, я сама дала ему разрешение на меня пялиться. Я покраснела.

– У тебя немного грустные глаза – может, из-за того, какие они большие, или из-за их разреза: как будто ты немного разочарована. Во взгляде я вижу уязвимость, но и дерзость тоже, потому что ты смотришь на все так, как будто бросаешь миру вызов. Еще то, как ты держишь подбородок. Ты упрямая бунтарка, и у тебя высокомерный маленький нос, который всегда указывает на север. Думаю, ты притворяешься колючей и недоступной, чтобы люди держались подальше.

У меня закружилась голова. Слишком много мороженого. Слишком много правды.

– И мое любимое: твои губы. – Он улыбнулся, видя, как розовеет от смущения моя шея. – Полные и чувственные, уголки всегда опущены. Мне хочется целовать эти губы, пока они не улыбнутся.

Я отпрянула. Он думал о том, чтобы поцеловать меня? Ну конечно, он думал об этом. Парни всегда думали об одном и том же – о том, что вело к сексу. Под столиком я сжала кулаки – ногти врезались в ладонь.

– Я напугал тебя? – Калеб откинулся на спинку стула, непринужденно опершись локтем на стол.

Я сглотнула ком размером с волейбольный мяч в горле. Мое сердце по-дурацки сбилось с ритма.

– Нет.

– Хорошо, потому что ты не производишь впечатления девушки, которую так легко удивить какому-то качку, просто доказав ее неправоту.

Мне казалось, что вот-вот упаду в обморок.

Ладно, может, в этом умнике есть нечто большее. Скрестив руки на груди, я прищурилась, как ковбои в старых вестернах.

– Ладно. Почему ты провалил бросок?

– Почему я провалил бросок? – повторил он. – Потому что мне важнее было узнать тебя поближе, чем победить в очередной игре.

На этот раз я даже не пыталась скрыть изумление. Он только что выдал мне лучший из возможных комплиментов – даже лучше того, который касался поцелуя. «Забудь-об-этом», – подумала я быстро. У меня не нашлось ничего остроумного в ответ, и это не волновало.

По пути к выходу мы остановились, чтобы посмотреть конфеты и игрушки, продававшиеся в местных автоматах. Как будто здесь и так было недостаточно тесно без этой кучи хлама.

Калеб смотрел на что-то в углу, пока я смотрела на него.

– Взгляни на это. – Он поманил меня к себе.

Я втиснулась между ним и стойкой с плюшевыми игрушками цвета шербета. Там стоял автомат для создания сувенирных пенни, куда нужно бросать пятьдесят центов: с помощью пресса на сплющенном пенни появлялось случайное сообщение, а пятьдесят центов забирались в качестве оплаты. Калеб так рьяно принялся доставать мелочь из карманов, как будто употребил слишком много сахара.

– Сделай это, – сказал он, высыпая мелочь в мою ладонь.

Я бросила монетки в узкую щель в автомате и нажала на кнопку «Старт». Пресс начал гудеть и вибрировать. Я слишком хорошо осознавала, как близки мы с Калебом, и я бы отодвинулась, если бы было куда. Повернувшись, я сбила несколько плюшевых медведей со столика. Когда мы наклонились подобрать их, машина издала тихий сигнал, и в слот со звоном приземлилось пенни. Калеб потер ладони в предвкушении. Я хихикнула.

– Редкое зрелище, – заметил он, легонько постучав меня пальцем по носу.

Я проглотила свои девчачьи повадки и снова сделала хмурое лицо. Нос теперь чесался.

– Это просто сувенирный автомат. Успокойся.

– О-о-о, это не обычный сувенирный автомат! – сказал он, показывая на рекламную вывеску, которую я, к несчастью, не увидела раньше.

– Это автомат для романтических сувенирных монет, – я побледнела.

Пенни было еще теплым, когда мои пальцы его коснулись. Я передала его Калебу, не потрудившись посмотреть, что там.

– Так-так-так, – протянул он самодовольно.

Любопытство одержало верх. Я потянула его руку вниз, пока пенни не оказалось прямо у меня перед лицом, и прочитала:

«Можно обменять на объятие и поцелуй.

В любое время… в любом месте».

Вот это наглость! Я попятилась, чтобы выбраться из узкого пространства, и пошла к двери.

– Удачи с обменом.

Он не сказал ни слова – да ему и не требовалось. За него говорили самодовольная походка и широкая улыбка на лице.

По пути к кампусу я спросила его про Лору. Он сказал, что встречался с ней всего неделю на первом курсе и что она хорошая девушка. К тому времени, как он проводил меня до моей комнаты в общежитии, я была так занята мыслями о его поцелуе, что споткнулась о собственные ноги.

– Осторожно, Герцогиня, – сказал он, подхватывая меня за локоть. – Если подвернешь ногу, мне придется нести тебя до двери.

Он рассмеялся при виде ужаса на моем лице.

– Большинство девушек обрадовались бы такой перспективе, знаешь?

– Я – не большинство.

– Да. Я вижу.

Он шагнул ко мне, и я прижалась спиной к двери, пытаясь слиться с деревом. Он был невыносимо близко. Уперевшись ладонями по обе стороны от моей головы, он наклонился, остановившись в нескольких дюймах от моего лица. Я чувствовала его дыхание. Я хотела увидеть его губы, посмотреть, что они делают, – но продолжала смотреть ему в глаза. Если я буду смотреть ему в глаза, может, он не заметит, как тяжело я дышу и что мои ногти вонзаются в дверь за моей спиной. Он наклонился еще ближе, практически касаясь меня носом. Я невольно приоткрыла рот. Как долго мы тут стоим? Прошло как будто пять минут, но я знала, что в действительности – не больше десяти секунд. Он приблизился еще немного. Мне некуда было отступать. Если я прижалась бы к двери еще сильнее, то вросла бы в дерево. Я так боялась… но чего именно? Меня уже целовали раньше. Он заговорил так близко к моему лицу, что его губы коснулись уголка моего рта:

– Я не собираюсь целовать тебя.

Я почувствовала, как мое сердце подпрыгнуло. Вверх или вниз? Вверх или вниз? Я не знала, разочарована я или испытала облегчение.

Он отстранился.

– Не сегодня, Оливия. Но я поцелую тебя однажды.

Внезапно я ощутила раздражение.

– Нет.

Это звучало так глупо – детское упрямство. Не знаю, зачем я сказала это – наверное, надеялась вернуть себе немного контроля, который он у меня отобрал.

Калеб уже повернулся, чтобы уйти, но мое «нет» остановило его. Он обернулся, сунув руки в карманы. Коридор как будто резко уменьшился – его присутствие заполняло собой все пространство. Как ему это удавалось? Я ожидала, что он скажет что-нибудь еще, возможно, снова начнет флиртовать. Вместо этого он широко улыбнулся, посмотрел вниз, снова на меня… и ушел.

Он снова победил. Этот его ход был сильнее, был более впечатляющим, чем если бы он и правда поцеловал меня. Теперь на меня давило ощущение, что на меня охотятся. Мне едва удалось осознать, что сейчас произошло, когда дверь распахнулась и Кэмми втянула меня в комнату, дернув за пояс джинсов.

– Расскажи мне все! – потребовала она.

В волосах у нее были бигуди размером с буррито, а лицо покрыто чем-то, что сильно пахло лимоном.

– Нечего рассказывать, – ответила я загадочно, почти мечтательно.

– Я подарю тебе этот свитер насовсем.

Я задумалась на мгновение. Потом кивнула.

– Он отвез меня в «Мороженое Джексона»… – начала я.

Глава 5

Настоящее

Мне пора перестать витать в облаках. Я слишком много думаю о прошлом и вспоминаю нашу первую встречу. Я вдруг осознаю, что сижу за столом, рассеянно вычерчивая что-то на документе, который мне нужно перепечатать на компьютере, и что прошло уже несколько часов. Я принесла на работу пончики: один из юристов нашей фирмы копается в коробке, пачкая рукав сахарной пудрой. Наконец он выбирает свой пончик и прислоняется к моему столу, роняя органайзер с ручками. Я морщусь, но держу руки на коленях.

– Как там юридическая школа? – Он кусает пончик, игнорируя устроенный беспорядок.

Я вспоминаю о стопке заявлений на поступление в разные юридические школы на моем комоде дома и вздыхаю. Сегодня. Сегодня я буду амбициозной.

– Все хорошо, спасибо, мистер Гулд.

Это невыносимо. Я поднимаю ручки и переставляю органайзер подальше от него.

– Знаешь, Оливия, девушка с твоей внешностью может многого добиться в этом мире, если правильно разыграет свои карты.

Он жует с открытым ртом.

– Ну, я надеялась, мистер Гулд, что мне помогут многого добиться мои талант и трудолюбие, а не моя внешность.

Он усмехается. Я представляю, как вонзаю ручку ему в трахею. Кровь. Будет так много крови, которую придется потом убирать. Лучше этого не делать.

– Если захочешь по-настоящему преуспеть в этой сфере, дорогуша, просто дай мне знать. Я проведу тебя на самый верх.

От его мерзкой улыбочки мой «слизняковый радар» начинает зашкаливать. Я ненавижу фамильярности – особенно от блеющего козла в костюме в полоску.

– Правда? Проведете? – повторяю я с фальшивым энтузиазмом.

Мистер Гулд ковыряется в зубах, демонстрируя мне свое обручальное кольцо, которое, как он постоянно забывает, символизирует верность партнеру.

– Мне что, надо все разжевать для тебя?

– Нет, – я вздыхаю, как будто мне скучно, – но придется разжевать это для эйчар-отдела, когда я расскажу им, что вы сексуально меня домогались.

Достав из ящика стола пилку для ногтей, я начинаю подпиливать ноготь на большом пальце. Когда я поднимаю взгляд, лицо этого мерзавца перестает быть привычного томатно-красного цвета – теперь оно уродливо побледнело от страха.

– Ну, извини, что заботу о твоем будущем ты воспринимаешь как сексуальное домогательство, – говорит он, быстро поднимаясь с моего стола.

Я обвожу его взглядом – от костлявых плеч, торчащих из его костюма от «Армани» как два теннисных мячика, до жалких маленьких ног.

– Как насчет того, чтобы отныне общаться только по рабочим вопросам? А свою заботу можете оставить жене – Мэри, верно?

Он отворачивается, напряженный.

Ненавижу мужчин… ну, большинство из них. Мой селектор подает сигнал.

– Оливия, зайди ко мне, пожалуйста.

Это Берни. Бернадетт Веспа Сингер – мой босс, и она меня обожает.

Метр пятьдесят роста, толстые лодыжки, перманентно смазанная персиковая помада и кудрявые черные волосы, делающие ее похожей на пуделя. Она гений в своей сфере: чертовски хороший юрист с девяностопятипроцентным уровнем выигранных дел. Походка ее похожа на мужскую. Берни – мой кумир.

– Мистер Гулд предложил мне помощь в продвижении по карьерной лестнице, – говорю я холодно, проходя к ней в кабинет.

– Ублюдок! – Она хлопает ладонью по столу так, что декоративные болванчики на ее столе тут же подпрыгивают и начинают качать головами. – Хочешь выдвинуть обвинения, Оливия? Будь проклят этот членоносный ублюдок. Думаю, он спит с судьей Уолтерс.

Я отрицательно мотаю головой и сажусь на стул напротив нее.

– Вот такая помощница мне и нужна, детка. Твердая, как гвоздь, и чертовски амбициозная.

Я улыбаюсь. Так она сказала, когда нанимала меня. Я согласилась на работу, уже зная, что Берни слегка безумна, но меня это не волновало: она выигрывала дела.

– Что там с тем парнем, о котором ты мне рассказывала? – спрашивает она.

Она чешет нос ручкой, случайно оставляя каракули на своем лице. Я краснею так сильно, что это равнозначно немедленному признанию вины.

– Ты ведь понимаешь, что рано или поздно он все узнает, – говорит она, щуря на меня свои глаза-бусинки. – Не делай глупостей. Все может кончиться судебным иском в твою сторону.

Я кусаю щеку изнутри. Не знаю, зачем я ей рассказала. Теперь я жалею об этом, пока она проницательно вглядывается мне в лицо.

– Знаю, – бормочу я, притворяясь, что поправляю пуговицы на блузке. – Давайте не будем сейчас об этом?

– Что в этом парне такого? – говорит она, игнорируя мою просьбу. – Настолько большое достоинство? Никогда не понимала, почему такие красотки, как ты, гоняются за мужчинами. Тебе стоит просто купить вибратор – после этого ты уже не захочешь мужчин. Давай я напишу тебе название неплохой фирмы.

Она пишет что-то на желтом стикере и вручает его мне.

– Спасибо, – я беру бумажку, глядя на стену над головой Берни.

– Не за что. Увидимся позже, детка. – Она машет мне пухлыми, испачканными чернилами пальцами, намекая, что мне пора.

Я пригласила Калеба на ужин… старая собака не выучит новых трюков. Наше свидание за кофе закончилось внезапно, когда прыщавый подросток за стойкой повесил на окно табличку «Закрыто» и выключил в кафе свет. Мы с сожалением встали из-за стола и вышли наружу.

– Могу я увидеть тебя снова?

Калеб стоял прямо перед уличным фонарем, отбрасывающим неземной ореол на его плечи.

– А если я скажу «нет»?

– Не говори «нет».

Это был один из тех моментов, когда я флиртую с собственной совестью и притворяюсь, что на этот раз поступлю правильно.

– Приходи на ужин, – выпаливаю я. – Из меня не очень хороший повар, но…

Сначала он выглядел удивленным. Потом ухмыльнулся.

– С удовольствием.

Вот так все и случилось. Плохо. Плохо. Плохо.

Прежде чем уйти с работы, я звоню по номеру, указанному на плакате о розыске Добсона. Детектив, с которым я говорю, записывает мои имя и номер и благодарит за информацию. Он обещает позвонить, если что-то узнает. Затем я звоню в свой любимый тайский ресторан и заказываю большую порцию карри с овощами с собой.

Пиклз ждет меня у двери, когда я захожу домой. Я ставлю покупки на стол и достаю колу из холодильника.

– Ты такая жалкая, Пиклз, – говорю я, пристегивая поводок к ее ошейнику. – Знаешь ведь, что сегодня у меня нет на это времени.

Наша короткая прогулка растягивается на двадцать минут: Пиклз упорно отказывается слушаться и писать по команде. К тому времени, как мы возвращаемся домой, у меня остается всего полчаса до прибытия Калеба. Я кладу карри в блюдо для запекания и сую его в духовку, чтобы оно не остыло. Протираю два винных бокала и выпиваю один. Потом беру ингредиенты, чтобы сделать салат, и выкладываю их на стойке в алфавитном порядке.

Калеб приезжает на пять минут раньше срока.

– Это тебе, – говорит он, протягивая мне бутылку вина и белую гардению в горшке.

Я вдыхаю аромат.

– Это мой любимый цветок, – говорю я удивленно.

– Правда? Угадал, значит.

Я ворчу себе под нос. Если бы он только знал…

Я отвлекаю себя попытками успокоить Пиклз, которая истерически бросается Калебу на ногу. Когда он наклоняется, чтобы погладить ее по голове, она взвизгивает и убегает прочь.

– Тут дело в том, что ей тебя трогать можно, а тебе ее – нет, – объясняю я.

– Она любит раздразнить. Прямо как ее хозяйка.

– Ты недостаточно хорошо знаешь ее хозяйку для таких предположений, – улыбаюсь я.

– Наверное, ты права.

Он оглядывается вокруг, и мне вдруг становится неловко. У меня совсем небольшая квартира, и здесь много фиолетового. Он уже был здесь раньше, конечно, но он этого не помнит. Я собираюсь объяснить, почему у меня нет вещей получше, когда его глаза радостно вспыхивают.

– У тебя раньше были длинные волосы, – говорит он, подходя к коллажу из моих фотографий на стене.

Я касаюсь своих обрезанных волос.

– Да, в колледже. Мне хотелось что-то изменить в жизни, так что я отрезала сразу тридцать сантиметров. – Прочистив горло, я скрываюсь в кухне. – Я поздно начала готовить, – говорю я, поднимая нож и останавливаясь, чтобы посмотреть на него.

Калеб ходит от одной безделушки к другой, изучая все подряд. В какой-то момент он берет керамическую сову с моей книжной полки. Поворачивает ее и смотрит на дно, потом аккуратно ставит сову обратно. Это он мне ее купил.

– Я бы провела тебе экскурсию по квартире, – говорю я, – но ты и так видишь ее целиком с того места, где стоишь.

– Здесь мило, – он улыбается. – По-девчачьи. Но очень тебе подходит.

Я поднимаю бровь. Не знаю, о чем он говорит. Он не знает меня… вернее, знал когда-то, но не сейчас. В растерянности я агрессивно нарезаю лук.

Несколько лет назад Калеб помог мне переехать сюда. Мы вместе красили стены: гостиную – в бронзовый, а спальню – в лиловый. Зная мой перфекционизм, он специально ткнул валиком с краской в потолок над моей головой, просто чтобы позлить меня. Он оставил фиолетовое пятно – я была в ярости.

– Теперь ты будешь думать обо мне каждую ночь перед сном, – сказал он тогда, смеясь над моим перекошенным лицом.

Я ненавидела несовершенства, ненавидела их. Пятно на ковре, крошка в чашке, все, что портило то, какими вещи должны быть изначально. Я даже не ела обломавшиеся чипсы. Но, когда мы с Калебом расстались, я была благодарна за это пятно краски. Это было последнее, что я видела перед сном, и первое, что я видела по утрам. Я вглядывалась в этот фиолетовый шрам, как будто где-то под ним скрывалось лицо Калеба. Калеб был моим несовершенством с его американо-британским акцентом и способностью преуспевать в любом спорте и цитировать любого философа. Он был смесью качка и джентльмена, романтика и мерзавца – это сводило меня с ума.

– Тебе помочь?

Это должен был быть вопрос, но он уже подтолкнул меня бедром, заставляя подвинуться, взял у меня нож и начал нарезать грибы. Я останавливаюсь по пути к духовке и смотрю, как он нарезает овощи.

– Так что, ты… вспомнил что-нибудь на этой неделе?

Я достаю карри и ставлю его на плиту.

– Да.

Я застываю на месте. К голове приливает кровь.

– Я листал журнал о путешествиях, и там было фото туристического лагеря в Джорджии. Не знаю, бывал ли я там когда-нибудь – может, я все придумал. Но я что-то почувствовал, когда смотрел на эти фотографии.

Я отвожу взгляд, чтобы глаза меня не выдали. Он и правда ездил в этот лагерь – со змеей по имени Оливия.

– Тебе стоит туда поехать. Может, это пробудит какие-то воспоминания.

Я тут же жалею о сказанном, вспоминая: я же в команде амнезии. Если он вспомнит, то моя глупая игра закончится.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут кто-то звонит в дверь. Калеб удивленно смотрит на меня – его рука с ножом зависает над перцем.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спрашивает он.

– Только если ты пригласил сюда свою анонимную группу поддержки для больных амнезией.

Он бросается в меня кусочком гриба. Уклонившись, я вытираю руки и направлюсь к двери. Звонок сменился стуком – кто-то колотит в дверь со всей силы.

Я открываю, не глядя в глазок, и распахиваю дверь настежь. Передо мной оказывается женщина с поднятыми вверх кулаками.

– Вам помочь?

Это не Свидетели Иеговы – они всегда ходят парами, и у нее слишком сильно смазан макияж для коммерсанта. Она смотрит на меня со смесью страха и раздражения. Я уже готова сказать «нет, спасибо» и захлопнуть дверь перед ее носом, когда замечаю слезы, катящиеся по ее щекам. Мы пялимся друг на друга какое-то время – и вдруг на меня с ужасом нисходит осознание.

Леа.

– Леа? – спрашивает Калеб позади меня, и я незаметно морщусь. – Что ты здесь делаешь?

– Могу спросить тебя о том же, – ее голос дрожит. Она изучает наши лица.

– Я ужинаю с подругой. Как ты…

– Я проследила за тобой, – перебивает она быстро. – Ты не отвечал на звонки, и я хотела узнать почему, – последнюю фразу она шепчет, зажмуриваясь, как будто пытается от меня отгородиться. – Как ты мог, Калеб?

Словно по сигналу, она опускает голову и начинает рыдать, закрыв лицо руками. Я смотрю, как она шмыгает носом, и чувствую отвращение. Вечно меня преследуют неудачи.

– Леа… – Калеб протискивается мимо меня, чтобы обнять ее.

Я наблюдаю за ними. От страха мои внутренности завязываются в узел.

– Ну, перестань. Пойдем, я отведу тебя домой. – Он поворачивается ко мне и торопливо шепчет одними губами: – Прости.

И уводит ее прочь. Я смотрю им вслед. Она выглядит рядом с ним почти ребенком – я никогда не была с ним такой маленькой и хрупкой. Закрыв дверь, я нецензурно ругаюсь вслух, чувствуя себя вдруг тысячелетней старухой.

Следующим вечером я сижу на диване и готовлюсь к великолепной ночи с заполнением документов в юридические школы, когда в дверь звонят. Застонав, я накрываю лицо подушкой. Наверняка это Роузбад.

Я снова открываю, не глядя в глазок.

Не Роузбад. Калеб. Я настороженно его оглядываю.

– Так, так, так, – говорю я. – Смотрите-ка, что принесла на хвосте чья-то рыжая подружка.

Он виновато улыбается и проводит рукой по волосам.

– Извини, Оливия. Похоже, она переживает сильнее, чем я думал.

– Слушай, я правда не хочу ввязываться в твои проблемы с девушкой…

Видимо, я задеваю больную мозоль, потому что он моргает, как будто в глаз ему влетел жук.

– Понимаю, – говорит он. – Она хочет, чтобы я нашел друзей. Это просто стало для нее неожиданностью.

– Она не хочет, чтобы у тебя были такие друзья, как я, Калеб, и если она сказала тебе, что не против, то явно солгала.

– Такие друзья, как ты? – Он улыбается. – Ты намекаешь, что ты привлекательная?

Я закатываю глаза. Это к делу не относится.

– Ладно, ладно, – говорит он, поднимая руки, – но я хочу быть твоим другом, и мне неважно, что думают по этому поводу остальные. Это считается?

Я заставляю его подождать. Притворяюсь, что раздумываю над ответом. Прикусываю губу и хмурюсь. Затем отхожу в сторону и пропускаю его в дом. Он выглядит чертовски самодовольным.

Мы решаем, что хотим торт. Я достаю миски для теста и ингредиенты, а Калеб складывает для нас поварские шапки из бумажных полотенец. Вот странно: еще несколько недель назад я думала, что больше никогда его не увижу, а теперь он у меня на кухне. Мы много смеемся, но, когда масло для сковородки готово, Калеб вдруг решает испортить настроение:

– Леа делает лучший «Красный бархат» в мире.

Я испепеляю его взглядом, потому что совершенно не хочу сейчас говорить о его богатенькой девушке. И я никогда не пробовала «Красный бархат».

А он все не затыкается. Тогда я беру горсть масла и бросаю ему в лицо. Промахиваюсь, конечно, и оно приземляется на стену за его головой. Калеб оборачивается, чтобы посмотреть на пятно.

– Знаешь, – говорит он на удивление спокойно, – тебе и правда надо поработать над меткостью.

И прежде чем я успеваю понять, что происходит, он переворачивает вверх дном целую миску над моей головой.

Теперь с меня капает на пол коричневое масло, и я смеюсь так сильно, что едва могу стоять. Я тянусь к стойке, чтобы ухватиться за нее, но тут же поскальзываюсь. Калеб протягивает мне руку, однако вместо того, чтобы принять помощь, я пытаюсь размазать по нему масло. Я пачкаю маслом его лицо. Он вскрикивает – и через несколько секунд моя кухня превращается в зону боевых действий. Мы бросаемся яйцами, мукой и маслом, а когда они заканчиваются, то начинаем бросаться шоколадными крошками, зачерпывая сразу горсть. В какой-то момент я прыгаю на него, и мы оба падаем на пол. Мы оба смеемся: слезы текут у меня из глаз, обведенных маслом. Я наклоняюсь над ним, пока он лежит на спине. На носу у него яйцо, а обе брови испачканы в муке. Даже не представляю, как выгляжу сама. Внезапно наш смех замолкает: мы вдруг осознаем всю неловкость ситуации. Мы могли бы поцеловаться сейчас. Как в кино.

Я нависаю над ним на мгновение, желая увидеть, сделает ли он первый шаг. Он точно смотрит на мои губы, и от предвкушения у меня перехватывает дыхание. Мое сердце прижато к его грудной клетке: интересно, чувствует ли он, как бешено оно бьется.

– Оливия, – шепчет он.

Я сглатываю ком в горле.

– Нам все еще нужно испечь торт.

Испечь торт? Я оглядываю беспорядок на кухне и издаю стон. Как он может думать сейчас о выпечке?

Два часа спустя мы сидим на полу моего крошечного балкона, все еще покрытые маслом, и едим торт Калеба. Я достаю кусочек застывшего масла из волос и бросаю его через перила. Калеб вручает мне еще один кусок.

– Любимая книга? – спрашивает он.

– «Мадам Бовари».

Он усмехается.

– Любимое занятие?

– Депрессия.

– Любимое занятие? – спрашивает он снова.

Мы играем в эту игру весь последний час. Выходит несколько односторонне, учитывая, что он не помнит, что ему нравилось. Я чешу подбородок.

– Еда.

– Любимое воспоминание?

Я медлю. Все мои любимые воспоминания включают его.

– Был один… парень… он спланировал очень необычное свидание. Отправил меня на импровизированный квест по поиску сокровищ, и мне пришлось думать над ответами к подсказкам, вроде того, где было наше первое свидание и где лучше всего покупать лифчик. В каждом новом месте ждал подарок и еще одна подсказка. Закончилось все там, где мы впервые поцеловались. Он поставил там столик с ужином и музыкой. Мы танцевали. Это было…

Я не знаю, как закончить это предложение. Калеб молчит. Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него, он смотрит на ночное небо.

– Как его звали?

Я качаю головой.

– Ни за что.

– Почему? Давай, утоли мое любопытство. Как его звали?

– Звезды сегодня красивые, – говорю я, уходя от темы. – Возможно, скоро ты вспомнишь то, что любил, – добавляю я тихо.

Он пожимает плечами.

– Или я просто начну любить что-то новое. Начиная с тебя.

Это должно меня радовать, но только напоминает мне о тикающей бомбе наших отношений.

– Значит, я могу стать твоей любимицей?

– Ты уже, Герцогиня.

Перед глазами у меня плывет. Сердце пропускает удар. Мне не послышалось?

– Как ты меня назвал?

Калеб кажется смущенным.

– Герцогиней. Только не спрашивай почему. Просто в голову пришло. Прости.

Я смотрю прямо перед собой и надеюсь, что он не заметит ужаса в моих глазах.

– Нет, все в порядке, – говорю я мягко.

Но ничего не в порядке. «Герцогиней» он звал меня в колледже.

– Мне пора идти, – говорит он, быстро вставая.

Я хочу спросить его, вспомнил ли он что-нибудь, но слишком напугана.

Так что я провожаю его до двери, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Пока, – говорю я.

– Пока.

А потом он уходит в стылую ночь, оставляя меня одну.

Он все вспомнит, и очень скоро! Мне нужно придумать, как выиграть время.

Герцогиня думает о том, чтобы напиться, но вместо этого звонит Кэмми.

– Ну наконец-то! – Ее голос доносится до меня приглушенно, будто издалека.

– Прости, Кэм. Я была занята.

– Занята чем? И я думала, что ты перестала есть чипсы.

Я перестаю хрустеть, держа наполовину съеденный «Доритос» за щекой, и молчу.

– Ты что-то задумала, – говорит Кэмми после паузы. – Выкладывай.

– Гм-м-м… э-э-э… – бормочу я.

От этой девицы ничего не спрятать. Она как радар для сплетен.

– Я видела Калеба, Кэмми, – выпаливаю я, нервно прикусывая ноготь.

На другом конце трубки воцаряется молчание. Она знает, что я бы не стала шутить о чем-то подобном.

– У него амнезия, и он не знает, кто я.

Она вздыхает.

– Оливия… скажи, что ты не воспользовалась этим.

– Я воспользовалась этим.

– ТЫ С УМА СОШЛА?!

Мне приходится отодвинуть трубку от уха.

– Кэмми, когда я его увидела, то поняла: мои чувства не изменились. Как будто все по-прежнему и последних трех лет просто не было.

– У тебя есть право любить его, ты не можешь это контролировать. Но у тебя точно нет права пользоваться его состоянием… СНОВА!

Откуда только взялся этот взрослый монстр и куда он дел мою Кэмми?

– На первом курсе ты нравилась мне больше.

– Что ж, некоторые из нас взрослеют, Оливия, а некоторые – вечно играют в одну и ту же игру. Ты не думала, что вы не вместе, потому что вы просто не предназначены друг другу? Отпусти уже его!

– Я не могу, – говорю я тихо.

На этот раз Кэмми немного смягчается.

– Оливия, ты можешь заполучить любого мужчину, какого только захочешь. Почему именно он? Почему это всегда Калеб?

– Потому что… потому что мне никто не был нужен, пока я не встретила его.

– Он все равно узнает правду, ты ведь понимаешь это?

– Мне пора, – говорю я.

Я не хочу об этом говорить. По щекам у меня текут слезы.

– Я люблю тебя, Оливия. Будь осторожна.

Я вешаю трубку. Мой живот как будто набит камнями. Он забыл меня. Я могу помочь ему вспомнить – не о том, что я с ним сделала, но о том, что он ко мне чувствовал.

Я иду к шкафу, тянусь к верхней полке и вынимаю оттуда пыльную коробку. Поставив ее на ковер, убираю крышку и разглядываю содержимое. Пара конвертов с письмами, фотографии и деревянная шкатулка с нарисованным на крышке цветком. Я открываю ее. Перебираю воспоминания: брелок для ключей, музыкальный диск, потрепанная коробка из-под спичек. Моя рука замирает, натыкаясь на самый важный сувенир. Вытряхнув из шкатулки все остальное, я нахожу сплюснутый блестящий пенни.

– Ты, – говорю я обвиняюще, подбирая его и перекатывая между пальцев. – Это все ты виноват.

Глава 6

Прошлое

– Я не собираюсь плавать! Тут дубак!

– Сейчас ноябрь, конечно, но мы во Флориде, Оливия. Двадцать градусов тепла. Кроме того, это бассейн с подогревом. Давай, собери яйца в кулак.

Калеб плавал в своих боксерах в студенческом бассейне. Я пыталась не смотреть на его мышцы.

– Ты не можешь манипулировать мной, чтобы я зашла в бассейн, делая при этом сексистский комментарий, – сказала я, наклоняясь, чтобы побрызгать ему в лицо.

Он схватил меня за запястье. Наши взгляды схлестнулись.

– Не смей, – предупредила я.

Мне казалось, ему не хватит наглости. Но в следующий момент я уже падала прямо в ледяную воду.

Я всплыла на поверхность, хватая ртом воздух, – волосы по-дурацки облепили лицо. Калеб убрал их назад, смеясь.

– Поверить не могу, что ты это сделал! – ахнула я, толкая его в грудь.

Ощущение было такое, как будто я толкала горячие камни.

– Тебе идет быть мокрой, – сказал он. – Будет легче плавать, если ты снимешь одежду.

Испепелив его взглядом, я поплыла к бортику.

– Эх, зануда.

Он сказал это непринужденно, но в голосе определенно слышался вызов.

– К черту все, – пробормотала я, останавливаясь в футе от лестницы.

Я была из тех, кто «прыгнул бы с моста» просто назло друзьям.

На мне в любом случае было неплохое белье. Я нырнула в воду и скинула свою синтетическую кожу, как змея. Вынырнула через несколько секунд в одном белье.

Калеб невольно произнес одними губами короткое «ого».

– За веселье, – я подняла тост в виде моей мокрой одежды и бросила ему в голову.

Он уклонился и подплыл ко мне поближе.

– Отличное кружево, – он ухмыльнулся, бесстыдно меня разглядывая.

– Ты можешь хотя бы не пялиться так явно?

Я вдруг почувствовала себя уязвимой. Опустилась в воду глубже, пока на поверхности не осталась только голова.

– Я думал, наши отношения построены на честности, – улыбнулся он.

– Пф-ф! – фыркнула я. – Наши «отношения» построены на спорах и шантаже.

Его глаза сияли. У него они были очень выразительные. Мне хотелось раздавить эту искру веселья и ударить его по больному.

– «Шантаж» – слишком громко сказано, – заметил он, подплывая ко мне.

– Ты угрожал сообщить в студенческую газету, что именно из-за меня провалил тот бросок, Дрейк.

Он был слишком близко. Я отплыла от него спиной вперед. В уголке правого глаза у него был шрам, который я не замечала раньше. Давно заживший тонкий полумесяц – но почему-то этот шрам придавал его внешности какой-то сексуальной опасности. Я встряхнула головой. Это были не мои мысли, а Кэмми, будь она проклята.

– Откуда у тебя этот шрам? – спросила я.

Ступая на цыпочках по дну бассейна, я отошла от него. Он рассеянно коснулся шрама пальцем.

– Я украл фунт из бумажника деда, и когда он поймал меня, решил наказать своей тростью.

Я решила, что настал момент «вот-почему-он-такой», и приготовилась его понять.

– Серьезно?

– Нет.

Почувствовав, что краснею, я ударила его по руке со всей силы.

– Я упал с велосипеда, когда мне было двенадцать. – Он рассмеялся, потирая место удара. – Очень скучная история.

– По крайней мере, это правда, – сказала я с досадой. – Кому-то вроде тебя не нужно лгать, чтобы вызывать интерес.

– Кому-то вроде меня? – спросил он. – Ты находишь меня интересным, Либби?

– Нет, не нахожу, и не зови меня так. Знаешь, ты и правда очень простой и скучный. – Я фыркнула.

Он смотрел куда-то в воду.

– Ты не уронила какое-то украшение?

– Что?

Я даже возмутилась: он слишком быстро сменил тему.

– Там что-то блестит на дне.

Он показывал куда-то вниз. Я прищурилась, пытаясь разглядеть, что он там увидел.

– На мне не было никаких украшений, – сказала я нетерпеливо. – Наверное, монетку кто-то уронил или вроде того.

Я коснулась предмета на дне пальцем ноги. Он был больше, чем обычная монетка. Пока Калеб не успел сказать что-нибудь еще, я нырнула, чтобы поднять найденное. Когда я вынырнула, Калеб бессознательно подплыл ближе.

– Что там? – Он смотрел на мой сжатый кулак.

– Давай посмотрим, – сказала я театрально, медленно разжимая пальцы.

Это было не украшение. Это был старый расплющенный пенни, сообщение на котором гласило, что владелец может обменять его на бесплатное проявление привязанности – например, на поцелуй.

Не успев подумать, я быстро вручила сувенир Калебу.

– Ты сегодня полон сюрпризов, да?

Он рассмеялся… как всегда.

– Понятия не имею, о чем ты.

Я не успела ввернуть что-нибудь остроумное в ответ – Калеб обнял меня за талию. Даже в холодной воде его прикосновения обжигали. Он притянул меня к себе, и наши тела оказались прижаты друг к другу, животом к животу, грудью к груди. Я была так потрясена, что даже не протестовала: в последний раз я находилась к кому-то так близко только в детстве. Он ухмыльнулся – взгляд заволокло пеленой желания.

Я перестала сопротивляться и позволила нашим губам соприкоснуться. «Это для Кэмми», – сказала я себе. С этим парнем всегда все было непросто. Он скользнул языком вдоль моей нижней губы. Сперва он действовал мягко, пытаясь убедить мои упрямые губы сотрудничать. Я отвечала единственным известным мне способом: застыла, делая вид, что это ниже моего достоинства. Калеб, раздосадованный моей реакцией, отстранился. Его руки обвивали меня за талию, пальцы располагались точно над кромкой трусов. Наши лбы соприкасались, дыхание было прерывистым и частым. Все это было слишком интимно.

– Ответь на поцелуй, Оливия, – велел он.

На мгновение мне захотелось взбунтоваться, как в тот раз, когда он велел мне пристегнуться в машине. Тяжело сглотнув, я закрыла глаза. Я не победила в той битве. И в этой, вероятно, тоже проиграю. Пожалуй, на этот раз я даже не желала победы.

Я смогу. Целоваться легко – как есть или ходить. Его губы вернулись, и я наклонила голову, как в кино. На этот раз я была готова – и даже хотела этого. И все равно я чуть не дернулась, когда наши губы соединились: я почувствовала, как он улыбается, позабавленный моей реакцией. Он рассмеялся мне в рот – раздражающе и невероятно сексуально. Я попыталась отстраниться, но он притянул меня обратно. Поцелуй. Поцелуй. Поцелуй. Как шоколадный торт, и шипучая страсть, и мурашки по коже. Никто и никогда не целовал меня так раньше.

Но вдруг он почему-то отстранился, удерживая меня на расстоянии вытянутой руки. Чары разрушились.

– Оливия… – голос у него был сиплым.

Я покачала головой. Я не хотела слышать того, что он собирался сказать.

– Мне пора, – сказала я быстро.

Вода, только что неподвижная, пошла кругами. Одним плавным движением я подтянулась на бортик, выбираясь из воды, и оглядела свое дрожащее тело. Я целовалась в бассейне в одном белье с местным Казановой. Какая же я распутная! Подхватив свои вещи, я с тревогой огляделась. Кто-то обязательно увидит меня по пути в общежитие в мокрой одежде.

– Оливия, – сказал он снова.

Я избегала смотреть на него.

– Вот, держи.

Он вручил мне свой сухой свитер, который я с благодарностью приняла и тут же натянула через голову. Калеб открыл рот.

– Слушай, что бы ты ни собирался сказать – просто не надо!

Он кивнул. Мы вышли через ворота на парковку. Калеб взял из машины полотенце и вручил его мне. Я промокнула лицо и волосы и отдала его обратно, по-прежнему глядя себе под ноги. Мне было слишком стыдно что-либо говорить. Я вела себя ужасно. Я не хотела, чтобы у него возникло обо мне неправильное впечатление. Я сжала зубы и закрыла глаза.

– Спокойной ночи, Калеб, – сказала я быстро, почти задыхаясь.

Уходя, я чувствовала спиной его взгляд. Почему он отстранился вот так? Я впервые позволила себе потерять контроль – и получила пощечину.

– К завтрашнему дню он тебя забудет, – прошипела я себе под нос. – И тогда ты сможешь вернуться к своей жизни и забыть о том, каково это – целоваться с ним.

На следующее утро я проснулась с ощущением, что проглотила целую горсть гравия. Горло горело, все тело ныло. Зарывшись под одеяло, я попыталась избавиться от непрошеных воспоминаний о предыдущем вечере, но они всплывали перед глазами снова и снова, пока мне не захотелось кричать. В моей жизни не было места для ошибок. У меня не было семьи или денежных накоплений. У меня был всего один шанс добиться чего-то – и Калеб отвлекал меня от цели, из-за чего все могло пойти под откос.

Он звонил дважды – днем и после ужина. Я включила беззвучный режим на телефоне и запретила Кэмми отвечать на звонки. В понедельник утром я оделась, все еще немного бледная, и решила притвориться, что ничего не случилось. У нас с ним было совместное занятие по социологии – вероятно, он об этом даже догадывался, поскольку это была потоковая лекция, а я сидела на первых рядах, в то время как он – на последних.

Когда я прибыла, аудитория уже заполнялась студентами. У меня кружилась голова, перед глазами все плыло, так что я направилась к местам слева на дальнем ряду: там было пять сидений в небольшой укромной нише. Я хотела там спрятаться. Обычно там сидели те, кто спал на занятиях, и парень, который выглядел как смесь Фреда Флинстоуна с Теодором Качинским. Сегодня мне повезло: два места еще оставались свободны. Я начала протискиваться по рядам, мертвой хваткой вцепившись в сумку. Я уже была на полпути, когда услышала свое имя с профессорской кафедры:

– Мисс Каспен?

Я застыла. Профессор Граббс обращался ко мне по микрофону, и люди начали на меня оборачиваться. Я попыталась продолжить путь, как будто не слышала его.

– Мисс Каспен? – протянул профессор снова. – Куда это вы?

Я медленно повернулась, натянув на лицо улыбку. Этот невыносимый, раздражающий…

– Доброе утро, профессор, – сказала я мило.

Его три подбородка покачивались под широко улыбающимся ртом, как маятник. Калеб, до того склонившийся над учебником, тут же развернулся на сиденье. Ну вот, я обнаружена. Я оглянулась через плечо с тоской: те места, куда я направлялась, уже заняли другие студенты.

– Что не так с вашим обычным местом? – спросил профессор Граббс, показывая на первый ряд. – Может, у меня пахнет изо рта? – Он подул себе на ладонь и притворился, что нюхает ее.

По аудитории пронеслись смешки.

Я злобно уставилась на него и молча направилась к своему обычному месту.

Профессор Граббс был трехсотфунтовым быком со склонностью к противоречиям. Студентов пугал его громкий голос и давящее присутствие. Я находила его милым. Но не сегодня: сегодня я его ненавидела.

– Похоже, вы прячетесь от кого-то конкретного. – Он склонился над кафедрой, угрожавшей рухнуть под его весом.

Я бросила быстрый взгляд на Калеба. Он улыбался. Черт!

– Прячусь? – вздохнула я, садясь на свое место. – С чего бы мне прятаться от кого-то? И я буду признательна, если вы перестанете анализировать каждое мое движение, особенно перед всей аудиторией, спасибо, – прошипела я.

Профессор Граббс лукаво посмотрел на меня, а потом прочистил горло, наклоняясь к микрофону. Глядя прямо на меня, он спросил:

– Кто-нибудь в этой аудитории подозревает, что Оливия Каспен их избегает?

Калеб поднял руку.

Я низко опустила голову.

– Мистер Дрейк? – Профессор Граббс был явно удивлен. – Прошу, пройдите поближе и займите место рядом с Оливией, чтобы я посмотрел, как ей неловко.

Я услышала его шаги. Ощутила его присутствие рядом, когда он опустился на соседнее место. Моя голова все еще была опущена.

– А вы, оказывается, довольно симпатичный юноша, – сказал профессор Граббс. – Кажется, я никогда прежде не видел вас так близко.

Подняв голову, я хмыкнула. Профессор Граббс смотрел на нас, переводя взгляд с Калеба на меня с неприкрытым любопытством.

– Я вдруг открыл в себе жажду знаний, сэр. Думаю, отныне я буду сидеть здесь.

– Что ж, теперь я знаю, что слухи о вас правдивы, мистер Дрейк.

– Какие слухи, профессор? – голос Калеба был полон веселья, даже вызова.

– О том, что вы врете, как дышите.

В аудитории снова раздался смех. Калеб улыбнулся, ничуть не смущенный. Он купался в лучах чужого внимания.

– Тебе уже лучше? – спросил он у меня, когда лекция началась.

– Да. Все хорошо. – Я смотрела прямо перед собой и пыталась не вдыхать его парфюм.

Когда он потянулся достать что-то из сумки, то коснулся меня ногой. Я отпрянула – но слишком поздно: в животе уже порхали бабочки.

– Прости, – прошептал он, ухмыляясь.

Я нахмурилась и хлопнула по столу учебником так громко, что профессор Граббс приостановил лекцию, чтобы взглянуть на меня.

– Тише, Терминатор, – пробормотал Калеб. – Если ты будешь вести себя так каждый раз, когда я рядом, люди заподозрят, что я тебе нравлюсь.

Я уставилась на него, открыв рот.

Я пыталась слушать лекцию, правда. Но к концу пятидесятиминутного занятия я не могла вспомнить ни одного слова, сказанного профессором. Зато я запомнила наизусть запах одеколона Калеба и могла в подробностях рассказать о каждом его движении и жесте: о том, как он стучал карандашом по книге, как двигал ногами под столом, то сгибая их, то лениво вытягивая перед собой.

Когда профессор отпустил нас, я вскочила с места, как живое пушечное ядро, и направилась к двери. Калеб меня не преследовал. Я даже не увидела его, оглянувшись напоследок. И сперва испытала облегчение, а затем – разочарование. Возможно, он наконец-то понял мои намеки и решил больше со мной не связываться.

Он ждал меня перед общежитием позже тем же днем. Я выпрямила спину и взяла свои эмоции под контроль. «Дыши, Оливия, – говорила я себе. – Это просто очередной парень, и все они слеплены из одного теста». Я остановилась в паре метров от него, зная: если я почувствую его запах, то потеряю решимость. Картина получилась живописная – мы стояли под светом фонаря, готовые столкнуться в метафорическом сражении.

– Калеб, – сказала я слишком высоким голосом. – Я буду с тобой честной.

Он кивнул.

– Я не заинтересована… в том, в чем ты… заинтересован. Ты мне нравишься, но только как друг, – я помедлила, изучая его лицо – такое же нечитаемое, как «Война и мир». И добавила, чтобы донести свою мысль наверняка: – Думаю, мы просто несовместимы.

– Мне так не кажется.

Он выглядел пугающе напряженным, и мне пришлось смотреть себе под ноги, чтобы меня не затянуло в омут его глаз.

– Ну, извини. Видимо, мы на разных волнах, – запнулась я.

– Нет, я не об этом. Я знаю, что нравлюсь тебе так же, как ты нравишься мне. Но это твой выбор, а я джентльмен. Хочешь, чтобы я отвалил? Ладно. Прощай, Оливия.

И он ушел.

Я растерянно смотрела ему вслед. Он правда просто взял и ушел? Мне хотелось догнать его, сказать, что я не всерьез, что рядом с ним я чувствую себя как пьяная, и, может, он согласился бы поцеловать меня еще разок, просто чтобы я убедилась, что поступаю правильно…

Но я осталась на месте.

Калеб, верный своему слову, не приближался ко мне следующие пять месяцев. Доходило до того, что, если мы встречались где-то на территории кампуса, он притворялся, будто я невидимка.

Я все думала о том, что бы сказала моя мать насчет всей этой ситуации.

«Такой мужчина, а ты все испортила, потому что боишься обжечься. Ты слишком похожа на своего отца, Оливия».

Я становилась умственно отсталой, когда дело касалось отношений. Я пиналась, брыкалась, отбивалась и отталкивала людей, чтобы у них не было возможности сделать мне больно.

Жизнь продолжалась – но почему-то она уже не была для меня прежней. Во мне что-то изменилось. Я не могла понять, что именно, но где-то в моем сознании появилась новая дверь: несмотря на все мои усилия держать ее закрытой, мысли продолжали туда ходить, бродить по пустой комнате и развешивать изображения Калеба на стенах. Иногда я хандрила днями напролет. Потом мое настроение резко менялось, и я приходила в ярость: как он посмел так промыть мне мозги? Примерно на второй месяц этой эмоциональной пытки я сдалась. Очевидно, я больше не хотела быть одинокой. Возможно, пришла пора открыться и поэкспериментировать с отношениями.

Я быстро стала интересоваться мальчиками. Мне сильно помогла Кэмми: научила укладывать феном волосы, делать макияж и, как любой настоящий друг, познакомила меня с пуш-апом. Этот новый чувственный образ – вместе с моими стараниями сохранять дружелюбный вид – обеспечил мне пару свиданий. К четвертому месяцу у меня уже появились электробигуди и небольшая группа преданных поклонников.

Я встречалась с Брайаном – он был очень умный и учился на медицинском; с Тоби, возившем меня на «Ламборджини» в роскошные рестораны; и, конечно, был еще Джим – поэт, слишком претенциозный на свою голову. Он выкуривал пачку «Мальборо» в день и мог цитировать целые отрывки из произведений Толстого. Он был моим любимчиком – все, что он говорил и делал, было так смело, что у меня мурашки бежали по коже. Но, конечно, у всех этих парней была одна общая проблема: они не заполняли «комнату Калеба» в моей голове. Он был как непроходящий зуд. Я думала о нем, когда смотрела на деревья и здания и когда я стояла в очереди в магазине, выбирая жвачку. Я думала о нем, когда чистила зубы и когда Кэмми болтала о цвете своих новых туфель (которые, как она утверждала, были лососевыми, но я считала их коралловыми).

Через пять месяцев я была сыта по горло мыслями о нем. Калеб пронизывал все мое существование. Я попала в капкан. Что еще хуже, он был буквально повсюду – участвовал во всех активностях, всем улыбался. Я не могла от него сбежать. Я перестала встречаться с Тоби и Брайаном и оставила Джима про запас, потому что он искренне нравился мне как человек. Я перестала ходить на свидания – это все равно была не я – и решила вместо этого заняться профессиональным сталкингом.

Я следила за тем, с кем Калеб встречается, через цепочку сплетен Кэмми – классическую группу любопытных первокурсников, которые болтали без умолку и имели слишком много свободного времени. Я знала, что он встречался с Сюзанной, потому что у нее были ноги от ушей, и с Мариной, потому что она любила баскетбол и у нее были ноги от ушей. Я знала, что он возил Эмили в Диснейленд, чтобы отпраздновать месяц отношений, и что Даниэль получила от него сумочку от «Барберри» на свой двадцать второй день рождения. Я знала все эти вещи – и все же не могла заставить себя заговорить с ним.

– Ты похожа на того уродливого гнома из «Властелина колец», – заметила однажды Кэмми.

Я только что закончила расспрашивать ее о свидании Калеба с новой девушкой в клубе «Ночные страсти».

– Голлум – хоббит.

– Ага. «Моя прелесть», да?

Я показала ей средний палец.

В начале марта, когда перелетные птицы возвращались домой, Калеб начал встречаться с куклой Барби. Ее звали Джессика Александер. Она перевелась к нам из Лас-Вегаса, где работала профессиональной танцовщицей в шоу Тони Брэкстон. У нее были бесконечно длинные ноги, невозможно блондинистые волосы, и ходили слухи, что ее родители – наследники сделанного на хот-догах состояния Оскара Майера. Я перестала есть хот-доги и убедила себя, что рано или поздно она ему наскучит, как и все прочие. У блондинок все равно мало что происходило в голове. Это был только вопрос времени, так что я просто старалась выглядеть горячо и готовилась не упустить момент.

Моя теория развалилась, когда я увидела первую полосу февральского выпуска студенческой газеты. Джим читал эту газету в кафе, где я встретилась с ним на кофе. С первой страницы мне улыбалось лицо Джессики с заголовком: «Красавица и книги». Я выхватила у него газету и уставилась на статью, ревниво скривив рот.

– У нее высший балл по профильному предмету на курсе? – В животе у меня что-то прокисло. – Какой у нее может быть профильный предмет, «платья в горошек»?

Джим рассмеялся, достав сигарету из пачки, и зажег спичку одним крутым движением.

– На самом деле она учится на юридическом. Как ты – и, очевидно, учится при этом лучше тебя.

Во рту у меня пересохло.

– Почему тогда я не видела ее на занятиях? – возразила я, изучая статью, чтобы узнать, правда ли это.

– Может, она уже проходила этот курс лекций. А может, она пропустила их, потому что и без того умная.

Ворча, я глотнула его кофе.

Это был удар ниже пояса. То есть – разве мало было того, что она получит свои сосисочные деньги? Ей достанутся и Калеб, и богатство, и лучшие оценки? Если уж он хотел встречаться с умной девушкой, то это должна быть я. Это должна быть я!

Он хотел меня, а я отвергла его, потому что ханжество у меня в крови.

Я решила подружиться с врагом. Прорваться в ряды друзей Джессики было единственным способом создавать ей проблемы. Я должна ей понравиться. Я начала наблюдать за группой подружек Джессики, которые липли к ней, как клей для зубных протезов. Они были невыносимо дружелюбными, но не обладали настоящей верностью, как Кэмми. Я называла их «прузья» (притворные друзья). Они проводили все свободное время в походах по магазинам и вставляли «типа» в каждое предложение. «С тобой, типа, так круто шопиться! Ты, типа, так хорошо знаешь мой стиль». Или: «У тебя, типа, лучшие волосы в мире». Или: «Когда Брэд порвал со мной, ты, типа, та-а-ак меня поддержала».

Джессика жила всего через несколько комнат от меня, и я начала улыбаться ей, когда мы виделись в коридоре. Постепенно я перешла к вежливому «Привет». Поскольку она была популярна, то отвечала стеклянным взглядом и вежливой улыбкой, которая автоматически приподнимала уголки ее рта. Через несколько недель она начала замечать меня – сначала махала рукой, а затем однажды сказала, что ей нравятся мои туфли. Я узнала, что симпатичные девушки чаще замечают других симпатичных девушек – пусть и только для того, чтобы оценить конкурентку. Я даже немного гордилась тем, что привлекла внимание такой красотки. Если она меня замечала, то, может, и ее парень тоже.

Наше первое официальное общение состоялось однажды днем в студенческой прачечной. Я только что взяла из сушилки свою чистую одежду, когда она пришла с корзиной для стирки. Видя в этом знак судьбы, я бросила свою аккуратно сложенную одежду обратно в стиральную машину и завела разговор:

– Осторожно, эта машина порвала в тряпки мою пижаму от «Шанель» на прошлой неделе.

Она подняла взгляд – ее рука зависла над открытой машиной. Естественно, у меня не было никакой пижамы от «Шанель», я даже не знала, существуют ли такие, но если да, то у этой девицы она точно имелась.

– Это была пижама из новой коллекции? С серебряной вышивкой на манжетах?

Бинго. Я кивнула.

– Ужасно. Клянусь, в этом колледже совсем не думают о, типа, нормальных удобствах.

Я залила в машину синее моющее средство и закрыла дверцу.

– А ты, типа, из Лас-Вегаса вроде переехала, да? – спросила я, непринужденно подходя к автомату с газировкой и бросая туда монеты.

Джессика кивнула.

– Ага, мне, типа, захотелось сменить обстановку. Я приехала сюда на семестр, чтобы попробовать, но потом встретила своего нынешнего парня и решила остаться.

– А кто твой парень?

Я нажала на кнопку на автомате. Наклонилась за банкой колы.

Когда она произнесла его имя, ее лицо просияло. Я ненавидела ее за это.

– Калеб Дрейк. Из баскетбольной команды. Он очень крутой – такой джентльмен.

Ее голос невероятно меня раздражал.

– Да? Это редкость. Парни нынче такие… – я пыталась подобрать правильное слово, которое она могла бы использовать, – придурки.

Я улыбнулась.

Джессика кивнула мне, нахмурив свои изящные брови. Я чувствовала, как тоже становлюсь клеем для зубного протеза. Она принимала меня в свой круг «прузей».

– Я буквально никогда его не отпущу. Я выйду за него замуж.

Я ненавидела, когда люди использовали слово «буквально» для совершенно не буквальных вещей. Открыв свою банку с колой, я улыбнулась ей в ответ.

Только через мой труп… буквально.

Во Флориде было мокро. Обычно синее небо обвесилось плотными серыми облаками, как безвкусными аксессуарами. Такая погода стояла уже неделю, и меня тошнило от вида зонтиков по всему кампусу. Я решила взять учебники в общую гостиную, чтобы позаниматься там. Прихватив пару шоколадок и материалы для чтения, я написала Кэмми записку о том, чтобы она принесла мне ужин из столовой, и вышла из комнаты. Спустилась на лифте и направилась к самой тихой из двух гостиных. Помещение было грязным и пахло носками, но сюда почти никто не ходил, и мне даже вроде как нравилась местная атмосфера. Завернув за угол, я увидела знакомую блондинистую голову на фоне окна. Джессика. Я уже хотела предложить свое самое радостное «типа, привет», когда заметила, что она обнимает себя за плечи. Она явно плакала. Это выглядело знакомо. Я осторожно огляделась. Блондинки в беде никогда не бывают одни. Они всегда окружены друзьями и утешителями…

Коридор был пуст. Я шагнула вперед – и остановилась. Может, они расстались? В груди вспыхнула надежда, но я с досадой от нее отмахнулась. Нет смысла заранее радоваться тому, что может оказаться неправдой.

– Джессика? Ты в порядке?

Я положила руку ей на плечо – она обернулась, глядя на меня большими влажными глазами.

На подоконнике лежали смятые и мокрые бумажные салфетки. Интересно, как долго она уже здесь сидит?

– Привет, – сказала она слабо. Голос у нее осип.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

Она отвернулась обратно к окну и высморкалась. Молчала так долго, что я неловко переступила с ноги на ногу, гадая, не забыла ли она о моем присутствии. Я уже хотела сказать что-то, когда она вдруг разрыдалась.

– Я… – Всхлип. – Думаю… – Икание, всхлип. – Что я… – она набрала воздуха в грудь, – беременна…

Я попыталась переварить эту новость. Ее рыдания немного затихли, и теперь она просто тихо всхлипывала в салфетку. Я оценила свое положение, ее положение и его положение. Все выглядело плохо – для всех троих.

– Ладно, – выдохнула я. – Ты уже сказала ему?

– Нет.

– Кто-нибудь знает?

Она покачала головой.

– Мои… – она шмыгнула носом, – родители от меня… откажутся и… Я так боюсь… – она охнула, – его потерять.

– Понимаю.

Мой голос звучал сочувственно, и какая-то часть меня и правда ей сопереживала… часть такая микроскопическая, что атом по сравнению с ней показался бы размером с кулак.

– Что ты собираешься делать?

Я подобрала грязные салфетки с подоконника и выбросила их в мусорку.

– Я ничего не могу сделать. У меня… у меня назначен прием в субботу, но мне нужно, чтобы кто-нибудь меня отвез, а я не хочу говорить никому из друзей, понимаешь? Я тут все еще новенькая. Не хочу, чтобы их отношение изменилось.

Я очень сомневалась, что они стали бы относиться к ней по-другому. В прошлом семестре двое из ее ближайших «прузей», по слухам, прошли ту же самую процедуру.

– Почему бы тебе не сказать Калебу? Он поймет. То есть, бога ради, он же несет половину ответственности.

– Не-е-е-ет! – Она схватила меня за руку, умоляюще заглядывая в глаза. – Он думает, что я принимаю противозачаточные… и я хотела возобновить прием, честно. Просто я была так занята – учеба и он… Я никогда не думала, что это случится. Я была так осторожна. Мне некому довериться.

Она прицепилась ко мне – обвила руками за шею, уткнулась лицом мне в плечо. Я с досадой поняла: она обнимает меня, ища хоть какого-то утешения. Я похлопала ее по спине так осторожно, словно она воняла, и отстранилась.

– Я отвезу тебя.

– Правда? – Она вытерла слезы на щеках, оставляя полоски смазанной туши. – Ты правда это сделаешь?

– Конечно. Я человек со стороны. Тебе не придется втягивать друзей, а Калеб никогда не узнает.

– Тогда в субботу в семь, – ответила она, сгребая меня в объятия так отчаянно, что я вздрогнула. – Большое тебе спасибо, Оливия!

Это меня удивило. После того разговора в прачечной она так и не спросила мое имя, хотя я спрашивала, как зовут ее. Популярные девушки обычно думают, что все и так их знают. «Ну, это же Джессика Александер! Ты разве не читаешь студенческую газету?» Но у Джессики не было причин знать меня.

– Не помню, чтобы говорила тебе свое имя. – Я натянуто улыбнулась.

– Все знают, как тебя зовут. Ты та, ради кого Калеб провалил бросок, верно?

Я была шокирована до самых кончиков ногтей на ногах. Как я могла забыть свои пятнадцать минут славы? Я вся сжалась, внезапно устыдившись. Это было темное, темное время в моей жизни.

– Не волнуйся, он объяснил мне твою… ситуацию, – последнее слово скатилось у нее с языка, как конфета. Оно упало между нами, намекая о чем-то зловещем… – Что ты лесбиянка, – закончила она с улыбкой. – Если женщина отвергает Калеба, она или лесбиянка, или сумасшедшая. Увидимся в субботу.

Туше.

Я задумчиво вернулась к себе в комнату, размышляя, какой из двух вариантов вероятнее.

Первый: Калеб решил, что я могла отвергнуть его только по причине другой ориентации. Второй вариант: Калеб говорит всем, что я лесбиянка, просто чтобы отомстить мне за отказ. В любом случае мне стоило прояснить этот вопрос и продемонстрировать свою ориентацию ясно и четко в ближайшее время.

Глава 7

Прошлое

Я привезла подавленную Джессику в клинику в субботу утром, как ей было назначено. Погода стояла подходящая, пасмурная и мерзкая, и Джессика смотрела в окно большую часть поездки. Время от времени она говорила что-нибудь об очередном магазине, мимо которого мы проезжали, или о ресторане, куда Калеб ее водил. Складывалось впечатление, что она не способна говорить ни о чем другом, кроме Калеба. Она показала на рекламный щит с бельем от «Кельвин Кляйн» и сказала, что Калеб гораздо горячее, чем модель в их рекламе. Я вспомнила, как он плавал в бассейне в одних боксерах. Внезапно у меня закружилась голова: он и правда был гораздо горячее.

Грязный любитель заделать своей девушке ребенка…

Клиника была роскошная – точно не из тех подозрительных заведений, которые прячутся за магазинами. Сюда богатенькие девушки ходили, чтобы избавится от последствий своей неосторожности… в стиле Бока-Ратон.

В комнате ожидания было полно огромной мебели и картин в рамках. Я выбрала диван в дальнем углу и напряженно пялилась на вязаное кашпо на горшке с цветком, пока Джессика говорила с девушкой на ресепшене. Потом она села рядом со мной, чтобы заполнить кучу документов. Единственным звуком в комнате был скрип ручки по бумаге.

Когда появилась медсестра, чтобы увести ее в кабинет, Джессика доверчиво и испуганно оглянулась на меня.

– Думаешь, я поступаю правильно?

У меня задергалась бровь. Я была просто водителем. Я не хотела становиться ее советчиком или ее совестью. Если бы я сказала ей «нет», мы бы ушли в ту же минуту – она искала повод уйти. А если я скажу «да»… что ж, это сделает меня сообщницей.

Я подумала о Калебе. Он ведь точно женится на ней, если она оставит ребенка. Через пять лет, вероятно, они уже будут разведены. Разбитые сердца, разрушенная семья… а я останусь без него. Я тяжело сглотнула.

– Да. Абсолютно, – сказала я, кивая.

Она улыбнулась и взяла меня за руку.

– Спасибо, Оливия, – и благодарно сжала мою ладонь.

Я мягко отняла у нее руку и сунула ее под сумочку.

«О боже, о боже, о боже…»

Она встала, чтобы уйти, – мне вдруг захотелось схватить ее за руку и побежать с ней к машине. Что я делаю? Я могла бы переубедить ее! Она сделала шаг, другой… и момент для вмешательства прошел. Моя совесть притихла. В сопровождении медсестры Джессика скрылась за двойными дверями. Меня затошнило – как будто вся кровь в венах превратилась в уксус. Что я наделала? И ради кого – ради него? Неужели я правда планировала воспользоваться этой ситуацией, чтобы получить желаемое? Я раскачивалась туда-сюда, держась за живот.

– Вы в порядке? – спросила девушка на ресепшене, выглядывая из-за стеклянной перегородки.

– Съела что-то не то, – соврала я.

Понимающе кивнув, она показала мне в направлении уборной. Я спряталась в туалетной кабинке на полчаса, прижавшись спиной к двери: убеждала свою уязвленную совесть, что Джессика сама сделала выбор и я никак с этим не связана. Когда прошло достаточно времени, я проскользнула обратно в комнату ожидания и села на место.

Я пролистала пару журналов, кусая ногти. Пока я мучилась, приехала еще одна девушка. Она выглядела лет на шестнадцать, и ее сопровождала мать, скрывающаяся за солнечными очками. Мать поторопилась к ресепшену, а дочь села в кресло и начала печатать что-то на телефоне – большие пальцы порхали по клавиатуре впечатляюще быстро. Я отвела взгляд. Моя мать бы убедила меня оставить ребенка. Я помню, как она говорила: «Будь я проклята, если моя дочь уйдет от ответственности. Сделаешь так однажды – и будешь делать всю жизнь». Я очень по ней скучала. Может, будь она жива, я бы не прогнила изнутри так сильно.

Час спустя ко мне подошла медсестра – все здесь почему-то общались шепотом. «Если мы будем говорить тихо, то не привлечем внимания к тому, что здесь на самом деле происходит».

– Джессика готова. Вы можете подъехать к черному входу, чтобы ее забрать.

Я вздрогнула. Они избавлялись от нее через черный вход. Скрытно, как будто выбрасывали нежелательный мусор. Я поспешила наружу и запрыгнула в машину, радуясь, что наконец могу покинуть это место. Медсестра стояла рядом с Джессикой в кресле-каталке, мягко положив ей руки на плечи. Джессика была бледной, как очищенная картошка. Она улыбнулась, когда я остановилась рядом, – от облегчения в ее улыбке мне стало неуютно. Выскочив из машины, я поспешила открыть пассажирскую дверь.

– Ей нельзя поднимать тяжести и заниматься спортом всю неделю, – проинформировала меня медсестра.

Я кивнула.

– Ты в порядке? – спросила я Джессику, когда она опустилась на переднее сиденье машины.

Она слабо кивнула.

Я выехала с территории клиники. В животе завязывалась в узел тревожность.

Я добилась того, чего хотела. Теперь осталось только отцепиться от Джессики поскорее. Из-за нее я чувствовала себя виноватой – непозволительная роскошь, учитывая, что я собиралась увести у нее Калеба.

Я включила радио, пока мы ехали по шоссе. Джессика снова смотрела в окно. Какая-то часть меня хотела спросить, что она чувствует – облегчение или грусть. Но та часть, которая хотела заполучить Калеба, держала язык за зубами. «Это просто бизнес, ничего личного», – напомнила я себе. Я не собиралась становиться ей другом.

Когда в поле зрения возникли серые крыши кампуса, мы обе выдохнули с облегчением. Я припарковалась перед зданием и выскочила из машины, чтобы открыть ей дверь.

– Тебе помочь добраться до комнаты?

Она отрицательно мотнула головой. Я помогла ей выбраться из машины. Она была бледной, а обычно полные губы были сжаты в линию под ее сопливым носом. Не такая Джессика Александер блистала на первой полосе газеты два месяца назад. Даже ее волосы сейчас казались тусклыми и безжизненными, свисая вокруг лица серыми грязными прядками.

Обняв меня напоследок, она побрела к лифтам. Я смотрела, как она нажимает на кнопку, прислонившись к стене, как она обнимает себя за плечи. Когда лифт наконец прибыл, она повернулась ко мне в последний раз, чтобы слабо помахать мне рукой, а затем шагнула в кабину и исчезла за закрывшимися дверями. Я прислонилась к машине, внезапно чувствуя себя уставшей. Я решила не возвращаться в комнату. Кэмми наверняка будет там, а когда дело доходит до меня, она бывает ужасно внимательной. Вместо этого я поехала позавтракать в кафе в нескольких милях от кампуса и сидела за барной стойкой с газетой, которую кто-то бросил снаружи.

На первой полосе была история о Лоре Хильберсон и недостатке зацепок в ее деле. Детектив, ведущий дело, предполагал, что никто ее не похищал: все улики указывали на то, что Лора исчезла намеренно. Ее взволнованные родители умоляли обратиться к ним с любой имеющейся информацией.

Хотела бы я больше обращать внимание на эту девушку, когда у нас были общие занятия. Это было время до Калеба, когда мне было все равно, с кем он встречается и почему. Она не производила впечатление той, кто мог так запросто исчезнуть по доброй воле. Лора была богата и популярна, училась на факультете связей с общественностью, согласно газете, и хотела стать ведущей новостей. Я разглядывала ее фото на первой полосе и пыталась представить ее сидящей за столом в шестичасовых новостях по телевизору. Я сочувствовала ей, где бы она ни была. Случилось что-то ужасное, похищена она или нет, и теперь, похоже, мечта Лоры никогда не осуществится.

Я размышляла о своих собственных мечтах, поедая бублик. Я хотела стать адвокатом, чтобы сажать плохих людей в тюрьму. А теперь я и сама стала плохим человеком, потому что интриговала и манипулировала ради какого-то глупого парня. В последнее время я почти не думала о будущем. Калеб как будто вырвал мои амбиции с корнем и заменил их похотливой одержимостью. Боже, я и правда катилась по наклонной. Допив свой кофе, я бросила на стойку деньги. Если эта одержимость высасывает из меня амбиции уже сейчас, что будет, если я и правда его заполучу? Вдруг я растворюсь в нем так, что от моей личности останется только «девушка Калеба»? Это значило бы пойти по стопам матери – а она предупреждала меня не влюбляться в мужчин, пока я не исполню свои мечты.

Я уже почти убедила себя отказаться от одержимости Калебом к моменту возращения в кампус. Припарковавшись, я направилась к общежитию, чувствуя решимость: я должна остановить эту глупую игру, пока она не зашла слишком далеко. Поднимаясь по лестнице, я услышала голоса с площадки на третьем этаже. Я замедлила шаг, осознав, что один из этих голосов принадлежит Джессике. Она говорила с кем-то тем милым, девчачьим голосом, который опытные кокетки используют для очарования мужчин. Я пошла медленнее, пытаясь услышать как можно больше.

– Не сегодня. У меня начались… ну, ты знаешь.

Преодолев последние ступеньки, я завернула за угол. Джессика стояла на цыпочках, обвивая Калеба руками за шею. Они стояли нос к носу – он смотрел на нее с обожанием. Я резко остановилась, и они оба повернулись ко мне.

– Оливия! – сказала она смущенно. – Привет.

– Привет, – откликнулась я, глядя на Калеба.

Он смотрел сквозь меня – как будто меня там даже не было. Затем он отвернулся обратно к Джессике. Ауч. Джессика успела принять душ – ее влажные волосы были собраны в пучок. Она выглядела гораздо лучше, чем когда я оставила ее у кампуса несколько часов назад. До меня вдруг дошло: похоже, Калеб намекал ей на секс. А Джессика, получившая строгие инструкции воздержаться от подобных утех следующие две недели, пыталась обмануть его историей про месячные.

Я неловко переступила с ноги на ногу. Лицо Джессики покраснело: она многозначительно смотрела на меня.

– Эм. – Я показала на дверь, проход к которой они загораживали, и подняла брови, демонстрируя свое раздражение.

– Ой, извини, – хихикнув, Джессика потянула Калеба дальше по коридору.

Она подмигнула мне, когда я протискивалась мимо них, а я коснулась спины Калеба рукой в то же время. Он отпрянул от моего прикосновения, и я довольно улыбнулась.

Придурок.

Я быстро прошла к своей комнате. В груди медленно закипал гнев. Как она посмела так липнуть к нему после того, что сделала сегодня? Я вставила ключ в замок с такой силой, что кончики пальцев заныли от силы удара. Всего несколько часов прошло после аборта его ребенка, а она уже виснет на нем, как жареный сыр. Джессика – дура, а я должна была его заполучить – вот и все. Я решила, что научусь находить баланс между ним и будущей карьерой. Я могу получить и то, и другое. Ворвавшись в комнату, я немедленно велела Кэмми заткнуться, прежде чем она успела открыть рот. Затем я бросилась на кровать и притворилась, что читаю учебник. К концу недели отношения Джессики и Калеба будут разрушены, а я получу свой второй шанс.

Глава 8

Настоящее

– Оливия?

Голос Калеба в трубке напоминает о том, что он ждет моего ответа.

Я вздыхаю, оглядывая свою квартиру. Нервно тереблю свитер. Он приглашает меня к себе на ужин, и я чувствую, что пересеку этим некую черту. Не то чтобы я раньше ее не пересекала, но я пытаюсь стать хорошим человеком. Если я смогу держаться подальше от его личной жизни, то смогу притвориться, что он специально меня провоцирует.

– Серьезно, Калеб, не думаю, что это хорошая идея. У твоей девушки нервный срыв случится, если она узнает. Почему бы нам не встретиться в ресторане или где-то еще?

– Я готовлю лучше, чем в любом ресторане, где ты бывала. Кроме того, больше шансов, что она заметит нас в ресторане, чем у меня дома.

«Если только она не сталкерит тебя, как в прошлый раз».

– Она без проблем нашла мою квартиру, – кисло произношу я. – Кроме того, я едва тебя знаю. С моей стороны было бы неразумно идти в дом к незнакомцу. Может, ты насильник, почем мне знать?

– Оливия, ты уже приглашала меня к себе и выжила. Я открою бутылочку вина… Будет весело.

– Я не очень-то люблю веселье.

– Тогда будет опасно.

Я улыбаюсь.

– Я пью только красное.

– Да, мэм.

– И убедись, что она в этот раз не заявится.

Калеб смеется.

– Да? А я-то думал, будет здорово, если она присоединится.

Закрываю лицо подушкой и стону от досады. Я потеряла контроль над ситуацией.

Мой телефон снова звонит. Думая, что это Калеб с уточнениями по поводу ужина, я хватаю трубку.

– Алло?

– Оливия? – это уже другой голос.

– Да-а-а?

– Дьяволица, где ты была всю мою жизнь?

– Джим?

– Единственный и неповторимый, детка. Как жизнь? Снова бьет тебя лопатой по хребту?

– Все сложно, как обычно, – отвечаю я, смеясь. – Чем обязана такому удовольствию?

– Я в городе и больше всего на свете хочу провести время с девушкой своей мечты.

– «Девушкой своей мечты»! В последнюю нашу встречу ты назвал меня мегерой и сказал, что я бездарность.

– Это просто слова, крошка. Кроме того, тогда ты как раз отвергла очередное мое признание в любви. Разве это не дает мне право немного пооскорблять тебя в ответ? Итак, когда ты будешь свободна, чтобы я за тобой заехал?

Джим, Джим. Тот самый парень, с помощью которого я заявила в колледже о своей ориентации. Тот самый парень, которого я бросила, как тяжкий грех, когда заполучила Калеба. Он оставался мне верен. Звонил мне каждый раз, когда оказывался по делам неподалеку, и мы устраивали ночь танцев, вкусной еды или каких-нибудь других постыдных удовольствий. Потом он уезжал, и меня это полностью устраивало.

– Ты здесь надолго?

– На два-три дня. Я тут подумал – мы могли бы сходить в «Волну», напиться, потоптаться на танцполе…

– Хм… звучит романтично. Когда тебя ждать?

– Через пятнадцать минут. Надо заехать за сигаретами по пути.

– Отлично, – говорю я. – Я пойду собираться.

Повесив трубку, я крашу губы перед зеркалом. Я все еще думаю о Калебе, но заставляю себя остановиться.

Сегодня для меня главное – как следует повеселиться с Джимом. Никакой одержимости. Я натягиваю черные брюки и зеленую блузку, сползающую с одного плеча. Забираю волосы в хвост.

Джим ждет меня у дома. Я забираюсь в его машину – отреставрированный «Мустанг» 1969 года, зеленый с желтыми гоночными полосками, – и улыбаюсь ему с пассажирского сиденья.

– Ты как «Перкоцет» в плохой день, Либби, – говорит он, удивляя меня быстрым поцелуем в губы.

Я отстраняюсь, качая головой.

– М-м, обожаю, когда ты сравниваешь меня с рецептурными лекарствами.

Пристегнувшись, я начинаю переключать каналы на радио. Джиму нравится группа Phish, и это, на мой взгляд, практически богохульство, потому что они просто подражают группе Grateful Dead.

Джим подмигивает мне, зажимая губами сигарету. Обычно я не терплю курящих – от запаха табака я чувствую себя грязной, не помогает и то, что моя мать умерла от рака. Но что-то есть притягательное в том, как Джим курит: мне нравится за этим наблюдать. Я смотрю с предвкушением: его зажигалка выплевывает крошечный огонек. Он опускает сигарету к огню, вдыхает. Я почти слышу, как ее кончик шипит от удовольствия в объятиях пламени. Это моя любимая часть – он делает долгую затяжку, веки его трепещут, как у наркомана, а затем он выдыхает серый дым, уходящий завитками в небо, как грациозный пепельный призрак. Красиво.

Я откидываюсь на спинку кресла, довольная. Джим привлекателен. Он подводит черным глаза и носит облегающие узкие джинсы. Лохматые волосы тоже покрашены в черный, отчего его пронзительные голубые глаза кажутся почти лавандовыми. Я всегда думала, что британский акцент больше подошел бы ему, чем Калебу. Отмахиваясь от дыма, я напеваю финальные аккорды старой песни, которую любила моя мама.

– С чего ты сегодня такая счастливая? – спрашивает он, стряхивая пепел в пустую банку из-под «Ред Булла». – Со Вселенной явно что-то не так, когда ты подпеваешь музыке по радио.

Машина встраивается в поток, едва не задев бампер грузовика перед нами.

– Не знаю. Я просто счастлива, и все.

Джим поднимает бровь.

– Да брось, Либби. Я тебя знаю как облупленную.

Я медлю. Потом говорю:

– Калеб вернулся.

Он потрясенно молчит. На радио поют Gladys Knight. Джим рассеянно барабанит пальцем по рулю в такт песне.

– Вернулся, значит.

Это утверждение, а не вопрос. В его голосе слышится неприязнь, и я не могу его за это винить. Калеб всегда был для него занозой в одном месте – особенно когда я в итоге предпочла Калеба.

– Оливия, – он выключает радио и тушит свою сигарету, а это значит, что через несколько минут я снова смогу понаблюдать за процессом ее зажигания. – В каком смысле он «вернулся»?

Я не собиралась рассказывать ему об амнезии, но все равно делаю это.

– Он потерял память в аварии. Я не рассказала ему о нас. Он вернулся, и меня не волнует почему.

Джим подозрительно прищуривается, глядя на дорогу.

– Не понимаю, почему тебя вечно тянет к этому засранцу. Вы расстались на плохой ноте, прошло уже несколько лет, а ты все еще пускаешь слюни по этому Кену-баскетболисту.

Я не хочу этого слышать. Ни от Джима. Ни от Кэмми. Даже в самых безумных своих мечтах я никогда не представляла такого поворота в своей истории. Тысячи девушек могли бы сказать мне, что поступили бы иначе в тот день, когда я притворилась, что не знаю Калеба, и я все равно бы их не послушала. Это мой шанс начать все заново.

– Это вышло случайно. Я не искала его, так что просто заткнись к чертовой бабушке.

Мы останавливаемся перед клубом, и я выскакиваю из машины прежде, чем Джим откроет передо мной дверь. Я жду парня, пока он извлекает свое длинное тело из автомобиля и бросает ключи клубному парковщику. Он злится, это видно. Не раз и не два он обвинял меня в том, что я использую его как запасной аэродром в отсутствие Калеба. Я иду впереди, игнорируя его испепеляющие взгляды. Это несложно: сегодня я чувствую себя настоящей оторвой. В любом случае это не его дело – вечно он лезет, куда не просят. Джим ненавидит слабость, и видит бог: моя слабость – это Калеб. Но я верю, когда мы начнем танцевать, он об этом забудет.

«Волна» от стены до стены наполнена извивающимися телами. Джим хватает меня за руку и ведет сквозь толпу танцующих, пока мы не доходим до бара. На нас оборачиваются с интересом: что делает такой панк, как он, с цивилкой вроде меня? Я закипаю под их любопытными взглядами и неприязненно смотрю в ответ.

Джим кладет на грязную стойку пятьдесят долларов и заказывает четыре шота текилы. Я готовлю лаймы.

– Ты все еще злишься? – спрашиваю я с улыбкой.

Бармен отправляет к нам по стойке стаканы, и мы ловим их. Джим пожимает плечами.

– Какая разница?

Я вливаю в себя первый шот и закусываю лаймом, чтобы перебить вкус. До чего же текила мерзкая.

– Не хочу, чтобы ты злился. Мы так редко видимся.

Джим моргает трижды, отчего кажется по-настоящему раздраженным, а потом целует меня в щеку.

– Давай повеселимся.

Он заказывает еще два шота, и мы чокаемся. Задерживаемся у бара еще на несколько минут, наблюдая за танцующими людьми. Мы слишком трезвые, чтобы расслабиться.

– Пойдем. Пора зажечь этот танцпол, – говорит он, бросая кожуру лайма в мусор.

Я следую за ним в ритмично вибрирующую толпу. Текила ударяет мне в голову. Мы танцуем, пока у меня не немеют ноги, а волосы не становятся влажными от пота. Джим касается меня чаще, чем обычно. Я списываю это на возвращение Калеба. Мужчины вечно стремятся пометить то, что считают своим. Я позволяю ему притянуть меня ближе, слишком пьяная, чтобы беспокоиться об этом. Происходящее напоминает сцену из «Грязных танцев», где Детка врывается на вечеринку работников курорта с арбузом в руках. Мы танцуем с Джимом лицом к лицу, грязно. Он не верит в типичные танцы подростков, которые трутся друг о друга и толкаются бедрами, стоя спиной. Он называет такие танцы «развратными объятиями». Так что – мы танцуем лицом к лицу. Я нахожу это честным.

Мы не уходим, пока диджей не начинает собирать свое оборудование.

– Ты точно можешь водить в таком состоянии? – спрашиваю я его.

Меня штормит. Джим усмехается:

– Я трезв, как проповедник в субботу утром, – он изображает южный акцент.

По пути домой я закрываю глаза, наслаждаясь бьющим в лицо ветром. Мы молчим. Джим ставит диск Marcy Playground, который мы слушали в колледже. Sex and Candy. Я хихикаю, когда он напевает слова.

Когда мы подъезжаем к дому, он выходит из машины и идет за мной к двери.

– Это что, свидание? Почему ты меня провожаешь? – смеюсь я.

Я копаюсь в сумочке в поисках ключей. Он молча наблюдает. Подняв голову, я обнаруживаю, что он странно на меня смотрит.

– Джим? – Я делаю к нему шаг. – Ты в порядке?

Может, он плохо себя чувствует? Его раскрасневшееся от алкоголя лицо ничего не выражает: он как будто раздумывает, не стошнит ли его прямо сейчас. Я останавливаюсь, когда он внезапно подается вперед. Сперва я думаю, что его и правда стошнит, но в последний момент он вдруг наклоняется к моему лицу и пытается меня поцеловать. Я отворачиваюсь – его влажные губы скользят по щеке. Когда он отстраняется, глаза у него налиты кровью.

– Что ты делаешь? – не понимаю я.

Мы с Джимом никогда не переходили черту. Это негласное правило. Он так близко, что мне приходится отклониться, чтобы видеть его лицо. Мы не целовались с самого колледжа.

– Все потому, что я – не он, да? Не хренов Калеб?

Я встряхиваю головой. Все кружится. Я даже не могу нормально сформулировать ответ.

– Мы не в таких отношениях, Джим. С чего ты вдруг?..

– Знаешь, секс необязательно должен что-то значить. Это может быть просто весело.

Он агрессивно моргает, как будто пытается заставить меня исчезнуть. И что я должна на это ответить?

– Думаю, друзья должны оставаться друзьями – и не усложнять все сексом.

– Друзья, – повторяет он презрительно. – Мне надоело быть для тебя временной заменой.

Меня пробирает дрожь. Это правда, но слышать это все равно неприятно.

– Ты настоящее динамо, ты в курсе?

Я смотрю на него удивленно. Он называл меня так в шутку много раз, но никогда – таким тоном. У него красное лицо и красные глаза, и он пугает ту глубоко спрятанную часть моей женской натуры, которая подсказывает мне, что пора бежать. Я отступаю на шаг.

– Джим, ты пьян, – говорю я медленно.

– Я пьян, а ты – сука.

И вдруг он набрасывается на меня, агрессивно целуя. Я сжимаю губы, он сует мне руку между ног. Приглушенно вскрикнув, я пытаюсь его оттолкнуть. Он не сдвигается ни на миллиметр: я вдруг понимаю, что никак не смогу его остановить. Я пытаюсь умолять, но он не слышит. Он откровенно лапает меня, пытаясь стянуть с меня брюки. Дверь моей соседки – в девяти метрах на другой стороне дома. Если я смогу освободиться, то успею туда добежать. В какой-то момент он отвлекается, ослабляя хватку на моих плечах. Вырвавшись у него из рук, я со всей силы отвешиваю ему пощечину. Он отстраняется, хватаясь за место удара. Я готовлюсь к тому, что он сейчас удвоит усилия, но он просто на меня смотрит. Мне некуда отступать. Я загнана в угол у своей же входной двери. Я думаю закричать – но услышит меня здесь только Роузбад, а что она может сделать? Так что я пытаюсь его урезонить.

– Иди домой, Джим, – говорю я твердо.

Те несколько секунд, пока он обдумывает варианты, позже расплываются в памяти. Я зла, мне стыдно и страшно. Я жду, пока он решится – насиловать меня или нет.

«Боже, прошу, пусть он просто уйдет…»

Дистанция между нами наконец увеличивается: он поворачивается ко мне спиной и идет к машине.

Я практически вваливаюсь в дом. Оказавшись внутри, я торопливо запираю дверь и бросаюсь на диван. Рыдаю в подушку, пока горло не начинает болеть, а потом беру телефон и звоню единственному человеку, которому могу доверять.

– Калеб…

– Оливия? – голос у него сонный. – Что случилось?

– Ты можешь ко мне приехать?

– Прямо сейчас?

Я слышу, как он ходит по комнате, включает свет… возится с одеждой.

– Калеб… пожалуйста… Я…

– Я приеду.

Когда Калеб приезжает, у него растрепаны волосы. На нем шорты и помятая футболка.

– Что случилось? – спрашивает он, как только видит меня.

Приподняв пальцами мой подбородок, он всматривается в мое лицо. Я рассказываю о Джиме, о клубе, о том, что произошло после.

Калеб яростно мечется по гостиной. Лицо его искажено гневом.

– В каком отеле он остановился, Оливия? – Он сжимает кулаки.

Я боюсь, что если он найдет Джима, то узнает правду обо мне.

– Нет! Я не хочу, чтобы ты уходил.

Я тяну его за руку, пока он не садится рядом. Его злость постепенно утихает, перетекая в беспокойство, и он прижимает меня к груди. Я не прижималась к его груди уже очень долгое время: это объятие меня ошеломляет. Он пахнет мылом, Рождеством и самим собой, и я плачу, как маленькая, от непривычного чувства безопасности, которое дают мне его прикосновения. Никто не обнимал меня так прежде. Сражаясь с внезапным порывом сбежать, я держусь за него мертвой хваткой.

– Ты не мог бы остаться сегодня здесь? – шепчу я.

Он целует меня в лоб и стирает большими пальцами мои слезы.

– Конечно, я останусь.

Я чувствую такое облегчение, что жалко дрожу. Он обнимает меня крепче. Что бы я без него делала? Кому бы я позвонила? Калеб здесь сейчас – но наше время утекает сквозь пальцы. Скоро я снова его потеряю. В первый раз это и так было достаточно плохо. Я зарываюсь глубже в его тепло и наслаждаюсь ощущением того, что обо мне заботятся. Я засыпаю, прижавшись к его груди, слушая, как его сердце выстукивает самый красивый ритм, который я когда-либо слышала.

Глава 9

Прошлое

Решение было принято. Я рассказала Кэмми об аборте Джессики, пока мы сидели в столовой за ужином.

– Ты шутишь, – сказала она, роняя картошку фри изо рта.

– Нет. – Я сглотнула ком в горле. – Я слышала, как она говорила об этом с той дылдой, которая вечно лезет не в свое дело.

Я засунула в рот последнюю соломинку картофеля и облизала соль с губ.

– С Надей? – спросила Кэмми, отодвигая свою тарелку.

– Да, с ней, но никому не говори о том, что я тебе рассказала, Кэм. Будет ужасно, если об этом узнают.

Вглядевшись в миловидное лицо моей соседки, я нахмурилась. Возможно, это будет единственный раз, когда Кэмми и правда никому не разболтает. И что мне тогда делать?

– Думаешь, Калеба это расстроит? В смысле, думаешь, он бы хотел оставить этого ребенка?

Я уставилась на ее блестящие глаза и почувствовала, как в животе оседает свинцовым грузом вина. Я даже не думала об этом. Он бы и правда захотел оставить ребенка, я знала это в глубине души. То, как он говорил о своей семье в кафетерии «Джексона», подсказало мне, что он хочет быть отцом. Я закрыла глаза и вздохнула.

– А мне-то откуда знать?

Кэмми пожала плечами.

– Ты его вроде как знаешь. В смысле, ты же провела с ним немного времени, верно? Я просто подумала…

– Я ничего о нем не знаю, – огрызнулась я, вставая и хватая свой поднос.

«…Кроме того, что я хочу его больше всего на свете», – закончила я про себя.

Посмотрев на Кэмми, я вдруг запаниковала. У Кэмми было настоящее словесное недержание. Сплетни об аборте разлетятся по всему колледжу очень быстро. Теперь я официально обеспечила себе место в первом классе на поезде, мчащемся в ад.

Чух-чу-у-ух!

– Я пойду в комнату.

Я хотела, чтобы она пошла за мной: так я могла бы за ней проследить. Я уже не была уверена, что хочу…

– Ладненько. Я посижу тут еще немного. – Кэмми сладко мне улыбнулась.

Выражение ее лица казалось ангельски-невинным, но в глазах плясали черти. Я видела, как сплетневый монстр уже царапается в ее груди и яростно пытается вылезти через рот.

Развернувшись, я сбежала прежде, чем она успела увидеть, как мои глаза наполняются слезами.

Чух-чу-у-ух…

Новость об аборте раскручивалась и набирала обороты в сплетневой цепочке, пока не достигла Калеба два дня спустя. Последний удар нанесла одна из его бывших, воспользовавшись шансом вывести из игры Джессику. Я видела, как она бросала на Джессику неприязненные взгляды последние несколько недель. Я узнавала их, потому что сама бросала такие же.

Весь разрыв занял меньше десяти минут. Его засвидетельствовала значительная часть студентов, слетевшихся на сцену, как мухи на истекающий кровью труп. Меня там не было, но мне рассказала Кэмми, которая заняла место в первом ряду.

Бывшая идеально подобрала момент, сообщив Калебу прямо перед тем, как он должен был встретиться с Джессикой на ужин, а потом встала в стороне, чтобы понаблюдать. Джессика встретила Калеба на крыльце столовой – он ждал ее. Их разговор был коротким. Джессика в истерике призналась Калебу во всем. Кто-то говорил, что Калеб после этого ударил в стену кулаком, а другие – что он швырнул в дерево скамейку. В действительности он просто ушел прочь с каменным лицом и больше никогда с ней не разговаривал. На следующий день Джессика уехала домой, якобы даже оставив все свои вещи. Я гадала, знает ли она, от кого именно всем стало известно, – думала ли она обо мне после того дня или мое лицо сливалось в ее памяти с лицами прочих непопулярных девушек?

Я чувствовала себя виноватой примерно неделю: словно чья-то твердая рука сжимала меня сзади за горло. Я стыдливо опускала голову и кралась по общежитию, как тень. На восьмой день, впрочем, я уже начала оправдывать свой поступок.

Я погрузилась в приятное самолюбование. Я воспользовалась девушкой, которой некому было больше довериться, для собственной выгоды. Я была истинной дочерью своего отца. Я ненавидела себя.

Мой отец, Оливер Каспен, был худшим из тех, кого женщина только может родить на свет. Моя мать говорила, что он напоминал картонную копию Элвиса: темноволосый, сексуальный, глаза с поволокой. Он говорил сладко и льстиво, но, как только обстоятельства начинали складываться не по его плану, рот его кривился в ядовитой ухмылке, а слова резали по больному. До того, как сбросить маску обаяния, до того, как он скажет, что единственная причина, по которой он с тобой, – это тупое отродье, которое ты от него понесла, до всего этого он был неизменно улыбчив, расточал поцелуи и комплименты. Так он заполучил мою мать и так он получил меня – упомянутое «тупое отродье».

Он остался с нами только на три года после моего рождения, а потом ушел с сумкой через плечо. Периодически он «мирился» с моей матерью, спал на левой половине ее кровати, а затем снова уходил в закат. Он проигрывал в азартные игры наши деньги на продукты, ругался при этом на нас и никогда не чувствовал себя ни в малейшей степени виноватым, даже если нам было нечего есть, кроме черствых крекеров. Мой отец, дамы и господа.

Однажды, когда наши кухонные шкафы были пусты, а пятилетняя я в голодном припадке грызла свой большой палец, он исчез снова, прихватив последний доллар моей матери. Я тогда думала, что он отправился искать нам еду, но несколько часов спустя он вернулся – от него так сильно пахло чизкейком, что мой рот наполнился слюной. Оливер Каспен заботился только об Оливере Каспене. Это стало для матери последней каплей. Она вышвырнула его из нашей тесной квартиры, посылая ему вслед такую отборную брань, которую я никогда от нее прежде не слышала.

Лихорадка по Калебу началась вскоре после отъезда Джессики. Девушки сражались за внимание Калеба, как шимпанзе-наркоманы.

– Каждая хочет его банан, – прокомментировал Джим однажды, пока мы наблюдали, как парочка блондинок липнет к Калебу, как наполненные гелием воздушные шарики.

Калеб рассмеялся, когда одна из них что-то сказала. Наклонившись, она поцеловала его в щеку, отчего он покраснел и удивленно отпрянул. Я ревниво отвернулась. Я больше не могла этого вынести. Каждые пять минут я мысленно кого-то убивала.

Моя возможность представилась в тот день, когда я провалила тест по латыни. Я никогда не получала даже тройку, так что жирный неуд, обведенный красным и подчеркнутый дважды, был для меня полнейшим шоком. Я теряла хватку. Я не могла сконцентрироваться. Калеб пустил корни в моем разуме, как паразит, и кормился моими мыслями и эмоциями. Нужно было что-то предпринять. Я стояла между зданиями, прижимая тест к груди и уставившись в пустоту, когда кто-то подошел и вручил мне листовку. В другой раз я бы выбросила ее, но тогда я находилась в таком потрясении, что решила на нее взглянуть.

ВЕЧЕРИНКА В «ЗАКС»

Где? А где еще-то?

Когда? В субботу в 22:00.

С собой: пиво.

Вернувшись в комнату, я ткнула листовкой Кэмми в лицо:

– Пойдем туда.

Она сидела, склонившись над ватманом, и с помощью жидкой подводки для глаз выводила сверху надпись «Бизнесс-план». Бросив на листовку быстрый взгляд, она начала дуть на буквы.

– У тебя что, кризис среднего возраста?

– Мне только двадцать, мелочь. Кризис среднего возраста случается в середине жизни. Почему ты не используешь маркер?

– У меня их нет, и я не в настроении для шуток. Этот проект нужно сдать завтра, а единственное, что я знаю о бизнесе, – это то, как пишется это слово.

– Ну, этого ты тоже не знаешь, потому что у тебя тут лишняя «с».

Кэмми нахмурилась, глядя на свой плакат, и попыталась аккуратно слить две «с» в одну.

– Мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Я подошла к своему столу и вытащила оттуда упаковку маркеров.

– Что ты собираешься делать на вечеринке?

Я подавила порыв ударить ее и попыталась прозвучать мило:

– Не знаю. Обычные вещи, которые люди делают на вечеринках. Например… тусить…

– Ты не пьешь, не танцуешь, не куришь. Прости, Оливия, но никто там не будет говорить с тобой о политике, если только ты не закатишь вечеринку в «Бета Ню», а это будет просто убого.

– Я умею танцевать, – сказала я в свою защиту, – и любой может пить – тут даже таланта не нужно.

– Да, но нужен талант, чтобы не вести себя глупо в процессе.

Она нарисовала сердечки в уголках плаката и смайлики в центре каждого сердечка.

Какая же она бестолковая… Я театрально вздохнула.

– Я сделаю за тебя проект, если пойдешь со мной.

Кэмми перекатилась на спину и помахала в воздухе руками, как будто плыла в бассейне.

– Слава тебе господи! Ты произнесла волшебные слова.

Я заворчала. Я бы в любом случае сделала проект за нее – будь я проклята, если позволю своей соседке сдать преподавателю бизнес-план, который выглядит как открытка на День святого Валентина.

В субботу я готовилась к вечеринке с тщательностью нейрохирурга. Все должно было пройти идеально. Я собиралась победить в этой битве любыми средствами, будь то помада от «Мэд Мерло» или белье от «Виктория Сикрет». В десять мы с Кэмми спустились по лестнице в общежитии братства «Закс», окруженные облаками сигаретного дыма. У меня кружилась голова, а платье – на размер меньше нужного – сдавливало грудь, как удав.

– Наконец-то ты сегодня выглядишь нормально, – сказала Кэмми, одобрительно мне улыбаясь.

– Нормально – это в сравнении с кем?

Я подтянула платье повыше, пытаясь хоть немного закрыть выставленную напоказ грудь, которая торчала, как два пухлых кекса, в одолженном Кэмми пуш-апе.

Усмехнувшись, она одернула мое платье обратно.

– Природа не зря тебя этим наградила. – Она ткнула мне в грудь. – Ты вечно прячешь ее в этих уродливых, вышедших из моды блузках. А этот макияж делает тебя сексуальной и почти экзотичной. Ты выглядишь отлично, подруга.

Я очень на это надеялась.

– Ты готова, О? – спросила Кэмми, сжимая мою руку.

Меня немного тошнило, но я сделала глубокий вдох и кивнула.

– Хорошо. Потому что это будет самая интересная ночь в твоей жизни.

Дверь открылась, и мы вошли в комнату, так плотно набитую телами и так сильно пахнущую пивом, что первым моим инстинктом было отступить. Кэмми подтолкнула меня через порог по направлению к столику, уставленному бутылками.

– Сначала надо выпить, – сказала она, передавая мне красный пластиковый стакан, – а потом делай то, для чего пришла.

Кэмми налила водки в мой стакан и добавила немного клюквенной настойки. Я ужасно нервничала. Я сделала слишком большой глоток и пролила половину изо рта на платье.

– Осторожно, Джулия Робертс. План в том, чтобы казаться непринужденной. – Кэмми неодобрительно закатила глаза.

Я сделала еще глоток, на этот раз осторожнее. Было хуже, чем я думала. Люди вокруг потели и все трогали, дыша друг другу в лица алкоголем… Микробы! Гормоны! Они вели себя как животные. Я вдруг ощутила приступ паники. Это было слишком сложно – притворяться кем-то другим. Должен быть иной способ.

– Не думаю, что я смогу… – сказала я, оглядываясь вокруг.

Дверь была в десяти шагах. Мне просто надо уклониться от парочки тел по пути, и я смогу ускользнуть в прохладу ночи, не успев опозориться.

Кэмми схватила меня за руку.

– Вот и он, – прошипела она мне на ухо.

Я обернулась. Он играл в бильярд. До нас доносился смех: я уловила слова «вибратор» и «слесарь».

– Ну ладно, мы можем остаться ненадолго, – сказала я слабо.

Настал ход Калеба. Он сосредоточенно наклонился над столом и забил два шара в лунки.

– Что теперь?

– Надо привлечь его внимание, не привлекая его внимание.

– Я не разбираюсь в этих девчачьих играх.

Кэмми помахала кому-то на другом конце комнаты.

– Слушай, просто не делай в лоб, – пояснила она. – Нет ничего менее привлекательного, чем девушка, которая открыто вешается на парня.

И это говорила та же Кэмми, которая втирала детское масло в декольте каждое утро, чтобы привлечь внимание к своим «лучшим частям», как она их называла.

– И каким боком мне это сделать?

– Это же ты хотела сюда прийти. Разберешься.

И на этом она меня покинула. Предательница. Я постояла у стола с напитками еще немного. Потом поняла, что, должно быть, выгляжу жалко, и отошла. Ладно, мне нужно сделать так, чтобы Калеб обратил на меня внимание и понял, что я здесь.

Я заметила диджея – и тут мне пришла в голову идея. Танцы! Мое секретное оружие! Парень в футболке с Korn печатал что-то на ноутбуке за столом. Он кивнул мне, когда я подошла, и его взгляд тут же остановился на моей груди.

– Можно заказать песню? – спросила я, перекрикивая музыку.

Он кивнул, все еще глядя на моих девочек, и вручил мне кусочек бумаги с карандашом. Я быстро написала название песни и группы и передала обратно ему.

– Мое лицо выше, – сказала я, протянув руку и подняв его подбородок, пока он не посмотрел мне в глаза.

Он улыбнулся и подмигнул мне. Дегенерат. Мне он даже нравился.

– Твоя будет следующей, – крикнул он. Показал мне два больших пальца, и я ушла в толпу.

Я с трепетом оглядела танцпол: там танцевал только пьяный парень, который шаркал ногами и покачивал бедрами без малейшего попадания в ритм. Это меня убьет – но такова цена одержимости. Я собиралась сделать это. Я сделала большой глоток, приканчивая остатки водки в своем коктейле, и вспомнила о поцелуе в бассейне. Мысль об этом временно придала мне смелости. Я хотела, чтобы Калеб снова поцеловал меня так – возможно, чтобы он целовал меня так каждый день моей жизни.

Я вступила на танцпол, когда из динамиков полилась моя песня. У меня ушло всего десять секунд на то, чтобы привлечь всеобщее внимание. Люди одновременно прекратили все свои занятия, чтобы посмотреть на меня. Я была хороша. Я была очень, очень хороша в этом: вращая бедрами, мысленно я благодарила маму за восемь лет занятий в танцевальной студии, доставшихся нам бесплатно.

«Я становлюсь одержима от одной мысли о тебе…»

Лицо Кэмми возникло где-то в углу – она тоже хотела посмотреть, что происходит. Ее рот сложился буквой «О», и она одобрительно мне подмигнула.

«Это нездорово – чувствовать себя вот так…»

Другие люди начали присоединяться ко мне на танцполе, но сохраняли почтительную дистанцию, покачиваясь вокруг меня, как моя персональная подтанцовка.

– Похоже, кто-то тут решил отжечь по полной, – сказал диджей в микрофон.

Когда еще больше людей стали толпиться вокруг, чтобы посмотреть на меня, я увидела Калеба и его приятелей по бильярду, выходящих из задней комнаты. «Правильно, – подумала я. – Иди взгляни, что за шум». Я позволила своим волосам соблазнительно упасть на лицо и двинула бедрами в его направлении.

«На этот раз, прошу, спасите меня кто-нибудь…»

Я наблюдала за его лицом, когда он заметил меня. В животе у меня танцевали бабочки. Бинго! Зрительный контакт. Но он лишь слегка прищурился – больше никаких эмоций его лицо не выражало. Проклятие! Я совершила свое фирменное движение из танца живота – и с удовлетворением заметила, что он поднял бровь. Когда Рианна спела «В твоем присутствии я теряю рассудок…» – я посмотрела прямо на Калеба и поманила его пальцем. Он не выглядел удивленным. Оттолкнувшись от стены, он непринужденно подошел ко мне, все еще держа руки в карманах. Он позволил мне потанцевать вокруг него несколько секунд, улыбаясь тому, как заулюлюкала толпа, а потом схватил меня за талию и стал танцевать со мной. Он был прекрасным танцором – весь плавный, грациозный, как я и ожидала.

Когда песня закончилась, мы танцевали под следующую, и еще под одну, и так далее. Мои волосы были влажными от пота и липли к шее, когда Калеб наконец потянул меня за руку прочь с танцпола. Я держалась за него, пока он скользил в океане тел. Мы вышли на крыльцо. Опершись на перила, мы наслаждались дуновениями прохладного ночного воздуха на липкой коже.

– Ты полна сюрпризов, – такими были его первые за несколько месяцев слова.

Я смаковала звук его голоса, прежде чем ответить.

– Почему? Потому что умею танцевать? – Приподняв волосы с шеи, я посмотрела ему в глаза.

Калеб покачал головой и изобразил губами нечто такое, отчего я чуть не потеряла сознание.

– Нет. Потому что ты пришла на вечеринку… в этом платье. – Он улыбнулся, оглядев мое декольте. – И не потому, что умеешь танцевать, а потому, что решилась на это.

– Ты думаешь, я слишком зажатая. – Я вздохнула, наблюдая, как какая-то девчонка блюет в кусты азалии в сотне метров от нас.

– Все думают, что ты зажатая.

Я знала, что он не пытался меня обидеть. Это был просто факт, как то, что зеленые яблоки – кислые.

– Ты как высокие сапоги на пятнадцатисантиметровых каблуках… сплошной вызов и сексуальность, но людям становится некомфортно от одного взгляда на тебя.

Что ж, меня официально повысили с ламы до обуви.

– А после сегодняшнего? – спросила я, ковыряя краску на парапете.

– Думаю, ты сломала каблук и теперь носишь шлепки, как все остальные, – в его голосе слышался смех.

– Может, завтра я снова надену свои сапоги, – сказала я. – И почему мы говорим метафорами?

Калеб рассмеялся – а потом внезапно посерьезнел.

– Мне нравятся твои сапоги. Они сексуальны.

Его голос был хрипловатым и соблазнительным. Я знала, что с помощью одного только этого голоса он мог заманивать девушек – возможно, даже меня – в постель.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказала я, внезапно выходя из транса, в который он меня вогнал.

Он наклонил голову. Этот маленький жест так меня взбудоражил, что на пару мгновений я совершенно забыла, что хотела сделать. Схватив его за руку, я вложила подарок в его ладонь. Он улыбнулся мне почти вопросительно и посмотрел вниз. В его руке лежал пенни. Я нашла его в кармане толстовки на следующее утро после нашего поцелуя.

На этот раз я действовала первой. Я шагнула к нему, сокращая расстояние. Он посмотрел на меня. Его руки легли мне на талию – и одним плавным движением он развернул нас обоих, впечатывая меня спиной в стену. Он пытался закрыть нас от любопытных зевак, которые вышли на крыльцо. Я почти исчезла за его спиной, но все еще слышала насмешливые и удивленные восклицания.

Этот поцелуй отличался от предыдущего. Мы целовались раньше – так что в этот раз не было ни сомнений, ни смущения. Его рот вытворял с моим такое, от чего мысли неслись вскачь. Я тяжело дышала, когда он отстранился. Спиной и плечами я чувствовала вибрацию музыки в доме. Рассмеявшись, Калеб провел ладонями по моим волосам, дергая за посеченные кончики.

Я все еще прислонялась к стене, гадая, не подведут ли меня ноги, если я от нее оторвусь. Дверь открылась, выпуская наружу шум вечеринки.

– Пойдем, – сказал он, беря меня за руку. – Хочу снова увидеть, как ты танцуешь.

Влюбленность накрыла меня стремительно и со всей силы, как апперкот Тайсона. В один момент я просто наслаждалась компанией Калеба, а в следующий – уже не могла без него жить. Мы виделись каждую свободную минуту, даже если только ради быстрого голодного поцелуя перед занятиями. Когда наши оценки начали ухудшаться, мы установили границы: не говорить по телефону после наступления темноты, не встречаться в будни, кроме как в обеденный перерыв. Большую часть времени мы нарушали наши же правила сразу после их установки. Находиться с ним в разлуке было невыносимо. Он был моим наркотиком. Его всегда было мало, и даже когда мы были вместе, я уже предвкушала нашу следующую встречу.

Мы казались счастливее прочих парочек, как будто перманентно застряв в состоянии блаженства: мы улыбались даже во сне. Калеб научил меня дурачиться – что-то, чего я не делала ни в юности, ни когда повзрослела. Он приносил мне пирожные и размазывал их по моему лицу. Он приглашал меня заниматься каякингом и намеренно переворачивал нашу лодку, чтобы мы оказались в воде.

Однажды его студенческое братство устраивало ночь борьбы в желе, и он убедил меня пойти туда, а потом вызвал на дуэль. Стоя по колено в голубом желе, я бросилась в атаку, собираясь сбить его с ног. Мне повезло, я сумела лишить его равновесия. Мы оба приземлились на спину – Калеб смеялся так сильно, что его смех походил на рыдания. Я любила его всем своим существом. Он показал мне, какая я на самом деле, – я бы никогда не узнала этого без него.

Тем летом я устроилась на подработку в небольшой книжный магазин. Я была единственным работником, кроме владельца, и работала по вечерам, что требовало закрывать магазин около полуночи. Книжный делил парковку с баром под названием «Выстрел», и большую часть времени мне приходилось терпеть свист вслед и сальности от пьяных байкеров, торчавших перед баром. Я ненавидела это. Приходилось сжимать кулаки весь путь до машины на случай, если придется кого-то ударить.

Я работала там уже три недели, когда Калеб приехал меня навестить. Когда он зашел в магазин, лицо у него было красным и напряженным.

– Что случилось? – спросила я, выходя из-за кассы, чтобы обнять его.

Я заглянула через его плечо, гадая, не разозлил ли его кто-то из барных крыс. Они часто грубили посетителям магазина, когда те приходили или уходили.

– Ты здесь одна?

– Ну, тут сейчас несколько покупателей. – Я оглянулась на стеллажи с книгами.

– После смены ты каждый раз идешь к машине одна?

В его голосе слышалось нетерпение. Я не понимала, к чему он клонит.

– Да.

– Ты здесь больше не работаешь, – сказал он тоном, не подразумевающим возражений.

– Что?

Я открыла рот от удивления. Он никогда так со мной не разговаривал.

Он показал на бар снаружи.

– Это опасно. Ты женщина, выходишь совсем одна и выглядишь при этом… вот так.

– Ты хочешь сказать, что я должна бросить свою работу только из-за того, как я выгляжу? – Я подняла бровь и вернулась обратно за кассу.

Он начинал меня бесить.

– Я хочу сказать, что тебе небезопасно находиться здесь одной и потом идти к машине без сопровождения.

– Я способна о себе позаботиться.

Я начала складывать книги, которые нужно было выложить на стенд.

– Ты весишь сорок пять кило максимум, а эти мужчины – очень пьяные.

Я пожала плечами.

Калеб казался сгустком пульсирующей энергии, и от этого я нервничала.

– Я не уволюсь отсюда, – сказала я, упирая руки в бока. – Мне нужно работать. Не у всех из нас есть богатые родители с трастовыми фондами, чтобы выжить.

Его лицо побелело. Он ненавидел, когда кто-то упоминал, что он богат, – особенно я. Он вышел из магазина не прощаясь. Я швырнула в дверь ручку, жалея, что не могу попасть ему в голову.

Позже той ночью, закрывая магазин, я увидела его машину на парковке.

Подойдя к водительской двери, я постучала ключами по окну.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, когда он опустил стекло.

Он пожал плечами. Раздраженная, я пошла прочь.

С тех пор каждый раз, когда я уходила с работы, Калеб сидел в машине на парковке. Мы никогда не признавали присутствие друг друга и никогда не говорили об этом днем. Но в полночь он всегда был там, чтобы убедиться, что я в безопасности. Мне это нравилось.

У меня ушло какое-то время, чтобы привыкнуть к огромной популярности Калеба. Может, человек пять со всего кампуса знали мое имя, но его имя было выгравировано на бронзовых табличках в спортивном зале.

– Я как будто встречаюсь со знаменитостью, – сказала я, когда мы шли ужинать однажды вечером и пара девушек помахала ему из-за соседнего столика.

Он закатил глаза и сказал, что я слишком остро реагирую. Но ревность отравляла меня каждый раз, когда очередная глупая девица стремилась поздороваться или перекинуться парой слов с Калебом.

Этим девицам было плевать, что он мой парень. Они ждали шанса наброситься на него – как сделала я.

А еще проблема была в сексе. Мы так далеко еще не заходили. Кэмми каждый вечер спрашивала, насколько мы продвинулись.

– Мы просто целовались, – говорила я ей уже в который раз.

Мы обе уже лежали в кроватях с выключенным светом. Кэмми сосала леденец, влажно причмокивая.

– Тебе стоит почистить зубы, когда закончишь с этим.

– И он никогда не пытается настоять на большем? – спросила она, игнорируя мое замечание.

– Я не хочу, чтобы он пытался.

– Оливия, да я начинаю возбуждаться от одного взгляда на него – уверена, девяносто девять процентов студенток нашего колледжа со мной согласятся. В чем твоя проблема? Подожди! Тебя что, растлили в детстве?

Она произносила это слово как «рас-слили». Я закатила глаза.

– Нет. Заткнись. Я просто не хочу. Почему мне нужно обязательно пережить сексуальное насилие, чтобы не хотеть прыгнуть с ним в постель?

– Алло-о-о, Калеб мужчина! Он хочет секса, и если ты ему не даешь, то он найдет желаемое на стороне.

Я отвернулась, отказываясь продолжать разговор на эту тему. Что вообще эта Камадора знала? Первокурсники известны своей глупостью и распущенностью. А мой отец как раз был печально известен тем, что «находил желаемое на стороне».

Нет. Я не собиралась использовать своего отца как оправдание, чтобы потерять Калеба снова. Калеб был верным, внимательным, и он никогда на меня не давил, чтобы получить больше, чем поцелуй, потому что уважал меня. Я вспомнила наш последний поцелуй. Это было в его комнате, на его кровати. Все его тело казалось напряженным, как сжатая пружина. А вдруг ему приходилось постоянно себя контролировать, когда мы были вместе? В голову пришло слово «динамо», и я глубже зарылась в одеяло, сгорая от стыда.

Не то чтобы я не думала о сексе с ним. Я думала об этом все время. Но думать и делать – это разные вещи. Я была не готова и не знала почему.

Лору Хильберсон нашли на той же неделе, когда мы с Калебом впервые зашли чуть дальше поцелуев. Полиция обнаружила ее в аэропорту Майами – босоногую, с покрасневшими опухшими глазами. Лора рассказала, что ее похитил мужчина, пока она находилась на утренней пробежке в парке в паре миль от колледжа. Он звал на помощь, утверждая, что потянул лодыжку, и умолял довести его до машины, припаркованной за холмом. Лора неохотно согласилась. Она дала ему опереться на плечо и прошла с ним к его белому фургону. Фургон был старым «Астро» – ржавчина пожирала металлический корпус, как раковая опухоль. Оглядываясь назад, Лора признавала, что тонированные стекла и треснувшая задняя дверь должны были подсказать ей, что дело нечисто. Когда она помогала ему забраться на водительское сиденье, он уронил ключи в траву у ног Лоры. Она наклонилась, чтобы поднять их, а мужчина, взяв с пассажирского сиденья лом, одним быстрым движением ударил ее по затылку. Затем он запихнул ее в фургон и увез в место, которое газеты окрестили «Логовом насильника».

Лора помнила, что ее держали в каком-то подвале под транквилизаторами. Мужчина, которого она описывала как «застенчивый», использовал ее для секса и скрашивания одиночества. Затем однажды днем без какой-либо видимой причины он поцеловал ее в щеку и просто оставил в аэропорту. Она сообщила полиции, что его зовут Девон. Лора Хильберсон числилась пропавшей шесть месяцев.

Пока Лора лежала в больнице, допрашиваемая полицией, мы с Калебом находились на благотворительном аукционе, посещение которого было обязательно для большинства старшекурсников его братства. Это был один из тех вычурных приемов, где все одеты в дорогие платья и костюмы, а официанты кружат по комнате с бокалами шампанского на подносах. Калеб заметил группу людей, которые стояли тесной кучкой.

– Я учился с ними в старшей школе, – сказал он буднично, снимая ртом оливку с зубочистки.

– И со сколькими из этих девушек ты встречался? – спросила я, оглядывая группу.

Почти все девушки там были достаточно красивы, что попасть на обложку модного журнала. Некоторые из них приветствовали Калеба с чувственной фамильярностью, от которой мой зеленый монстр ревности начал угрожающе хрустеть костяшками пальцев.

– А это важно? – спросил он, явно позабавленный.

– Да, потому что если бы это заявление исходило от меня, ты бы хотел знать, кого именно я целовала, – огрызнулась я нетерпеливо.

Улыбнувшись, он наклонился ко мне и начал шептать мне на ухо:

– Адриана Парсево, – он говорил так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать его. Я подалась к нему ближе – и вздрогнула, когда его губы коснулись уха. – Это вон та, в коротком серебристом платье.

Проследив за его взглядом, я увидела девушку потрясающей красоты, чье платье не скрывало даже десятой части ее бесконечных ног. Что у Калеба за тяга к ногам такая?

– Мы встречались какое-то время. Она очень… любила эксперименты.

Последнее слово и тон его голоса намекали на столь многое, что ревность немедленно сдавила мне горло. Калеб, явно наслаждаясь моей реакцией, продолжил:

– Если я правильно помню, девушка, с которой Адриана говорит, – та, что пьет мимозу, – это Кирстен. У нее есть родимое пятно, похожее формой на Африку, на внутренней стороне бедра.

Я громко фыркнула и гневно на него уставилась. Он рассмеялся – тем самым озорным, сексуальным смехом, от которого бабочки у меня в животе лихорадочно порхали туда-сюда.

– Ты сама спросила, Герцогиня.

Я представила, как он целует всех этих девушек, как он трогает их родимые пятна – и у меня перехватило дыхание от злости. Я ненавидела их – и ненавидела его за то, что они ему нравились.

– Хочешь услышать еще? – спросил он, касаясь губами края моего уха.

– Нет, – ответила я искренне. Спрашивать было большой ошибкой.

Как только мы оказались в машине, я набросилась на него. Я поцеловала его почти агрессивно, перелезла через сиденье и забралась к нему на колени. Он рассмеялся мне в рот, зная, что его план сработал, и облапал меня за задницу. Проигнорировав его, я продолжила работать, намереваясь доказать, что тоже умею соблазнять.

Настроение Калеба быстро изменилось – очень скоро улыбка его исчезла. Мы переплелись телами в поцелуе столь интенсивном, что стало тяжело дышать. Я думала, что умру прямо сейчас, когда его пальцы опустили бретельки моего платья и я ощутила дуновение воздуха на обнаженной груди. А потом на смену воздуху пришли его рот и руки. Я даже удивилась: и почему мы не делали этого прежде? Я что-то сказала. Не знаю, что это было, но мой голос, похоже, заставил его очнуться, потому что он вдруг резко отстранился от меня. Я никогда не делала ничего настолько смелого и развратного, а ему никогда прежде не приходилось останавливаться на таком раннем этапе прелюдии.

– Почему?.. – мне все еще не хватало воздуха. Я цеплялась за его рубашку.

Он мягко поцеловал меня в губы. Все сексуальное напряжение пропало. Он завел двигатель машины.

Я вернулась на свое сиденье и удрученно обмякла. Я поняла: он не хотел останавливаться на полпути. С Калебом не было никаких полумер. Большинство парней были рады получить столько, сколько могут, но с Калебом дело обстояло по-другому. Ты или соглашалась идти с ним до конца, или оставалась барахтаться на мелководье поцелуев. Он не собирался готовить меня к сексу постепенно, уводя меня все дальше и дальше от целомудрия, по кусочкам скармливая мне то, чего мне не хватало. Выпрямившись на сиденье, я задумалась: а не отбросить ли мне все мои опасения? И чего именно я опасалась? Это казалось неважным, когда я думала о его руках, которые всегда знали, где именно нужно коснуться.

Я подумала о том, что сказала бы на это моя мать. Она была бы счастлива, что я нашла такого парня, но она все равно отнеслась бы к нему настороженно. От моего отца нам обеим досталось патологическое недоверие к мужчинам.

«Охраняй свое сердце, чтобы его не разбили, как мое», – говорила мне мать не меньше двух раз в неделю.

Шери, лучшая подруга моей матери, внезапно оборвала жизнь Оливера Каспена четвертого июля в год моего одиннадцатилетия. Она выстрелила в него из его собственного дробовика 22-го калибра, размазав его серое вещество по своей фламингово-розовой занавеске в душе. Мама об этом не знала, но Шери была одной из многих женщин, которыми мой отец пользовался для получения секса и денег. Она напоминала мне кокер-спаниеля со слезящимися глазами и личностью липкой, как сырое яйцо. Я узнала об интрижке отца с Шери еще до того, как узнала мама. Когда она работала допоздна, отец забирал меня днем из школы и навещал со мной «друзей». Все эти друзья были женщинами и имели доступ либо к деньгам, либо к наркотикам, либо к обоим сразу.

– Не рассказывай маме об этом, – сказала мне Шери, предупреждающе грозя пальцем. – Ей и так тяжело, а твоему папе нужен друг, с которым можно поговорить.

Они «говорили» часами в спальне Шери, иногда включая по радио ретромузыку. Из-под закрытой двери в щель просачивался сигаретный дым. После, выходя из спальни, отец был ко мне добрее, чем обычно. Мы всегда останавливались поесть мороженого по пути домой. Я не скучала по нему, когда он уходил. Он был просто чужак, который провожал меня домой из школы и подкупал меня мороженым.

Ко времени его смерти прошло уже десять месяцев с нашей последней встречи, и он даже не звонил в мой день рождения. Оливер Каспен, мой тезка, умер, оставив мне в наследство плохие воспоминания и замок на сердце, от которого только у него был ключ. Мои проблемы с отцом обрекли наши с Калебом отношения с самого начала.

Глава 10

Настоящее

В воскресенье утром я просыпаюсь в постели, воняя потом и сигаретами. Застонав, я перекатываюсь на бок, и меня тошнит в мусорку. Мусорку? Я не помню, чтобы ставила ее тут. Потом я слышу журчание воды в туалете.

Боже, Калеб!

Я падаю обратно на подушку, закрыв лицо руками.

– Ну, привет, красотка, – Калеб входит в комнату, неся в руках поднос, и лучисто улыбается.

Застонав снова, я прячу лицо в подушке. Прошлая ночь встает перед глазами: алкоголь, предательство друга и постыдный звонок по телефону.

– Прости, что позвонила. Не знаю, о чем я думала, – выдавливаю я.

– Не извиняйся, – говорит он, ставя поднос на тумбочку возле кровати. – Я польщен, что ты выбрала именно меня.

Взяв с подноса стакан воды и белую таблетку, он вручает их мне. Я виновато опускаю голову и закусываю ноготь на большом пальце.

– Я принес и тост, если хочешь.

Мне хватает одного взгляда на жареный хлеб с маслом, чтобы живот сразу скрутило. Я отрицательно мотаю головой, и он быстро уносит поднос.

Мой герой.

– Я звонил в мотель этим утром, – говорит он, не глядя на меня.

Я резко сажусь в кровати – голова тут же начинает кружиться.

– Твой друг уехал прошлой ночью. Похоже, он спешил убраться из города. – Калеб прислоняется к стене и смотрит на меня из-под ресниц.

Если бы меня не тошнило так сильно, я бы улыбнулась: он так хорошо смотрится в моей спальне. Я нервно тереблю плед, которым укрывалась ночью.

– Тот еще «друг», да?

– Это не твоя вина. Таких мужчин стоит кастрировать.

Я киваю и шмыгаю носом в знак согласия.

– Но если он приблизится к тебе снова, я убью его, Оливия.

Мне нравится, как это звучит. Очень нравится.

Когда я выхожу из душа, до меня доносится главная тема из сериала «Друзья». Я иду в гостиную в халате и тапочках и стою, как будто не знаю, где сесть. Калеб двигается на диване, оставляя место для меня, и я сажусь в уголке. Я решаю хотя бы попытаться быть честной.

– Ты мне нравишься, Калеб, – выпаливаю я и закрываю лицо руками в смущении. – Похоже на признание пятиклассницы, да?

Он поднимает взгляд от телевизора. Его золотые глаза смеются.

– Предлагаешь мне встречаться?

Я шутливо бью его кулаком в плечо.

– Я не шучу. Это серьезно. Мы – плохая идея. Ты не знаешь, кто ты, а я прекрасно знаю, кто я, так что лучше тебе бежать, пока не поздно.

– На самом деле ты не хочешь, чтобы я сбежал.

Он наполовину серьезен – во всяком случае, больше не улыбается.

– Нет. Но так будет лучше.

Я тереблю рукава халата, ужасно нервничая. Не помогает и то, как он на меня смотрит.

– Ты обращаешься со мной, как с йо-йо, – то отталкиваешь, то притягиваешь обратно, – говорит он, кладя руки на колени, как будто готовится встать.

– Знаю, – говорю я поспешно. – Думаю, я не та девушка, с которой ты хотел бы дружить.

– Я хочу не только дружить с тобой.

На мгновение перед глазами у меня все плывет, а мое извращенное, злое сердце надувается, как воздушный шар. Я ничего не понимаю. Мне не стоит так с ним поступать, но я хочу. Я потираю виски. Это все слишком сложно и нечестно. После трех долгих лет я получила то, что хотела, но оно ненастоящее. Он не знает, кто я, а если бы знал, то не сидел бы в моей гостиной.

Я раздраженно выдыхаю через нос. «Хорошая» Оливия умоляет меня расстаться с ним навсегда. Она помнит чертов аэропортово-синий, и краску на потолке, и то, что случается, когда эти воспоминания проносятся сквозь пустую и холодную жизнь. Мы поворачиваемся обратно к телевизору, чувствуя смятение и неловкость. Через пару часов Калеб уходит, унося с собой всю надежду из моих легких.

– Запри все двери на замок и звони мне, если я понадоблюсь, ладно?

Я киваю, закусив губу. Я не хочу быть одна, но мне слишком стыдно, чтобы просить его остаться еще немного.

– Увидимся завтра.

Я очень хочу, чтобы он остался, глядя на его прекрасное лицо. Он как будто колеблется. На мгновение мне кажется, что мое желание исполнится.

– Что такое? – шепчу я.

Хоть бы он не вспомнил. Хоть бы он вспомнил.

– Ничего… просто мне кажется, как будто это уже случалось прежде – дежавю, знаешь?

Я знаю, потому что так мы прощались на ночь, когда были вместе. Он никогда не оставался у меня, потому что я не позволяла ему.

– Ладно. Пока.

– Пока, – говорю я.

Я делаю себе чашку чая и сажусь на диван. Я потеряла его только из-за того, насколько я прогнившая изнутри. Я лгала ему так много, что в один момент он, не выдержав веса всей этой лжи, просто посмотрел мне в глаза и попрощался навсегда. Я помню, как стояла в оцепенении, глядя, как он уходит, а потом и весь оставшийся день, пока не поняла, что он не вернется. Никогда. Плотина, сдерживавшая мои чувства, обрушилась. Первые полгода после расставания боль была невыносимой: каждый день она была со мной, как больное горло. Затем немного утихла, но я продолжала остро ощущать его отсутствие.

Калеб ушел, Калеб ушел, Калеб ушел…

Даже сейчас, когда он вернулся в мою жизнь, я не могу быть с ним полноценно. Мое время ограничено, и скоро яростная боль вернется. Это вопрос времени, когда он узнает о нашем прошлом и о моей цепочке лжи.

Я решаю наслаждаться моментом, пока он длится. Если мое время ограничено, то лучше быть с ним столько, сколько получится. Я беру телефон и звоню в его квартиру. Он не отвечает, так что я надиктовываю сообщение на автоответчик, чтобы он позвонил мне. Так он и делает десять минут спустя.

– Оливия? Все в порядке?

– Да, все хорошо. – Я отмахиваюсь от его беспокойства, как будто он может меня видеть. – Я приду к тебе, – говорю я быстро. – Не хочу сейчас быть одна, а ты все равно обещал мне ужин.

Я жду, затаив дыхание.

Он медлит. Я сжимаю губы и зажмуриваюсь. Может, у него уже есть планы на вечер – с Леа.

– Отлично, – говорит он наконец. – Ты любишь стейк?

– Я обожаю мясо. – Я вздрагиваю от его смеха. – Как мне добраться?

Я вычерчиваю на бумаге серию шоссе и улиц, о которых он рассказывает, и отбрасываю ручку. Я знаю здание, которое он описывает. Это жилой комплекс, неизменно цепляющий взгляд по дороге к набережной, где выстроились ряды кафешек и бутиков. Там по меньшей мере тридцать этажей: здание сверкает на солнце, как волшебная страна Оз.

Припарковавшись у нужного дома, я вручаю ключи от своего «Жука» портье и вступаю в прохладный холл.

Меня приветствует швейцар. Он медленно оглядывает меня с ног до головы. Я уже видела этот взгляд миллион раз – у друзей Калеба. Я никогда не была для них по-настоящему «своей». Они приучены были высматривать «Лабутены» и «Гуччи», так что, когда появлялась я в своей дешевой одежде, они скользили по мне взглядом так, словно я с первой секунды им наскучивала. Большинство их разговоров начиналось со слов: «На отдыхе в Италии в прошлом году…» или «Новая яхта папочки…»

Я молча их слушала, поскольку никогда не покидала Флориду – и уж особенно на игрушечной шхуне моего мертвого отца. Дорогой папочка был из тех, кто бросает пустые пивные бутылки на удачу других мужчин.

Когда я пожаловалась на это Калебу, он научил меня искусству снобизма.

– Смотри на них так, как будто знаешь все их секреты – и находишь их чрезвычайно скучными.

В первый раз, когда я посмотрела сверху вниз на очередную наследницу богатых родителей, она спросила меня, где я купила мои туфли.

– «Пэйлесс», – ответила я. – Забавно, правда? Наши туфли одинаковые, но за свои ты заплатила столько, что на эти деньги можно прокормить небольшую страну около месяца.

Калеб подавился креветочным коктейлем, а наследница никогда больше со мной не разговаривала. Я почувствовала в себе извращенную силу. Не нужно быть богатым и влиятельным, чтобы кого-то запугать, – нужно только осуждать всех свысока.

Я не смотрю на швейцара напрямую, но быстро моргаю в его направлении, как будто он меня раздражает. Он улыбается.

– Вы пришли с визитом, мисс?

«Вы пришли с визи-и-итом, ми-и-исс?»

– Да. К Калебу Дрейку, – говорю я. – Можете сообщить ему, что Оливия здесь?

Тут я слышу звук открывающегося лифта. Рики Рикардо передо мной кивает кому-то за моим плечом.

– Оливия, – говорит Калеб, кладя ладонь мне на спину.

Я вздрагиваю от его прикосновения. Он улыбается швейцару.

– Он жульничает в покер. Выудил у меня сотню долларов на прошлой неделе.

Засранец, о котором идет речь, в ответ только лучится довольством. Почему внимание от Калеба превращает людей в ходячие лампочки?

– Сэр, это самые честные сто долларов, которые я заработал за всю жизнь.

Ухмыльнувшись, Калеб ведет меня к лифту.

– Ты часто проводишь время с персоналом? – спрашиваю я, когда двери лифта закрываются.

– Я играю с ними в покер по вторникам, – отвечает он, искоса глядя на меня. – Что? Они мне нравятся. Никакого притворства. Кроме того, я не помню никого из прочих своих друзей.

Он пропускает меня к выходу из лифта первой, сам идет следом. У меня возникает ощущение, что он пялится на мою задницу.

– Здесь так красиво.

Он кривится.

– Но не очень уютно, да? Этакая холостяцкая берлога для «настоящего мачо».

– Ну, ты и мачо, и холостяк, так что тебе подходит.

– Уверен, я мог бы купить целый дом за эту цену.

– И минивэн, – ухмыляюсь я.

Он морщится.

– Вот в этом не уверен.

У квартиры с номером 749 он останавливается.

– Моя дверь. Не пугайся пятиметровых потолков и огромной плазмы – они впечатляют, но бояться их не стоит.

Я иду за ним в гостиную.

Квартира и правда впечатляющая. Фойе оказывается размером с мою спальню: тут нет почти ничего, кроме массивной люстры, которая нависает над кремовой плиткой. Я чувствую себя светской леди. Он проводит меня в гостиную, в которой, как он и обещал, невозможно высокие потолки. Вся главная стена представляет собой панорамное окно с видом на океан.

– Скажи-ка, – говорю, останавливаясь, чтобы полюбоваться картиной на стене, – мамочка помогала тебе декорировать или ты просто кого-то нанял?

– Не знаю. – Он пожимает плечами. – Но говорят, я встречался с дизайнером интерьеров, только чтобы она бесплатно оформила мне квартиру.

– Правда?

Протянув руку, я касаюсь пальцем гигантского атланта, отдыхающего на своей мантии.

– Это кухня, – Калеб проводит меня в комнату, полную нержавеющей стали.

Потом – в коридор и медлит, прежде чем открыть дверь:

– Мой кабинет.

Я заглядываю поверх его плеча в комнату, где стоят стеллажи с книгами высотой до самого потолка. От радости у меня все сжимается внутри – я чувствую срочную нужду сходить пописать. Книги. Чудесные, великолепные книги…

– Ты все их читал?

– Надеюсь, что нет. Это бы означало, что до амнезии у меня не было никакой жизни.

– Не знаю, не знаю, – говорю я, разглядывая названия на полках. – Я думаю, тебе бы понравилась классика… возможно, «Большие надежды».

Я беру упомянутую книгу с полки и вручаю ему. Он кривится, но не ставит ее обратно, а кладет на стол.

На столе рядом с монитором компьютера стратегически размещено фото Леа в рамочке – возможно, ею самой. Я испепеляю его взглядом. Это одно из тех студийных фото, где фотограф прилагал все усилия, чтобы поза модели выглядела естественно. Леа смотрит немного влево от камеры, слегка приоткрыв рот. «Поцелуй меня, я прекрасная шлюха», – говорит это фото.

– Я хочу себе кабинет побольше, – произносит Калеб, проследив за моим взглядом. – Больше книг, которые я не читаю, камин и большая дверь с тяжелым дверным молотком.

– Ты повесишь это фото в своем новом кабинете? – спрашиваю я.

Мне больно видеть ее здесь, так прочно укрепившуюся в его жизни. Калеб пожимает плечами и смотрит на меня с интересом.

– Возможно. Девушка на фотографии может быть и другой. Меня всегда тянуло на брюнеток.

Я скептически на него смотрю.

– А вот моя спальня…

На незаправленной кровати – черные шелковые простыни. Меня тошнит от мысли обо всех тех женщинах, которые лежали на них.

– Где ванная? – спрашиваю я слабым голосом.

Он проводит меня в ванную через спальню и наблюдает, как я пялюсь. В ванной – душ с шестью разными лейками и сама ванна, в которой легко могут разместиться пять человек. Здесь имеется даже небольшой винный бар в углу. Он смеется над выражением моего лица.

– Это моя любимая комната.

– Ого, – говорю я.

– Ну, если ты останешься как-нибудь на ночь, то сможешь ей воспользоваться.

Кровь ударяет мне в голову.

Экскурсия заканчивается в гостиной. Я устало сажусь на диван, пока Калеб идет на кухню за бутылкой вина. Он возвращается с двумя бокалами в одной руке и бутылкой красного в другой.

Наполнив бокалы, он вручает мне один, слегка касаясь моих пальцев.

Когда он исчезает на кухне, чтобы начать готовить ужин, я выпиваю вино залпом, как шот текилы, и наполняю его снова. Я жду, что либо объявится Леа, либо Калеб что-то вспомнит, а я не хочу быть трезвой, когда это случится.

– Так что, могу я увидеть кольцо, которое ты купил для своей драгоценной девушки? – говорю я, когда он возвращается.

Не знаю, зачем я это спрашиваю, но уверена – вино придало мне смелости.

– Зачем? – Он смотрит на меня исподлобья.

«Хм-м, потому что я хочу увидеть, что могло быть моим?» – думаю я про себя.

– Просто любопытно. Я девушка и люблю украшения. Но можешь не показывать, если не хочешь.

Он скрывается в спальне, а возвращается с небольшой синей коробочкой. «Тиффани». Как предсказуемо.

– Ого, – говорю я, приоткрывая крышку.

У камня невозможное количество каратов. Самая красивая и раздражающая безделица, которую я когда-либо видела. Ну, кроме Кэмми…

– Этой штуке нужен собственный почтовый индекс.

– Примерь его, – он пододвигает коробочку ко мне, а я автоматически ее отталкиваю.

– Разве это не плохая примета – примерять чужое кольцо?

– Плохая примета только для невесты, – провоцирует он.

– В таком случае… – говорю я и тянусь за кольцом. – Хотя постой-ка!

Я убираю руку.

– Сначала ты должен сделать предложение.

Я возвращаю ему коробку и отстраняюсь в ожидании шоу.

– С тобой все должно быть представлением, да? – говорит он, поворачиваясь ко мне спиной. – Просите и получите.

Когда он поворачивается обратно, лицо у него дерганое и нервное.

– Браво! – Я хлопаю в ладоши.

– Оливия, – начинает он.

Я смотрю на него с притворным удивлением. Но внезапно он кажется серьезным. У меня перехватывает дыхание.

– Мы должны быть вместе. Ты веришь мне?

Я начинаю потеть. Задержав дыхание, я киваю. Это должно быть шуткой, но мне не смешно – я точно буду вспоминать это еще долгие годы, когда останусь в одиночестве с сорока кошками…

– Ты выйдешь за меня, Оливия? Ты единственная женщина, которую я могу любить. Единственная, кого я хочу любить.

Он не опускается на одно колено, да ему и не нужно – я и так уже в полушаге от нервного срыва.

Я знаю, что должна что-то ответить. Я безуспешно пытаюсь ухватиться за свое остроумие, но в голове у меня пусто, а во рту – сухо.

Вино говорит за меня. Я целую его – потому что он так близко и потому что ни один другой ответ не подошел бы. Это просто прикосновение губ, теплое и торопливое. Он замирает и смотрит на меня, удивленно подняв брови.

– Я бы подарил тебе бриллиант еще неделю назад, если бы знал, что ты так отреагируешь.

Я пожимаю плечами.

Он поднимает мою руку и разглядывает кольцо Леа на моем пальце.

– Выглядит…

– …глупо, – заканчиваю я за него. – Вот, возьми обратно.

Я дергаю за кольцо, но оно упирается мне в сустав. Я пытаюсь снова. Оно… застряло.

– Черт! – Я издаю стон. – Мне так жаль, Калеб. Это была глупая идея.

– Не извиняйся. У тебя, наверное, просто пальцы опухли. Давай подождем и попробуем позже.

А потом он уходит на кухню, чтобы проверить, готов ли ужин, а я остаюсь на диване с бутылкой вина и кольцом Клубничного Кексика на пальце.

– Я не понимаю. Как может так сильно измениться восприятие? – спрашиваю я, пока мы едим за его обеденным столом на кухне.

От вина у меня кружится голова, а язык опасно развязывается.

– Тебе не нравится кольцо, которое ты купил до амнезии, тебе не нравится твоя девушка… и твоя квартира. Как может один человек резко стать кем-то другим?

– Никто не говорил, что мне не нравится моя девушка. Просто раньше у меня были другие вкусы.

– Значит, это амнезия сделала тебя другим человеком?

– Может быть. Или амнезия просто открыла глаза, доказав, что я не тот человек, которым притворялся раньше.

Он прав. За годы отсутствия в моей жизни он превратился в профессионального холостяка, вплоть до клишированных шелковых простыней. Это не мой Калеб – не тот Калеб, который поставил фиолетовое пятно на потолке моей спальни.

– Ты любишь Леа?

Я говорю это прежде, чем успеваю подумать. Во рту оседает горечь.

– Она очень милая, добрая и утонченная. Она всегда говорит правильные слова в правильное время. Но я почему-то не могу вызвать в себе чувства, которые должен к ней испытывать.

– Может, этих чувств не было изначально?

– А тебе не кажется, что ты переходишь черту? – Он откладывает столовые приборы и кладет локти на стол.

– Эй, мы же просто два незнакомца, которые пытаются узнать друг друга. Никаких «черт» пока нет.

Я откидываюсь спиной на спинку стула и скрещиваю руки на груди. Настроение скисло, как старое молоко, и мне хочется поругаться.

– Перемирие, – предлагает он, поднимая руки ладонями вверх.

Я не успеваю согласиться – он хватает наши тарелки и уходит на кухню. Я помогаю ему загрузить посуду и приборы в посудомоечную машину, а потом Калеб достает лед из морозилки и прижимает к моему пальцу.

Я смотрю, как он двигается. От его следующего шага я чуть не падаю в обморок. Он пытается объяснить мне правила футбола – я притворяюсь, что мне это интересно, – а затем берет мою руку и мягко обхватывает палец губами. Кольцо на этот раз соскальзывает без проблем. Вынув его изо рта, он помещает кольцо обратно в коробку без единого слова. Потом относит в спальню, пока я пытаюсь разжать свой кулак.

– Мне пора, – говорю я, вставая.

– Не уходи, – говорит он.

У меня звонит телефон. Приходится разорвать зрительный контакт, чтобы покопаться в сумочке. Мне очень редко звонят: телефон у меня только для форс-мажора и для Кэмми. Я ожидаю увидеть ее номер на экране, но там высвечивается номер Роузбад.

– Кто-то вломил твоей квартире! – кричит она, когда я поднимаю трубку.

– Успокойся, Роуз, я не понимаю – что?

– Кто-то вломил твой дом! – кричит она, как будто я попросила ее говорить громче, а не выражаться яснее.

Я качаю головой, все еще немного пьяная. Потом до меня вдруг доходит. Кто-то вломился в мою квартиру.

– Я сейчас приеду. – Я вешаю трубку и смотрю на Калеба. – Кто-то проник в мою квартиру.

Я повторяю слова Роузбад. Калеб хватает ключи от машины.

– Я тебя довезу, – говорит он, направляясь со мной к двери.

Он едет быстрее, чем я бы на его месте, и за это ему я благодарна. Я думаю о Пиклз: я забыла спросить о ней у Роузбад… мысленно молюсь, чтобы она была в порядке. Калеб провожает меня до двери, возле которой ждут двое полицейских.

– Вы Оливия Каспен? – спрашивает старший из них.

У него мертвые рыбьи глаза и следы оспы на лице.

– Да. Что с моей собакой? – Я пытаюсь заглянуть им за плечо, но они мешают мне пройти.

– Можно увидеть ваши документы?

Я достаю из сумочки водительское удостоверение и показываю ему. Удовлетворенный этим, полицейский отходит в сторону.

– Ваша собака у соседки, – говорит он уже немного мягче.

Я выдыхаю с облегчением. Убедившись, что Калеб идет за мной, я переступаю через порог. Не знаю, что я ожидаю увидеть, но точно не это. Все, что мог бы захотеть украсть вор, все еще на месте: телевизор, DVD-плейер, стереосистема.

Я озадаченно моргаю. Затем мой взгляд упирается в хаос, ранее бывший моим домом. Все разбито и сломано. Все. Фотографии, памятные безделушки, лампы – все в осколках. Диван разрезали – набивка торчит, как рвота. Я издаю нечто между всхлипом и воем. Калеб держит меня за руку. Я цепляюсь за него изо всех сил. Я хожу из комнаты в комнату, и по лицу текут слезы, когда я вижу, сколько ущерба нанесено моему имуществу. Неизвестный уничтожил все, чем я владею, подчистую. Только кофейный столик не сломан, и даже на нем вторженец потрудился вырезать слово «ШЛЮХА» ножом.

– Это не похоже на ограбление, – говорит Калеб одному из полицейских.

Я ухожу в спальню, не дожидаясь их ответа. Переступаю через свои искалеченные вещи, заглядываю в шкаф.

Моя памятная коробка лежит вверх дном. Я падаю на колени и начинаю перебирать свои сувениры, с облегчением оглаживая каждый предмет пальцами, когда нахожу его. Почти все на месте. Почти. Я закрываю глаза ладонями и покачиваюсь на пятках туда-сюда. Почему? Почему? Только одному человеку могло прийти в голову взять то, что пропало. А именно – злобной дьяволице с красными волосами и мотивом размером с задницу Урсулы из «Русалочки».

Я автоматически поворачиваю голову в сторону Калеба. Время. У меня мало времени. Она уже на пути к нему в квартиру, наверняка с уликой в руках. Меня начинает трясти. Я не готова. Я еще не готова с ним прощаться.

– Мисс? – Полицейский стоит у двери, глядя на меня. – Вы должны заполнить заявление, чтобы мы знали, что пропало.

Калеб протискивается мимо него и осторожно бродит вокруг моего разрушенного имущества. Он поднимает меня с пола и ведет обратно в гостиную. Его руки – словно якоря на моих плечах.

Гнев кипит у меня под веками, под носом и ртом. Курсирует по конечностям и танцует в животе. Я хочу схватить эту сучку за тощую цыплячью шею и сдавить изо всех сил, пока у нее голова не лопнет. Заставляя себя успокоиться, я поворачиваюсь к полицейским.

– Они ничего не взяли, – говорю я, показывая на телевизор. – Это было не ограбление.

– Вы знаете, кто мог бы сотворить подобное, мисс Каспен? Возможно, бывший парень? – предполагает он, искоса глядя на Калеба.

Знаю ли я? Я скрежещу зубами. Я могу рассказать им все прямо сейчас – пусть это не сойдет ей с рук.

Калеб смотрит на меня очень внимательно. Я открываю рот, но он опережает меня:

– Расскажи им о Джиме, Оливия, – говорит он мягко.

Джим? Нет – Джим бы никогда не сделал чего-то подобного. Нет, это работа женщины – слишком уж скрупулезно она выполнена.

– Это не Джим, – говорю я. – Пойдем заберем Пиклз.

Когда полицейские уходят, Калеб берет меня за руку:

– Переночуй сегодня у меня.

Я не собираюсь делать ничего подобного, но молчу, пока не придумаю план. Мы закрываем дверь и идем в квартиру Роузбад, где Пиклз истерически бросается ко мне. Роузбад кудахчет вокруг меня как курица-несушка, трогая и проверяя, все ли в порядке, пока я не хватаю ее за руки и не уверяю, что со мной все хорошо.

– Жди здесь, – говорит она, исчезая в кухне.

Я знаю, что грядет. С самой первой встречи Роузбад решила, что обо мне нужно позаботиться. Ее первым подарком стал старый охотничий нож, принадлежавший ее дорогому, давно почившему Берни.

– Если кто-то ворвется к тебе в квартира, возьми это. – Она махнула в воздухе ножом, демонстрируя, как нужно бить, и вручила его мне рукоятью вперед.

Я была тогда и польщена, и ужасно смущена одновременно, но закончилось все тем, что я стала хранить нож под кроватью.

Теперь каждый раз при виде меня она бежит в квартиру, чтобы взять оттуда какой-нибудь наполовину съеденный или с любовью использованный предмет, который она для меня отложила. Я не нахожу смелости ей отказывать.

Она выходит из кухни с большой сумкой апельсинов и сует ее мне в руки. Калеб вопросительно поднимает бровь. Я пожимаю плечами.

– Спасибо, Рози.

– Нет проблем. – Она подмигивает. А потом громко шепчет: – Укради сердце у этот мальчик. Пусть он женится на тебе.

Я бросаю взгляд на Калеба, который притворяется, что разглядывает вышивку Роузбад в рамке на стене. Он пытается не смеяться. Я целую ее в морщинистую щеку, и мы уходим. Калеб берет у меня сумку с апельсинами, непонятно улыбаясь.

– Что?

– Ничего.

– Давай говори.

Он пожимает плечами.

– Вы с ней выглядели очень мило.

Я краснею.

Мы садимся в его машину и съезжаем на шоссе. Я считаю уличные фонари, пытаясь придумать способ держать его подальше от Леа. Когда мы останавливаемся на выезде с шоссе, я тихо ругаюсь. Мы всего в нескольких кварталах от его высотки, и если я не хочу попасться на лжи, то мне нужно что-то придумать – и быстро.

– Можешь остановиться у обочины?

– Что? Тебя тошнит? – Я отрицательно качаю головой, и он сворачивает на торговую площадь. – Оливия?

Мы припарковались рядом с «Вендис», и я совершенно неуместно думаю об их фирменном мороженом. Внезапно у меня возникает идея.

– Давай поедем на природу? В то место, которое ты видел в журнале?

«После того как я получу свое мороженое», – добавляю я мысленно. Калеб озадаченно хмурится, и я ерзаю на сиденье. Он собирается отказаться, заявить, что я странная и сумасшедшая.

– Пожалуйста, – говорю я, закрывая глаза. – Я просто хочу оказаться как можно дальше отсюда…

Подальше от Леа и правды.

– Туда ехать восемь часов. Ты уверена, что хочешь этого?

Распахнув глаза, я яростно киваю.

– Я могу отпроситься на работе. Можно купить все необходимое на месте. Давай просто поедем… пожалуйста.

Он обдумывает это: я вижу, как медленно движется его взгляд – он смотрит на свои руки, на меня, на руль. Потом кивает.

– Ладно. Если ты правда этого хочешь…

Я благодарю бога и улыбаюсь.

– Правда. Спасибо. Поедем сейчас. Прямо сейчас.

– Сейчас? Совсем без всего?

– Ну, мне все равно нечего брать с собой – ты видел мой шкаф. Давай устроим приключение.

Калеб разворачивает машину, и я откидываюсь на сиденье, готовая расплакаться.

«Еще немного, прошу, господи, просто дай мне еще немного времени с ним…»

Дорога разворачивается перед нами, как лакричная конфета-тянучка. Калеб открывает окна, впуская ветер, ласкающий нас своими холодными прикосновениями. Мы оставляем Флориду позади. Оставляем позади мой разрушенный дом и мстительную любовницу Калеба. Я в безопасности… пока что.

– Калеб? – Я касаюсь его руки. – Спасибо.

– Не благодари, – отвечает он мягко. – Это ради нас обоих.

– Ладно, – говорю я, хотя понятия не имею, о чем он. – Эй, давай возьмем мороженое в «Вендис» по пути?

Восьмичасовую поездку в Джорджию мы превращаем в семичасовую. Большую часть дороги мы проводим в уютном молчании. Я все думаю о Леа и о беспорядке в моей квартире. Время от времени я нервно грызу ногти, но Калеб продолжает убирать мои руки ото рта. Я пытаюсь разозлиться на него – моя дурная привычка, – но он не дает поводов придраться.

Я засыпаю. А когда просыпаюсь, Калеба нет. Подняв голову, выглядываю в окно и вижу, что мы остановились передохнуть у обочины. Я снова притворяюсь спящей и жду его возвращения. Слышу быстрые шаги по асфальту: он старается быть как можно тише, пока открывает дверь, чтобы не разбудить меня. Но он не заводит двигатель сразу же. Я чувствую, как он разглядывает мое лицо. Гадаю, решит ли он разбудить меня, чтобы спросить, не нужно ли мне в туалет. Он не будит. Наконец машина гудит, возвращаясь к жизни, и я чувствую касания его руки, переключающей скорости рядом с моим коленом.

Мы прибываем в парк «Тихие воды», когда розоватое солнце только начинает подниматься над горизонтом. Деревья раскрашены осенью в рыжий, красный и желтый. Машина подпрыгивает на дороге из гравия, пока мы едем ко входу. Я чувствую толику вины, когда вижу парк – точно такой же, как в последнюю нашу поездку сюда. С неудовольствием размышляю о том, что кто-то может меня узнать, но отбрасываю эту абсурдную мысль: в последний раз мы были здесь три года назад, и вряд ли те же работники все еще заведуют местом для отдыха, не говоря уже о том, что они видят сотни лиц каждый год. Калеб паркуется перед зданием администрации и выключает радио.

– Здесь холодно, – я издаю смешок, прижимая колени к груди.

Он закатывает глаза.

– Мы в Джорджии, а не в Мичигане.

– И все-таки, – говорю я лукаво, – у нас нет ни одеял, ни теплой одежды. Придется греться друг о друга.

Он удивленно распахивает глаза. Я смеюсь над его реакцией и выталкиваю через открытую дверь.

– Иди! – велю я, показывая на офис.

Калеб чуть не спотыкается, пятясь от машины в притворном изумлении, а потом разворачивается и забегает в здание. Я устраиваюсь на сиденье поудобнее, довольная своей глупой шуткой.

Через десять минут Калеб выходит в сопровождении пожилой женщины. Когда он доходит до машины, она машет ему, как знаменитости мирового уровня. Ее щеки раздуваются, как наволочки на ветру, и я усмехаюсь. Он везде заводит себе друзей… или поклонников. Амнезия, похоже, на это не повлияла.

– Палатки здесь не разрешены, – сообщает он, – но есть хижины, которые они сдают в аренду. Выглядят как палатки, только больше и с деревянными полами.

Я это уже знаю. В первый раз, когда Калеб обманом заманил меня сюда, он заявил, что мы будем ночевать в роскошных апартаментах. Я собрала вещи, радуясь возможности уехать из Флориды, чего никогда не делала раньше, и гадала, будет ли в наших «апартаментах» камин. Когда мы приехали в парк, я огляделась с предвкушением в поисках нашего коттеджа.

– Где он? – спросила я тогда, вытягивая шею, чтобы заглянуть за деревья.

Все, что я видела, – это шатры, напоминающие индейские типи. Может, дома были дальше в лесу? Калеб тогда улыбнулся мне и остановил машину прямо перед одним из таких типи. Он рассмеялся, видя, как я побледнела.

– Я думала, мы будем жить в доме, – сказала я, скрещивая руки на груди.

– Поверь, Герцогиня, условия здесь роскошные. Обычно палатку приходится ставить самому, а пол – это просто тонкий брезент на земле.

Заворчав, я с несчастным видом уставилась на шатер. Он обманул меня. И все же, несмотря на мой изначальный ужас, это оказались лучшие выходные в моей жизни, и я навсегда стала зависимой от таких вот «роскошных условий».

– Пойдем купим меховые накидки, – возвращает меня в реальность Калеб, включая в машине обогреватель.

Я киваю, довольно глядя в окно.

В нескольких милях отсюда мы находим «Уоллмарт» и идем туда, оставляя Пиклз в машине. Калеб приобнимает меня за плечи, пока мы бежим к дверям. Люди пялятся на нас, как будто у нас торчат во лбу антенны. Некоторые из них одеты в шорты.

– Да тут же мороз, как на Северном полюсе, – говорю я Калебу, и он улыбается, как будто я сказала глупость.

– Не для них.

Я ужасно мерзну, хотя на улице по меньшей мере плюс десять, и размышляю о том, каково это – жить там, где идет снег. Я думаю спросить о снеге Калеба, но потом вспоминаю, что он об этом ничего не помнит.

Мы направляемся в отдел с одеждой. Калеб находит нам одинаковые толстовки с котятами, на которых написано: «Я котею от Джорджии».

– Мы покупаем это, – говорит он, бросая толстовки в тележку.

Я смотрю на них с ужасом и качаю головой.

– В этом невозможно хорошо выглядеть.

Он аккуратно трогает меня за нос.

– Ты будешь красивой даже в грязном мешке из-под картошки.

Я отворачиваюсь, чтобы спрятать улыбку.

Мы заполняем тележку нижним бельем, спортивными штанами и носками, а потом направляемся к отделу с едой.

К тому времени, как мы встаем в очередь перед кассой, у нас набрано еды на две недели вперед. Калеб достает свою кредитку и отказывается принимать от меня деньги. Мы натягиваем толстовки через голову рядом со стопкой бесплатных журналов в фойе и идем с сумками к машине.

– Завтрак, – говорит Калеб, бросая мне консервную банку с вареным арахисом.

Я кривлюсь в отвращении.

– Я точно видела «Макдоналдс» по пути. – Я бросаю банку обратно.

– Ни за что. – Он впихивает банку мне в руки. – Мы будем отдыхать на природе, как полагается. Ешь свой арахис!

– «Как полагается», – ворчу я. – Поэтому ты купил электрический обогреватель?

Он косится на меня, и я вижу улыбку, прячущуюся в уголках губ. Ему всегда нравилось, когда я дерзила в ответ.

Около девяти утра мы останавливаемся на подъездной дорожке и начинаем загружать припасы в палатку. Я сдираю с наших новых спальников ценники и раскладываю их на противоположных сторонах тесного помещения. Выглянув из палатки, вижу, как Калеб складывает дрова для костра. Понаблюдав мгновение, как его сильные руки тянут и толкают, я подтаскиваю спальники ближе друг к другу. Раз так вышло, лучше быть к нему так близко, как только возможно – пока это возможно.

Когда огонь занимается, мы берем по полуохлажденной банке с пивом и уютно устраиваемся на наших пляжных шезлонгах в радужную полоску.

– Так что? Это место кажется тебе знакомым? – спрашиваю я, поглаживая Пиклз по голове.

Он хмурится и отрицательно мотает головой.

– Нет. Но здесь здорово. Мне нравится быть здесь с тобой.

Я вздыхаю. Туше.

– Что ты собираешься делать со своей квартирой? – спрашивает он, не глядя на меня.

– Начну заново, видимо. Я не очень хочу об этом думать. Это вгоняет меня в депрессию.

Я открываю банку с вареным арахисом и достаю орех.

– Мы оба могли бы начать заново.

Он открывает еще одну банку пива и подносит к губам. Я молча за ним наблюдаю, ожидая, пока он продолжит.

– Отныне я буду делать все по-своему, – объявляет он. – Не знаю, кем я был до аварии, но, похоже, я был несчастен.

Я опрокидываю в себя остатки пива и вытираю рот рукой, размышляя, был ли он несчастен из-за меня. Возможно, вплоть до аварии он все еще переживал мое предательство?

Я думаю о Леа. Интересно, ждет ли она в его квартире, готовая вскрыть мою ложь, как гнилое яйцо. Может, мне стоит просто позволить этому случиться? Это все равно неизбежно. Я могла бы рассказать ему прямо сейчас, но потом мне придется ехать с ним обратно во Флориду. Восемь часов агонии. Я этого заслуживаю. Я открываю рот: правда горит на губах, умоляя выпустить ее наружу. Я могу быстро все сказать, а потом укрыться в палатке. Возможно, мне стоит позвонить Кэмми, чтобы она приехала за мной. Я смотрю на Калеба – тот встает и потягивается.

– Душ? – спрашивает он, почесывая грудь.

Я показываю на здание в центре зоны отдыха, похожее на смятую коробку из-под яиц. Это общая баня – там пахнет хлоркой. Калеб скрывается внутри, а я иду к машине, чтобы поискать собачий корм, который мы купили. Копаюсь в вещах на заднем сиденье, когда вдруг слышу какое-то гудение. Выпрямившись, заглядываю вперед. На панели с пассажирской стороны лежит телефон Калеба. Он вибрирует: я вижу на экране имя «Леа». Оглянувшись через плечо, я убеждаюсь, что парень все еще в душевой, и хватаю телефон.

Семнадцать пропущенных – все от Леа. Ого! Кажется, она готова вцепиться мне в горло. Вспомнив о своей разрушенной квартире, я вздрагиваю. Если Калеб увидит, сколько раз она звонила, то точно перезвонит ей. Он слишком заботливый, чтобы заставлять ее беспокоиться. Я закрываю глаза. Нельзя этого допустить. Так что я удерживаю кнопку выключения и смотрю, как гаснет экран. Затем сую телефон в карман.

– Оливия?

Я резко поворачиваюсь. Сердце бьется так быстро, что отдается даже в коленных чашечках. Калеб видел, что я сделала? Я открываю рот, чтобы оправдаться, когда он перебивает меня:

– Пойдем прогуляемся.

«Прогуляемся».

– Прогуляемся?

– Это тебя согреет. – Он протягивает мне руку, и я беру ее.

Я снова оттянула неизбежное. Пока мы гуляем, я сжимаю зубы. Весь этот сценарий с «едва-едва избежать опасности» начинает мне надоедать. Телефон Калеба оттягивает карман тяжелым грузом вины. Я молюсь, чтобы он не увидел, как тот оттопыривается, и всегда иду к нему противоположной от телефона стороной.

Позже, когда мы возвращаемся в палатку, я говорю ему, что мне нужно позвонить начальнице.

– Надо сказать ей, что я не выйду на работу в ближайшие несколько дней, – объясняю я.

– Ладно. Не торопись. Я, э-э… – Он показывает пальцем на подножие холма.

– Будешь бродить по округе? – смеюсь я.

Он гримасничает и уходит прочь. Дождавшись, пока он скроется из виду, я иду к озеру. Мои кроссовки отвратительно хлюпают по грязи.

Звонок Берни занимает всего минуту. Я кратко рассказываю про взлом и обещаю позвонить ей через несколько дней. Потом завершаю вызов и оглядываюсь через плечо. Калеба не видно. Я достаю его телефон из кармана и включаю его. Два голосовых сообщения. Я нажимаю на кнопку и прислоняю телефон к уху. Механический голос запрашивает у меня пароль. Черт! Я ввожу его дату рождения, но пароль неверный. Тогда я ввожу год его рождения и – бинго!

Первое сообщение:

«Калеб, это Леа. Послушай… нам правда нужно поговорить. У меня есть для тебя интересная информация касательно твоей новой подружки Оливии. Она не та, за кого себя выдает. Перезвони мне, как только сможешь. – Пауза. Потом: – Я люблю тебя».

Второе сообщение было оставлено через тридцать минут после первого:

«Это снова я. Я начинаю беспокоиться. Я у тебя дома, и ты как будто уехал куда-то в спешке. Мне правда надо с тобой поговорить, детка. Позвони мне».

Я морщусь и блокирую телефон. У нее есть ключ от его квартиры. Почему я не подумала о том, что у нее есть ключ? Она наверняка хозяйничала у него дома, пока он лежал в больнице после аварии. Маленькая шлюшка уже видела свое кольцо!

Я испепеляю телефон взглядом, обдумывая варианты. Кто-то должен исчезнуть. Или телефон, или я.

Я спускаюсь по грязному склону, ведущему к воде, и смотрю, как на гладкой поверхности пьяно танцуют комары.

– Леа, – я смотрю на телефон Калеба в руке, – не сейчас.

И бросаю телефон в воду.

– Оливия, ты не видела мой телефон?

Я сижу с банкой бобов, пытаясь управиться с дешевой открывалкой, которую мы купили. Я роняю их обе – и банку, и открывалку.

– Черт, – говорю я, отступая от коричневой массы, которая теперь ползет по земле к моим ногам.

Калеб берет другую банку из нашего запаса и открывает ее для меня. Потом опрокидывает содержимое в наш котелок.

– Можешь воспользоваться моим. Он там, на спальнике.

Калеб в два шага подходит туда, куда я показываю, и присаживается на корточки.

– Я мог бы поклясться, что оставил телефон в машине…

– Может, ты выронил его где-то в «Уоллмарте»? – предполагаю я, обернувшись через плечо.

– Ага…

Я задерживаю дыхание, пока он набирает номер, и молюсь, чтобы он звонил не Леа.

– Мам, – слышу я и облегченно обмякаю, прислонившись к Пиклз. – Нет, нет, я в порядке. Просто решил съездить кое-куда… Правда? Чего она хотела?

Я не подумала о том, что Леа могла позвонить его родителям.

– Ох, а она не сказала зачем? Ну, я вернусь через пару дней и поговорю с ней. Да, мам, уверен. Я тоже тебя люблю.

Я внимательно наблюдаю за его лицом. Он выглядит встревоженным.

– Эй, – говорю я, забирая у него свой телефон и засовывая его в сумочку. – Иди пофлиртуй со мной, пока я разогреваю бобы.

Схватив его за руку, я тяну его к огню.

Следующие четыре дня мы уютно сидим в палатке, даже когда температура падает до четырех градусов. Мы едим суп из консервов и спорим о том, чья очередь спать у электрического обогревателя. Когда снаружи темнеет, мы ставим шезлонги поближе друг к другу и заворачиваемся в одеяла, чтобы смотреть на костер.

Калеб все время вспоминает о том, что я так и не заполнила заявления в юридические школы, а я в ответ вспоминаю о том, что он так и не сделал предложение Леа. К тому времени, как мы заползаем в наши отдельные спальники ночью, мы оба глупо улыбаемся. Каждую ночь Калеб втягивает меня в диалог, от которого пальцы у меня на ногах покалывает даже через четыре пары носков.

– Оливия?

– Да, Калеб?

– Я буду сниться тебе сегодня?

– Заткнись.

А потом он смеется своим прекрасным сексуальным смехом.

Глава 11

Прошлое

– Ты меня любишь?

– Что, прости?

– Ты любишь меня? Это довольно простой вопрос. Или мне стоит задать его на другом языке? – Он перекатился на живот и навис надо мной. – M’aimez-vous? Mi ami?

Калеб, свободно говоривший на французском и итальянском, явно выпендривался. Трава подо мной щекотала мне спину.

Мы встречались к тому моменту ровно год, и я успешно избегала ответа на этот вопрос всеми возможными способами, включая прямое игнорирование. Но было трудно думать обо всех этих техниках уклонения, когда Калеб Дрейк был так близко от моего лица и внимательно смотрел на меня, не мигая. Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, подумала о миллионах голодающих детей в Африке. Мы отдыхали на природе в Джорджии, к моему неудовольствию. Я устала и вспотела, и на мне были вчерашние штаны. Мы находились здесь уже двадцать четыре часа: помимо этого дурацкого вопроса я получила только миллион укусов насекомых и ноющие мышцы.

– Когда я вернусь домой, то проспонсирую одного из тех детишек в Кении, – сказала я, почесывая колено. – Ну, из той рекламы про благотворительный сбор пожертвований.

Калеб молча смотрел на меня.

– Я… я… люблю… мороженое, – сказала я, ерзая под его взглядом. – И я люблю горячий душ и чистую одежду.

– Оливия? – сказал он предупреждающе.

– Калеб, – ответила я ему в тон.

Он нахмурился, и я отвела взгляд. Не то чтобы я тут была одна такая – он тоже не говорил мне, что любит меня, хотя частенько задавал этот вопрос.

– Почему ты все время меня об этом спрашиваешь? – Я вздохнула, срывая травинку с земли.

Я начала рвать ее на мелкие кусочки и бросать их на ветер.

– Почему ты никогда не отвечаешь?

– Потому что это сложный вопрос.

– На самом деле все просто – или «да», или «нет». С вероятностью в пятьдесят процентов ты ответишь правильно.

Если бы это было так просто… Любила ли я его в тот момент? Я любила его с первой встречи – с того самого момента, как наши жизни впервые пересеклись. Но не могла сказать ему об этом: я не знала как. Каждый раз, когда я пыталась, слова застревали у меня в горле.

– Ты давишь на меня. – Я оттолкнула его и села, отряхивая руки о штаны.

Калеб вскочил. Заметался по поляне. Потом остановился и посмотрел на меня, явно закипая.

– Я никогда на тебя не давил.

Я побелела. Это правда. Было некрасиво с моей стороны сказать подобное двадцатитрехлетнему парню, который никогда не жаловался, что его девушка всегда останавливается на поцелуях.

– Ты пытаешься заставить меня сказать то, что я сказать еще не готова, – выдавила я, отводя взгляд.

– Я пытаюсь выяснить, к чему мы движемся, Оливия. Я уже знаю, что ты меня любишь.

Я шокированно уставилась на него, но он только пожал плечами.

– А вот то, что ты не можешь сказать об этом, – это проблема. Я тебя люблю.

Моя нижняя губа задрожала, как бы жалко это ни выглядело. Грудь сдавило, дышать стало тяжело. Он любил меня.

– Ты не можешь сказать это, потому что не доверяешь мне. А если ты мне не доверяешь, то я не могу быть с тобой.

В груди мгновенно поднялась паника. Он что, угрожал мне?

Калеб все еще нависал надо мной, так что я встала. Разницы, правда, большой не было – он выше меня сантиметров на тридцать.

– Я ненавижу тебя, – сказала я.

Он рассмеялся.

– Ты ведешь себя, как ребенок. Я не буду сейчас с тобой спорить.

И он ушел, оставляя меня озадаченно и радостно переваривать новую информацию.

Он любил меня. Я упала обратно на траву и улыбнулась, глядя в небо.

Позже, когда я устала хандрить у озера, я вернулась в нашу палатку и угрюмо села там. Калеб так и не пришел, а мне хотелось есть. Я копалась в наших припасах, когда он зашел в палатку, отогнув полог. Наши взгляды встретились, и я выронила пакет с кренделями, который держала. Что-то было не так: на его лице читалась решимость. Он что, собирался порвать со мной прямо сейчас? Я приготовилась к разговору и начала перебирать мысленно все нехорошие вещи, которые могла бы сказать ему в ответ.

– Ты избалована.

– Я сирота, – заметила я. – Кто меня избаловал?

– Я тебя балую. Я прощаю тебе слишком многое. Я даю тебе слишком много свободы, и ты этим пользуешься.

– Я не твоя собственность, чтобы ты «давал мне свободу», – возразила я, злобно щурясь. – Только мудаки так выражаются.

Я отвернулась, но он схватил меня за запястье и притянул обратно.

– Ты принадлежишь мне, – сказал он, прижимая меня к груди и удерживая.

Я уставилась на него, потрясенно открыв рот.

– Нет. – Я мотнула головой, уже не уверенная в том, о чем именно мы говорим.

Мои запястья были такими узкими, а ладони, сжимавшие их, такими большими, что я даже не пыталась вырваться.

– Отпусти.

Он прижал меня крепче. Мы были так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице.

– Кому же ты тогда принадлежишь? – спросил он с вызовом.

– Самой себе. Не тебе и не кому-то еще… никогда.

Я чувствовала себя капризной и глупой, но все равно задрала подбородок, упрямо глядя на него.

Взгляд Калеба был холодным и жестким. Он рассмеялся своим глубоким гортанным смехом.

Затем он посмотрел мне в глаза и сказал:

– Значит, ты хозяйка своего тела, так?

– Да! – выплюнула я.

Во мне кипел гнев, похожий на лаву. И я готова была его выпустить.

– Тогда ты без проблем сможешь его контролировать, – закончил он.

Я сердито и непонимающе на него уставилась.

– Что?

Он отпустил мои руки – вернее, оттолкнул их прочь, но не успела я сдвинуться с места, как он обхватил меня за талию и притянул к себе.

Он поцеловал меня. Этот поцелуй отличался от прочих: его рот яростно атаковал мой. Он контролировал каждое движение моих губ: я не смогла бы ответить на поцелуй, даже если захотела бы.

Я попыталась оттолкнуть Калеба, но бесполезно: он был словно скала. Мое тело начало пульсировать в ответ на его прикосновения. Ощущения были такими интенсивными, что, казалось, сейчас меня разорвет на части.

Привыкнув к ритму поцелуя, я наконец начала отвечать: давление против давления, укус в ответ на укус. Но он оторвался от моих губ как раз тогда, когда я уже приспособилась, и, схватив меня за волосы, заставил наклонить голову, чтобы получить доступ к моей шее.

Затем он отстранился. На секунду я подумала, что победила. Но, вместо того чтобы отойти, он схватил меня за воротник футболки – и одним движением разорвал ее сверху донизу. Мои безвольно повисшие руки не смогли ее поймать: футболка упала на пол. Я неверяще на него уставилась. Тогда он схватил меня снова, целуя мои плечи, касаясь губами ключиц. Быстро расстегнул мне лифчик – ноги у меня подогнулись. Наклонившись, чтобы подхватить меня, он уложил меня на спину, нависая сверху. К этому моменту я уже не пыталась сопротивляться. Мой мозг прекратил работать и искать поводы для побега. Я была полностью поглощена происходящим, и на этот раз я даже не возражала.

– Ты все еще контролируешь ситуацию? – спросил он в мои волосы, пока его руки гладили мои бедра.

Обняв его, я кивнула ему в шею. Конечно, я все контролировала. Я просто приняла сознательное решение продолжать то, что сейчас происходило. Я отчаянно хотела, чтобы он просто заткнулся и приступил к делу.

– Останови меня, – сказал Калеб. – Если ты контролируешь ситуацию, то останови меня.

Его рука была между моих бедер, и останавливать его – последнее, чего я хотела. В ответ я впилась в его руки ногтями. Калеб схватил мои спортивные штаны за пояс и стянул их вниз. Все было как в тумане – все, кроме одного.

– Кто владеет тобой? – сказал он.

Что? Разве мы уже не оставили эту тему?

Я открыла глаза и посмотрела на него. До меня начало доходить. Калеб был все еще полностью одет, пока я лежала на полу в одних трусах. Я утратила контроль. Он играл со мной. Я позволила телу расслабиться и вгляделась в его лицо.

– Кто владеет тобой? – повторил он уже мягче, кладя ладонь мне на грудь – точно туда, где билось сердце.

Он был прав. Он владел моим сердцем и каждым кусочком моего тела. Он не был шовинистом, просто пытался что-то мне сказать. Я подумала о том, чтобы снова начать упрямиться, но взрослый во мне наконец подал голос.

– Ты.

Он перестал двигаться. Я чувствовала, как тяжело он дышит. Мы находились щека к щеке, его руки лежали вдоль моего тела. Одним резким движением он вскочил и приземлился на ноги, как кот.

– Спасибо.

Поправив воротник, он вышел из палатки и оставил меня – на полу, в одних трусах.

Я расплакалась.

Глава 12

Настоящее

– Там что, минус шесть снаружи? – дрожа, я растираю плечи.

Это наш последний день здесь, и в животе у меня скрутился тугой комок ужаса.

– Скорее, плюс десять, – говорит Калеб, вручая мне стаканчик с кофе.

Нахмурившись, я возвращаюсь в палатку, чтобы собрать вещи. Я складываю одежду, когда слышу его голос:

– Оливия, нам надо поговорить.

Я с подозрением оглядываюсь через плечо. Он теребит кольцо на своем большом пальце – это всегда плохой знак. Я вздыхаю. Неужели он узнал про свой телефон?

– Конечно, давай.

Я балансирую на грани катастрофы. Наше с ним время утекает сквозь пальцы, как песок. Я вспоминаю предупреждение насильника у музыкального магазина: «Красное небо – к беде».

Красное, красное, красное… как волосы Леа.

Я следую за Калебом наружу, все еще держа свой кофе. Он прислоняется к капоту машины.

– Что такое? – Я пытаюсь звучать непринужденно, прислоняясь рядом.

– Что происходит, Оливия? Что мы делаем?

– Отдыхаем на природе, – говорю я.

Он не улыбается в ответ. Что он хочет от меня услышать? Что мне безопасно говорить?

– Мы… я не знаю, Калеб. Что ты хочешь, чтобы я сказала?

Он качает головой, выглядя разочарованным. Я должна рассказать ему о своих чувствах? Прежде чем я успеваю открыть свой лживый рот, он меня опережает:

– Ты правда ничего не можешь сказать? – спрашивает он.

Я мотаю головой. Почему я всегда лгу? Это как болезнь.

– Ладно…

Он поступает неожиданно: вместо того чтобы надавить сильнее, начинает собирать вещи: спальники, одежду, Пиклз. Все это он бросает в машину, одно за другим, и все, что я могу, – это наблюдать с открытым ртом. Но опять же – что я могу сказать?

«Я хочу быть с тобой, Калеб. Эти несколько дней были для меня как сон. Я люблю тебя с каждой секундой все больше».

Меня загнали в угол. Я неохотно сажусь в машину, грея холодные руки под мышками. Калеб включает музыку на всю громкость и игнорирует меня. Я ужасно злюсь. Я думаю обо всем том, что могу сказать, чтобы его побесить, но я слишком труслива, чтобы высказать это вслух. Прежний Калеб был довольно вспыльчив, и если этот парень унаследовал его характер, я не хочу это выяснять.

Холмы превращаются в плоскость, а Джорджия перетекает во Флориду.

Я убавляю громкость музыки, пока мы кружим по Талласси, и поворачиваюсь к парню.

– Калеб… поговори со мной.

Желвак на его челюсти дергается, но больше он никак не реагирует.

– Пожалуйста, поговори со мной, – прошу я. Это будет сложнее, чем я думала. Новая тактика: – Почему ты вдруг стал таким чувствительным? Я не говорю того, что ты хочешь услышать, и ты сразу обижаешься?

Это работает. Он сворачивает с трассы направо в последнюю минуту. Я слышу, как Пиклз ворчит на заднем сиденье, когда ее бросает вбок по салону.

Мы в какой-то глуши, вокруг только деревья и дорога. Калеб въезжает в ворота – впереди, кажется, парк. Тут есть только три парковочных места, и сейчас они все пустые. Он встает на одно из них и дергает тормоз. Это место реально жуткое. Я нервно ерзаю, глядя на Калеба.

– Что мы делаем? – спрашивает он снова.

– Я…

Я смотрю в окно, отчаянно желая сбежать. Он пытается заставить меня говорить о своих чувствах – а я не способна на это со всей своей ложью. Несмотря на страх темноты, я выскакиваю из машины.

– Куда это ты направилась? – спрашивает он требовательно, открывая дверь и следуя за мной.

Я не успеваю закрыть дверь: он подходит ко мне и преграждает дорогу. Я пытаюсь обойти его, но он прижимает меня к двери своим телом, уперев руки по обе стороны от моей головы. Мы стоим лицом к лицу. Он явно зол.

– Что. Мы. Делаем? – спрашивает он снова.

Я извиваюсь, но бежать некуда. Я кладу руки ему на грудь. Почему он вообще пытается это из меня выдавить? Клянусь, это все тот же Калеб, а не милый, нежный олененок, с которым я имела дело в последнее время.

– Ладно, ладно! Но сначала тебе нужно перестать вторгаться в мое личное пространство…

Он отстраняется на несколько сантиметров, и я пользуюсь этим, чтобы поднырнуть у него под рукой.

Игнорируя его оклик, я концентрируюсь на том, чтобы продолжать идти. Я направляюсь в полную темноту, но это лучше, чем альтернатива. Мне нужно подумать. Я иду, пока не перестаю слышать шум машин на трассе. Я в лесу – нет, я в апельсиновой роще. Я узнаю запах белых цветов, усыпавших деревья: они пахнут как Калеб, конечно, потому что все в моей чертовой жизни должно касаться Калеба. Я пинаю дерево.

Я слышу шаги за своей спиной, так что останавливаюсь. Раз так вышло, можно и рассказать ему все прямо сейчас. Я расправляю плечи и готовлюсь к ссоре.

Калеб выходит из темноты, как прекрасный призрак. Увидев меня, он останавливается. Мы смотрим друг на друга, и я скрещиваю руки на груди.

– Что мы делаем? – повторяю я его вопрос. – Я пытаюсь сбежать от своей несчастной одинокой жизни. Я… – Я делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить: – Я – лгунья и плохой человек. Я солгала тебе, я…

Ровно за три секунды Калеб сокращает расстояние между нами. Прижимает меня к дереву – я охаю от неожиданности. Его лицо – в нескольких сантиметрах от моего, его руки упираются в ствол дерева, отрезая мне пути побега.

– Прекрати, – говорит он. – Просто прекрати.

Я смотрю ему в глаза. Затем отвожу взгляд. Почему с ним так сложно? Я просто хочу уже рассказать ему все…

– Смотри на меня, – требует он.

Я смотрю.

– Ты ищешь оправдания и играешь со мной в игры, – произносит он.

– Нет, я…

– Да. Играешь. Меня не волнует, что ты сделала. Просто скажи мне, что ты чувствуешь.

Он кажется таким сердитым. Я вжимаюсь в дерево, пока не начинаю чувствовать, как кора впивается мне в спину. Он хочет честного ответа, но я почти уверена, что для этого надо быть честным человеком. Я облизываю губы и думаю… думаю. У меня миллион мыслей в день, и все они – о Калебе. Все, что мне нужно, – это высказать одну из них вслух.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Он не выглядит удивленным.

– Что еще?

Его губы – все, что я вижу. Такие чувственные и пухлые. Дыхание становится предательски частым.

Если я наклонюсь еще немного вперед, наши губы соприкоснутся. Но по опыту знаю: он не даст мне того, что я хочу, пока я не дам ему то, что хочет он.

Мое упрямство дает о себе знать. Я отворачиваюсь. Но он возвращает мою голову в прежнее положение, надавив пальцем на подбородок.

– Оливия… – предупреждает он.

Его глаза вот-вот просверлят во мне дыры. Я чувствую кончиками пальцев жар его груди: его сердце бьется так же часто, как мое.

– Скажи это, Оливия. Хоть раз – просто скажи это, черт побери.

Он выжидающе смотрит на мои губы. Я думаю о том, чтобы снова соврать. Мне не нравится его внезапная прямота. Меня полностью устраивало играть в игры.

– Я хочу… чтобы ты… – я ищу верное слово, но не могу найти его. – Может, ты сначала поцелуешь меня, а уж потом посмотрим, что я чувствую?

Он высовывает кончик языка между зубами. Смотрит на мой рот, словно размышляя. Я с трудом держусь на ногах. Он перемещает руки – одно предплечье теперь упирается в дерево над моей головой, а другая рука обвивает меня за талию.

Мы стоим лицом к лицу, соприкасаясь лбами. Я тяжело и часто дышу в предвкушении. Я вся сплошное клише – бабочки в животе, щекотка и жар, сливающиеся в сильнейшее желание, которое я когда-либо ощущала.

Я комкаю в пальцах его футболку.

– Чего ты ждешь?

Глупый любитель рыжих!

Он прищуривается, и я хочу зацеловать морщинки в уголках его глаз. Голос его звучит хрипловато и уязвимо, когда он говорит:

– Если я поцелую тебя, то уже не остановлюсь.

Я закрываю глаза. Это угроза, но хорошая.

– А я и не стану просить тебя остановиться, – шепчу я ему в губы.

В тот момент, когда я чувствую прикосновение его губ к своим, я хочу умереть. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, прежде чем отстраниться. Убрав руки с его груди, я обнимаю его за шею.

– Ты сказал, больше никаких игр.

Он улыбается мне в губы. Я стою на цыпочках, прижимаясь к нему. Один нежный поцелуй… второй… еще один легкий укус; его поцелуи похожи на него самого. Он любит дразнить, чередуя быстрый и медленный темп, жесткость и мягкость. Я уже почти привыкла к его ритму, когда его язык скользит мне в рот. Я постыдно ахаю. Он улыбается снова, и это так сексуально, что я целую его активнее.

Еще несколько невесомых поцелуев, а потом он атакует в полную силу. Наши рты сталкиваются, как две яростные грозовые тучи. Его руки движутся вверх по моему животу.

Я атакую в ответ, потому что я тоже зла. Я целую его за все то время, когда мне не удавалось его поцеловать, и за все то время, когда он целовал Леа вместо меня. Я целую его, потому что я все разрушила, а могла бы целоваться с ним вот так каждый день. Он отстраняется, чтобы поцеловать чувствительное место в основании шеи.

– Оливия, – говорит он мне на ухо.

Меня пробирает дрожь. Когда его голос становится таким низким, я знаю, что он серьезен. Мы оба тяжело дышим.

– Ты любишь меня?

Я замираю. Мурашки бегут по спине. Он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

Я знаю, что, если не отвечу ему, он уйдет. Я так хочу быть с ним честной, сказать ему, как давно я уже его люблю, и почему я люблю его – но все, что я могу, это слабо прошептать «да» в ответ.

– Скажи это, – говорит Калеб.

Я скрежещу зубами. Он встряхивает меня.

– Скажи!

Откуда он знает, что это правда?

– Я люблю тебя! – кричу я ему в лицо.

Он выглядит так, как будто его ударили. Теперь я чертовски зла.

Я тянусь к его поясу и резко расстегиваю пуговицу у него на джинсах. Он этого не ожидал.

Он застывает – все его тело напряжено. Я целую его, стараясь расплавить сопротивление. Это работает. Он обрушивается на меня, как потоп. Отстранившись от моих губ, он снимает с себя рубашку и возвращается так быстро, что мне едва хватает времени отдышаться.

Я осторожно его касаюсь. Мышцы напряжены под кончиками моих пальцев. Он так прекрасен – широкие плечи, узкая талия. Я неуверенно убираю руки. Калеб хватает меня за запястья, не позволяя разорвать касание. Он – эксперт, а я – новичок, и это очевидно нам обоим. Он задает темп, полностью контролируя ситуацию. Стянув с меня футболку, он целует мои плечи, расстегивает лифчик. Я переступаю через свои штаны. Он отходит на шаг.

Затем смотрит на меня. Это настоящая пытка. Дикий и маскулинный момент – и я позволяю ему насладиться этим, потому что не позволяла прежде. Я чувствую себя выставленной напоказ. Я никогда никому не разрешала увидеть меня обнаженной.

Налюбовавшись, он притягивает меня к себе.

– Боже, Оливия, – говорит он мне в шею.

Я вся вспыхиваю. Я не знаю, что значат эти слова. Отстранившись, я смотрю на его лицо. Его взгляд изменился: больше там нет ни спокойствия, ни веселья. Я вижу лишь потребность и похоть. Я так этого боюсь.

Одним плавным движением он укладывает меня на прохладную траву. Воздух пахнет апельсиновыми цветами. Я прижимаюсь к нему в ожидании.

Он аккуратно входит в меня. Мы смотрим друг другу в глаза: мои распахиваются все шире с каждым сантиметром: я не знала, что это будет вот так. Мне хочется застонать. Я хочу впиться ногтями в его спину и обхватить ногами, но я слишком гордая для этого. Он завороженно наблюдает за моим лицом.

Он следит за моей реакцией, но она внутри, там, где он не видит… там, где я ее старательно прячу.

Он движется назад, затем снова вперед. Посасывает мою нижнюю губу. Смеется мне в рот. Я отклоняю голову, чтобы посмотреть на него.

– Значит, ты из того типа девушек.

Я не знаю, о чем он. Не уверена, что меня вообще волнует – мне слишком хорошо.

Схватив меня за запястья, он прижимает их к земле у меня над головой.

– Расслабь ноги.

Впервые в жизни я делаю то, что велено. Внезапно ощущения становятся еще лучше. Я сжимаю губы и отворачиваю от него лицо, чтобы спрятаться. Он касается зубами моего уха – мурашки бегут у меня по телу.

– Смотри на меня, – голос его звучит хрипло.

Я смотрю. Он движется резче. Дыхание у меня сбивается. Еще резче… и я дышу, как будто пробежала марафон.

– В тебе так хорошо.

Это меня добивает. Что-то вроде стона теряется в его ключицах, когда я прижимаю лицо к его груди. Его внезапно осеняет.

– Значит, вот так я заставлю тебя стонать?

После этого он говорит по-настоящему грязные вещи мне на ухо. Он нашел мою слабость. Я издаю звуки, о которых буду жалеть до конца своей жизни.

Я чувствую, что скоро кончу, но не хочу, чтобы это заканчивалось. Он полностью контролирует мои разум и тело. Мне не нравится это ощущение. Когда он наклоняет голову к моему плечу, я пользуюсь возможностью, чтобы перевернуть нас обоих и оказаться сверху. Он позволяет мне управлять нашими движениями еще несколько минут, прежде чем схватить меня за бедра. В эту игру могут играть двое. Я наклоняюсь, чтобы прошептать ему на ухо:

– Сильнее, Калеб… и не смей вытаскивать…

Он закрывает глаза, впиваясь пальцами в мои бедра. Я праздную маленькую победу, пока он не переворачивает меня обратно на спину.

– Я и не планировал.

Мой оргазм ставит точку в его предложении. Я не издаю ни звука.

Мы не говорим по пути домой. Калеб помогает мне убрать беспорядок в квартире. Мы заполняем десять больших мусорных пакетов тем, что было раньше моей жизнью, собирая осколки разбитых тарелок и стаканов в один пакет, а обрывки одежды – в другой.

Мы работаем в тишине, пока на фоне тихо играет радио. Я постоянно прерываюсь, чтобы подумать о том, что произошло в апельсиновой роще.

Поднимая фотографию Томаса Барби в сломанной рамке, я чувствую соленые слезы на губах. Это просто фото, но оно было моим, и я его любила. Однако я не успеваю его выбросить – Калеб спасает фото у меня из рук и откладывает в сторону.

– Это еще можно исправить, – говорит он, проводя пальцем вдоль моей щеки.

Когда я нахожу осколки антикварной фарфоровой фигурки, принадлежавшей моей бабушке, я запираюсь в ванной, чтобы поплакать. Калеб, чувствуя важность раскрашенной вручную пастушки, оставляет меня в покое и тайно избавляется от всех осколков, кроме лица фигурки, которое чудесным образом осталось нетронутым. Я нахожу его позже, завернутое в салфетку и уложенное в коробку с другими едва-едва уцелевшими вещами, которые, как он думает, я захочу оставить.

Когда все, что было моим, разложено в десять мусорных мешков у входной двери, Калеб обнимает меня и уходит. Я прислоняюсь к окну, глядя на парковку, и смотрю, как он идет к машине. Мне ужасно одиноко. Мои легкие как будто перестают работать. Я надавливаю ладонями себе на виски, сжимая голову. Я не могу так. Я не могу больше лгать. Он слишком хорош. Он не заслуживает моей гнилой натуры, он заслуживает услышать правду от меня, а не от Леа.

Я бегу к двери и открываю ее настежь.

– Калеб, подожди!

Он уже у машины, но останавливается и оборачивается.

Я бегу к нему, даже не заботясь о том, что на мне из всей одежды – только старая футболка, и обнимаю его с разбега.

– Прости, что я такой ужасный человек, – говорю я, прижимаясь лицом к его груди. – Прости меня.

– О чем ты? – Он приподнимает мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть на него. – Ты хороший человек.

– Нет, нет. Это не так. – Я яростно мотаю головой. – Я ужасно испорченная.

Он улыбается, гладя меня по спине, как будто я ребенок. Затем наклоняется, касаясь моей шеи губами. Он целует меня легко и интимно.

– Почему ты все время об этом твердишь? – Он мягко смеется. – Ты мне нравишься, Ужасно Испорченная.

Он начинает двигаться в ритме какой-то беззвучной песни, и я танцую с ним. Голые ноги холодит ночной воздух, а его теплая рука согревает мне спину. Мы переплетаем пальцы.

– Вот что для меня важно, Оливия.

– Ты передумаешь, – говорю я убежденно. – Когда ты… поймешь, кто я.

– Я уже знаю, кто ты.

Я качаю головой. Глаза щиплет от неизбежных слез.

– Ты ничего не знаешь.

– Я знаю все, что мне нужно знать. Тише.

Так что я затыкаюсь, проглатывая свое признание… снова. Времени все меньше, правда жжет меня изнутри. Но прямо сейчас он напевает Yellow группы Coldplay, и мы танцуем под открытым небом, в последний раз обнимая друг друга. Пусть Леа скажет ему. Я останусь трусихой.

Позже той ночью я сушу волосы полотенцем, стоя в халате, когда слышу громкий стук в дверь. Отбросив полотенце, я открываю дверь нараспашку, ожидая увидеть Калеба.

– Привет, Оливия.

Леа.

Она непринужденно улыбается, как будто мы давние друзья.

– Какого черта? – спрашиваю я больше у себя, чем у нее.

Она кажется позабавленной. Я пропускаю ее в дом.

Леа играется с волосами, накручивая одну прядь на молочно-белый палец. Буднично проходит по квартире, разглядывая комнату.

– Ты успела прибраться.

Я поднимаю брови. Мне скучно. Если она пришла за противостоянием, то я в этом не заинтересована.

– Ну? – говорю я. – Чего ты хочешь?

– О, я здесь, чтобы заключить с тобой сделку. – Она выжидающе смотрит на меня, сузив глаза.

От нее разит дорогим парфюмом и новой одеждой. Я смотрю, как она присаживается на подлокотник моего дивана, как будто диван недостоин того, чтобы она села на него по-настоящему.

Она выглядит здесь как китайская фарфоровая фигурка в ломбарде. Я подхожу к Леа и смотрю ей в глаза.

– Говори, зачем пришла, и выметайся, – требую я.

Она прочищает горло – тихий щебечущий звук – и складывает руки на коленях.

– Ты уже наверняка поняла, что у меня в руках оказался кое-какой компромат.

– Я поняла, что ты украла мои письма и фотографии, да, – отвечаю я.

– С твоей стороны было довольно умно провернуть подобное с Калебом. – Она достает именной портсигар из сумочки и открывает крышку. – Он упоминал, что ты манипулировала им еще тогда, в колледже, когда вы только начали встречаться. Но все равно – я поражена!

Она постукивает сигаретой по ладони и проводит большим пальцем вдоль колеса зажигалки. Джим делал так же. Я больше не очарована этим процессом.

– Ты как застарелая простуда, Оливия, – все никак не уходишь. Но ты уйдешь. И оставишь меня и моего жениха в покое.

– Он такой же твой жених, как мой, – огрызаюсь я. – Насколько я знаю, в его ящике с носками лежит обручальное кольцо, которое он не планирует дарить тебе.

С удовлетворением я наблюдаю, как она бледнеет.

– Если бы не авария и если бы не ты, я бы уже давно носила это кольцо. А знаешь почему? Потому что он выбрал меня – он бросил тебя и теперь со мной. Ты для него – всего лишь способ отвлечься. Ты ничего не значишь для настоящего Калеба.

Она тяжело дышит, в ее глазах – огонь, похожий на ее дурацкие волосы.

Порох вспыхивает у меня в венах. Она ничего о Калебе не знает. Он влюбился в меня первый. Я причинила ему наибольшую боль. Нас с ним прочно связывали разбитые сердца, слезы и сожаления. Клянусь богом, эта связь прочнее, чем все, на что она может с ним надеяться.

– Если ты считаешь меня такой незначительной, почему ты здесь?

Она задумывается.

– Я здесь, чтобы предложить тебе выход.

Я с подозрением смотрю на ее алые губы, обхватывающие кончик сигареты.

– Я слушаю.

– Если Калеб узнает, что ты им воспользовалась… что ж, ты наверняка и так понимаешь, что произойдет. – Она стряхивает пепел на мой изуродованный кофейный столик. – Но если ты прекратишь встречаться с ним, если просто исчезнешь, то я ему не скажу.

– Ты «не скажешь ему»? – Я передразниваю ее детсадовский набор слов и закатываю глаза. – Он все равно узнает, что я сделала, когда память вернется. Какая разница, скажешь ты ему сейчас или он узнает позже?

– Ты сможешь уйти сама, по своему выбору. Сохранить подобие достоинства. Подумай об этом, дорогая: когда он узнает о твоей маленькой лжи, ты будешь унижена. Будет скандал со слезами и взаимными ранами, которые еще долго не заживут. Не пойми меня неправильно, мне совершенно на тебя плевать – я всего лишь хочу защитить Калеба.

– Почему-то мне сложно поверить, что ты думаешь только о его благе, – говорю я прямо.

Она встает, роняя окурок от своей «Чарльстон» на мой ковер, и тушит его ногой.

– Это ты здесь эгоистичная сука, Оливия. Не путай. Я бы никогда с ним так не поступила. Никогда!

Ее слова жалят меня своей правдивостью. Даже эта девушка-опухоль никогда не обманула бы того, кого любит. Я так напугана ее словами, что делаю к ней угрожающий шаг.

– Когда я встретила его, он все еще страдал от боли, которую ты ему причинила. – Леа обвиняюще показывает на меня пальцем. – У меня ушел целый год, чтобы убедить его, что ты того не стоишь. Год! – шипит она. – Ты – всего лишь мусор, и я ни за что не позволю тебе приблизиться к нему! Ты меня поняла?

Я понимаю. Может, если бы я сражалась за него так же яростно, как она, мы до сих пор были бы вместе.

Я вздыхаю. Если я откажусь, она пойдет сейчас прямо к нему со своими доказательствами. Конечно, я могу рассказать ему в ответ про мою разрушенную квартиру и про ее шантаж, но даже так ее преступление не перевесит моего. Я – диарея, а она – всего лишь несварение. И что насчет Калеба? Он точно отвергнет Леа, если узнает об этом, но тогда он останется в одиночестве. Каким бы монстром я была, если бы снова позволила ему так страдать? Особенно – просто назло Леа. Если я исчезну, он в итоге просто забудет обо мне. Как уже забыл прежде.

Я решаюсь.

– Ладно. Выметайся.

Я подхожу к двери и открываю ее, не глядя на Леа. Я хочу, чтобы она ушла – из моего дома, из моей жизни. Никого на свете я не ненавидела больше, чем ее, – может, только себя саму. Она медлит по пути к выходу и смотрит мне в глаза. Как стерва – стерве.

– Я всегда побеждаю. – Она бросает мне под ноги конверт и уходит.

Я захлопываю дверь и пинаю ее. Хожу по квартире кругами, выкрикивая вслух каждое бранное слово, которое могу вспомнить. Пришло время оставить все это в прошлом. Мое сердце как будто вот-вот разорвется от боли. Я обессиленно соскальзываю спиной по стене и прижимаю колени к груди. Мне нужно убираться отсюда. Из этого места, где все напоминает о Калебе. Вот оно, решаю я.

Я уеду отсюда и никогда не вернусь.

Глава 13

Прошлое

Я была представлена гадюке, которую Калеб называл «мамой», в первый день сентября, всего через пару месяцев после нашей первой годовщины. Мы остановились у двухэтажного здания в колониальном стиле около четырех часов. Я тут же начала нервно заламывать руки. Калеб припарковался рядом с огромным фонтаном, грубо плевавшимся водой в мою сторону. Я отвернулась, уже чувствуя себя униженной.

– Это просто статуя, Герцогиня, – сказал Калеб, улыбнувшись при виде моего лица. – Она не кусается. Я несколько раз нырял в этот фонтан пьяным, так что знаю, о чем говорю.

Я слабо улыбнулась и обошла машину с другой стороны, чтобы не смотреть на статую.

Калеб подхватил меня под локоть, когда мы подошли к двери. У меня создалось ощущение, что он опасается моего побега. Я и правда хотела сбежать.

Когда дверь открылась, я смогла на мгновение увидеть, что его мать на самом деле обо мне думала. Мы застали ее врасплох – возможно, приехали на пару минут раньше, чем она ожидала. Нахмурившись, она явно о чем-то только что спорила с мужем. Я заметила, как тот бросил на нее неодобрительный взгляд, и интуитивно поняла: они говорили обо мне. Но за несколько секунд напряжение, висевшее в воздухе, словно замели под ковер, и они оба улыбнулись нам с Калебом, приветствуя в своем доме. Я стояла в стороне, как забытый аксессуар, пока Калеб обнимал мать и целовал ее в щеку. И даже гладя его по волосам и вслух восхищаясь тем, какой он красавец, она продолжала оценивать меня: я чувствовала ее неприязнь. Ее взгляд прошелся по моим волосам и моему лицу, пока она вежливо ожидала, когда Калеб меня представит. Наконец парень похлопал отчима по спине, по-мужски выражая привязанность, и повернулся ко мне.

– Это Оливия, – сказал он.

Я робко улыбнулась, выступая из-за его широких плеч.

Дорогая Матушка оглядела меня, как гниющий каркас, и вышла вперед, чтобы пожать мне руку. Меня раздражала ее беспричинная неприязнь. Я хотела ее одобрения. Я хотела этого так же, как хотела Калеба.

– Калеб, ты нашел себе самую прелестную девушку во всей Флориде, – сказал его отчим, подмигивая мне.

Я расслабилась.

– Очень приятно наконец с тобой познакомиться, – сухо кивнула его мать.

Я заметила, как Калеб переводит взгляд с матери на меня, и мысленно поморщилась. Он знал. Я стыдливо посмотрела на свои туфли. Они были куплены специально для этого случая. Хотела бы я лучше скрывать от Калеба некоторые вещи. Хотела бы я купить более дорогую обувь.

– Ужин почти готов, перейдем на кухню? – Она жестом велела следовать за ней, слегка крутанув запястьем.

Путь до кухни был пыткой. Я чувствовала себя изгоем. Мать и сын шли передо мной, взявшись под руки: она хихикала от каждой его фразы. Отчим Калеба исчез сразу после объявления ужина и появился снова, только когда мы уже расселись за столом. Я с горечью подумала: заметят ли они вообще, если я исчезну?

Я напряженно сидела на стуле, пока отчим Калеба задавал вежливые вопросы о моей учебе, а мать семейства разглядывала меня, как индейку на День благодарения. Люка, как все ее называли, была метр пятьдесят ростом, с длинными светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Она казалась скорее старшей сестрой Калеба, чем его матерью, и я подозревала, что за это стоит благодарить целую команду пластических хирургов. Она была красивой, породистой женщиной, которая на все имела свое мнение. Я не сомневалась: она считала, что я недостаточно хороша для ее сына.

– Чем занимаются твои родители, Оливия? – спросила она меня, аккуратно откусывая свой кусочек ягненка.

Я никогда не ела ягненка и сейчас пыталась размазать по куску мяса яркое мятное желе.

– Оба моих родителя мертвы, – ответила я.

Следующего вопроса я всегда ожидаю с ужасом.

– Ох, очень жаль это слышать. Могу я спросить, как они умерли?

Я смотрю на ее жемчужное ожерелье и кремовый брючный костюм. Я хочу сказать «нет, не можете» тем же презрительным тоном, которым она говорит со мной.

Но ради Калеба я держу язык за зубами.

– Мой отец совершил самоубийство, когда мне было одиннадцать, а мать умерла от рака поджелудочной во время моего выпускного класса. Пока они были живы, мама работала учительницей пятых классов, а отец просто перескакивал с одной работы на другую.

Люка осталась невозмутимой, но я заметила, как слегка напряглись мышцы на ее руке, сжимающей ножку бокала. Я была отбросом общества, пятном на ее светской репутации. Мысль о том, что я могу стать ее невесткой, причиняла ей неподдельные страдания.

– Как ты справилась? – Она выглядела искренней на этот раз, даже милой. Я увидела в ней то, что видел Калеб, – хорошую мать.

– Вы будете удивлены, узнав, как может приспособиться человек, когда у него нет другого выбора.

Калеб сжал мою руку под столом.

– Наверное, тебе пришлось нелегко, – сказала она.

– Да.

Я закусила губу – теперь мне хотелось плакать. Я реагировала на доброту, как фруктовая муха реагирует на сладкое, и этой женщине удалось меня разоружить.

– Калеб, дорогой, – сказала она тем же медовым голосом. – Ты что-нибудь решил по поводу Лондона?

Лондона? Я взглянула на Калеба. Он задержал дыхание – глаза сделались янтарными.

– Нет. Мы уже обсуждали это.

– Ох, тебе лучше поторопиться. Подобная возможность случается нечасто. Кроме того, я не вижу никаких причин отказываться.

Она демонстративно бросила на меня взгляд.

– Лондон? – спросила я тихо.

Я видела, как она приподняла бровь, злорадствуя.

– Это ерунда, Оливия. – Он слабо улыбнулся, и я поняла, что это вовсе не ерунда.

– Калебу предложили работу в Лондоне, – сказала Люка, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. – Очень престижная фирма. И, разумеется, он все еще считает Лондон своим домом, поскольку там остались его друзья и большая часть наших родственников. Мы поддерживаем его в вопросе переезда.

В голове у меня мигом стало пусто. Ощущение было такое, как будто кто-то вылил на меня ведро холодной воды.

– Я не хочу уезжать. – Калеб смотрел только на меня. Я вгляделась в его лицо, пытаясь понять, насколько он искренен. – Может, если бы ты уже закончила учебу, мы могли бы поехать вместе. Это было бы возможно. Но пока ты здесь, то и я никуда не денусь.

Я застыла. Он только что открыто бросил вызов своей матери, дав понять, что я – его главный приоритет. Если бы существовал алтарь Калеба, я бы с радостью там молилась.

– Калеб, ты же не серьезно. – Лицо его матери дернулось: воспитание сражалось в ней с возмущением. – Ты едва ее знаешь. Я не думаю, что тебе стоит принимать такое решение, опираясь на какую-то интрижку.

– Достаточно, – сказал он спокойно, но было видно, что она раздражена этим. Калеб бросил салфетку на тарелку перед собой и отодвинул стул. – Ты правда думаешь, что я привел бы Оливию сюда и познакомил ее с тобой, если бы она была просто интрижкой?

– Что ж, она определенно не первая девушка, которую ты приводишь домой. Ты был довольно серьезно настроен по отношению к Джессике, и…

– Люка, – предупреждающе прервал ее муж, который до сих пор наблюдал за всем молча. – Это тебя не касается.

– Дела моего сына совершенно точно меня касаются! – выплюнула она, поднимаясь из-за стола. – Я отказываюсь смотреть, как он бросает свою жизнь на ветер ради этой голодной до денег…

– Пойдем, Оливия, – Калеб схватил меня за руку и потянул меня из-за стола.

Я держала за щекой наполовину прожеванный кусок картошки. Резко его проглотив, я уставилась на Калеба с растущим смятением. Он правда собирался уйти посреди ужина из-за меня? Стоило ли мне что-то предпринять?

– Я никогда не говорил с тобой грубо и не собираюсь начинать, – сказал он матери спокойно, хотя по тому, как напряглись его плечи и как твердо он сжимал мою руку, я видела, что это спокойствие – лишь маска, под которой кипел гнев, подобный раскаленной лаве. Когда эта лава вырывалась наружу, никто не мог уйти целым. – Если ты не принимаешь Оливию, значит, ты не принимаешь меня.

И на этом он вывел меня из комнаты так быстро, что у меня едва хватило времени осознать, что случилось.

– Калеб? – позвала я, когда мы уже вышли к машине.

Он остановился, и я чуть не споткнулась, потому что вынуждена была резко остановиться следом. Я не успела сказать ничего больше – он развернул меня, как будто в танце, и притянул к груди.

– Прости, Герцогиня, – сказал он, мягко целуя в губы.

Обхватив мое лицо ладонями, он так проницательно смотрел мне в глаза, что мне захотелось расплакаться.

– За что ты просишь прощения? – прошептала я, вставая на цыпочки, чтобы поцеловать его снова.

– За все это, – сказал он, показывая на дом кивком. – Я знал, что она не окажет особенно теплого приема, но не ждал ничего подобного. Ее поведение непростительно. Мне так стыдно, я даже не знаю, что сказать.

– Тебе необязательно что-то говорить. Она твоя мать и желает для тебя лучшего. Я бы на ее месте, наверное, тоже отнеслась ко мне с подозрением.

– Ты теперь тоже моя семья, – сказал он пылко, – и если они не способны это принять, то к черту их.

Он крепко меня обнял и повел к машине. Я шла за ним, молчаливая и дрожащая. Никто и никогда не делал для меня чего-то подобного, просто чтобы дать мне знать: я любима. Для Калеба много значила его семья, но он все равно выбрал меня, а не их. Я цеплялась за его руку в машине всю дорогу домой и пыталась разобраться в своих чувствах.

Когда мы вернулись на территорию кампуса, он обошел машину, чтобы открыть мне дверь. Мы прошли к зданию впереди, не говоря ни слова, когда Калеб вдруг остановился.

– Потанцуешь со мной? – спросил он, протягивая руку.

Моим первым инстинктом было оглянуться, чтобы увидеть, не смотрит ли кто.

– Нет, не делай так, – мотнул головой он. – Хотя бы раз не думай о том, что подумают другие.

Я неуверенно шагнула к нему. Способна ли я на это?

Его теплая рука накрыла мою. Другую руку он положил мне на талию и притянул ближе. Я слышала голоса. Вокруг были люди, и они видели нас. Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

– Будь храброй, – сказал он, улыбаясь. – Открой глаза.

Я открыла. Калеб сделал первый шаг, и я автоматически последовала его примеру. Он оказался отличным танцором.

– Но ведь музыки нет.

Я пыталась разглядеть краешком глаза, кто за нами наблюдал. Калеб начал напевать. Я снова закрыла глаза, на этот раз – от удовольствия. У него был потрясающий голос.

Он напевал Yellow.

– Здесь мы встретились впервые, – сказал он, потираясь носом о мою шею. – Здесь начались все проблемы.

Он просто дразнил меня, но его слова показались мне слишком правдивыми.

– Зачем ты это сделал? – спросила я, не открывая глаз. – Не стоило…

– Потому что я люблю тебя. Она поймет в конечном итоге. Я ее знаю.

– Ты хороший парень, Калеб Дрейк.

– Мужчину определяет то, что он любит, верно?

Я вздрогнула и понадеялась, что это неправда. Я была прогнившей насквозь, как яйцо месячной давности.

– У тебя очень красивая мама, – сказала я ему в плечо.

Рассмеявшись, он потянул меня за волосы, заставляя наклонить голову, чтобы я смотрела ему в глаза.

– Ты станешь моей погибелью, знаешь?

Я знала.

Поцеловав его на ночь, я прошла в свою комнату в общежитии и рухнула в мягкое кресло Кэмми.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумала я. Хорошее никогда не длилось долго. Наше с ним время подходило к концу, я чувствовала это. Скоро он выяснит, какая я на самом деле, и не захочет больше со мной связываться. Он был светом, а я – тьмой.

– Оливия, что случилось? – спросила Кэмми, появляясь из ванной в облаке пара.

– Я потеряю его, Кэм, – сказала я, пряча лицо в ладонях.

– Нет, нет. – Она поспешно опустилась рядом с креслом на колени. – Он любит тебя слишком сильно. Все это видят.

– Ох, к черту любовь! – сказала я больше себе, чем ей. – Любовь не может пережить всего.

– Чего она не может пережить, например? Ой, ты драматизируешь! – Она подтянула другое мягкое кресло и села передо мной. – Что ты сделала?

– Кэмми. – Я посмотрела на нее с ужасом. – Я делала по-настоящему плохие вещи. И что хуже всего – я не уверена, что остановлюсь.

Кэмми сочувственно на меня взглянула.

– Ты не так плоха, как думаешь. Что бы ты ни сделала, Калеб все равно будет любить тебя. Ты должна просто позволить ему это, Оливия. И, что важнее, ты должна любить его в ответ.

Через полгода после этого разговора я переехала из общежития в свою квартиру. Оставался всего один семестр учебы, и я с нетерпением ждала ее окончания. Мы с Калебом начали говорить о том, чтобы купить квартиру, когда я выпущусь. Последние полгода он работал на своего отчима, так что мы стали видеться меньше.

Мы решили устроить небольшую поездку на двоих. Куда-то недалеко, где мы могли бы лежать на солнце и ничего не делать. Мы выбрали городок Дейтона-Бич на побережье. Калеб должен был забрать меня после работы. Придя с учебы, я собрала вещи. Моя сумка стояла у ног, а руки были нервно сцеплены на коленях. Я хотела, чтобы эти выходные прошли идеально. Я даже впервые сходила в «Виктория Сикрет» и подобрала себе кое-что, что, как я думала, ему понравится. Сегодня – та самая ночь, решила я. К этому моменту мы были вместе полтора года. Кэмми завыла от восторга, когда я рассказала ей.

– Ну наконец-то, глупая ты корова! – Она вручила мне упаковку презервативов самого большого размера. – Ты знаешь, как все работает? Потому что я могу рассказать основы.

– Если бы я хотела совет от шлюшки, то позвонила бы по номеру 900, – сказала я, выхватывая коробку у нее из рук.

Она рассмеялась и отдала ее.

Калеб все не приезжал. Я пыталась звонить ему, но попадала на голосовые. Он никогда не опаздывал. Всегда приезжал за десять минут до назначенного времени. Я пыталась не думать о том, что он мог попасть в аварию, но все равно беспокоилась. Я стала звонить в больницу, но мне сообщили, что никто, подходящий под мое описание, к ним не поступал. Я подумала о том, чтобы позвонить его родителям, но учитывая нашу с ними встречу – не могла заставить себя набрать их номер. Я убрала телефон и стала нервно кусать ногти.

Оставался единственный вариант. Он все еще был на работе и потерял счет времени. Это в последнее время случалось довольно часто – его работа была такой требовательной, что иногда он забывал о том, когда именно мы договорились встретиться, или о том, что мы празднуем полтора года отношений и должны подарить друг другу садовых гномов в честь праздника. Я не злилась. Меня это устраивало. Надо просто заехать к нему в офис и напомнить. Да. Я схватила ключи и побежала по лестнице.

Офисное здание компании «Финансы Фосси» располагалось в деловом районе, в двух кварталах от пекарни «Бонжур», где Сильвестр Сталлоне покупал свои круассаны за семь баксов.

В том же здании располагались и другие фирмы, услуги которых могли себе позволить только богатые, так что, естественно, на входе имелся охранник. Он посмотрел на меня опухшими глазами, предполагавшими слишком большое количество выпивки накануне ночью, и раздраженно бросил:

– Здание закрыто на вечер.

– Тогда почему двери открыты? – возразила я, глядя на немногочисленных людей в холле.

Они все были в шелковых платьях и сделанных на заказ смокингах. Вся сцена кричала «узрите богачей» самым раздражающим способом.

– На пятом этаже вечеринка. Частная вечеринка, – подчеркнул он. – Двери закрыты для клиентов.

На пятом этаже работал Калеб, осознала я с нехорошим предчувствием. Он не говорил мне ни о какой вечеринке. Да, эта неделя на работе выдалась у него особенно занятой, но как можно забыть о чем-то подобном?

– Ну, а я как раз иду на вечеринку в «Фосси», – сказала я своим самым высокомерным голосом.

– Да что ты говоришь? Мне так не кажется. – Он оглядел мои футболку и джинсы.

– Мое имя в списке, приятель, – сказала я быстро. Я даже не знала, существует ли на самом деле этот список. – Эйва Лиллибет. Сам проверь.

Эйва была коллегой Калеба – он рассказывал о ее ужасном чесночном дыхании и имплантах в груди размером с дыню. На всякий случай я выпятила грудь. Оказалось, что список и правда существовал – несколько секунд спустя охранник с опухшим лицом нашел «мое» имя на бумаге.

– Оки-доки, мисс Лиллибет. Можете проходить.

Не глядя на него, я направилась сразу к лифтам, надеясь, что настоящая Мисс Чесночное Дыхание не скоро объявится и не разрушит мое прикрытие. Поездка в лифте была тем еще мучением. Когда двери открылись на нужном этаже, я практически вывалилась наружу, едва не споткнувшись о собственные ноги. Здесь я удивленно захлопала глазами. Не было ни столов с факсами, ни работников с бесстрастными лицами. Весь этаж очистили от офисной обстановки и заменили ее элегантными столами, уставленными свечами и хрустальными бокалами. Все жалюзи были открыты, демонстрируя впечатляющий вид на Форт-Лодердейл.

Официанты в белых перчатках разносили по залу подносы с икрой, лавируя между красиво одетыми людьми. Я прижалась к ближайшей стене, ища в толпе знакомое лицо. Калеба не было. Ни с группой секретарей, которые всегда держали меня на линии ожидания слишком долго, ни рядом с его отчимом, который в данный момент улыбался инвесторам. Я забеспокоилась. А вдруг Калеб уже ждет меня в квартире, а я тут шпионю в его офисе, как параноик?..

Надо повести себя достойно и уйти, пока я не успела полностью опозориться. Я направилась к табличке «Выход», надеясь найти лестницу. Пришлось пройти через коридор, полный офисов, но вряд ли там сейчас кто-то был, учитывая вечеринку в полном разгаре. Я ускорила шаг. И была почти в конце коридора, в трех шагах от лестницы, когда услышала его голос. Вот странно: даже сквозь трели Шопена и несмолкающий гул разговоров я все равно услышала его голос.

Остановившись, я наклонила голову, прислушиваясь: не из-за того, что он говорил, но потому, как он говорил – интимно и с придыханием. Я наклонилась к закрытой двери его офиса и услышала гортанный женский смех. Мое сердце перешло на третью скорость. Невозможно не узнать звуки флирта – даже через деревянную дверь в несколько сантиметров толщиной. На фоне играли «Прелюдии» Шопена. Я отшатнулась.

Задержав дыхание, я снова прижалась ухом к двери. «Некоторые вещи лучше не доставать из холодильника», – поговаривала моя мать.

Я вжалась щекой в деревянную поверхность. Больше никто внутри не говорил. Что бы ни происходило по другую сторону двери, оно происходило тихо. Я сделала шаг назад. Пора мне появиться в сцене «Входит сумасшедшая девушка».

«Я не буду кричать, – сказала я себе. – Я разберусь с этим элегантно и не теряя достоинства». Схватив ручку двери, я провернула ее, дернув дверь на себя. Та сдвинулась, как занавес, открывая передо мной сцену, которая навсегда отпечаталась у меня в памяти.

Эта сцена изменила все. Все разрушила. Все сломала.

Глава 14

Настоящее

Я уезжаю. Пусть Леа радуется победе сколько хочет – но я не хочу быть рядом, когда это случится. Я не беру много вещей: только пару книг и фотоальбомов, принадлежавших моей матери. Остальное было уничтожено. Я засовываю все в машину вместе с Пиклз. Коробку с воспоминаниями о Мистере Икс я оставляю лежать на своем изувеченном кофейном столике вместе с конвертом с фотографиями, украденными Леа. Вдобавок она засунула в конверт пять стодолларовых купюр… и их я тоже оставляю. Если уж я собираюсь сделать это, то как следует. Никаких больше памятных сувениров, которые способны превратить мое сердце в отбивную.

Прежде чем выйти за дверь навсегда, я беру в руку пенни. Чертов пенни. Чертов Калеб. Я сжимаю кулак так сильно, как только могу, до побелевших костяшек пальцев, пока слова «Можно обменять на объятие и поцелуй. В любое время… в любом месте» не отпечатываются у меня на коже. Затем я разжимаю кулак – и пенни падает на пол.

Я кладу под дверь Роузбад прощальную записку, в которой лгу о работе в Калифорнии, и обещаю написать ей, как только устроюсь на новом месте. Я оставляю ключи в офисе арендодателя. Жму педаль газа. Гора обрушивается у меня с плеч, когда машина выезжает на трассу: я чувствую себя свободной, пересекая штат Джорджия. Еще большее облегчение я испытываю, когда меня обнимает Кэмми.

– Добро пожаловать в Техас, лучшая подруга, – она улыбается, целуя меня в щеку. – Твоя новая жизнь только начинается.

Прошлое

Ветер яростно хлестал по машине, протестующе воя от того, что его не пускали внутрь.

Разбитое лобовое стекло собирало танцующие в воздухе снежинки: по паутине трещин, окрашенных красным, расползалось белое покрывало. Два пассажира на передних сиденьях истекали кровью, оба без сознания. Водитель был весь в крови. Никто не вызвал «Скорую», поскольку машину еще не заметили в буране. Пассажир проснулся, застонал, хватаясь за голову. Когда он взглянул на свою руку, кончики пальцев были испачканы в крови.

Он оглядел темный салон, гадая, кто он такой и кто истекает кровью рядом. Он чувствовал себя странно – как будто все его органы были напряжены. Нащупав дверь, он схватился за ручку, но та не поддавалась. Тогда он запоздало осознал очевидное: машина смялась до половины своего изначального размера. Он отстегнул ремень безопасности и покопался в карманах. Нашел телефон. Позвонил в 911. Когда ответила женщина-оператор, он заговорил, не узнавая собственный голос:

– Произошла авария. Я не знаю, где мы.

«Или кто я», – хотел добавить он, но не стал.

Он положил телефон рядом и снова схватился за голову. Полиция вышлет помощь, как только отследят его сигнал. Он ждал, дрожа – от холода или от шока, он и сам не знал. Старался не смотреть на тело рядом. Был ли это его друг? Его отец? Его брат?

Он знал, что помощь прибыла, когда краем глаза заметил красно-синий свет мигалки на окнах. Раздались голоса. Захлопали двери. Вскоре его уже вытаскивали из машины.

– Придется воспользоваться «челюстями жизни», – произнес пожарный.

Кто-то светил ему в глаза фонариком. Ему дали оранжевое шоковое одеяло. Погрузили на каталку: снег падал на лицо. Голос, звучавший будто издалека, спросил его имя. Он покачал головой, размышляя, не придумать ли ему, как его зовут. «Джош» – хорошее имя, он мог бы сказать: «Меня зовут Джош», – но не стал. Он не знал, жив ли мужчина, с которым он ехал вместе. Потом он услышал сирену еще одной «Скорой» и хруст гравия под колесами, когда та умчалась прочь. Он лежал на плоской подушке и изо всех сил старался вспомнить… а потом у него получилось. Воспоминания – хорошие и плохие – хлынули в мозг, как теплая вода сквозь треснувший кусок льда. Он поморщился, вспоминая то, что предпочел бы забыть.

Врачи спросили, в порядке ли он. Он кивнул, хотя внутри, где раны не могли быть обработаны и зашиты, в порядке он не был. Он потер виски костяшками пальцев, желая забыть все снова. Было бы так просто, будь его разум стерт начисто, как классная доска. Чтобы не осталось в памяти ни счастья, ни несчастья – только возможность начать все с чистого листа. «Скорая» остановилась, и двери фургона открыли руки в перчатках. Его толкали, тянули и протискивали сквозь двери приемного покоя, пока не оставили в белоснежной палате в ожидании результатов МРТ. Он молчал.

Доктор вошел в палату. Это был индус с добрым лицом. На его безымянном пальце блестело обручальное кольцо с тремя рубинами в золотой оправе. На бейджике значилось: «Доктор Санджи Пани». Интересно, счастлив ли доктор Пани? И символизировали ли эти три рубина его детей? Он хотел спросить об этом, но не стал.

Доктор произнес с акцентом:

– У вас серьезное сотрясение. Я бы хотел провести еще несколько тестов, чтобы убедиться, что мозг не пострадал еще больше. Фельдшеры сообщили мне, что вы так и не ответили, кто вы.

Пациент продолжал молчать, глядя в белый потолок так, будто видел там произведение искусства.

– Вы можете назвать свое имя?

Он все так же молчал, блуждая по палате взглядом.

– Сэр? Вы знаете, кто вы? – Теперь голос доктора звучал выше и беспокойнее.

«Знаю, знаю!» – кричал он мысленно. Пациент повернул голову, пока не встретился взглядом с подведенными черным глазами. И тогда он принял решение. С этим будет много проблем, но это его не волновало. Он должен был найти ее.

– Нет, – сказал Калеб Дрейк. – Я не помню абсолютно ничего.

ПРОШЕЛ ГОД

ПРОШЛО ДВА ГОДА

ТРИ ГОДА…

ЧЕТЫРЕ

Глава 15

Настоящее

Четыре года прошло. На вкус они были как картон.

Я изменилась. Целая галактика разделяет меня с той Оливией, которой я когда-то была. Я живу в солнечной системе под названием «Совершенно-Точно-Оставила-Все-в-Прошлом».

Мистер Икс стал просто воспоминанием. В общем-то, я даже не уверена, что все это было на самом деле. Я знаю только, что поступила в юридическую школу, выпустилась и устроилась на работу в крупную фирму…

После выпуска я купила с Кэмми дом на последние деньги, оставшиеся от страховки моей матери. Хорошо, что я получила эту работу, потому что к тому моменту мой банковский счет практически опустел.

Мы много пьем, едим еще больше и проводим все свободное время в фитнес-зале, компенсируя весь этот алкоголь и ресторанную еду. Кэмми работает декоратором – сейчас это практически вымершая профессия, но каким-то образом ей удалось получить работу в компании, которая специализируется на дизайне интерьеров для невероятно богатых людей. Мы обе довольно успешны. Я выигрываю большинство дел. Я все так же хороша в искажении правды, что очень удобно в моей сфере деятельности.

Месяц назад мне позвонила моя прежняя начальница, Берни. Она хочет, чтобы я вернулась в ее фирму: даже предложила мне стать партнером, если я покажу себя хорошо. Мы с Кэмми пьем за это всю неделю. Она уже несколько лет мечтает вернуться во Флориду. Говорит, что мне тоже пора снова столкнуться с Южной Флоридой лицом к лицу. Там, мол, мое место. «Техас – для дружелюбных людей», – говорит она мне. Мое место – там, где быстрый темп жизни и все вокруг грубияны. Мы решаем продать наш дом и переехать.

У меня есть парень. Я упоминала об этом? Он замечательный. Обещает мне, что наши отношения выдержат проверку расстоянием, пока его не переведут по работе ко мне. Я ему верю. Он хочет на мне жениться, о чем постоянно мне сообщает. В это я верю тоже.

Я пакую вещи в фургон с помощью Тернера – это мой парень, – и мы едем через три штата, слушая лучшие хиты восьмидесятых. Кэмми звонит каждые полчаса, чтобы убедиться, что я в порядке. Она приедет через несколько месяцев – вероятно, не меньше чем с тремя фургонами вещей.

Тернер массирует мне шею, пока я за рулем. Он такой заботливый. Когда мы приезжаем в мою новую квартиру, которую я на этот раз купила отдельно от Кэмми, грузчики заносят мебель в дом. Тернер нанял их, чтобы нам не пришлось заниматься этим самим. Я была не против, но Тернер не любит пачкать руки.

Когда грузчики уходят, я брожу из комнаты в комнату, восхищаясь открывающимся видом. Из южных окон я вижу океан, тающий на горизонте, а из западных мне видны все крыши в радиусе мили. Эта квартира расположена в Санни-Айлс-Бич, и она стоила больше, чем все, что мама заработала за всю свою жизнь.

Я хороший адвокат. Я отличная лгунья. Я живу той жизнью, о которой всегда мечтала. Кроме, разве что… в общем, я обожаю свою новую квартиру.

Мы с Тернером точно опробуем ее сегодня ночью. Будет весело. Ура. Он конвенционально красив и всегда чисто выбрит. Высокий, загорелый и претенциозный. Все время носит белые рубашки, которые обычно надевают под вечерний костюм. Нет, правда. А еще он юрист, так что у нас много общего. Конечно, он занимается вопросами недвижимости, но все равно…

О, а еще он ненавидит баскетбол. Прямо как я. Шикарно, правда?

Я встретила его в тот день, когда сдавала экзамен на лицензию юриста. Он попросил у меня карандаш. «Что за идиот приходит на экзамен без карандаша?» – подумала я тогда. Когда дала ему карандаш, он просто сидел и смотрел на меня.

– Что? – спросила я, даже не пытаясь скрыть свое нетерпение.

– Заодно мне понадобится твой номер.

Он сказал это так непринужденно, что я согласилась. Я уважаю наглость.

Я счастлива.

Мы заказываем суши. Или, вернее, я заказываю, потому что Тернер не ест «сырую рыбу». Я хожу по своей новой квартире в его футболке, потому что еще не распаковала вещи. Мы занимаемся сексом. На следующее утро он приводит меня в салон БМВ и покупает мне машину как подарок на новоселье. Ничего себе, да? В шесть часов вечера я отвожу его на своей новенькой красной спортивной машине в аэропорт, и мы целуемся в ожидании самолета.

– Все будет нормально, – говорит он мне.

– Откуда ты знаешь? – Я приглаживаю лацканы его пиджака.

– Потому что мы поженимся.

– Да? – отвечаю я с притворным удивлением.

Он всегда так говорит, а я всегда так отвечаю.

– Да, – подтверждает он.

А потом встает на одно колено и достает из кармана коробочку.

Домой я еду уже невестой. По пути я разглядываю свое кольцо так, будто оно вот-вот меня укусит. Это бриллиант от «Тиффани» – большой и громоздкий. Кольцо о чем-то мне напоминает, но я не думаю об этом, ведь я Совершенно Точно Оставила Все в Прошлом.

Через три месяца я сдаю экзамен на лицензию юриста уже во Флориде – и успешно. Приступаю к новой работе в качестве адвоката в компании «Спиннер и Помощники». Секретарша ахает при виде моего кольца. Она спрашивает меня о Тернере: кем он работает? Как он выглядит? У нее небольшая щель между передними зубами, на которую я пялюсь, пока она перечисляет нараспев имена своих миниатюрных собачек: Мелоди и Хармони. Она рассказывает мне о том, как садовых гномов ее бабушки украли со двора посреди бела дня. «Посреди бела дня! И это в Бока-Ратон!» Я сочувствую ситуации с гномами и соглашаюсь привести Пиклз поиграть с Мелоди и Хармони.

Когда я впервые сажусь за стол, то наконец чувствую, что добилась успеха. Вещи в квартире распакованы, водительское удостоверение я сменила на флоридское, холодильник полон продуктов, а вчера я навещала могилу матери, чтобы рассказать ей о своей помолвке.

«Это моя новая жизнь», – понимаю я вдруг удивленно. А потом опускаю голову на стол и плачу, потому что это всего лишь моя старая жизнь с некоторыми поверхностными улучшениями. Я звоню Кэмми, чтобы сказать ей, что я совершила большую ошибку, переехав обратно. Большую. Огромную. Она слушает, как я рыдаю, и говорит, что я глупая, что она приедет через три недели, говорит мне держаться и успокоиться и что все будет хорошо.

– Ладно, – говорю я, но ни секунды в это не верю.

Но все и правда становится лучше. Сперва я нервно приспосабливаюсь к новой рутине. Сбежав в Техас четыре года назад, я приехала туда практически с пустыми руками. Я построила там новую жизнь, заполняя шкафы тарелками и стаканами, купила новое фото Томаса Барби для стены в коридоре. Ничего не напоминало мне о приключениях во Флориде. А теперь, когда я прихожу домой, то включаю те же лампы и завариваю чай в том же чайнике, которые были у меня в Техасе. Это сбивает с толку. И все же из-за всех этих перемен приходится пройти через неприятный этап привыкания.

Через несколько недель Санни-Айлс-Бич становится мне домом, «Спиннер и Помощники» – работой, а «Пабликс» на пересечении 42-й авеню и Эйзенхауэр – привычным продуктовым магазином. Кэмми приезжает с Пиклз еще неделю спустя, как было запланировано. Она остается на месяц у меня, затем переезжает в собственную квартиру в получасе езды. Кэмми не нравится Тернер. Я уже говорила об этом? Она говорит, что он предсказуем, как менструация девственницы. То есть она не то чтобы ненавидит его, но она вполне могла бы без него обойтись, как она неоднократно мне напоминает. Мне нравится Тернер. Правда.

Он навещает меня каждые две недели или чаще, если позволяет расписание. Он всегда привозит Пиклз пару старых носков поиграть – она разрывает их на части примерно за два часа. Меня эти его подарочные носки слегка беспокоят, особенно когда я начинаю находить остатки обмусоленной шерсти между диванных подушек. Мне бы хотелось, чтобы он просто покупал ей резиновые игрушки. Однажды я говорю ему об этом, пока мы едем в новый ресторан на южной стороне города. Влажность слегка уменьшилась, и в открытые окна машины задувает холодный хлесткий ветер. Это напоминает мне об одной теплой зиме, случившейся так давно.

– Например, жевательные косточки, – говорю я слегка скучающим и отстраненным голосом. – Они ей нравятся.

– Хорошо, детка, – Тернер кладет мне руку на колено и начинает качать головой в такт музыке.

У него такой скучный вкус в музыке. Ровный, как квадрат. Я напеваю про себя тему из «Губка Боб Квадратные Штаны», глядя в окно. И вдруг я замираю. Тернер обеспокоенно поворачивается ко мне:

– Что случилось, детка? – спрашивает он, снижая скорость.

Детка.

– Ничего, ничего. – Я улыбаюсь, чтобы спрятать соленую влагу в глазах. – Просто ногу свело, и все.

Я притворяюсь, что потираю ногу. Но она не болит. Просто, глядя в окно, я зацепилась взглядом за разноцветную мигающую вывеску. Когда я сосредоточиваюсь на ней, живот болезненно сводит.

«Старое Доброе Мороженое Джексона»…

Как будто где-то в голове открылась дверь и все воспоминания, от которых я пряталась, хлынули назад. Пенни, и поцелуи, и бассейн, и все, что я разрушила своими руками. Черт. Меньше всего на свете я нуждалась сейчас в ноющем сердце.

– Почему бы нам не поужинать там? – говорю я с притворным весельем, кивая на кафе с мороженым.

Тернер смотрит на меня как на сумасшедшую, которой я и являюсь.

– Там? – переспрашивает он с очевидным отвращением в голосе.

Я морщусь.

– Ага. Разве ты не устал от всех этих пафосных ресторанов? Попробуем что-нибудь новое. Ну, давай, а? – Я обиженно выпячиваю нижнюю губу, потому что обычно это помогает мне добиться желаемого.

Театрально вздохнув, он сворачивает на площадь. Я задумываюсь над тем, какого черта я делаю и почему мне так нравится себя наказывать. Я хочу доказать себе, что это просто очередное кафе. Там нет никакой романтической магии. Но больше всего я хочу убедиться, что просто могу побывать в месте, навевающем воспоминания, без нервного срыва.

Приве-е-ет, Мороженое Джексона.

Кафе осталось почти таким же, как семь лет назад, – единственное, чего не хватает, это Харлоу, чье отсутствие я замечаю сразу. На стене за кассой висит его фотография. Внизу даты: «10 августа 1937 – 17 марта 2006». Я грустно ему улыбаюсь, пока жующая жвачку девушка-подросток ведет нас к столику. «Ей явно не хватает манер», – думаю я с горечью.

– Неплохое место.

Сарказм Тернера не остается незамеченным. Я обвожу взглядом «счастливый» и «несчастливый» столики.

– Заткнись. Хватит вести себя как сноб.

Он тут же смягчается:

– Прости, сладкая, – говорит он, беря меня за руки. – Я постараюсь быть более открытым к подобным вещам, хорошо?

Сладкая. Я сухо киваю, изучая меню.

Пока все идет неплохо. По крайней мере, я не дрожу и не плачу, ничего такого. Может, я и правда в порядке. Мы ужинаем и заказываем десерт. Я пытаюсь не думать о беседе, которая произошла под этой крышей годы назад, но периодически фразы вроде «Потому что мне важнее было узнать тебя поближе, чем победить в очередной игре» всплывают в голове. Я быстро отмахиваюсь от них и смотрю на своего чудесного жениха, который сегодня даже занизил свои стандарты, чтобы поесть здесь со мной. Благословение. Он – настоящее благословение свыше.

Когда мы уходим, я останавливаюсь у машины для создания сувенирных пенни, и мое сердце начинает биться быстрее. «Может, Тернер заметит, – думаю я. – Может, он сделает что-нибудь милое и романтичное с надписью на монетке». Но Тернер просто идет дальше, не замечая, и я разочарованно следую за ним. Той ночью я не занимаюсь с ним сексом.

Неделю спустя в дверь моего офиса стучат.

– Мисс Каспен? – это секретарша. – Мисс Спиннер желает видеть вас у себя в кабинете.

Черт! Берни всегда видела меня насквозь. Я собираюсь с духом, проводя пальцами по своей юбке от «Диор». Мне нравится покупать дорогие вещи. Если я ношу что-то, что стоит больше месячной зарплаты, то чувствую, что мой гниющий каркас хотя бы красиво обернут.

Я направляюсь в угловой офис, репетируя свою фирменную улыбку «Жизнь Великолепна». Я стучу, и она разрешает мне войти.

– У меня для тебя есть хорошие новости и плохие, – говорит Берни, когда я оказываюсь в кабинете.

Все та же старая добрая Берни, сразу к делу. Она жестом велит мне сесть в одно из кресел с узорами в виде пятен коровы. Я сажусь, скрестив ноги.

– Какую новость предпочитаешь услышать первой? – спрашивает она.

Теперь у Берни появилась седина в волосах и подруга по имени Фелиция.

– Хорошую, – говорю я, прикусив губу.

Плохие новости Берни могут разниться от «Я закрываю фирму, чтобы разводить гусениц на продажу» до «Я потеряла номер своей любимой службы доставки». Мне нужно мысленно подготовиться.

– Хорошая новость, – начинает она, – заключается в том, что я готова дать тебе твое первое по-настоящему большое дело – и оно будет громким, Оливия.

– Ла…дно, – говорю я, чувствуя пузырящуюся внутри радость.

Мне хочется вскочить и исполнить победный танец. «Ра-ра-сис-бум-ба!»

– Что за дело? – спрашиваю я спокойно.

– Слышала о маленькой фармацевтической компании «ОПАЙ-Джем»?

Я отрицательно мотаю головой.

– Это дочерняя фирма одной из больших корпораций. Шесть месяцев назад они выпустили в продажу новое лекарство под названием «Пренавин». Через три месяца после этого двадцать семь различных больниц сообщили, что «Пренавин» был обнаружен в крови у людей, поступивших с инфарктом – двое жертв были возрастом до тридцати лет и не имели ранее проблем с сердцем. Было проведено формальное расследование, и федералы раскопали кучу дерьма на этих людей.

– Дерьма какого рода? – спрашиваю я.

– Во время клинических исследований в тридцати трех процентах случаев у добровольцев наблюдалось свертывание крови. Тридцать три процента, Оливия! Ты знаешь, как это много? Это как шестидесятисантиметровый член.

Я морщусь. Она слишком часто упоминает мужские гениталии.

– Этого достаточно, чтобы Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов запретило выпускать продукт за шесть месяцев до того, как у «ОПАЙ-Джем» был бы шанс поставить его на рынок.

Берни бросает мне огромную папку с документами.

– И как они выпустили препарат без одобрения Управления?

– О, они получили одобрение. Они сфальсифицировали данные для продажи «Пренавина».

А, старый добрый трюк с подменой.

– Но зачем «ОПАЙ-Джем» так рисковать после таких результатов на исследованиях? Они должны были знать, что рано или поздно все это всплывет и погребет их под собой.

– Большинство случаев мошенничества в таких случаях сложно обнаружить. В основном они получают огласку только при впечатляющей халатности работающих на компанию фармацевтов.

– Хм-м-м, – говорю я.

– И они – не наше дело. – Она забирает папку у меня из рук и заменяет ее другой.

– Генеральный директор и сооснователь компании умер две недели назад от обширного инфаркта. Тогда все взгляды устремились на его дочь – избалованную девчонку двадцати с небольшим лет с образованием Лиги плюща и слишком большой юридической властью над подписанием документов.

– А ее должность?

– Вице-президент отдела внутренних расследований. Окружной прокурор нацелился на нее всерьез. Они выстраивают против нее дело прямо сейчас, пока мы говорим.

– Что у них на нее есть?

Я пролистываю папку, скользя взглядом по скучному юридическому жаргону.

– Ее подпись – на всех документах, поданных в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, что означает, что она руководила всем проектом. Она знала, что они подают на рассмотрение фальсифицированные данные.

Я тихо присвистываю в ответ. У прокуратуры уже готово дело. Я кладу папку обратно ей на стол.

– Ты уже догадалась, в чем плохая новость, – говорит Берни мрачно. – Она виновна и во всем нам призналась.

Я снова хватаю папку со стола.

– Мы хотим пойти на риск, – говорит Берни, рассеянно играясь с ручкой. – Это дело будут освещать во всех СМИ – оно возведет нашу фирму на совершенно новый уровень.

– Так, значит, следующий вопрос – это… почему вы даете дело такого масштаба новичку?

– Под двум причинам, моя блудная дочь. Во-первых, ты мне нравишься. А во‐вторых, клиент запросил именно тебя.

– Что? Почему?

Я выиграла много судов в Техасе, но ничто из этого не могло бы привлечь ко мне внимания. Я была относительно неизвестным юристом.

– Клиентка просила, чтобы за защиту взялась именно ты.

– Как ее зовут? – спрашиваю я, не понимая, что все это значит.

– Смит. Джоанна Смит.

– Впервые слышу.

– Возможно, она читала о твоих успехах в Техасе или ей порекомендовал тебя кто-то из бывших клиентов – в любом случае ты получила дело, детка. Не облажайся.

Я растерянно возвращаюсь в свой кабинет с прижатой к груди папкой. Я правда к этому готова? Одно стоящее дело – точнее, одно невозможное дело, – и если я выиграю, то смогу продвинуться до статуса партнера…

До конца дня я запираюсь в офисе, перечитывая дело снова и снова, пока слова не начинают расплываться перед глазами, а у меня не начинает болеть голова. Секретарша уже ушла, как и остальные. По пути к машине я приветственно киваю уборщице и мысленно репетирую разговор с Джоанной Смит, который назначен на утро. Черт! Это дело слишком большое для меня.

По пути домой я звоню Тернеру, чтобы поделиться новостью, и говорю ему о деле. Он, кажется, не слишком рад.

– Не знаю, Оливия. Ты ведь сама говоришь, что прокуратура взялась за нее всерьез. Ты готова проиграть свое первое большое дело?

– Ну, спасибо за веру в меня, – огрызаюсь я в трубку.

– Слушай, я верю в тебя, правда, просто это будет сложно. У них есть прямая улика, указывающая на ее связь с мошенничеством фирмы, и три свидетеля, готовых дать показания о ее участии. Если ты проиграешь, то можешь попрощаться с должностью партнера.

Какой же он придурок! Я говорю ему, что начальница звонит по второй линии, и вешаю трубку. Глаза щиплет от слез.

– Это мой шанс! – кричу я машине передо мной. – И я им воспользуюсь!

В семь утра на следующий день я прибываю в офис и обнаруживаю, что на моем месте припаркован черный «Ягуар». Я нахожу свободное место чуть подальше и решительно шагаю в здание, гадая, у кого хватило наглости припарковаться там, где написано «Зарезервировано для: Каспен». Секретарша приветствует меня чашечкой кофе, а затем вдруг преграждает мне путь.

– Я должна кое-что сказать вам, прежде чем вы войдете, – говорит она, пока я делаю глоток из розовой чашки.

– Ты отравила мой кофе? – спрашиваю я, глядя на нее поверх чашки.

– Нет, но…

– Тогда расскажешь об этом, когда я включу компьютер.

Обойдя ее, я поворачиваю ручку двери.

В офисе меня ждет мужчина. Сначала я вижу его спину, пока он изучает многочисленные грамоты и фотографии, висящие у меня на стене. Я бросаю взгляд на секретаршу: та произносит одними губами «Муж Джоанны Смит», а потом уходит. На зубах у нее виднеется помада.

– Мистер Смит, – говорю я уверенно, хотя на самом деле он застал меня врасплох. До назначенной встречи еще два часа.

Он медленно поворачивается, сцепив руки за спиной. Я вижу его серый костюм, белую рубашку, расстегнутую у воротника, золотистый загар – и давлюсь кофе.

– На самом деле моя фамилия Дрейк, – говорит он, явно позабавленный моей реакцией.

Я отшатываюсь назад, пытаясь не задохнуться, и прижимаюсь спиной к стене.

– Сюрприз, – говорит он, а потом смеется, видя мое лицо.

Я отлипаю от стены, чтобы не выглядеть как жертва нападения, и стараюсь как можно непринужденнее пройти к столу. Обрушиваюсь в кресло и смотрю на Калеба пустым взглядом.

– Какого черта? – говорю я.

За исключением новой стрижки и еще парочки морщинок в уголках глаз он выглядит все так же.

– Я искал тебя.

– Правда?

– Целый год после твоего отъезда…

– Наверное, не слишком усердно искал, – отвечаю я, хотя знаю, что это неправда.

В год моего отъезда из Флориды Берни как-то позвонила мне, чтобы сообщить, что некий джентльмен звонил в офис и спрашивал о моем текущем местонахождении. Она упоминала, что у него был британский акцент.

– Я женился на ней, Оливия.

– На ком?

– На Леа.

– Я думала, ты муж Джоанны Смит.

У меня кружится голова.

– Леа – это ее второе имя, она всегда представляется так, и она оставила свою фамилию. Джоанна Леа Смит.

Слово «женился» звенит у меня в ушах, и я раздраженно тру виски. Калеб женат. Обвенчан. Окольцован. Семейный человек…

– Калеб, – выдавливаю я задушенно. – Зачем ты здесь? Вообще-то нет, не отвечай – просто убирайся к черту.

Я повышаю голос и поднимаюсь с места.

– Я хотел поговорить с тобой с глазу на глаз до общей встречи.

Я сажусь обратно.

– Это ты меня искал? Ты пытался найти меня, чтобы я взялась за дело Леа?

Он кивает.

– Нет, – говорю я. – Ни за что, никогда. Нет.

Может, она так и не рассказала ему о том, что я сделала. Он просто думает, что я собрала вещи и уехала. Память еще не вернулась к нему!

– Да, – говорит он, вставая. – Ты сделаешь это. Она виновна, а ты – лучшая лгунья, которую я только знаю.

Ладно, может, и рассказала.

Хмыкнув, я отвожу взгляд.

– У меня нет ни малейшего желания выигрывать для тебя это дело, – усмехаюсь я, откидываясь на спинку кресла.

– За тобой должок, – улыбается он. – Знаю, у тебя нет совести, но, думаю, после всего, через что ты заставила меня пройти дважды, ты захочешь подумать над тем, чтобы взяться за эту работу.

– Я бы рассказала правду в итоге, – бормочу я.

То есть рассказала бы, если бы Ариэль Фармацевтическая Мошенница не шантажировала меня, но все равно…

– Неужели, Оливия? Или ты просто ждала, когда моя память вернется и я все узнаю сам?

Я смотрю на потолок и хмурюсь.

– Слушай, я тут не для того, чтобы обсуждать твою лживость, манипулятивность и бессердечность.

Ауч.

– Я прошу о личном одолжении. Я знаю, как ты к ней относишься. Я знаю, что она сделала, но мне нужно, чтобы благодаря тебе она не получила тюремный срок.

– Я хочу, чтобы она получила срок.

Калеб странно на меня смотрит: его взгляд блуждает по моему лицу и рукам.

– А я не хочу. Она моя жена. И я прошу тебя хоть раз принять во внимание мои чувства.

Больно слышать от него слово «жена». Знаю, так не должно быть, но все равно больно.

– Ты не можешь давить на мое чувство вины, чтобы я защищала эту гадюку! Кроме того, Леа никогда на это не согласится, – возражаю я. – Если ты не заметил, наша с ней ненависть вполне взаимна.

– Леа сделает так, как я скажу. Мне нужно, чтобы ты пообещала, что сделаешь все, что в твоих силах, чтобы ей помочь.

Я чувствую прилив адреналина. Я могу взяться за дело и проиграть намеренно! Да! Но – нет, я знаю, что не сделаю этого. Времена, когда я играла с чужими жизнями, давно прошли. П. Р. О. Ш. Л. И.

– Не могу. – Я вонзаю ногти себе в бедра, чтобы не кричать.

– Конечно можешь, – говорит он, упираясь руками в мой стол и наклоняясь ко мне. – Ты одержима собственным успехом – всегда была. Возьмись за дело. Выиграй его, Оливия. Ты будешь богата и знаменита… а я, возможно, даже подумаю над тем, чтобы тебя простить.

Простить? Я представляю, как ужинаю в их доме – просто Леа, Калеб, их дети… и я. Мне хочется рассмеяться ему в лицо.

Я злобно на него смотрю. Он все еще самый красивый мужчина на свете. Амнезийный женатый мерзавец!

– Увидимся в конференц-зале в девять. Я сообщу о своем решении, – говорю я, заканчивая разговор.

Он смотрит на меня нечитаемым взглядом и выпрямляется, чтобы уйти.

– Пусть это решение будет правильным, Герцогиня, – говорит он, выходя за дверь.

«Герцогиня». Мрачно усмехнувшись, я бросаю упаковку стикеров ему вслед.

Ровно час и сорок пять минут уходят у меня только на то, чтобы взять себя в руки. Неописуемый шок от встречи с ним после стольких лет заставил меня обмякнуть на стуле, как тряпичную куклу. Я все продолжаю вспоминать ту часть, где он поворачивается ко мне, а я от неожиданности давлюсь кофе.

Я делаю дыхательные упражнения. Успокаиваю себя мыслями о счастливой радуге и мороженом, но цвета все время превращаются в черный, а мороженое тает и становится неразличимой массой. Наконец, вернув себе подобие спокойствия после неоднократного вонзания ножа для писем в папку с делом Леа, я направляюсь в конференц-зал.

– А он горяч! – шепчет мне секретарша, когда я прохожу мимо ее стола.

У меня дергается глаз.

– Ой, замолчи.

В первую очередь, войдя в зал, я замечаю Леа. Как я могу ее не заметить? Она все так же окружена ореолом красно-рыжих волос. Оттенок кажется ярче, чем четыре года назад, более насыщенным. Лучше бы я послушала насильника Добсона в тот день и просто пошла домой. Тогда ничего не произошло бы.

Калеб встает, когда я вхожу. Очаровательно. Леа отводит взгляд. Обидно, да?

– Оливия, – говорит Берни, просияв при виде меня. – Позволь представить: Леа Смит и ее муж, Калеб Дрейк.

Мы все пожимаем друг другу руки, и я сажусь напротив них. Калеб, положив руку на спинку стула Леа, улыбается, как будто мы давние друзья, и подмигивает.

Несправедливо…

Леа смотрит на меня из-под ресниц и даже не пытается улыбнуться.

– Я ознакомилась с вашим делом, миссис Дрейк…

– Смит, – поправляет она меня.

– Точно. Я горжусь своей честностью, так что скажу вам сразу: со стороны обвинения все выглядит совсем не в вашу пользу.

Калеб что-то ворчит себе под нос при упоминании «честности». Леа зеленеет. Я продолжаю, игнорируя косые взгляды Берни. Она думает, что я отпугну их, лишив фирму шанса прославиться и заработать.

– У них есть свидетели, готовые дать показания, что именно вы стояли за подделкой результатов испытаний «Пренавина».

Сцепив руки под подбородком, я наблюдаю, как Калеб ерзает на стуле рядом со своей грязной, отвратительной женой.

– У нынешнего прокурора – самый высокий процент выигранных дел в штате Флорида. На вас нацелились как следует, вы понимаете это? Все ваши секреты и секреты вашего отца – все во время суда всплывет наружу. После этого у вас не останется ни единого скелета в шкафу.

Леа смотрит на меня остекленевшим взглядом. Похоже, я напугала ее сильнее, чем намеревалась. В ее глазах блестят слезы. И я наношу контрольный удар:

– Не всегда удается побеждать, – говорю я, многозначительно глядя на нее.

Она поднимает взгляд, и я вижу в ее глазах узнавание. Воцаряется тишина. Каждый, кто здесь присутствует, или понимает, что что-то происходит, или спит. Я не отвожу взгляда от лица Леа.

– Вы можете помочь мне? – говорит она наконец, и в ее голосе слышится отчаяние.

Я выпрямляюсь на стуле. Это что-то новенькое – мой заклятый враг просит о помощи. Я знала, что карма настигнет нас обеих, но боже, она и правда получила свое. Теперь я контролирую ее жизнь. Я смотрю на Калеба. Его жизнь я тоже контролирую. Я медлю с ответом. Поднявшись, я прохожусь по комнате, сцепив руки за спиной.

– Могу.

Она заметно обмякает от облегчения.

– На что вы готовы ради того, чтобы вас признали невиновной?

Она молчит несколько мгновений, изучая мое лицо, как я только что изучала ее. Затем она наклоняется, положив пальцы с яркими красными ногтями на стол так, как будто касается клавиш пианино.

– На все. Я готова на все.

И в этот пугающе напряженный момент мурашки идут у меня по коже. Я верю ей. Мы одинаковые. Мы обе готовы продать свою душу, чтобы заполучить желаемое. Мы обе любили одного мужчину. Мы участвовали в грязной войне за него, и у нас обеих найдется повод для сожалений.

Я беру дело. Придется дискредитировать свидетелей, демонизировать ее отца и изобразить Леа хорошим человеком, которым она не является. Я делаю это не ради карьеры – пусть Калеб и думает иначе. Я делаю это ради того раза, когда он остановил машину и отказывался ехать дальше, пока я не согласилась спеть с ним «Больное разбитое сердце», и ради того дня, когда он целовал меня на полу своей спальни, удерживая мои руки. Я делаю это, потому что он до сих пор называет меня Герцогиней.

Это все та же постыдная игра, в которую я играла все это время, – быть рядом с Калебом, невзирая на обстоятельства, чего бы это ни стоило.

Калеб, Калеб, Калеб.

Мы заканчиваем встречу, планируя следующую, и намечаем список дел, пожимая руки. Берни любит пожимать руки. После этого я спешу в туалет и сую руки под кипящую воду, пока те не становятся ярко-красными: меня приводит в бешенство тот факт, что мне пришлось касаться Леа. Берни ждет меня в офисе.

– Что это было? – спрашивает она нехарактерным для нее резким тоном.

– Это вас не касается. Я получила дело и собираюсь выиграть его, а большего вам знать не нужно.

– Моя девочка, – говорит Берни довольно и уходит, не настаивая на дальнейших пояснениях с моей стороны.

Глава 16

Настоящее

После девяти месяцев подготовки дело наконец доходит до суда. Один из свидетелей обвинения – мужчина. Во время перекрестного допроса он злится на мое обвинение в том, что он завидует повышению Леа, и называет ее избалованной сукой на весь зал.

Вторую свидетельницу отец Леа уволил через пару месяцев после начала клинических испытаний «Пренавина». Я показываю судье пять разных писем, которые свидетельница адресовала отцу Леа – сначала она умоляла вернуть ей работу, затем угрожала уничтожить его любым возможным способом.

Третьей свидетельницы не было на работе в тот день, когда она, по ее словам, видела, как Леа подменила результаты на компьютере. В доказательство этого я показываю ее штраф за превышение скорости и видео ее прослушивания для «Американского идола».

Я мастерски себя контролирую: когда Оливия-адвокат заходит в зал суда, она всегда выглядит хладнокровной и бесстрастной – воплощение женского равенства и молодой силы. Я так хороша в притворстве, что иногда перестаю понимать, кто я на самом деле. Вечерами после суда я распускаю свой пучок, расчесываю волосы пальцами и выхожу к океану, чтобы поплакать (да, я все так же мелодраматична). Хотела бы я, чтобы моя мама была со мной. Хотела бы я, чтобы…

Калеб присутствует в суде каждый день. Я вынуждена видеть его, чувствовать его запах, взаимодействовать с ним… быть с ним рядом. Он все так же крутит кольцо на большом пальце, когда нервничает. В основном он делает это, когда я говорю. Я знаю: он ждет, что я выкину что-то безумное и иррациональное. Но я контролирую ситуацию: у меня есть работа, и – нет, это не ради того, чтобы выиграть дело. Это ради него и моего искупления.

Мои свидетели дают показания один за другим, и защита становится крепче. Я лично подобрала самых отчаявшихся – тех, кто потеряет больше всех, если Леа проиграет: пожилых работников, которые не получат свою пенсию, молодых химиков, которые только начинают свою карьеру.

Леа наблюдает за мной, подозрительно щурясь, пока я аккуратно освобождаю ее от одного обвинения за другим. Иногда, готова поклясться, я вижу в ее глазах восхищение.

Как-то раз я прихожу в зал суда пораньше, потому что хочу обсудить кое-что перед началом. Калеб сидит на своем обычном месте – Леа нет рядом.

– С днем рождения, – говорит он, пока я открываю портфель с документами.

– Удивительно, что ты помнишь об этом, – говорю я, не глядя на него.

– Почему?

– Ну, за годы знакомства ты много о чем забыл.

– Я никогда не забывал тебя, – говорит он.

И как будто хочет сказать что-то еще, но в зал входит прокурор, и Калеб захлопывает рот.

К девятой неделе процесса я уже вызвала на допрос семь свидетелей. Из тридцати сотрудников, работавших под начальством Леа над созданием «Пренавина», только семь готовы были дать показания в ее пользу. Из этих семи трое верны ей абсолютно, а четырьмя другими я мастерски манипулировала. Приходится довольствоваться тем, что есть: я профессионально раскручиваю их показания в свою пользу.

Свидетелей со стороны обвинения я дискредитирую. Женщина потеряла мужа из-за инфаркта во время раннего запуска «Пренавина». Я выуживаю у нее сведения о том, что у ее мужа было плохо с сердцем еще до приема препарата из-за нездоровой диеты. Ветеран рассказывает о счетах в тысячи долларов за лечение после «Пренавина»: препарат разрушил его печень и ему понадобилась трансплантация. Я рассказываю о его алкогольной зависимости, уничтожившей его печень задолго до «Пренавина».

Мы спихиваем всю вину на отца Леа, которому из могилы последствия уже не страшны. Ее расстраивает необходимость запятнать его имя, но я напоминаю ей, что если бы он был жив, то сидел бы сейчас на ее месте и с радостью принял бы на себя вину ради любимой дочери.

Леа дает показания последней. Мы подумываем не допрашивать ее вовсе, но решаем, что присяжным необходимо услышать ее сладкий голосок и заглянуть в испуганные глаза. Она прекрасно изображает уязвимость.

– Миссис Смит, были ли вы осведомлены, когда подписывали эти документы, что в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов были отправлены результаты тестирования не «Пренавина», а его аналога «Паксилвана»?

Я стою немного слева от нее, взглядом напоминая ей, как отвечать на вопросы, которые мы репетировали десяток раз.

– Нет, я не знала об этом. – Она поднимает розовый платок к носу и аккуратно сморкается.

Краем глаза я смотрю на присяжных. Они наблюдают за ней настороженно, как будто пытаются понять, способна ли она на такой обман – эта хрупкая девушка в лавандовом платье. Я вспоминаю тот раз, когда она сидела в моей квартире, выдыхая сигаретный дым из алых губ, с глазами, подведенными черным. «О да, она более чем способна на это – и не только», – говорю я присяжным мысленно.

– Что, по словам вашего покойного отца, – спрашиваю я, глядя на присяжных, – вы тогда подписывали?

– Результаты клинических испытаний, – отвечает она слабым голосом.

– Читали ли вы эти результаты, прежде чем подписать их? Вы наблюдали за результатами лично в лабораториях?

– Нет. – Она всхлипывает, опуская взгляд. – Я доверяла отцу. Если ему нужна была моя подпись, то я подписывала без вопросов.

– Как вы думаете, ваш отец знал о том, что результаты клинических испытаний «Пренавина» – поддельные?

Это была самая трудная часть. Я вижу, как Леа колеблется, пытаясь заставить себя сказать эти слова. В глазах присяжных ее нежелание говорить плохо о своем папочке только добавит правдоподобности.

– Да, думаю, он знал, – говорит она, глядя прямо на меня.

Ее глаза влажно блестят. «Давай, заплачь, – подгоняла я ее мысленно. – Дай им увидеть, как ты раздавлена происходящим». Слезы текут по ее щекам, и перед глазами у меня снова встает та ночь, когда она стояла на пороге моей квартиры после визита Калеба на ужин. Слезы всегда помогали ей добиться желаемого.

– Миссис Смит, – говорю я наконец, дав ей время успокоиться, – вам есть что сказать семьям жертв этого препарата – семьям, потерявшим своих близких из-за халатности и обмана «ОПАЙ-Джем»?

– Да.

В этот момент она словно не выдерживает – обнимает себя за плечи и плачет, роняя слезы на колени.

– Мне так жаль. Я испытываю глубокое сожаление и отвращение из-за причастности к их смертям. Я бы сделала все что угодно, чтобы изменить случившееся. Я хочу, чтобы семьи погибших знали: я понимаю, мои извинения ничего не стоят, они не вернут им потерянных матерей и отцов, сыновей и дочерей, но я буду видеть их лица в кошмарах до самой своей смерти. Мне очень жаль. – Она закрывает лицо руками.

Браво. Я выдыхаю с облегчением. Она сделала это. Она справилась с ролью.

– Благодарю, миссис Смит. Это все, Ваша честь.

Дальше Леа допрашивает сторона обвинения. Она не поддается на провокации и отлично разыгрывает дурочку. Я мысленно аплодирую ужасу в ее широко распахнутых глазах.

Когда она возвращается на свое место, наши глаза встречаются: мы понимаем друг друга далеко за пределами отношений адвоката и клиента.

«Я хорошо лгала? – спрашивают меня ее трепещущие ресницы. – Я была достаточно убедительной?» – она надувает губы.

«Ты – талантливая актриса, – отвечаю я ей движением глаз. – И я тебя ненавижу».

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Калеба. Он смотрит на меня, а не на свою жену. Он признает успех, кивая мне с поджатыми губами.

Первого сентября процесс заканчивается. Утром объявят приговор. Я совершенно не готова. Я лежу на диване в своих апартаментах. Снаружи темно: я вижу огни лодок, мерцающие на поверхности океана. Я не мылась со вчерашнего дня, на мне старая футболка и домашние штаны. В дверь звонят. Забавно. Обычно, если ко мне гость, консьерж сообщает мне об этом, прежде чем открыть лифт.

Я иду к двери и открываю, не глядя в глазок, – плохая привычка. На пороге стоит Калеб в помятом костюме, с бутылкой вина в одной руке и пакетом готовой еды из ресторана – в другой. Я впускаю его без единого слова. Я не удивлена. Я не измучена. Я Оливия, а он – Калеб.

Он следует за мной на кухню и тихо присвистывает, замечая вид из окна. Я ухмыляюсь и бросаю ему штопор. Он открывает бутылку, пока я достаю из шкафчика два бокала. Я собираюсь отнести все на стол, но он показывает на балкон. Оттуда видно океан, и единственный путь туда – через мою спальню.

Мы несем все на балкон и сидим за железным столиком, который я никогда не использовала. Он принес суши. Мы вытягиваем ноги и едим в тишине, глядя, как волны лижут песок. Между нами чувствуется напряжение – как и всегда. После завтрашнего дня у нас больше не будет поводов видеться, и хотя мы почти не говорили на личные темы во время процесса, мы обменивались взглядами и незначительными словами…

Я так устала от этого – от постоянной борьбы за то, чтобы дышать с ним одним воздухом. Повернувшись, я замечаю, что Калеб задумчиво наблюдает за мной.

– Что?

– Не выходи за Тернера.

– Пф-ф-ф, – фыркаю я. – Почему это?

Калеб пожимает плечами и отводит взгляд.

– Он не в твоем вкусе.

– Правда, что ли? И откуда ты это знаешь? У тебя самого ужасный вкус.

Мы сидим в тишине еще несколько минут. Потом он говорит:

– Если ты никогда не доверяла мне ни в чем, то поверь хотя бы в это.

Вздохнув, я меняю тему:

– Помнишь наше дерево?

– Да, помню, – отвечает он мягко.

– Его срубили.

Он резко поднимает голову и смотрит на меня.

– Шучу, – я хихикаю.

Он улыбается и качает головой.

– Какая разница? Все наши отношения были срублены под корень.

– Измельчены через терку, – добавляю я.

– Превращены в пыль, – добавляет он.

После этого Калеб уходит. Даже спустя несколько часов я продолжаю чувствовать его запах в коридоре. Квартира кажется пустой и холодной. Я бы отдала все – деньги, карьеру, квартиру… Я могла бы жить с ним в нищете и быть счастлива. Почему я не понимала этого раньше? До того, как потеряла его. Я не могу уснуть, так что сижу на диване и пялюсь на океан. Я все еще сижу там, когда встает солнце. Я готовлюсь к суду, делаю себе кофе и выхожу из дома. Сегодня – последний день.

Мы выигрываем дело.

Леа признана невиновной в подделке документов и мошенничестве на клинических испытаниях, но виновной в нарушении рабочей этики по отношению к своим обязанностям. За это она платит штраф в миллион долларов и приговаривается к двумстам часам общественных работ. Я не чувствую торжества. Я могла бы упрятать эту сучку за решетку и украсть ее мужа.

Победный ужин устраивают в роскошном ресторане в районе Саут-Бич. Я пытаюсь вежливо избавиться от группы благожелателей, когда замечаю, как она идет ко мне. Презрительно оглядываю ее сексуальное черное платье. Ее волосы идеально уложены, она выглядит безупречно, как будто прямиком с обложки журнала. На мне – простое кремовое платье. Сегодня она – дьявол, а я – ангел.

– Оливия, – мурлычет она, подходя ко мне с бокалом вина. – Тост за нашу победу. Отличная работа.

Мы чокаемся бокалами. Я напряженно улыбаюсь.

– Спасибо, наверное?

– Пожалуй, я никогда не пойму, почему ты это сделала. Ты спасла меня. Если только, конечно, это не он тебя попросил.

Как по сигналу, мы обе смотрим на Калеба, который смеется и болтает с группой друзей.

– Тебе, наверное, было сложно все время находиться с ним рядом. – Она собственнически за ним наблюдает.

Я вдруг понимаю, что уже очень давно не слышала его смех. Это причиняет мне настоящую боль – то, что он есть в ее жизни, но отсутствует в моей.

– Он не из тех мужчин, кого женщина может просто забыть, – продолжает она, и если бы я не играла в ту же игру, я бы решила, что она говорит искренне.

– Да, не из тех, – признаю я легко.

– Ты смотришь на него все время – я вижу это, Оливия.

Я бросаю на нее скучающий взгляд. Она играет с той, кто разбирается в правилах намного лучше.

– А он смотрит на тебя так, как я смотрю на него? – спрашиваю я непринужденно.

А, вот и она – плохо скрываемая ярость. И, судя по ее лицу, я задела ее не на шутку. Она открывает рот, чтобы сказать что-то, но я останавливаю ее жестом.

– Леа, иди к мужу, – говорю я. – Пока он не успел понять, что все еще в меня влюблен.

И как по сигналу, Калеб поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Не на жену – на меня. Наши взгляды встречаются на мгновение, мой и Калеба, янтарные глаза и голубые. Леа наблюдает за этим, и хотя она остается воплощением элегантности и сдержанности, я вижу, как белеют ее губы. Ее ярость направлена на меня, но то, что я чувствую от Калеба, заслоняет меня от ее злости. Он тоскует – как и я. Собрав остатки самоконтроля, я говорю себе правду: он не мой и никогда моим не будет.

Поставив бокал на ближайший столик, я быстро ухожу. С некоторыми вещами в жизни остается только смириться.

На следующее утро я включаю телевизор – и вижу знакомое фото. Прищурившись, издаю стон, когда слышу имя.

– Добсон Скотт Орчард был задержан полицией в Международном аэропорту Майами прошлой ночью при попытке сесть на самолет до Торонто. Полиция отвела его в отделение как подозреваемого в изнасиловании. Среди его жертв – семь женщин от семнадцати до тридцати. Пятеро из них связались с полицией и подтвердили, что это он похищал и насиловал их. Полиция просит всех, кто стал его жертвой, дать показания…

Камера переключается на фото Лоры Хильберсон, которая стала первой жертвой Добсона. Я машу ей рукой и выключаю телевизор. Жизнь состоит из решений – плохих, хороших и эгоистичных. Но, похоже, самое безопасное решение в своей жизни я приняла в тот день, когда я отказалась пройтись под его зонтом. В тот день, когда я встретила Калеба в музыкальном магазине.

Глава 17

Настоящее

Тернер решает переехать во Флориду после выигранного мной суда.

Он продает свой дом в Грейпвайне, покупает целый шкаф пастельных оксфордских ботинок и меняет свой «Лексус» на блестящий желтый «Корвет». Я чувствую себя так, будто в мой дом вторглись без спроса, когда однажды, придя с работы, обнаруживаю, что вся гостиная уставлена его коробками с аккуратными ярлыками. «Из кладовки внизу», «Игровая комната», «Кабинет» – говорится на этих ярлыках почерком, который, как я знаю, принадлежит его матери. Я хожу по лабиринту вещей Тернера и надеюсь, что он не собирается распаковывать их здесь. У меня нет места для мишеней «Дартс» и постеров Диего Марадоны с автографом.

Мы спорим об этом около недели, и в конце концов он соглашается убрать свои вещи в кладовку. Когда с коробками покончено, я пытаюсь привыкнуть к своему новому «соседу», который разгуливает по коридорам моей квартиры в белых трусах, с техасским акцентом напевая мелодии из телешоу. Мой холодильник заполняется пивом и сальсой – и по какой-то необъяснимой причине это бесит меня даже больше, чем грязное белье, разбросанное по всему дому.

Однажды утром я обнаруживаю, что на зеркале в ванной помадой написано: «Ты горячая штучка». Сжав зубы, я выбрасываю уничтоженную помаду винного оттенка, которая стоит пятьдесят долларов, и следующие десять минут оттираю надпись уксусом. Когда это случается во второй раз, я начинаю прятать свою помаду.

Между мартом и маем я успеваю найти семнадцать странных пятен на моем кремово-белом диване, двенадцать следов от ботинок на стене и тридцать семь бутылок пива, оставленных по всему дому. На нашу годовщину Тернер везет меня ужинать в ресторан, надев бирюзовую рубашку с белыми брюками и белыми ботинками из крокодильей кожи. Я вспоминаю, как стильно одевался Калеб, и чувствую стыд за щеголеватость Тернера. Но напоминаю себе: это не игра в сравнение. Он говорит, что очень меня любит, и каждый раз я мысленно морщусь.

«Ох, да что ты знаешь о любви? – жалуюсь я мысленно. – Ты никогда не жульничал, чтобы ее получить».

Красавец Тернер, который обожает меня и обращается со мной, как с дорогим аксессуаром. Я ненавижу даже запах его подушки.

Это все Калеб виноват, будь он проклят. Я была счастлива – в самообмане, но счастлива. А теперь… теперь я могу думать лишь о его улыбке, и о его запахе, и о том, как его глаза вечно смотрят на мир с искрой веселья. Я пытаюсь проанализировать свои отношения с Тернером, и когда не прихожу ни к каким выводам, мы с Кэмми встречаемся за кофе, чтобы это обсудить.

Мы выбираем небольшое французское кафе на бульваре Лас-Олас.

– Он просто заполнитель, – говорит Кэмми с большей убежденностью, чем суицидальный террорист.

– Что это значит?

Я изучаю меню, раздумывая взять миндальный круассан.

– Ну, знаешь, когда ты поспешно заполняешь чем-то свое сердце, чтобы оно не развалилось на части… не истекло кровью…

– То есть я встречаюсь с Тернером, только чтобы перестать думать о Калебе?

Кэмми кивает.

– Почему ты сразу так не сказала?

– Потому что если выражаться образно, кажешься другим умнее.

Я моргаю несколько раз, глядя на нее. Убираю в сторону меню.

– И что ты предлагаешь, раз такая умная? Я уже спасла его жену от последствий ее преступлений.

– Подожди, – говорит Кэмми. – Я даже не о Калебе сейчас говорила. Только о том, что с Тернером тебе точно быть не стоит.

Я вздыхаю. Почему все продолжают настаивать на этом?

Две недели спустя я больше не выдерживаю своего притворства. Тернер вечно ко мне лезет, а я устала отталкивать его, находя все новые отговорки. Я решаю отдохнуть денек. Мой жених хмурится, провожая меня за дверь. Я коротко целую его в губы. Он спрашивает, когда я буду дома, но я игнорирую его и просто ухожу.

Когда двери лифта закрываются, я оседаю на пол, опустив голову между коленями. Я чувствую, что снова могу дышать. Может, мне стоит пройтись по магазинам или провести время в спа? Я знаю одну девушку, которая может записать меня в последнюю минуту. Но затем мои мысли уносятся прочь, к мужчине, в которого я все еще влюблена, и я знаю, что день где угодно – это день вдали от него. Так что я решаю заняться кое-чем другим – тем, чем не занималась уже очень давно. Достав из своей слишком дорогой сумочки телефон, я набираю номер.

– Кэмми, это я, – шепчу я в трубку, хотя я одна и никто меня не слышит. Я чувствую себя виноватой за то, что собираюсь сказать. – Ты помнишь старые добрые деньки с играми в детективов?

Воцаряется долгая пауза – я даже проверяю экран, чтобы убедиться, что связь не прервалась.

– Ты с ума сошла, – говорит она наконец. Еще одна долгая пауза. – И за кем мы шпионим?

– А ты как думаешь? – спрашиваю я, теребя ремешок своей сумочки.

Еще одна пауза.

– НЕТ! Ни за что… НЕТ! Не могу поверить… Где ты вообще?

– Да брось, Кэм, я бы попросила кого-нибудь другого, если бы у меня были еще друзья, но…

– Ты точно не стала бы просить кого-то другого о чем-то подобном. А если бы и попросила, я бы сочла это за оскорбление.

– Я еду к тебе, – говорю я, разворачивая свою машину и резко срываясь с парковочного места в стиле дивы.

– Так и быть. Я буду ждать. Но возьми кофе.

Полчаса спустя я подъезжаю к аккуратному угловому дому Кэмми и эффектно паркуюсь у крыльца. На подоконниках стоят цветы в прямоугольных горшках, рядом с домом – садовые гномы и пионы. Слишком прелестный коттедж для проживающей здесь ведьмы. Она открывает дверь еще до того, как я успеваю позвонить, и затаскивает меня внутрь за пояс штанов.

– На какой машине мы едем? – спрашивает она деловито.

– Я думала, ты не хочешь этим заниматься.

Она хватает кофе у меня из рук и смотрит на меня поверх пластикового стакана.

– Конечно хочу! Но если я бы совсем не возражала, то была бы плохим человеком.

Я пожимаю плечами. Я перестала успокаивать собственную совесть много лет назад, но каждому свое.

– Поедем на твоей машине. Он никогда ее не видел, так что меньше шансов быть замеченными.

Она кивает, подхватывая с дивана спортивную сумку.

– Ты знаешь, где этот придурок живет?

– Естественно, – пародируя ее тон, я следую за ней в гараж. – Я все-таки его адвокат, ну.

– Да? И в какой позиции они обычно…

В этот момент Кэмми говорит нечто очень грубое. Я морщусь. Мне не нравится слово на букву «е». Милая и хрупкая Кэмми начала нецензурно ругаться после Стивена, который изменил ей дважды и украл тысячу семьсот долларов из ее комода. Именно после того судьбоносного дня, когда она застала Стивена совокупляющимся со своей секретаршей, она стала одержима словом на букву «е» и начала называть всех девушек «тупыми сучками».

– Вероятно, в той же позиции, в которой были Стивен и Тина, когда ты поймала их на горячем, – говорю я.

– Туше, – отвечает она. – Так мы шпионим и за тупой сучкой тоже или только за мистером Совершенство?

– За Калебом, – решаю я. – Я хочу шпионить за Калебом.

Кэмми кивает и выезжает на шоссе.

– Позвони в его офис.

– Зачем? – спрашиваю я, копаясь в спортивной сумке с припасами.

– Чтобы мы узнали, где он и что сегодня делает, гений.

– Не могу.

Мой палец зависает над кнопкой звонка. Кэмми хватает у меня телефон и набирает сама.

– Слабачка, – бормочет она, потом говорит в трубку: – Привет, здравствуйте, я звоню из клиники «Санрайз-Дентал». Не могли бы вы подсказать, как найти мистера Калеба Дрейка? Он пропустил назначенный прием сегодня утром и… а, да? Правда? Что ж, тогда все понятно… хорошо… Я перезвоню ему позже, чтобы договориться о другом времени, спасибо. – Она вешает трубку и торжествующе улыбается: – Они уехали из города!

– Ладно. – Я озадаченно качаю головой. – Почему ты так счастлива?

– Потому что теперь мы можем вломиться к ним в дом! – говорит она, делая зловещее лицо.

– Ты сумасшедшая, – отвернувшись от нее, я смотрю в окно. – Почему меня вдруг затошнило?

– Тебе понравится, поверь. Я проникла в квартиру Стивена после его измены с этой тупой сучкой и нашла много всего интересного – например, обнаружила, что у него фетиш на азиатских… мужчин.

– Ты вломилась в дом к бывшему? – У меня кружится голова. – Почему я об этом не знала и когда ты успела превратиться в меня?

– Ты была занята. Люси и Этель проникли туда не для того, чтобы шпионить, – Этель просто хотела найти сережки своей бабушки, которые там оставила.

– Ладно, так, во‐первых, прекрати говорить о себе в третьем лице, Этель, а во‐вторых, я не собираюсь вламываться в их дом!

– С каких пор ты стала полицией морали? – Она делает яростный глоток кофе.

– Я адвокат.

Она хмурится.

– И взрослая.

Она хмыкает.

– И я уже и так принесла этому человеку слишком много проблем.

Последнее утверждение рассердило ее – она чуть не давится кофе. Ее техасский акцент становится вдруг сильнее:

– Как и он – тебе! – Она обвинительно указывает на меня пальцем и бьет по рулю от избытка чувств. – Он все время возвращается! Проклятие, Оливия, он постоянно находит тебя снова и снова, и ты имеешь право знать почему. Он испортил тебе жизнь уже несколько раз. НЕНАВИЖУ, КОГДА ЛЮДИ НЕ ПОЛЬЗУЮТСЯ ПОВОРОТНИКАМИ! – Она показывает средний палец «Мерседесу», мимо которого мы проезжаем. – Кроме того, давай не будем забывать, что и Леа вломилась к тебе в дом в духе «Рокового влечения».

Это правда.

– Я знаю код отключения их сигнализации, – говорю я слабо.

– Откуда? – В ее глазах читается восхищение.

– Однажды что-то ее активировало, пока мы с Калебом и Леа обсуждали дело, и охранная компания позвонила ему на мобильный, чтобы подтвердить код перед отключением.

– Теперь осталось только раздобыть ключ. – Она улыбается, съезжая с развязки Паркленда.

– У них есть запасной, он лежит в кормушке для птиц на заднем дворе.

– А это ты откуда знаешь?

– Я слышала, как он сказал об этом горничной по телефону, когда она случайно захлопнула дверь, оставшись снаружи.

Кэмми ругается, используя слово на букву «е», и называет меня жуткой сталкершей.

– Ну, а ты тогда – тупая сучка.

Мы стоим в фойе огромного дома Леа и Калеба. Я виновато кусаю ногти, пока Кэмми совершенно спокойно прохаживается вокруг, трогая их вещи. Наблюдая за ней, я гадаю, кто победил бы, если бы это она воевала с Леа.

– Только посмотри на это, – говорит она, поднимая филигранное драгоценное яйцо с украшенной золотой подставки. – Это стоит как минимум сотню сумочек от Картье.

– Положи на место, – шиплю я, брызжа слюной.

Этот дом похож на музей, где главный экспонат – это Леа. Повсюду, куда ни посмотри, я вижу фотографии и художественные портреты рыжеволосой стервы – некоторые из них милостиво включают Калеба. Прячась от ее взгляда, я встаю в альков.

– Мы и так проникли сюда незаконно. Можем и насладиться этим, – щебечет Кэмми в ответ.

Я иду за ней на кухню, где мы заглядываем в холодильник. Он забит всем подряд, от красной икры до шоколадного пудинга. Кэмми срывает виноградинку с грозди и сует в рот.

– Без косточек, – бормочет она.

Сок брызжет из ее рта на дверь холодильника. Я вытираю пятно бумажным полотенцем и бросаю его в мусорку.

Мы поднимаемся по лестнице, стуча каблуками по мраморному полу. Кэмми медлит у двери, которая ведет в главную спальню.

– Не-а, я туда не пойду, – говорю я, отступая на несколько шагов.

Я лучше отрублю себе руку, чем увижу их спальню.

– Ну, а я загляну. – И она открывает дверь, скрываясь в комнате.

Я иду в противоположном направлении. Прохожу по длинному коридору, на стенах которого висят черно-белые фотографии. Калеб и Леа режут свадебный торт, Калеб и Леа стоят на пляже, Леа курит сигарету перед Эйфелевой башней. Я отворачиваюсь в отвращении. Я больше не хочу здесь находиться. Это их дом, где они смеются, едят и занимаются сексом. Не могу поверить, как сильно все изменилось. Я чувствую себя так, как будто проснулась после комы и обнаружила, что мир двинулся дальше без меня. Почему изменились все вокруг, кроме меня?

Я спускаюсь обратно в холл, чтобы подождать Кэмми. А потом вижу овальную дверь. Калеб говорил мне, что однажды, когда купит дом, то дверь в его кабинет должна напоминать средневековые двери из фильмов. Я иду к ней и берусь за круглую ручку размером почти с мою голову. Дверь открывается – в лицо мне ударяет запах нового дома и мужского парфюма.

Раньше Калеб даже пах по-другому. За прошедшие четыре года он сменил парфюм. У меня снова возникает ощущение, что я только что вышла из комы.

Вдоль стен стоят книжные стеллажи из орехового дерева – полки заполнены романами, учебниками и немногочисленными сувенирами. Я иду к столу и сажусь в его огромное кресло. Кручусь на нем. Это его любимая комната во всем доме: все, что он любит и ненавидит, находится именно здесь. Подписанные бейсбольные мячи под стеклом – я легко могу представить, как он берет мяч в руку и подбрасывает несколько раз в воздух, а потом бережно возвращает обратно. Рядом с монитором компьютера лежат неаккуратной стопкой музыкальные диски самых разных жанров и исполнителей.

С некоторым удовольствием я замечаю тот самый диск из музыкального магазина, который я для него выбрала. Еще на столе стоит статуэтка Троянского коня, которую подарил ему отец, когда пропустил его двадцать первый день рождения. Она сделана из чистой бронзы – не стоит и упоминать, что она ужасно тяжелая. Калеб ненавидел эту статуэтку, но всегда хранил ее на виду, потому что, по его словам, она напоминала ему всегда выполнять свои обещания. Я поднимаю ее и переворачиваю вверх дном. Там небольшой тайник, о котором никто не знает. Калеб как-то сказал мне, что хранит там воспоминания – те, которые он не хотел показывать больше никому. Закусив губу, я открываю крышку. Одним преступлением больше, одним меньше, верно? Я и так уже перешла все границы.

Мои пальцы натыкаются на что-то тонкое и бумажное. Я осторожно вытаскиваю это и разворачиваю: это рисунок, сделанный углем. Под рисунком подпись художника: К. Прайс Кэрол большими буквами курсивом. Это портрет женщины. Она усмехается, демонстрируя ямочку на щеке. Я пялюсь на это лицо: узнаю его, но не могу вспомнить точно. Не потому, что портрет плохой, а потому что прошло уже много лет с тех пор, как я видела его в последний раз.

– Джессика Александер, – говорю я вслух, изучая ее большие глаза. – Еще один человек, чьим доверием я воспользовалась.

Свернув портрет обратно, я откладываю его в сторону. Интересно, как часто Калеб до сих пор думает о ней. О том, какой была бы их совместная жизнь. А думает ли он обо мне? Я тянусь к бронзовому коню снова – и на этот раз достаю что-то круглое и металлическое. Кольцо, которое Калеб носил на большом пальце, – то самое, со звездой и бриллиантом, которое я подарила ему на день рождения. Вздохнув, я подношу кольцо к губам. Он прячет его? Но, по крайней мере, он хранит его, верно? Может, иногда, ночами, наедине с собой, он включает мой диск и достает это кольцо, думая обо мне. Хотелось бы на это надеяться. Затем я вытаскиваю миниатюрные песочные часы с серебряными песчинками в них, а после – крошечный буклет, в котором на черных, красных, белых, золотых и зеленых страничках нет ни слова. Я не знаю, о чем эти сувениры ему напоминают: вероятно, это было уже после меня. Я ставлю статуэтку обратно на стол. Краем уха ловлю какой-то звон.

Где я слышала этот звук раньше? Я оглядываю стол и пол, ища источник звона. Где… где же? А, вот! Я поднимаю предмет, и из горла у меня вырывается жалкое блеяние. Не знаю, правда ли я удивлена, или я всегда знала, что он найдет его, но во рту у меня становится сухо, пока я переворачиваю предмет в ладони. Пенни – наше пенни. Он заходил в квартиру после моего отъезда? И увидел пенни, лежащее рядом с испорченным кофейным столиком?

Мои глаза наполняются слезами, когда я представляю его растерянность. Откуда он знал, что нужно взять именно ту вещь, с которой начался наш роман? Леа, наверное, сказала ему, осознаю я горько. Несмотря на свое обещание, она наверняка рассказала ему правду, испытывая извращенное удовольствие. Чтобы держать его от меня подальше – потому что она знала: он будет меня искать.

Я сижу, поглощенная тоской. Меня тошнит. Я слышу, как кто-то зовет меня по имени. Оно разносится эхом по огромному дому, как будто кто-то поет в микрофон.

– Оливия! – Кэмми врывается в кабинет, выдергивая меня из мыслей.

Она размахивает чем-то – ее светлые волосы подпрыгивают от волнения.

– Оливия, – повторяет она, распахнув глаза. – Ты должна это увидеть.

Она показывает мне конверт и бросает его на стол.

– Где ты это нашла?

Я не хочу это трогать.

– Заткнись и открой. – Она скрещивает руки на груди. Я не могу не заметить, какой встревоженной она выглядит.

Взяв конверт, я осторожно открываю его, позволяя содержимому высыпаться на стол Калеба. Письма, фотографии… Я рассматриваю их с минуту. Шок накатывает на меня волнами.

– О боже! Кэмми?

Я смотрю на нее, встряхнув головой, совершенно сбитая с толку.

– Я же говорила, – отвечает она. – Прочти их.

На столе лежат фотографии – мои… и Тернера. Фото с помолвки – то, которое мы сняли в студии после его предложения. Фото из зоопарка, куда мы ходили в первый год наших отношений.

– Не понимаю. – Я в растерянности.

Моя дорогая детектив Кэмми показывает на стопку писем.

– Это меня расстроит? – спрашиваю я, закусив губу.

– Очень.

Я беру первое письмо. Оно написано от руки, на простой белой бумаге.

«Привет, Джо!

Знаю, ты ненавидишь, когда я тебя так называю, но не могу устоять. Ты просишь меня о странных вещах.

Но признаюсь, я заинтригован. Не знаю, во что ты там ввязалась, но если это что-то вроде того, что было в старшей школе… я в деле!

Кроме шуток, за мной должок. За билеты на Суперкубок я бы отдал своего первенца, так что если ты хочешь, чтобы я просто сводил симпатичную девчонку на свидание, – я не жалуюсь.

В общем, буду держать тебя в курсе, красотка. Надеюсь, она горяча!

Тернер».

Мой гневный вой начинается как стон и постепенно набирает громкость, пока не звучит как пожарная сирена. Кэмми выглядит встревоженной, так что я замолкаю и заставляю себя успокоиться.

– Следующее.

Я протягиваю руку ладонью вверх, и она вручает мне еще один лист бумаги.

«Джо-Джо,

Не могу поверить, что это происходит! В смысле, какого черта?

Уверен, ты будешь счастлива узнать, что мы женимся. Я наконец воспользовался твоим советом и сделал ей предложение. Ничего себе! Наверное, я должен поблагодарить тебя. Спасибо!

В следующем месяце я приеду к ней во Флориду. Может, мы все поужинаем вместе – ты со своим мужчиной и мы с О. Ты не умрешь от одного разговора с ней! Знаю, между вами была какая-то темная история в прошлом, но она это переживет, что бы это ни было. Это ведь ты свела нас вместе, в конце концов. Скоро увидимся.

Твой помолвленный,

Тернер».

– Твою мать, – говорю я.

– Это даже мягко сказано. – Кэмми подходит ко мне и открывает принтер Калеба.

– Она меня подставила! Она откуда-то узнала, что я уехала в Техас, и заставила одного из своих дружков подкатить ко мне, чтобы я держалась подальше от Калеба! – Мой голос звучит все громче, и Кэмми сочувственно хлопает меня по плечу. – Тернер – друг Леа. Она использовала его, а он даже не знал.

– Ну, она дала ему билеты на Суперкубок. Их, знаешь ли, нелегко достать.

Кэмми нажимает кнопку «старт», и комнату наполняет тихое гудение.

– Я обручена с приятелем Леа.

Мне хочется выцарапать себе глаза и в то же время разбить ее драгоценное яйцо. Как я могла быть такой глупой? Нет, неправда. Я никак не могла знать, что Тернер и Леа связаны. Но я должна была догадаться, что она не позволит мне просто уйти из жизни Калеба и примет дополнительные меры предосторожности. Я планировала свадьбу с ее мерой предосторожности!

– Давай сожжем дом, – говорю я, вставая.

– Тише, Люси, это ведь и дом Калеба тоже. Не стоит наказывать его за то, что сделала Леа.

Несмотря на то что она называет себя Этель, она изображает акцент Рики Рикардо.

– Я спасла ее от тюремного срока в двадцать лет. – Я издаю стон. – Я защищала эту отвратительную злобную стерву в суде!

– Да. Жаль, что ты такой хороший адвокат, да? В общем, это не единственная плохая новость…

– Не единственная? Да что там еще может быть?

Она достает из кармана палочку и кладет мне на ладонь.

– Что это? – спрашиваю я, смаргивая слезы.

Кэмми закатывает глаза.

– Тест на овуляцию.

– А?

– Тест, определяющий уровень гормонов в моче… чтобы ты знала, можешь ли сейчас забеременеть…

Я роняю тест на стол.

– Они что, пытаются зачать ребенка? – ахаю я.

Почему он мне не сказал?

– Она пытается зачать ребенка. Я нашла этот тест в секретной коробке из-под обуви вместе с письмами, – она кивает на корреспонденцию Тернера, – и таблицей фертильности. Если бы они оба хотели детей, не думаешь, что ее приблуды для зачатия находились бы в шкафчике ванной?

Я смотрю на нее ничего не выражающим взглядом.

– О-ли-ви-я! Она пытается забеременеть, потому что ты вернулась. Она боится его потерять. Калеб даже не знает! Ты должна остановить их, пока он не угодил в ловушку, из которой не выберется никогда.

– Почему? Я не могу… – Я с несчастным видом обмякаю на стуле. – Таблица фертильности, – повторяю я, понятия не имея, что это значит.

– Да, чтобы знать, когда наступит наибольшая вероятность зачатия. Из какого ты века?

– В таблице были указаны эти выходные?

Из меня как будто выбили весь воздух, ударив в живот. Кэмми кивает.

– Вот. – Она вручает мне копии писем Тернера. – Слушай, пришло время что-то предпринять. И я не говорю о твоих обычных играх с ложью и шпионажем. Пора рассказать ему правду обо всем.

– О чем, например? Что там еще рассказывать? Он уже знает обо всем важном.

– Например, о том, что Леа приходила шантажировать тебя и подкупить тебя деньгами… как насчет этого?

– Это не поможет. Он и так уже знает, что она прогнила насквозь, как я. Он просто обожает аморальных девиц.

– Тогда как насчет спросить его напрямик о его чувствах к тебе? Она нашел тебя снова, даже после того, как узнал, что ты сделала, пока у него была амнезия. Он все еще влюблен в тебя, Оливия. Тебе надо просто убедить его в этом.

Я вспоминаю тот вечер перед вынесением оправдательного приговора Леа, когда он заявился ко мне в квартиру. Он всегда приходил ко мне вот так, правда? В музыкальном магазине, в продуктовом, в моем офисе. Черт побери. Кэмми права: здесь что-то не так.

– Хорошо, – говорю я.

– Хорошо, – соглашается она. – Теперь включи компьютер: нам нужно выяснить, куда они уехали.

Два часа спустя я возвращаюсь в свою квартиру. Окна открыты: в лицо мне бьет соленый морской ветер. Я глотаю его и начинаю искать своего крысу-жениха. Напоминаю себе оставаться спокойной и вести себя, как настоящая леди, но когда я вижу, как он принимает солнечную ванну у меня во дворе, то ругаюсь так громко, что он резко поворачивается, едва не уронив стакан с водой.

– Вот. – Я стаскиваю с пальца кольцо и швыряю ему. Оно падает у его ног, подпрыгивая на плитках. – Я уезжаю. Чтобы к моему возвращению тебя здесь НЕ БЫЛО.

Он подскакивает, озадаченный моим странным поведением. Смотрит слева направо, как будто ответ кроется где-то рядом.

– А?

Я смотрю на его солнечные очки от «Гуччи», на плавки лососевого цвета, на то, как механически и неловко он двигается, – и меня охватывает стыд. О чем я только думала?

Но я не думала! Я просто пыталась заполнить сердце хоть чем-нибудь. Кэмми была права!

– Ты прекрасно все знаешь: Леа! Все эти месяцы, пока я защищала ее в суде, ты так ничего и не сказал мне!

Тернер резко бледнеет, несмотря на свой нелепый загар. Он взмахивает руками, словно не может решить, сдаться ему или обвиняюще указать на меня.

– Ты встречался со мной ради билетов на Суперкубок! – кричу я.

– Да, но…

– Заткнись! Просто заткнись.

Я падаю в шезлонг, схватившись за голову. Чувствую себя девяностолетней старухой.

– Тернер, мы не подходим друг другу. Я не хочу выходить за тебя замуж. Прости.

– Ну. – Он обиженно фыркает. – А я разве не имею тут права голоса?

Я смотрю на него сквозь пальцы.

– Нет, не имеешь. – Вздохнув, я встаю. – Мне пора собираться.

Я направляюсь в дом.

– Но почему? – кричит он мне вслед. – Почему мы не можем просто уладить это?

Я останавливаюсь. Оборачиваюсь через плечо.

– Нечего улаживать. Я не могу дать тебе то, чего у меня нет.

Глава 18

Настоящее

Восемь часов спустя я лечу бизнес-классом, попивая колу и нетерпеливо барабаня пальцами по подносу с закусками.

Калеб и Алый Зверь в Риме. Да, именно так, в Риме. Видимо, Багамы и остров Марко оказались для нее недостаточно хороши – а они считались лучшими местами для зачатия ребенка, согласно истории ее браузера. Вместо этого она выбрала межконтинентальный отель «Де ля Виль Рома», где забеременела ее любимая актриса – Сьюзан Сарандон. Откуда я знаю такие подробности? Потому что мы с моей сумасшедшей лучшей подругой не только вломились к ним в дом, но и взломали почту Леа, чтобы прочитать переписку между ней и ее матерью.

– Вы впервые будете в Риме?

Оглянувшись, я натыкаюсь взглядом на пару сине-зеленых глаз, которые смотрят на меня с соседнего кресла.

– Гм. Да.

Я стараюсь говорить максимально сухо, чтобы это приняли за грубость, и снова смотрю в окно. Уф, пустая болтовня. Я не в настроении разговаривать. Я нахожусь на самой важной миссии моей жизни.

– Вам понравится. Это лучшее место в мире.

– Да уж, чтобы делать детей, – бормочу я.

– Простите?

– Да нет, ничего, – говорю я. – Я лечу по делам, так что для меня в Риме будет много работы и никакого веселья.

Я фальшиво смеюсь и притворяюсь, что копаюсь в сумочке.

– Жаль. Вам стоит хотя бы посетить Колизей – он совершенно потрясающий.

Только теперь я смотрю на него, потому что на самом деле это неплохая идея. Черт возьми! Я лечу в Рим! Вот теперь я официально в восторге. За всей суетой бронирования билета, сбора вещей в чемодан и разрыва с Тернером я совершенно об этом забыла.

– Может, я так и сделаю, – говорю я, улыбнувшись.

Он неплохо выглядит. Ладно, на самом деле он по-разбойничьи красив: угольно-черные волосы, карамельная кожа, точеная челюсть. Узнаваемо еврейский нос. Мне вдруг становится стыдно за свою бледность.

– Ной Штейн, – он протягивает мне руку, и я пожимаю ее.

– Оливия Каспен.

– Оливия Каспен, – повторяет он. – Очень поэтичное имя.

– Что ж, это самая странная вещь, которую мне когда-либо говорили.

Я корчу лицо, и он улыбается.

– Чем вы занимаетесь? – спрашиваю я, стараясь звучать приятно.

О боже, я только что порвала с Тернером! О боже!

– У меня свой бизнес. А вы?

– Я адвокат, – говорю я. Опустив взгляд, я вижу, что у меня дрожат руки. – Мне нужно воспользоваться уборной, вы меня извините?

Кивнув, он выходит в проход, чтобы я могла пройти мимо него. Я чуть не сшибаю с ног маленькую девочку и стюарда, пока, шатаясь, иду к туалету.

В уборной я падаю перед унитазом на колени, и меня тошнит.

Черт, черт, черт.

Вся моя жизнь круто изменилась за последние несколько часов, и я только сейчас это осознаю. Тернер. Бедный Тернер! Нет, неправда, не бедный – он встречался со мной ради билетов на Суперкубок! Но он любил меня, разве нет? А я его? Нет. Я правильно сделала, что порвала с ним. Это был единственный выход. Я полощу рот в раковине и прислоняюсь к стене. Это безумие: внезапно полететь в Италию, чтобы преследовать бывшего парня. Что бы сказала моя мать? Подавив всхлип, я закусываю губу. Я буду в Риме совсем одна. Я даже не говорю по-итальянски, ради бога. Все плохо. Все очень, очень плохо.

Я возвращаюсь на свое место, и Ной галантно пропускает меня, не сказав ни слова о моем опухшем лице. Сделав несколько больших глотков содовой, я поправляю пальцами смазавшийся макияж и поворачиваюсь к мужчине, хмурясь.

– Я лечу в Рим не по делам, – признаюсь я.

Он не выглядит удивленным. Да и с чего он должен удивляться? Он еще не знает, что я патологическая лгунья.

– О, – говорит он, поднимая бровь. – Ладно.

Я делаю глубокий вдох. Говорить правду, оказывается, довольно приятно.

– Я лечу туда, чтобы найти Калеба Дрейка, а когда найду, то честно ему во всем признаюсь. Мне очень страшно.

Он смотрит на меня с интересом. Из обычной симпатичной девушки я превратилась в женщину-интригу.

– И в чем именно вы собираетесь ему признаваться?

– В разных вещах, в том числе и не самых приятных. Понадобится много извинений, – вздыхаю я.

– Я бы хотел об этом послушать.

Я ерзаю под его взглядом. Сине-зеленые глаза смотрят мне в самую душу.

– Это долгая история.

– Что ж, – говорит он, поднимая руки и оглядываясь вокруг, – а это долгий полет.

– Ладно. Я расскажу при одном условии.

Я подтягиваю колени к груди. Ной смотрит сначала на мои колени, затем на мое лицо, будто не может понять, почему взрослая женщина сидит, как ребенок.

– Ты должен рассказать о своем худшем поступке.

– Мой худший поступок? – Он смотрит вдаль, погружаясь в воспоминания, и морщится. – Когда я был в девятом классе, со мной училась девочка, которую мы звали Толстушка Фелисити. В качестве розыгрыша я проник на задний двор ее дома и украл с бельевой веревки ее трусы, чтобы потом повесить их на входе в школу с надписью: «Толстушка Фелисити носит трусы-парашюты». Когда она увидела это, то расплакалась и споткнулась о свою школьную сумку. Ей пришлось идти к медсестре – все закончилось пятью швами на подбородке. Я чувствовал себя ужасно. И все еще чувствую, если честно.

– Это было гадко, – говорю я, кивая.

– Да, зато сейчас она стала настоящей куколкой. Я видел ее на встрече выпускников и пригласил на свидание. Она рассмеялась, сказала, что я уже видел ее трусы и больше мне этого не светит.

Я смеюсь – так искренне, что сотрясаюсь всем телом. Ной ко мне присоединяется. Я все еще улыбаюсь, когда вдруг понимаю, что связалась с еще одним бойскаутом.

– Итак, Фелисити. Это и есть худшее, что ты когда-либо делал?

– Еще я как-то украл магнит из магазина «Все за доллар».

– Ох, – говорю я. – Не уверена, что ты готов к моей истории.

– А ты проверь.

Я смотрю на его лицо, вспоминая о том, как Калеб однажды сказал мне – можно судить о чьей-то личности по внешности. Если это правда, то я могу доверять Ною: у него самые добрые глаза, которые я когда-либо видела.

– Я влюбилась под деревом во время дождя, – начинаю я.

ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ СПУСТЯ

В Риме идет дождь. Я стою у отеля «Де ля Виль Рома», прячась под смешным желтым пончо, который едва защищает меня от ливня. Не знаю, почему я здесь, – я ничего не смогу добиться, пока выгляжу, как мокрая крыса. Но я чувствую потребность увидеть это окно, посмотреть его глазами на этот вид, которым он наслаждался все утро. Их отель – небольшой, но роскошный, и он величественно стоит на вершине Испанской лестницы. С их балкона наверняка видно весь город. Как романтично. Вздохнув, я продолжаю смотреть. За окном обозначается некое движение – а затем на балконе появляется знакомая рыжеволосая фигура, которая стоит под навесом с зажженной сигаретой в руке. Разве она не знает, что никотин плохо влияет на беременность?

– Продолжай курить, – говорю я, прищурившись.

Секунду спустя дверь открывается, и к Леа присоединяется Калеб – красивый, как римский бог. Он без рубашки, волосы влажные после душа. Я притворяюсь, что мое сердце не подпрыгнуло от одного его вида, и поправляю пальцем макияж под глазами, смазавшийся от дождя.

Не трогай его, не… Она соблазнительно проводит рукой по его груди. Калеб ловит ее пальцы на поясе своих штанов и смеется.

Я отворачиваюсь, когда он притягивает ее ближе и обнимает обеими руками. Мое сердце начинает ныть – это чувство не оставляет меня последние девять лет. Я раздраженно топчу тротуар, и из горла у меня вырывается скулеж. Я так устала его любить.

– Ладно, Оливия, они вот-вот применят ту фертильную штуку. Нужно предотвратить размножение Леа, – говорю я себе, доставая из кармана мобильный.

Звонок стоит мне целое состояние, но кого это волнует? У любви нет цены.

Набирая номер отеля, я прячусь под навесом парфюмерного магазина и с нетерпением жду, пока не слышу гудок.

– Buona sera, «Де ля Виль Рома», – отвечает женский голос.

– Эм… привет… вы говорите по-английски?

– Si. Чем я могу помочь?

– Я пытаюсь дозвониться до гостя вашего отеля, мистера Калеба Дрейка, – это срочно, и я была бы признательна, если бы вы немедленно связались с ним и передали, чтобы он мне перезвонил.

Я слышу, как она что-то печатает на компьютере.

– Ваше имя?

Ох! Как там звали его секретаря? Что-то рифмующееся с «пина колада»…

– Рена Вовада, – выдыхаю я. – Я звоню из его офиса: скажите ему, что это важно, ему стоит перезвонить мне как можно скорее. Спасибо большое.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает задать мне больше вопросов.

Закончив с этим, я выхожу обратно под дождь. Калеб и Леа все еще на балконе. Она тушит сигарету одной рукой, а другой позволяет ему втянуть себя обратно в комнату. Я вижу, как он резко поворачивает голову в направлении номера, а потом отпускает ее руку и скрывается за дверью. Я представляю приглушенную трель стационарного телефона.

Хорошо. Это даст мне как минимум полчаса. Надеюсь, этого достаточно, чтобы испортить им настроение на делание детей. Удовлетворенная, я иду к отелю, где остановилась сама, – «Монтеситорио». Он не такой роскошный, как «Де ля Виль», но все равно очаровательный, и мне плевать на Сьюзан Сарандон.

Мои туфли промокли насквозь и хлюпают водой, когда я захожу в лобби. Девушка за стойкой регистрации возмущенно смотрит на меня и тянется к телефону, чтобы вызвать уборщицу.

– Вы мисс Каспен, верно? – зовет она меня, когда я направляюсь к лифтам.

Поколебавшись, я оборачиваюсь.

– Да.

– У меня для вас сообщение.

Она протягивает мне кусочек бумаги, и я осторожно беру его двумя самыми сухими своими пальцами.

– От кого?

Я почти боюсь спрашивать. Но когда она отвечает «от Ноя Штейна», моя тревога немного успокаивается.

Ной, тот незнакомец, которому я рассказала о себе все, – приятно, что он звонил. Как будто быть в Риме – это не так уж и страшно: у меня уже есть тут друзья.

С запиской и капающим на пол пончо я возвращаюсь в номер и иду в душ, не читая сообщение. Все, включая моего нового приятеля Ноя, подождет до тех пор, пока я не высохну и не согреюсь.

Выйдя из душа, я сворачиваюсь клубком на миниатюрной кровати и разворачиваю влажную записку.

«Ужин в восемь, La Tavernetta.

Тебе нужно поесть».

Я улыбаюсь. Мне и правда нужно поесть и почему бы не с тем, кто мне нравится? Взяв телефон, я набираю номер, который Ной вручил мне в аэропорту при расставании.

– Только на крайний случай, – сказал он, подмигивая. – Не используй мой секретный номер слишком часто.

Я сомневалась всего секунду, прежде чем взять его. Я была одна в Риме. Он мог мне пригодиться.

– Ной, это Оливия, – говорю я в трубку.

– Не хочу говорить с тобой, если только ты не звонишь, чтобы согласиться на ужин.

– Я приду, – смеюсь я.

– Отлично. В ресторане есть некоторый дресс-код, у тебя найдется что-нибудь подходящее?

– Ну, смотри: я приехала сюда, чтобы убедить любовь всей моей жизни, что он должен ко мне вернуться… У меня есть четыре платья фасона «возьми-меня-назад-и-люби-меня». Какое ты предпочитаешь?

– Черное.

– Хорошо. – Я вздыхаю. – Увидимся в восемь.

Я вешаю трубку – голова кружится от радостного волнения. Вот оно. Я снова контролирую свою жизнь. Сегодня я поужинаю и расслаблюсь. Завтра я найду Калеба и все ему расскажу. Вишневый Кексик и не догадывается, что грядет. Ураган Оливия вот-вот обрушится на Рим и встряхнет все как следует.

Собираясь на ужин, я думаю о последней соломинке, переломившей наши отношения. О том, как громко стучало мое сердце, когда я стояла на пороге офиса Калеба, зная, что человек, которого я любила больше всего на свете, предавал меня в этот самый момент. Я думала тогда уйти и притвориться, что в этом офисе кто-то другой флиртовал с девушкой, а не Калеб. Потом я подумала о своем отце и о том, как он постоянно изменял матери, причиняя ей больше боли, чем все раковые опухоли, вместе взятые. Я должна была увидеть это. Не только его, но и ее. Кем была та, кому хватило наглости нас разлучить?

Глава 19

Прошлое

Я знала, что сейчас мне будет очень плохо. Очень больно. Что это изменит мою жизнь. Дверь бесшумно открылась – так тихо, что ни Калеб, ни его сообщница не заметили появления ошеломленной публики в моем лице.

– Калеб, – сказала я сухо, потому что в этот момент из меня как будто высосали жизнь.

Они оба резко повернулись ко мне, и Калеб отступил на шаг. Я взглянула на девицу: платье на ней было задрано до бедра, и в животе у меня осела тяжесть. Это была реальность – он, она, моя жизнь, разваливающаяся на части. Он ни за что не сможет объяснить это, и даже если он попытался бы – я знала, что не смогу ему поверить.

Я взглянула на его лицо. Оно было очень бледным.

– Калеб, – сказала я снова.

Он казался таким потрясенным, что я мысленно поморщилась. «Ну, извини, что поймала на измене!» – хотелось сказать мне. Его рот открылся и закрылся, так и не издав ни звука. Девица выглядела довольной. Я хотела закричать: она? Почему она?!

– Я любила тебя.

Тогда я впервые сказала эти слова. На его лице отразилось множество эмоций. Как жестоко было с моей стороны говорить ему то, что он ждал услышать так давно, в момент его неверности. Это был удар ниже пояса, но уж если я тонула, то собиралась утянуть его на дно с собой. Девица на столе смотрела на нас так, как будто происходящее ее забавляло.

– Ты, должно быть, Оливия, – сказала она, спрыгивая со стола.

До чего же мерзко, что она знала мое имя. Они что, говорили обо мне? Моя фотография в рамке стояла на столе рядом с тем местом, где она только что сидела. Мое лицо было свидетелем тому, чем они занимались. Я не смотрела на нее. Я не могла. Она ушла, шелестя юбками, и оставила двух сломленных людей наедине.

– Я не хотел, чтобы так получилось, – сказал он, когда дверь за ней закрылась.

– Не хотел, чтобы я застала вас, или не хотел изменять? – Я попыталась скрыть дрожь в голосе, но тщетно.

– Оливия, – сказал он умоляюще, шагнув ко мне.

– Нет! – Я подняла руку, останавливая его. – Не подходи ко мне – как ты мог? Ничего хуже ты сделать просто не мог. Ты в точности как мой отец, – выплюнула я.

– Мы с твоим отцом ничем не похожи. Ты слишком долго используешь его грехи как оправдание, чтобы никого не любить.

Я не верила своим ушам. Я любила людей. Я любила многих людей. Я просто не говорила им об этом.

– Меня от тебя тошнит, – сказала я. – Ты мог бы просто сказать мне прямо, как мужчина, что больше меня не хочешь.

– Я всегда буду хотеть тебя, Оливия. Дело не в том, что я тебя не хотел, – напротив, я хотел тебя слишком сильно, вот только ты не хотела меня в ответ!

Я смахнула злую слезу с лица и ядовито улыбнулась.

– Значит, все дело в сексе?

– Думаю, я неоднократно доказывал тебе, что дело не в сексе, – его голос был низким и угрожающим. – Я любил тебя так, что готов был отодвинуть в сторону все свои чувства ради твоего комфорта. Что я получил взамен? Холод и эмоциональную отстраненность. Ты всегда думаешь только о себе, и ты бы не узнала благо, даже если бы оно упало с неба тебе под ноги.

Я знала, что он прав. Я была именно такая – и даже хуже, но он мог бы просто уйти, а не делать из меня дуру.

– Что ж. Тогда пусть твое исцеление начнется прямо сейчас.

Я оставила его в полумраке и спокойно пошла к ближайшему выходу.

Тебе не больно, тебе не больно, тебе не больно…

Но больно было чертовски. Было так больно, я даже не смогла спуститься по лестнице – пришлось присесть на ступеньку. Я сидела, содрогаясь, и отчаянно желала, чтобы прямо сейчас на Землю упал метеорит и попал в это здание. Я чувствовала себя обнаженной и уязвимой, как будто все мои внутренности вывернули наружу, и я истекала кровью. Как это могло случиться? Почему? Он был для меня всем.

Я услышала, как дверь на лестницу пролетом выше открылась, и по ступенькам вниз хлынула музыка. Боясь, что это Калеб пошел меня искать, я вскочила и пробежала оставшиеся четыре пролета не останавливаясь, пока не села в машину.

Я с силой провернула ключ зажигания, и машина ожила.

Будь он проклят! Я умею любить. Во мне есть любовь. Если он знал обо мне так много, почему не видел этого?

Если бы я его не любила, мне бы не было так больно.

Ничто не давало ему права изменять – ничто!

Вместо того чтобы поехать домой, я свернула направо и выехала на трассу 95, чуть не врезавшись боком в минивэн. Я отдавала Калебу всю себя, и вот что он сделал. Я доверяла ему.

– Нет, нет, нет, нет. – По лицу у меня текли слезы. – Этого не может быть.

Я остановилась у обочины, испугавшись, что убью кого-нибудь своим вождением. Рассудок покидал меня, свет обращался во тьму.

– Калеб, нет…

Я ощутила соль на губах. Я ненавидела себя больше, чем его, и больше, чем ненавидела своего отца. Я была такой жалкой – худшим человеком в мире. Я вернулась на дорогу. Домой я поехать не могла – там он меня найдет. Отель был все еще забронирован, всего в трехстах километрах к северу. Я поеду туда.

Калеб пытался позвонить мне. Я переадресовала его звонки на голосовую почту и прибавила громкость радио: что угодно лучше, чем звуки моих рыданий.

Отель, который забронировал для нас Калеб, был неплохим. Там были фонтаны и фрески в лобби, но той ночью мои глаза были слепы ко всему, кроме предательства Калеба. Я зарегистрировалась и занесла сумку с вещами в номер.

Было еще рано, когда я приняла душ и оделась. Я достала платье, которое купила только ради этих выходных, – аэропортово-синее, с черным кружевом на талии, две его любимые вещи. Я натянула его через голову и уставилась на себя в зеркало. Я выглядела прекрасно. Но внутри я была так уродлива, что внешность значения не имела. Я поняла, что если буду сидеть в номере одна, то сойду с ума. Так что я схватила сумочку и побежала к двери, пытаясь развидеть его руку на ее бедре.

Я знала, что мне нужно, – сделать ему больнее, чем он сделал мне. Только так я умею сражаться: грязно. Око за око…

Я ходила по улицам Дейтон-Бич, пустым взглядом скользя по витринам магазинов. Я нашла искомое в паре кварталов от отеля: бар «Глоток мартини». Атмосфера там царила подавленная и отчаянная – прямо как я. Войдя, я показала вышибале свое удостоверение. Смесь дыма и сладких духов ударила мне в лицо. Запах напомнил о той ночи, когда я отправилась на вечеринку в общежитие Калеба с миссией завоевать его снова. До чего же убого.

Протиснувшись к бару, я заказала виски. Бармен поглядел на меня с любопытством, когда я опрокинула стакан залпом и заказала еще один. Он налил дополнительную порцию виски в новый стакан – храни его бог. Взяв стакан с собой, я вышла на небольшой дворик снаружи, откуда открывался вид на океан. Картина вырисовывалась отличная: я была таинственной, одинокой и задумчивой. Трюк, известный лучшим женщинам: отделись от стада, будь красивой – и к тебе начнут подходить мужчины.

Так и случилось. Высокий, светловолосый, в парадных брюках и с галстуком, криво повязанным на шее.

– Тяжелый день? – спросил он, прислонившись к ограждению и глядя на океан.

– Да. А у тебя?

– Очень.

Он улыбнулся: по желтизне его зубов я поняла, что он заядлый курильщик.

– Могу я угостить тебя выпивкой? – Он кивнул на мой пустой стакан.

Я кивнула в ответ.

– Один шот чего угодно.

– Хорошо.

Он вернулся с двумя шотами. Хорошо, подумала я. Так мое путешествие в страну пьяного забвения пройдет еще быстрее. Мы пили около часа, затем я позвала его танцевать. Танцор из него был так себе, но какая разница? Игнорируя отвращение, которое вызывали его попытки потереться о меня сзади, я продолжала двигаться, сосредоточившись на том, как кружится моя голова. Ночь быстро стала томной: уже скоро мы обменивались торопливыми поцелуями и пьяными касаниями. К полуночи мы пошли к моему отелю.

– Подожди, – сказал он, когда мы оказались в номере и он уже лежал на мне.

Я помню, что он достал презерватив из бумажника. Он шлепнул им по ладони, как некоторые делали с сигаретными пачками, а потом порвал упаковку зубами. Я поморщилась с отвращением.

А потом я не чувствовала ничего. Просто лежала там, и его это совершенно не волновало. «Вот, значит, как я теряю свою девственность, – думала я. – С незнакомцем, а не с Калебом». Когда все закончилось, он уснул. Я лежала без сна всю ночь, ненавидя саму себя. Рано утром он ушел. Я так и не узнала его имя. Я все ждала, когда придет вина, но ощущала лишь оцепенение. Я знала, что если поищу хорошенько в глубине души, то найду омерзение. Но я не готова была ненавидеть себя – я была слишком занята ненавистью к Калебу.

Около полудня за дверью послышался шорох. Я знала, что он придет. На стойке регистрации ему дали ключ, и теперь он вошел в номер. Я сидела у окна, когда дверь открылась. Я не принимала душ со вчерашнего дня, и волосы свисали вокруг лица крысиным гнездом.

Он ничего не сказал, увидев меня, но оглядел номер в поисках признаков моей боли. Беспорядок, разбросанная тут и там одежда… Его взгляд упал на порванную упаковку от презерватива, лежавшую на столике возле кровати. Его рука на ее бедре, моя упаковка от презерватива… эти два образа были выжжены в нашей памяти навсегда, как клеймо.

Я тогда этого не знала, но Калеб больше никогда не мог смотреть на упаковку презерватива, не чувствуя тошноты. Я увидела осознание на его лице. Сперва у него дернулся рот, а затем я увидела, как свет покидает его глаза. Я решила зайти еще дальше – помните, я сражаюсь грязно.

– Я отвела Джессику Александер на аборт. И убедила ее сделать это.

У него ушло какое-то время, чтобы переварить сказанное. Я смотрела на проезжающие внизу машины. Я представляла, как загружаю свои эмоции в одну из этих машин, и они уезжают прочь. «Ничего не чувствуй, – сказала я себе. – Ничего не чувствуй, как он ничего не чувствовал, когда изменял».

– Я хотела тебя так сильно, что манипулировала и интриговала, чтобы тебя заполучить. Я сталкерила тебя месяцами. Я знала всех девушек, с которыми ты встречался. Я знала каждое место, куда ты их водил. Я все спланировала.

Он молчал, но я чувствовала исходящую от него волнами ярость. Она набирала обороты где-то за моей спиной.

– Я всегда любила тебя. С того самого момента, как ты впервые со мной заговорил.

Он молчал.

– Я занялась сексом с незнакомцем, только чтобы сделать тебе больно.

Эти слова высосали из комнаты весь кислород. Мои легкие сжались: я начала ощущать тяжесть совершенного.

О боже, о боже, о боже…

Я услышала глухой удар. Медленно обернувшись, я увидела, что Калеб упал на колени, закрывая лицо руками. Его тело дрожало – от слез или злости, я не знала. Он не издавал ни звука; только молча содрогался, что я запомнила до конца жизни. Я тоже начала дрожать, осознав, что случилось. Все было кончено: я, он – мы. Мы изменились навсегда. Я не хотела жить.

Я думала, не выброситься ли мне из окна, чтобы не пришлось переживать эту агонию. Я сделала больно человеку, которого я любила больше всего на свете, единственному человеку, которому я по-настоящему доверяла, и все это – только чтобы отомстить за себя. И в итоге я себя уничтожила. Прошли минуты или часы. Я хотела подойти к нему, умолять простить меня, сказать, что я убью себя, если он не простит… но я не могла. Во мне было слишком много холода. Почему я не видела этого раньше? Того, кем я была. Почему я не понимала, что я – лишь пустая оболочка, не способная выражать любовь?

Когда он встал, я отвернулась.

– Прости, Оливия, что причинил тебе боль, – сказал он хрипло.

Сердце сжалось у меня в груди. Почему его голос так мягок? Почему он не кричит на меня? Это ведь я сделала ему больно. Это была я. Я виновата, я согрешила. Это я все разрушила.

– Ты больше никогда меня не увидишь. – Он помедлил, и его следующие слова задели меня так глубоко, что я никогда от них не оправлюсь: – Я полюблю снова, Оливия. А тебе будет больно всегда. То, что ты сделала… Ты ничего не стоишь, потому что сама себя такой считаешь. Ты будешь помнить меня каждый день до конца своей жизни, потому что я был для тебя единственным, а ты решила избавиться от меня.

А затем он ушел.

Глава 20

Настоящее

Ной уже ждет меня у ресторана, когда мое такси останавливается. Я не успеваю даже потянуться к сумочке – он достает купюру из бумажника и вручает ее таксисту, жестом показывая, что сдачу тот может оставить себе.

Это сотня евро.

– Ты выглядишь восхитительно, – говорит он, целуя меня в щеку.

– Спасибо.

Я беру его под руку, и мы вплываем в самый очаровательный ресторан, который я когда-либо видела.

Я в Италии.

– Как тебе Рим? – спрашивает он.

Пока я ехала в такси, я видела и старый город, и новый. Полуразрушенные здания упрямо стояли там, где их строили тысячи лет назад, прямо посреди новой архитектуры. Это казалось настоящим волшебством: я видела то, что было построено целую вечность назад. Словно прошлое восставало из пепла, напоминая о себе. А рядом стояли мотобайки, скутеры и крошечные машины, истерически кружащие на дорогах и сигналящие всем подряд. Почти на каждом балконе весело развевалось сушащееся на веревках белье, тут и там на улице слышалась музыка – беспрерывный саундтрек итальянской жизни.

– Я бы хотела остаться здесь подольше, – признаю я. – Я никогда не видела ничего подобного.

Ной кивает и ждет, пока я сяду, после чего садится сам.

– Когда я впервые здесь оказался, мне показалось, что весь город похож на огромное гетто. У меня ушла пара дней на то, чтобы влюбиться, но с тех самых пор я постоянно скучаю по Риму, пока нахожусь дома в Америке. Я делаю все возможное, чтобы возвращаться сюда как можно чаще.

Я вполне могу представить, как то же случится и со мной. Неудивительно, что Леа хочет зачать ребенка именно здесь. Наверняка она уже приезжала сюда раньше: все богатенькие девицы совершают паломничество в Рим в какой-то момент своих роскошных жизней – ради шопинга, разумеется.

Когда оба наших бокала наполнены вином, а официант уходит, взяв у нас заказ, Ной поворачивается ко мне с обеспокоенным видом.

– Ты видела его? Своего Калеба?

– На расстоянии. – Я смеюсь, потому что «мой Калеб» звучит пока что нелепо. – Я стояла пятью этажами ниже, шпионила за их балконом.

– Ты уже придумала план действий?

Я отрицательно мотаю головой.

– Без понятия, но я должна что-то предпринять. Я что-нибудь придумаю… у меня есть пара часов.

– И ты будешь действовать честно? – дразнит он, слегка наклонив голову, отчего волосы привлекательно падают ему на глаза.

– Да, – смеюсь я.

Приятно наконец иметь повод для веселья.

– Знаешь, Оливия… То, что ты делаешь, – это правильно. Признаешь и свои чувства, и свои недостатки тоже.

– Что правильно – честность?

Я делаю нервный глоток вина. Мне слишком неловко обсуждать свое благородство – или, вернее, отсутствие такового.

– Нет.

Я удивленно поднимаю взгляд.

– Правильно – бороться за то, что любишь. Несмотря на все, что ты сделала, – и я не буду врать, ты поступала довольно некрасиво, но ты делала все это, потому что любишь одного конкретного человека так сильно, что не можешь этому сопротивляться. В этом и состоит честность.

– Ха! Во мне нет ни капли честности, уверяю.

– Ты ошибаешься.

Я скептически наклоняю голову. Никто в здравом уме не назвал бы меня честной, особенно услышав мою историю.

– Я никогда еще не встречал кого-то, кто был бы так же честен по поводу своих проступков и говорил бы с такой же откровенностью о своих чувствах. Ты плохой человек, Оливия?

– Да, – отвечаю я легко.

– Видишь: проблема – в твоем поведении. Ты позволяешь себе действовать импульсивно, вместо того чтобы выбирать путь добродетели.

– «Добродетели», – повторяю я незнакомое слово, сосредоточенно пытаясь понять, что оно значит.

– Забавно, что ваши жизни продолжают пересекаться, – говорит он, внезапно меняя тему. – То есть каковы шансы получить амнезию и затем встретить тебя дважды за двадцать четыре часа?

Я пожимаю плечами.

– И только для того, чтобы оба раза заговорить с тобой и пригласить тебя на кофе? – продолжает он.

– Знаю, – вздыхаю я. – Я оформила подписку на иронию в день знакомства с ним.

– Здесь есть что-то еще, чего ты не видишь.

– Что? Типа судьбы?

Я ненавижу судьбу. Это скучающий невоспитанный ребенок, который не дает людям спокойно жить.

– Я так не думаю.

– Тогда что ты думаешь?

Между его бровями залегла задумчивая складка: эти глаза видят что-то, мне недоступное.

– Я думаю, что когда ты отдаешь кому-то свое сердце в первый раз, ты уже не можешь его вернуть. Вся оставшаяся жизнь – это просто попытка притвориться, что у тебя все еще есть сердце.

– Ла-а-адно…

– Так что просто подумай об этом. – Он непринужденно пожимает плечами. – Он жив, но сломлен.

– Откуда ты знаешь?

Калеб не показался мне сломленным. Он как будто полностью оставил меня в прошлом.

– Потому что примерно за двенадцать часов знакомства с тобой я решил, что никогда тебя не забуду, даже если мы больше никогда не заговорим друг с другом. Ты производишь неизгладимое впечатление. Могу только представить, как этот бедняга себя чувствует после стольких лет в твоей компании.

– Наверное, он чувствует себя так, как будто его сильно ударили по голове, – смеюсь я, но, к сожалению, здесь я серьезна.

Он смотрит на меня очень долго. Потом говорит:

– Сражайся честно. Скажи ему правду. Это единственный способ завоевать его снова. Но если ты увидишь, что он действительно счастлив без тебя… то оставь его в покое.

– Не знаю, смогу ли я, – говорю я честно. – Не уверена, что способна просто уйти.

– Это потому, что ты не знаешь, как нужно любить.

– Хочешь сказать, на самом деле я его не люблю?

Я потрясена до глубины души. После всего, что я ему рассказала, моя любовь должна быть очевидна. Кто бы сражался так отчаянно без любви?

– Я только говорю, что себя ты любишь сильнее.

Повисает молчание. Во мне бурлит злость.

– Почему? С чего ты взял?

– Он выстроил для себя подобие жизни. Ты готова нарушить это спокойствие, ворвавшись в его жизнь снова. Ты думала о том, что в результате пострадает не только он? Теперь он принадлежит и Леа тоже. И что насчет ребенка, который, возможно, уже начал существовать?

Я вздрагиваю. Я не думала о ребенке.

– Любить кого-то – это не только делать себя счастливым. Ты должна захотеть, чтобы он был счастливее, чем ты.

– Он будет счастливее со мной, – говорю я уверенно. – Мы созданы друг для друга.

– Но он будет постоянно испытывать вину – за то, что бросил жену, ребенка, за то, что годами отсутствовал в твоей жизни. И будет ли в этих отношениях место доверию? Думаешь, он так просто забудет то, что ты сделала?

Я едва сдерживаю слезы.

– Мы со всем разберемся. Конечно, останутся шрамы, но любовь их перевесит.

Я умоляю его принять мою сторону: увидеть то, что вижу я. Мы с Калебом должны быть вместе. Неважно, как сильно мы пытаемся держаться друг от друга подальше, – что-то продолжает сводить нас обратно.

– Возможно. Но ты правда заставишь его пройти через это только ради разбитой мечты?

Я шмыгаю носом.

– Оливия… – Он кладет свою руку поверх моей. – Было время, когда вы с Калебом могли быть вместе. Ты сделала свой выбор, и это время прошло. До сих пор ты доказывала, что способна на что угодно. – Я вздрагиваю от того, как правдивы его слова. – Теперь докажи себе, что ты способна поступить бескорыстно.

Я хочу с ним поспорить, просить, чтобы он понял – без Калеба моя жизнь будет пресной.

– Ты мудрый человек, Ной, – улыбаюсь я горько.

После ужина мы едем вместе в такси. У моего отеля Ной выходит со мной, чтобы попрощаться, перед тем как поедет к себе.

Не знаю почему, но мне ужасно грустно. Глаза щиплет от слез. Я вдруг понимаю: если бы я была нормальной, у нас с Ноем был бы шанс. Он такой мудрый и хороший, я могла бы влюбиться в него: мы поженились бы и стали семьей. Все эти образы мелькают перед глазами в одно мгновение. Ной и я. Наверное, он тоже это увидел, потому что в этот момент он наклоняется и целует меня в губы. Это печальный поцелуй, полный «что-если-бы». Когда он отстраняется, у меня кружится голова. Живот словно набит гранатами.

– Удачи, Оливия, – улыбается он. – Поступай мудро.

А затем он садится обратно в такси и уезжает вместе с моими мыслями, несущимися ему вслед. Я стою на тротуаре и смотрю, как колеса его такси разбрызгивают лужи. Дождь все еще идет, но меня это не волнует. Мне нравится дождь. Я решаю пройтись и, пока иду, думаю о том, как мне поступить. Как ни странно, я не планирую мстить. Я думаю о том, какой испорченной и эгоистичной я была все это время.

Я вспоминаю все свои хорошие решения в жизни – и насчитываю только пять. Согласиться на то первое свидание с Калебом, рассказать ему правду о том, что я сделала, стать адвокатом, порвать с Тернером и приехать в Рим, где я встретила Ноя. Пять хороших решений. Так мало. Но эта жалкая горстка – доказательство возможности. Ной увидел что-то во мне и потратил время, чтобы взрастить это. Теперь я должна запечатлеть эту правду в сердце. Я не собираюсь платить злом за зло. Леа выиграла его и заслужила свой приз.

Мокрая и дрожащая, я брожу по улицам – к Сантиссима-Тринита-дей-Монти, красивой церкви, построенной святым Франциском ди Паола. Я встаю перед обелиском Саллюстиано. Здесь я принимаю свое окончательное решение – перед зданием, символизирующим праведность. На этот раз небо не красное. Беда обошла меня стороной, и я прощаюсь с ней навсегда. Гадая, способна ли я превратить правильные поступки в привычку, я улыбаюсь: мне предстоит долгий путь.

Когда я чувствую, что готова, то направляюсь к «Де ля Виль», отелю Калебу и Леа.

На улицах в этот час уже совсем тихо. Я стою, снова глядя на то самое окно, но теперь – в совсем другом настроении. Я собираюсь попрощаться. Я думаю о том, каким отцом будет Калеб, и улыбаюсь своим мыслям. У него отлично получится – как получается все остальное. Я думаю о Джессике Александер. Он уже давно стал бы отцом, если бы не я. Я набираю в легкие сладкого итальянского воздуха.

– Знаешь, я так запуталась, что теперь и не знаю, с чего начать, – начинаю я. – Я так сильно тебя люблю, и я столько хотела бы тебе сказать. Я боялась твоих чувств ко мне, Калеб.

Смахнув слезинку с уголка глаза, я продолжаю:

– Ты изменил все. Я слишком боялась тебя потерять и в результате сделала все возможное, чтобы ты ушел сам. Я думала: если я не сделаю этого, то в конечном итоге ты увидишь, что напрасно тратишь со мной время. Я очень по тебе скучаю. Нет, не просто скучаю – мое сердце каждый день изнывает от боли, потому что тебя нет рядом. Я так сожалею… обо всем. Прошу, пожалуйста, не забывай меня – мысль об этом причиняет мне больше боли, чем все остальное на свете.

– Я никогда тебя не забывал.

Мурашки пробегают у меня по коже. У меня уходит пара мгновений, чтобы осознать невозможность ситуации.

– Калеб, – говорю я, повернувшись к нему.

Пожалуй, я даже не удивлена. Наши жизни переплетены слишком тесно: мы все время продолжаем пересекаться – нет, сталкиваться друг с другом. Калеб стоит в нескольких шагах от меня с пакетом в руках, из которого выглядывает бутылка вина.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, удивленно качая головой.

– Я приехала к тебе, – говорю я честно. – Чтобы сказать… все это.

Я поднимаю взгляд к его окну, показывая, куда была направлена моя речь.

– Ты не собиралась сказать это мне в лицо?

– Нет.

– Сюда довольно долго лететь – и это только для того, чтобы сказать нечто столь важное моему отельному окну?

– Я не имела права приезжать сюда, – признаюсь я, пожимая плечами. – Прости. Я проникла к тебе в дом и узнала, что ты здесь.

Он зажмуривается, как будто едва сдерживает смех.

– Кэмми помогла тебе?

Я киваю.

– Я рад, что ты здесь, – говорит он мягко. – Я как раз о тебе думал.

Я вздрагиваю.

– Правда?

Он улыбается при виде моего лица.

– Конечно. Я думаю о тебе все время.

Я с силой прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Я совершенно растеряна: не знаю даже, что сказать.

– Давай пройдемся, – говорит он, и я начинаю шагать с ним рядом. – Я никогда не забывал тебя, – повторяет он.

– Ну, на какое-то время ты все-таки забыл, – напоминаю я, глядя себе под ноги.

– Нет, это я и пытаюсь сказать тебе. У меня не было амнезии. Я притворялся.

Я останавливаюсь.

– Ты… что?

– Оливия, – остановившись, он смотрит мне в глаза. – Я симулировал амнезию.

У меня как будто землю выдернули из-под ног. Мы с Калебом в Риме. Я в Риме. У него не было амнезии. Он думает обо мне все время. У него не было амнезии.

– Почему… зачем?

Я хочу схватить его за воротник рубашки и хорошенько встряхнуть, чтобы получить ответы. Вместо этого я держу руки по швам, сжав кулаки.

– После того что произошло между нами, я пытался оставить все в прошлом. Я знал, что должен забыть тебя и двигаться дальше. Мне было так больно – каждый день ощущался как смертный приговор. Я скорбел по тебе, словно ты умерла. А потом встретил Леа. Мы познакомились на свидании вслепую, и я помню, что наконец-то ощутил в тот день надежду. Впервые за весь год. Мы не торопились, узнавая друг друга. Я купил ей кольцо.

Он бросает на меня взгляд искоса, чтобы увидеть, помню ли я тот огромный бриллиант.

– А потом я вдруг понял, что все еще скучаю по тебе. Я никогда не переставал по тебе скучать – но на этот раз ощущение было особенно сильным. Каждую ночь я видел тебя во сне. Я сравнивал все, что делала Леа, со всем, что помнил о тебе. Как будто старая рана снова открылась, и мои чувства к тебе истекали кровью.

Я закрываю глаза, слушая его. Я так хотела услышать все это – но теперь моему сердцу так больно, что я едва могу дышать.

– Я поехал по работе в Скрэнтон, радуясь возможности побыть вдали от нее хотя бы несколько дней. Мне требовалось как следует все обдумать и разобраться в своих чувствах, пока я не подарил ей кольцо. И тогда я попал в аварию. Я проснулся в той машине с мертвым человеком рядом и не знал, кто я. Моя амнезия была вызвана сильнейшим стрессом и сотрясением мозга. К тому времени, как я оказался в реанимации, я уже все вспомнил. Я лежал на больничной койке и все думал: «Если бы только Оливия была здесь… Тогда я был бы счастлив». А потом доктор спросил меня, знаю ли я, кто я такой, и я ответил: «Нет». Просто взял и ответил. Я принял это решение за долю секунды, потому что не знал, кто я без тебя. Я знал только, что должен попытаться тебя найти. Я лгал Леа и своей семье, и все это было неважно – потому что амнезия дала мне время и оправдание. Я ходил по всем местам, в которые ходишь ты. В тот день в музыкальном магазине я знал, что ты придешь: у меня было предчувствие. И все равно я был в шоке – не потому что ты пришла, но потому что ты подошла прямо ко мне, притворяясь, что не видишь меня.

Я улыбаюсь. Он видел меня насквозь уже тогда.

– Но почему ты просто не сказал мне, Калеб?

Сцены мелькали в памяти, как плохо смонтированный фильм. Калеб, случайно называющий меня Герцогиней… Калеб, дарящий мне мои любимые цветы в ту ночь, когда Леа испортила нам ужин… Калеб, говорящий «Я никогда тебя не забывал» в зале суда в день моего рождения.

Он поджал губы.

– Потому что я хотел вернуться к началу. Я хотел начать с чистого листа. А потом ты уехала…

– А потом я уехала, – повторяю я.

Я не собираюсь рассказывать ему о Леа, о том, как она фактически выгнала меня из города. Это бессмысленно и только сделает ему еще больнее.

– Так почему ты нашел меня снова, чтобы я защищала ее в суде? Зачем ты пошел на это?

Он смеется.

– Я хотел помучить тебя. Я хотел, чтобы ты поплатилась за то, что бросила меня снова. Но в итоге я измучил только себя, конечно.

– Нет, я очень даже мучилась. – Я улыбаюсь. – Подумать только, я могла бы упечь ее в тюрьму и оставить тебя себе…

Он бросает на меня озорной взгляд.

– Значит, ты все еще любишь меня? – дразнит он, убирая мне волосы за ухо.

– Больше всего на свете, – говорю я. – Я ждала тебя годами. Я не жила. Просто ждала, когда ты вернешься.

Он зажмуривается, и я знаю, что мы думаем об одном и том же. Что, если?..

Он обнимает меня, прижав к груди.

– Я тоже люблю тебя, Оливия. Так сильно, как не полюблю больше никого. За эти семь лет не было ни одного часа, когда я не думал бы о тебе.

Я плачу ему в рубашку. Если бы я могла умереть прямо сейчас, мне не пришлось бы жить без него, я бы просто исчезла.

– Не плачь, – говорит он, мягко приподнимая мое лицо, чтобы я посмотрела на него. – Ты всегда будешь моей первой любовью, ничто этого не изменит.

– Но какое это имеет значение, если я не могу быть с тобой? – рыдаю я. – Я не смогу без тебя жить.

– Но ты уже жила без меня. – Он грустно улыбается. – И сможешь жить снова.

Я храбро киваю. Это правда: жизнь всегда продолжается, пусть даже ей приходится тащить тебя за собой, пока ты лягаешься и кричишь.

– Ты тоже меня не забывай, – просит он.

Я смеюсь от того, как нелепо это звучит.

– Тебя забыть невозможно.

– Хорошо, – улыбается он.

А затем наклоняется и целует меня.

Это последний настоящий поцелуй в моей жизни. Я буду помнить его вечно. Это прощание, и извинение, и признание в любви одновременно. А потом Калеб прислоняется к моему лбу своим в последний раз.

И уходит.

Я сломлена.

Эпилог

Как я здесь оказалась? Куда подевались последние десять лет моей жизни? Я словно лист, подхваченный ветром: меня уносит то в одну сторону, то в другую. Я победительница в каком-то смысле: я выжила. Потому что я сражалась с монстром внутри себя – и победила. Но что я потеряла в процессе?

Я перестала обманывать. Теперь мне важна правда. Печально, что нечто столь ценное стало для меня приоритетом так поздно. Я изменила свою жизнь, потому что испугалась себя самой. И я все еще боюсь. Калеб был ураганом, пронесшимся сквозь мою жизнь: он пробудил во мне чувства, о существовании которых я и не подозревала. Он – тоска, которую мне никогда не излечить.

Мне тридцать лет, и я сижу в церкви в свадебном платье. Я понятия не имею, кто я такая: раньше я была плохим человеком, а кто я теперь – пока неясно. Я потеряла себя – но я никогда себя и не находила. Меня бесконечно огорчает тот факт, что я потратила так много времени впустую. Я знаю, что еще не поздно разобраться в себе – но я не уверена, что хочу этого. Я боюсь, что упустила все свои возможности. Да, я все еще люблю его всем сердцем. Но я боролась изо всех сил, и я растерзала на части то, что стоило защищать, холить и лелеять.

Жизнь балансирует на ненадежном уступе: мы можем остаться в безопасности на вершине – или прыгнуть с края. Ной говорит мне об этом все время. Он научил меня быть хорошей, мягкой, он открыл мне глаза на правду. Я изменилась ради него, потому что не хотела причинить боль еще одному человеку, который сумел меня полюбить. Нас с ним ждет хорошая жизнь вместе. Я обожаю его. Но он не владеет моим сердцем. Свое сердце ты можешь отдать лишь однажды: после этого уже ничто не сравнится с первой любовью.

Я наконец смирилась с тем, что у каждого действия есть последствия. Я заслужила свои по праву. Нет времени принимать плохие решения. Каждый шаг бесценен. Я определяю свою жизнь.

Поэтому я думаю о нем в последний раз: после сегодняшнего дня мне придется от него отказаться. Он счастлив, и меня это устраивает: я наконец-то научилась любить кого-то больше, чем себя.

Я слышу свадебный марш – мой сигнал к выходу. Я встаю перед закрытыми дверями и на секунду, пока они не открылись, я вижу Калеба. Он стоит у алтаря, ожидая меня. Я моргаю дважды – и возвращаюсь в реальность. Ной сияет, глядя на меня. Кэмми плачет.

Я делаю первый шаг, а затем второй. Пока двери не закрылись, я оглядываюсь через плечо.

Калеб все так же стоит под деревом. Он подмигивает мне, и я улыбаюсь.

Примечания

1

Прибрежный город во Флориде. (Прим. ред.)

Content

Таррин Фишер
Оппортунистка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания