Вера Колочкова

Другая семья

© Колочкова В., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Собираюсь жить! Очи видят свет,

Сила есть, и ум не теряет нить…

Сколько уже лет, сколько долгих лет

Собираюсь жить, собираюсь жить!

Собираюсь жить! Сборам нет конца.

Собираюсь все и не соберусь.

Тают в кулаке, вроде леденца,

Сладость детских дней, молодости вкус.

Так и не успел радости вкусить,

Краткий мой апрель, маем ты не стал.

Я существовал, но не начал жить,

И под небом я места не сыскал…

Михаил Квливидзе, «Монолог Бараташвили» в переводе Давида Самойлова

Часть I

– …Мам! Ну я же просила – надо белую блузку погладить, а не розовую! Неужели непонятно, мам? Я же все-таки на работу иду, это мой первый рабочий день! И что, я должна появиться в легкомысленной розовой блузке?

Голос Алисы звучал все выше и выше, и, казалось, нотки негодования проникали острыми иглами в приоткрытую дверь спальни.

Жалко, не заснешь теперь. А хотелось лишний часок урвать – вчера поздно лег…

Филипп открыл глаза, повернул голову к окну. Так и есть, за окном туманная дождливая хмарь стоит, с вечера не рассеялась. И голова болит, будто и не спал вовсе. Еще и высокий голос Алисы звучит будто по нарастающей, никуда от него не спрячешься:

– Ну я ведь просила, мам! Ты назло мне все делаешь, что ли? Будто специально хочешь испортить настроение! Я и без того волнуюсь, а ты!

– Да была бы охота – настроение тебе портить… – вяло откликнулась Клара Георгиевна. – Откуда я помню, какая тебе блузка нужна, белая или розовая. Какую погладила, ту и надевай.

– Ну я же просила, мам! Я еще два раза повторила – белую погладь! Ты не слышала, что ли?

Филипп усмехнулся грустно – бедная Клара Георгиевна… Никогда не может любимой доченьке угодить. Хотя и старается изо всех сил. Так уже перестаралась, что вконец из Алисы балованную принцессу сделала. Нет чтобы ее на место поставить! Мол, чем выговаривать мне все утро, взяла бы сама себе блузку погладила!

Словно услышав его мысли, Клара Георгиевна пробурчала тихо:

– Взяла бы и сама погладила себе блузку, делов-то… Служанка я тебе, что ли?

– Да? А почему ты Филиппу с таким рвением рубашки наглаживаешь, а? – тут же отпарировала Алиса. – Каждое утро – на, дорогой, свежая рубашечка тебя с вечера дожидается! Почему?

– Так он же мне не чужой, он мой зять…

– И что? А я тебе родная дочь, между прочим! И у меня первый рабочий день сегодня!

– Догадываюсь, что и последний… – тихо проговорила Клара Георгиевна.

– Это почему же, мам? Почему ты так говоришь?

– Да потому и говорю, милая доченька. Потому что знаю тебя прекрасно. Ты и работа – понятия несовместимые. Как там у классика говорится, забыла… «Труд упорный ему был тошен» – так, кажется?

Наступившая тишина была угрожающей, и непонятно было, чем она закончится. То ли очередным всплеском Алисиного возмущения, то ли ее обиженными слезами.

– Ну почему ты так говоришь, мам? Почему?

Ага. Получилось обиженное возмущение. Странный микс, Алисе несвойственный.

А Клара Георгиевна молчит почему-то. Хотя да, в данном случае лучше промолчать, чем что-то ответить. Здоровее будешь. Зачем усугублять, в самом деле?

– Ну почему, мам? Ты в меня совсем не веришь, да? Думаешь, я ни на что не способна? Что я могу только на чьей-то шее сидеть?

– Верю, верю всякому зверю… А тебе, ежу, погожу… – миролюбивым смешком отозвалась Клара Георгиевна. – Не сердись, доченька, успокойся! Ничего тут обидного нет, милая! Ты же и сама все про себя понимаешь, из какого теста тебя матушка-природа вылепила! Ты у нас цветок нежный, лазоревый. Домашняя кошечка, хоть и с острыми коготками. Ну зачем тебе эта работа, скажи? Все равно ведь в жестком режиме долго не продержишься. Представь только – каждое утро придется рано вставать… И времени не будет ни на фитнес, ни на косметолога, ни на магазины…

– А мне надоела такая жизнь, мам! Я тоже хочу в себя поверить, понимаешь? Тоже хочу состояться как личность. Не просто деньги зарабатывать – этим пусть мой муж занимается. Я себя уважать хочу, дело делать хочу. И мне обидно ужасно, что ты, моя мать, этого понять не хочешь!

– Да ладно тебе… Конечно, я понимаю. Хочешь в деловую женщину поиграть – пожалуйста, я разве против? Поиграй…

– Мам… Ты опять?!

– Все, все, больше не буду. Что там тебе надо погладить – давай…

Голоса за дверью спальни смолкли – наверное, Клара Георгиевна пошла гладить Алисе белую блузку. А жаль. Такой диалог был забавный! Целый спектакль! Бурное начало дня… Интересно, это плохой знак или хороший? Непонятно пока.

А теща была неподражаема в своей доброжелательной снисходительности… Как она к месту классика-то вспомнила – «труд упорный ему был тошен!» В саму точку попала! Знает, знает отлично свою доченьку…

А вот и Алиса появилась в дверях спальни. Лицо обиженное, капризное, но как будто еще более красивое. Села на свою половину кровати, закинула ногу на ногу, повела плечами. Грациозно, неторопливо. Лениво даже. Вот вся она в этом… Ленивая грация, природная беззаботность, обаяние самомнения. Будто разрешает смотреть на себя и любоваться – смотрите, мне не жалко, да только я вас вообще в упор не вижу и не замечаю. Я нежный цветок, я кошечка домашняя, которая гуляет сама по себе. Разрешает себя любить. Хоть разрешает – и за это спасибо…

– Фил, я же знаю, что ты не спишь… – проговорила она капризно, тронув его за плечо ладонью. – Ты ведь все слышал, да?

– М-м-м… – промычал он, потягиваясь, – трудно было не услышать… Особенно тебя, дорогая…

– А что, я так громко говорила?

– Ну да. А впрочем, ты всегда так разговариваешь с матерью, на повышенных тонах. И я удивляюсь, почему она это терпит.

– Да нормально я разговариваю! Мама тоже, между прочим, ответить может… Так может, что мало не покажется.

– Да? Ни разу не слышал, чтобы Клара Георгиевна ответила тебе грубо.

– Ну, она же знает, что ты услышишь… А перед тобой она старается выглядеть белой и пушистой. Вот ты и думаешь, что я законченная эгоистка, а мама вроде как жертва. Но это совсем не так… Хотя ладно, что я тебе объясняю… Это наши с мамой отношения, тебе неинтересно должно быть. Лучше скажи мне, Филипп… Только честно… Ты тоже считаешь, что я никчемная, да?

– Нет, что ты. Вовсе я так не считаю.

Алиса хмыкнула, глянула на него недоверчиво. Но ничего не ответила, только рукой махнула.

А что он должен был сказать, интересно? Чего она от него ждала? Поди-ка, скажи по-другому! Да, мол, не надо тебе на работу идти, какой из тебя работник? Правильно все, мол, Клара Георгиевна сказала, ты у нас цветок нежный, лазоревый. Домашняя кошечка, хоть и с острыми коготками. Нет, ему такие вольности не дозволяются. Что можно матери, того нельзя мужу. Потому что муж должен всегда сознавать, что до него в свое время милостиво снизошли, разрешили надеть колечко на палец. И хватит ему для счастья.

– Да не обманывай меня, Фил… Я знаю, что ты обо мне думаешь. По-твоему, я ничего не представляю как личность. Это ведь ты у нас личность, уважаемый адвокат! Карьеру себе блестящую сделал! А я… А я, выходит, никто. Я всего лишь твоя жена, да?

– Алис… Ты же знаешь… Ты можешь быть хоть какой. Ты моя любимая – этим все сказано. Все, что я делаю, – это все только для тебя… Все ты прекрасно знаешь…

– То есть тебе все равно, какая я есть?

– Ну да… Главное, чтобы ты рядом была, со мной…

– Ага! И чтобы сидела дома, как на привязи, ждала тебя с пирогами! Ведь так?

– Ну, пироги – это уж совсем не твое, допустим. Не преувеличивай, скромнее надо быть, что ты! – попытался он перевести все в шутку.

Но не получилось. Алиса была решительно настроена спорить и доказывать свою правду. Хотя в чем состоит эта самая правда, она и сама не понимала, наверное.

– А что мое, что? Я должна только при тебе быть, и все? Это мое основное занятие? И что я еще должна?

– Да ничего ты не должна… Делай, что хочешь. Разве я тебя обязываю к долгу? Я хочу только одного, чтобы ты… Чтобы мы…

– Знаю, можешь не продолжать. Сто раз уже слышала. Ты любви неземной от меня хочешь.

– Ну почему сразу неземной?

– Но ведь хочешь любви, правда? А это и есть само по себе навязанное обязательство, между прочим. Разве не так?

Филипп ничего не ответил, только вздохнул тихо. Тем более дальше продолжать этот диалог не было никакого смысла. Зачем? Он и без того знает – не любит она его… От слова «совсем». Не умеет она любить. Не вписывается это чувство в шарм обаятельной лености, грации, равнодушного отношения ко всему сущему. Да, все так… Любите меня, если хотите, если вам так уж это потребно. А от меня ничего такого не ждите. Нет у меня ничего для вас…

Но ведь могла бы и схитрить, и соврать! Хотя на хитрость и ложь во благо тоже движение души нужно. И вообще… Хватит с утра самоистязанием заниматься. Давно привыкнуть пора. Как говорится – что хотел, то и получил. Ведь сам на все согласен был, когда так упорно стремился надеть пресловутое колечко на палец…

– Доченька, я погладила блузку! Иди завтракать, а то опоздаешь! – послышался издалека голос Клары Георгиевны.

Алиса поднялась, медленно пошла к двери. Ленивым жестом откинула назад волосы. Показалось, будто плеснула в него небрежением…

Ладно. Ему не привыкать. Как говорится, любовь зла… Хотя окончание этой дурной поговорки к Алисе не относится конечно же.

Полежал еще немного, закинув руки за голову и рассматривая потолок. Надо признать, что утро испорчено. Даже вставать не хочется. Взял и сам себе душу разбередил… Зачем, спрашивается? Будто вспомнил о старой ране, и она сразу заболела.

Да, вставать совсем не хочется. И это хорошо, что ему не надо появляться на работе к определенному часу – хоть в этом плюс. Потому что начальство не опаздывает, начальство задерживается. Но все равно – надо вставать! Чем больше путаешься в грустных мыслях, тем хуже себе делаешь.

Подскочил с постели, быстро умылся, принял душ, быстро оделся. Заглянул на кухню – поздороваться с Кларой Георгиевной.

– Доброе утро, Филипп… А Алиса уже уехала. Я ей говорила, чтобы тебя дождалась, ты бы ее на работу отвез… Но разве ее переспоришь? Ой, я так волнуюсь, когда она сама за рулем… Тем более по утрам всегда пробки… Ты что на завтрак будешь, Филипп, овсянку или сырники?

– Я ничего не буду, Клара Георгиевна, спасибо.

– Да как же – ничего? Как же можно без завтрака?

– Я опаздываю. До вечера, Клара Георгиевна.

– До вечера, Филипп… Удачи…

Никуда он не опаздывал, просто хотелось уйти побыстрее. Да и тещу не хотелось лишний раз напрягать, ей и без того с утра от Алисы досталось. А позавтракать можно в кафе, по пути на работу. Посидеть, кофе выпить в одиночестве. Мысли в кучку собрать, успокоиться.

Дождя на улице не было, но висела теплая хмарь и даже довольно приятная, насыщенная ароматом сырой земли и опавших листьев. Прежде чем сесть в машину, постоял у ее открытой двери, втягивая в себя пряные запахи. Хорошо… И жизнь так остро чувствуется, так вкусно…

Сев за руль, подумал насмешливо – все же он тот еще романтик. Словно восторженная барышня какая. Ах, осень, ах, листья падают… Вон какой красивый наглец, желтый с прожилками, кленовый, прилип к лобовому стеклу. Откуда тебя сюда занесло, бродяга? Вроде у них во дворе ни одного клена нет…

Завел машину, выехал со двора. На бульваре ветер бросил на лобовое стекло охапку листьев – щедро, с размахом. На, если ты такой романтик, получи, еще получи!

Включил дворники, и они неохотно начали елозить по стеклу, сминая желтую и оранжевую красоту, и словно стыдили его – зачем? Красиво же как, посмотри. Вон и солнце выглянуло, и день будет хороший…

Да, красиво. Да, хорошо. Но отчего тогда в этой красоте душевная тоска чувствуется острее? Может, потому, что это красота увядания, а не расцвета?

А вот и знакомое кафе. Маленькое, уютное. И кофе там отличный дают. И позавтракать можно. Конечно, лучше бы сразу на работу поехать… Но успеется. По крайней мере, минут двадцать в запасе у него точно есть. Работа не волк, в лес не убежит.

Сел за свой любимый столик у окна, заказал подоспевшей официантке стандартный завтрак – тосты, яичницу. Официантка была знакомой, только имя ее забыл – то ли Галя, то ли Валя… Улыбнулась приветливо, спросила быстро:

– Вам кофе, как всегда, двойной? В большой чашке? Черный, крепкий, сладкий?

– Да, все правильно. Спасибо. Только у меня времени мало…

– А я быстро! Сейчас все принесу!

Официантка ушла, а он все никак не мог вспомнить ее имя. Все-таки Валя, наверное.

Окно кафе выходило на тихую тополиную улицу и вполне могло служить витриной происходящего с той стороны осеннего праздника. Хоть и грустного, да. Праздника увядания. Потому что грустно смотреть, как ветер обнажает тополиные ветки, как уносит, танцуя, желтые листья. Красивое зрелище, но деревья-то после него голыми остаются! Причем надолго! Не успеешь оглянуться, уже и зима…

Он не любил зиму. Не любил раскисшие слякотные дороги, не любил новогоднюю суету, когда надо всем угодить с подарками, не любил злых февральских ветров и обильных снегопадов, затрудняющих городскую жизнь. И потом, эта ранняя темень зимой… Будто и дня не замечаешь. Будто жизнь проносится мимо в сплошной темноте.

Да, скоро зима, черт возьми…

А официантка, то ли Галя, то ли Валя, уже подошла с подносом, ловко расставила на столе заказанную снедь, улыбнулась напоследок:

– Приятного вам аппетита… Давайте я вас сразу рассчитаю, вы ведь торопитесь, наверное.

Молодец какая. Заботливая. Надо ей хорошие чаевые оставить. И кофе тоже хороший – крепкий, приличного сорта. И яичница тоже с выдумкой – два желтых глаза, нос из маленького помидора и улыбающийся рот из вырезанной полоски огурца. Даже улыбнуться ей в ответ хочется. Каков повар затейник, надо же! Молодец…Но в первую очередь кофе, конечно же!

Он и не помнил, откуда взялась эта привычка – сначала выпивать чашку кофе, потом уж завтракать. Кажется, мама всегда делает так же… Надо у нее спросить. Хотя Клара Георгиевна всегда этой его привычке ужасается – боже, Филипп, как так можно, желудок испортишь! Надо сначала выпить стакан теплой воды, потом овсянки поесть, а потом уж крепкий кофе… Не станешь же ей объяснять, что он так привык, что ему больше так нравится!

Смешно, но и яичница в кафе ему казалась вкуснее, чем дома. Хотя чего там сравнивать? Просто яйца на сковороде, и все. Никакой разницы нет. Ну, может, разница только в огуречной улыбке, но вкуса-то она все равно не меняет. Тогда почему в кафе кажется вкуснее? Странно, правда? И ладно бы от неприязни к теще это ощущение шло, было бы объяснимо. Но ведь не так! Нет у него никакой неприязни. Даже наоборот… Мама любимой женщины априори – мама любимой женщины. И все. Только респект и уважуха, и низкий поклон с реверансами. Тем более она его приняла хорошо, можно сказать – распахнулась душевно. А душевность эта сразу чувствуется, ее разыграть невозможно.

Хотя Клара Георгиевна могла бы душой не шибко распахиваться, между прочим! Все-таки жена генерала, не абы как. Вернее, вдова генерала. В квартире генеральской живет, летом на дачу генеральскую переезжает. А его, стало быть, угораздило влюбиться в генеральскую дочку. В Алису. И даже не влюбиться, а по самое не могу в это дело вляпаться. Чуть себя не потерял, да…

Он тогда на третьем курсе юрфака учился, когда увидел ее, первокурсницу. Увидел и понял – она. Та самая. Единственная. Только она, и все. И принялся рьяно ухаживать, из штанов выпрыгивать, как ненормальный. Проходу ей не давал. А она только смотрела на него с холодным удивлением, близко не подпускала. Да что там его – вообще ни на кого не смотрела. Все говорили про нее – странная. Будто замороженная, совсем без эмоций. Снежная королева. Красивая и холодная – не подступись. Никто больше и не подступался – нет так нет. Один он бегал за ней, как одержимый. До того добегался, что она однажды все-таки рассердилась и выдала эмоцию – не ходи за мной, не надо! Все равно я тебя полюбить не смогу, извини!

Он тогда после такого признания чуть не умер. Напился, нахулиганил, мать его из милиции забирала. Пришли домой, она заплакала – да забудь ты эту Алису… Но что она тебе? Других девчонок, что ли, мало? Вон какие у вас красотки на курсе… А он даже слушать не стал, ушел к себе в комнату. Бухнулся на тахту, проговорил упрямо в подушку: все равно я тебя добьюсь, Алиса… Все равно добьюсь… Завоюю. Все равно будет по-моему!

Во дурак был, а? Завоеватель хренов. Да разве можно любовь женскую завоевать? Какая тут война до победного конца может быть? Она что, башня Рейхстага, чтобы героически над ней знамя поднимать? Да, можно доконать ее своей нахальной приставучестью, своей изысканной одержимостью, и да, можно вырвать согласие выйти замуж и колечко на палец торжественно в загсе надеть… Но только любовь тут при чем? Она ведь или есть, или нет, по-другому не бывает. Если только самому придумать, что она есть. Но это уже компромисс, черт бы его побрал! Всего лишь компромисс!

О, как он ее завоевывал, это отдельная песня… С какой страстью, с каким вдохновением! Так ему казалось, по крайней мере. Проходу ей не давал. Цветами засыпал. Подарками. Рассказами, как ей будет с ним хорошо. Как он сделает все, чтобы ее жизнь была счастливой. И сам верил, что все непременно так и будет. Она увидит, как он любит ее, она проникнется его любовью. В крайнем случае – его любви вполне хватит на двоих, так она огромна и всеобъемлюща! Он будет стараться любить и за себя, и за нее…

Нет, и правда дурак… Ведь и в самом деле так думал! И на мать свою сердился, когда она заводила с ним тихие острожные разговоры. И злился на мать, злился!

– …Ну зачем ты себя наизнанку выворачиваешь, сынок… Она не любит тебя, прими это. Отступись. Не нужно тебе силы тратить впустую. Отступись, возьми себя в руки! Перетерпи свое болезненное чувство, дай ему время перегореть!

– Мам… Давай я сам буду решать, ладно? Я сам знаю, что мне нужно, а что не нужно. Я люблю, Алиса мне очень нужна. Да я жить без нее не смогу, как ты этого не понимаешь?

– Сможешь. Отступишься, перестрадаешь и сможешь. И по отношению к Алисе это честнее будет. Пойми, ты же искушаешь ее своей одержимостью!

– Что значит – искушаю?

– А то… Какой женщине не нравится, когда ее так любят? Какая не польстится на такое к себе отношение? Не любит, но польстится… И даже замуж пойдет по глупости, а потом всю жизнь страдать будет! Я знаю, что говорю, я ведь женщина, сынок. Поверь мне.

– Мам, я тебя прошу… Может, я грубо сейчас скажу, но… Не лезь. Я сам знаю, что мне нужно, а что не нужно.

– Да я и не лезу… Я просто предостерегаю тебя, и все. Есть у меня, как у матери, право предостеречь? Глаза тебе открыть на происходящее? Правду сказать, в конце концов? Кто, кроме матери, скажет тебе правду? Не любит она тебя, не любит! И не думай, что во мне сейчас материнская ревность заговорила, вовсе нет! Не пара она тебе!

– Что значит – не пара?

– Да то и значит! Она ж генеральская дочка, она все привыкла получать на тарелочке с голубой каемочкой. Да, только получать… А отдавать она не умеет. Стало быть, и любить не умеет. Любовь – это в первую очередь самоотдача, разве не так?

– Да откуда ты знаешь, мам? Откуда у тебя такая уверенность?

– Да уж знаю… Картина довольно ясная, все очевидно – отец единственную дочь баловал и мать всю себя любимой доченьке посвятила. Тем более Клара Георгиевна вдовой последние годы живет, больше посвятить себя некому. Классика жанра, можно сказать… Благополучная обеспеченная семья, любимая доченька, свет в окошке, идол живой, на которого молятся, которому угождают. И ты тоже хочешь пристроиться в этот ряд, да? Или хочешь Клару Георгиевну отодвинуть? Но ей это совсем не понравится, уверяю тебя. Она первой стоит в этом ряду и свое место тебе не уступит. Вот и будете с ней воевать без конца… Пока врагами не станете.

– Ну зачем ты так… Мама Алисы очень хорошо ко мне относится. И она не притворяется, я знаю. Чувствую.

– Ну, еще бы! Она тебя просто обожает, наверное! Ты же потенциальный зять, ты так любишь ее доченьку! И всегда будет тебя обожать, если ты на ней женишься! И если дорогу не перейдешь, претендуя полностью на Алису! Она тебя готова полюбить именно за эту твою любовь к Алисе, но только если ты на втором плане для нее будешь. По первости соревноваться с тобой не станет, а потом…

– Ты сама себе сейчас противоречишь, мам… То она места мне не уступит, то по первости соревноваться не станет… Зачем столько выводов, скажи? Столько ужасных выводов? Я ведь всего лишь собираюсь жениться, а не на войну идти.

– Ну, это уже детали. Не придирайся к словам. Я просто не хочу, чтобы ты вступал в эту борьбу, вот и все. Ты же измотаешь сам себя, изведешь… Тебе ведь придется жить в генеральской квартире, принимать все условия Алисы. Вряд ли она захочет уйти от матери и пойти за тобой.

– Ну все, мам, хватит! Будем считать, что я тебя услышал. И даже где-то понял тебя… Но все равно я поступлю так, как хочу. И вообще… Почему ты считаешь, что можешь распоряжаться моей жизнью?

– Да о чем ты, сын… – Мама обиженно глянула на него. – Когда это я тобой распоряжалась, скажи? Не делай из меня монстра, ради бога. Я разве хоть в чем-то тебя ограничивала, разве когда-то силой навязывала свое мнение?

– Нет, но… Почему-то именно сейчас… Не хочешь меня понять…

– Да я понимаю, не думай. Да, ты любишь. Но бывают моменты, когда голову надо включать. И даже не включать, а совать ее в ледяную прорубь, чтобы остудить хоть немного. И поверь, я знаю, что говорю… Я ведь адвокат с большой практикой по бракоразводным делам, ты это прекрасно знаешь. И я могу кучу примеров тебе привести… Когда мужчина женится по большой любви, ему кажется, что впереди у него светлое и прекрасное семейное будущее. И не важно, что жена его не любит. Это потом наступает прозрение, что жить в браке без ответной любви невозможно. Как невозможно жить в холоде, не имея возможности отогреться. Душа мерзнет… Это самое страшное, когда у мужика душа мерзнет… И ничего ему, бедному, больше не остается, как бежать… Бежать сломя голову! Поверь мне, сынок, я знаю, что говорю. Я сама не раз это видела…

– Нет, мам. У меня все будет по-другому, уверяю тебя. Ну что ты всех под одну гребенку стрижешь? Нет, у меня все будет по-другому…Потому что без Алисы я жить не смогу. Я люблю ее. Я очень люблю ее, мам… И всегда буду любить. Не знаю, это наказание мое или счастье… Но как есть, так и есть. Да и поздно уже говорить о чем-то… Заявление в загс подано, свадьба через две недели. Ты ведь не предлагаешь мне подло сбежать из-под венца, правда?

– При чем тут подлость, сынок… Ведь можно еще все изменить…

– Нет, мам. Нет. И все, прекратим этот никчемный разговор! Все…

Мама тогда на него обиделась, хоть и виду не подала. И в свадебных хлопотах принимала участие, и приветлива была с Алисой и Кларой Георгиевной. И к теме этой больше не возвращалась, лишь иногда смотрела ему в глаза с тревожной печалью. Но молчала…

А ведь мама права была тогда. Во многом права. Алиса и впрямь не захотела оторваться от матери и начать жить семейно-самостоятельно, сколько ее ни уговаривал, какие только варианты ни предлагал. Таково было ее условие – чтобы мама рядом была, без мамы она с места не сдвинется. И в этом мама была права – Клара Георгиевна оказалась в первом ряду, ближе к дорогой доченьке. А ему место – на задворках. Да, она принимала его любовь, соглашалась с ней милостиво. Мол, если тебе так это надо, то пусть… Я согласна твою любовь терпеть, можешь и дальше продолжать любить меня. Ладно.

Если б он знал, как это будет тяжело… Осознавать изо дня в день, что тебя просто терпят. Не злятся, не раздражаются, соглашаются во всем, даже в постели тебе не отказывают, но при этом просто терпят. Честно исполняют супружеский долг.

Кстати, какое убогое выражение – «супружеский долг»! Будто, поставив штамп в паспорте, люди сразу подписывают некое долговое постельное обязательство. Хочешь не хочешь, а все равно обязан его исполнить, как по векселю заплатить. Переломить себя ради долга. Ну почему, почему он думал, что все будет по-другому, когда он ее завоюет? Почему?

Хотя… Никто ведь его силой не держит. Не нравится – уходи. Порви все подписанные векселя одним махом. Тем более тебе и предъявить Алисе нечего. Она перед тобой честна, ни в чем не обманула. Да, пошла навстречу, вышла замуж из своего женского бытового расчета – отчего ж такого влюбленного и покладистого претендента в мужья терять? Не пьет, не курит, из хорошей семьи… Вполне себе симпатичный. Карьеру делает. Вон все кругом твердят, что из него приличный адвокат получается, что дела в гору идут. Еще неизвестно, попадется ли такой претендент… Вполне ведь можно укоротить эту расхожую фразу – претендент на руку и сердце? Просто из нее слово «сердце» убрать. Или договориться с этим сердцем как-то, если возникнет такая необходимость.

Да бог его знает, что там Алиса думала, когда давала согласие выйти за него замуж. Как вышло, так и вышло. Главное, она честна с ним была, любить не обещала. И он на такой расклад сам согласился. А не нравится – уходи…

Да, все просто. Повернись и уйди. Да только в том и беда, что не может он уйти! Не может! Потому что любит, как раньше. Может, даже еще сильнее, чем раньше. Уж так устроен человек – сам себя подхлестывает недосягаемостью. Да и о чем еще рассуждать, давно об этой проблеме все сказано гениальным Пушкиным. Как там у него? «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»? То есть если бы он меньше любил Алису, то все бы по-другому было? Может быть, может быть… Если бы у него только получалось – любить меньше!

Все, абсолютно все он любил в ней. Красивое лицо. Прекрасные холодные глаза. Капризные губы. Нежную гладкую кожу. Голос. Движения. Привычку отбрасывать волосы назад плавным движением головы. Избалованность. Ленивую грацию. Даже то самое терпеливое изящество любил, с каким она отдавалась ему в постели. Любил и страдал. Иногда ему казалось, что и к страданию от ее безответности он тоже привык, что оно стало его частью. Как привыкает человек к неизлечимой болезни с жуткими болями, так и он привык. И потому позволяет себе принять запретное обезболивающее – хоть изредка, чтобы хоть немного прийти в себя. Имя этому лекарству – измена.

Хотя и обезболиванием это действо назвать нельзя. Скорее, это попытка хоть как-то самоутвердиться. Ответить самому себе на вопрос – я что, совсем не мужик? В постели меня только терпеть можно?

Благо что и возможностей для такого самоутверждения было – хоть отбавляй. Связи заводились как-то сами по себе, особо напрягаться не приходилось. Были и замужние дамы – с ними вообще было проще. Можно было просто номер в гостинице снять. И времени сам процесс занимает меньше, потому как дама домой торопится и в страхе все время пребывает – вдруг муж узнает. Ему всегда хотелось спросить – зачем ты, милая, ему изменяешь, если так боишься? Но не спрашивал, конечно. Потому что наверняка у нее свои объяснения есть, которые ему знать не положено. Может, она так же самоутверждается, как он…

А вот с девицами было сложнее. Девицы требовали внимания, признаний и комплиментов. Подарков хотели, как знаков большой любви. Он даже научился лавировать между подарками и признаниями, то есть обходиться одними подарками. Чем круче подарок, тем меньше девица хотела признаний. И тем больше ему хотелось выскочить из таких отношений, забыть о них. Да и вообще, это было похоже на игру… Никто из его легкомысленных подружек и не думал в него серьезно влюбляться. Они играли, он тоже играл. Иногда даже увлекался. Но не более того. Самоутверждение ведь не требует отдачи? Его эгоистическая составляющая удовлетворена, дама осталась довольна им как мужчиной. Чего же еще?

Иногда ему хотелось, чтобы Алиса что-то узнала. И чтобы посмотрела на него другими глазами – ревнивыми. Чтобы очнулась от своего ленивого равнодушия к нему. Скандал закатила… О, как бы он был счастлив, как счастлив! Но нет… Ей было все равно, как он живет, о чем думает и страдает. И как самоутверждается – тоже все равно.

В конце концов и череда мелких интрижек тоже ему надоела. Вымотала душевно. Да и работы в последнее время появилось много, и приходилось мотаться по всей области по разным делам. Адвокатская жизнь – она ж такая… Чем больше движухи, тем больше у тебя успеха и популярности, тем больше клиентов. Вот однажды так его в Синегорск занесло…

Там и нашел он, как показалось вначале, еще одно обезболивающее. Имя ему – другая женщина. Которая ничего от него не хотела, кроме любви. Потому что сама его любила. А он… Он опять самоутверждался, но чувствовал себя мужиком, которого любят. Искренне любят! То есть пользовался любовью к себе. Жестоко звучит, но ведь это правда… А правда всегда немного жестока.

Катей зовут эту женщину. Да, любит она его. Он это знал. Может, так же сильно любит, как он Алису. И он, сволочь, пользуется этим, лечится Катиной любовью. Ну не сволочь ли, правда?

А еще Катя – полная противоположность Алисы. Она добрая, мягкая, улыбчивая. Жизнью не избалованная. Простая женщина, каких много. Без особых достоинств. Но она так любит его, так сияет глазами, когда видит его! И открывается вся навстречу с радостью, и лечит его этой радостью, как лекарством. И ничего не просит взамен.

Да, кстати, надо ей позвонить… Давно не звонил. В последний раз нехорошо как-то расстались, обидел он ее, кажется. Только бы вспомнить, чем обидел…

Достал телефон, но Катин номер не успел кликнуть. Телефон ожил в руке звонком. Ага, секретарша звонит. Аглая.

– Да, Аглая, доброе утро… Что у тебя случилось?

– Не у меня. У вас, Филипп Аркадьевич. Вас тут клиент ждет, вы ему сами время назначили. Вы где? Что-то случилось, да?

– Ничего не случилось… В пробке стою. Скоро буду. Минут через двадцать.

– Но он сердится… Вы ему сами на девять утра встречу назначили!

В голосе Аглаи явно слышалось осуждение, но довольно умеренное. Все-таки с шефом говорит, не с кем-нибудь. Будь ее секретарская воля, она бы к этому осуждению еще и сомнения бы прибавила – не врите, мол, ни в какой пробке вы не стоите! Плохо себя ведете, Филипп Аркадьевич, плохо!

– Скажи ему, что я прошу прощения за опоздание. Извинись. Кофе предложи. Все, Аглая, пока… Скоро буду, держись…

Сунул телефон в карман пиджака, выпил остывший кофе, вдохнул-выдохнул. И впрямь, долго засиделся, мыслями вдаль улетел. Аглая права – нехорошо он себя ведет. Нехорошо! Надо жить дальше, надо работать!

Вперед, адвокат Филипп Романовский, вперед! Вперед…

* * *

Глаза у Аглаи были злые. А вообще девица она красивая, и глаза тоже красивые, цвета зеленой морской волны. Только злые. Смотрит так, будто рентгеном просвечивает. И в голосе злая насмешливая нотка звучит:

– Вам только что звонили, Филипп Аркадьевич. Знакомый такой женский голос. Я спросила – по какому делу звоните, а мне ничего не ответили. Я даже не успела сказать, что в данный момент вас нет на месте. Надеюсь, вы в курсе, кто вам должен звонить…

Ишь, стерва! Это она ему на Катю намекает. Катя часто звонит по рабочему номеру, когда он на мобильный звонок не отвечает.

Быстро достал телефон, глянул на дисплей. Так и есть, пропущенный звонок от Кати. Как он не слышал-то? Наверное, из-за открытого окна в машине, на улице шумно было.

– Спасибо, Аглая. Да, я в курсе, – ответил сухо, проходя в свой кабинет. И уже в спину прилетел голос Аглаи:

– Вам кофе принести или сразу клиента примете? Он покурить вышел… Очень нервный, мне успел уже нахамить. Вы с ним поосторожнее, Филипп Аркадьевич. Мне кажется, он и укусить может.

Он усмехнулся – все-таки чувство юмора у девочки есть, молодец… Хотя и очень своеобразное. Но ответил вполне серьезно:

– Надеюсь, ты ему достойно ответила, Аглая? То есть благоразумно-сдержанно? Без негативных эмоций?

– Конечно. Я по-другому не умею. Вы же знаете. Даже странно, что вы меня об этом спрашиваете.

Так ответила, будто к стене своим спокойно-надменным голосом пригвоздила. Стерва глазастая. Иногда ему кажется, что она его насквозь видит, все о нем знает и все понимает. Она вообще из тех особ, которые про всех все знают и все понимают. И это раздражает сильно, между прочим. Прогнал бы ее, конечно, но с делами Аглая отлично справляется. Можно сказать, талантливый делопроизводитель. Все у нее по папочкам, по полочкам, в компьютере полный порядок. В любой момент может полную информацию по любому делу выдать. А это дорогого стоит, между прочим… Нынче ведь все звездами юриспруденции хотят стать, толкового секретаря-делопроизводителя днем с огнем не сыщешь.

Сел за свой стол, привычным движением растопыренных пальцев ладони провел по волосам, как расческой. Знал, что волосы лягут как надо. Зря, что ли, бешеные деньги хорошему парикмахеру оставляет? Как говорится, имидж – наше все… А еще надо сделать спокойное приветливое лицо, слегка расслабленное. Глаза понимающие. Адвокат Романовский готов к работе. Где этот клиент, который нервно ушел курить? Вроде на крыльце конторы никого не было…

Ну да ладно. Покурит и придет. Откинулся на спинку стула, пробежал глазами по своему кабинету. Хотя и где там «бежать» – глазу не за что зацепиться. Сплошной минимализм и аскеза. Стол, кресло, удобный стул для клиента. Шкаф с папками. Компьютер на столе. Светлые жалюзи на окнах. Ничего не отвлекает внимания. Работа, только работа. Как говорится, фирма веников не вяжет!

Да, не вяжет. Что тут еще можно сказать? Молодцы они с ребятами. Хорошую репутацию себе заработали. Народ идет, деньги несет за труды, и немалые.

А поначалу было трудно, конечно. Хорошо, мать помогала на первых порах. Она сразу его решение одобрила – свое дело начать. Только поморщилась слегка, когда он сообщил о своих намерениях:

– Да, но почему адвокатское бюро, Филипп? Лучше пусть будет адвокатская коллегия. Там каждый сам свое дело ведет, сам за него отвечает. А бюро – это ведь солидарная ответственность… Один за всех, все за одного…

– Нет, мам, я решил, пусть будет адвокатское бюро. И пусть солидарная ответственность. Я так решил…

Может, мама и права была, но он тогда на своем настоял. Просто хотелось принять решение самому, и все тут! Пусть и вопреки…

– А название ты уже придумал, Филипп? Ведь как лодку назовешь, так она и поплывет…

– А что тут думать? Пусть будет «Адвокатское бюро Романовский и партнеры». Чем плохо?

– Ну да, ну да… В скромности тебе не откажешь. Гордо звучит, да. Сплошное «р» слышится, как грозное рычание льва. «Бюро Романовский и партнеры»! Ну что ж, счастливого тебе плавания… Обращайся, всегда помогу, чем смогу.

Обращаться пришлось не раз. Мать ему здорово помогла, и он ей благодарен, конечно. Хотя и не умеет особо эту благодарность на словах выразить. Плохой сын, что еще скажешь…

– Можно? – услышал он звенящий недовольством мужской голос и проговорил быстро:

– Да, да, пожалуйста! Заходите!

Потенциальный клиент широко шагнул в кабинет, нервно приставил стул поближе к его столу, проговорил сухо:

– Ждать заставляете, однако… Нехорошо…

– Прошу прощения, в дороге задержался. Но вы бы могли к любому адвокату обратиться… Я ж не один тут…

– А мне не надо к любому. Мне надо к вам. Мне именно вас рекомендовали. Сказали, что именно вы мне можете помочь. Зачем мне другой адвокат?

– Ну что ж, хорошо. Давайте знакомиться. Меня зовут Филипп Аркадьевич Романовский. А вас?

– Павел Петрович Подрыгаев. Пятьдесят два года, бизнесмен, женат, не имел, не привлекался. Паспорт показать?

– Нет. Не надо пока. Я вас очень внимательно слушаю, Павел Петрович.

Мужчина будто испугался чего-то, сглотнул, дернув кадыком, повернул голову к окну. И стал мять ладони одну об другую, как барышня. Потом с вызовом глянул на него, сразу отвел глаза и проговорил с тихой хрипотцой:

– Даже не знаю, с чего начать… Все слова из головы вылетели… Уж больно вопрос у меня щекотливый, знаете ли…

«Да ты неврастеник, братец», – с жалостью подумал Филипп, мягко улыбаясь. – «Эк тебя беспокойством разобрало, не можешь мысли в кучку собрать. Бедолага…»

– Можно воды? – тихо попросил несчастный Павел Петрович.

Филипп встал, вышел в приемную, вернулся со стаканом и бутылкой холодной минералки. Налил молча, и Павел Петрович выпил жадно, постукивая по краю стакана зубами. Выдохнул, отер губы, заговорил:

– Я с женой развожусь, мне ваша помощь очень нужна… Мне сказали, что вы как раз в таких делах специалистом являетесь. И всегда их выигрываете.

– Ну, не только в этих делах, допустим… И не всегда на стороне истца выступаю… Я так полагаю, речь идет о разделе совместно нажитого имущества? – деловито спросил Филипп.

– Да, о разделе, черт бы его побрал, имущества! И черт бы побрал этот ваш дурацкий закон! Да, именно о разделе! То есть… Я хочу, чтобы никакого раздела вообще не было, понимаете? Чтобы этой… Этой моей… Ничего не досталось! Понимаете меня или нет?

– Пока не очень… Да не волнуйтесь так, пожалуйста. Давайте все сначала начнем. Скажите, ваш брак оформлен официально?

– Да. Попробовал бы я в свое время неофициально, как же…

– Имущество в браке нажито?

– Да. Да. Да! Что вы меня спрашиваете очевидные вещи, это же и так ясно! Но я потому к вам и пришел… Чтобы вы какие-то лазейки нашли… Ну, не знаю, придумали бы что-нибудь, вы же адвокат… Поймите, я не хочу… Не хочу, чтобы ей хоть что-то досталось!

– А на чем, собственно, основано такое ваше стремление, можно узнать? Вы злы на жену? Она вам изменила?

– Нет. Не знаю… Не в этом дело, нет… Просто меня все достало уже… Так достало, что я просто с ума схожу… Я спать перестал, я работать не могу, я… Я жить не могу, в конце концов! Мне за себя обидно, понимаете? Столько лет… Столько прожитых лет – как псу под хвост… Скакал перед ней зайчиком, угождал, надеялся, ждал чего-то… Любил, страдал… А потом вдруг в один день понял – не могу больше. Вот не могу, и все! И ее больше видеть не могу! Не зря же говорят – от любви до ненависти один шаг. А у меня эта ненависть еще и в стойкое желание превратилась – оставить ее без копейки! Пусть знает… Пусть помнит, как хорошо жила и при этом надо мной издевалась…

– Я не понял… – осторожно проговорил Филипп. – Как она над вами издевалась, не понял?

– Да что тут понимать… Я по молодости женился, по большой любви. То есть с моей стороны по любви, да… А с ее стороны только холодный расчет был. Она меня на дух не переносила, а замуж пошла, дрянь такая. Да она даже мою фамилию не захотела взять, в ужас пришла, что будет Подрыгаевой! Нет, я понимаю, фамилия так себе… Но я ж не виноват, что я не Березовский и не Преображенский! Да и не в этом дело… Черт с ней, с фамилией. Мне просто за себя обидно, понимаете? Как я, дурак, все эти годы ужом вокруг нее увивался, ублажал-угождал, все желания исполнял… Я все для нее, а она… Никогда меня не любила… Неблагодарная… Я ее родителей из области перевез, я ей то, я ей се… А от нее в ответ – только презрение. Знаете, скрытое такое презрение. Вроде и смотрит нормально, и отвечает хорошо, а все равно знаешь, что изнутри ее презрение и ненависть ко мне разрывают. Как ударишься об этот холод всем организмом, так и замрешь весь… А, да что говорить… Не дай бог вам такое испытать, не дай бог…

– А почему же вы раньше… Почему терпели так долго? Надо было раньше развестись, если так…

– Не мог я раньше. Не мог.

– Почему?

– Я любил. Очень любил. Я ждал все время… Думал, может, откроется в ней что-то… Хотя бы уважение ко мне как к человеку. А потом понял – нельзя купить ни женской любви, ни нормального к себе отношения. И нечего тут ждать. Наверное, женщина звереет с годами, когда с нелюбимым в постель ложится. Чешуей изнутри обрастает. И холодной становится, как рыба. А потом и меня вдруг в одночасье пришибло… Понял, что не люблю больше. Устал. Такая досада во мне образовалась, такая ненависть! Нет, не хочу, чтобы она моими трудами пользовалась, не хочу! Я работал, а она пользовалась! Нет, пусть с голым задом останется, пусть! Помогите мне, а?

– А дети у вас есть? – быстро спросил Филипп, отводя глаза.

Отчего-то ему плохо стало. Образовался внутри какой-то холодный липкий страшок, и захотелось бежать прочь из кабинета, выйти на улицу, свежего воздуха глотнуть. Или хотя бы окно открыть…

– Нет у нас детей. Какое там… Она и слышать не хотела. А я очень хотел, да… Думал, если дети появятся, она и ко мне изменится. А потом догадался вдруг – это она от меня детей не хочет! Именно от меня! И так мне тошно это осознавать было… Но все равно я ее любил, ничего с собой поделать не мог… Чувствовал себя тряпкой, о которую ноги вытирают, а не мог! Вы уж простите, что я столько эмоций на вас вываливаю, просто не могу иначе. Тем более очень хочу, что вы меня поняли…

– Я вас понимаю, Павел Петрович. Очень даже хорошо понимаю.

– Правда? И не думаете, что я идиот ненормальный?

– Нет. Не думаю.

– Вот спасибо-то… А то ведь, знаете, всякое может быть… Не все понять могут. А скажите, она ведь тоже может к адвокату побежать, правда? Я думаю, обязательно побежит… И, как вы считаете, можно тут что-нибудь сделать? Ну… Чтобы ей ничего не перепало, а? Хитрости какие-нибудь включить, штучки ваши адвокатские… Я заплачу, сколько скажете! Ведь можно что-то сделать, правда?

– Честно вам скажу – вряд ли. У вас ведь брачного договора нет?

– Нет… Откуда? Я ж, когда женился, на крыльях от счастья летал… А может, попробуем все же?

– А скажите, Павел Петрович… В какой момент вы поняли, что жену больше не любите? Как это произошло? Что послужило триггером? Ведь так не бывает, чтобы в один момент?

– Может, и не бывает, я не знаю. А только меня вдруг ударило, будто током прошибло. Смотрю на нее и понимаю – все, кончилось во мне что-то. Другим человеком стал. Раньше любил и на руках носил, а теперь ненавижу и видеть не хочу. И она сама в этом виновата – могла бы хоть каплю любви дать, хотя бы притвориться могла… Но она ведь даже притворяться не хотела, понимаете? Жила со мной, как снежная королева с пажом, из милости… Ни капли, ни капли любви… Да что я вам рассказываю, вам этого не понять! И вообще, к делу это отношения не имеет – в какой момент что произошло. Главное – это произошло! Я ее ненавижу! И не хочу, чтобы она моими трудами пользовалась, чтобы и дальше жила припеваючи! Не хочу, не хочу!

Павел Петрович замолчал, будто задохнулся своим монологом, нервно провел руками по лицу. Потом достал из кармана платок, отер лоб, глянул на него в ожидании ответа.

А что он мог ему ответить? Ничего и не мог…

– Знаете что, Павел Петрович? Наверное, я не смогу вам ничем помочь. Извините.

– Почему? Мне же именно вас рекомендовали…

– Раздел имущества – это не моя квалификация. Я вам посоветую другого адвоката в нашем бюро. Его зовут Сергей Николаевич Савельев, он вашим делом займется. Давайте я вас к нему провожу…

Филипп говорил и выдыхал при этом с облегчением, будто радовался, что нашел выход из положения. Хотя и обманным это облегчение было. И страшок внутри шевелился, ерзал под солнечным сплетением, и очень хотелось его быстрее прогнать. Не сознаваться же самому себе, как задели его откровения несчастного Павла Петровича. Нет, лучше не сознаваться… Лучше побыстрее проводить его из кабинета, сбагрить Сереже Савельеву, хотя Сережа явно спасибо ему не скажет! Но с Сережей они потом как-нибудь разберутся… Потом, потом…

Сережа был недоволен, конечно же. Глянул на него с укоризной, провел ребром ладони по горлу, что означало – у меня и так под завязку, шеф… А вслух проговорил вежливо, но с досадой:

– Мне же в заседание скоро…

– Не скоро еще, Сереж. У тебя заседание только через два часа. Тем более оно в Кировском суде, это рядом.

Подвинул к Сережиному столу стул, широким жестом пригласил Павла Петровича:

– Присаживайтесь… Сергей Николаевич – весьма опытный адвокат как раз в таких делах, как ваше. Всего доброго, Павел Петрович.

И, чтобы не смотреть в полные укора Сережины глаза, быстро вышел, столкнувшись в дверях нос к носу с Аглаей.

– Ой, Филипп Аркадьевич, извините… – отпрянула она испуганно.

– Ничего страшного. Работаем, Аглая, работаем. А где у нас все сегодня?

– Так Лидия Константиновна в арбитраже, а Лева… То есть Лев Константинович… Он с клиентом занят… Только Юрик пока балду гоняет. Но он на то и практикант, чтобы ерундой заниматься. Вы ж ему ничего серьезного не можете поручить, я думаю.

– Ну, так сама займи его чем-нибудь. Дела изучать дай.

– Ладно, займу. Кстати, вам ваша мама звонила. Просила перезвонить, когда освободитесь.

– Хорошо, Аглая. Спасибо.

Телефон матери долго не отвечал, и он уже начал беспокоиться. Но вдруг ответила, и он удивился, как тихо и грустно звучит ее голос.

– Доброе утро, сынок… Как ты? У тебя все в порядке?

– Да… А что случилось, мам? Почему у тебя такой голос?

– Какой?

– Непривычно задумчивый.

– Да? Может быть… Просто мне сон сегодня странный приснился, все утро под впечатлением этого сна нахожусь.

– Что за сон?

– Говорю же – странный… Будто ты отталкиваешься от земли и летишь, а мне отчего-то страшно. Будто ты совсем улетишь… Потом, знаешь, будто приблизился ко мне и говоришь – помоги мне, мам… Помоги на ноги встать и идти, я сам не могу… Только летать могу…

– Хм… Действительно, странный сон. Но ты не переживай, мам, я летать вовсе не собираюсь. Куда мне, что ты. Рожденный ползать летать не может.

– Вот тебе все смешки, а мне как-то не по себе стало, когда проснулась. У тебя точно все нормально, сынок?

– Вполне. Все отлично, мам.

– Ну ладно… Это я, наверное, к старости становлюсь сентиментальной, начинаю верить снам и гаданиям. А как там Алиса, с ней все в порядке?

– Да. Сегодня первый день на работу вышла.

– Ух ты, какое событие… А чего это ей вдруг поработать приспичило?

– Не знаю. Говорит, что личностью хочет стать. В себя поверить.

– Ну, зачем ты так… Вполне благие желания, что ты. Хотя Алису вовсе не назовешь страдалицей в этом плане. Уж в кого-кого, а в себя она искренне верит. Но ты ее поздравил, надеюсь? Все-таки первый рабочий день в жизни…

– А что, надо было? Я удивился, а поздравить забыл!

– Да ну тебя… – рассмеялась мама и тут же спохватилась виновато: – Я тебя отвлекаю, наверное? Все, не буду больше с расспросами приставать… Работай, сынок, работай! Пока, сынок!

– Пока, мам…

Да, надо работать. Работать, работать! Столько всего на сегодняшний день запланировано, а настроения рабочего нет. И этот клиент, Павел Петрович, никак не идет из головы… А может, просто страшно самому себе признаться, что он и сам… Как этот Павел Петрович? Любит и надеется на взаимность, которой в принципе нет и никогда не будет… Сказки себе рассказывает, что все придет, все образуется. Надеется, ждет. Терпит. А потом… Потом бац – и все терпение кончится. И он так же взорвется изнутри досадой и новым чувством – ненавистью. И так же будет руками дрожать и пот утирать со лба нервно.

Да, все может быть. Хоть и не близкая, но все же перспектива. Даже думать об этом страшно. И нельзя себе даже на секунду представить… Как это? Как это – не любить Алису? Нет, быть такого не может…

Не отдавая себе отчета, схватил мобильник, быстро кликнул номер Алисы.

Не отвечает… Почему она не отвечает? А вдруг что-то случилось? И тут же успокоил себя – ну что может случиться, что? Просто у нее первый рабочий день… Может, не слышит, потому что телефон в сумке оставила.

Нет, и чего ей в голову взбрело пойти работать? Пять лет после института ни дня не работала, и вдруг… Заскучала собой заниматься? Фитнес, йога, бассейн, массаж? Походы по магазинам, посиделки с подружками? Надоело жить бездельницей? Захотелось развлечь себя как-то? И не надо тут приплетать вот это – в себя хочу поверить, мол… Мама права – как раз в этом плане Алису страдалицей не назовешь. Она искренне верит, что весь мир уже находится у ее ног.

А может, она ему доказать что-то хочет? Мол, не нуждаюсь в твоем содержании, самостоятельной хочу быть? Но не такое уж его содержание щедрое, если честно. Понятно же, что золотой запас папы-генерала еще не иссяк, можно жить, не отказываясь от прежних привычек.

Дождался, когда механический голос пробубнил ему в ухо, что «абонент не может сейчас вам ответить, перезвоните позже», нажал на кнопку отбоя. И через три минуты снова кликнул ее номер, уже основательно тревожась. И оправдывая свою тревожность благими намерениями – может, ей профессиональная помощь нужна? Может, успела в делах заплюхаться? Тоже ведь по специальности устроилась – юрисконсультом в какую-то фирму. И как ее только взяли – без опыта? Наворотит ошибок, нарвется на скандал… Будет плакать, расстраиваться… Какое тут будет «хочу поверить в себя»? Как бы наоборот все не вышло…

– Да, Фил! Чего ты звонишь? – вдруг ожил телефон недовольным голосом Алисы. – Я сейчас очень занята, не могу говорить…

– Да просто так звоню, узнать, как ты. Все в порядке?

– Да, все хорошо. Работаю.

– А чем занимаешься?

– Пока папки с договорами разбираю…

– И много договоров?

– Много.

– Какие?

– Аренда, купля-продажа… Поставка еще… Так чего ты хотел, зачем звонишь?

– Да просто так, волнуюсь… Вдруг тебе помощь нужна.

– Неужели ты звонишь для того, чтобы узнать, что я делаю? Мне что, докладывать тебе все надо? Хватит меня контролировать, Фил!

– Да я и не собираюсь вовсе…

– А я говорю – хватит! Я тоже юрист, между прочим, ты не забыл?

– Да, но у тебя опыта нет… И что в том плохого, если я помогу тебе на первых порах?

– Не надо мне помогать, сама справлюсь. Надоела мне гиперопека. Все, пока! Ты меня отвлекаешь!

Отключилась. Вот так вам! Отвлекает он ее! Надо же! А то, что муж переживает, волнуется, заботится, ей наплевать! Еще и до боли знакомые нотки скрытого раздражения в голосе… Всегда проскакивающие невольно, когда он с ней говорит. А может, и неприязни даже. Неприязнь всегда пытается спрятаться под раздражение. А может, она и на работу пошла только для того, чтобы его меньше видеть и слышать?

Ну все, хватит самого себя страхами подхлестывать! О, Павел Петрович Подрыгаев, несостоявшийся мой клиент, как же ты меня напугал… Скоро и сам превращусь в неврастеника, не дай бог… Начну руками дрожать и нервно отирать платочком пот со лба. И ненавидеть…

Хотя – о чем это он? Как это можно вообще – ненавидеть Алису? Смешно даже, ей-богу…

Поднялся из-за стола, подошел к окну, сунув руки в карманы брюк. Перекатился с пяток на носки, стиснул зубы.

А за окном – опять дождь… Смывает все золотые-багряные краски, прибивает к земле. И настроение из плохого скатывается в совсем отвратительное. И тоска холодная маетная поднимается к сердцу, вот-вот охватит его железными тисками.

Развернулся резко от окна, шагнул к столу, кликнул номер Кати. Так захотелось тепла и любви, хоть убей! Сбежать от этой тоски…

Она тут же ответила с радостью:

– Да, любимый… Я так рада, что ты позвонил… Я вчера целый день ждала твоего звонка. Сегодня уже не вытерпела, позвонила к тебе в контору, нарвалась опять на твою секретаршу. Она сказала, что ты еще не приехал. Я так соскучилась, Филипп! Очень видеть тебя хочу. Сил моих больше нет…

– Я приеду, Кать. Приеду.

– Когда? Сегодня? Завтра?

– Прямо сейчас уйду с работы. Через два часа у тебя буду. Можешь с работы уйти?

– Да, конечно! Я отпрошусь! Мама как раз во вторую смену пойдет, вернется только поздно вечером. А ты успеешь за два часа? Далеко ведь до Синегорска…

– Успею, Кать. На выезде из города уже нет пробок.

– Только не гони, Филипп, умоляю тебя… Будь острожен…

– Хорошо. Пока, до встречи.

Нажал на кнопку отбоя и почувствовал, что стало легче. Его любят, да. Его ждут. О нем тревожатся. Беспокоятся. Его хотят…

Быстро собрался, вышел в приемную, сурово глянул на Аглаю.

– Я уезжаю по делам. Меня сегодня больше не будет. Если что-то срочное – обращайся к Сереже или к Леве.

– А вы куда, Филипп Аркадьевич?

– Что за вопрос, Аглая? Я же сказал – по делам…

– Опять к клиенту в область поехали? Ну-ну… Понятно…

Выходя на крыльцо, подумал уже в который раз – вот стерва эта Аглая… Уволить бы ее к чертовой матери, чтобы подобных вопросов не задавала и насмешливую улыбочку не строила. Что она себе позволяет вообще?

* * *

Он давно выучил эту дорогу наизусть. Два часа пути, если ехать быстро. Маленький областной городок Синегорск, прехорошенький. С чистыми улочками, с речкой, с хорошим градообразующим предприятием, позволяющим жителям городка возможность заработать себе на жизнь. Только почему – Синегорск? Никакие там не горы, а лесистые холмы, и сам городок взбирается по этим холмам довольно причудливо.

Там он познакомился с Катей. Она его клиенткой была. Заведовала секцией в супермаркете, была обвинена в краже денег из кассы. Ему удалось доказать в суде, что Катя невиновна, и дело вернули на доследование. А потом и настоящего вора нашли, и директору супермаркета пришлось Катю восстановить на работе, а еще извиниться в присутствии всего коллектива.

Катя тогда ему очень благодарна была… И не только. Он это чувствовал, но виду не подавал. А когда прощались, Катя вдруг расплакалась, закрыла лицо руками и проговорила сквозь слезы тихо:

– Я… Я вас люблю, Филипп… Простите меня, пожалуйста, но я вас люблю… Я ничего с этим не могу сделать, простите… Конечно, нельзя мне этого говорить, я понимаю! Но я не могла не сказать… Нет, я ничего от вас не хочу, правда! Вы просто знайте, что я вас люблю…

Он, не зная, что ответить, погладил ее по голове, как маленькую. А она изогнулась под его ладонью, как кошка, подняла голову, глянула ему в глаза…

Глаза были светлые, прозрачные от слез. И такая в них горечь была, такая просьба, что он поверил. Да, любит. И страдает. Может, ему легко было поверить, потому что и сам так же любил свою жену Алису. С горечью и страданием.

С тех пор они начали встречаться. Нечасто, раз в два-три месяца. Катя большего и не требовала, и всегда ждала его звонка терпеливо. Очень редко звонила сама. Добрая, милая синеглазая Катя, за что же тебя так угораздило…

Стыдно было, конечно. Стыдно так пользоваться Катиной любовью. Сколько раз, уезжая от нее, сам себе обещал – это в последний раз… Потому что нельзя так, нельзя! Пусть она его забудет, пусть не ждет! Нечестно это по отношению к ней! Пусть она устроит свою жизнь по-другому, пусть счастлива будет с кем-то другим…

Но Катя звонила, и он ехал. Или сам не мог утерпеть и звонил. Чувствовал, что не может больше, что ему необходимо слышать ее голос, видеть ее глаза, окунуться в ее любовь, напитаться ею, согреться.

Может, он вампир по натуре, а? А Катя – его бедная жертва? Хотя она сама все время твердит, что, когда его долго нет, она умирает…

Но все равно – надо бы разорвать этот порочный круг, надо решать что-то. Так больше продолжаться не может. Потому что уже непонятно, чего в нем больше – желания в очередной раз согреться в Катиной любви или чувства вины перед ней. Оно ведь тоже довольно тяжкий крест, это чувство вины.

Ну почему, почему так несправедливо все устроено в этой жизни? Почему бы ему любить Катю, а не Алису? Ведь это было бы так замечательно… Почему мы любим одних, а спасаемся у других? Кто там, наверху, придумывает все эти наказания и зачем? Какой в этом смысл?

Так задумался, что чуть не проехал свороток на Синегорск. Скоро уже… Сейчас закончится небольшой перелесок и покажутся трубы цементного комбината, основного кормильца городка. Скоро, скоро уже…

Катя жила в серой кирпичной пятиэтажке, на третьем этаже. Квартира двухкомнатная, на двоих с матерью. Правда, Катину мать он видел только пару раз, и то мельком. Тогда еще, в судебном заседании. Запомнился ее жадно-любопытный взгляд, будто примеривающийся – уж по ком там сохнет моя дочь, интересно… Будто других мужиков нет в Синегорске…

Поднялся по лестнице на третий этаж, увидел, что Катя уже стоит в дверях, улыбается. Глаза сияют. Два синих блюдечка. Белая прядка упала на лоб, и она смахнула ее быстрым жестом. И потянула к нему руки – иди ко мне… И быстро отступила в прихожую.

Он вошел. Обнялись, замерли на секунду. Катя подняла голову, спросила тихо:

– Ты голодный? Тебя кормить?

Кивнул молча, и Катя всполошилась, побежала на кухню, и в прихожую прилетел запах жаркого. Сытный, аппетитный. Катя мастерица была в домашней кулинарии, все у нее получалось очень вкусно. И даже пироги пекла – толстые, мягкие, со всякой-разной начинкой. Говорила – у бабушки научилась, в деревне, куда мать в детстве отвозила ее на лето.

И вообще, она вся была такая… Теплая и сдобная, как деревенский пирог. Не в смысле сдобная-полная, а в смысле уютно-вкусная. Фигурка-то у нее как раз была что надо – все на своем месте. И разворот плеч, и тонкая талия, и крепкие стройные ноги. И личико милое, розовощекое, с ямочкой на подбородке. Наверное, именно такую милоту-красоту и подозревали Блантер да Исаковский, когда создавали вот это свое – «Расцветали яблони и груши…» Вполне подходящий прототип!

Да, хороша Катюша. Только непонятно – как ее угораздило не найти того самого «степного сизого орла», о котором поется в песне. По крайней мере, он в «степные орлы» уж никак не годится. Какой из него орел? Так, воробей городской, складно чирикающий.

Хотя он сейчас, наверное, все же кокетничает. Пусть и сам с собой, но кокетничает. Да, пусть не орел… Но Катя-то в него влюбилась, причем сама, с его стороны никаких попыток завевать ее бедное сердце не было. А он просто принял ее любовь и пользуется, и нет никаких сил от нее отказаться.

Хотя надо отказаться. Надо. Для блага Кати и надо. Не будет его – и вмиг найдется тот самый степной сизый орел, и дай бог, дай бог…

Да, надо. Но может, не сегодня?

– Филипп… Где ты там? Иди сюда, все накрыто! Остынет же!

– Иду, Кать… Сейчас, только руки помою.

В ванной глянул на себя в зеркало, сам себе не понравился. Лицо бледное, осунувшееся. Глаза какие-то загнанные. Устал, что ли? Но от чего? От своей неказистой семейной жизни? Но вроде бы ничего ужасного в этой жизни не произошло, течет себе, как обычно. Он любит свою жену. Жена его не любит. Да, тяжело, но привык же… И настроение с утра вроде нормальное было…

Плеснул в лицо холодной водой, пригладил волосы. Улыбнулся. Вот так-то лучше, нечего на Кате свои настроения вымещать. Вон как она рада его приезду!

Вошел на кухню, втянул носом воздух, произнес весело:

– Как вкусно пахнет! И необычно! Это приправа какая-то новая?

– Нет, что ты… Все как всегда… Ты просто голодный, Филипп. Садись, ешь. Я твое любимое жаркое из баранины приготовила. С перцем и с куркумой. Видишь, какой цвет золотистый получился? Ешь…

Он принялся есть, обжигаясь, – голод и впрямь проснулся нешуточный. Катя сидела напротив, подперев ладонью щеку, смотрела с улыбкой. Так хорошо смотрела, что ему на секунду показалось, что это и есть его настоящая счастливая жизнь… Вот он, голодный, пришел после трудного дня домой. Вот Катя, которая ждала его, в окно от нетерпения выглядывала. И готовила его любимую еду. С любовью готовила. Старалась. Ведь в счастливой жизни все так и происходит, правда?

– Устал? – спросила тихо и потянулась ладонью к его щеке, тронула слегка. Потом провела пальцем по переносице, убрала руку, вздохнула: – Морщинка образовалась… Не надо так часто хмуриться, что ты… Надо отдыхать больше… Я понимаю, что работа у тебя очень серьезная, но надо и о себе иногда думать!

Он улыбнулся, кивнул. Отправил в рот очередной кусок баранины, прикрыл глаза, покачал головой – вкусно… В какой-то момент показалось, что вместе с бараниной проглотил и толику Катиной доброты и заботы, и она делает свое дело в организме, лечит и восстанавливает силы, входит в состав лимфы и крови, снимает напряжение и недовольство собой, изгоняет печаль. Все-таки он вампир… Настоящий вампир, и другая на месте Кати распознала бы все его злодейство и выгнала вон поганой метлой. А она сидит, улыбается. Глаза счастливые.

Отодвинул от себя пустую тарелку, проговорил с улыбкой:

– Спасибо, Катюш… Свалился к тебе как снег на голову… Еще и с работы отпроситься заставил! Прости меня за такую наглость, пожалуйста.

– Ой, что ты! – испуганно встрепенулась она и даже руками замахала от возмущения. – Что ты говоришь, Филипп, что ты! Я же тебя так ждала! Дни считала, часы считала, все никак позвонить не решалась – вдруг мой звонок не к месту будет, тебе навредит… Да я всегда тебя жду, ты же знаешь! Ни жить не могу, ни думать ни о чем не могу… Все мысли о тебе только… Знаешь, как моя мама про меня говорит?

– Как?

– Мол, порченая я. Своей любовью к тебе порченая. И что с этим делать – сама не знаю…

Лицо ее задрожало, глаза вмиг набухли слезами. Встала, подошла к окну, отвернувшись от него, и было понятно по движениям рук, по напряженной спине, что она сейчас вытирает ладошками слезы со щек и изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться. Ему ничего не оставалось, как броситься к ней, развернуть к себе, обнять крепко и лепетать на ухо что-то несвязное, нечленораздельное – не надо, не надо, мол, все хорошо, ну что ты…

Она всхлипнула и сама потянулась к его губам, и поцелуй ее был жадный, голодный, отчаянный. С привкусом долгого тоскливого ожидания. На такой поцелуй нельзя не ответить, это надо быть конченым подлецом, чтобы не ответить. Да он и хотел ответить, и нечего из себя кокетливую барышню изображать, кого он обмануть этим хочет? Не для того же все дела бросил и помчался сюда, чтобы баранины с перцем и куркумой поесть! Нет, не для того…

Подхватил Катю на руки, понес в ее комнату, и все заветрелось в круговороте желания, и непонятно было, кто кого целует и кто кого раздевает. Да, у них всегда бурно проходила эта сцена прелюдии, и секс был бурным, похожим на борьбу, и кто в этой борьбе забирает, кто отдает – без разницы. Иногда ему казалось, что Катя целиком его забирает. Иногда – что всю себя отдает…

В этот раз наступившее после секса опустошение было тягостным. Потому что ей надо было сказать… Сказать, что все это неправильно, что так дальше продолжаться не может. Что ей надо устраивать свою жизнь… Что это нечестно по отношению к ней… Но как, как ей об этом сказать? Надо же осторожно как-то начать… Издалека… Или, наоборот, выложить все как есть, одним махом?

Катя чувствовала его настрой и молчала. Она всегда заранее чувствовала, что он собирается ей сказать. Он знал это… И тем не менее произнес тихо, но решительно:

– Ты же знаешь, Кать, я ничего не могу тебе обещать. И то, что ты меня ждешь, а я к тебе еду… Это неправильно, Кать, это порочный круг, согласись. И я давно хотел с тобой поговорить… Ведь это мучение для тебя – жить в ожидании, правда? Она ведь так быстро проходит, эта жизнь… А ты достойна счастья, настоящего женского счастья. Я очень хочу, чтобы ты по-настоящему была счастлива! И если б я только мог, Катюш… Если б я только мог…

Катя ничего не ответила, только вздохнула тихо и поморщилась, как от досады. Встала с постели, накинула халатик, вышла из комнаты. Будто сбегала от этого его «если б я только мог». Ему ничего не оставалось, как тоже встать, одеться и пойти за ней.

Нашел он ее на кухне. Сидела за столом, обхватив голову руками и прижав ладони к ушам – ничего, мол, не хочу слышать, не говори мне ничего! Потом резко опустила руки, сложила их перед собой на столе, и сама заговорила тихо, спокойно:

– Да, Филипп, я все понимаю. Ничего больше не говори, пожалуйста. Не надо. Ведь я от тебя ничего не требую, ничего не прошу, правда? Я хоть раз что-то от тебя требовала, скажи?

– Нет. Нет, но… Я же понимаю…

– Ты не понимаешь, Филипп. Пожалуйста, не говори со мной больше об этом. Да, я знаю. У тебя жена. Ты ее любишь. Но что делать, если я тебя люблю? Да если б ты знал, Филипп, сколько раз я сама принимала такое решение – все, все, больше никогда… Но у меня ничего не получается, вот в чем дело. Я не могу, не могу… Я хочу быть с тобой. Филипп! Хоть изредка! Пусть очень и очень изредка! Да на любых условиях, господи… Лишь бы с тобой… Ну как ты этого не понимаешь, Филипп, как? Я люблю тебя, я не могу без тебя! Это… Это как наказание и в то же время счастье – любить… И я согласна на редкие встречи, но только пусть они будут, эти редкие встречи, пожалуйста! Они ведь ни к чему тебя не обязывают, Филипп!

Катя заплакала тихо, а он стоял перед ней, как истукан. И жалко было ее, и за себя ужасно стыдно. А главное, он ее понимал… Ох, как он ее понимал! Потому что сам так же сильно любил Алису. И тоже хотел быть с ней. На любых условиях. То есть без ответа с ее стороны.

Какое-то зеркальное отображение несчастной картинки получается – и отойти от этого зеркала нельзя. Но – надо. Надо отойти. Катя поплачет и успокоится. И забудет его. Может быть…

Ну, в самом деле, сколько можно быть несчастным вампиром? Сколько можно сюда приезжать, напитываться Катиной любовью? Для того только, чтобы силы были нести в себе нелюбовь Алисы? Получается, он так подло решает свои проблемы? Катя ведь не донор, она же не виновата, что любит. Его, дурака, любит.

– Кать, не плачь… – осторожно обнял он ее за плечи. – Прости меня, Кать… Я так перед тобой виноват, прости…

– Да за что? За что ты просишь прощения? – отчаянно спросила она, смахивая слезы со щек. – Я ж тебе объясняю – я на все согласна… На любых условиях… Только будь со мной, потому что я не могу без тебя, я умру, умру! Как ты этого не понимаешь, Филипп?

Он вздохнул, сел за стол, помолчал немного. Подумалось вдруг – вот бы тоже начать плакать, даже завидно… Сидеть и плакать, и боль свою выплакивать. И ждать, когда от слез размягчится сердце. И стать другим хоть на миг… Стать другим и солгать легко, от души. Сказать, что любит Катю. Ведь он ее и в самом деле любит… Пусть это будет такая форма любви – благодарность. Огромная горячая благодарность за ее любовь к нему.

Нет, нет! Это же всего лишь компромисс, не более того. Просто ему страшно принять окончательное решение. И страшно объявить его Кате. Страшно, но надо.

Он поднял глаза и наткнулся на ее взгляд. Катя больше не плакала, смотрела на него пристально. Так, будто читала его мысли.

– Кать… Все-таки я решил – я должен… Так больше не может продолжаться, потому что… Потому что ты…

Она не дала ему договорить. Схватила за руки, забормотала отчаянно:

– Нет, Филипп, нет… Прости меня… Расплакалась, как идиотка! Все, я больше не буду, не буду! Все хорошо, Филипп… Я счастлива, все хорошо!

И, не давая ему опомниться, подскочила из-за стола, схватила за руку, потянула со смехом в комнату:

– Ой, я ж забыла тебе сказать! Я же рубашку тебе купила! И галстук! Надо же все это примерить, идем!

До примерки дело не дошло, конечно же. Снова был бурный секс, и все разговоры были забыты, все решения отброшены в сторону. И снова потом – опустошение, и зыбкие сумерки наполнили комнату, и не хотелось из этой пустоты выбираться и жить. Жить, черт возьми… А еще где-то играла музыка – очень знакомый мотивчик. Прислушался, узнал песенку, ее часто крутили на любимой радиостанции. Слова незатейливые, но так опутаны грустной эмоцией, что поневоле хочется подпевать – «…раз-два-три кавычки, сигарету спичкой… Ты к нему, как птичка, позовет, и ты опять сорвешься… Ты его игрушка, дура потому что…»[1]

– Это у соседа играет. У Мишки, – пояснила Катя, будто извиняясь за слова песенки. – Он любит такую музыку. Он пацан еще…

Мелодия смолкла и тут же началась заново. Видимо, сосед Мишка был ярым поклонником исполнителя. И снова ясно прозвучало – «…ты его игрушка, дура потому что…»

Он проговорил тихо, тоже будто извиняясь:

– Мне пора, Катюш…

– Да. Я знаю. Пойду, кофе тебе сварю.

– Ага…

Кофе был крепкий и сладкий. Как он любит. Но и кофе был выпит. Все, все… Надо произнести то, что собирался произнести. Но в последний момент решительность покинула его, и вместо прощальной фразы получился опять-таки компромисс, черт бы его побрал!

– Давай попробуем сделать паузу, Кать. Всего лишь паузу… Пойми, что я не могу так… Я хочу, чтобы ты была счастлива. Давай дадим себе хотя бы полгода…

– Полгода?! Ты что, Филипп… Я с ума сойду за полгода!

– Нет. Не сойдешь. У тебя кто-то появится, и ты…

– Мне никто не нужен, кроме тебя. Никто. Я знаю. Не надо никакой паузы, Филипп…

– Так надо, Кать. Я не хочу испортить тебе жизнь. Я ведь тоже мучаюсь этим обстоятельством, пойми. Полгода, Кать. Полгода…

– Ну хорошо, если ты этого так хочешь. Хорошо… Но я все равно буду тебя ждать, звонка твоего ждать… Ведь ждать ты мне не запретишь, правда?

Он только вздохнул тихо. Допил кофе, поднялся из-за стола.

Прощание было тягостным. Ему поскорее хотелось сбежать, а Катя с трудом сдерживала слезы. Но сдержала-таки, не расплакалась. Даже к окну встала, чтобы посмотреть ему вслед. Садясь в машину, он махнул ей рукой. Она махнула в ответ.

Всю дорогу ему виделось, как она плачет. И на душе кошки скребли. Не надо было, не надо было к ней ехать! Вообще не ездить, и все! И без вот этих дурных разговоров обойтись – давай сделаем паузу, всего полгода… Надо же, добрый какой нашелся! Не может сразу все обрубить! Как тот хозяин, который, жалея свою собаку, отрубал ей хвост по кусочкам.

Да, не надо было к ней ехать… А мог ли он не поехать? Ведь так хочется видеть и знать, и понимать, как сильно тебя любят… И нечего больше кокетничать, нужно просто признать – ты подлец. Эгоист. Ты спасаешься этой любовью, но ты Кате калечишь жизнь. Потому что твоя искалечена – нелюбовью Алисы. И где тут найти выход, как жить – непонятно…

Чтобы убежать от грустных мыслей, включил радио, и полилась в салон музыка. Два мужских голоса пели проникновенно:

Собираюсь жить! Очи видят свет,

Сила есть, и ум не теряет нить…

Сколько уже лет, сколько долгих лет

Собираюсь жить, собираюсь жить!

Ах, как точно, как правильно! Будто про него поют… Это он не живет, а только все собирается. Ждет, когда его Алиса полюбит. А сам тем временем…

Собираюсь жить! Сборам нет конца.

Собираюсь все и не соберусь.

Тают в кулаке, вроде леденца,

Сладость детских дней, молодости вкус…[2]

Так защемило сердце от мелодии, от правды слов, что с досадой выключил приемник. Не хватало еще инфаркт получить за рулем. Нет… В конце концов, когда-то начнется эта жизнь, когда-то эти бесконечные сборы закончатся…

А можно прямо сейчас начать жить. Хотя бы телефон включить и глянуть, кто звонил. Зачем он его вообще выключил?

О, как много вызовов-то! И по всем надо сегодня отзвониться. А от Алисы ни одного вызова нет… Как будто и его для нее нет. Вообще не существует.

Подумал так с горечью – и вспомнил! Они же сегодня должны были на день рождения к Юле идти, к Алисиной подруге! А он забыл…

Но ведь могла бы позвонить и напомнить! Вот вся она в этом, в снисходительной гордыне своей! Мол, если сам не вспомнил, то и напоминать не буду.

Кликнул номер – не ответила. Ну что ж, ладно… Другого он и не ждал. Тем более сам виноват, мог бы и вспомнить про день рождения Алисиной подруги. Можно было бы сейчас туда поехать, но он даже не знает, в каком ресторане событие отмечается. Виноват, виноват…

Клара Георгиевна вышла в прихожую, спросила удивленно:

– А где Алиса? Я думала, вы вместе на день рождения к Юлечке пошли…

– Нет. Я по делам ездил.

Соврал так непринужденно, что и сам себе поверил. Даже удивительно, как это у него получилось.

– Устал? Ужинать будешь? – заботливо спросила Клара Георгиевна.

– Нет. В дороге перекусил. Спасибо.

– Ну что ж ты – в дороге… Какой ужин в дороге? Нехорошо… Хоть чаю попей тогда. Алису не жди, я думаю, она поздно придет. Хорошо, если не под утро… Не жди ее, ложись, отдыхай. Юлечка всегда свой день рождения бурно празднует, ты же знаешь… Она женщина свободная, давно с мужем развелась. Отчего бы ей не похулиганить и бурно не отпраздновать? Она так считает, по крайней мере!

Он кивнул, улыбнулся понимающе. Да уж, мол… Бурно – это еще мягко сказано. Юлечка – та еще тусовщица неутомимая. Его всегда удивляло, на чем держится ее дружба с флегматичной Алисой. На том, наверное, принципе, что минус всегда притягивает к себе плюс? Или на чем другом?

Вообще, они дружили втроем. С детства. Третьей подругой была Ася, умненькая и скромная. И он так и не определил, кто из них Алисе был ближе – Юля или Ася. А может, каждая из них выполняла свою функцию… Юля была красивой и смелой подружкой, Ася – некрасивой и скромной. Красивую Юлю Алиса недолюбливала, а некрасивую Асю боготворила. Классика женской дружбы, что тут еще скажешь… Как Алисе удобно, так и дружит.

Вообще, если вдуматься, Алису очень легко по полочкам разложить. Беда в том, что он эти «полочки» не видит. Или обожествляет их так, что не видит. Или не хочет видеть… А что делать? Наверное, любовь из каждого мужика делает незрячего идиота. Мелкое-обыденное видится большим, наполненным каким-то чудесным особенным смыслом, где любое произнесенное слово кажется значительным, а каждый жест – королевским. Обман сплошной, горько-сладкий. И поддаешься ему, как у Пушкина – «…Ах, обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад»… Рад, рад и счастлив! А если глянуть на все трезвыми глазами – удивишься сильно и спросишь самого себя тихо – мол, что это такое со мной было…

Но где взять эти трезвые глаза, где? Как стряхнуть с себя это колдовство невыносимое? Не отпускает оно. Не отпускает, черт бы его побрал…

Алиса пришла под утро. Веселая, пьяная. Было слышно, как Клара Георгиевна выговаривает ей тихо, а Алиса отвечает громко и весело. Мол, отстань, мама, я знаю, что делаю. Иди спать, мама…

– Ты спишь? Фил? – так же громко спросила, зайдя в спальню. – Зря не пошел со мной к Юльке, так весело было… Мы из ресторана потом в клуб уехали, там еще оторвались… Ну, помоги мне раздеться, Фил, я не могу сама! Ну почему у тебя такое вечно лицо недовольное?

– Ложись спать, Алиса. Между прочим, тебе рано вставать. Как пойдешь на работу в таком виде?

– Ой, да ну ее, эту работу… Там такая тоска… Бумаги, бумаги… Лица у всех недовольные…

– Что, уже наработалась, да?

– А не дождешься… Я же сказала, что буду работать, значит, буду! Понял?

– Да ради бога, что ты… Спи давай…

– А не хочу я спать! Не хочу… И вообще… Я женщина или кто? У меня, между прочим, потребности есть… Ну что ты ко мне спиной повернулся? Обидно даже, честное слово… Не нравится ему, что жена повеселилась немного… Сейчас я тебе покажу, как спиной к жене поворачиваться, бессовестный муж…

Она сама подлезла к нему, растормошила, завела. И отдавалась со страстью. Понятно, что ж… Организм – он не Тимошка, он своего требует. Ему плотская разрядка нужна. И все тут было, и пело свою песню – и обманная ее нежность, и раскрепощенность, и страсть, и полет, и падение в пропасть… Все то, что мог подарить хмель. Мол, будь и этому рад, бедолага…

Потом она уснула крепко. А за окном светало… Птицы радостно приветствовали новое утро. И сна не было. Смотрел на спящую Алису и думал – за что, за что ему все это, за что? Вот она, его любовь окаянная, спит с улыбкой на губах, разметав густые волосы по подушке. А проснется уже прежней Алисой… С прежней холодной к нему снисходительностью. И все будет, как всегда…

За что ему все это, за что?

* * *

Через месяц Алиса с работы уволилась. И объяснять ничего не стала, поставила перед фактом. Он и не ждал от нее никаких объяснений – зачем? Захотела бы – сама рассказала, что случилось. А может, и ничего не случилось, просто ей надело по утрам рано вставать.

Но тем не менее была своим увольнением недовольна. Злая ходила, раздражалась по каждому пустяку. Или сидела подолгу в кресле, смотрела в одну точку, напряженно сдвинув брови.

Однажды он не выдержал, спросил прямо:

– Что с тобой, Алис? Если так плохо дома, так не увольнялась бы…

Она глянула сердито, пробурчала сквозь зубы:

– Да я бы не уволилась, если бы… Да ну их… Я что, виновата, что они там все придурки убогие? Чуть что – сразу выговор… Можно подумать, что-то страшное из-за одной ошибки случится!

– Так что все-таки случилось, Алис?

– Да ну… Не хочу рассказывать. Терпеть не могу, когда мне замечания делают. И вообще, Фил, не лезь ко мне лучше! И без того плохо, еще и ты тут…

– А я и не лезу. Я просто спросил.

– Вот и не лезь! Ты, кажется, в спальню шел? Иди спи! Это ведь тебе надо утром вставать, а мне не надо! Мне торопиться некуда… Я могу хоть всю ночь тут сидеть…

Ну вот как, как с ней еще разговаривать? Если она любое слово в штыки принимает? Жалости ей не надо, участия тоже. Ей ничего не надо. И любви его не надо. Остается одно – и впрямь идти спать…

Он еще не успел провалиться в сон, когда услышал, как она тихо вошла, как тихо скользнула под одеяло. Попытался было протянуть руки, чтобы обнять, но она проговорила сухо:

– Не надо, Фил… Спи… Тебе вставать рано… Отстань…

Голос злой, раздраженный. Будто он виноват в том, что на работе какая-то неприятность случилась. Да он и не претендовал ни на что, просто обнять хотел… Поддержать как-то…

И утро началось с проблемы – заболела Клара Георгиевна. Ее присутствие по утрам на кухне, запах кофе и полезного завтрака так вплелись в его сознание, что казались незыблемыми. Нет, он вполне обошелся бы бутербродом, и кофе бы себе сам сварил, не в этом дело. Просто было это все как-то… Непривычно и неуютно. Сбивало с толку. Стоял перед кроватью Клары Георгиевны, не знал, что сказать. И она смотрела виновато, положив дрожащую ладонь на лоб, и пыталась что-то объяснить торопливо:

– Это ничего, Филипп, это пройдет… Со мной иногда такое бывает… Просто сил нет встать… Давление вдруг взяло и подскочило! Это ничего, это пройдет…

– Может, «Скорую» вызвать, Клара Георгиевна? Я сейчас Алису разбужу…

– Нет, не надо ее будить, Филипп. И «Скорую» тоже не надо. Я отлежусь. Ты иди, тебя ведь люди ждут, наверное… Кофе сам себе сваришь, да? Иди, я усну еще, может…

Он быстро прошел в спальню, тряхнул спящую Алису за плечо. Она недовольно приподняла голову с подушки, глянула сонно-сердито:

– Что случилось? Чего ты?

– Проснись, Алиса. Вставай. Кларе Георгиевне плохо.

– А что с ней?

– Так сходи и узнай! Что ты у меня спрашиваешь?

Алиса накинула пеньюар, пошла к двери, пошатываясь. И вскоре вернулась, снова плюхнулась в постель:

– Мама говорит, ничего страшного… Чего ты панику поднимаешь? Просто у нее голова болит… У меня тоже голова болит, между прочим, но я же молчу! Иди уже, я спать хочу…

А вечером, придя домой, он Алису вообще не застал. Клара Георгиевна по-прежнему лежала в постели, увидела его, улыбнулась виновато:

– Ты голодный, Филипп? А я, вот видишь, весь день провалялась… Встаю и обратно валюсь, голова кружится. Что со мной такое, не пойму… Наверное, и впрямь надо было врача вызвать.

– А где Алиса?

– Ей надо было к Юле ухать, что-то там у нее случилось. Я ее отпустила. Подруга все-таки…

Он чертыхнулся про себя – вот же всепоглощающая материнская любовь! И Алиса тоже хороша – пользуется ею напропалую. Да разве подруга может быть дороже матери?

Услышав, как хлопнула входная дверь, вышел в прихожую, неся в себе свое возмущение. Спросил сердито:

– Как ты так можешь, Алис, не понимаю?

– А что я могу? Ты о чем, Фил? – Алиса подняла красивые брови, стаскивая с ног туфли.

– Да все о том же! У тебя мать больна, а ты к Юле уехала!

– И что? – с вызовом переспросила Алиса. – Юля попросила, я и поехала! Неприятности у нее, ей плохо!

– Но твоей маме тоже плохо…

– Слушай, не учи меня жить, а? Я сама знаю, что мне делать! И со своей мамой я тоже как-нибудь сама разберусь!

– Да бог с тобой… Разве я учу? Я просто констатирую факт…

– С клиентами будешь факты констатировать, со мной не надо. Ну что ты встал передо мной, как статуя Командора? Дай пройти…

Алиса ушла в спальню, а он снова заглянул в комнату Клары Георгиевны, проговорил заботливо:

– Сейчас мы с Алисой приготовим что-нибудь на ужин… Чего бы вы хотели, скажите?

– Ой, да я не хочу… Когда болею, совсем есть не могу. А вот ты голодный, наверное! Там, в холодильнике, вчерашний борщ есть… Сейчас я встану и разогрею…

– Нет, нет, не надо вставать! Лежите, Клара Георгиевна! Не беспокойтесь обо мне, ради бога, что вы… А врача я утром все-таки вызову. Вдруг что-то серьезное?

– Да ничего серьезного, я думаю. Просто магнитная буря, а я человек метеозависимый. Все мы к старости такие…

– Но я все-таки вызову врача, хорошо? Мне так спокойнее будет.

– Какой ты славный, Филипп. Заботливый. Я слышала краем уха, Алиса опять хамит слегка, да? Не обращай внимания, сам видишь, она который день не в духе. Я думаю, это у нее скоро пройдет…

– Да, все пройдет. Все будет хорошо. Не волнуйтесь. Отдыхайте. Может, я вам чаю принесу, а?

– Да, чаю я бы выпила… С молоком…

– Хорошо! Сейчас все сделаю! Я еще по дороге фруктов купил… Будете?

– Да, спасибо… Фрукты – это хорошо… И ты все-таки поешь борща, Филипп. Надо обязательно поужинать.

Ужинать он не стал. Посуетившись с чаем для тещи, сел на кухне, глянув в окно.

За окном сеял мелкий противный дождь. И настроение было ему под стать – тоже противное. И немного раздражал нарочито веселый голос Алисы – с кем-то долго уже по телефону общалась. Ну почему, почему этой ее веселости хватает на всех, а близким ничего не остается, даже крошечки малой? Почему она так устроена, почему? Даже к матери не зашла…

Вздохнул, налил себе виски, выпил одним глотком. Заел бутербродом с сыром. Прислушался… Слава богу, веселого разговора по телефону не слышно больше. Можно ложиться спать… День был тяжелый, устал как собака.

По пути в спальню заглянул в комнату тещи – та спала, положив пухлую ладонь под щеку. Тихо закрыл дверь, чтобы не разбудить.

Алиса возлежала на своей половине кровати, уткнувшись в книгу. Его будто не замечала. Подумал устало – ну и не надо, не замечай… Не больно-то и хотелось.

– Ну что там мама? – спросила Алиса, не отрываясь от книжки. – Ей уже лучше, надеюсь?

Даже не хотелось ей отвечать. Потому что опять заведется, а потом будет трудно заснуть. Да и как тут не завестись, интересно? Вон сколько равнодушия и надменности в этом холодном «надеюсь»! Будто не о матери родной спрашивает, а о чужом человеке! Вот вам, как говорится, и наглядная картинка того, как можно из дочери вырастить эгоистку… Просто надо отдавать ей всю себя без остатка, угождать и любить без ума. И он тоже, выходит, участвует в этом хороводе любви, вносит свою посильную лепту. И он тоже…

– Что ты молчишь, Филипп? Не слышишь меня, что ли? Я спросила – маме лучше или нет?

– Лучше. Я ее чаем напоил. Она спит уже.

– Надо же, какой подвиг совершил – чаем напоил… Ты такой добрый, а я злая и равнодушная, да? Это ты хотел сказать, что ли?

Он промычал что-то нечленораздельное, давая понять, что засыпает. Потому что нельзя было отвечать. Ясно же, что Алиса нарывается на скандал, хочет в него свое недовольство выплеснуть. А у него нет места, чтобы принять в себя ее недовольство. Своего недовольства хватает. Просто девать его некуда, это проклятое недовольство!

И уснул сразу, заставив себя отключиться. Устал…

А утро началось, как обычно. Проснулся от запаха кофе, просочившегося из кухни – значит, Клара Георгиевна поднялась-таки, завтрак ему готовит. Вышел к ней, спросил с виноватым упреком:

– Ну зачем вы?.. Не надо… Зачем вы встали, Клара Георгиевна?

– Да я уже здорова, все хорошо! – Она улыбнулась ему в ответ. И тут же спохватилась, засуетилась: – Ой, тебе же рубашку надо погладить! Что ж я, забыла совсем…

– Не надо, я свитер надену. Мне сегодня в судебное заседание не надо.

– Да? Ну, хорошо… Давай садись завтракать. Я тебе блинчиков напекла. Эти вот с творогом, а эти с мясом. Я знаю, ты любишь… А я пойду, прилягу, пожалуй.

– Вам плохо, Клара Георгиевна?

– Нет, нет… Просто слабость в ногах еще есть… Полежу немного и совсем буду здорова. Ты ешь, ешь, не слушай меня…

Голос у тещи был не ахти, дрожал немного. И оттого снова совестно стало – они с Алисой дрыхнут все утро, а она, бедная, по кухне суетится. Нехорошо. Неправильно это. Не должно быть так, по крайней мере! В конце концов, у него жена есть, которая вполне может поднять с постели свою красивую задницу и завтрак приготовить! Да что это такое, в самом деле, а?

Такая накрыла вдруг злость – сам себе удивился. Потому и удивился, что не положено ему было в этом доме быть злым. А положено быть любящим покладистым мужем и добрым затем. Славным зятем, как давеча его назвала Клара Георгиевна. Заботливым.

Придя в спальню, резко отодвинул раздвижную дверцу шкафа, и она взвизгнула испуганно под его руками. Сорвал с плечиков синий свитер, принялся его натягивать на себя. Алиса проснулась, пробурчала недовольно:

– Можно как-то потише, а? Не видишь, я сплю…

– Нет, нельзя потише! – проговорил сердито и громко. – Нельзя, нельзя!

Алиса села на кровати, потерла глаза, глянула на него с удивленным возмущением. Фиалковые глаза ее были прекрасны – даже спросонья. Он отвел взгляд, чтобы не утонуть в них по привычке.

– Нельзя так, Алиса! Нельзя! Пожалей мать, в конце концов! Пусть она отдохнет! Сама обед приготовь, накорми ее! Рубашки мои постирай…

– Я? Рубашки? Ты что? У меня же маникюр… Я только вчера его сделала…

Голос у нее был хоть и недовольный, но слегка растерянный. Понятно, врасплох застал.

– Так стиральная машина сама все сделает, целым твой маникюр останется!

– Вот сам и постирай, если так!

– А тебе что, трудно? Ты чем-то важным занята?

– Ты меня сейчас упрекаешь, что ли? Не поняла…

И в этом «не поняла» уже был слышен вызов. Даже не вызов, а явная угроза. На пустом месте, между прочим. Угроза ради угрозы. И потому он сказал спокойно и сдержанно:

– Нет. Не упрекаю. Просто пытаюсь до тебя достучаться. Нельзя так, Алиса, нельзя… Мать тебя любит, старается тебе угодить, а ты этим пользуешься бессовестно! Разве не так, скажи?

– А ты сам… Ты разве не пользуешься? Что-то ты ни разу не отказался от наглаженной рубашечки по утрам! Надеваешь ее с удовольствием! Зато меня учишь, как надо, а как не надо!

– Да при чем тут я… Я же тебе объясняю – нельзя так жить, это неправильно… Уж сколько раз предлагал – давай квартиру купим… Свою… Или дом… Ты домом займешься, в интерес войдешь, хозяйкой себя почувствуешь. Сама в своем доме будешь все решать, разве это плохо, скажи? Ну сколько можно жить в роли избалованной маминой дочки?

– Нет, я не хочу… Не надо мне никакого дома. И вообще… Не надо мне ничего навязывать. Мне и так хорошо.

– А мне плохо!

– Чем это тебе плохо? Да мама же на тебя не надышится… А вот если мы от нее уйдем, тогда уже ей плохо будет. Тебе хорошо будет, а ей плохо! Так что я, можно сказать, забочусь о ней таким образом! Нельзя у человека отнимать его жизненную основу, его так убить можно, между прочим. Смысла жизни лишить.

– Это ты, что ли, смысл жизни?

– Ну да… А чего ты усмехаешься, интересно? Вот будут у меня дети, и они станут смыслом моей жизни… Это же так понятно, Филипп.

– Но ты же сама говорила, что не хочешь детей…

– Это я пока не хочу. Потому что не готова еще. Когда захочу, тогда и будут. И смыслы будут, и цели, и все остальное. А пока меня все устраивает. И не надо мне лекций читать о добре и зле, я и сама могу тебе лекцию прочитать, если понадобится. Не глупее тебя буду.

– Господи, с тобой невозможно говорить… Ты все перевернешь в нужную тебе сторону!

– Так не говори… Я тебя что, заставляю?

Он только развел руками, не зная, что ей ответить. Да можно было и не отвечать – все равно пора уходить. Хотя правильнее будет – бежать. Бежать от этого никчемного разговора…

И весь день потом не задался, и настроение было поганое. Хорошо, что давно научился держать правильное лицо – уверенное и спокойное, как и положено адвокату. А что у адвоката на душе кошки скребут, так ведь никто этого скрежета не слышит, и слава богу.

Пришел домой поздним уже вечером. Клара Георгиевна по привычке засуетилась, накрывая ему ужин. Он только вздохнул обреченно:

– Вам же лежать надо… А вы…

– А что я? Я уже ничего! Мне лучше! Я почти здорова! Ну что ж я буду в постели валяться и думать, что ты голодным останешься! Нет, нет… Не дай бог, ты опять с Алисой начнешь ссориться… А я не могу слушать, когда вы ссоритесь. Плохо мне… Вы утром на таких повышенных тонах говорили, просто ужас какой-то!

– Да мы не ссоримся, Клара Георгиевна. Просто… Просто я пытаюсь до Алисы достучаться, чтобы она поняла… Ну, чтобы…

– Да не продолжай, Филипп, не надо. Думаешь, я ничего не понимаю, что ли? Все я понимаю… Ну что делать, если она у меня такая, а? Вся в отца… На самоотдачу не способна, на себе зациклена. Я ведь тоже от ее отца натерпелась, знаешь… Такой человек был… Скажет – как отрубит. Одно слово – генерал. Шаг вправо, шаг влево – расстрел. Я только по его приказам жила, иначе не получалось.

– А Алису он любил?

– Да ты что – не то слово… Боготворил, можно сказать. Она ж все от него взяла, все крошечки подобрала, можно сказать. Балованная отцова дочка. А мне оставалось только одно – на вторых ролях быть… Но я привыкла – что я могла сделать? Когда смиришься с обстоятельствами, примешь их как должное, всегда легче жить. Тем более что я изменить могла? Ничего и не могла… И Алиса такая выросла, ее уже не изменишь. Но ведь и ты ее такой полюбил, правда?

– Да, но… Ведь так жить нельзя, Клара Георгиевна…

– Да отчего же нельзя? Я ж тебе объясняю – просто принять надо то, что есть, что изменить невозможно! Ведь я приняла в свое время свою жизнь, и ничего… Счастлива даже. И тебе тоже скажу, а ты уж сам потом думай… Алису надо принимать такой, какая уж есть, или вовсе не принимать. Переделывать ее бесполезно. А если уж не хочешь принимать… Не можешь…

– То есть… Вы думаете, мне надо уйти?

– Нет. Я этого не сказала. Я хотела сказать, что если любишь – терпи. Потому как если уйдешь – хуже будет. Я знаю, что говорю. Я ведь уходила от своего генерала по молодости, когда Алиса еще не родилась… Потом вернулась. Любила я его, хоть и младше была на двадцать пять лет… Просто поняла, что мне без него еще хуже. И сделала свой выбор. А впрочем, решай сам, я тебе ничего не навязываю. Ты умный… Что тебе мои советы? Решай сам, Филипп, как тебе лучше – терпеть или уходить…

Он ничего не ответил, но посмотрел с благодарностью. Потому что сам испугался своего вопроса. Уйти? Нет, он не может уйти… Как можно уйти от любви, пусть и такой неприкаянной? Нет…

Тем более вскоре произошло чудо – Алиса вдруг изменилась. Успокоилась как-то. Стала покладистой, ласковой. И даже рубашку ему как-то погладила. Сама! Ну это ли не чудо, в самом деле?

Хотя – со стороны смешно выглядит, наверное. Мужик радуется, что жена ему рубашку погладила! Такой повод, умереть не встать! Но что поделаешь, если у него все так? У каждого свои радости в жизни…

А потом радости кончились, снова семейная жизнь покатилась под горку, потому как настроение у Алисы переменилось в одночасье. Снова появились раздраженные нотки в голосе, молчаливая отчужденность. Будто неведомый режиссер ловко руководил этим процессом – сегодня жарко, а завтра холодно. И нельзя было к этой режиссуре привыкнуть – никак… И потому он сорвался в один прекрасный вечер, проговорил с тихим отчаянием:

– Алис… Скажи честно… Ты совсем меня видеть не можешь, да? Я противен тебе? Может, мне лучше уйти? Скажи…

Она подняла на него удивленные глаза, молчала долго. Потом пожала плечами, проговорила равнодушно:

– Как хочешь, Филипп…

– Что значит – как хочешь? Скажи прямо – мне надо уйти?

– Но я же сказала – как хочешь…

– Это не ответ, Алиса. Ты совсем не любишь меня, да? Так и скажи – не люблю!

– Ну что ты от меня хочешь, Фил? Я ведь ничего тебе не обещала, когда выходила за тебя замуж, правда? Ты сам так хотел, это был твой выбор… Ты сам согласился на все…

– Да, согласился. Потому что очень тебя люблю. Но и дальше так жить невозможно! Я не могу так больше… Не могу, не могу!

Последние слова он почти прорыдал в отчаянии, подскочил со стула, быстро вышел в прихожую. Еще и дверью хлопнул, уходя. Хорошо, что в этот момент Клары Георгиевны дома не было. Не видела его в таком состоянии. Потому что стыдно… За самого себя стыдно, ей-богу! В истерику впал, как нервная барышня!

Потом ехал в машине по улицам бесцельно, пытался прийти в себя. Только плохо у него это получалось – будто воздуха не хватало все время и сердце билось неровными толчками. Ну за что ему все это, за что? Почему у всех любовь бывает праздником, а ему она дана наказанием? За что? Такая звонкая пустота внутри, хоть плачь…

Зазвонил телефон, глянул на дисплей – мама. Почувствовала, как ему плохо, наверное. Надо взять себя в руки, поговорить нормально. Спокойным веселым голосом – мол, у меня все окей, зашибись просто. Не станет же он маме жаловаться, что от жены трусливо сбежал!

– Привет, мам! Как ты? Все в порядке?

– Здравствуй, сынок. В порядке, да не совсем… А у тебя как, все хорошо? Ты здоров?

– Да, у меня все хорошо…

– Слава богу. Просто на меня вдруг накатила тревога за тебя. Такая сильная тревога, что плохо стало. Сама не понимаю – заболела, что ли?

– А что у тебя болит?

– Да вроде как сердце прихватило… И лекарств никаких дома нет… Ты же знаешь, я не люблю болеть, никаких таблеток дома не держу.

– Я сейчас приеду, мам! И «Скорую» вызову!

– Да не надо «Скорую»… Ко мне соседка пришла, она медсестра… Наденька из сто пятнадцатой квартиры, ты ее знаешь. Капельницу мне поставила. Вот и лежу, в потолок смотрю. А у тебя точно все в порядке, Филипп? Ты меня не обманываешь?

– Нет, что ты… Я сейчас приеду, мам… Через пятнадцать минут буду. Ты сможешь мне дверь открыть? Хотя не надо, я сам открою, у меня в бардачке ключи от квартиры есть, кажется… Сейчас гляну… Да, есть ключи, мам! Я сейчас, я быстро!

Нажал на кнопку отбоя, почувствовал, что все прежние рефлексии как рукой сняло. Мама больна, а он тут расплакался сам себе – не любят его, надо же! Будто других проблем в жизни нет, кроме любви! Да кака така любовь, будь она неладна трижды…

По дороге заскочил в супермаркет, накупил продуктов. Еще и в аптеку зашел, попросил что-нибудь сердечное. Аптекарша пыталась его вразумить – что, мол, конкретно вам надо? Не получив вразумительного ответа, рассердилась и потребовала рецепт, еще и отчитала за легкомыслие – мол, к врачу сначала сходите!

Ладно, бог с ней, с аптекаршей. Тем более она права. Это он сейчас в панике, за мать испугался. Завтра же отвезет ее к врачу…

Ворвался в квартиру, бросил пакеты с продуктами в прихожей, зашел в гостиную. Мама лежала на диване под капельницей, смотрела на него испуганно:

– Чего ты, Филипп? На тебе лица нет… Успокойся, я ж не помираю, просто сердце немного прихватило. В моем возрасте это нормально, утром уже на ноги встану. Зря я тебе позвонила…

– Да как это зря, мам! Ты что! Завтра же отвезу тебя в больницу, поняла? У меня клиент есть бывший, он кардиолог… Я сейчас ему позвоню…

– Не надо никому звонить, Филипп. Оставь. Я сама справлюсь. Лучше скажи – что у тебя случилось? Ты же весь на последнем нерве держишься! Я все вижу, меня не обманешь!

– Да ничего не случилось, что ты…

– Опять из-за Алисы своей страдаешь, да? Все еще ждешь, когда она тебя любить начнет? Напитается твоей любовью по самую маковку и своею откликнется? В чудеса веришь?

– Не надо, мам… Ну что ты – по больному месту…

– Так оно и будет болеть, пока его к чертовой матери ножом не вырежешь. Но разве ты сможешь так? Ведь не сможешь… Так и будешь страдать… Думаешь, мне легко на все это смотреть, да? Материнское сердце – оно такое, все чувствует, на все откликается… Только не подумай сейчас, что я тебя в чем-то обвиняю, ради бога! Мол, из-за тебя заболела! Нет, нет… Или что я в твою личную жизнь вмешиваюсь…

– Да я и не думаю, мам. Ты у меня женщина деликатная, я знаю.

– Да будь она неладна, эта самая деликатность… Знаешь, как я себя ругала, что не отговорила тебя от этой женитьбы? Видно же было, что Алиса тебя не любит…

– Я ее люблю, мам. Очень люблю.

– Ну да, ну да… Только счастья тебе от этой любви – на грошик медный. Вон, сам на себя уже не похож…

– Да все нормально, мам. Просто я очень устаю… Дни такие тяжелые выдались, клиентов много…

– Ну, мне-то сказки про усталость не рассказывай! Просто признайся самому себе, что сил не хватает сделать решительный шаг! Смелости не хватает!

– Ты о чем, мам?

– А сам не понимаешь, о чем? Уходи от Алисы, Филипп. Ведь все очень просто на самом деле – нужно взять и уйти. Это кажется только, что небо на землю упадет и она разверзнется – поверь, ничего такого не будет! Ну, перестрадаешь пару месяцев, побесишься… А потом все пройдет. Уходи, Филипп! Так нельзя жить, пойми! Чего ты мазохизмом занимаешься, сам себя плетьми сечешь? Зачем?

– Нет, мам, все не так… Не так… Я же знаю, что не смогу без нее. Я просто знаю, и все. Это мой крест, наверное…

– Ой, умоляю тебя, сын… Не говори красиво! Ты сам разрисовал красивостями свое незавидное положение, только и всего! В конце концов… Ты мужик или кто? Где твоя гордость, скажи?

– Да если бы все было так просто, мам… Если бы можно было перешагнуть и спокойно идти дальше! Ведь я знаю, что не получится так. Если уйду, мне еще хуже будет, я знаю. Не смогу я без Алисы, не смогу…

– Сможешь! Что такое – не смогу? Она что, кислородная подушка? Если отнимут – умрешь?

Он замолчал, удивившись такому сравнению. Потом усмехнулся горько, проговорил тихо:

– Да, ты это хорошо сейчас сказала… Именно так – кислородная подушка… Если долго ее не вижу – с ума схожу… Может, я и впрямь немного не в себе, а? Иногда и сам об этом задумываюсь!

– И в самом деле – почему бы тебе к хорошему психиатру не сходить? Ну что это за любовь такая, похожая на психическое отклонение? А если не к психиатру, то, может, бабу хорошую найти? Чтобы понять – на Алисе свет клином не сошелся?

– Уже, мам…

– Что уже? У тебя кто-то есть, да?

– Есть, мам. Есть. Но рассказывать я тебе ничего не буду. Некомильфо как-то, согласись.

– Ну и не надо… Зачем мне твои интимные подробности? Хорошая хоть она?

– Хорошая. Во всех смыслах. Очень хорошая.

– Ну и…

– И ничего, мам. Только чувства вины прибавилось. И перед Алисой, и перед ней…

– Ну, допустим, Алиса твоя сама виновата. Так ей и надо. Видели очи, що купували[3].

– Ну все, мам… Я не хочу это обсуждать. Зря я тебе сказал, наверное… Не надо было!

Возникла неловкая пауза, и мама молчала, огорченная его холодным ответом. Он первым не выдержал этой паузы, протянул руку, сжал ее холодные пальцы:

– Не обижайся на меня, ладно?

– Ну что ты, сынок… Какие обиды, бог с тобой. Живи как знаешь. Да я бы вообще никаких вопросов тебе не задавала, если бы видела, что ты счастлив. Но нет у тебя счастья, к сожалению. Этого сожаления мое сердце и не выдерживает. Вот когда сам будешь отцом, поймешь меня… Хотя и эта перспектива тебе, похоже, не светит.

– Ну почему? Алиса хочет детей… Но, говорит, пока к ним не готова.

– Хм… Хороший крючок придумала, конечно… Хочу, но пока не готова… Мол, сиди рядом и жди, когда я захочу! Так получается, что ли?

– Мам, давай мы больше не будем об этом, ладно? Кстати, я же тебе продуктов привез, пойду, в холодильник все запихну…

– Это хорошо, молодец. Я давно за продуктами не выбиралась, не люблю магазины. Спасибо, сынок.

Он быстро поднялся из кресла, ушел на кухню, будто сбегал. Долго возился с продуктами, потом сделал для матери чаю, вошел в гостиную с подносом в руках.

Мама улыбнулась, проговорила чуть виновато:

– Ты прости меня, сын… Получилось, я-таки влезаю в твою личную жизнь, прости. Больше не буду. Ты иди, я спать очень хочу… Сейчас Наденька придет, капельницу уберет. Я спать буду… Утром позвоню тебе, отчитаюсь о самочувствии. Не бойся, не умру, обещаю. А вот и Наденька идет… Я ей свои ключи дала… Иди, Филипп, иди… До завтра…

Был поздний уже вечер, в городе зажглись фонари, красиво освещая полные осенним золотом улицы. Странно, но на душе у него после разговора с мамой стало чуть легче. Глянул на дисплей телефона… Ни одного вызова от Алисы не было. Зато от Кати – целых три… Может, у нее что-то случилось? Никогда в такое позднее время не звонила… Деликатничала. Ведь он дома может быть, с семьей…

Тут же кликнул ее номер, спросил деловито:

– Катюш… Что-то случилось, да? Ты звонила…

– Нет, ничего не случилось. Если не считать того, что я очень соскучилась. Так сильно хочу тебя видеть – с ума схожу… Я не выдержу никакой паузы, Филипп, просто не выдержу! Мне так плохо без тебя, Филипп! Так плохо…

Он услышал слезные нотки в ее голосе, проговорил быстро:

– Я приеду, Кать! Я быстро…

– Правда? Ты приедешь? А когда?

– Я уже к тебе еду.

– Ой… Но у меня же мама дома… Я не думала, что ты так быстро решишь приехать. Это ведь ничего, что мама дома? Она давно хочет с тобой познакомиться… Ты не бойся ее, ладно?

– Хорошо, не буду бояться, – легко рассмеялся он. – Я еду, Кать, еду… До встречи!

* * *

Хорошо, что дорога до Синегорска неблизкая. Можно ехать и думать, думать… Хотя ничего хорошего в этих думах нет, одно сплошное самоистязание. И составление обвинительного заключения для самого себя. И приговор – тоже себе. Трус. Неврастеник. Тряпка. Подлец. Сволочь. Кто еще там… Обманщик. Изменщик. Предатель. Недомужик. Заяц, прыгающий от бабы к бабе.

Наверное, мама все же права – нельзя так больше жить. Надо выбрать что-то одно – когда сам любишь безответно или когда тебя любят, тоже безответно. Наверное, второй вариант легче. Удобнее. Даже честнее в чем-то.

А что? Взять и объявить Алисе – решил развестись, мол. Отпускаю тебя. Не буду больше надоедать своей любовью. Ухожу к женщине, которая любит меня. Интересно, как она это заявление воспримет? Пожмет плечами и скажет – «ради бога, делай что хочешь»? «Мне все равно»?

Зато Катя! Катя как счастлива будет! Разве это мало – сделать хорошую женщину счастливой? Перевезти ее из Синегорска, купить дом, детей родить… Приходить с работы домой и знать, что тебя заждались, что выйдут навстречу, сияя счастливой улыбкой.

Да, хорошо, если представить… А с другой стороны – он же себя знает, знает! Будет жить в этой счастливой картинке умом, а сердце все равно мучиться и болеть будет – как там Алиса… Кто с ней рядом сейчас, кто ночами ее обнимает… Да он от ревности с ума сойдет, страдать будет! И Катя это поймет, и тоже будет страдать.

Есть еще вариант, конечно. Совсем одному остаться. И ждать, когда эта любовь-боль отпустит. И не бегать за Катиным теплом, не давать ей напрасных надежд. Да, это выход, пожалуй…

Тогда зачем он сейчас едет к Кате? Может, повернуть обратно прямо сейчас?

Но ведь она ждет… И он вроде как несет ответственность за это ожидание. Поздно, поздно назад поворачивать. Лучше уж дальше составлять самому себе обвинительное заключение и приговор выносить – трус, неврастеник, тряпка, недомужик… Как там еще? Да не важно… Тем более, если так продолжать будешь над собой издеваться, наверняка превратишься в давешнего клиента… В того самого Павла Петровича Подрыгаева, у которого любовь к жене переросла в крайнюю ненависть и сожрала его бедную психику. Наверное, у этого Павла Петровича Подрыгаева спасительного островка не было. А у него Катя есть… Катя, которая всегда ждет…

Не заметил, как показались вдали холмы Синегорска, и вот уже мост переехал, внизу речка, совсем обмелевшая. Еще минут десять дороги осталось. И Катя откроет ему дверь, и будет сиять глазами от радости. А потом они любовью займутся. Нет, не потом, а сразу!

Хотя нет… Катя ведь говорила, что у нее мама дома. А может, мама проявила тактичность и ушла уже? Хорошо бы…

Катя открыла ему дверь – глаза и впрямь сияли голубыми озерцами. Он перешагнул порог, обнял ее, хотел поцеловать, но она прошептала испуганно:

– Потом, Филипп, потом… Я ж тебе говорила – мама сегодня дома…

Тут же в прихожей появилась рослая дородная женщина, глянула на него с пристрастием. Так, будто рентгеновскими лучами пронзила, и все это с насмешливой улыбкой, хотя и вполне доброжелательной.

– Доброго здоровья, мил человек… Что ж, давай будем знакомиться! Давно хотела, да дочка мне все не дозволяла. Я, стало быть, Галина Никитична, Катина мама. А ты, стало быть, Филипп. Как тебя лучше называть-то? Филей, что ли?

– Он не Филя. Он Филипп, мама… – с тихой опаской поправила Катя и встала к нему спиной, будто загораживая от материнской насмешливости.

– Ну, Филипп так Филипп… Мне без разницы. Главное, чтобы тебя, дочка, не обижал. А то, знаешь, всякое бывает…

– Он меня не обижает, мам. Он хороший. Ты же помнишь, как он меня в суде защищал!

– Да помню, помню… Что есть, то есть, спорить не буду. Значит, хороший, говоришь?

– Да, очень…

– Ишь, защитница! – неожиданно подмигнула ему Галина Никитична. – Ну ладно, что ж… Да ты проходи, Филипп, проходи! Катюха вон для тебя стол накрыла, расстаралась! Еще и выпроводить меня пыталась, намеками вся изошла – мол, мешаешь моей свиданке… Да только я не поддалась, уж больно поглядеть хотелось, что это за Филипп такой. Нет, я помню, конечно, как ты ее защищал, но в суде ведь ничего не поймешь от волнения! Человека толком не разглядишь! А ты вон какой молодец оказался, защитничек… Всю девку мне высушил… Вон, даже ночью с телефоном не расстается, в руке его держит – вдруг Филипп позвонит, а я не услышу?

– Мам, ну зачем ты! Не надо… – с тихой сердитой досадой проговорила Катя.

– А что я такого сказала? Ничего и не сказала, одну только правду! Он и без этого знает, что ты по нему сохнешь! Ведь знаешь, милок?

– Мам, перестань! Идемте лучше к столу! Все остыло уже, наверное! – снова с досадой перебила ее Катя.

Галина Никитична вздохнула тяжело, повернулась, ушла в комнату. Катя быстро приникла к нему, обняла, шепнула в ухо:

– Не обижайся на нее, ладно? Она у меня такая… Что думает, то и говорит… Но зато она очень добрая. Не обижайся.

– Ну что ты, Катюш… С чего бы мне обижаться?

– Да мало ли что она еще скажет… Всякое может быть… Иди, руки мой…

Когда он зашел в гостиную, Катина мать уже сидела за столом. Указала ему место рядом с собой приветливым жестом:

– Садись… И не злись на меня, я женщина простая. Я за свою дочку душой болею, как всякая мать. Да и давно нам с тобой надо бы познакомиться, мы ж теперь не чужие! Хотя, если честно, не нравится мне все это… Свиданки ваши… Ой, как не нравится! Да ты садись, чего стоишь-то! Не бойся, я не кусаюсь!

Он сел за стол, и Катя села рядом с ним, недовольно взглянув на мать. Было заметно, что она сильно нервничает. Боится, бедная, что мамка опять чего-нибудь учудит. А мама тем временем продолжила в том же духе:

– Ты ведь женатый, правильно?

– Да. Я женат. Скрывать не буду.

– Ну, еще бы ты скрывал… Это ж понятно, что женатый. Стало быть, жене с моей Катькой изменяешь, да?

– Ма-а-м… – тихо простонала Катя, сжимая под столом его пальцы. – Перестань, мам…

– Да что ты меня все время одергиваешь? Что я такого спросила ужасного? Все перестань да перестань! Дай мне с человеком поговорить нормально! Не бойся, не съем я твоего Филиппа! – вдруг рассердилась Галина Никитична, хлопнув ладонью по столу.

И, повернув к нему голову, проговорила задумчиво:

– Женатый, значит… Понятно… Да только знай, мил человек… Если бы моя Катька по тебе не сохла, я бы тебя и близко к ее порогу не подпустила. Она у меня приличная девка, между прочим. С женатыми мужиками сроду не валандалась. Не знаю, как ее так угораздило в тебя влюбиться… Да так, что и свету белого без тебя не видит… И ничем эту любовь не перешибешь, заразу! Уперлась Катька, и все! Мне аж страшно иногда за нее делается… Но ты, милок, знай одно. Если обидишь чем мою Катьку – убью. У меня рука в злобе тяжелая, я тебя заранее предупреждаю. Понял меня, нет?

– Понял, Галина Никитична. Понял.

– Ну, вот так-то лучше будет… Ладно, не буду вам больше глаза мозолить, уж вижу, что поднадоела. И Катька копытом бьет… Пойду я, ладно. Не глупая, понимаю, что к чему. Милуйтесь, коли приехал…

Галина Никитична тяжело поднялась из-за стола, вздохнула, махнула в сторону Кати рукой:

– Не провожай меня, сама дверь закрою…

Глянув на него, улыбнулась грустно:

– Пока, мил человек… И помни, что я тебе сказала. Если обидишь – убью. И я не шучу, поверь. Женщина я нервная, рука у меня тяжелая. Разозлюсь – никто не удержит.

Ему ничего не оставалось, как улыбнуться да склонить слегка голову – согласен, мол. Услышал. Поверил. Испугался.

Галина Никитична произнесла напоследок:

– Вот так-то вот!

И вышла из комнаты, гордо подняв голову. Вскоре они услышали, как в прихожей хлопнула дверь. Катя вздрогнула, проговорила тихо:

– Да ты не слушай ее, Филипп… На самом деле она добрая, мухи не обидит. Просто меня очень любит… Потому и разыграла перед тобой грозную воительницу. А на самом деле вовсе не такая… Не бойся ее, ладно?

– Постараюсь… – со смехом произнес он, обнимая Катю за плечи. – Да и когда мне бояться, скажи? У меня голова совсем другими мыслями занята… Ты в моих руках сейчас, обнимаю тебя, и мне так хорошо…

– Правда? Тебе правда со мной хорошо?

– Конечно, Катюш. А если ты мне не веришь, я тебе сейчас покажу… Ух, что я с тобой сделаю сейчас, берегись!

Катя засмеялась счастливо, понарошку от него отбиваясь, и даже подскочила со стула, пытаясь убежать, и они сами не заметили, как оказались в Катиной спаленке, и куда-то в один миг исчезла одежда, и жадность объятий была ненасытной, как всегда.

В какой-то момент он будто пришел в себя, глянул в ее запрокинутое лицо, отрешенное, полное счастливо переживаемого наслаждения и страсти, и вмиг представил себе другое лицо… Алисино. Никогда, никогда не видел он у Алисы такого выражения лица. Такого отрешенного. Такого до безобразия счастливо-страстного. Никогда…

Но ведь это не Алиса, в конце концов! Это Катя! Как он может себе позволить сравнение – в такой момент? И досаду эту позволить… И даже не досаду, а обиду. Ах, мол, его любит не та женщина, которую он сам хочет! А вот если бы та… Вот тогда бы…

Как Агафья Тихоновна, ей-богу. Как там она говорила? «Вот если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча…»[4]

В общем, всю обедню себе испортил. Так и хотелось пробурчать с досады – сам ты Балтазар Балтазарыч, дурак… Хорошо хоть Катя ничего не поняла, ничего не заметила. Приникла к нему после бурного секса, дышала прерывисто. И вдруг произнесла тихо:

– Я ребенка от тебя хочу, Филипп… Очень хочу…

Он невольно напрягся, ничего не ответил. Растерялся, не знал, что сказать. Да и не ждала Катя от него ничего, сама заговорила горячо и торопливо:

– Нет, ты не думай, я не потому… То есть не для того, чтобы тебя к себе привязать… Я просто хочу, чтобы у меня был ребенок. От тебя. Имею я право хотеть ребенка, скажи?

– Но Кать… Ты же понимаешь, я…

– Да, я все понимаю прекрасно! И еще раз тебе говорю – это я так решила. Это я так хочу. К тебе – никаких претензий. Я, только я так решила… Хочу ребенка! И лучше девочку… Дочку… И чтобы она была на тебя похожа… Такая же умная и красивая!

– Но Катюш… Такие вопросы решают всегда вдвоем, согласись…

– Да. Решают вдвоем. Но у нас не тот случай. Сейчас я решаю одна, сейчас я просто тебя прошу… Вернее, ставлю в известность…

– Даже так? – осторожно спросил он, приподнимая голову от подушки.

– Да нет, ты не понял… – засмеялась она чуть снисходительно. – Я пока не беременна, не волнуйся заранее. Хотя… Кто его знает? Посмотрим… Если это случится сегодняшней ночью, я буду счастлива. А ты бы хотел ребенка, Филипп? Ну… вообще, в принципе?

– Не знаю… Ты меня врасплох застала своим вопросом, Катюш.

– Понимаю, что ж… Только не говори, что тебе уже пора, ладно? Что утром тебя срочные дела ждут… Тебе ведь сейчас хочется испугаться и сбежать, правда?

– Нет, что ты… С чего ты взяла?

На самом деле Катя была права – все было именно так. Был такой первый порыв – очень ему хотелось испугаться и сбежать. Но ведь не признаешься же в этом вот так, в лоб! Не заслуживает Катя того, чтобы он ее обижал. И без того уже обижает невольно.

– Значит, на всю ночь останешься, да?

– Останусь, Катюш. Мне с тобой так хорошо…

– А сейчас будет еще лучше! – многообещающе промурлыкала Катя, медленно проводя ладонью по его груди, потом так же медленно ладонь ее заскользила вниз, и вскоре его будто волной снесло, цунами! Не было больше никаких проблем и страданий, не было несчастной любви к Алисе, не было этих унизительных заячьих прыжков от одной женщины к другой… Было одно только ощущение счастливого полета, отрешения от всего. И еще мысль была легкая, зацепившаяся за краешек сознания – вот так и надо жить… Легко и в полете. С той женщиной, которая дарит этот полет. Какого еще рожна ему надо? Вот же она, рядом… Любящая, страстная, желающая родить от него ребенка. Та женщина, которая будет встречать его на пороге дома, сияя глазами и распахнув объятия.

И снова пришла трезвая мысль – дался ему этот порог дома, дались ему эти сияющие глаза да объятия! Что он повторяет это все про себя каждый раз, как молитву? Дело ведь не в этом… А в том, что действительно нужно менять свою жизнь. В которой может и не быть порога дома и сияющих глаз. А будет обыденность, но уже трезвая обыденность. Может, без любви, но и без лишних страданий.

Да, да, надо решать… Прямо сейчас взять и решить, разрубить гордиев узел, который сам себе и связал! И жить дальше. Сколько же можно – на черновик? Вернее, начать жить в любви… Пусть в Катиной любви, но он примет эту любовь в себя, взрастит ее в себе и взлелеет, и она станет его собственной. Он отогреется, наконец, он будет жить…

Так и заснул на этой мысли, и сон снился хороший, легкий, невесомый. И не сон даже, а непонятное состояние – будто колокольчик все время звенит. И так хорошо было…

Проснулся – Кати рядом нет. Наверное, уже позднее утро. В телефон бы глянуть, но так не хочется, черт возьми! Да и нет его рядом… Похоже, он его в прихожей оставил, в кармане пиджака. И ладно, и пусть… Так хочется еще побыть в этой беззаботности, в этих правильных легких мыслях. Еще и запахи в приоткрытую дверь такие аппетитные прилетают! Что это? Вроде пирогами пахнет… Неужели Катя поднялась спозаранку да метнулась для него пироги печь? О господи… Ну как тут не размякнешь от такого внимания?

Да, а кстати… Катя ведь что-то такое сказала ему ночью… Такое, что его вроде как испугало. Ну да, ну да, про ребенка она говорила…

И что? Действительно, надо испугаться? Да ну… Не будет он ничего бояться. Может, как раз это ему и нужно – ребенок. И все само собой решится тогда. И никаких сомнений уже не будет.

Да, пусть будет ребенок… Интересно, он это «да, пусть» проговорил ночью или нет? Кажется, нет. Лепетал что-то испуганное-невразумительное. А кто в его женатом положении лепетать бы не стал, а? Пусть бросит в него камень, если не так…

Но ведь можно прямо сейчас Кате сказать… В конце концов, он мужик или кто?

Поднялся с кровати, натянул брюки, рубашку. Не голышом же такие разговоры вести! Вышел на кухню…

И встал в дверях, как соляной столб. Не было на кухне Кати, а была ее мама. Как ее там… Галина Никитична. Это она, стало быть, пироги печет. Руки по локоть в муке, лицо раскрасневшееся. И ничего больше не придумал, как спросить растерянно:

– А где Катя? Я думал…

– Доброе утро, зятек! Как говорится, вы нас не ждали, а мы приперлися! – легким смешком проговорила Галина Никитична, глянув на него хитренько. – Уж не обессудь, решила с утра пирогов тебе напечь. Считай, это знак моего к тебе расположения, дорогой зятек! А Катька, вон, в ванной плещется… Сейчас выйдет уже, наверное… Да ты заходи, заходи, чего в дверях стоишь!

Катя и впрямь через минуту появилась на кухне, лицо у нее было слегка досадливое, слегка виноватое. Тоже не ждала маму так рано, наверное.

– Да я сейчас уйду, уйду, не переживайте! Не стану мешать… – деловито проговорила Галина Никитична, коротко глянув им в лица. – Вот пирог с мясом из духовки выну, да вместо него сладкий пирог приставлю… Катька, не забудь про сладкий пирог-то, смотри, чтоб не подгорел!

– Мама, ну зачем… Столько хлопот… Я бы и сама… – тихо проговорила Катя, садясь за стол.

– Да когда тебе самой-то? Ладно уж… От меня не убудет. А вы давайте завтракайте с удовольствием! Не стесняйся, зятек, угощайся! Я по пирогам та еще мастерица… Попробуешь – потом за уши не оттянешь! И Катька у меня тоже пироги печь умеет, конечно, но до меня ей далеко!

– Спасибо, Галина Никитична… Спасибо… – проговорил он с неловкой улыбкой.

– Да ты сначала попробуй, а потом уж благодари… Да и не надо мне благодарностей-то… Просто Катьку мою не обижай, вот и все, что мне надо…

– Мам, ты опять! – с досадой произнесла Катя, нахмурившись.

– Да все, все, ухожу я… Не сердись на меня, Катька. Вот будешь сама матерью, тогда поймешь, каково это… Когда знаешь, что все неправильно у дочки складывается, нехорошо, а сделать все равно ничего не можешь! Ладно, оставайтесь тут… Завтракайте…

Галина Никитична так стремительно подалась из кухни в прихожую, что они и опомниться не успели. Когда за ней захлопнулась дверь, Катя проговорила тихо:

– Заплакала, потому и заторопилась… Не хотела, чтобы ты ее слезы видел. Она у меня такая… Вроде и сильная женщина, а слеза близко. Ты не сердись на нее, ладно?

– Да почему я должен сердиться, что ты? Галина Никитична старалась, пироги мне пекла… За что сердиться, Кать?

– Ну… Что она тебя зятем называет… Вроде как бесцеремонно звучит… Да ты ешь, ешь, пироги у мамы и в самом деле отменные! Давай я тебе чаю налью… Ты правда не сердишься, да?

– Правда. Я не сержусь.

– А почему тогда хмурый такой? Тебе уже ехать пора, да?

– Нет… Нет, не пора. Не хочу никуда ехать. Хочу сидеть с тобой на кухне и есть мамины пироги.

Катя засмеялась счастливо, но в ту же минуту осеклась, спросила чуть настороженно:

– И что, в самом деле не торопишься? И будешь со мной целый день?

– Да. Проведем этот день вместе, Катюш.

– Ой… Ой, правда? Ой, а тогда давай погуляем, а? Вместе… Мы ведь даже ни разу с тобой не гуляли! Просто пойдем по улице вместе… Рядом… Ой, как здорово, Филипп!

– Конечно, Катюш. Обязательно погуляем! А какой пирог вкусный, м-м-м…

– Ой, а сладкий пирог еще вкуснее! Он со свежими ягодами! Скоро уже подоспеет… У нас с мамой дачка есть, мы много ягод на зиму морозим. Потом пироги печем… Я как-нибудь покажу тебе нашу дачку! Хочешь?

– Хочу. Я все хочу, Кать.

Катя встала, чтобы пойти к плите, но он остановил ее, сгреб в охапку. Она отбивалась, но не сильно, лепетала с коротким смехом:

– Ну погоди… Ну что ты делаешь, Филипп? Куда ты меня тащишь? Дай я хоть плиту выключу… И вообще, мы же гулять хотели… Ты обещал…

– Да, погуляем… Потом, Катюш, потом… Потом…

Получилось, что выбрались погулять только ближе к обеду. И день был солнечным, как по заказу. Ох, уж эти денечки золотой осени, как вы сентиментальны и романтичны! И запахи сырой земли, и щедрые краски увядания, и воздух особенный, вкусный, прозрачный. Будто размякла природа, прощаясь с летом и цветом, а до зимы еще далеко…

– Пойдем на липовую аллею, там сейчас очень красиво! – Катя потянула его за локоть, и он двинулся за ней безропотно.

Только потом понял, что эта самая липовая аллея – главный променад в городке. И что Катя неспроста его туда повела. Она его вроде как демонстрирует, народу показывает. Все время здоровается с кем-то, и слегка торжествующая нотка звучит в этом «здрассть», и норовит взять под руку по-хозяйски. Странно, но ему это даже нравилось… Вызывало умиление. И шел бы себе по липовой аллее, и шел…

Но зачем-то взял и включил телефон. И увидел там кучу вызовов. И от Алисы тоже… И не успел ничего сообразить, как телефон зазвонил нетерпеливо, высветив на дисплее имя «Аглая». Да чтоб тебя, дорогая моя секретарша…

– Да, Аглая, слушаю!

– Филипп Аркадьевич, вы где? С вами все в порядке?

– Да, Аглая. Со мной все в порядке. Все хорошо.

– А почему тогда телефон отключили?

– А я обязан на этот вопрос отвечать?

– Нет, конечно… Извините… Просто у нас тут форс-мажор… Лидия Константиновна заболела, у нее гипертонический криз. В арбитраж идти некому. Сережа в судебном заседании, Лева в командировке… Что делать, Филипп Аркадьевич?

– Понятно… На сколько слушание в арбитраже назначено?

– На пятнадцать тридцать…

– Хорошо. Я успею. Подготовь мне все материалы.

– Да. Сделаю, Филипп Аркадьевич.

– Давай…

Нажал на кнопку отбоя, чертыхнулся тихонько с досады. А что делать? Никуда от забот не денешься…

– Тебе ехать надо, Филипп? – печально спросила Катя.

– Да, Катюш… Придется нам в другой раз погулять. Не обижайся.

– Нет, что ты… Я вовсе не обижаюсь. Надо так надо. Я ж понимаю…

Он видел, что она огорчилась, и очень сильно, только что не заплакала. Но быстро взяла себя в руки, улыбнулась, проговорила быстро:

– Ну же, идем! Ты же торопишься… Хорошо, что мы недалеко от дома ушли… Тем более я тебя сейчас коротким путем проведу, так быстрее будет!

Пошли быстро в обратную сторону, и Катя запыхалась немножко, и потому голос ее прозвучал отрывисто-требовательно:

– Когда ты еще приедешь, Филипп? Когда тебя ждать?

– Не знаю, Катюш. Дел очень много. Так некстати сотрудница заболела…

– Да, я понимаю. Конечно. Но все же… Когда тебя ждать, Филипп?

– Я позвоню, Катюш… Я обязательно тебе позвоню… Не скучай, ладно?

– Я буду скучать. И ждать тебя буду.

Когда он садился в машину, Катя проговорила заботливо:

– Только ты не гони, ладно? Ты все успеешь, Филипп. Не гони…

И перекрестила его быстрым жестом. И глаза у нее такие при этом были… Скорбные, печальные, со слезой. Будто навсегда с ним прощалась…

* * *

Освободился он только поздним вечером. Пришлось еще навестить приболевшую Лидию Константиновну, которую очень ценил как специалиста по арбитражному процессу. Когда-то она была арбитражным судьей, и опыт рассмотрения дел был у нее колоссальный, да и кое-какие связи остались, что было немаловажно. Правда, здоровье у Лидии Константиновны было не ахти, возраст сказывался, но она не сдавалась. И сейчас, увидев его в дверях, заговорила быстро и виновато:

– Ой, Филипп, прости, подвела я тебя… Не поверишь, утром так голова закружилась, что до туалета боялась дойти – упаду… Кто вместо меня сегодня на рассмотрение ходил? Сережа? Лева?

– Нет, Сережа в процессе был в Первомайском суде, а Лева в командировке. Я ходил в арбитраж, Лидия Константиновна.

– И как?

– Да никак, в общем… Другая сторона не явилась, перенесли рассмотрение на двадцатое.

– А, ну это хорошо… К двадцатому я уже оклемаюсь. Да ты проходи, проходи, Филипп! Только прости, у меня не убрано, гостей не ждала… А может, чаю попьем, хочешь?

– Можно и чаю… Я вот тут продукты вам привез… Не знаю, что вы любите, брал в супермаркете все, что под руку попадет. Курицу, колбасу, сыр… Вот фрукты еще…

– Ой, спасибо, мой дорогой! – расчувствовалась Лидия Константиновна, принимая от него пакеты. – Какой ты славный, однако! Заботливый… Прям завидую твоей матушке – такого сына вырастила… И жене твоей завидую… Как у тебя, все хорошо в семейной жизни? Теща не слишком командует?

– Нет, что вы… Вполне себе приличная у меня теща… Командует, но в меру.

– А ты как хотел? Все-таки генеральская жена! Она на своей территории находится. Ты для нее человек пришлый. Как говорили раньше – примак.

– Хм… Хорошее слово. Приемный, значит. Приемыш…

– Как-то ты очень грустно сказал это сейчас… И вообще… Смотрю, ты в последнее время замкнутый стал. Глаза будто загнанные. Раньше не был таким…

– Не знаю. По-моему, я всегда одинаковый.

– Да не скажи… Есть, есть у тебя проблема, да только я приставать с расспросами больше не буду, вижу, что тебе неприятно. И эта проблема личной жизни касается. Я только тебе один совет дам, мой дорогой… Проблему в личной жизни надо одним махом разрубать, не думая и не сомневаясь. Иначе затянет в омут – не выберешься. Рефлексии еще никому не помогли, от них только инфаркт можно заработать, ничего более. А ты человек интеллигентный, нерешительный. Потому надо иногда хорошую злость в себе включать. Напролом идти, напролом…

– Я вас понял, Лидия Константиновна. Учту ваш совет. Спасибо.

– Ну, то-то… Так чай будешь или нет?

– Нет, пожалуй. Пойду я. Вы звоните, если что-нибудь нужно будет, не стесняйтесь. Может, лекарства какие…

– Нет, у меня все есть, Филипп. Спасибо тебе за заботу.

– Вам спасибо…

– А мне-то за что?

– За то, что хорошие советы даете. Правильные.

– Да ну… Советы всегда легко давать, это ж ничего не стоит. Как говорится, чужую беду руками разведу. Ты умный, Филипп, ты сам со всеми проблемами справишься. Другое дело, что уж слишком покладистый да совестливый, духу тебе может не хватить… Всем в этой жизни угодить невозможно, помни это. Все равно кто-то обиженным останется. И на двух стульях усидеть невозможно, потому что и сам не заметишь, как сядешь посередине и упадешь. А потом вставать ой как трудно…

Лидия Константиновна вздохнула грустно и задумалась, будто вспоминала о чем-то своем. Потом вдруг спохватилась, махнула рукой:

– Опять я не в свое дело лезу, прости… Разболталась что-то не в меру. Сама удивляюсь, чего я к старости такая болтливая стала? Еще и учить тебя взялась… Чему я тебя могу учить? Как говорится, если бы молодость знала, если бы старость могла… Ладно, не буду тебя задерживать, Филипп. Иди, если торопишься.

– До свидания, Лидия Константиновна. Выздоравливайте.

– Постараюсь, дорогой… К двадцатому точно буду в строю! Обещаю!

Сев в машину, он усмехнулся грустно. Да уж, советы давать легко, если это твоей жизни не касается. И вообще… Неужели так плохи его дела, что и сотрудники о них все знают? Но откуда? Он же никогда никому…

Нет-нет, никто ничего не знает. А Лидия Константиновна – очень проницательная особа, она тоже ничего не знает о нем, просто чувствует его настроение. Помнится, она и на Алису смотрела настороженно, когда с ней знакомилась. Наверняка свои выводы сделала. Вроде того – ну и жену ты себе нашел… Снежная королева, а не жена. Не улыбнется лишний раз, приветливостью не удостоит.

Да, кстати, как она там… Он ведь так и не позвонил ей ни разу, как из дому сбежал. Да и не должен был – они ж вроде как поссорились! И не то слово – поссорились… Как она ему сказала тогда? Мол, сам виноват, я тебе ничего не обещала? Любишь – люби себе на здоровье, я тут при чем? Господи, да другой бы мужик сразу ушел после таких слов, дверью изо всех сил бахнув. И не вернулся бы ни за что. А он… А он сидит и волнуется – как она там… Ведь звонила, а он не ответил…

А вдруг что-то случилось без него? Вдруг у Клары Георгиевны опять приступ? Или с Алисой что-нибудь ужасное произошло?

Надо ехать домой. Хватит рефлексиями заниматься, как только что сказала Лидия Константиновна. Приехать и поставить вопрос ребром – если не нужен тебе, прямо сейчас вещи соберу и уйду. И все. И точка. И точка!

Поднявшись на свой этаж, почему-то не решился открыть дверь своим ключом. Будто уже был чужой. Нажал на кнопку звонка. Ему открыла Алиса, отступила молча в прихожую. Так и стояла молча, пока он снимал ботинки, понуро глядела себе под ноги, сплетя по-бабьи руки под грудью. Потом вздохнула прерывисто, ушла в спальню…

Что это с ней? Даже слова не сказала. И вздох этот прерывистый… Плакала, что ли? Да ну, быть этого не может! Чтобы Алиса, и плакала!

Пожал плечами, пошел следом, спросил чуть небрежно:

– Что это с тобой? Странная какая-то…

– Я странная? А что во мне странного, интересно? Ты дома не ночевал, не позвонил даже, не сказал, где ты… А вдруг с тобой что-то случилось? Что я должна была думать? И я после этого странная, да? Что за эпатаж, Филипп, объясни?

Голос ее был тихим и встревоженным, даже немного с хрипотцой, будто и впрямь плакала недавно. И лицо немного опухшее, непривычно бледное. Потому и спросил по-дурацки, с явной насмешливостью:

– Неужели ты волновалась обо мне, Алиса?

– Да, представь себе! Я волновалась! И даже очень! И мама тоже волновалась…

– Ну, что Клара Георгиевна волновалась – это понятно. Но ты…

– Нет, а как ты хотел? Ты же мой муж! Ты дома не ночевал! Я, между прочим, всю ночь не спала… А ты ведешь себя, как… Будто тебе все равно… Будто я тебе совсем не нужна… Только не говори сейчас, что я сказала тебе что-то не то, что ты обиделся! Мало ли что я могла сказать! Может, у меня настроение плохое было! А ты… Да как ты мог вообще… Я же чуть с ума не сошла, я всю ночь не спала… Еще и ни на один звонок не ответил! Мама хотела в полицию звонить, в морги… Но я ей не разрешила, сказала, что мы просто поссорились… Ну нельзя же так издеваться над нами, Филипп! Ведешь себя, как глупый капризный ребенок, честное слово! Обиделся он, надо же! Пусть теперь всем плохо из-за моей обиды будет, да?

Она глянула на него в упор, и только сейчас он заметил черные круги под глазами, а в самих глазах страх и отчаяние. И лицо такое бледное, измученное бессонной ночью. Бог мой, да неужели это его Алиса? Неужели она способна на такую эмоцию? Ведь это искренняя эмоция, такую не сыграешь… Да и зачем ей играть? Никогда она лишней игрой себя не утомляла…

Жалость и нежность нахлынули на него волной – аж горло перехватило, не задохнуться бы. Кинулся к ней, упал на колени, обнял ее за талию, прижался к животу головой. И ничего не мог сказать больше, кроме одного только слова:

– Прости… Прости… Прости меня, я идиот… Прости…

Почувствовал, как ладони Алисы оглаживают его голову, как дрожат пальцы в нервной судороге. И еще сильнее сжал ее талию, и даже застонал от избытка вины и нежности. И любви…

Да, любви. Много было в нем любви, никуда не делась. Наверное, она только больше стала, сильнее.

И тут же по краешку сознания пробежала блудливая мысль – ну да, ну да… Набрался силы от Катиной любви, чтобы всю эту силу снова отдать Алисе…

В дверь осторожно постучала Клара Георгиевна, но так и не вошла, проговорила тихо:

– Ребята, идите ужинать… Я голубцы приготовила. Очень вкусно получилось…

– Да, мам, сейчас придем! – крикнула Алиса. И голос у нее был уже другой – радостный и будто освобожденный. Еще и засмеялась коротко: – Мама для тебя голубцы приготовила, не для меня… Знает, что ты их любишь… Хотя тоже всю ночь не спала. Вот теперь и оправдывайся перед ней, как хочешь!

Оправдываться не пришлось, потому что Клара Георгиевна не задала ему ни одного вопроса, ничем своего недовольства не выдала.

Ужин прошел тихо, по-семейному. Когда легли спать, Алиса приникла к нему, обвила шею руками, прошептала на ухо:

– Я так соскучилась, Филипп… Очень соскучилась…

От полноты счастья он даже не отобразил, что впервые слышит от нее такие слова. Да и все в эту ночь, можно сказать, было впервые… И все было счастьем. Счастье – Алисино искреннее желание. Счастье – что она приняла его желание с радостью. Вся ночь – сплошное счастье! А на исходе ночи она прошептала, положив голову ему на грудь:

– Я только сейчас поняла, что нам нужно, Филипп…Только сейчас… Нам ребенок нужен! Да, да, я хочу ребенка… Все равно кого – мальчика или девочку… А можно двоих… Сначала мальчика, а потом девочку! Ты как, не против?

– Я? Против? Да бог с тобой… Я так счастлив сейчас, что и сказать ничего не могу… Только тебя слушать могу бесконечно, любимая…

Он так и не заснул больше в эту ночь. Алиса спала рядом, дышала ровно. А он понял, что не уснет. Что полон сил и без сна. Тем более все равно ему рано надо подняться – куча дел впереди. День впереди! Счастливый насыщенный день! Да он горы может свернуть после такой ночи!

Долго лежал, смотрел в темноту. Плавал в своем счастье. Услышал, проснулись первые птицы, как в комнату проник робкий свет осеннего утра. И вздохнул полной грудью – как все-таки жить хорошо, господи…

И тут же слегка уколола дерзкая мысль – но ведь ты, дорогой, вроде как и прошлой ночью был так же счастлив? Когда был с Катей? Или не так?

И ответил сам себе виновато – нет, не так… Не так… И, чтобы больше не думать ни о чем, подскочил с постели, пошел в ванную, встал под холодный душ. Вот так, вот так… Пусть все сомнения и вопросы вода смоет. Пусть!

Клара Георгиевна уже ждала его на кухне с кофе и сырниками. И с жареной яичницей с беконом. Суетилась вокруг него, радостно приговаривая:

– Ешь, мой дорогой, ешь… Я тебе сегодня яичницу сварганила, знаю, что ты любишь… Хотя и вредно, да что не сделаешь, чтобы дорогому зятю угодить? Ешь… Алиса спать будет до обеда, наверное. А тебе еще работать…

Глаза у тещи сияли. Будто она была в курсе, что меж ними произошло этой ночью. А может, и правда все знала, все понимала. Материнская интуиция – вещь довольно странная. Еще ребенок и сам ничего не знает, а мать уж знает все наперед.

– У тебя телефон в сумке все время звонил, Филипп… Ты сумку в прихожей оставил. Может, срочное что-то, да я не решилась тебя беспокоить… – неловкой скороговоркой протараторила Клара Георгиевна, отводя глаза.

– Ничего страшного, я потом перезвоню… Спасибо, Клара Георгиевна, все было очень вкусно. Мне пора…

Сев в машину, выудил из сумки телефон, глянул на дисплей. Ну да, Катя звонила… Причем несколько раз, с небольшими перерывами. Будто давала этим знак – я есть в твоей жизни, я никуда не делась! Тебе придется обо мне помнить, Филипп! И моей любви к тебе помнить! И нести за нее ответственность!

Прежняя радость потухла и счастье сжалось в размерах, будто усовестившись. Еще и тревога странная образовалась внутри – будто произойти что-то должно. Жизнь должна измениться. И страшно отчего-то, и стыдно… И душе неловко, будто она завязла, как муха в смоле – ни туда и ни сюда…

Хотя отчего же завязла-то? Наоборот, все разрешилось. Кати в его жизни больше не будет. Надо завершить этот гештальт, чтобы больше не мучить ее.

Хотя… Зачем он себя обманывает, обелить себя же в собственных глазах пытается? Что значит – не мучить ее? Потому что ему теперь так думать удобно – не мучить?

Надо будет потом поехать к Кате и поговорить с глазу на глаз. Сказать все честно. Покаяться. Прощения попросить. И проститься уже окончательно.

Только не сейчас. Не сегодня. Потом. Потом…

* * *

Какое странное это «потом». Удобное для человека нерешительного. Если он сам себя так называет, конечно. Хоть и знает, что имя ему другое – просто трус.

Прошло три месяца, а Кате он так и не позвонил. И на ее звонки не ответил. И ладно бы в новом счастье купался – ведь нет! Недолгим оно было, новое счастье. Алиса снова будто отодвинулась от него, жила своей жизнью, как и раньше. Проводила время с подругами, ходила в спортивный клуб, в салон, еще куда-то… А его будто рядом и не было. Хотя, надо отдать ей должное, в интимной жизни не отказывала, но делала это нехотя, будто заставляла себя – ладно уж, если так надо… Я потерплю…

Однажды проговорила деловито:

– Фил, мама устала… Ты бы отправил меня с ней в отпуск, что ли? Куда-нибудь в Таиланд, в хороший отель. Или на Бали…

– Но я думал, мы вместе с тобой полетим в отпуск… Я разгружусь с делами, и полетим…

– Да ты никогда не разгрузишься, о чем ты! А если и полетишь, то не больше чем на неделю! А я бы хотела надолго… На месяц, может…

– Ладно, я подумаю.

– Вот и подумай! Только недолго думай, пожалуйста! Говорю же, маме отдохнуть надо!

Он хотел было сказать, что она и сама бы могла маму освободить от домашних обязанностей, но промолчал. Не хотел нарушать то хрупкое равновесие, на котором держалась их семейная жизнь. Хотя на самом деле надо было сказать! Пусть бы она рассердилась, обозлилась, обиделась! Хоть бы какая-то эмоция была бы с ее стороны…

Однажды позвонила мама, проговорила в трубку решительно:

– Филипп, нам надо поговорить… Можешь ко мне заехать сегодня вечером?

– Да… А что случилось, мам? Ты как себя чувствуешь?

– Да нормально я себя чувствую! Почему со мной обязательно должно что-то случиться? Просто увидеть тебя хочу, в глаза посмотреть! Что, мать не может иногда просто хотеть поговорить со своим сыном?

– Ну что ты сердишься, мам?

– Да я не сержусь… Ты приедешь вечером?

– Да. Приеду. Купить что-нибудь по дороге?

– Нет. Ничего не надо. Просто приезжай, и все.

Да уж… Голос у мамы был строгим и в то же время тревожным – наверняка что-то случилось, просто по телефону говорить не хочет. И весь день потом был как на иголках, и поехал к ней сразу, как смог.

Она открыла ему дверь, проговорила быстро:

– Заходи… Иди на кухню, у меня там отбивные на сковороде подгорают… И руки не забудь помыть, ужином тебя кормить буду!

Он усмехнулся – в этом вся мама… Руки не забудь помыть! Все еще он для нее мальчик, которому надо напоминание сделать. Неистребимая материнская привычка…

Хотя, надо отдать должное, мать никогда не стремилась давить на него родительским авторитетом. Да, подсказывала в какой-то момент, как правильно сделать, направляла в нужную сторону. Но без фанатизма. Никогда не настаивала на своем, просто разговаривала. Высказывала свое мнение. И считалась с его мнением, даже если оно было прямо противоположным. Окончательное решение всегда было за ним…

А отбивные у нее и впрямь слегка подгорели – кулинаркой была неважнецкой. Да он и не голоден был, потому как недавний разговор с клиентом состоялся в кафе, там и перекусил. Но, чтобы не обидеть мать, принялся жевать отбивную.

Она села напротив него, подперла рукой подбородок, вздохнула. Он глянул вопросительно – что, мам?

– Понимаешь, Филипп… Честно тебе признаюсь – не идет у меня из головы наш последний разговор…

– Какой разговор, мам?

– Да сам понимаешь какой! Про твои семейные отношения. То есть их полное отсутствие, если точнее выразиться.

– Да у меня все хорошо, мам… Уже все наладилось. Я вполне доволен своей жизнью.

– Сынок… Ты кого обманываешь сейчас? Себя или меня? Ты думаешь, я ничего не вижу, ничего не понимаю? Ты же мой сын, я все чувствую, что с тобой происходит. Не зря же говорят, что материнское сердце как тот камертон, который чутко улавливает все плохое.

– Да нет ничего плохого, мам… Наоборот…

– Да ладно! Ты хотя бы в зеркало на себя внимательно глянь… На кого ты похож стал? Изменился, поблек, глаза загнанные. Думаешь, мне не больно смотреть на тебя, да? И как угодно можешь меня убеждать, что у тебя все отлично! Слова – это всего лишь слова! Почему я должна смотреть, как мой сын пропадает, как он несчастлив?

– Мам, перестань… Ну что ты от меня хочешь, ей-богу? Что на тебя опять нашло? Может, тебе к врачу сходить, рассказать ему про эти свои… Панические атаки?

– Какие атаки? Ты что сейчас, издеваешься надо мной, да? Хочешь сказать, я из ума выжила? Еще скажи, что я злобная свекровь и женой твоей недовольна только потому, что она вышла замуж за моего любимого сына!

– Нет, мам… Ничего я такого сказать не хочу. И все же… Давай будем считать, что это моя жизнь, что я сам себе ее выбрал. А если сам выбрал, то и решать все проблемы буду сам.

– Проблемы? Ты это называешь проблемами? Да это катастрофа, сынок, когда… Когда твоя жена совсем тебя не любит…

– Она меня любит, мам. Только по-своему. Исходя из своей природы.

– Ну, это ты сам себе можешь такие сказки рассказывать… Потому что любовь не делится на «по-своему» и «по-моему». Она либо есть, либо ее нет, вот и все. Нет, конечно, я понимаю, что каждый выбирает свой путь, как ему жить удобнее – чтобы его любили или чтобы любить самому… Тебе, насколько я понимаю, важно любить самому. И ты думаешь, что твоя односторонняя любовь организует семейную гармонию, да? Как бы не так…

Мама грустно улыбнулась, снова вздохнула. И добавила быстро, не дав ему ответить:

– Да, я понимаю, что это твое право – именно так думать. Я не вмешиваюсь, я просто говорю с тобой, и все. Я говорю, а ты слушаешь.

– Я слушаю, мам, слушаю…

– Вот и слушай. И я бы никогда не затеяла этот разговор, если бы не знала твою природу, не чувствовала твою боль. И потому имею право сказать – ты ошибаешься, сын. И самое страшное – ты ведь на одной своей любви долго не протянешь… Мужчина вообще тяжелее переносит любовь безответную. Женщина, она ж гибкая в эмоциях, она может подстроиться под мужика, стерпеть его равнодушие, кучу объяснений ему найти. А мужик так не может, нет. Ему важно, чтобы его любили. Он без любви хиреет. Вот и отец твой… Я никогда тебе этого не говорила, а сейчас скажу. Он ведь рано умер… И умер потому, что я его мало любила. Мне все время казалось, что уделять внимание такой мелочи, как проявление любви к мужу, – это просто потеря времени. Что время надо на другое тратить – на себя, на саморазвитие, на карьеру… А он очень переживал, я только потом это поняла… Он все ждал от меня чего-то.

– Но, мам… Он ведь от рака умер? Что уж ты так про себя…

– А рак откуда берется, по-твоему? От постоянных внутренних дисбалансов и берется. От несбыточных ожиданий. От скрытой печали… Есть на мне грех. Есть. Я знаю. Только теперь понимаю, что я наделала. И что отвечать придется… И я боюсь, что и ты невольно попал в этот замес… Ты теперь за мой грех несешь наказание…

– Ой, мам, остановись, ради бога! Куда тебя понесло? Ты же умный человек, рассудительный… Откуда в тебе такие мистические настроения?

– Ой, да как хочешь все это назови… А только я вину свою очень остро ощущаю. Я вижу, как ты живешь. Как мучаешься. Нет, я к Алисе не имею претензий, она такая, какая есть, ей так жить удобно. Чтобы кто-то ее любил, ей достаточно. Но ты… Ты же мой сын! Я не хочу, чтобы ты… Так жил…

– Мам… Ну что ты от меня хочешь, скажи?

– А я и скажу! И вот что скажу… Уходи, пока не поздно. Тем более что… Ведь у тебя кто-то есть, правда?

– С чего ты взяла?

– Да ты сам в прошлый раз проговорился… Забыл?

– Никого у меня нет, мам. Ну, было… Теперь уже все в прошлом.

– Ты так считаешь? А зря, между прочим! Все дело в том, что вчера мне позвонила некая особа… Довольно нахальная, судя по голосу. Она представилась матерью твоей… Твоей пассии. Или любовницы… Подруги… Не знаю, как правильно назвать. Нахальная особа мне и сказала, что эта самая пассия… То есть ее дочь… Что она беременна от тебя. Это правда, Филипп?

Он моргнул, улыбнулся нервно. Вернее, губы сами дернулись в дурацкой улыбке. Да, странная реакция… Но слишком уж информация была оглушительная. Мозг не воспринимал, сопротивлялся изо всех сил. И еще плавало на краешке сознания обиженное недоумение – как так-то? Зачем Катина мать его матери позвонила? И откуда у нее номер телефона его матери? И вообще… Зачем, зачем она это сделала?! Он что, сам разобраться в своих делах не мог?

Обиженное недоумение тут же переросло в злость, которая рикошетом полетела в маму – спросил ее тихо, но с металлом в голосе:

– Что за допрос, мам? Давай я сам как-нибудь разберусь, ладно? Не вмешивайся в мои дела, пожалуйста!

– Да сам, сам, конечно… Не собираюсь я лезть в твою жизнь. Но пойми меня тоже… Представь, что я пережила после этого звонка! Я ж не могу сидеть и помалкивать, когда узнаю такое…

– Я понимаю, мам. И все же… Давай я сам разберусь, ладно?

– Не сердись, Филипп… Прошу тебя – не сердись. Пойми, я меньше всего хочу, чтобы ты в бабах запутался, сынок. Это же отвратительно, когда приходится разрываться на две семьи…

– Ни о каких двух семьях речи не идет, успокойся.

– Да как же – не идет… Когда там ребенок будет… Ведь ты не оставишь своего ребенка, правда? Я знаю, что не оставишь… Сама тебя так воспитала, сама в тебе эту честность и порядочность взрастила. Вот и думаю теперь, как тебе помочь…

Он глянул на мать с досадой, спросил тихо:

– Ты мне ничем не можешь помочь, мам. Ты и сама это прекрасно понимаешь. И вообще… Я все решу сам, обсуждать с тобой ничего не буду.

– Ладно, ладно, прости… Но я просто хотела знать… Ведь если там будет ребенок, надо же что-то с этим делать, и мне тоже! Это ребенок мне не чужой, согласись! Я тоже имею к нему отношение! Ведь это мой внук или внучка…

– Мам! Ну куда тебя опять понесло! Куда? Если я и сам еще ничего не знаю? Дай хоть мне осознать сам факт… Дай самому во всем разобраться!

– Так ты и правда не знал?! Не знал, что та твоя женщина… Что она ждет ребенка?

– Ну что значит – знал, не знал… Тебе кто-то позвонил, сказал что-то, а ты уже выводы делаешь… Я же тебе говорю – это мои проблемы! И я их сам буду решать!

– Но хоть в известность меня поставишь, что ты там… решишь?

– Да. Конечно. А пока… Не говори мне больше ничего, пожалуйста. И вообще, мне пора… Я пойду, мам…

– Да. Я понимаю. Тебе надо побыть одному. Подумать о новых обстоятельствах. Иди, я тебя не держу…

Он быстро встал из-за стола, быстро пошел в прихожую, будто сбегал. Мама даже проводить его не вышла. Обиделась, наверное.

Сел в машину, резко сдвинулся с места, и тут же одернул себя – тихо, тихо… Еще не хватало въехать в кого-нибудь на дороге. Успокоиться надо, мысли привести в порядок. Хотя какие, к черту, мысли… Одна злая досада в голове вертится. Зачем, зачем Катина мать позвонила? Откуда у нее номер маминого телефона? Катя дала? Но ведь и Катя не знает номера его матери… Неужели в его телефоне подсмотрела, пока он спал? Но зачем же так… И почему Катя ему не позвонила, если в самом деле беременна? Сами бы разобрались как-то…

Хотя – о чем это он. Ведь Катя звонила, а он на звонки не отвечал. Так вот, значит, откуда в нем после Катиных звонков это чувство появилось – что-то произойти должно… Жизнь должна измениться… А он не удосужился даже ответить! Повел себя, как страус, который прячет голову в песок.

Значит, сам виноват, выходит. Сам, сам виноват…

Но в чем он виноват? В том, что Катя беременна? Так она сама хотела ребенка, сама ему об этом и говорила… Просто хотела от него ребенка. Для себя. И он вовсе не собирается от своего отцовства отказываться, будет помогать… Или, если быть честным с самим собой, если правду-матку себе врезать… Не надо ему никакого ребенка от Кати? Он и сам не рад, что все зашло так далеко?

Думать обо всем этом было ужасно неприятно. И тем более неприятно, что он вроде как совсем недавно собирался уйти от Алисы и начать новую жизнь с Катей. Как он там мечтал, если вспомнить? Что он приходит с работы, а Катя встречает его с радостью, сияет глазами… Любит, ждет его целый день… И эту ее радость ничем и никогда не отменишь, он всегда будет с ним. И даже раздражать потом начнет. Да, слегка раздражать… Но ведь это ужасно, если все так, правда?

Ох, какой внутренний раздрай образовался внутри! И в самом деле, не натворить бы глупостей! Но что будет глупостью, а что нет – он и сам не понимал сейчас. И сам себя презирал за это.

Наверное, если со стороны глянуть, его задачка совсем просто решается. На раз-два. Алиса его не любит, а Катя любит. О чем тут еще думать, правда?

А с другой стороны… Есть ведь и другое решение. Он любит Алису, а Катю не любит. Да, Катя хорошая, добрая, замечательная… Но он все равно любит Алису, черт побери! Тем более у них в последнее время все наладилось!

Или ему кажется, что наладилось? Просто хочется так думать, что наладилось? А на самом деле… Если посмотреть правде в глаза, ничего, по сути, не изменилось… Мама правильно сказала – никогда Алиса его любить не будет. Ей хватает его любви, она в ней живет и вполне себе удобно устроилась, ответным чувством не заморачивается.

И что? Значит, надо уходить? Тем более у Кати будет ребенок… Это выход для него, получается? Пожалте в другие отношения, в новый удобный брак, где тебя любят, а ты можешь себе позволить ответным чувством не заморачиваться? Все зеркально наоборот?

А он этого хочет? Или так все же надо? Господи, ну почему он не может ничего решить, почему… И впрямь в бабах запутался… Почему он как адвокат может быстро принять любое решение, а как мужик – не может ничего?

Надо успокоиться как-то. Мыслями протрезветь.

А может, лучше выпить? Зайти в бар и назюзюкаться по самое не могу… А что, хорошая идея! Вот как раз и бар за углом будет…

Припарковал машину, зашел, деловито уселся на высокой стул у барной стойки, проговорил бармену сердито:

– Мне напиться надо… Но так, чтобы своими ногами уйти. Машину я тут у вас на стоянке брошу. Завтра утром заберу.

Тот кивнул понимающе, спросил так же деловито:

– Виски, коньяк, текила? Водка, ром, бренди?

– Виски давай… После него голова не болит. Начнем по двести, а там видно будет. Как пойдет.

Бармен снова кивнул, налил ему виски, придвинул стакан.

Выпил одним махом, прислушался к себе. Ничего. Внутри по-прежнему полный раздрай. Наверное, подождать надо, когда виски до мозгов доберется. Жаль, что у него опыта нет, как-то раньше обходился без такого опасного допинга. В работе допинга хватало – каждое судебное дело, как шаги по лезвию ножа.

Краем глаза увидел, как сел кто-то рядом. Звонкий девичий голос попросил вежливо у бармена:

– Мне бокал белого вина, пожалуйста…

Повернул голову, чтобы глянуть на обладательницу звонкого голоса. Молоденькая совсем девчушка. Что она здесь делает, интересно? Может, тоже внутренний раздрай белым вином заливает?

А девчушка глянула на него заинтересованно, улыбнулась приветливо. И спросила вдруг:

– Вы ведь Филипп Аркадьевич Романовский, правильно?

– Да… А откуда вы меня знаете? Или страна должна знать своих героев в лицо?

– Ну, насчет страны я не знаю… А вас я знаю, Филипп Аркадьевич. Вернее, сразу вас узнала. Я как раз по улице шла и увидела, как вы из машины у бара выходили… Вот, решила тоже зайти… Вообще я впервые в таком месте, если честно… Даже не знаю, как себя вести. Вот, вино заказала зачем-то… Все равно его пить не буду, а заказала. Мне просто надо было рядом с вами сесть, Филипп Аркадьевич. Вообще, меня Ксюшей зовут…

– Да? И что же вас побудило пойти за мной и сесть рядом со мной, дорогая Ксюша? Я-то вас точно не знаю, впервые вижу!

– А я вас в суде видела, вы мою маму защищали! Кузьменко Анну Алексеевну, помните?

– Ну как же, помню… Очень даже хорошо помню…

– Ой, вы тогда так красиво в суде ее защищали! И маму оправдали благодаря вам… Ведь она не виновата ни в чем была, а ее осудить хотели! Если бы не вы… Ой, я так вам благодарна, если б вы только знали…

– Не надо меня благодарить. Не за что.

– Да как же – не за что? Ведь вы… Вы защитили маму…

– Вот именно. Защитил. Только и всего. Проявил профессиональные навыки. А на самом деле…

Он дал знак бармену, и тот снова придвинув ему стакан. На этот раз крепкий напиток проскочил полегче, да и в голове уже поднимался веселый туман. Хотя нет, не веселый… Вредный какой-то. Злой. Даже яростно злой, можно сказать. Жаль, девчушка, сидящая рядом с ним, про этот злой туман ничего не знала. И потому переспросила наивно:

– Что – «на самом деле», Филипп Аркадьевич? Что вы эти хотите сказать?

– Да ничего особенного, только правду. Хотите правду, милая Ксюша?

– Какую еще правду? Ведь мама не виновата была…

– Ваша мама должна была сесть, вот в чем дело. Она ведь действительно, будучи главным бухгалтером, деньги со счета фирмы увела. Так что благодарить меня не за что, получается. Справедливость не восторжествовала, справедливость пасовала перед способностями и ловкостью адвоката. Только и всего.

– Нет, нет… Что вы такое говорите, нет… – распахнула глаза девчушка, нервно поворачивая в пальцах тонкую ножку бокала с вином. – Зачем вы так, что вы… Мама не виновата, она не могла… Нет, это неправда, я не верю!

– Что ж… И правильно делаете, что не верите. И живите в этом дальше. Это же очень удобно – правду принимать за неправду. И верить. Мы все так живем… Любовь принимаем за нелюбовь и наоборот… Такова жизнь, моя милая. Сам себя не обманешь, и счастлив не будешь.

– Не понимаю вас… Зачем вы мне все это говорите? Все равно я вам не верю, не верю…

Она вдруг заплакала, вытирая слезы со щек дрожащими пальчиками. Он опомнился, потряс головой – совсем идиот, что ли? Зачем он так с девочкой? Своим проблемы с правдой-неправдой решить не может, и на ребенка обрушился? Идиот…

– Извините. Я просто пошутил неудачно. Не верьте мне, Ксюша, я сам не знаю, что говорю. Наверное, выпил лишку. Не верьте… Любите вашу маму, радуйтесь жизни. Верьте в свою правду…

– Зачем же вы так… Я вас поблагодарить хотела, а вы… – всхлипнула девчонка, отодвигая от себя нетронутый бокал. – Я даже и маме рассказывать не буду, что вас видела…

– И правильно. И не рассказывайте. Зачем?

– Но вы ведь… Вы ведь правда пьяный, да? Поэтому так сказали?

– Да. Я пьяный. Ужасно пьяный. А сейчас еще больше напьюсь. И хулиганить буду. Вы идите, идите домой от греха подальше. К маме…

Девчушка вспорхнула со стула, быстро пошла к выходу. Он глянул на бармена – тот смотрел на него с осуждением. Все слышал, стало быть.

– Налейте мне еще виски… Настроение такое – убиться хочется. Сами видели – на людей бросаюсь.

Следующая порция виски проскочила довольно лихо, потом еще одна, и еще… Голову заволокло желтым вязким туманом, и никакого облегчения не было, наоборот, стало еще хуже. Не умеет он пить, не дано. А жаль… Еще и вставать с высокого стула страшно – вдруг ноги не удержат. Возьмет и свалится мешком, и встать сам не сможет! А надо еще домой добраться…

– Вызови мне такси, приятель… – обратился он к бармену, потирая ладонями виски. – Что-то я лишку набрался… На такие дела надо опыт иметь, а у меня нет. Не рассчитал как-то… Думал, посижу еще, а так быстро раскис!

– Ничего, бывает… – меланхолично произнес бармен. – Я такси вызову, а охранник вас до машины проводит. Адрес-то свой помните, надеюсь?

С трудом помнил, как доехал до дома, как поднялся на свой этаж, как позвонил в дверь. Ему открыла Алиса, глядела на него с удивленным презрением:

– Что с тобой, Фил? Впервые вижу тебя таким… Что случилось? Процесс проиграл?

– Да… Я все проиграл… Все… Вернее, доигрался… Я спать пойду, я устал…

Дошел до спальни, рухнул в постель. Услышал, как Алиса говорит ему с тем же презрением:

– Ты хоть разденься… Чего ж тебя вдруг угораздило, не понимаю… А я хотела тебе такую новость сказать! Думала, у нас праздник будет! А ты все испортил зачем-то…

– Что ты хотела мне сказать? Что вдруг полюбила меня безумно? Поняла, что жить без меня не можешь, да?

– Ладно, спи… Теперь уж завтра скажу. Когда трезвый будешь. Не задерживайся завтра на работе, пожалуйста. У нас гости будут. Завтра семейный праздник…

– М-м-м… Что за праздник, не понял? Я что-то пропустил, да?

– Завтра поймешь. Завтра все узнаешь. А сегодня я в гостиной на диване спать буду… Фу, напился, как свинья… Никогда тебя таким не видела, фу…

Засыпая, он усмехнулся горько. Вот и имя для него найдено – «фу». Не милый, не дорогой, не любимый, а просто «фу». Прекрасное имя, что ж… А главное, редкое.

Утро было ужасным. Голова болела так, будто в ней черти плясали. И от завтрака отказался, хоть Клара Георгиевна и стремилась его накормить. Приехал на работу злой, взъерошенный. Сотрудники его не трогали, войдя в похмельное положение, и даже Аглая глядела с сочувствием и принесла ему из холодильника бутылку боржоми, поставила на стол. И Лидия Константиновна проявила великодушие, сказала почти ласково:

– Я вижу, ты сегодня не в себе, Филипп… Давай я за тебя пойду сегодня в процесс, я с делом знакома… Тем более там все уже понятно, решение будет вынесено в пользу нашего клиента. А ты пораньше домой уйдешь, хорошо?

– Да. Спасибо, Лидия Константиновна… Вы человек…

– Да пожалуйста. Обращайся. А лучше – не пей больше, не надо. Тебе не идет, это не твой путь…

– Хорошо. Не буду больше. – Он кивнул тяжелой головой, неловко улыбнувшись. – Другие пути выбирать буду, согласен…

Получилось, домой приехал раньше обычного. Дверь ему открыла теща, всплеснула радостно ручками:

– Филипп, голубчик, как хорошо, что ты пораньше приехал! Ждать тебя не придется, скоро ведь гости придут… Идем на кухню, поможешь мне! Я стол накрываю, а Алисочка в магазин убежала, я забыла оливковое масло для салата купить… Такое событие, что ты…

– Какое событие? Я что-то пропустил, да? У нас праздник сегодня? Хоть вы мне скажите, какой тематики праздник?

– Ой, так Алиса тебе вчера не сказала, что ли… Ах ты, господи…

Клара Георгиевна снова всплеснула руками, лицо ее сделалось таким умильно сладким, что показалось, заплачет сейчас от восторга. Почему-то обернувшись воровато назад, будто кто ее мог услышать, шепнула радостно:

– Алисочка ведь беременна… Прости, я уж не утерпела, первой тебе сообщаю… Ты уж сделай вид, что не знаешь ничего, когда Алиса придет! А то она на меня рассердится! Алисочка так счастлива, так рада! А уж как я рада, и не высказать! От радости и гостей созвала… Немного будет гостей, только родственники! Ну, Алиса еще подружек своих пригласила, куда без них-то? Праздник сегодня у нас, Филипп! Ну что ты стоишь, как соляной столб? Скажи что-нибудь? Совсем онемел от радости?

Он улыбнулся, кивнул головой. Можно сказать, и впрямь онемел. Не мог ни слова произнести.

Был ли он рад? Да, конечно. Как и всякий мужик радовался бы на его месте. Но радость была какая-то неприкаянная, будто подсмеивалась над ним грустно – ну что же ты, парень… Радуйся, хлопай в ладоши, танцуй! Все бабы от тебя решили рожать! Радости много не бывает, правда?

– Ой, Филипп… Я ж забыла тебе сказать… – вывела его из состояния ступора Клара Георгиевна. – Я ж маме твоей днем позвонила, сообщила радостную новость, в гости пригласила… А она как-то странно отреагировала – то ли обрадовалась, то ли нет… Не поняла я, в общем… И в гости не придет, говорит, приболела. Что с ней, Филипп?

– Не знаю… Я позже ей позвоню.

– Жалко, что она не придет… Может, ты ее уговоришь все-таки? Такое событие…

Он не успел ничего ответить, потому что Клара Георгиевна встрепенулась радостно:

– Ой, Алисочка пришла, слышишь, дверь хлопнула? Иди, иди, встреть ее… Я мешать вам не буду…

Он вышел в прихожую, помог Алисе снять пальто. Она улыбнулась, прошла в гостиную, поманив его ладонью – иди за мной… Села на диван, снова поманила его – садись рядом…

Он сел, спросил тихо:

– Это правда, Алиса? Ты беременна?

– Ой, ты уже знаешь… Как жалко! Я же просила маму – я сама скажу! Ну зачем она, зачем?

– Да ладно… Не сердись на нее. Ну, не вытерпела немного…

– А я ведь еще вчера хотела тебе сказать! Только я не пойму… Ты что, не рад, что ли? Странный какой-то… Я думала, ты до потолка прыгать будешь.

– Ну почему же, я рад… Просто поверить пока не могу…

– А если рад, то давай включайся, помогай стол накрывать! Гости скоро придут… Праздновать будем, Филипп! Знаешь, я так счастлива, просто сама себя не узнаю… И хочется, чтобы все кругом радовались… Мы будем родителями, представляешь? Это же… Это совсем другая жизнь… Это новый смысл, новые роли… Я мать, ты отец…

Она говорила, смотрела на него, улыбаясь. Потом потянулась к нему вся, обвила шею руками, и он тоже обнял ее, прижал к себе. Зашедшая в этот момент в гостиную Клара Георгиевна всхлипнула тихо, прикрыв рот рукой, и тут же ретировалась на кухню. Заплакала от счастья, наверное.

Потом пришли гости. Родственники. Сестра Клары Георгиевны – Роза Георгиевна. Внешне они были совсем непохожи, да и родственные взаимоотношения поддерживали неохотно – была меж ними какая-то старая обида. Глядя на них, он почему-то думал всегда – тот еще шутник был их папаша, Алисин дед… Взял и назвал дочек Клара и Роза. И ладно бы, в международный женский день они родились – ведь нет… У самого-то вон какое звучное имя было – Георгий! Но вслух никогда свои мысли не озвучивал, боялся обидеть Клару Георгиевну. И впрямь, какое ему было дело…

Вместе с Розой Георгиевной пришли две ее дочери, Стеша и Геля. То бишь Стефания и Ангелина. Видимо, стремление давать звучные имена девочкам – это было у них семейное.

Стеша и Геля были девицы серьезные, перезрело-скептические, незамужние. Клара Георгиевна как-то сообщила ему, вздохнув, что это обстоятельство страшно угнетало их мать Розу Георгиевну. Впрочем, этот вздох звучал некоторым торжеством – у моей-то дочери все с этим в порядке, мол… Наверняка и это семейное торжество должно было служить самолюбию Клары Георгиевны – а у нас еще и ребеночек скоро будет, вот, вот! Сидите себе молча, завидуйте! Для того вас и позвали, по большому счету!

Была еще незначительная престарелая тетушка, имени которой он так и не мог запомнить. Тоже какое-то заковыристое. Но она в основном помалкивала, потому что была занята исключительно едой. Кушала все с задумчивым аппетитом. Причем не переставая. И слушала вполуха, что происходило за столом. Наверное, неинтересно ей было.

Ну, и подруги Алисины – как без них-то? Юля и Ася. Для них, похоже, новость об Алисиной беременности не была радостью, хотя они и старались изо всех сил ее изобразить. Но все равно получалось с некоторой проскальзывающей ухмылкой – мол, чему уж так радоваться, подумаешь…

А с его стороны за этим столом никто не присутствовал. Ни знакомые, ни друзья, ни коллеги. Да и кто бы их пригласил, интересно? Если он и сам узнал эту новость только что, еще очухаться не успел. Да если бы даже раньше узнал, ему и в голову бы не пришло созывать гостей по этому поводу. Потому что это же вроде как интимный праздник, семейный и тихий, надо в узком кругу этому событию радоваться, да еще и сплевывать через левое плечо, чтобы не сглазить.

Но Алисе захотелось праздника. Сидела именинницей, принимала поздравления. И все время держала его за руку под столом. Юля выпила вина, разомлела, проговорила насмешливо, глядя на него:

– Ну все, Филипп, берегись… Теперь тебе Алиска задаст жару. Как выкатит свои беременные прихоти, мало не покажется! Того хочу, сего хочу, а подай мне это немедленно! Ох, набегаешься, Филипп, жалко мне тебя, бедолагу… А что делать? Придется терпеть…

Он улыбнулся, ничего не ответил. Алиса под столом снова сжала его пальцы – не бойся, мол… Не обращай на Юльку внимания. А Клара Георгиевна проговорила быстро:

– Ничего, ничего, он потерпит… Алисин отец тоже от меня многое терпел, помню…

– Да ладно, сказки-то не рассказывай! – Роза Георгиевна вдруг сердито махнула рукой. – К твоему генералу на драной козе нельзя было подъехать, такой гордый да строгий был! Кто от кого терпел, это еще посмотреть надо! Вот я своему покойному мужу закатывала концерты, да… Требовала свежей земляники зимой, и не просто размороженной из морозилки, а именно свежей! И ведь знала, что такое в принципе невозможно, а все равно требовала! Он уж и так и сяк меня уговаривал, уж и в ногах валялся…

– Твой Коля? В ногах? – насмешливо переспросила Клара Георгиевна. – По-моему, это ты сейчас сказки рассказываешь, Розочка, а не я…

Роза Георгиевна вмиг надулась и хотела парировать, но в следующий момент почему-то передумала, лишь пробурчала что-то себе под нос.

– Алис… А что же ты теперь, в фитнес-клуб не будешь с нами ходить? И на шопинг? И в кафе не посидишь? – грустно спросила Ася, глянув исподлобья на Алису. – Теперь тебе все это нельзя, выходит? Жалко ведь… Никаких удовольствий в жизни…

– А тебе бы только удовольствия от жизни получать, да? – ехидно спросила Стеша, дочка Розы Георгиевны. – Другой жизни себе не представляешь? Вот я, к примеру, по клубам не хожу, по шопингам тоже. И без посиделок в кафе как-то обхожусь. И ничего, живу.

– Ну и живи себе на здоровье… Каждому свое… – со смехом проговорила Юля, вроде как заступаясь за Асю. И добавила очень тихо, так, что могли расслышать только сидящие за столом рядом с ней: – Завидовать надо молча, что тут еще скажешь…

– Девчонки, не ссорьтесь! – радостно проговорила Алиса, поднимая символически свой бокал. – Выпейте лучше за нас с Филиппом, за нашего малыша! Он сейчас тоже все слышит, я знаю! Ну же, давайте…

Шедшая мимо из кухни Клара Георгиевна наклонилась к его уху, прошептала быстро:

– У тебя там телефон все время звонит… В прихожей, в кармане пиджака… Я подумала – надо сказать, вдруг что-то срочное?

– Я сейчас, Алис… Я на минуту… – быстро проговорил он Алисе, вставая из-за стола. – Я только на звонок отвечу… Это кто-то из моих клиентов, наверное.

Вызовов в телефоне и впрямь было много. И все с незнакомого номера. Кликнул его и тут же услышал голос Галины Никитичны, Катиной матери:

– А, позвонил наконец-то… Я уж думала, так и не соизволишь… Ну здравствуй, зятек! Здравствуй!

– Откуда у вас мой номер телефона, Галина Никитична? Вам его Катя дала?

– Да щас… Она бы убилась, да не дала. Что я, свою Катьку не знаю? Нет уж, я похитрее буду! Я твой номер у Катьки в телефоне подсмотрела, делов-то куча, господи! Сам бы мог догадаться!

– А номер телефона моей матери у вас откуда? Ведь вы ей звонили, правда?

– Ну да… Отпираться не буду, звонила. Я и в твой телефон тоже глянула, когда ты спал… Помнишь, я утром пришла, а ты еще из постели не вылез? А я пирогов напекла… И телефоны все срисовала, какие нужно. Я и жены твоей телефон срисовала, если что. Так что смотри… Думай давай… Катька-то беременная, ты должен понимать свою ответственность, не дурак. Моя Катька не шалава какая-нибудь, чтобы так с ней… Понял меня, ответь?

– Да. Понял.

– Вот и хорошо… Давай думай. А еще лучше – приезжай, решай вопрос. Иначе сегодня же твоей жене позвоню… Пусть она всю правду узнает!

– Я приеду, Галина Никитична.

– Когда?

– Завтра приеду. Поговорю с Катей. Мы с ней сами решим, что и как. А вас прошу не вмешиваться в наши дела, пожалуйста. Очень прошу.

– А я разве вмешиваюсь? Я так, предупреждаю просто, что Катьку в обиду не дам. Ну, ты меня понял… Да, вот еще что! Катьке не говори, что я твоей матери звонила, а то она на меня рассердится. А ей волноваться нельзя, сам понимаешь.

– До свидания, Галина Никитична. Не звоните больше, не надо.

– Боишься, да? Ну, бойся, бойся… Значит, завтра приедешь, обещаешь?

– Да, я же сказал…

Нажал на кнопку отбоя, на минуту закрыл глаза. И услышал, как Алиса зовет его из гостиной:

– Фил, ты где? Бросай все дела, иди к нам… Мама уже горячее принесла, запеченную баранью ногу! Ее же порезать надо! Это мужчина должен делать, между прочим!

– Иду… Иду, Алиса, иду…

* * *

Никогда еще он не ехал по дороге в Синегорск в подобном злом состоянии. В грустном – да. Виноватом – да. Но чтобы в злом…

Ехал и вел внутренний монолог с Катей – как же так, зачем? Почему она позволила своей матери вмешиваться в ее жизнь? Почему она требует от него каких-то действий? Ведь он не обещал ничего…

При этом он понимал, что Катя ни в чем не виновата. Что мать ее сама проявила инициативу, исследовав его телефон. Сам дурак – надо было пароль поставить, и проблем бы не было. Но хотел быть честным перед Алисой – видишь, мол, ничего от тебя не скрываю… Хотя Алисе и дела до него нет, и до телефона его дела нет, зря старался!

Черт, черт… Не на кого обижаться, сам кругом виноват. И вообще, надо успокоиться, потому что Кате нельзя волноваться. Увидит его таким – испугается. Надо взять себя в руки…

Видимо, плохо это у него получилось. Катя открыла ему дверь и тут же отступила назад, положив руку на грудь, спросила упавшим голосом:

– Филипп… Что с тобой? Ты на себя не похож… Что-то плохое случилось? Не пугай меня, Филипп…

– Все нормально, Кать. Все хорошо. Просто нам поговорить с тобой надо.

– Что, так срочно? Ты позвонил, я испугалась… С работы отпросилась, на душе так неспокойно… Да ты проходи, что же мы на пороге! Проходи… Только я приготовить ничего не успела… Хочешь, блинчики испеку на скорую руку?

– Я ничего не хочу, Кать. Ты лучше скажи… Это правда? Ты беременна, да?

– Ой… А откуда ты знаешь? Ты что, сам догадался, да?

– Нет. Я от твоей мамы узнал.

– Как? Как это – от мамы?

– Да вот так… Она меня, можно сказать, этим обстоятельством шантажирует. И причем очень нагло шантажирует! И не только меня… И мать мою тоже… Зачем она матери моей позвонила, с какой целью? Чего хотела добиться, не понимаю? Чтобы меня окончательно из себя вывести? Так ей это удалось просто отлично!

Катя смотрела на него испуганно, лицо ее вмиг побледнело. Вяло махнув рукой, отступила на шаг назад, другой рукой схватилась за грудь, будто ей трудно было дышать. И проговорила сипло:

– Этого не может быть, Филипп, что ты… Этого не может быть… Нет, чтобы мама… Ой, господи… Да чтобы она еще и твоей маме… Нет, этого просто не может быть, Филипп! Тут ошибка какая-то, недоразумение! Нет, нет…

Глаза ее тут же налились слезами, губы задрожали, и ему стало ужасно неловко, и жаль ее, и еще он сильно досадовал на себя, что разошелся не в меру, выплескивая свою злость.

– Не плачь, Кать… Прости… Но ты меня тоже пойми…

– Да я понимаю тебя, Филипп, понимаю! Но я же ничего не знала, правда… Я только маме призналась, что ребеночка жду, и все… А телефона я твоего ей не давала, правда! Тем более телефона твоей мамы… Да я даже не знаю телефона твоей мамы – откуда? Я не знаю, как мама его узнала…

– Да все очень просто, Кать. Пока я спал, она исследовала мой телефон. И твой тоже. Как она сама говорит – делов-то. По-моему, ей даже объяснять бесполезно, как это нехорошо, я думаю. Все равно не поймет. Да это вообще… Не знаю даже, как это все назвать! Какая-то простота, которая хуже воровства, ей-богу! Прости, конечно, что я такие вещи про твою мать говорю… Но ведь это правда!

Катя стояла, не шевелясь, смотрела на него во все глаза. Только в них ничего не было, кроме недоумения и испуга. Ему вдруг показалось, что еще секунда, и она в обморок упадет. И он проговорил уже торопливо-примирительно:

– Наверное, зря я все это тебе говорю… Ты же не виновата… Тем более, все равно уже ничего не изменишь. И Галине Никитичне я тоже обещал тебе не говорить ничего… Но вот, не утерпел. Извини.

– Да что там – извини… За что тебе извиняться? Ой, как стыдно-то, честное слово… Я правда не ожидала от мамы такого…

Она снова собралась было заплакать, но он быстро обнял ее, прижал к себе, проговорил тихо на ушко:

– Ну все, все, успокойся… Тебе ведь нельзя нервничать… Успокойся, Катюш…

– Но ты веришь, что я ничего не знала?

– Верю… Конечно, верю…

– А я, знаешь, все представляла, как я тебе скажу… Все думала, как ты отреагируешь – обрадуешься или испугаешься… А оно вон как все вышло… По-дурацки как-то. Обидно…

Плечи ее дрогнули, и он снова принялся ее утешать торопливо, и целовать мокрые щеки, и гладить по волосам, по плечам, по спине… И кончилось все тем, что вскоре жадно подхватил ее на руки, унес в спальню. И снова она с жадностью принимала его, и близость их была похожа на отчаяние, и стон Кати был похож на плач…

Потом лежали, опустошенные, и сил не было на разговоры. Наконец Катя проговорила тихо:

– Ты не бойся, мама больше не позвонит… Я тебе обещаю. Только ты мне скажи… Ты ведь не будешь меня отговаривать, правда? Я так хочу этого ребенка…

И, не дав ему ответить, снова заговорила быстро:

– Я ведь ничего от тебя не хочу, ничего не требую! Если хочешь, можешь вообще больше не приезжать… Я прекрасно сама справлюсь! Мне ведь легче жить будет, понимаешь? У меня же будет твое продолжение – дочь или сын! Ой, я так счастлива, ты и представить не можешь… И даже не отговаривай меня, не надо…

– Я не собираюсь тебя отговаривать, Катюш. Но ты же понимаешь, я не свободен.

– Я понимаю, я все понимаю! И еще раз тебе говорю – я на тебя вовсе не претендую! Живи как живешь! Я даже помощи от тебя никакой не стану просить, сама справлюсь! Господи, да мало таких матерей, что ли, которые в одиночестве ребенка воспитывают? А я чем хуже? Некоторые, вон, от неизвестных доноров себе ребеночка рожают, и ничего! И счастливы! А я – от любимого человека… Нет, нет, мне правда ничего от тебя не надо! Ты совершенно свободен от каких-либо обязательств, совершенно свободен!

– Ну зачем уж ты так обо мне, Катюш… Конечно, я буду тебе помогать… Чем смогу… И материально, и вообще…

Катя рассмеялась тихо, переспросила:

– То есть как это – вообще? Объясни… С колясочкой по двору будешь гулять?

– Могу и с колясочкой. Чего ты смеешься?

– Да так… Просто мне ужасно приятно это слышать. Какой же ты у меня… Честный, порядочный, умный, интеллигентный… Другой бы на твоем месте перепугался вусмерть и сбежал, а ты нет… Ты не такой… Как же я люблю тебя, Филипп… Как же люблю… Сама не понимаю, за что мне такое счастье досталось – тебя любить… Да еще и ребеночка бог послал! Только бы все хорошо было, только бы он здоровеньким родился! Но я девушка крепкая, так что все будет хорошо!

– Да, все будет хорошо, Катюш. Я буду рядом. Сама понимаешь – уж как смогу…

Собираясь уезжать, он хотел оставить Кате некую сумму денег, но никак не мог решиться на это. А вдруг она обидится? Подумает – отступные, мол, оставляет?

Но Катя и не обиделась вовсе. Приняла деньги с улыбкой, проговорила радостно:

– Ой, спасибо, как хорошо! Завтра же в магазин пойду, маленькому что-нибудь присмотрю… Или рано, думаешь? Говорят, примета плохая – заранее все покупать…

– Я не знаю насчет примет, Катюш. Ты, главное, фруктов больше ешь, и вообще… Покупай все, что хочешь. Я потом еще денег на карту тебе скину. И говори, не стесняйся, что тебе еще надо. Может, привезти что-нибудь? Как у вас тут, в Синегорске? В магазинах все есть?

– Да, все есть… А ты когда хочешь приехать? Когда тебя ждать?

– Скоро. Я позвоню, Катюш.

– Хорошо… Тогда и на мои звонки тоже отвечай, ладно? А то я так волнуюсь, когда ты телефон отключаешь… Вдруг с тобой что-то случилось, а я и не знаю?

– Ну что со мной может случиться, Кать? Просто я работаю много. А телефон мне приходится отключать, когда я в процессе бываю.

– Да, я понимаю… Прости… Можно, я тебя до машины провожу?

– Конечно. Идем…

Он запомнил ее лицо, когда тронул машину с места. Губы улыбались, а глаза уже плакали. Потом, пока ехал, эти грустные глаза будто преследовали его. И даже звонок Алисы показался не ко времени, хоть и ответил сразу:

– Да, Алис…

– Ты где? Скоро приедешь?

– Да, скоро.

– Но ты в городе? Как скоро?

– Как получится. У меня еще дела.

– А почему голос такой?

– Какой?

– Тоскливый какой-то… Будто тебе со мной говорить не хочется.

– Да нет, тебе показалось. Устал просто.

– Процесс трудный был?

– Да…

– Ну, вот, опять отвечаешь недовольно! А сам обижаешься, что я твоими делами не интересуюсь!

– Извини, мне просто неудобно сейчас разговаривать.

– А, понятно… Ладно, я тебя жду. Возвращайся скорее.

– Да… Через полчаса буду.

Нажал на кнопку отбоя, подумал отрешенно – как легко врать, оказывается. Впрочем, он ведь давно уже врет… Всем врет. В суде врет, чтобы клиента спасти от возмездия, жене врет, матери врет, Кате врет… Наверное, вранье стало частью его самого, вошло в состав крови, стало обыденностью. Ни дня без вранья, получается. Какая спасительная соломинка – это вранье… Особенно когда хочешь быть хорошим для всех. И для той, кого любишь, и для той, которая любит тебя…

В таком случае суетись, врунишка, поворачивайся! Фигаро здесь, Фигаро там! Ты же везде нужен, тебя же теперь везде ждут… Скоро у тебя будет почетное звание – отец! И не просто отец, а помноженный на два!

Так и поворачивался потом – на разрыв. Надо было ублажить и Алису, и Катю. На психоанализ, рефлексии и самопознание времени больше не было, да и работать пришлось больше – траты на семью увеличились. Вернее, на две семьи…

Да, да, именно так. На две семьи. А как еще назовешь то, что происходит? И как изменилась Катя… Он сам наблюдал, как она вживается в новую роль, как уже не радуется бурно его приездам, а принимает их как должное. И даже капризничать начинает понемногу, требовать, обижаться. Мол, почему вчера не приехал, я тебя ждала? Почему не позвонил, я тебя потеряла? А мне, между прочим, нельзя волноваться, ты сам знаешь…

Он оправдывался. Извинялся. Пытался объяснить что-то. Мол, занят был очень, прости. Катя надувала губы, молчала обиженно. Или говорила что-нибудь этакое – мол, конечно, ко мне можно так относиться, я ж тебе не жена… Потом вдруг спохватывалась, бросалась к нему, просила прощения или того хуже – плакать начинала. Он пугался ее слез, утешал, как умел.

А иногда просто злился. Накатывало что-то нехорошее, охватывало голову в тиски, и задавался сердитым вопросом – зачем, зачем ему все это надо, зачем? Ведь Катя сразу ему объяснила – он абсолютно свободен, ребенок нужен только ей… А он, благородный дурак, понесся впереди паровоза со своим отцовством, не остановишь!

Но что толку злиться, все равно иначе поступить он бы не смог… И не из благородства, а от слабости своей, трусости. Хотя, наверное, эта слабость и называется порядочностью, когда просто не можешь поступить так, а не иначе. Не можешь, и все!

А еще Катя часто мечтала вслух. Это его особенно напрягало и озадачивало, когда она говорила тихо, будто сама с собой:

– Вот наш сынок подрастет, и мы с ним из Синегорска уедем… Ты нам снимешь квартиру в своем городе, будем чаще видеться… Тебе не надо будет мотаться туда-сюда, правда? Столько времени на дорогу уходит! И сыночка будешь чаще видеть! А как мы его назовем, ты уже придумал?

– Нет…

– А почему?

– Кать… Ну, ты же еще не знаешь, кто у тебя родится. Может, девочка?

– А почему ты говоришь – у тебя? Не у тебя, а у нас!

– Да, извини…

– Если будет девочка, тоже хорошо. Отцы всегда к девочкам очень трогательно относятся. Я помню, как мой папа меня любил… И как мне плохо было, когда он умер. Я ведь папина дочка была, мама даже обижалась на меня все время, что я отцу все тайны свои доверяю. Да, пусть будет дочка… Она будет умненькая, в тебя. Мы в школу ее хорошую отдадим… Не в Синегорске, нет. Здесь все обычные школы. А летом все вместе на море поедем… Хотя на море ты ведь с нами не сможешь, наверное? Ну, мы тогда одни поедем…

Он слушал, не возражал. Боялся – если возразит, она опять заплачет. А плакать ей нельзя. Она и без того тяжело переносит свое положение, может в больницу попасть, на сохранение. Вместо возражений задремывал на чуть-чуть – времени на сон почти не оставалось. Работал, носился туда-сюда… Фигаро там, Фигаро здесь! И только удивлялся тихо – как так все получилось-то, как лихо он попал в эту передрягу!

Через месяц Катю все же положили на сохранение. Позвонила ему уже из больницы, проговорила плаксиво:

– Мне так плохо, Филипп, измучилась вся! Врачи говорят, надо в больницу. Да, я же тебе не сказала… У нас девочка будет. Ты рад?

– Да, Катюш, я рад. А почему ты плачешь, не надо плакать, пожалуйста!

– Но я же объясняю тебе – мне плохо! Слезы сами собой льются, я ничего с ними поделать не могу! А еще тут ко всем женщинам приходят мужья, а ко мне – одна мама… Я чувствую себя неполноценной какой-то. Я тебя прошу, Филипп, я очень прошу… Приезжай сегодня, а? Иначе я плакать не перестану… Пожалуйста, Филипп…

Он понесся, как ненормальный. Чуть в аварию на дороге не вляпался. Все время виделось, будто Катя стоит у больничного окна и плачет, и ждет его. И жалко было Катю, и в то же время собой недоволен был почему-то. Даже в какой-то момент показалось, что она его шантажирует. Но тут же стыдливо отогнал эту мысль – как можно что-то предъявлять женщине в таком положении! Да она просто отчета себе не отдает в своих капризах и требованиях!

Влетел в больницу и в дверях столкнулся с Галиной Никитичной, и даже забыл поздороваться от неожиданности.

– Чего ты летишь как ненормальный, чуть с ног не сбил… – проворчала Галина Никитична, глядя на него сурово. – Ишь, запыхался…

– Что с Катей, Галина Никитична? Вы у нее сейчас были? Как она, успокоилась?

– Где это – у нее? Да разве меня в палату пустят? Катюха сама ко мне спускалась, в вестибюль… Нормальная вроде была, улыбалась. Только что обратно в палату поднялась.

– Но она мне звонила и плакала в трубку…

– И что? У беременных все так и бывает – то плачут, то смеются, то попусту нервничают. Со мной немного совсем посидела, в палату поднялась. Говорит, в это время обедом кормят. И ты не дергай ее, дай чуток отдохнуть… Потом вызовешь, она к тебе спустится. Что у тебя в пакетах-то, дай-ка, я гляну…

– Там фрукты, кефир, йогурт… Я не знаю, что ей еще можно…

– Да все ей можно. У нее гемоглобин низкий. Еще бы красной икры и гранатов купил… Ну да ладно, в другой раз купишь. Это хорошо, что я тебя встретила, на ловца и зверь бежит. Потолковать бы надо, мил человек. Пойдем-ка, присядем в сторонке…

Сели на скамью в больничном вестибюле, Галина Никитична произнесла со вздохом, не глядя на него:

– Так и не решил ничего, значит… Ни богу свечка ни черту кочерга. Все скачешь, как заяц… Ни вашим ни нашим. Ни своей семье не впрок, ни моей Катюхе. Разводиться будешь иль нет, прямо скажи?

– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, Галина Никитична. Вы же не судья, а я не ответчик. Мы с Катей сами как-нибудь разберемся.

– Вот именно, что как-нибудь… Стало быть, никак. Так и будешь ей голову морочить, пока не надоест.

– Я еще раз вам говорю – это наше дело. Мы сами разберемся.

– Ой, да ну тебя… Ты будто не слышишь меня, ей-богу. Хоть говори, хоть нет… И Катька тоже из-за тебя злобится на меня…

– Из-за меня? За что?

– Ну, что я матери твоей тогда позвонила… Сквозь зубы со мной разговаривает или вовсе молчит. Говорит, уйдет от меня, квартиру снимет… А я что? Я, раз виновата, то и помалкиваю. Конечно, не позволю я ей никакую квартиру снимать, еще чего! Как она без меня обойдется, одна-то? И ты тоже хорош… Нет чтоб отговорить ее рожать! Куда она одна – с ребенком?

– Она не одна…

– Ага, щас! Не одна! От тебя пользы как от козла молока! Денег-то хоть ей даешь, нет?

– Да. Конечно.

– Ну, хоть это хорошо… С паршивой овцы, как говорится…

Он подобрался, чтобы как-то оградить себя от потока хамства, но не успел ничего сказать – Галина Никитична опередила его:

– Да ты не серчай на меня, милок, не серчай! Это досада во мне говорит, пойми! Обида за дочь… И ей тоже скажи, чтобы на меня не серчала! Она тебя послушает… Видано ли дело, на мать из-за мужика злиться! Мужиков много, а мать одна! Я ведь тоже переживаю, что у меня с дочерью такой разлад пошел… А все из-за тебя, окаянного! А тебе все нипочем, и вины своей не чуешь! Ведь так?

– Я ни в чем перед вами не виноват, Галина Никитична. Я не заставлял вас моей матери звонить, правда? Мне кажется, наоборот, это я должен быть на вас обижен.

– Это почему еще?

– Потому что вы бесцеремонно вторгаетесь в мою жизнь. Ну зачем вы матери моей позвонили, с какой такой целью, объясните?

– Ну, позвонила и позвонила… Убудет от нее, что ли? Между прочим, она такая же бабушка будет твоей дочке, как и я…

– Да уж… Странная у вас логика. Даже не знаю, что сказать.

– А ты и не говори ничего… Просто махни рукой, да и все. И не сердись на меня, ради бога. И Катьке скажи, чтобы на меня не сердилась. Скажи, а?

– Хорошо, Галина Никитична. Скажу, – произнес он со вздохом.

– И ты меня прости, чего уж… Да, наделала я делов, признаю. Я ведь не со зла, я мать своей дочери или кто? Я как лучше хотела… Чтобы по справедливости… Заделал ребенка – женись! Я женщина простая, по простым законам живу… Это у вас, у нынешних, все не так, все шиворот-навыворот… Эх…

Галина Никитична махнула рукой, замолчала. Потом проговорила устало:

– Ладно, пойду я, не то… А ты звони Катьке, пусть к тебе спускается. Поди, уж пообедала да ждет твоего звонка не дождется. Звони…

Обратно ехал поздним уже вечером, чувствуя, как вымотался за день. Хорошо, хоть дома все было спокойно. Алиса вполне благополучно переносила свое состояние, была сосредоточена и тиха. И все время улыбалась, оглаживая себя по животу. А еще сообщила ему торжественно – девочка у нас будет. Радуйся, мол. И почти повторила Катины выражения про то, что отцы девочек любят, что она с отцом тоже близка была. Только спокойно все это проговорила, без лишних эмоций. И все беседовала со своим животом, ворковала тихо. А его опять будто не было в ее жизни… Не было, не было! Ребенок был, а его не было. Даже смотрела на него так, будто удивлялась – ты кто такой вообще, что здесь делаешь?

А недавно попросила тихо:

– Фил, ты спи в гостиной, ладно? У меня такое чувство в последнее время появилось, будто мне места на кровати не хватает…

Он согласился безропотно. Ушел спать на диван. Клара Георгиевна только вздохнула тихо – терпи, мол. Это еще малые прихоти, у других и похлеще бывает.

А однажды Алиса вдруг огорошила его неожиданным вопросом:

– У тебя кто-то есть, Фил? Скажи?

Он опешил, глядел на нее в смятении. Пробормотал неуверенно:

– С чего ты взяла?

– Да понимаешь, тетя Роза сегодня звонила… Говорила какую-то ерунду. Мол, у нее какая-то там приятельница живет в Синегорске, и тебя там часто видят… Городок-то маленький, разное говорят…

– Ну, видят… И что? Да, я там бываю. Там клиенты мои живут. Какое мне дело, кто и что говорит?

– Ну да. Я тоже так подумала. И тете Розе так же сказала – мне дела нет…

Он выдохнул, кивнул головой. И надо было радоваться, услышав это Алисино – «мне дела нет», а по сердцу все равно болью скребнуло.

Да, именно так. Алисе до него дела нет. Пусть хоть сто любовниц у него будет – ей дела нет! Потому что ревности нет. Когда не любят, и не ревнуют…

И странно, что он подумал об этом слегка отрешенно. Тем более странно, что сердцу больно, а мыслей унылых больше нет. Может, на них ресурса уже не осталось? Пронесло, и слава богу? Было бы хуже, если бы Алиса в своем состоянии скандалить начала, не дай бог. Выяснять что-то.

Нет уж, пусть лучше так. Мне дела нет – и точка. И вообще, завтра тяжелый день, надо выспаться хорошенько. И завтра с утра надо Кате позвонить…

* * *

Зима пролетела незаметно, он и не увидел ее в хлопотах. И весна была ранней, бурной, солнечной. У Алисы на лице выступили веснушки, и он имел неосторожность сказать ей как-то:

– Тебе эти веснушки идут… Так мило лицо осыпали…

– Фил, ты что? Ты дурак, что ли? – посмотрела она на него с удивленной неприязнью. – Какие это тебе веснушки, это же пигментация! Я так расстраиваюсь по этому поводу, а ты – как мило! Издеваешься надо мной, что ли?

– Да бог с тобой, Лисенок… У меня и мыслях не было…

– Не называй меня Лисенком! У меня вполне нормальное имя – Алиса! И вообще – молчи лучше! А то еще что-нибудь невпопад скажешь!

– Молчу, молчу…

– Вот и молчи! И не смотри так, твое выражение лица меня раздражает!

– А какое у меня выражение лица?

– Ну, не знаю… Умильно-испуганное какое-то. Совершенно дурацкое. Не смотри на меня, ну? Вообще отойди лучше! Видеть тебя не могу!

– Может, мне вообще дома не появляться, Алис? Ты скажи…

– А ты и без того дома почти не появляешься. Утром уходишь, поздно вечером приходишь. Тебе вообще до меня дела нет. Даже не спросишь никогда, как я себя чувствую!

– Да я лишний раз подойти к тебе боюсь, Алис… Все делаю не так, говорю не то…

– Ой, бедненький, надо же! Как тебя тяжело живется! Пожалей себя, по головке погладь! Чем себя жалеть, лучше обо мне подумай, как мне тяжело! Вон как ноги отекают, ходить больно! А это еще настоящая жара не началась… И мне еще долго ходить, еще весь май, весь июнь…

– Может, вам с Кларой Георгиевной на дачу переехать, Алис? Там воздух свежий, там лес…

– И что я буду делать – в лесу? А если роды начнутся? Я что, в лесу буду рожать, по-твоему? Нет, не поеду я никуда. Дома останусь. И не уговаривай даже. Иди лучше на работу, не раздражай меня.

– Так сегодня же выходной… Я думал с тобой побыть… Но, если ты хочешь, я уйду. Поеду в контору, с бумагами поработаю.

– Вот и поезжай. Не мелькай у меня перед глазами, устаю я от тебя. И не обижайся, пожалуйста. Будем считать, это у меня прихоть такая. Стремление к исключению раздражающего фактора.

– Это я раздражающий фактор?

– Не придирайся к словам! Я же попросила – не обижайся!

– Ладно, не буду обижаться. Так я пойду?

– Ну, я же сказала…

Ни в какую контору он не поехал, конечно же. Рванул на весь выходной к Кате. Она обрадовалась, как обычно. Только спросила недоверчиво:

– Что, прям все воскресенье вместе проведем, да? И ты не будешь торопиться уехать?

– Да, Катюш… Да…

– Хм… А почему? Что-то случилось, да? Что-то у тебя дома не так? С женой поссорился? Или она про меня что-то узнала?

– Да все нормально, Катюш… Ты разве не рада, что я приехал?

– Да я рада… Я очень рада. Просто мне интересно все же… Наверное, твоя жена куда-то уехала, да? В отпуск куда-нибудь? На Мальдивы?

– Ну почему сразу на Мальдивы… Не может она сейчас на Мальдивы…

– Почему?

– Потому что она тоже ждет ребенка, Кать.

– Да ты что?! – испуганно переспросила Катя, прижав маленькие ладошки ко рту. – А почему ты мне раньше не говорил об этом, Филипп? Значит, она… Она тоже?!

Такой неподдельный ужас у нее в глазах застыл, что он испугался. И поневоле начал оправдываться, будто и впрямь был виноват.

– Ну да… Так получилось, Кать. Я и сам не думал… Я даже боюсь, что мои дети появятся на свет в один день, представляешь?

Он улыбнулся, ожидая, что она улыбнется в ответ. Но Катя его шутки не приняла, по-прежнему смотрела с ужасом. Потом выражение ужаса на ее лице перетекло в разочарование и досаду, потом она сама же и спохватилась и помотала головой туда-сюда, будто хотела смахнуть неприятное наваждение. И улыбнулась через силу. И проговорила тихо:

– Надо же, как бывает… Будто мы с твоей женой договорились вместе тебя осчастливить… Хотя о чем это я? Это ей положено по статусу тебя осчастливить, а я… А мне… А мне уж что достанется с барского стола…

Он опешил слегка, глянул на Катю непонимающе. Но она ему и не собиралась ничего объяснять, только плечом дернула недовольно. И это жест тоже у нее был новый, ранее им незамеченный. Наверное, тоже все это надо было списать на прихоть беременную и не обращать внимания. Просто терпеть… Как все мужики терпят. Перепады настроения, гормональная перестройка и все такое.

Нет, но от Кати… С Алисой-то все понятно, но Катя! Она ж никогда, она ж ни разу ни одного выпада в его адрес себе не позволила! Только радость, только любовь, только сияние глаз навстречу! Неужели это все обман был? Но зачем…

В общем, не задался выходной. Ну и ладно. Он же как лучше хотел… А если так, то и не надо ничего… Он и отсюда может уйти! И ладно!

– Филипп, ты куда? – услышал за спиной испуганный Катин голос. – Куда ты пошел, Филипп? Ты что, обиделся на меня, да? Ты уедешь от меня сейчас?

Тоненький голос, плаксивый, растерянный. И вмиг устыдился своей горделивой обиды – тоже нашелся герой! Обидели его, надо же!

И повернулся к Кате с улыбкой, проговорил быстро:

– Да ты что, Катюш! Куда я уеду, что ты… Я в магазин решил сходить, фруктов тебе купить. Ну, еще из продуктов чего-нибудь…

– Так давай вместе пойдем! Я сегодня еще не выходила на улицу, пройтись хочу! И знаешь, мне бы надо обувь какую-нибудь удобную купить, а то ноги так отекают, ходить больно…

– Да, конечно. Все купим, конечно…

– И лучше две пары! Какие-нибудь кроссовки хорошие и еще босоножки летние. Я присмотрела вчера, но все так дорого… Хорошее, оно ж дорогое…

– Все купим, Катюш. Идем.

– А еще мне курточку надо… Легкую… Скоро совсем тепло будет.

– И курточку тоже купим, конечно.

– А на улице как? Тепло или холодно?

– Тепло. Для конца апреля очень тепло.

– Да, уже конец апреля… Как время быстро бежит… Уже и рожать скоро!

– А когда? Что врачи говорят?

– Говорят, в конце июня.

– Да?!

– А почему ты так удивился, Филипп? Ах, да… Я ж забыла… Ты же только что сказал, что мы с твоей женой можем в один день родить… Вот уж забавно получится, да? Хотя – ничего забавного… Тогда ведь нас и выписать могут в один день… А мне так хочется, чтобы ты меня из роддома встретил! Чтобы я тебе с рук на руки нашу доченьку передала… Как ты думаешь, приданое уже можно покупать? Надо, чтобы все розовое было!

– Почему нельзя? Можно, конечно.

– Так примета плохая… Обычно приданое покупают, когда ребенок уже родится. А как ты его купишь, если… Если твоя жена тоже в это время родит? У тебя и времени не будет… Так что лучшее заранее обо всем побеспокоиться. А у твоей жены кто должен родиться? Сынок?

– Нет. Тоже доченька.

– Ну надо же… И здесь мы с ней совпали… Смешно.

Она вздохнула, на секунду скривив губы в грустной усмешке. Потом повторила тихо:

– Смешно. Смешно…

И в следующую секунду опять будто сбросила с себя грусть, поднялась со стула, проговорила деловито:

– Пойду оденусь… Так, говоришь, тепло на улице, да?

– Тепло, Кать. Легко одевайся.

– Ладно. Я сейчас, я быстро…

Потом ходили по магазинам полдня. Он терпеливо нес за Катей пакеты, терпеливо ждал ее возле примерочных. Кроме обуви, Кате срочно понадобилась одежда на лето. И то, что можно носить до родов, и после. Деньги на карточке убывали с такой быстротой, что он только удивлялся Катиному размаху. Но не жалел денег, нет… Хотя бы тут он не был ни в чем виноват, хотя бы тут…

Или просто откупался? Даже если и так, то пусть… Кате доставляет удовольствие этот шопинг, и слава богу. Было бы хуже, если б она грустила и обижалась.

Домой вернулся поздно, Алиса уже спала. Клара Георгиевна выговорила ему недовольно:

– Где тебя носит весь день? Мог хотя бы в свой выходной с женой дома побыть…

Он ничего ей не ответил – зачем? Она ведь и так все видит, все понимает. И доченьку свою тоже прекрасно знает. И отношение доченьки к нему видит, основанное на неприязни и раздражении. Пусть и замаскированное гормональной перестройкой и законными перепадами настроения.

– Голодный? Ужинать будешь?

– Нет. Спать хочу.

– Ну, ложись тогда… Я тебе в гостиной на диване постелила.

– Спасибо, Клара Георгиевна.

– Да не на чем… Спокойной ночи, стало быть.

– Спокойной ночи…

Следующие два месяца были для него сущей пыткой – и работы навалилось много, и погода, казалось, с ума сошла. Навалилась жара – сначала ранняя майская, еще более-менее терпимая, потом на смену ей пришла июньская, оголтелая. Еще и лето не успело созреть как следует, а жара будто впереди бежала, томила землю безводьем, сушила горячим ветром. Нормальному организму в такую жару тяжело, а уж беременному женскому – и подавно.

Алиса капризничала, срывалась на нем, изводила Клару Георгиевну. Катю опять положили на сохранение, сказали – лучше быть в больнице до родов. Он приезжал к ней нечасто, но Катя не роптала, не обижалась. Но и глазами больше не сияла, когда его видела. Все время ему казалось, что она хочет что-то сказать важное, да не решается. И опять накатывало чувство вины, что сделал ее несчастной.

Неотвратимо приближался конец июня, когда он должен был стать отцом. И все чаще он ловил себя на мысли, что боится этой неотвратимости. Не в том смысле, что совсем не хочет ее, а просто боится. Слишком уж все запуталось, закрутилось в клубок, и непонятно, как распутается. Или совсем не распутается… И эта двойная жизнь обеспечена ему навсегда, и надо смириться с ней, принять и жить, будто так надо. Так получилось, ничего уже не изменишь. Сам виноват, претензии предъявлять некому.

В один из вечеров, когда уже спать лег на диване в гостиной, требовательно зазвонил телефон. Хотя он обычно звонил, просто ему показалось, что очень требовательно.

И не зря показалось. Голос Галины Никитичны звучал почти истерически, на высокой тревожной ноте:

– Катя рожает, мне только что она позвонила! Ревет, боится, схватки у нее сильные! Говорит, в родовую сейчас повезут! Слышишь меня, нет?

– Слышу, Галина Никитична. Слышу…

– А чего молчишь тогда? Тебе все равно, что ли? Отец называется! Катька мучается там, а он молчит!

– Я не молчу… Я просто не знаю, что сказать. Да, я волнуюсь, переживаю за Катю. Но чем я могу помочь?

– Фу ты, бестолочь… Да ничего говорить не надо, что мне с твоей говорильни? Давай приезжай, я тут с ума от беспокойства схожу!

– Успокойтесь, Галина Никитична, все будет хорошо. Успокойтесь.

– Да откуда ты знаешь, хорошо будет или нет? Видимо, тебе и впрямь все равно, никакого отцовского чувства в тебе нет! Я и Катьке тоже говорила, малохольный ты какой-то. Другой бы мужик давно подскочил да помчался, с ума бы от радости сходил! А ты… Давай приезжай, хватит болтовней заниматься!

– Но я не могу, Галина Никитична. Вы тоже меня поймите. Как я объясню свое исчезновение из дома – в ночь… Вы же прекрасно знаете, что я не свободен.

– Да знаю я, знаю… Ну, соври что-нибудь своей жене, ты ведь все равно ей врешь! Вторую семью заимел играючи, и надо же – объяснений с женой боится! Чего уж теперь бояться-то, все равно она узнает когда-нибудь. Как говорится, сколько веревочке ни виться, а все равно конец будет. Может, еще и законным моим зятем станешь… Давай приезжай!

– Нет. Не могу. Я утром приеду, хорошо?

– Ишь ты, не может он! Когда надо было к Катьке под бочок подвалиться, так и в ночь-полночь приезжал, а тут не может!

– Все, Галина Никитична, хватит! Успокойтесь! По-моему, у вас просто истерика. Все с Катей будет хорошо. И вы же понимаете, если я даже приеду – чем я смогу Кате помочь? Успокойтесь, все будет хорошо! Выпейте валерьянки, в конце концов!

Он говорил тихо, боясь, что его услышат Алиса и Клара Георгиевна. И, чтобы закончить разговор, прошелестел в трубку торопливо:

– Все, не могу больше говорить, извините…

Потом не спал всю ночь, ворочался с боку на бок. Когда за окном начало светать, поднялся, на цыпочках прокрался в ванную. А вышел и увидел, что Клара Георгиевна уже копошится на кухне. Заглянул к ней, проговорил виновато:

– Ну зачем вы встали, спали бы еще…

– Так завтрак же тебе надо приготовить! Как я тебя отпущу без завтрака? Вон ты какой бледный в последнее время, круги под глазами… Что, на работе дела плохо идут, да?

– Да нет, все нормально, что вы…

– Но я же вижу, ты сам не свой, все время думаешь о чем-то, переживаешь. Нельзя так, что ты. Надо себя беречь. Тем более Алиса вот-вот родит, и тогда совсем веселая жизнь начнется. Бессонные ночи и без того будут тебе обеспечены.

– Ничего, Клара Георгиевна. Счастье отцовства легким не бывает.

– Это ты правильно сказал, молодец… Я кофе тебе покрепче сварю, да?

– Да, спасибо…

– И побереги себя, побереги! Конечно, я вам помогу с ребенком – это ж моя внучка все-таки. Ой, господи, да у меня сердце заходится от счастья, как подумаю, что наконец бабушкой стану! А ты сам-то как? Тоже, поди, волнуешься?

– Волнуюсь, конечно.

– А ты не волнуйся, все хорошо будет. И не надрывайся так на работе, силы еще понадобятся. А то на тебя смотреть больно, таким уставшим выглядишь. Я ж беспокоюсь, ты мне как сын…

Он поперхнулся кофе, закашлял надсадно. Клара Георгиевна от души постучала ему ладонью по спине, и он отметил невольно, какая у нее рука тяжелая. Если такой рукой замахнется вдруг, рассердившись, – мало не покажется. А что, вполне может за любимую доченьку…

Потом мчался до Синегорска как ненормальный. Позвонил с дороги Галине Никитичне, спросил с тревогой:

– Ну что? Катя уже родила?

– Да, родила. Поздравляю тебя, папаша. Дочка у тебя, здоровенькая, крепенькая. Вес три восемьсот, рост пятьдесят четыре. Молодец, хоть тут постарался.

– А Катя… Катя как себя чувствует?

– Да тоже нормально. Ее в палату перевезли, скоро и девочку к ней положат. Вместе будут до выписки.

– Мне можно на нее посмотреть? Катя к окну подойти сможет?

– А ты уже в Синегорске, что ль?

– Да, почти… Скоро подъеду. Я Кате пытался позвонить, но она не отвечает.

– Так спит, наверное… Умаялась ночью-то… И пусть спит, не тревожь ее пока.

– Выходит, я зря приеду?

– Пока да, зря… Я и не думала, что ты с утра помчишься.

– Так вы ж мне сами звонили… Просили, чтоб я приехал!

– Ну да, звонила. Я не в себе была. Только тогда успокоилась, когда узнала, что у Катьки все хорошо. Так хорошо уснула, а ты меня разбудил, окаянный! И ты к вечеру приезжай, тогда и увидишь Катю. Меня тоже не буди больше, я сильно перенервничала, давление поднялось. Давай, милок, потом поговорим… Потом… Сплю я…

Телефон булькнул – Галина Никитична первая нажала на кнопку отбоя. Он чертыхнулся, притормозил, чтобы развернуть машину. А ведь почти доехал… Все дела бросил, помчался как идиот! Глянул на часы, сообразил быстро – можно еще на встречу с клиентом успеть.

И полетел назад так же быстро, стараясь по дороге переформатировать себя на работу. Да, вот такая у него теперь жизнь. Фигаро там, Фигаро здесь. Везде надо успеть, всех ублажить. Отдать внимание и заботу. И деньги заработать успеть. Скакать ловким зайчиком туда-сюда. И не сметь произнести даже в мыслях спасительное – беги, заяц, беги… Потому что бежать некуда. Доченька у него ночью родилась! Первая доченька!

Катю выписали через четыре дня. Встречали ее из роддома вместе с Галиной Никитичной. Ну, еще подруги Катины пришли, с работы две сотрудницы. Разглядывали его с интересом. Но ему было все равно – пусть разглядывают.

Катя выглядела счастливой, сияла глазами. Но ему показалось – изменилось в ней что-то неуловимо. В голосе, в посадке головы, даже в сиянии глаз. Раньше они были чистыми, как небо, а теперь стали глубокими, как морская синь. И взгляд стал слегка снисходительный, будто она теперь знает то, чего он не знает, не понимает. И на него глянула со снисходительной улыбкой, и гордо вложила ему в руки кружевной сверток. И он принял его, не дрогнув. Даже не ощутив никакого сентиментально щемящего чувства – мол, я теперь отец…

Ну да, отец. А на его руках дочка. И даже имя у нее есть – Мия. Катя решила так назвать. Мия. Миечка. Хорошее имя. Он будет любить ее, заботиться о ней. Как еще по-другому?

Приехали домой, устроили застолье, выпили шампанского, сказали подобающие случаю тосты. Вскоре гости разошлись, и Галина Никитична тоже ушла, проявив чудеса тактичности. Закряхтел в комнате ребенок, и Катя бросилась туда опрометью, успев сказать ему:

– Со стола убери, ладно?

И в это время зазвонил телефон. Требовательно. Удивительно, как он в последние время начал чувствовать все интонации телефонных звонков и даже знать, кто звонит и зачем, еще и не глянув на дисплей…

Конечно, это была Клара Георгиевна. И голос у нее тоже был слегка истерический, как давеча у Галины Никитичны. И так же кричала в трубку:

– Филипп! Филипп, ты где?! У Алисы роды начались! Я «Скорую» вызвала, ее увезли! Вернее, я с ней в роддом поехала, теперь уже домой возвращаюсь! Ты где, Филипп? Почему я никогда не могу до тебя дозвониться?

– Клара Георгиевна, успокойтесь… Я приеду скоро. Пожалуйста, успокойтесь, прошу вас!

– Да как, как мне успокоиться? Я вся на нервах! А вдруг с Алисочкой что-то случится? Или с ребенком? Как, как я могу успокоиться? И тебя, как всегда, рядом нет! Ты где, Филипп? Где ты?!

– Я уже еду, Клара Георгиевна. Уже еду! Все будет хорошо, Клара Георгиевна!

– Да откуда ты знаешь, господи? Лучше вообще не говори ничего, молчи лучше! Чтобы через пятнадцать минут дома был! Бросай все, приезжай!

– Я приеду как смогу. Все. Успокойтесь. Валерьянки выпейте. С Алисой все будет хорошо, я уверен.

В дверях кухни появилась встревоженная Катя, и он нажал на кнопку отбоя несмотря на то, что Клара Георгиевна продолжала истерить. Проговорил деловито:

– Мне надо ехать, Кать!

– Как? Как это – ехать? Я думала, ты с нами целый день будешь… Ты сам так говорил… Такой день сегодня…

Катя смотрела на него во все глаза, потом сглотнула с трудом и прикусила губу, чтобы не заплакать. Но чувства жалости он в себе не ощущал. Наоборот, злился немного. Потому что это было похоже на шантаж – как ты смеешь, мол, бросить меня в такой день!

Но злости своей не выдал, конечно же. Да и не злость это была, а так, вынужденная досада. Подошел к ней, огладил по плечу виновато:

– Ну что делать, если обстоятельства изменились… Прости, Кать!

– Не уезжай… Не уезжай, пожалуйста… – Она глянула ему в глаза. – Я ведь так редко тебя о чем-то прошу! Ну что такого могло случиться, когда… Когда у нас с тобой такой день? Ну пожалуйста, Филипп… Я очень тебя прошу…

– Кать, я бы рад… Но не могу.

– А что случилось, скажи хотя бы?

– Алису в роддом увезли… Я должен быть там, пойми…

– А… Ну понятно. Конечно. Она ведь жена… А я так – не пришей кобыле хвост… Я и дочка моя…

– Кать, перестань! Ну что ты, ей-богу… Зачем ты так говоришь? Разве я…

– Ты хочешь сказать – разве я тебе обещал что-то? Правильно я угадала? Да, Филипп, ты мне ничего не обещал. Просто я подумала… Хотя какая разница, что я там подумать могла… Да тебе это и не важно сейчас. Понятно.

– Кать, давай мы не будем сейчас выяснять отношения. Не время сейчас. Пойми меня.

– А я только и делаю, что понимаю тебя все время! Понимаю, понимаю… Я устала уже понимать. Кто же меня-то будет понимать когда-нибудь?

Он ничего не ответил, молча убрал руки с ее плеч. Наверное, Катя почувствовала в этом его жесте что-то, всхлипнула и заговорила торопливо:

– Прости меня, Филипп… Прости… Наверное, я еще в себя не пришла, если говорю такие вещи, упрекаю тебя… Наверное, у меня послеродовая депрессия. Прости меня, Филипп! И поезжай быстрее, конечно!

– Да. Кать. Спасибо. Мы потом поговорим обо всем, Кать… Все, я ушел. Я позвоню…

И опять он мчался по этой дороге как ненормальный. И понимал с ужасом – теперь все так и будет… И мама была права – он таки запутался в бабах. Но теперь и сожалеть уже поздно. Да и о чем сожалеть? Разве о рождении детей можно сожалеть? Ведь радоваться надо. Хоть и радость получается какая-то подпорченная, истерично-суетливая. И еще опасливая – вдруг вся правда выйдет наружу… Ой, что будет тогда…

Алиса тоже родила крепенькую здоровенькую девочку. Яной решила назвать. Просто поставила его в известность, и все. Он и не возражал – пусть будет Яна.

Встречали ее из роддома весело, с надутыми шарами, цветами, музыкой и шампанским. Юля с Асей с энтузиазмом занимались организацией праздника, все было по высшему разряду. И мама его тоже была. Правда, улыбалась немного скептически, глядя на всю эту разноцветную суету. Потом, наклонившись к нему, спросила тихонько:

– А там у тебя кто родился?

– Тоже девочка… – ответил он так же тихо.

– Как назвали?

– Мия. Так Катя захотела.

– Что ж… Мия, Яна… Хорошие имена… А главное, редкие. Но перепутать их очень легко, имей ввиду. Вдруг Яночку Миечкой назовешь, а Миечку Яночкой? Не боишься?

– Да мне есть чего бояться, мам… Сама понимаешь…

– Понимаю. Но ты сам себе такие проблемы сотворил. Только сам.

– Да, сам. Я это знаю.

– И что? Так и будешь теперь двойную жизнь вести, да?

– Буду… А что делать, мам? Так получилось… Только не говори сейчас, что ты меня предостерегала, ладно? Уже смысла не имеет…

– Да я и не собираюсь, что ты. Это твоя жизнь. Мне остается только молиться за тебя да помогать чем смогу. Хотя ты в моей помощи не нуждаешься, но все же.

– Спасибо, мам…

Дома праздник продолжился, еще и родственники пришли с поздравлениями. Суета, счастливая суматоха. Клара Георгиевна сияла счастливой улыбкой, суетилась, накрывала на стол. Он сунулся было предложить свою помощь, но она лишь отмахнулась – иди к жене…

И было застолье, шумное, с тостами. Алиса вынесла к гостям новорожденную, и все притихли, застыли на тихом вздохе. Только Роза Георгиевна почему-то хмыкнула и поджала губы, и пробормотала что-то на ухо дочери Стеше. Та глянула на мать удивленно, потом перевела глаза на Алису, потом на него… И усмехнулась нехорошо. А у него внутри будто оборвалось что-то. Хотя и отогнал от себя плохое предчувствие, потому что праздник же! Что может испортить такой семейный праздник? Какие еще предчувствия?

Но в какой-то момент заглянул на кухню и увидел, как Роза Георгиевна беседует с его тещей. Говорит что-то, тряся перед собой руками, а Клара Георгиевна стоит столбом, и лицо у нее красное и злое. И губы поджаты скобкой. И вдруг понял, о чем они говорят… То есть просто вспомнил, как Алиса говорила ему о подозрениях Розы Георгиевны – зачем он так часто в Синегорск ездит. Хорошо, хоть не при всех гостях Роза Георгиевна решила своими подозрениями делиться.

И тем не менее… Это ведь значит, что разговора с Кларой Георгиевной не избежать. Вот она, первая ласточка… Сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет. Или, наоборот, начало…

Но разговор состоялся только через месяц. Хотя весь месяц Клара Георгиевна терпела, ходила злая, с ним почти не разговаривала, только взглядывала иногда исподлобья и поджимала скобкой губы. Но все же в какой-то момент ее прорвало. Хорошо, что Алисы дома не было. Но при Алисе она бы на него и не напала – слишком уж покой дочери берегла.

– Да как ты мог, Филипп, как ты мог?! Я сначала не поверила Розе, а потом сопоставила все… Как ты мог завести любовницу на стороне, да еще и позволить ей ребенка родить? Только не отпирайся, ради бога! Синегорск город маленький, там же все на виду, от людей не скроешься! Да как ты мог, Филипп? Все что угодно могла от тебя ожидать, да только не такой подлости! Ты что, мою дочь на помойке подобрал, чтобы с ней так поступать?

Он молчал. А что он мог возразить? Ничего и не мог. А Клара Георгиевна уже совсем разошлась в гневе:

– Не позволю тебе с Алисой так обращаться, обманывать ее не позволю! Уходи немедленно, слышишь? Я Алисе скажу, что ты срочно в командировку уехал, а дальше видно будет, что да как! Потом ей всю правду скажу, а сейчас нельзя. И без тебя Яночку поднимем, не нужен ей такой отец! А я, дура такая, еще радовалась – хороший у Алисочки муж… Заботилась о тебе, как о сыне родном… А ты… Уходи, видеть тебя не могу!

Он не успел ничего ответить – в дверях гостиной появилась Алиса. Клара Георгиевна так расшумелась, что и не слышали, когда она в дверь вошла. Наверное, стояла в прихожей и все слышала. Но заговорила вдруг довольно спокойно, обращаясь к одной только Кларе Георгиевне:

– С чего ты решила, мам, что можешь распоряжаться моей жизнью? Что значит «немедленно уходи»? Тебе не кажется, что ты берешь на себя слишком много? Давай я буду сама думать, что мне делать, как поступить, ладно? Не вмешивайся, мам!

– Да как это не вмешивайся, как не вмешивайся? Да разве можно такое терпеть, Алиса? Да это ж такое унижение для тебя… – жалко залепетала Клара Георгиевна, чуть не плача. – Нет, что ты, я не позволю…

– Я сама разберусь, мам! Я не ребенок и в твоей защите давно не нуждаюсь! Это мой муж, не твой! И я сама буду решать, что мне с ним делать! Тоже мне, Америку открыла – муж изменяет…

– Да как же, доченька… Выходит, он изменяет, а ты об этом знаешь? И молчишь?

– Ну, знаю… И что? Это мое дело, мам! Потому что я знаю еще и то, что моему ребенку нужен отец! И не собираюсь ничего решать на эмоциях, потому что у меня здравый рассудок есть, слава богу!

– Господи… Что ты такое говоришь, дочка… – отшатнулась Клара Георгиевна, закрывая лицо руками. – Я слышать этого не могу… Да где ж твоя гордость, доченька, ты ж у меня не такая!

– Да ладно, мам… Можно подумать, папа тебе никогда не изменял. Ты же знала все, но молчала. Делала вид, что все хорошо. Разве не так, мам?

– Да что обо мне говорить? Я жизнь свою прожила. Но ты… Разве такого счастья я для тебя хотела? Ведь я же все для тебя, я живу только ради тебя… Нет, я просто слышать от тебя таких слов не могу!

– Так и не слушай! Я не твоя собственность, мам! Я в своей семье сама принимаю решения! Если я молчу обо всем об этом… Значит, мне так надо, понятно? А если тебе что-то не нравится, так ради бога… Мы можем уйти. Квартиру снимем… Да хоть сегодня можем уйти, если ты не замолчишь, понятно?

Клара Георгиевна заплакала, повернулась, ушла к себе. Он хотел было сказать что-то Алисе, но она остановила его повелительным жестом:

– Молчи… Молчи лучше, Филипп. Ничего мне не говори, не надо. Я слушать не буду. Сходи лучше в магазин, памперсы заканчиваются. И продуктов купи… Судя по всему, обеды и ужины нам в ближайшее время не светят. Мама забастовку объявила. А мне надо хорошо питаться, иначе молоко пропадет.

Странно, но он даже благодарен был ей за это «молчи». И потому опрометью бросился исполнять все поручения и даже обед приготовил как мог.

Хотя, если честно… Не было в этом «молчи» ничего хорошего. Потому что Алиса его будто совсем перестала замечать. Смотрела холодно и равнодушно, тихим голосом отдавала распоряжения – сделай то, сходи туда, принеси это. И все. На этом твоя семейная роль иссякла. Ну, можешь еще с колясочкой погулять, когда скажу…

Даже внешне Алиса изменилась, уже не так следила за собой, как раньше. Поправилась, подурнела. Но казалось, ей все равно, как выглядит – вся в ребенке была. И Клара Георгиевна тоже окунулась в хлопоты о ребенке, и была похожа на большую толстую курицу, оберегающую своих цыплят, дочку и внученьку. С ним разговаривала сквозь зубы, а потом вообще перестала замечать. Кто-то приходит, кто-то уходит, и пусть… Если этот «кто-то» нужен зачем-то ее дочери – почему нет? Ладно…

Зато Катя его всегда ждала. Радовалась, хлопотала, щебетала без умолку. Обнимала крепко, гордо хвасталась успехами Миечки – как поела, как поспала, как улыбнулась… И спрашивала, почему он такой уставший и грустный. И вздыхала с намеком – а вот если бы ты с нами был, мол… Мы бы не давали тебе грустить… Жаль, что ты этого никак не поймешь, милый…

Да понимал он, все понимал, господи! Только все равно ничего не мог решить. Виноватым себя чувствовал и перед Катей, и перед Алисой. Так и жил – на две семьи, с молчаливого согласия Алисы и молчаливого же непонимания Кати.

А иногда ему казалось – уже ничего не понимает, что в его жизни происходит. Ничегошеньки… И сам себе представлялся Бузыкиным из легендарного фильма «Осенний марафон». Только у Бузыкина там было все проще – у него маленьких дочек не было. Яночки да Миечки. Бузыкин мог еще из этой раздвоенности вышагнуть, по крайней мере у него выбор был. А у него выбора нет. Застрял в своей интеллигентской нерешительности, как в паутине.

Еще и мама давила на психику. Да, ей было непонятно, как так можно жить. Когда заходил к ней, не могла удержаться, снова заводила свои разговоры:

– Ведь неправильно это, Филипп, неправильно! Не так ты живешь! Плохо живешь! Неужели не понимаешь, ответь?

– Ну, мам… Если бы все люди жили правильно, мир был бы другим… Но он такой, какой есть. Со всем своими ошибками и неправильностями.

– Мне нет дела до других людей, Филипп. Или ты таким образом сам себя утешаешь? Перестань, ради бога. И послушай меня. Я же мать, я вижу, что ты пропадаешь.

– Так уж и пропадаю? Да брось…

– Да, да! Пропадаешь! Нервничаешь, мечешься, переживаешь, места своего не можешь найти! Я боюсь, ты в конце концов совсем изведешься от такой двойной жизни! Ведь надо же что-то делать, Филипп… Надо что-то кардинально решать…

– Что решать, мам? Что?

– А то, что выбрать надо, наконец. Выбрать, с кем ты хочешь жить. Ты должен выбрать, ты, а не они, твои женщины!

– Да они-то как раз и не выбирают… Их все устраивает, как ни странно.

– Так и это тоже неправильно, что их все устраивает! Не должно так быть, не должно!

– Ну что ты горячишься, мам? Перестань… Не надо, иначе опять давление поднимется и сляжешь. Не надо…

– Да как я могу не горячиться в этой дурной ситуации, сын? Как я могу жить спокойно, когда где-то на стороне растет моя внучка, а я даже с ней не знакома? Только и знаю, что ее Мией зовут… На кого хоть она похожа, скажи? У тебя есть ее фотография?

– Нет…

– А, понятно. Алису свою оберегаешь, да? Боишься, что она в твой телефон заглянет?

– Нет, не боюсь. Она не имеет привычки заглядывать в мой телефон. Ей вообще все равно, она своим материнством занята. Я даже не ожидал, что она окажется такой сумасшедшей матерью, думал, все заботы о Яночке лягут на плечи Клары Георгиевны. А она и матери не совсем доверяет, с Яночкой – только сама.

– Но тебя-то, надеюсь, к дочери подпускает?

– Меня – да. Я же отец.

– Ну, хоть так… Но все-таки странно все это… Не думала я, что твоя семейная жизнь сложится таким странным образом. И это еще легко сказано! Еще и мне предлагаешь все это принять и смириться… Как, как смириться, если я свою внучку не видела ни разу? Хоть бы показал… И другую свою жену показал… Познакомил нас…

– Хорошо. Будет случай, познакомлю.

– А выбрать одну так и не хочешь, да?

– Мам, но там же дети…

– И что? Кого это дети к женщине привязывали, скажи? Тем более, ты ведь от детей не станешь отказываться, ты просто приведешь в порядок свою жизнь, выберешь одну женщину. А Миечка с Яночкой всегда будут твоими детьми.

Он поморщился, мотнул головой, как взнузданный конь, устав от этого бесконечного разговора. Мать глянула на него с прищуром, вздохнула:

– Надоела я тебе, да?

– Просто я очень устал, мам… День был тяжелый.

– И впрямь, ты плохо выглядишь! Ты у врача давно был?

– Давно. Надо бы сходить на прием как-нибудь, кардиограмму сделать. Что-то сердце начало иногда прихватывать. И все время в самый неподходящий момент. Судья в процессе мне слово дает, а я от боли сказать ничего не могу!

– О господи, Филипп! Не пугай меня! У тебя же наследственность плохая, не забывай об этом! Твой отец страдал от сердечной недостаточности, умер от раннего инфаркта! Срочно иди к врачу! Срочно! Я ж говорила, доведут тебя бабы до больничной койки, а ты меня не слушал!

– Хорошо, мам. Я схожу. Зря тебе сказал, наверное… Все будет нормально, мам. Скоро с делами разгружусь, отдохну, и все будет нормально.

– Да кто ж тебе даст отдохнуть, скажи? На две семьи и пахать вдвойне надо, я ж понимаю. Вот и сейчас тоже торопишься, на часы смотришь…

– Да, мне пора, мам. Алиса просила пораньше приехать, ей с Яночкой помочь надо.

– Ну иди, что ж… Не смею задерживать. Вертись волчком дальше. Но к врачу все же сходи… Иначе это добром не кончится. И вот еще что… Дай мне номер телефона твоей Кати. Хоть заочно с ней познакомлюсь. Ведь в этом ничего предосудительного нет, правда? Если ты сам в этой ситуации ничего предосудительного не видишь… Должна же я как-то подстроиться к той жизни, которая у тебя сложилась!

– Нет, мам. Не надо. Незачем тебе…

– Да почему?

– Не знаю, как объяснить… Просто не надо, и все. Это будет как-то нехорошо по отношению к Алисе.

– А к Кате – хорошо? Что плохого в том, если я просто с ней поговорю?

– Нет, мам. Не надо. Прости. Ну все, я побежал… Опаздываю уже…

Он и сам себе не мог объяснить, почему отказал маме так резко. И впрямь ведь, ничего страшного, если она Кате позвонит – казалось бы… Ан нет. Была в этом какая-то подлая червоточина, неправильность какая-то. Хотя – ему ли рассуждать о правильности и неправильности! Ему ли…

* * *

– Филипп, ты можешь сейчас говорить? Ты не занят?

– Могу, Кать. Я в машине еду.

– По делам, да? Может, я позже позвоню?

– Нет, нет, говори… Я не по делам, я домой еду.

– Ну, тогда я спрошу… Ты ведь приедешь, Филипп? У Миечки же день рождения скоро, она тебя ждет… Тем более, это будет выходной день! Воскресенье! Я понимаю, конечно, что тебе трудно выбраться в воскресенье, но может, ты постараешься? А, Филипп?

Голос Кати звучал просительно и ласково, и, конечно же, он ответил быстро:

– Я постараюсь, Кать! Я очень постараюсь! А как там Миечка, здорова?

– Да, все хорошо. Я ей на день рождения красивое платье купила. Она еще подарков ждет… Пожалуйста, приезжай. Все-таки первый юбилей, три года! Я уже и продукты к столу купила, и гостей позвала! Миечка расстроится, если ты не приедешь! Да и мне будет неловко, ведь гости придут… Они спрашивать начнут, где же отец Миечки?

Его покоробило чуть-чуть вот это – «они же спрашивать начнут». Видимо, Кате очень важно его предъявить тем, кто «начнет спрашивать». Хотя, наверное, ничего предосудительного в этом и нет. Должен же быть у ребенка отец, хоть какой-нибудь, правда? Тем более в такой день…

Да, надо поехать. Хоть и впрямь день не очень удачный – воскресенье. Алиса сразу поймет, куда он исчез в воскресенье. И промолчит, как всегда. Но это ее молчание – господи боже мой… Лучше бы она скандалила, оскорбляла, посуду била! Или вообще указала на дверь, выгнала к чертовой матери! Ну неужели ей действительно все равно и она руководствуется лишь одним постулатом – у ребенка должен быть отец, и точка? Настоящий отец, законный, в семье присутствующий, для постороннего глаза видимый? Неужели для нее именно это важно, а не то, что есть на самом деле? Ведь его будто и нет… Де-юре – есть, а де-факто – шиш с маслом. Хотя только от нее зависит это самое «де-факто». Ведь он ей чужой, хоть и спит с ним в одной постели. Механически свой супружеский долг исполняет. А у него нет сил даже поговорить с ней, расставить все по своим местам. Боится чего-то.

Да и о чем он может поговорить? Объяснить, как ему трудно болтаться между двумя женщинами? Может, еще попросить Алису пожалеть его, бедненького? Или не об этом надо поговорить, а о том, что пора уже все расставить по своим местам, наконец? Что он не может больше так жить, что хочет уйти?

А куда уйти? К Кате? И стать уже для Яночки приходящим папой? Смешно… Смешно, если бы не было так безысходно. Вот если бы Алиса сама его прогнала…

Подумал так про себя – и разозлился. Хорошо, что приехал уже. Вот сейчас поднимется в квартиру и скажет все Алисе! Давай, мол, что-то будем решать! Невозможно так жить больше!

Открыл свои ключом дверь, вошел в прихожую. И не успел опомниться, как с визгом кинулась ему в ноги Яночка:

– Папа приехал! Ура, папа приехал! А что ты мне привез, покажи?

– Яна! Перестань! – Алиса вышла в прихожую, скупо улыбаясь. – Ну что папа должен тебе привезти, он же на работе был! Сейчас ужинать будем, бабушка сегодня пирог испекла!

– И папа с нами будет пирог?

– Надеюсь… – с едва заметным сарказмом проговорила Алиса, глянув на него коротко. – Если папа не успел нигде поужинать…

– Я буду пирог, Яночка. Я очень голодный. Сейчас тебя съем… А ну, иди сюда… Съем, съем…

Яночка с визгом убежала на кухню, а Алиса проговорила насмешливо:

– Значит, у нас сегодня семейный ужин… Надо же, счастье какое…

– Ну зачем ты так, Алис?

– А как надо? Ты ведь нечасто нас балуешь вечерним присутствием, ты ведь занят всегда!

– Да, занят. Я работаю, между прочим.

– Ну да, ну да… Надеюсь, в воскресенье будешь свободен? Сводишь Яночку в зоопарк? Мы с девчонками встретиться договорились, я не могу… Мама к приятельнице уходит, у них там праздник какой-то.

– Я тоже не могу, Алис. В воскресенье как раз не могу.

– Ну, кто бы сомневался… Ладно, придется маму попросить, чтобы отказалась от посиделок с приятельницей. Мама ради Яночки на все готова. В отличие от тебя.

Из кухни выглянула Клара Георгиевна, проворчала сердито:

– Идите за стол… Остынет же все! Сколько мы с Яночкой ждать будем?

Семейная трапеза прошла под знаком веселого лепетания Яночки и умильных на нее взглядов. Хотя и витало над столом недовольство Клары Георгиевны, загнанное в глубины ее оскорбленной души. Алиса сидела молча, как всегда. Стерегла хрупкое равновесие. И все это было похоже на театральное действо, на игру бездарных актеров, если бы не беззаботное лепетание Яночки, которой до всех этих сложностей не было дела.

– Папа, а у меня скоро день рождения! Что ты мне подаришь, пап?

– А что ты хочешь, моя дорогая?

– Ролики хочу…

– Нет, до роликов ты еще не доросла, Яночка! – строго сказала Алиса, упреждая его согласие. – Лучше папа тебе велосипед подарит, хочешь?

– Нет, тогда лучше машину… Такую, как у Славика во дворе! Чтобы я сама рулила и ехала!

– Ладно, папа подумает… – Алиса так и не дала ему ничего сказать. – Давай сначала доживем до твоего дня рождения, и все будет! – И добавила тихо, так, чтобы услышал только он: – Надеюсь, на дне рождения дочери и сам папа будет… Двадцать восьмое июня, ты не забыл?

– Ну почему я должен забыть, Алис… Даже странно…

– Да кто ж тебя знает? Возьмешь да забудешь. Ты ведь у нас очень занятой!

Клара Георгиевна кинула на дочь быстрый взгляд – так мол его, так… Но промолчала, слава богу. И он тоже промолчал. Хотя и мог бы ответить… Да, мол, я занят постоянно, я работаю много, деньги зарабатываю! Чтобы у вас все было, черт возьми! Чтобы жили сытно, ни в чем не нуждались! Да и не для этого ли вы держите меня около себя, если честно? Вам ведь добытчик в семью нужен, правда? Он только должен, должен, должен… А вы ему ничего не должны – обойдется!

– Папочка, а ты мне книжку почитаешь? Мне сегодня бабушка новую книжку купила! – попросила Яночка, сдвинув бровки смешным домиком.

– Конечно, почитаю, солнышко… Обязательно почитаю…

– Тогда пойдем прямо сейчас?

– Погоди, Яночка… Папа еще не поужинал, – проговорила Алиса, с улыбкой глядя на дочь.

– Нет, я готов… Спасибо, Клара Георгиевна, все было очень вкусно! – поспешно согласился он, поднимаясь из-за стола.

– Да на здоровье… Всегда рада стараться… – пробурчала теща, не поднимая глаз.

Потом они сидели с доченькой на диване, читали книжку. Личико ее было сосредоточенным и внимательным. Он в который раз подивился – какой умный ребенок… И говорит хорошо для своих трех лет. И буквы все знает. Сказывается неустанное воспитание мамы и бабушки: целиком и полностью себя ребенку отдают. Можно сказать, наперегонки…

Мысли невольно перетекли в другую сторону, то бишь вспомнил про Миечку тоже. Миечка другая, совсем другая. И говорит не так хорошо, и не так избалована, как Яночка. Катя ее с двух лет в детский сад отдала, Яночка плохо к новым обстоятельствам привыкала. И взгляд у нее был слегка настороженный, будто ждала от взрослых какой-то каверзы. Помнится, он сказал тогда об этом Кате, а она даже обиделась:

– Да чем ей плохо в детском саду, ты что? Да и нет у меня возможности с ней дома сидеть… И мама тоже работает, на пенсию выходить не хочет.

– Но ей там плохо, Кать… Она же маленькая еще… Смотри, какая она зажатая стала. И спит плохо, ты сама говорила.

– Ничего, пусть привыкает к трудной жизни! Нам с ней рассчитывать не на кого!

– Но разве я не помогаю тебе, Кать?

– Помогаешь, конечно же, помогаешь. Я ведь ничего не говорю, ни в чем тебя не упрекаю. Но кто ж его знает… Сегодня ты помогаешь, а завтра возьмешь и передумаешь… Я же тебе никто, никаких прав на тебя не имею. Что, разве не так?

– Не так, Катя. Не так.

– А как? Как? Господи, да если бы я могла тебя разлюбить… Если бы могла… Видимо, судьба у меня такая – никем быть. Я и сама иногда не понимаю, правда, кто я тебе? Любовница? Сожительница? Отдушина в трудной жизни? Мать твоего ребенка? Кто, Филипп? Кто?

Помнится, он тогда ничего вразумительного ей не ответил. Да и что мог ответить? Ничего и не мог. Не было у Кати того социального статуса, которого ей хотелось. Она этого статуса просто ждала терпеливо. Он это понимал, конечно. И уходил от прямого ответа. Он сам не знал уже никаких ответов.

Яночка задремала, пока он читал, и Филипп перенес ее в кроватку. Выходя из спальни, он услышал, как Клара Георгиевна выговаривает на кухне Алисе, а она отвечает вяло:

– Мам, перестань… Ну что ты все время этот разговор заводишь, ей-богу? Это моя жизнь, это мой муж, не твой. Я сама как-нибудь разберусь, ладно?

– А что, на нем свет клином сошелся, да? Чего ты в него так вцепилась?

– Он отец моего ребенка, мам. Он мой муж. У нас семья.

– Ну уж и семья… Я вижу, какая у вас семья! Господи, да если бы твой отец знал… В гробу бы перевернулся, наверное…

Он не стал слушать, что ответила Алиса матери. Прошел тихо в гостиную, лег на диван. И уснул тут же. Устал…

А в воскресенье с утра уже ехал в Синегорск, вез в багажнике велосипед для Миечки. И платьице новое. И куклу. В кармане куртки лежал конверт с приличной суммой для Кати – пусть еще купит что-то для Миечки.

Дочка застеснялась, увидев его, спряталась за Катю. И в который уже раз он подумал, что Миечка – полная противоположность Яночке. Совсем, совсем другая. Яна ни за что прятаться не станет, наоборот, всегда любит быть в центре внимания. И внешность у девочек такая разная… Яночка брюнетка, в маму, а Миечка рыженькая. Рыжие волосы, рыжие ресницы, все лицо обсыпано рыжими крапинками. Как объяснила Катя – в бабку пошла… Это мамина мать тоже была рыжей. Хотя сама Галина Никитична выразила неприкрытое удивление, потому как присутствовала при разговоре. Но тут же и подтвердила торопливо – да, да, мол, Катина бабка рыжей была…

– Миечка, здравствуй… – Он сел на корточки перед дочкой. – Чего ты вдруг застеснялась, а? Смотри что я тебе привез… Вон сколько подарков… Что тебе больше нравится? Велосипед или кукла? Смотри, тут имя ее написано – Варвара…

– Валвала… – послушно повторила Миечка, жадно разглядывая куклу. – Класивая… Мне можно с ней иглать, да?

– Ну конечно…

Мия схватила куклу, умчалась с ней в комнату, где слышны были детские голоса – судя по всему, день рождения праздновался на широкую ногу.

Он выпрямился, проводил дочку глазами.

– Плохо говорит… – вздохнула тихо Катя. – Надо к логопеду идти… Но это так нынче дорого, ты себе даже не представляешь!

Он торопливо сунул руку в карман, вытащил конверт, произнес виновато:

– Вот, это тебе, Кать… Возьми…

– Спасибо, Филипп. Очень даже вовремя. Столько нужно расходов на ребенка, с ума можно сойти. Я ведь ее в частный детский сад хочу перевести… Послушала тебя и так решила. Да, ты прав, ей в обычном детском саду трудно. А в частном и группы поменьше, и кормят лучше, и вообще… Ты ведь не против, правда?

– Нет, что ты. Поступай, как считаешь нужным.

– Ну, пойдем к гостям… Я тебя познакомлю…

Она подхватила его под руку и повела в комнату, где был накрыт стол. Лицо ее было слегка торжествующим, глаза горели синим огнем.

За столом сидели молодые женщины, ему незнакомые. Судя по всему, матери тех деток, что пришли на день рождения к Миечке. Разглядывали его с нескрываемым интересом.

– А вот и папа Миечки, познакомьтесь! Его Филиппом зовут! Вот он нам сейчас и откроет шампанское, девочки! А то никто так и не решился!

Катя усадила его рядом с собой в торце стола. Открыл шампанское, разлил по дружно придвинутым бокалам, и Катя произнесла радостно:

– За Миечку, нашу доченьку! Пусть растет красивой и счастливой на радость родителям!

Он отпил из своего бокала совсем чуть-чуть, улыбнулся всем сразу. Потому что все смотрели так, будто ожидали от него что-то. Но это его совсем не раздражало, наоборот… Любопытство было доброжелательным и даже где-то вполне одобрительным. Катя пустила его тарелку по кругу, скомандовала:

– Девочки, Филипп голодный, салатов ему положите! И колбаски, и рыбки… Да вон оливки еще… И помидорчики, мама моя сама солила! У нее помидорчики всегда отменные, между прочим!

Пока «девочки» старательно исполняли команду, она наклонилась к нему, проговорила с тревогой:

– Ты очень уставшим выглядишь… Тебе все это не нравится, да? Неловко себя чувствуешь? Хочешь, я быстренько это застолье сверну? Побудем только втроем – я, ты и Миечка…

– Нет, что ты. Все хорошо, Кать. Очень душевная обстановка. Все хорошо…

– А почему ты шампанского даже не выпил? Торопишься? Скоро обратно ехать надо, да?

– Нет. Я у вас целый день буду.

– То есть… До позднего вечера?

– Да.

– Ой, как хорошо… Я так соскучилась, Филипп… А девчонки быстро уйдут, они ж понимают… Тем более, детей пора на дневной сон скоро укладывать!

Этот день был таким длинным, таким насыщенным Катиной искренней радостью. И любовью ее насыщенным, по-прежнему ничего не требующей. И ему было так хорошо чувствовать ее тело, слегка располневшее, но не утратившее своей прелести. Жаль только, что Миечка рано проснулась после дневного сна, пришлепала босыми ножками в комнату. Пришлось Кате вставать, уводить ее, давая ему время одеться.

И вечер так быстро наступил – пришло время уезжать…

А уезжать не хотелось. Он это очень четко вдруг ощутил – не хотелось, не хотелось! Не хотелось покидать этот островок душевного тепла и спокойствия. И любви…

Пока ехал, всю дорогу думал об этом. Наверное, мама права – надо что-то решать… Надо шагнуть уже в какую-то сторону – туда, где тебя любят, или туда, где ты любишь, но надо терпеть нелюбовь к себе.

Да и вообще… Любит ли он Алису? Ведь заранее уже представляет, как она его встретит – насмешливо презрительным упреком! И опять всколыхнется в нем чувство вины и ощущение своего несовершенства, опять… Но разве чувство вины и есть любовь? Ведь нет… Тогда что же он испытывает к Алисе? Почему не может уйти? Вот если бы она сама его прогнала… Если бы сама…

Замкнутый круг получается. И не разорвать этот круг. Увяз коготок, всей птичке конец…

* * *

Когда на следующий день увидел в телефоне, что звонит Димка, – обрадовался страшно! Димка, школьный друг! Как хорошо, что он позвонил – вот что ему сейчас нужно! Со старым другом встретиться, выговориться! Душу излить! Посмотреть на свои жизненные обстоятельства другими глазами!

Димке нужна была его помощь. Покупал квартиру, просил бумаги посмотреть, которые составил риелтор. Боялся – вдруг подвох какой есть.

– Да не вопрос, Дим… Давай назначай встречу, я приеду! Посидим, поговорим, все посмотрим, обсудим! И мне есть что с тобой обсудить… Где и когда, Дим?

– А давай в баньку, а? Я такую баньку на даче соорудил – закачаешься! Я и Леху еще позову, и Костяна…

– О, ну это вообще здорово будет! Сто лет ребят не видел! Я сегодня как раз освобожусь рано, около пяти.

– Ну и все, договорились! Давай приезжай в Знаменку, у меня там дача. Знаешь, где это?

– Конечно, знаю. К шести точно буду.

– Отлично. Только приезжай на такси, понял? А то начнешь выпендриваться – мол, ничего не могу, за рулем я…

– Хорошо… – засмеялся он, соглашаясь. – На такси приеду…

– Тогда я сейчас ребятам позвоню, чтобы тоже подтягивались. Устроим мальчишник, вечер школьных друзей. До встречи, Фил!

– До встречи, Димон!

Настроение сразу поднялось, и подумалось удивленно – почему они так давно не встречались, ведь родные все пацаны! Ничего нет светлее и крепче, чем школьная дружба, когда никто еще не имеет ни к кому претензий, когда просто хорошо проводить время вместе, и все! Такие отличные ребята – Димон, Леха, Костян…

Правда, он их сразу даже узнать не мог – так заматерели с возрастом. Димон вообще стал похож на громилу из блокбастера – высокий, косая сажень в плечах, мощный торс, бритый затылок. И Леха с Костяном недалеко ушли, понесло их вширь, обросли жирком на животах.

На него глянули слегка удивленно, будто не узнавая. Неужели так изменился? Первым опомнился Димон, пошел к нему, раскинув руки:

– Ну, ты даешь, Фил… Какой ты стал, ё-мое… При костюмчике, при галстуке, худой, как стрекозел! Даже обнять тебя страшно, вдруг пополам разломишься! – И, оглянувшись на Леху с Костяном, проговорил с азартом: – А давайте-ка его немного помнем, пацаны! Пожамкаем вместе с костюмчиком, чтобы на человека похож стал! И в баньку его, в баньку… Но сначала стаканами ударимся, накатим по первой!

Помяли они его с удовольствием. Он и не сопротивлялся, только смеялся как идиот. Так хорошо было… И черт с ним, с костюмчиком! Зато можно правильное лицо не держать, а расслабиться, и даже матюкнуться к случаю, и поржать громко. Вот она, нормальная жизнь, свободная, без маеты и ненужных рефлексий! И вообще, как он мог про друзей забыть… А все потому, что Алисе они не понравились, не ко двору пришлись! Не для ее генеральского дома!

Долго парились в баньке, выпивали, вспоминали школьные годы. Потом он вдруг спохватился:

– Димон, ты же мне документы хотел показать! Давай тащи их сюда!

– Да ну… Что ты мне насоветуешь спьяну! Хрен с ними, с документами. Давай потом… Или у тебя потом для меня времени уже не найдется?

– Не говори ерунды! Конечно, найдется! Обращайся в любое время!

– Ну, не знаю… Раньше вроде как не находилось. Как женился, так будто отрезало. Жена не отпускала, что ль?

– Да почему… Просто я занят всегда, времени почти не бывает…

– Ну да, ну да. Я слышал, ты классным адвокатом заделался. Про тебя в народе легенды ходят, можно сказать. И клиентов, поди, хотя отбавляй?

– Ну, уж сразу и легенды… – отмахнулся он, хотя и было приятно это слышать, потешило самолюбие. И Леха с Костяном глядели на него хмельными глазами уважительно.

– Значит, все сложилось? Мы рады за тебя, Фил… – проговорил Леха, разливая по стаканам водку. – А в личной жизни тоже все хорошо? Дружба, любовь, жвачка?

– Хм… Вот это ты хорошо сейчас сказанул, Леха… Вот именно, не личная жизнь, а жвачка…

Видимо, очень уж тоскливо у него это прозвучало – ребята слегка напряглись, посерьезнели хмельными лицами. Так на него глядели, будто приглашали участливо – расскажи, исповедуйся… Все ведь свои, не стесняйся!

Он улыбнулся, махнул рукой, собираясь перевести разговор в другую сторону, да не смог почему-то. Не захотел себя контролировать. Тем более, он ведь и собирался с другом встретиться, душу излить! И ничего, что это не один друг, а целых три… Тоже все свои ребята, почти родные…

– Запутался я в личной жизни, пацаны. Совсем запутался, окончательно. Не знаю теперь, как распутываться буду, совсем не знаю.

– Да ты скажи прямо – что у тебя? С женой, что ль, не ладится? Разводиться собрался? – спросил Димон, глядя на него с сочувствием.

– Да, надо разводиться, только я не понимаю, с кем… У меня ведь две жены, пацаны.

– Это как? Шведская семья, что ли? – засмеялся Костян, и Димка с Лехой глянули на него с укоризной.

– Да нет, все проще… Одна жена законная, Алиса. Ну, вы ее знаете, на свадьбе знакомились… А другая жена… Ну, в общем… Давно мы уже с ней…

– Понятно. Любовница, значит, – констатировал Леха, кивнув головой. – Ну и в чем проблема, братан? Если твоя Алиса про нее не знает, то и пусть… А надоест любовница – бросишь ее, и все дела. Чего тут переживать-то? Можно подумать, ты один в подобном замесе живешь! У меня вот тоже, между прочим, на стороне есть…

– Да тихо ты, Леха! Не о тебе речь! – махнул рукой Димка, поморщившись. И, обращаясь к нему, спросил тихо: – А ты что, не можешь меж ними выбрать, да, Фил? Хочется к любовнице убежать, да жена не отпускает?

– Не в этом дело, Димка… У меня дети и там, и там… Девочки, Миечка да Яночка. Обеим по три года. Не могу я бросить ни Яночку, ни Миечку. Так и живу меж двумя женщинами, мотаюсь от одной к другой. Как дерьмо в проруби. Надо бы как-то из этой проруби вылезать, а я ни на что не могу решиться. Вот, как-то так…

– А сам-то с которой хочешь остаться? Сам реши сначала. Выбери одну и живи себе дальше. А дети – что… Они ж все равно твоими детьми будут! – Костян рубанул ладонью воздух. – На всех баб все равно не угодишь, какая-то в стороне останется! И ребенок привыкнет, что папка редко появляется, а то и вовсе с горизонта исчезнет!

– Я не могу так, Костян. Не могу. Понимаешь? Не мо-гу…

– Не, я не понимаю… – замотал головой Костян. – Ты ж мужик, чего ты…

– А я понимаю… – тихо вздохнул Леха, опуская глаза. – Я очень даже тебя понимаю, Фил… Знаешь, у меня ведь в детстве тоже был приходящий отец. Появлялся раз в месяц, а то и реже. Я вам тогда не рассказывал, стеснялся… Потому что у всех отцы как отцы, а у меня изредка приходящий! Чувствовал себя из-за этого вторым сортом… У него в другой семье законные дети были, а я – так, сбоку припека. Они первого сорта были, а мне – что досталось. Я переживал – просто страсть как! Для пацана тот еще клин, честно скажу… Да и какая разница – пацан или девчонка? Может, для девчонки еще хуже… Так что я тебя понимаю, Фил, очень даже хорошо понимаю. Получается, ты не между бабами выбираешь, с которой жить, а между детьми.

– Ну, разнылся… – Костян насмешливо глянул на Леху. – Я даже не знал, что ты у нас такой нежный, смотри-ка! Так глубоко копнул!

– Чужая душа – потемки, Кость… Никогда не знаешь, какие там черти пляшут. Никогда не знаешь…

– Ну и чем ты тогда Филу помог, такое о себе рассказавши? Только еще хуже сделал! Тут ведь, как ни крути, а все равно кому-то из детей приходящий отец достанется. Если даже Фил от жены к другой бабе уйдет. Да это еще хуже будет, если уйдет!

– Почему хуже-то?

– А потому… Не помнишь, как у меня все было? Когда я свою Ленку оставил да к Соньке ушел? Ленка же такая, зараза… Она ж мне с сыном видеться не разрешала, помнишь? Настраивала его против меня! Самой обидно было, что я ее бросил, а на сыне обиду свою отыгрывала! Так мы с ним и разбежались, с сыном-то… Он мать, стало быть, поддержал… То бишь она его заставила себя поддержать, зараза. А мне что осталось – только ждать…

– Чего ждать-то, Костян? – грустно спросил Леха.

– Ждать, когда сын вырастет, вот чего! Когда поумнеет и сам все поймет!

– А если не поумнеет и не поймет, тогда что?

– Тогда и сам не знаю… Ей-богу, не знаю…

– Жалеешь, что ушел от Ленки, да?

– Жалею, Леха. Сына мне жалко. Боюсь, не простит…

Костян повернулся к Филу, заговорил горячо и быстро:

– Поэтому и тебе советую, Фил, – не дергайся! Оставляй все как есть, понял? Живешь с двумя бабами, и живи, пока терпения да силы мужицкой хватит! Как говорится – и вашим и нашим за копеечку спляшем! Тем более, у обеих баб от тебя дети… Или тогда не надо было любовнице позволять рожать от тебя. Не надо, и все!

– Да о чем ты, Кость… Зачем говоришь такое! Ведь ребенок уже есть, он родился, он человек! – возмутился громко Леха. – Ну, ты даешь вообще… Тоже мне, советчик! Если бы да кабы, да во рту росли грибы!

– Да я ж просто так сказал… Не подумавши… – виновато протянул Костян, разведя по сторонам большие руки.

– Дурак, вот и сказал! В другой раз думай, понял?

– Тихо, пацаны, тихо… – примирительно проговорил Димон, разливая по стаканам водку. – Не хватало нам еще разругаться! Давайте-ка лучше еще накатим, пацаны… И в баньку… Если не можем Филу советом помочь, так хоть напарим его как следует! Вениками всю тоску из него выбьем!

Они выпили, пошли в баню. Потом еще выпили, еще… В какой-то момент он почувствовал, что уже не отражает действительность. Хмельные лица ребят видит, а голосов их не слышит. Звон стоит в голове, будто там колокола бьют. Потом звон перешел в сердце, и оно набухло болью, заклокотало испуганно. И закружилось все перед глазами – застолье, лица ребят, дымок из баньки, газон стриженый… Последнее, что он увидел – испуганное лицо Димона, склонившееся над ним. Говорит что-то – не разобрать… Или кричит… «Скорую» вызывайте, «Скорую», быстрее»!

Когда очнулся, по белому потолку сразу понял, что в больнице находится. Повернул голову, увидел темное окно. Ночь уже, что ли? Хотел встать, но что-то мешало… Ага, капельница с иголкой.

Дрожащей рукой вытащил иглу, сел на постели, потряс головой. Ничего вроде. Живой…

Вышел в коридор, увидел медсестричку, сидящую за столом. Она глянула на него, застрекотала испуганно:

– Ой, зачем вы встали? Вам же лежать надо! У вас был сердечный приступ, на «Скорой» вас привезли!

– Да, я понял… Но мне домой надо…

– Что значит – домой? Я ж вам объясняю – сердечный приступ у вас! Лежать надо! А вы встали зачем-то! Идите в палату, ложитесь! Утром врач придет, тогда и решит, что с вами делать… Потерпите, до утра немного осталось. Немедленно вернитесь в палату, больной! И вообще, у вас же капельница!

– Да я иголку сам вытащил… Мне уже лучше.

– Вернитесь в палату, больной!

– Хорошо, хорошо… Только скажите – где мои вещи? Телефон мой где? Мне срочно позвонить надо…

– Куда звонить? Ваш друг наверняка уже позвонил вашим родственникам, не волнуйтесь.

– Какой друг?

– Там, внизу, товарищ ваш сидит… Он вместе с вами на «Скорой» приехал. Может, у него ваш телефон? Сейчас я его позову… А вы ложитесь, ложитесь! Я сейчас…

– Не надо, я сам к нему спущусь. Спасибо, не надо…

Димон сидел в приемном покое на узкой больничной кушетке, дремал. Увидел его, вскочил, произнес хрипло:

– Ну, слава богу… Живой…

– Телефон мой у тебя? Алиса меня наверняка потеряла… Волнуется…

– Да я ей позвонил, не беспокойся. Правда, она долго не могла понять, кто я такой. Но потом вспомнила все же.

– А что ты ей сказал?

– Да все как есть… Мол, выпили маленько, в баньку сходили, то да се…

– А она что?

– Да ничего. Фыркнула недовольно да отключилась. Строгая она у тебя! Хоть бы спасибо сказала… Но я не стал говорить, что ты в больнице. Подумал – надо, не надо…

– Правильно, что не стал говорить. Не знаешь, где моя одежда, Димон?

– Так вот же она, в пакете!

– Давай я оденусь. Домой поеду. Спасибо, Димон…

– А можно тебе домой-то? Ты как вообще? Оклемался?

– Все в порядке. Сейчас такси вызову.

– Хочешь из больницы сбежать, что ли?

– Ага. Хочу.

– Ну, ты, это… Глупостей-то не делай… Знаешь, как мы с пацанами перепугались, когда тебе поплохело? Хорошо, хоть «Скорая» быстро приехала!

– Со мной уже все в порядке, Димон. Честное слово. Домой я поеду. И ты тоже поезжай домой… Тоже себе такси вызови.

– Нет уж, я вместе с тобой поеду. Потом на этом же такси уж домой вернусь. Вдруг тебе опять плохо станет?

– Да перестань! Все со мной нормально, я же сказал! Давай быстрей, валим отсюда… Сейчас, я только оденусь…

– Ну и напугал ты нас, Фил… Дома хоть полежи, окончательно оклемайся!

– Не могу. Мне в заседание с утра надо. Что работа не волк да в лес не убежит – это не про мою работу. Моя как раз убежать может. Не волнуйся за меня, Димон.

– Да как не волноваться-то? Все же сердечный приступ… Серьезное дело… И еще хочу тебе сказать – ты уж как-нибудь это… И впрямь с бабами своими разберись, ладно? Баб много, а сердце у тебя одно. Если помрешь не дай бог, всех баб обездолишь, дети сиротами расти будут. Уж разберись как-то…

– Ладно, хватит причитать, пошли! Скоро такси придет…

Алиса вышла к нему в прихожую – все-таки разбудил, хоть и старался изо всех сил не шуметь. Лицо у нее было сонное и злое.

– Что все это значит, Фил, объясни? Какие еще посиделки с друзьями? До такой степени посидел, что про все забыл, да? И заявился уже под утро?

– Извини, так получилось…

– Да что мне твое извини! Яночка никак уснуть не могла, все спрашивала, где папа! Что я должна была ей ответить? Что папа с друзьями пьянствует, ему до любимой доченьки дела нет?

– Давай потом поговорим, Алис… Мне лечь надо… Голова кружится.

– Понятно, что кружится! Ты же совсем не умеешь пить, а туда же, устроил себе встречу с друзьями! Ладно бы друзья были, а то непонятно кто!

– Ну почему же непонятно? Это мои школьные друзья. Отличные ребята, между прочим. Можно, я лягу, а?

– Иди ложись! Что я тебя, держу? Полночи не спала из-за тебя… Что еще за выходки, не пойму? Не ожидала от тебя такого…

– Я и сам от себя не ожидал. Но как получилось, так получилось.

Алиса фыркнула, ушла в спальню. Он постелил себе на диване в гостиной, лег, осторожно прислушался к себе. Вроде не помирает, слава богу. Хотя, кто его знает… Вдруг во сне умрет? Может, и впрямь не надо было из больницы сбегать?

И вдруг так сильно жалко себя стало – хоть плачь… Никому он не нужен, никому. Все только требуют от него что-то, ждут, надеются на него… И для всех надо быть хорошим, всех ублажить… И вставать надо рано утром, в судебное заседание тащиться, потому как он человек обязательный, не может клиента подвести, который ему доверился. Всем, всем он должен, кругом обязан и кругом виноват, а его самого не любит никто! И даже Катя не любит! Ей просто ребенка хотелось для себя, вот и выбрала его как подходящий генетический материал! Никто его не любит, никто…

На этом и заснул, и сон видел тоже плохой, маетный. Будто он маленький мальчик и заблудился где-то, и никак не может к своему дому выйти. Долго плутал, плакал, боялся. А потом вдруг полетел каким-то чудом вверх и увидел вдруг всех! И отца увидел, и деда, и бабушку. И даже обрадовался, что они живые. Руки к ним протянул. А они машут ему сердито – вернись обратно, не смей! Вернись и оглядись хорошенько, и все найдешь! И дом свой найдешь, и себя найдешь…

Проснулся, когда запел будильник в телефоне. Подскочил, собрался быстро, как мог, – в судебное заседание нельзя опаздывать! Еще и за документами в офис надо успеть заехать…

Катин звонок застал его в офисе, когда бегло просматривал материалы дела. Голос у Кати был тревожный, испуганный:

– Филипп, Миечка заболела! Я так боюсь за нее, Филипп!

– А что с ней, Кать?

– Да не знаю еще! Всю ночь температура высокая была, спала беспокойно, плакала. Я врача вызвала, но он только после обеда придет… Ты бы приехал, Филипп, а? Я так боюсь за Миечку…

– Я сегодня никак не смогу, Кать. Я завтра приеду, ладно?

По Катиному молчанию он понял – обиделась. И заговорил быстро и виновато:

– Я правда не могу, Кать… Ну никак… Конечно, если бы я мог, я бы приехал. Но не могу, прости. Ну что ты молчишь, Кать?

– А что я должна тебе сказать? Что мой ребенок – это только мой ребенок, да? Конечно, я все понимаю, ты не можешь… Я ведь все и всегда понимаю, я никогда не обижаюсь. Я самая понимающая женщина на свете, тебе со мной просто ужасно повезло! И в самом деле, кто я такая, чтобы на тебя обижаться? Да никто!

– Ну зачем ты так… Не надо, Кать…

– А как надо, Филипп? Как? Научи! Ты же умный, научи меня, как надо!

– Кать… Давай завтра поговорим, ладно? У меня времени совсем нет.

Катя выдержала короткую, но полную упрека паузу, отключилась. Он вздохнул, и вместе со вздохом что-то зазвенело в сердце – все больше, больше… Потом звон оформился в боль – неприятную, резкую. Выдохнул, а вдохнуть уже страшно было. Вдруг эта боль совсем разорвет сердце?

Хорошо, что заботливая Аглая всегда ставила на его стол бутылку с минеральной водой и пару стаканов. Наверное, она имела в виду, что вода полагается для нервных клиентов, а вовсе не о нем заботилась. Но сейчас получилось, что именно о нем… Протянул руку, дрожащими пальцами свинтил с бутылки крышку, сделал несколько глотков прямо из горлышка. И вдохнул в себя воздух осторожно. Ура, получилось. Боль ушла. Еще выдохнул, еще вдохнул… И похвалил сам себя – молодец, хорошо держишься, продолжай в том же духе. Работаем, адвокат Романовский, работаем!

Когда вышел из кабинета, увидел Аглаю. Сидела за своим столом, причесывала длинные волосы. Видно было, что делает она это с большим удовольствием, даже с нежностью. А что, волосы действительно были хороши! Гладкие, блестящие, как шелк. Увидела его и тут же изобразила на лице неприступную деловитость, бросила расческу в ящик стола. Поздоровалась, глянула исподлобья, проговорила своим низким с хрипотцой голосом:

– Плохо выглядите, Филипп Аркадьевич… Может, вам аспирин дать? У меня хороший, американский.

– Нет, Аглая, не надо, спасибо. Я в суд поехал, не теряй меня. К обеду, надеюсь, буду.

– Да… К вам клиентка на три часа записана. Хотела только к вам, ни к кому больше. Вы же у нас такой популярный – страсть.

– Да. Страна гордится своими героями. И ты тоже гордись, Аглая, и поменьше ехидничай.

– Так я не ехидничаю, я горжусь…

– Вот и гордись. Ну все, я уехал…

– Ни пуха ни пера, Филипп Аркадьевич!

– К черту…

Заседание в суде получилось долгим, зато решение было вынесено в пользу его клиента, в чем он и сразу не сомневался. Пообедать уже не успевал – надо было торопиться в офис к трем часам.

Очередной клиенткой оказалась молодая красивая женщина, но вся она была в ужасном раздрае, со слезами в прекрасных глазах. Говорила быстро, голос дрожал нервно:

– Понимаете, он очень любил меня… Жениться не мог, у него двое детей, бизнес, общее с законной женой имущество… Я все понимала, ничего от него не требовала. Я тоже очень любила его… А потом он умер так неожиданно… И вот теперь его жена не хочет включать моего ребенка в число наследников… Я пыталась с ней поговорить, а она даже слышать меня не хочет! Говорит, что я авантюристка! Хотя прекрасно знала, что я присутствовала в жизни ее мужа. Очень даже присутствовала. Да она даже мирилась с этим, потому что боялась, что он с ней разведется и ко мне уйдет! А теперь что, теперь, конечно… Она уважаемая вдова, а я никто. И ребенка моего для нее просто не существует, она и знать о нем не хочет. Согласитесь, это ведь несправедливо, да?

– Может, и несправедливо, но ее тоже можно понять…

– Да я все понимаю, что вы! Но и вы меня тоже поймите, я ведь не для себя что-то хочу, я для сына стараюсь! Мне же надо его в люди вывести, понимаете? А его жена даже слышать меня не хочет, на порог не пускает… Вот что мне теперь делать, что?

– Для начала успокойтесь, пожалуйста. Вот, я вам воды налью, возьмите… А может, кофе? Или чаю?

– Да, хорошо бы чаю… Зеленого…

Он встал, вышел в приемную, попросил тихо Аглаю:

– Сделай клиентке зеленого чаю…

– Что, очень нервная, да?

– Не то слово. Пусть она посидит, чаю попьет, успокоится. А я пока пойду пока воздухом подышу, что-то мне хреново как-то.

– Может, и вам зеленого чаю сделать?

– Нет, не надо. Подышу, и легче станет.

Вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью. Хотя чем там было дышать, господи… Выхлопными газами с проезжей части? Все-таки надо было офис не в центре брать, а на тихой улочке или в парковой зоне. Да, надо было…

Мысли его тут же перетекли к проблеме ожидающей его клиентки. Случай был, в общем-то, рядовой, и он знал, какими тут путями можно идти. Но сейчас дело было не в этом… Он вдруг примерил проблему клиентки на себя – а вдруг он тоже помрет в одночасье, и что тогда? Конечно, Катя не станет претендовать ни на что, и шагу не сделает, наверное. Но Миечка… Как же ей трудно будет растить Миечку без его помощи… Почему он раньше не задавался этим вопросом, почему? Надо будет подумать об этом, обязательно подумать… И с мамой надо Катю познакомить, она же просила. Организовать им встречу. Пусть они узнают друг друга. По крайней мере, хоть мама Миечку потом не оставит. Она ж ей родная внучка…

Тряхнул головой, подумал испуганно – что за мысли дурацкие лезут в голову! Ничего с ним не случится, не надо себя заранее хоронить. Все будет в порядке! Вперед, адвокат Романский, тебя клиентка ждет! Надо работать, адвокат Романовский, надо работать!

Ближе к вечеру позвонил Димон, спросил осторожно:

– Ты как, Фил? Живой?

– Да не дождешься… – хмыкнул он весело, хотя это веселье далось ему с трудом. Но не жаловаться же Димону на свое самочувствие, правда?

– Хорошо… Тогда можно к тебе заехать, Фил? Помнишь, ты обещал документы мои посмотреть?

– Конечно, помню. Давай приезжай ко мне в офис. Я к шести должен освободиться.

– А где твой офис?

– В центре, у «Черного тюльпана», на углу… Напротив кафе «Тбилиси». Знаешь?

– Да, найду… К шести буду. Спасибо, Фил.

Ровно в шесть Димка зашел в его кабинет, улыбнулся приветливо. Кивнув головой в сторону двери, проговорил тихо:

– Ишь, какая у тебя стерлядка в секретарях-то сидит… Не подступишься! Целый допрос мне устроила, кто я да что, да зачем!

– В смысле – стерлядка? Ты мою Аглаю не обижай…

– Так я разве обижаю? Наоборот, можно сказать, восхищаюсь! А стерлядка – это ж уменьшительно-ласкательное от слова «стерва», если ты не знаешь. Хорошая баба, значит. Смелая и красивая.

– Ладно, буду знать… Садись! Кофе будешь?

– А у тебя и кофеем угощают, да?

– Обижаешь, Димон. И кофе дают, и какао с чаем. И даже чего покрепче могу предложить, если захочешь.

– Не, я за рулем… Да мне и вчерашнего хватило, в общем… Здорово мы вчера набрались, идиоты! Вон ты чуть копыта не откинул…

– Да это я с непривычки, Димон. Я ж не пью вообще-то. А тут сразу столько на грудь принял… Вот организм и возмутился немного.

– Ничего себе – немного… Ты бы себя видел в тот момент, когда завалился! Рожа – как у мертвяка, бледно-синяя. Поди, зря из больницы-то сбежал… Надо было полежать, подлечиться.

– Да времени нет, Димон… Работы много.

– Ну да, понимаю… Еще и две семьи содержать приходится…

– А я что, вчера и об этом говорил?! – спросил он тихо, с ужасом глядя на Димку.

– Ну да… Ничего не помнишь, что ли?

– Почему, я помню… Но как-то смутно все…

– А зря! Хороший у нас разговор получился, я тебе скажу! Костян совсем после него расчувствовался. Недавно звонил мне… Говорит, всю ночь не спал, только под утро заснул. А когда проснулся, встал и пошел к школе, где сын его учится. Укараулил там его… Говорит, нормально с сыном поговорили. Да я ему и раньше предлагал – иди сам к сыну, а он боялся! Чего бояться-то, правда? Под лежачий камень вода не течет. Один раз не захочет с отцом разговаривать, второй раз не захочет, а на третий раз все получится. Поймет, что отец его любит, раз такой настырный. И мать не послушает. Что – мать? Обиженная женщина ребенку что угодно может внушить… Ой, да что я болтаю, дурак! Тебе, поди, неинтересны наши дела… Ты ж у нас теперь другого полета птица!

– Да какая я птица, Димон… Такое чувство, что у меня давно крылья сломаны… – произнес он тихо, вздохнув. – Вот знаю заранее, что приеду домой, а мне там не рады… Какой такой к чертовой матери полет может быть?

– Так не езди домой. Туда поезжай, где тебе рады.

– Ну, если бы все было так просто… Не могу я так, Димон. И сам не понимаю почему. Хотя… Со стороны все действительно просто. Но я не могу, не могу… Ну, вот объясни мне, почему так получается? Почему мы любим тех, кто нас не любит? Почему так усиленно любовь к себе выслуживаем, зачем? А может, и не любим вовсе, а сами себя убеждаем в том, что любим? Ведь так все просто, казалось бы, – нужно повернуть свою жизнь в другую сторону и жить дальше, а я не могу… Почему, Димон?

– Да все просто, Фил. Это привычка. Мы все живем по привычке, понимаешь? Потому что уйти из семьи – это ж как в пропасть нырнуть. В неизвестность. Это страшно, понимаешь? На это силы нужны, кураж, душевный подъем… Крылья на спине должны вырасти! Взлететь надо! А мы боимся взлететь, потому что потом упасть боимся, понимаешь?

Он с удивлением глянул на Димона – надо же, как он говорить умеет… Прям как философ какой! Не ожидал от него. А Димон тем временем продолжил:

– Да, не все могут взять и уйти… И терпят, и маются, и живут так до старости. С годами уже взаимная ненависть к супругам приходит, а все равно живут. И уничтожают друг друга потихоньку. Привычка и страх – вот две вожжи, которые семью держат, брат… Хотя от семьи там уже ничего и не осталось по сути. Одна карикатура на семью. Вот как-то так… Я вообще считаю, что на мужике вся ответственность за семью лежит. Потому что женщине еще страшнее уйти. А мужик все-таки должен принять решение, на то он и мужик!

Димка улыбнулся неловко, будто и сам застеснялся своих философских высказываний, и проговорил быстро:

– Наверное, я время у тебя отнимаю, да? Приехал, расселся, как у себя дома…

– Все нормально, Димон, продолжай в том же духе. Очень интересный разговор у нас с тобой получается.

– Да? Ну тогда я спрошу… Дело в том, что я тебя понять никак не могу… Все время тебе это сказать хочу, да боюсь, ты на меня обидишься.

– Да говори, чего уж… Режь правду-матку, я стерплю. А чего, наверняка заслужил.

– Ну, если так… В общем, нельзя быть таким бесхребетным, Фил. В этом твоя проблема. Как и всех интеллигентов, кстати. Ты родителями так воспитан был – чтобы никого не обидеть, не дай бог. Вежливый такой для всех, мать твою. А иногда нельзя быть со всеми вежливым да правильным, потому что для кого-то все равно будешь неправильным! Нельзя все время перед всеми чувствовать себя виноватым! И ты попал в эту ловушку интеллигентности, вот что я тебе скажу! Круто попал! Обе твои бабы подсадили тебя на чувство вины, как на иглу, вот и маешься теперь, как наркоман. Да что я тебе все это говорю, ты и сам все про себя понимаешь, не дурак…

– Да. Понимаю, Дим. И что ты предлагаешь? Заново родиться, у других родителей? Неинтеллигентных и хамоватых? Что мне теперь делать, если я такой, что?

– Ладно, чего завелся-то… Я ж говорил – обидишься.

– Да не обижаюсь я, Димка! Все ты верно сказал. Только, знаешь, всегда легко давать такие советы… Мол, поди да другим стань. Дело в том, что против природы уже не попрешь, Димка. Какая она в тебе есть, такая твоей жизнью и рулит.

Он вздохнул, глянул с тоской в окно. Потом автоматически перевел взгляд на часы на стене, даже не осознав, что они показывают. Но и Димка тоже заметил его взгляд, спросил быстро:

– Ты скажи, если куда торопишься! А то я болтаю тут, жизни тебя учу, как дурак…

– Да не тороплюсь я, Димка. Говорю же, домой надо ехать, а не хочется. Ладно, давай документы! Посмотрим, что там у тебя…

Они еще посидели, поговорили. Димка с благодарностью выслушал его советы, на что нужно обратить особое внимание в договоре. Казалось бы, немного прошло времени, а снова глянул на часы и удивился – половина восьмого уже!

Видимо, и Димка по его озабоченному лицу понял – пора закругляться. Попрощался быстро, ушел. Надо было ехать домой…

Дверь открыл сам, не стал нажимать на кнопку звонка. Вошел в прихожую, увидел, как Клара Георгиевна выглянула из кухни, прижав палец к губам, услышал, как она проговорила сердито:

– Тихо, не шуми… Алиса Яночку решила сегодня пораньше спать уложить. Днем-то не спала… А ты проходи на кухню, мне как раз поговорить с тобой надо.

Он кивнул обреченно, уже предчувствуя по тональности голоса тещи, о чем будет разговор. Видать, опять в ней возмущение накопилось, или Роза Георгиевна, дорогая сестрица, новые сплетни принесла. Да, скорее всего последнее обстоятельство имеет место.

Сел на кухонный диванчик, сцепил пальцы покрепче, положил ногу на ногу. Будто защитную позу принял – поневоле. И проговорил обреченно:

– Слушаю вас, Клара Георгиевна.

Прозвучало так, будто он предложил палачу быстрее размахиваться топором да рубить повинную голову. Но это звучание, наоборот, подбодрило Клару Георгиевну:

– Скажи мне, Филипп… Скажи только одно – когда ты все это прекратишь, а? Ну сколько можно, скажи? Как ты не понимаешь, что это бессовестно с твоей стороны? Унизительно для Алисы. Мне же обидно за свою дочь, как ты этого не понимаешь! Так больше нельзя, нельзя! Всему есть пределы, Филипп!

– Мы сами разберемся, Клара Георгиевна. И Алиса вас тоже просила – не вмешивайтесь в нашу жизнь. Мы сами…

– Жизнь, говоришь? А что ты называешь жизнью, скажи? Ты думаешь, что если Алиса идет на такой вот компромисс, то для нее это жизнь? Ты думаешь, она не мучается, не переживает? Ну в чем я не права, скажи? В том, что правду тебе говорю? То есть в том, что смею говорить правду! Да как ты можешь, Филипп, как ты можешь… Я и предположить не могла раньше, и думать не могла, что ты на такое способен! Я думала, что ты Алису любишь больше жизни! Я тебе верила, а ты…

– Я люблю Алису, Клара Георгиевна. В том-то и дело, что люблю…

– А ту? Свою любовницу? Тоже любишь? Но ведь так не бывает, Филипп! Нельзя любить двух женщин сразу! Можно какие-то другие чувства испытывать, но любить можно только одну! Что, разве я не права?

– Я не хочу это с вами обсуждать, Клара Георгиевна. Не хочу, простите.

– Ах, даже так! Даже обсуждать не хочешь! – вскипела Клара Георгиевна, переходя на свистящий шепот. – Ишь ты, как заговорил, надо же! А это ничего, что ты в моем доме находишься, дорогой? Вот я возьму сейчас и вышвырну тебя отсюда к чертовой матери! Не буду все это терпеть, сил моих больше нет! Если Алиске все равно, что ты на стороне творишь, то мне не все равно! Я мать, я должна заступиться за своего ребенка, в конце концов! И Яночку ты больше никогда не увидишь, понял? Ни-ког-да! Давай-ка проваливай к этой своей…

Клара Георгиевна задохнулась слегка, хотела продолжить фразу, но не успела. В дверях кухни появилась Алиса, проговорила ровным голосом:

– Мам, ты чего тут шумишь? Говори тише, пожалуйста.

Голос дочери подействовал на тещу отрезвляюще, и ему показалось, что она даже сдулась немного, как уставший воздушный шар. Тем более, и заговорила уже совсем в другой тональности:

– А разве я шумлю, Алисочка? Вовсе нет… Тебе показалось, что ты…

Алиса усмехнулась едва заметно, глянула на него, проговорила быстро:

– Пойдем, Фил… Там Яночка без тебя никак не заснет. Все время капризничает и спрашивает, когда папа придет. Пойдем…

Он послушно встал с диванчика и застыл – сердце снова дернулось болью. Поморщился невольно, глядя на Алису виновато. Она спросила удивленно:

– Чего ты? Идем…

– Да, идем… Сейчас… Идем, конечно…

Некстати мелькнула досадливая мысль: он даже пожаловаться не может – сердце болит, мол… Не имеет права пожаловаться. Потому что кругом виноват. И перед Алисой виноват, и перед Яночкой, и перед Кларой Георгиевной. Но ведь и в самом деле получается, что виноват! Сам себе такую жизнь создал! Как давеча Леха сказал интересно? И вашим и нашим за копеечку спляшем? Вот и доплясался, стало быть…

Яночка лежала в кроватке с капризным лицом, ждала его. Сел рядом, погладил ее по голове ласково, спросил тихо:

– Чего не спишь, котенок? Надо спать… Хочешь, я тебе книжку почитаю?

– Нет… Мне мама уже читала. Просто посиди рядом, папочка… И руку мне дай, ладно? Пусть она в моей руке будет…

– Хорошо, котенок. Я посижу.

– Ты ведь никуда не уйдешь?

– Нет, что ты.

– А почему ты долго не приходил?

– У меня дела были, доченька.

– Ну почему у тебя всегда дела да дела… Почему у мамы никаких дел нет? И у бабушки?

– У них тоже дела есть, котенок. Только они могут ими дома заниматься, а я дома не могу, понимаешь?

– Да… А если наоборот сделать, пап? Если тебе с ними поменяться? Пусть бы у тебя дела только дома были, а у них нет?

– Так нельзя, Яночка.

– Ну почему?

– Потому что нельзя, и все. И давай потом с тобой еще поговорим, ладно? А сейчас надо спать. Давай закрывай глазки. Я здесь, рядом с тобой. Спи, доченька, спи…

Яночка тут же и уснула, засопела носиком. А он все сидел, не смея выпустить из руки ее теплой вялой ладошки. Алиса за его спиной проговорила шепотом:

– Вот видишь… Не может без тебя уснуть… Привязка у нее к тебе сильная такая. Согласна даже, чтобы мы ролями с тобой поменялись. Чтобы ты всегда при ней был, как я. Мне даже обидно немного стало… Будто я дочь к тебе ревную. Хотя наоборот, я радоваться должна, что она так отца любит.

Он хмыкнул, глянул на Алису с острожной улыбкой. Ничего не ответил. Потом высвободил ладонь из пальчиков Яночки, вздохнул тихо.

– Чего вздыхаешь-то? Устал?

– Да, устал. День был тяжелый.

– Но поговорить-то со мной можешь, надеюсь? Пойдем на кухню, мама к себе в комнату ушла. Заодно и поужинаешь. Мама тебя не кормила, насколько я поняла. И скажи спасибо, что я тебя из ее когтей вытащила, а то бы тебе еще и не так досталось.

На кухне она поставила перед ним тарелку с ужином, села напротив, приказала коротко:

– Ешь! Чего испугался-то? Предстоящего разговора? Не бойся, ничего страшного я тебе не скажу. Я ж не мама… – Она подперла щеку рукой, улыбнулась чуть-чуть. И продолжила почти весело: – Завтра у Аськи день рождения, она собирается его шикарно отметить! Ты можешь завтра часа в четыре освободиться? Аська хочет пораньше всех собрать… Уже кафе заказала, музыка будет живая… Ой, я так давно никуда в люди не выходила, Фил! Тем более вместе с мужем! Я уже сказала, что мы вместе придем! А то, знаешь… Разговоры уже всякие ходят… Нам обязательно надо вместе прийти, понимаешь? Ну что ты молчишь, Фил? Сможешь или нет завтра пораньше освободиться?

– К четырем часам вряд ли, Алис… – виновато проговорил он. И замолчал, ничего не поясняя. Не мог же он сказать, что должен завтра поехать в Синегорск, что Миечка там болеет…

Веселость сошла с Алисиного лица, глаза стали холодными и чужими. И спросила так же холодно:

– Но почему, Фил? Почему? Ведь я же прошу!

– Я не могу, Алиса. У меня дела.

– Ну какие дела, какие? Ты что, не можешь никого отправить в судебное заседание вместо себя? Ты ж не один в своей конторе, правда? Пусть другие тоже работают! Я же прекрасно знаю, что у вас в конторе такая взаимозаменяемость практикуется!

– Нет, я никак не могу… Извини…

– Да что мне с твоего «извини»! Понятно мне все, Фил! Понятно, какие у тебя дела… Вот скажи мне честно – тебе самому не надело так жить, а? В этой грязи, в этом вечном вранье? Не надоело?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Алис.

– Да ладно, не понимаешь! Все ты прекрасно понимаешь, Фил! Я имею в виду то же самое, о чем тебе говорила моя мама! Вы же только что обо всем этом так мило беседовали! Я все слышала, под дверью стояла. И вот что я хочу тебе сказать, Фил… Если я все это терплю, если иду на компромисс, то это вовсе не значит, что меня можно полностью игнорировать. Я твоя жена! Я! И я хочу от тебя всего-то малую малость – чтобы ты пошел со мной на это проклятый день рождения! Потому что я не могу появиться там одна, черт побери! Потому что ко мне будут вопросы! Потому что мне надоели эти унизительные сплетни вокруг моего имени! Ты мой муж, и ты должен быть рядом, понятно тебе это или нет? Должен обнимать меня, смотреть на меня влюбленными глазами! Хотя бы видимость счастливого брака должна присутствовать! Хотя бы видимость!

– Неужели тебе это так важно, Алис?

– Что важно?

– Чтобы видимость была?

– Да. Да! Мне важно! Не хочу быть потенциальной разведенкой, не хочу! Мои подруги ведь только этого и ждут… Они всегда мне завидовали… Хоть и твердят о своей свободе, а на самом деле тоже хотят семью, детей хотят! А еще очень хотят, чтобы я жила, как они… В этой злосчастной пресловутой свободе! Да только не дождутся, я не позволю!

– Да при чем здесь подруги, Алис… О чем ты? Не понимаю…

– Не прикидывайся дурачком, Фил, все ты прекрасно понимаешь. И уж будь добр, сделай так, как я тебя прошу. Ведь я проявляю к твоим поступкам лояльность, правда? Порой немыслимую лояльность. Согласись? Я закрываю глаза на многие вещи, на ту правду, которую мы оба про себя знаем… И я немного прошу, Фил. Завтра мы идем на день рождения моей подруги, вместе идем. И все, и слышать больше ничего не хочу! Все, Филипп, все…

Алиса подняла руки, тряхнула кистями в воздухе, потом быстро поднялась, вышла из кухни.

Он отодвинул тарелку с нетронутым остывшим ужином, посидел немного в одиночестве. Думать ни о чем не хотелось, голова уже ничего не соображала. Устал… Боже, как он от всего устал…

Потом поднялся, ушел в гостиную, постелил себе на диване. Лег и сразу уснул, как провалился в черную пропасть. Но вскоре проснулся, услышав, как настойчиво звонит телефон.

Катин голос звучал жалобно, в прононс, будто она только что плакала:

– Филипп, скажи… Ты завтра приедешь? Миечка так тебя ждет… Температура сегодня весь день держалась… Она все время спрашивает – где папа, когда он приедет… Мне так жалко ее, Филипп! Приезжай… Это же твоя дочь, Филипп… Прости меня, что так поздно звоню, но я не могу, не могу… Это ведь и твоя дочь тоже…

– Я приеду, Кать. Завтра утром приеду.

– Да? Ты обещаешь?

– Я приеду, Кать. Не плачь. Все будет хорошо…

Поговорил еще, Катя успокоилась немного. Потом долго лежал с открытыми глазами – сна уже не было. Думал, как завтра все успеть… И можно ли это – все успеть? И с Миечкой побыть, и на день рождения в кафе к четырем, как Алиса просила. Придется машину гнать, чтобы везде успеть…

Сердечная боль подкралась так незаметно, что и охнуть не успел. И опять – на вдохе. Выдохнуть получилось, а снова вдохнуть – страшно. Но вроде отпустило, слава богу…

Надо спать, надо дать себе отдохнуть. Завтра он все должен успеть, другого выхода нет. Вернее, этот выход есть где-то, но он потом об этом подумает. Потому что пора уже думать, пора! Сколько можно так жить? Сколько можно?

Потом подумает… Может, завтра даже… Только бы сердце завтра не подвело. Только бы не подвело в нужный момент…

* * *

Утро получилось ранним и тяжелым, не выспался. Да и когда ему удавалось высыпаться в последнее время? Но жалеть себя – тоже последнее дело. Надо вставать, надо выполнять взятые на себя обязательства.

Лицо в ванной выглядело бледным, уставшим. И колени почему-то дрожали, и руки дрожали, и голова кружилась слегка. Но успокоил себя – сейчас примет контрастный душ и все как рукой снимет. По крайней мере, раньше этот способ всегда приводил его в порядок.

Завтракать не стал, чтобы не разбудить никого. Можно и в кафе заехать, позавтракать на скорую руку. Просто посидеть немного за чашкой крепкого кофе, проснуться окончательно. Да, надо как-то взбодриться, прийти в себя, а то что-то совсем расклеился. Еще и этот противный страх появился перед железной рукой, которая вдруг ухватывает за сердце и держит его в тисках. Наверное, и впрямь надо к врачу сходить… Да только когда? Вечно же времени нет!

На цыпочках вышел в прихожую, но открыть дверь не успел. Услышал голос Алисы за спиной:

– Так ты не забыл, Филипп? Я тебя к четырем жду…

Обернулся, как пойманный на месте преступления воришка. Алиса стояла, ухватив на груди полы халатика, смотрела исподлобья. Губы ее были сжаты, волосы упали на щеки тяжелыми прядями. Не женщина, а живой укор неверному мужу. Еще и повторила почти с угрозой:

– Я тебя жду, Филипп! Только попробуй не приехать!

– Да, я приеду к четырем. А может, лучше сразу в кафе приеду? Там и встретимся? Где это кафе, как называется?

– Нет. И не спорь даже. Ты приедешь сюда за мной, в кафе вместе поедем.

– Но я могу опоздать, Алис… Ты же знаешь, какие на дорогах пробки…

– Тогда мы вместе опоздаем. Я без тебя из дома не выйду. Ты понял меня, Филипп? И это не каприз, это для меня принципиально. Я вчера тебе все объяснила. И пойми, я ведь тоже на грани… Мне нелегко дается этот убогий компромисс! Думаешь, легко сознавать, что ты… Ну, понимаешь, о чем я…

– Да. Я понял тебя, Алиса. Я постараюсь приехать вовремя.

– Вот и постарайся… Очень постарайся, Филипп…

Она зевнула, мотнула головой и ушла. Он вздохнул облегченно, открыл дверь, вышел из квартиры. И в который уже раз подумал про себя – надо что-то решать… Ведь это и в самом деле не жизнь – и вашим и нашим… Фигаро здесь, Фигаро там. Фигаро ведь тоже может устать от своего прыганья до такой степени, что кондратий хватить может. А что, вполне…

Зато июльское утро было просто чудесным! Нежным, прохладным пока, наполненным разнообразными запахами после ночного дождя, от которого еще сохранились лужицы на асфальте. И пусть эта прохлада ненадолго задержится – все равно хорошо! Днем опять жара будет, понятно уже. Вон, на небе ни облачка…

Зато в машине осталась вечерняя духота, и кондиционер у него барахлит, как назло. Времени нет на сервис заехать. Но ведь можно все окна открыть, впустить этот свежий утренний воздух! И проехаться с ветерком, пока пробок нет. А в кафе можно на выезде из города зайти, не проблема.

Зазвонил телефон, и он уже понял, что это Катя. Ответил коротко, чтобы на зеленый свет светофора успеть:

– Я уже еду, через два часа буду!

– Да, Филипп, мы ждем тебя… Мы с Миечкой тебя очень ждем… Ты наш любимый, ты наш папочка! Мы тебя очень любим, Филипп!

Успел удивиться, с какой пафосной высотой у Кати это прозвучало. Или нормально прозвучало, как всегда? Он просто к ней придирается? И вообще… Что он хочет от женщины, у которой болен ребенок? Его ребенок, между прочим…

Последняя мысль напугала его. Что значит – между прочим? Разве Миечка ему менее дорога, чем Яночка? И тут же попытался себя оправдать – просто с Яночкой он больше проводит времени, потому и привязан к ней больше. Но в целом это ведь ничего не значит, обе дочки ему одинаково дороги!

А вот и кафе. Можно спокойно позавтракать. Сел за столик, попросил у официантки кофе и яичницу, и она кивнула с готовностью. И еще спросил вдруг, сам от себя не ожидая:

– Вы не подскажете, где здесь ближайшая аптека?

– Так за углом есть аптека… А что, вам плохо? Помочь чем-то? Может, зуб разболелся? У нас в аптечке анальгин есть…

– Нет, спасибо, все хорошо. Я потом в аптеку зайду. Спасибо…

Кофе в кафешке оказался вполне приличным. И яичницу тоже съел с удовольствием. Странно, почему Клара Георгиевна так презирает яичницу в качестве блюда на завтрак? Говорит, что это еда для холостяков. Что даже неприлично серьезному мужчине есть яичницу на завтрак. А он как раз любил… И чтобы желтки оставались целыми, и чтобы бросить в яичный глаз корочку хлеба, пропитать ее желтой вкуснятиной и отправить в рот. Но кто его в доме спрашивает, что он любит, а что не любит? Главное в доме, чтобы Алиса всем довольна была…

Тем более в последнее время, когда его статус влюбленного мужа почти сошел на нет в глазах Клары Георгиевны. Чего только этот вчерашний разговор стоит… Еще бы немного, и выставила бы его за дверь. И ее можно понять, конечно же. Более того – это было бы правильно, в конце концов. Да только эта «правильность» Алисе не нужна, как ни странно.

Интересно, а как бы он повел себя на месте Алисы? Неужели бы тоже выбрал компромисс? И относился бы к ней с таким же снисходительным равнодушием?

Нет, даже не хочется отвечать на эти вопросы. Так все запуталось, что он теперь и сам не знает ответов. Тем более сама жизнь сослагательного наклонения не признаёт – если бы да кабы… Как есть, так есть. Как получилось, в том и жить приходится. Быть в этом утре, быть в этом кафе. Яичницу есть, кофе пить крепкий и вкусный.

Но в аптеку и впрямь надо зайти – вдруг в дороге опять сердце прихватит? А он раз – и таблеточку проглотит, и все будет отлично. И как он сразу до этого не додумался?

Аптекарша оказалась серьезной девицей, строго смотрела на него поверх очков.

– Мужчина, я вас не понимаю… Что значит, вы хотите таблетки от сердца? Какие именно таблетки вы хотите, мужчина?

– Ну, я не знаю… Хоть какие-нибудь…

– Что значит – какие-нибудь? У вас рецепт есть?

– Нет… Рецепта нет, но сердце болит иногда. Знаете, будто тисками сжимает. И дышать трудно.

– Но я же не врач, что вы мне тут анамнезы выдаете! Сходите к врачу, кардиограмму сделайте, вам диагноз поставят! Так же нельзя…

– Но может, все же посоветуете что-нибудь, а? Мне в дорогу сейчас… А потом я обязательно к врачу схожу, обещаю! Сейчас просто ехать надо, понимаете? Может, все же посоветуете что-нибудь, а?

– Как я могу вам советовать? Нет, я не могу брать на себя такую ответственность, что вы. А вдруг вам еще хуже станет? Я потом виноватой останусь? Нет, нет… Идите к врачу. Мое дело – препарат по рецепту выдать.

– Ладно, извините… – вздохнул он, отходя от окна.

Видимо, его вздох все же растопил холодное провизорское сердце. Аптекарша проговорила ему в спину недовольно:

– Вот, хотя бы валидол возьмите, что ли… Он безобидный вообще-то. Вроде как плацебо, но все же… Хоть что-то…

– А как его пить?

– Его не надо пить. Его надо под языком держать, если вдруг себя плохо почувствуете.

– А, понял… Спасибо! Спасибо вам большое!

– Да не за что… – расстроенно отмахнулась аптекарша. – Лучше бы к врачу все же пошли, чем в дорогу собираться.

– Да мне недолго ехать, всего два часа… Еще раз спасибо, всего вам доброго!

А на вкус этот валидол оказался так себе. Довольно противный. Но ничего, терпеть можно. Зато утро какое прекрасное! И солнце еще не жарко-назойливое, и машин на трассе мало… Гони себе, не хочу! Да если музыку еще включить, совсем хорошо будет! Сплошной релакс! О, как раз и любимый исполнитель поет…

И начал подпевать тихо, качая в такт головой:

Я стану водопадом,

Падением с высоты…

И все твои вина из винограда

Для меня уже слишком просты!

А потом и вообще разошелся, подпевал уже в полный голос:

В тебе больше нет хмеля,

И крепость твоя не та!

Нам оставалась всего неделя,

И она уже прожита…[5]

Да, прожита. Не будет уже как раньше. Боже, как хорошо… Как прекрасна жизнь! И как ее жить здорово! Несмотря ни на что! Хорошо, хорошо…

Железная рука сжала сердце на самой высокой ноте. Было так больно, что уже не понимал ничего. И глаза вмиг заволокло красным туманом. Где-то на краешке сознания билась последняя отчаянная мысль – надо остановиться, на обочину съехать… Сейчас, сейчас рассеется красный туман, а пока не видно ничего…

А боль снова врезала, как ножом. Ударил по тормозам, и не видел уже, как вывернуло на дороге машину, как понесло ее навстречу другой машине. И даже не ощутил сильного удара в бок – все слилось вместе: и боль, и красное зарево перед глазами, и грохот и лязг металла.

И вдруг – тишина благословенная. И словно взмыл куда-то, уносясь подальше от этого ужаса. Полетел… И последней мыслью было – я умер… Господи, как же хорошо – я свободен, я умер… Умер!

* * *

Катя сидела, уставившись в пятно на обоях, и ей казалось, что страх и тревога подступают со всех сторон. Что эти плотные и холодные субстанции еще немного – и заполонят все пространство комнаты, и она захлебнется в них, утонет… Главное – не отрывать взгляда от стены с пятном, сосредоточиться на нем, не впасть в панику.

Что, что могло случиться с Филиппом? Он же сказал, будет через два часа… А уже семь часов прошло, восьмой пошел! Может, машина в дороге сломалась? Но он бы позвонил… Он же знает, что она будет беспокоиться, с ума сходить.

С трудом оторвала взгляд от стены, нащупала пальцами лежащий рядом телефон, кликнула номер Филиппа. В который уже раз – в сотый, наверное? Без надежды кликнула, автоматически. Все равно не ответит. А длинный гудок и механический голос автоответчика «абонент временно недоступен» уже и без того порвали душу в клочья и только усилят тревогу.

Но телефон ожил! Ответил! Сухим «алло» ответил!

И задохнулась, и закричала, прижимая телефон к уху:

– Филипп! Филипп, ты где? Что случилось, что с тобой? Я же места себе не нахожу, я же с ума скоро сойду, Филипп!

– Это не Филипп. Вы только не волнуйтесь, пожалуйста. Это врач из областной больницы, меня зовут Мария.

– А… А где Филипп? – спросила растерянно, понимая, что вопрос звучит глупо.

– Дело в том, что Филипп Аркадьевич Романовский… Так, по крайней мере, в документах записано… Он попал на трассе в аварию, его к нам на «Скорой» привезли. А вы ему кем приходитесь, простите?

– Я… Я его жена… То есть неофициальная жена… Но это не имеет значения… Скажите, что с ним? Он живой?

– Да, но в очень тяжелом состоянии. У него инфаркт, еще и множественные переломы. Сейчас он в реанимации. Решается вопрос о проведении срочной операции.

– Но ведь… С ним все будет хорошо?

– Пока ничего не могу сказать. Состояние критическое, очень тяжелое. Простите, нам надо с родственниками его связаться… Согласие надо получить, документы подписать. Его жену Алисой зовут, правильно? Я только что ей звонила с его телефона, а она трубку не берет… Еще в ответ на звонок прислала такое странное сообщение…

– Какое сообщение? – автоматически спросила Катя.

– Сейчас найду… А, вот… Она написала – «Не звони, ничего не хочу слышать. Отвечать не буду. Ты должен приехать за мной в четыре часа». И как мне теперь до нее дозвониться, если она трубку не берет?

– Я не знаю… Давайте я приеду и все подпишу!

– Ну, вы же не родственница… И не жена… Ладно, я не могу больше говорить, извините. Попробую еще кому-нибудь позвонить. Тут еще телефон матери его есть… Всего доброго, извините.

Телефон в Катиной руке булькнул и отключился, и в голове почему-то застряла эта нелепая фраза – «всего доброго, извините». Даже что-то вроде истерического смеха внутри поднялось – всего доброго, надо же! Там Филипп умирает в больнице, а ей пожелали всего доброго!

С трудом подавив истерику, Катя поднялась, панически заметалась по комнате. Надо что-то делать, надо срочно что-то делать… Надо в областную больницу ехать, прямо сейчас! И маму вызвать надо, пусть с Миечкой посидит… Хорошо, что она спит сейчас, а то бы заплакала, не отпустила… И машину надо найти! На автобусе долго ехать! Можно соседа попросить, Мишку, он как раз выходной взял сегодня! Дать ему денег побольше и отвезет…

Схватила телефон, кликнула номер матери. Та ответила тут же, и Катя заголосила в трубку слезно:

– Мама, иди скорее ко мне! Скорее, мама! Пожалуйста!

– Да что случилось, чего ты кричишь? Миечке плохо, да? Температура опять поднялась?

– Нет, нет… Миечка спит, я ее недавно уложила… Филипп попал в аварию, мама! Мне срочно к нему надо ехать!

– О господи… Остынь, Кать. Сама подумай – ну что ты поедешь? Там жена его будет, мать… А тут здрасте – еще и ты нарисуешься! Остынь, Кать…

– Мам! Ну что ты такое говоришь, а? Ну я прошу тебя, мам… Посиди с Миечкой! Я все равно поеду, мам!

– Ладно, что уж… Разве ты меня послушаешь? Сейчас отпрошусь с работы, прибегу.

– Давай скорее, мам… Пожалуйста… Очень тебя прошу…

– А на чем ты собралась ехать? Пятичасовой автобус уже ушел… Все, сегодня автобусов больше не будет. А электричка поздно вечером уходит. Куда ты на ночь глядя?

– Я Мишку попрошу, мам… Соседа… Денег ему дам. Если много дать, он отвезет.

– Вот еще, была охота деньги-то тратить… Не пригодятся они тебе, что ли? Твой-то уж теперь для тебя не добытчик… Это ж надо, в аварию угодил… Допрыгался, значит. Доездился туда-сюда, и вашим и нашим. А может, это и к лучшему для тебя, а? Сколько можно так жить – не пойми кем для него?

– Господи, ну что ты говоришь, мам, опомнись! Он же на грани жизни и смерти, а ты! Врач сказала – у него инфаркт и множественные переломы, и что состояние критическое!

– А что я такого сказала? Я только сказала – допрыгался, мол… А твое дело маленькое – сидела бы дома и не высовывалась. Чем ты ему поможешь, если в больницу приедешь?

– Я помогу, мам… Он почувствует, что я рядом… Я должна быть рядом, я знаю.

– Да тьфу на тебя, Катька! Совсем уже с ума сошла с этой любовью! Слушать мне тебя тошно, ей-богу!

– Ну, хватит, мам… Давай приходи быстрее, пожалуйста, а я пока к Мишке зайду, договорюсь…

– Ладно-ладно, бегу. Что с тобой поделаешь. Бегу…

Всю дорогу потом Катя сидела молча, сжав ладони в кулаки, и шевелила губами беззвучно. Сосед Мишка глянул на нее быстро, спросил чуть насмешливо:

– Молишься что ли, Кать?

– Да, молюсь. Не твое дело, Мишка. Лучше на дорогу смотри.

– А что случилось-то, скажи хоть? Кто у тебя там, в областной больнице? Неужели твой хахаль, от которого дочку родила? Тот самый адвокат, да? О нем так усердно сейчас молишься?

Она ничего ему не ответила. Не поняла даже, о чем он спрашивает. Потому что и сама не знала, что шепчет про себя – то ли заклинание, то ли молитву… Важно было другое – поскорее доехать. Как будто это могло Филиппу помочь… Скорее быть с ним рядом, скорее взять его за руку, скорее отдать всю себя с потрохами. Ему так надо. Скорее, скорее…

Когда машина остановилась около областной больницы, выскочила, как ненормальная, помчалась внутрь. Ее остановила сестра на дежурном посту:

– Вы куда, женщина? Вы к кому?

– Я к Романовскому… Его с аварии привезли… Сегодня… Мне только увидеть его, пожалуйста…

Сестра хотела что-то ответить довольно сердитое, судя по выражению лица, но не успела – отвлеклась на телефонный звонок. Но Катя тут же почувствовала, будто кто-то ухватил ее под локоть, сжал его довольно сильно, и женский голос проговорил осторожно:

– Простите, а можно спросить… Вы ведь из Синегорска, верно?

– Да… Я из Синегорска…

– Вы Катя?

– Да… А вы кто, простите?

– Меня зовут Клара Георгиевна, я мать Алисы. Надеюсь, вам не надо объяснять, кто такая Алиса, правда?

– Да. Не надо объяснять… Что вы хотите? И откуда вы знаете мое имя?

– А разве это тайна – ваше имя? Да что вы, милая… Ваш Синегорск – городок маленький, а имя моего зятя довольно известно. Значит, вы к Филиппу хотите попасть, я правильно поняла?

– Да… Мне только узнать надо, как он… Просто немного побыть рядом… Пустите меня…

– Да разве я вас держу? Что вы… Просто я хотела сама вам все сказать… Давайте отойдем, сядем на ту скамью… Идемте, идемте…

Катя оглянулась – медсестра, поговорив по телефону, убежала куда-то. А мать Алисы все тянула ее за локоток, все приговаривала тихо:

– Я сама вам все скажу… Я вас понимаю, и мне очень жаль… Поверьте, мне очень жаль… Такое горе – какие теперь могут быть счеты меж нами…

– Что… Что вы говорите? Не понимаю… Что с Филиппом, скажите мне, ради бога? Он жив?

– Нет, милая. Нет… Он умер…

– Как это – умер? Этого не может быть, нет…

Катя без сил опустилась на скамью, глядела на Клару Георгиевну пустыми глазами. Потом вяло махнула ладонью, будто отгоняла от себя жестокую информацию. А Клара Георгиевна все говорила и говорила, не давая ей прийти в себя:

– Да, Филипп умер… Нам с дочерью час назад сообщили… Алиса у врача сейчас, ей так плохо! Успокоительными отпаивают. А я вот держусь еще… А что делать? Кто-то же должен Алису поддержать? А еще документы надо оформлять… Бедная, бедная моя девочка! Он так любил ее, так любил! И вас я тоже понимаю, милая, для вас тоже утрата… Такое горе, какие теперь могут быть счеты меж нами… Общее наше горе…

– Но мне же сказали по телефону – он жив, он в реанимации! Что вы… Этого быть не может! Нет, нет… Это какая-то ошибка, наверное!

– Нет никакой ошибки, к сожалению. Да, его живым привезли. Но если бы не инфаркт… Сердце не выдержало, что делать. Такой молодой, такой умный, такой талантливый… Боже, как жаль… Бедная моя Алиса…

Клара Георгиевна закрыла глаза и покачала головой, будто провалилась в свое горе. Впрочем, вскоре снова открыла глаза и глянула на Катю удивленно, будто только что обнаружила рядом с собой ее присутствие. И заговорила уже в другой тональности, более решительной и безапелляционной:

– А вас я вот о чем хочу попросить, милая Катя… Проявите тактичность, уезжайте прямо сейчас обратно. Да, да, вам следует поступить именно так… Ну сами подумайте, что вам здесь делать? Моя дочь с минуты на минуту может прийти… Она давно уже у врача, а я тут ее жду. Ей очень плохо, поймите. И я не хочу, чтобы она вас тут видела. Проявите уважение к семье, очень вас прошу. Умоляю. И на похороны тоже не надо приходить, потому что своим появлением вы запятнаете честное имя Филиппа. Ведь все его считали прекрасным семьянином, поймите. Вы слышите меня, Катя? Прошу вас… Хотите, на колени перед вами встану?

– Я слышу… Не надо… На колени… – с трудом проговорила Катя и сама не услышала своего голоса. – Я слышу, да. Я уйду сейчас. Уйду…

– Не обижайтесь, милая. Просто поймите меня правильно. Я думаю, и Филипп меня бы не осудил… Я ведь тоже своего зятя любила, очень любила. И хочу сохранить его честное имя, поймите. Я вас прошу поскорее уйти, сейчас моя дочь придет. Не хочу, чтобы она вас увидела… Она сразу поймет, кто вы.

Катя кивнула, встала со скамьи молча, на ватных ногах отправилась к выходу. Не помнила, как дошла до машины, как упала на сиденье рядом с Мишкой. Он посмотрел на нее удивленно, спросил тихо:

– Ну что там, Кать? Что врачи-то хоть говорят?

– Ничего не говорят, Миш. Филипп умер. Умер… Я не успела… Это я во всем виновата, я… Это я не успела…

– Да ты-то тут при чем? Что ты?

– Если бы я успела, если бы…

Мишка только вздохнул, глядя на нее жалостливо. Потом спросил осторожно:

– Едем домой, что ль?

– Да. Домой. Домой, Миш…

Конечно, Катя уже не увидела, как вскоре Алиса подошла к Кларе Георгиевне, спросила удивленно:

– Ты с кем сейчас разговаривала, мам? Я видела, когда по коридору к тебе шла. Кто эта женщина, мам?

– А сама не догадываешься, да? С ней я разговаривала. С той самой…

– Да неужели? Откуда она узнала, интересно? Тут же примчалась, главное… Шустрая какая, однако!

– Ну да. Наш пострел везде поспел, – усмехнулась Клара Георгиевна и добавила, помолчав: – Ее в дверь гонят, а она в окно норовит! Но больше сюда не сунется, не переживай!

– Почему ты так считаешь?

– Да потому… Я ей сказала, что Филипп умер.

– Мам, да ты что… Зачем, что ты! – Алиса испуганно отшатнулась. – Как ты могла такое сказать, страшно даже…

– А так надо, дочь! Потому что хватит уже, надоело!

– Мам, ну ты даешь… Да как ты могла…

– Ой, да ладно, не учи меня, как надо, а как не надо! Можно подумать, я преступление какое-то совершила! Подумаешь, любовницу твоего законного мужа прогнала! Можно сказать, благое дело сделала! Зато теперь всё, теперь она в твоей жизни не появится больше! Она ведь поверила, что Филипп умер. Да я такой спектакль перед ней разыграла – сам Станиславский одобрил бы! А ты еще стыдить меня взялась, надо же! Как могла, как могла! Да вот так и могла!

– Да… Но не так же надо было, мам…

– А как? Скажи – как? Неужели бы ты согласилась вместе с ней у кровати мужа в больнице толкаться? А тебе бы пришлось толкаться, потому что она бы не отступилась! Она настырная! Смотри, тут же в больницу примчалась! Или вы по очереди стали бы к нему приходить? Вот бы людей насмешили… Оно тебе надо, скажи?

– И все равно нехорошо, мам… Зачем ты так про Филиппа сказала? Мне действительно страшно…

– Ничего, ничего! Это примета хорошая. Когда живого хоронят, значит, наоборот, долго жить будет. И ты тоже – вот что сделай… Телефон Филиппа ведь у тебя?

– Ну да… Мне его отдали…

– Ты убери из телефона ее номер. Сотри из памяти. Будто бы и не было его никогда.

– Да зачем, мам…

– А сама что, не соображаешь? Затем, чтобы не звонил ей, когда в себя придет. А он долго, поди, в себя еще не придет… Ой, долго… А потом забудется все, быльем порастет. И ты успеешь еще намаяться с ним, и тебе заботы хватит. Да и зачем тебе в этой маете такое переживание? Еще не хватало…

– Что ж, может, ты и права, мам… – задумчиво проговорила Алиса. – Пожалуй, я так и сделаю. Сотру ее номер из памяти. Да, мам, ты права… Хотя все это нехорошо как-то…

– А жене изменять – хорошо? Ты что, не имеешь права защищаться? Давай не сомневайся даже, все правильно! Сама судьба распорядилась, чтобы так было! Доставай телефон, убери ее телефон прямо сейчас, чтобы больше не сомневаться. И не думать – хорошо ли, плохо ли… Тебе теперь есть о чем думать! Вернее, о ком думать… И всё, и забыли… Любовница его в прошлой жизни осталась, все!

Катя даже не плакала, сидела, выпрямив спину. Не могла плакать. Хорошо, что Мишка молчал, не приставал с расспросами. Когда остановились около подъезда, открыла сумочку, сунула ему в руки деньги и молча пошла к двери.

– Кать, тут много… – растерянно проговорил Мишка ей вслед, но она его уже не слышала.

Зайдя в квартиру, сразу прошла в свою комнату, легла на кровать лицом к стене. Галина Никитична подошла, спросила тихо:

– Что, Кать? Скажи хоть, что с твоим-то? Живой? Видела его, да?

– Он умер, мам. И все, и не спрашивай у меня ничего больше. За Миечкой пригляди, ладно? Я пока не могу… Лекарство ей не забудь дать…

Так лежала она три дня. Вставала для того только, чтобы добрести до туалета. Галина Никитична подступала к ней с просьбами поесть, попить – Катя только морщилась и вяло махала рукой. Миечка тоже помалкивала, чувствуя, что с мамой что-то происходит, играла в своем уголке тихо.

На четвертый день Галина Никитична не выдержала, решительно подошла к кровати, сдернула с дочери одеяло:

– Вставай! Хватит уже! Сколько можно? Ты что, для себя одной живешь, что ли? Уморить себя хочешь, да? Вон дочка у тебя, забыла? На кого хочешь ее оставить, на меня? Так я старая уже, мне ее не поднять! Ну же, чего разлеглась! Вставай!

– Мам, не надо… Я не могу… – жалобно застонала Катя, пытаясь ухватить из рук матери край одеяла. – У меня сил нет совсем…

– Конечно, сил не будет, когда три дня не жрамши! Так и совсем замрешь! Вставай, пересиль себя! Неуж из-за мужика начнешь пропадать, родную дочь без матери оставишь? Она-то в чем виновата, скажи?

– Мам, я жить не хочу… Не получается у меня дальше жить…

– Да не смеши! У всех горе бывает, не у тебя одной! Или думаешь, твое горе, оно горше, чем у других? Да как бы не так! Я вон тоже молодая была, а одна с тобой на руках осталась, и мне тоже ой как тяжко было! Но я о тебе подумала в первую очередь! А ты… Да как тебе не совестно, ей-богу!

– Но что делать, если я не могу… Я жить без него не могу… Оставь меня, мам. Не получится у меня жить дальше. Я не знаю, как жить дальше, вот в чем дело.

– А кто знает? Миечка знает? Я знаю? Кроме твоего «не знаю» у тебя еще и обязанность есть!

– Да, да… Я только полежу еще немного, ладно? Еще немного… Пока не получается встать…

– И слушать ничего не хочу! Что значит – не получается? Вставай да живи, и вся недолга! Вставай, слышишь? Я все равно от тебя не отстану! Давай я тебе помогу… Миечка, беги скорей сюда, помоги мамку с кровати поднять!

Миечка прибежала, глядела на все это действо полными слез глазами. Потом заплакала тихо. Катя вздрогнула, повернулась, протянула к дочери руки:

– Миечка, не надо, не плачь… Все, мама уже встает… Видишь? Сейчас я умоюсь, и пойдем ужинать. Не плачь, доченька… Будем жить… Мы хорошо с тобой будем жить, я тебе обещаю… Не плачь! Прости меня, доченька…

Часть II

Я не хочу… Не надо, я не хочу… Мне так хорошо здесь, правда. Море, солнце. Волны. Огромные волны. Я знаю, что сейчас новая волна выбросит меня на берег и надо будет встать на ноги, идти куда-то. Я никуда не хочу идти… Я устал… У меня сил нет идти. Можно, я останусь в воде, пусть она меня бросает, как щепку, и бьет иногда о прибрежные скалы. И мне очень больно, но я не хочу… Не хочу на берег…

И все-таки волна его выбросила. И чей-то знакомый голос произнес рядом испуганно:

– Посмотрите, у него веки дрожат… Посмотрите…

– Да. Дрожат. Хороший признак. Вполне возможно, он скоро придет в себя, – произнес другой голос, уже незнакомый.

– Филипп… Ты слышишь меня, Филипп?

Опять тот же голос. Кто это? Наверное, что-то ответить надо? Сказать, что я не хочу? Я обратно хочу в море?

Не получается сказать. Не получается. Значит, и в море ему больше нельзя. А жаль… Придется смириться, что ж… Смириться и жить на берегу, где солнце светит так нестерпимо, и все болит, и неуютно, и песок скрипит на зубах. Или это не песок, а что-то постороннее во рту, мешает ужасно. Надо выплюнуть… Зачем у него эта трубка во рту? Зачем?

Вдруг он ощутил на губах чье-то прикосновение. Будто чьи-то быстрые пальцы придержали эту злосчастную трубку, и возмутился было, дернулся…

И открыл глаза.

И увидел склоненное над ним лицо. Знакомое.

Господи, да это же Алиса… Что она делает на этом берегу?

– Филипп… Ты узнаёшь меня, Филипп? Какое счастье, что ты очнулся… Ты целый месяц был в коме, Филипп…

Что-то живое и теплое упало ему на щеку. Алиса плачет? Да ну… Она же никогда раньше не плакала. Да и Алиса ли это? Та самая Алиса, которую он любил?

Но почему же – любил… Почему в прошедшем времени? Наверное, и сейчас тоже любит… Или это уже не имеет значения? Нет, он ничего не понимает пока. Где он, не понимает. Где море, где дышащий зноем берег?

А вот и другое лицо появилось, незнакомое. Густой мужской голос произнес уверенно:

– Да, он пришел в себя… Отлично, просто отлично. И данные приборов хорошие… Ну, теперь на поправку быстро пойдет! Хотя до полного излечения еще далеко, вам предстоит долгий путь…

– Да, я знаю. Я готова, – снова услышал он голос Алисы. – Я буду рядом, я все сделаю, что нужно. Я знаю, что будет трудно, но я все сделаю. Спасибо вам, доктор…

Он снова тихо удивился – да Алиса ли это? Неужели она говорит таким уверенным, таким мягким голосом?

Потом лицо Алисы исчезло, и пришлось окончательно поверить, что возвращения обратно больше не будет. Потому что человек, которого она назвала доктором, начал задавать ему вопросы и внимательно глядеть в глаза.

– Вы можете назвать ваше полное имя, фамилию, отчество?

– Филипп… Филипп Аркадьевич Романовский…

– Сколько вам лет?

– Тридцать пять…

– Назовите ваш домашний адрес.

Отвечать было трудно – трубка во рту мешала. Зато выражение лица у доктора было вполне удовлетворенное. Он улыбнулся даже. И проговорил довольно бодро:

– Вы молодец, Филипп! И жена ваша молодец – все время рядом с вами была. Можно сказать, жила рядом с вами в палате. Повезло вам с женой, поздравляю! Вы много раз были на грани, но она вас вытащила, можно сказать. Все время с вами разговаривала, про дочку рассказывала, про то, как сильно вас любит…

Он хотел было сказать – вы что, мол, этого просто быть не может… Чтобы Алиса говорила о том, как сильно его любит… Нет, тут ошибка какая-то, что вы!

– Теперь вам с каждым днем будет все лучше и лучше. Правда, переломы еще не срослись, это долгая история… Но зато сердце в относительном порядке! Хотя беречь себя теперь надо, конечно. Ну все, не буду вас больше мучить, отдыхайте…

И снова он увидел Алису. И снова с трудом узнал. Что-то изменилось в ней очень сильно. И никак понять не мог – что…

Ну да, выглядит очень уставшей. Лицо осунулось, темные круги пролегли под глазами. Волосы гладко причесаны, забраны в пучок на затылке – она никогда так не делала раньше. На лице ни грамма косметики нет, и оттого оно кажется бледным. Хотя нет, не в этом все дело, нет… Что-то в глазах ее изменилось, вот что! Другие стали глаза! Нет в них больше прежней насмешливой холодности. Испуг есть, усталость есть, даже радость какая-то суетливая есть… Может, это и не она вовсе?

Хотя осознал уже, что это его жена, Алиса. Что она ухаживала за ним, переживала, рядом была. И как такая метаморфоза с ней приключилась – непонятно. Чудны дела твои, Господи!

Вот что-то говорит ему, надо послушать…

– Я так испугалась за тебя, Фил! Если б ты знал, как испугалась… Да что там говорить, меня всю в одночасье перевернуло, сама себя не узнавала… И знаешь, я поняла… Поняла, что очень тебя люблю… И так стыдно стало, знаешь! Стыдно за себя, ту… Которая твою любовь отвергала. Я будто проснулась, я многое поняла… Теперь все будет по-другому, Филипп, теперь все будет по-другому, я тебе обещаю! Ну, улыбнись мне хотя бы… Хоть чуть-чуть… Дай знак, что ты услышал меня, пожалуйста…

Голос ее был жалким, просительным, что тоже его удивило. Никогда она не говорила раньше таким голосом. Наверное, и правда надо этому обстоятельству радоваться, и улыбаться ей надо…

А он не мог. Он не верил ей, вот в чем дело. Чудился ему какой-то подвох… Может, он еще не пришел в себя и сознание отказывается верить, принимать новую информацию? Да, отдохнуть надо… Слишком много всего…

Закрыл глаза, будто отгородился. Услышал, как Алиса говорит виновато:

– Да, да, отдыхай… Заговорила я тебя совсем, болтаю без умолку… Отдыхай, а я к врачу пойду, еще с ним поговорю. Я и сама еще в себя не могу прийти от радости… Теперь все будет хорошо, Филипп, я уверена. Я очень люблю тебя, очень люблю…

На этом ее «люблю» он и уснул. И во сне слово это над ним витало – «люблю, люблю»… И он опять не верил ему, пытался от него отмахнуться – мол, этого быть не может, это не про меня! А оно назойливо лезло, убеждало, смеялось – люблю! Тебе придется в меня поверить – люблю, слышишь? Люблю!

Так и проспал всю ночь. А наутро снова увидел Алису. Сидела рядом, будто сторожила момент, когда он проснется. И улыбнулась так радостно, что он снова засомневался – его ли это жена? А она тем временем уже принялась хлопотать деловито:

– Доброе утро, Фил! Сейчас умоемся, будем завтракать! Я уже успела с утра с врачом поговорить, он разрешил гастростому убрать… Ну, эту трубку во рту, которая тебе мешает… Сейчас мама твоя приедет, она жидкую овсянку в термосе привезет! Я ей еще вчера позвонила, обрадовала… Она хотела сразу приехать, но я сказала, что ты устал, что спать будешь. Вот я сейчас тебе оботру лицо салфеткой… Ну что ты на меня все время так смотришь, будто перед тобой привидение? Это я, Алиса, жена твоя… Ты меня не узнаёшь, что ли?

– Да. Ты Алиса. Алиса… – проговорил он тихо, будто призывая себя принять данный факт.

– Ну, слава богу! – тихо засмеялась она. – А то уж я испугалась…

Чего испугалась – не успела сказать. В палату вошла мама, и Алиса отступила в почтении, скромно улыбнувшись. А мама села на стул и закрыла рот ладонями, будто пыталась таким образом сдержать слезы. Но они все равно текли по ее лицу, и хотелось протянуть руку, чтобы смахнуть их, сказать что-нибудь хорошее.

– Не плачь, мам, что ты… Все хорошо… Видишь, я живой… Все хорошо, мам, не плачь!

– Нет-нет, я не буду… – Мама суетливо потрясла головой. – Обещаю, больше не буду… Счастье-то какое, сынок! Услышал Господь мои молитвы! А я завтрак тебе привезла… Алисочка сказала, что тебе нормально поесть можно…

Мама поискала глазами Алису, и та склонилась над ней с готовностью – я здесь, мол, я никуда не ушла. Он увидел, как руки мамы и Алисы сплелись в едином горячем порыве, и в следующую секунду услышал, как мама говорит ей тихо:

– Я сама его покормлю, Алисочка… А ты поезжай домой, деточка, отдохни! Ты же устала, ты очень устала, деточка! Ты же дни и ночи здесь проводишь, милая! Вон, на тебе лица нет! Поезжай домой, отдохни!

– Ну что вы, мама… Со мной все нормально, наоборот, силы теперь появились… Теперь все будет хорошо, мама!

Мама? О боже, что такое творится… Никогда Алиса не называла свою свекровь мамой! Даже представить такое невозможно было, и вдруг… Чудны дела твои, Господи! Что происходит вообще, кто-нибудь ему объяснит или нет?

– Иди, милая, иди… Там Яночка по тебе скучает. А я побуду с сыном, мне надо…

– Ну, хорошо… – нехотя согласилась Алиса. – Я тогда на обед Филиппу бульон сварю, а мама куриные котлеты на пару сделает. У нее хорошо получается, я так не умею.

Алиса улыбнулась и засмущалась, как девчонка. Мама протянула руки, и они снова сцепились ладонями и тут же отпустили их, повернувшись к нему. Лица их были светлы и праздничны, и он только улыбнулся тихо, чтобы не нарушить торжественности момента. Хотя и странно было на все это смотреть…

Алиса склонилась, огладила его нежно по лицу, коснулась губами щеки. Шепнула на ухо:

– Я приду скоро… Пусть мама с тобой побудет, я понимаю… Ей тоже надо…

Когда за ней закрылась дверь, мама вздохнула коротко, улыбнулась, тоже огладила его по щеке:

– Теперь все будет хорошо, сын… Ты поправишься, слава богу. Наверное, удивляешься, да, что я теперь все время Бога поминаю? А ты не удивляйся… Когда ты между жизнью и смертью был, я в церковь каждый день ходила. На коленях молилась. Ты можешь меня представить в таком положении – на коленях посреди церкви?

– Нет, мам…

– Да я и сама не думала, что могу. Оказалось – могу. И молиться горячо умею. Господь услышал меня, вернул сына… И Царица Небесная услышала мои молитвы…

Она перекрестилась быстрым, будто украденным жестом и сама застеснялась, и тут же перевела разговор в другую сторону:

– А еще я недавно у тебя в конторе была! Глянула, что да как… Думаю, ты очнешься, а я тебе всю информацию доложу, чтоб ты в курсе был!

– Ну и что там, мам?

– Да все хорошо, сынок. Ребята меня так хорошо встретили… Переживают за тебя. Но работают! Стараются! Клиентов много. Сережа пока всем заправляет. Да я ему сегодня позвоню, скажу, что с тобой все порядке! Он и сам к тебе зайдет, расскажет все… И раньше все рвался зайти, да мы с Алисочкой его не пускали. Не хотели, чтобы он тебя слабым видел. Да ты и сам бы этого не хотел, наверное. А теперь уже можно, пусть приходит, правда?

– Спасибо, мам. Спасибо. Ты молодец у меня. Знаешь, мне кажется, я даже твой голос будто слышал… Спасибо!

– Да ладно, какое там… Это ж такие мелочи! Главное, ты выкарабкался, сынок! Ох, и напугал ты нас… Помнишь хоть, что с тобой было?

– Да. Теперь помню. Но смутно… Я в Синегорск ехал… Да, я же к Кате ехал, потому что Миечка заболела… Надо же ей позвонить… Узнать, что и как… Где мой телефон, не знаешь, мам?

– Сынок, не надо сейчас об этом беспокоиться, ты слаб еще. Потом, сынок…

– Мам, найди мой телефон, пожалуйста. Где он? У Алисы?

– Наверное, он в тумбочке… Я его видела там, кажется.

– Пожалуйста, я очень тебя прошу! Я же должен узнать, как там Миечка! Должен…

Мама со вздохом потянулась к ящику тумбочки, достала телефон, произнесла с тихой досадой:

– Да ведь все равно заряд наверняка кончился! Ладно, пойду у кого-нибудь зарядник спрошу… Ты же настырный, не отстанешь. Тем более тебе волноваться нельзя.

Мама вышла и через какое-то время вернулась обратно, протянула ему телефон:

– На, звони… Только не волнуйся, пожалуйста.

Он привычно поискал в памяти Катин номер.

Номера не было.

Еще поискал…

Не было номера, черт возьми, не было! Но как же так? Куда он исчез? Что за ерунда, ей-богу? Ведь он должен ей позвонить!

Тут же странная мысль пришла ему в голову – а может, и Кати тоже нет? В прошлой жизни была, а в этой нет… Да и была ли вообще Катя?

И устыдился тут же, и рассердился на себя. Что значит – Кати нет? Или ему просто так думать удобно? И что же… Если Кати не было, то и дочки Миечки нет? Забыть их обоих и не вспоминать больше, если представилась такая возможность? Ну что за подлые мысли в больную голову лезут? Наверное, он устал просто…

Да, он устал. Он потом обо всем подумает. И Катю найдет. И Миечка ему улыбнется. И обнимет, и скажет тихо – папа приехал… Потом, все потом…

Больничные дни потекли один за другим, и все время с ним рядом была Алиса. Потом мама была, потом снова Алиса… Однажды она проговорила тихо, взяв его за руку:

– Фил… Я хочу с врачом поговорить, чтобы тебя домой отпустили… Дома ведь лучше, правда? Дома ты быстрее поправишься. Как говорится, дома и стены помогают… Ты как, не против?

– Нет. Но я ведь еще не встаю… Тебе тяжело будет со мной…

– Да мы справимся, Филипп! Справимся! Давай вместе с врачом поговорим, хочешь?

– Ну что ж, давай…

Ему было все равно. И это его пугало очень. Не мог он войти в жизнь, никак не мог… Будто все время тянуло обратно в то пограничное состояние, в теплые морские волны. Вроде и тонешь в них, а хорошо… И надо бы радоваться, что жив, что выкарабкивается, что кругом все любят его и ждут! Радоваться, что жена любит… Ведь он так хотел этого всегда, так мечтал! И вот оно – получи!

А ему все равно.

Да, любит. И что? Неужели в страданиях неразделенной любви слаще было? Или самым сладким кажется плод, до которого дотянуться не можешь?

Алиса привела врача, и он заговорил, с паузами роняя слова:

– Ну что ж, если вы так настаиваете, можно и домой… Только учтите, процесс восстановления будет долгим. Нога, допустим, скоро срастется, гипс снимут, но ведь позвоночник еще был поврежден… Мы, конечно, сделали все, что можно, но последствия трудно предугадать… И не забывайте, что за сердечной деятельностью тоже теперь постоянный контроль нужен. И еще меня беспокоит ваше эмоциональное состояние, Филипп… Вы правда считаете, что дома будете себя чувствовать лучше?

– Не знаю. Может быть…

– Конечно, лучше, доктор! – поспешила заверить его Алиса. – Конечно, дома лучше! Дома дочка, она так по отцу скучает…

– Ну хорошо. Пусть будет так. Хотя и учтите, Алиса, – от вас теперь многое зависит. Главное – найдет ли ваш муж силы для жизни, понимаете? Зависит, как восстановится его интеллект. Ведь для него это немаловажно, иначе он не сможет успешно работать.

Доктор говорил все это, глядя Филиппу в глаза. То есть для него говорил, не для Алисы. Мол, на жену надейся, да сам не плошай. Пришлось улыбнуться ему благодарно – понимаю вас, понимаю… А что, старается мужик от души, советы дает. Хороший врач…

Через два дня он был уже дома. Яночка встретила его радостным визгом и все стремилась его обнять, пока Алиса не прикрикнула на нее:

– Яна, нельзя! Папа еще не может… Ему пока больно, доченька. Можно просто пока рядом посидеть, поговорить…

– Ага! Тебе можно папу обнимать, а мне нельзя, да? – обиженно парировала Яночка.

– Мне можно. Потому что я осторожно папу обнимаю, а ты в объятиях душишь. И вообще, иди к бабушке, папа устал…

Клара Георгиевна встретила его благостно. Так сладко улыбалась, так суетилась, приговаривая радостно:

– Ну наконец-то, мой дорогой, наконец-то ты дома… Теперь все будет хорошо, мы тебя быстро на ноги поставим, уж постараемся! Я такое тебе диетическое питание организую, как в хорошем санатории! Все с рынка буду покупать… Только самое лучшее… Ах ты, мой дорогой, как же я рада, что ты уже дома!

– Ладно, мама, иди, Филипп устал. И Яночку забери… – тихо скомандовала Алиса, улыбаясь.

Закрыла за ними дверь, легла рядом с ним, обняла осторожно. Хмыкнув, спросила весело:

– Ты слышал, да? Почему, говорит, тебе можно папочку обнимать, а мне нет? Такая вредная растет, ужас… Я такой же вредной в детстве была… И за что ты меня полюбил, не знаю! И сейчас тоже любишь… Ведь любишь, Филипп?

– Люблю. Конечно, люблю.

Она подняла голову, глянула ему в глаза. Переспросила шепотом:

– Правда? А мне показалось… Нет-нет, ничего не буду говорить, мало ли что мне показалось… Главное – я поняла, как сильно тебя люблю… Почему я этого не понимала, сама себе не могу объяснить! Все изображала из себя что-то… Будто заколдованная была! А сейчас ты меня расколдовал. Ты меня спас…

– Как я тебя спас? Мне нужно было немного поумирать, чтобы ты меня полюбила?

– Не говори так, Филипп… Ты просто поверь мне, и все. И прости за прошлое. Я теперь другая… И я так счастлива, что я другая… Я и сама не поняла, когда это произошло, в какой момент! Просто сидела около тебя, смотрела на тебя, смотрела… А потом вдруг будто озарение какое-то нашло, мороз побежал по коже! Подумала – как же я раньше жила, почему была такой? Почему тебя мучила? Ведь ты же – вот он… Такой любимый, такой родной… Вся жизнь моя в тебе… Видимо, правду говорят, что душа человека от потрясений меняется, на место встает. И у меня теперь другая душа. Та, которая любит… Веришь мне, Филипп? Скажи, веришь?

– Верю. Только спать очень хочу.

– И я тоже спать хочу. Я так устала сегодня… Давай поспим, ладно? А потом обедать будем… Да, кстати! Сегодня Сережа придет. Вечером, в семь часов. Я ему сказала, что ты уже дома. Ему надо какие-то доверенности подписать… А пока спи, Филипп, спи…

Сережа пришел ровно в семь. Вошел к нему с улыбкой, проговорил нарочито бодро:

– Да ты уже молодцом, шеф! Надеюсь, скоро поправишься! А я тут заделался порулить на время… Ты как, не в обиде?

– Да ты что, Сереж? Наоборот, спасибо тебе. И мать моя тебя хвалит! Говорит, у тебя здорово получается!

– Ну, Анне Николаевне отдельная благодарность, что ты… Она здорово нам помогает! Недавно такой процесс трудный вытянула, который Лева чуть не завалил…

– Да? Она мне ничего об этом не говорила…

– Ну, это она из скромности! А вообще, мы стараемся, работаем. Я недавно опять Алисе на карту денег скинул… Она тебе говорила?

– Нет… Но это не важно. Я верю тебе, Сереж. Выручил.

– Да ну… Главное, ты поправляйся быстрее.

– Что у тебя там за бумаги? Давай подпишу… А как там вообще в конторе дела, все живы-здоровы?

– Да что им сделается? Кстати, все тебе привет передают… Аглая так рыдала, когда узнала, что ты в аварию попал. Она к тебе неравнодушна, по-моему. Наш крокодил умеет лить крокодиловы слезы, как выяснилось.

– Хорошо… – со смехом проговорил Филипп. – Передавай ей привет… Скажи, что я был ужасно тронут.

– Ну ладно, я пойду, пожалуй… Мне твои женщины строго-настрого наказали не задерживаться, чтобы тебя не утомить, не дай бог. Все по регламенту, ни секундой больше, ни секундой меньше!

– Да, Сереж… – Он вздохнул притворно. – Такая вот у меня теперь жизнь – по регламенту… Давай, пока! Заходи, рад буду!

– Пока, шеф. Зайду, конечно. Пока…

После Сережи тихо зашла мама, села рядом, погладила его по предплечью.

– Ну как ты, сынок? Дома ведь лучше, правда?

– Да, мам. Лучше. Спасибо тебе… Сережа сейчас мне сказал, что ты им помогала. Спасибо…

– Да ну… Как я могла не помочь, что ты?

И, осторожно оглянувшись на дверь, наклонилась к нему, проговорила тихо:

– Я не перестаю на Алису удивляться… Совсем она другая стала, будто подменили! А как та твоя женщина, из Синегорска? Ты до нее дозвонился?

– Нет… Не смог. Номер телефона куда-то исчез. Наверное, сбой был какой-то.

– И не надо, и не звони! И к лучшему, сынок! Видишь, она даже не появилась… Алиса при тебе неотлучно была, а эта… Вот сама жизнь все и разрешила, кто есть кто. И живи с Алисой. У вас прекрасная семья, что тебе еще надо?

– Но там у меня ребенок, мам…

– Ну, что же теперь… Будешь потом деньги туда посылать. А пока не надо себя винить… Теперь тебе главное – на ноги встать, правда? Ведь все хорошо, семья так для тебя старается… Ты это тоже цени!

– Я ценю, мам. Ценю.

– Ладно, пойду я… Сегодня у тебя утомительный день выдался. Завтра еще приду…

Поздним уже вечером Алиса легла рядом с ним, снова произнесла тихо, как заклинание:

– Мы справимся, Филипп… Мы справимся. Ты обязательно встанешь. Очень скоро встанешь на ноги, очень скоро… Все будет хорошо, Филипп!

* * *

Получилось не скоро. Почти год прошел, пока начал вставать. Раньше нельзя было – не давали проблемы с позвоночником. Алиса героически преодолевала все трудности, к кому только не обращалась – и к врачам, и к народным целителям. Одни из них говорили – не встанет, мол, смиритесь, а другие, наоборот, оптимистически утверждали – только не опускайте руки, он должен встать, просто должен! И он тоже знал – должен!

И встал. И учился ходить заново, как малый ребенок. Иногда чувствовал себя таким беспомощным, что впадал в панику, и ничего не хотелось, и сил не было жить дальше.

Алиса все время была рядом, подбадривала его, как могла. Хотя ей и самой приходилось не сладко. Осунулась, похудела и была уже не похожа на ту вальяжную красавицу Алису, в которую он когда-то влюбился без памяти. Еще и в глазах у нее появилось что-то такое… Испуганная суетливость, загнанность, страх. Однажды спросила вдруг:

– Ты меня больше не любишь, да, Филипп? Только честно скажи…

Хм… Честно, стало быть. А если он не знал, что ответить? Если он просто устал? Будто ресурс на любовь и на жизнь иссяк в нем, высох, как родник под палящим зноем. Да и не удивительно, что он иссяк – откуда взять силы-то? Быть бы живу да в овощ не превратиться, какая уж тут любовь!

Но надо было ответить так, как ожидала от него Алиса. Это ж понятно. Не мог же он оскорбить ее своей честностью.

– Люблю, Алиса. По-прежнему люблю. Я знаю, что ты для меня делаешь, все понимаю. Я очень тебе благодарен, правда.

– Да я же не про благодарность, Филипп! Просто хотела знать… Я тебя по-прежнему волную, как женщина? Ведь если вспомнить, что меж нами происходило, когда ты… Ну, еще до аварии…

– Конечно, ты меня волнуешь. Я очень люблю тебя.

– Правда?

Она смотрела так, будто требовала от него что-то. Эмоций каких-то, искренних подтверждений этой самой правды. Но что делать – не было в нем эмоций, хоть убей! Пустота была внутри, темная гулкая пустота. Он и сам не рад этому был, но что мог сделать? Только слова подходящие подыскать, чтобы ее не обидеть.

– Я восхищаюсь тобой, Алиса… Даже не предполагал, что ты способна на такую самоотверженность. Что ты так можешь…

– Хм… Какое плохое слово – самоотверженность… Мне оно не нравится, Филипп. Это значит, я сама себя отвергла и превратилась в ничто? Значит, и для тебя я – ничто? Ну да… Я сейчас так ужасно выгляжу, я понимаю… Ты меня другую любил… Когда я была красивой, ухоженной, самовлюбленной. Да, оттого ты меня и любил, что я себя любила, а не тебя. А теперь, значит…

– Алис! Ну что ты философствуешь на пустом месте? Перестань! Перестань, пожалуйста!

Видимо, слишком отчаянно у него это прозвучало – Алиса вздрогнула и заторопилась с извинениями:

– Прости, больше не буду! Ну что я, в самом деле, к тебе пристала? Тебе и без того тяжело, а я заставляю тебя комплиментами напрягаться! Не нужны мне никакие комплименты, я и без того знаю, что ты меня любишь! И все у нас будет хорошо… Да, все у нас теперь будет хорошо! И вообще, хватит лежать… Я понимаю, что тебе очень трудно и больно, но давай-ка вставай, пройдемся немного. Может, даже во двор спустимся, на скамеечке посидим… Такая погода сегодня хорошая! Недавно дождь прошел, свежо. А может, завтра на дачу съездим, а? Я попрошу Сережу, он отвезет…

– Нет, не надо его отвлекать. У него дел завтра много. Скорей бы уж в норму прийти да работать начать… Надоело на одном месте сидеть, правда.

– Ну, так от тебя же зависит… Выходи из своего угнетенного состояния, хватит уже! Между прочим, тебе и самому можно попробовать за руль сесть… Машину полгода назад отремонтировали после аварии, а ты… Ты боишься, да?

– Нет, не боюсь. Может, ты и права. Надо попробовать за руль сесть. Это мне ходить пока трудно, а сидеть за рулем я смогу. Наверное…

– А давай без «наверное»! Говори себе просто – я смогу! Давай начинай в жизнь входить потихоньку. Шажок за шажком. Под лежачий камень вода не течет, Филипп. А я всегда рядом, ты же знаешь. И мама твоя… И моя мама, и наша доченька… Мы же одна семья, Филипп! Давай, давай…

После того разговора прошел месяц, и он чувствовал, что его меланхолия начинает отступать потихоньку. Пустота внутри замещается желанием жить, делать что-то. И видел, как Алиса тихо радуется, наблюдая за ним, – как он подолгу занимается на тренажерах, как играет с Яночкой, как изъявляет желание помочь по хозяйству Кларе Георгиевне. А когда он задумывается надолго и уходит в себя, Алиса огорчается и старается растормошить его любыми способами:

– Смотри, я сегодня маникюр себе сделала, правда, красиво? А назавтра в салон записалась… А еще девчонки меня на шопинг звали, да я отказалась.

– Почему? Сходила бы…

– Нет, это потом. Вот начнешь работать, тогда…

– У нас что, с деньгами туго?

– Нет-нет, не в этом дело… Сережа все время мне на карту деньги скидывает… Просто я хочу, чтоб ты сам зарабатывать начал, понимаешь? Хочу мужнины деньги тратить. Я тебе жена или кто?

Последнюю фразу она произнесла очень игриво, глянув на него исподлобья. Он улыбнулся, кивнул. Еще и Яночка подбежала, ухватила его за колени, посмотрела ясными глазками снизу вверх:

– Папочка, ты мне книжку про Винни-Пуха почитаешь? Мне мама вчера такую книжку купила!

– Хорошо, доченька, почитаю…

Сели с Яночкой в одно кресло, начал читать. И вдруг скребнуло внутри что-то, отозвалось неясной тревожностью. Ведь он уже читал эту книжку, да… Другой дочке читал, Миечке…

И остановился посреди фразы, испугавшись. Как, как он мог забыть? И не забыть даже, нет… Он помнил все, что с ним было раньше, просто не хотел в это «раньше» заглядывать. Вернее, не мог… Духу не хватало, сил не хватало. А может, просто не получалось… Пустота, скопившаяся внутри, заглядывать туда не пускала. Или он сам себе придумывает оправдание? Мол, если Катя не позвонила ни разу, значит, и не хотела о нем больше ничего знать? Ведь это у него в телефоне пропал ее номер, а у нее должен был сохраниться! Но она не позвонила, не позвонила!

Но это ее решение, в конце концов. Миечка тут при чем? Миечка – его дочь! И он должен был о ней заботиться все это время! Хотя бы Сережу мог попросить, чтобы деньги на Катину карточку пересылал…

Да, надо съездить в контору, поговорить с Сережей. И вообще… Пора начинать жить, Алиса права. Сегодня же сядет за руль, попробует немного проехаться! А завтра же – в контору… Как они там без него?

– Пап… Ну что ты остановился? Читай! Что ослик сказал Винни-Пуху? Куда делся его хвостик?

– Да, доченька… Сейчас почитаем. Только недолго, ладно?

– А почему недолго?

– У меня еще дела есть. Хочу на машине прокатиться немного.

– А меня с собой возьмешь?

– Нет, доченька. В другой раз, ладно?

– А мама тебя отпустит?

– Конечно! Она даже рада будет, я думаю.

– Ну ладно…

Когда надевал в прихожей кроссовки, услышал испуганный вопрос Клары Георгиевны:

– Куда ты, Филипп? Куда ты один? Подождал бы Алису, она скоро придет…

– Мне лучше одному, Клара Георгиевна. Так надо. Сколько уже можно, пора начинать жить без поводыря.

– Да какой же она тебе поводырь? Она жена тебе, между прочим!

– Вот именно – жена. А не поводырь. Пойду, попробую сам на машине проехаться. Пора уже. Засиделся.

– Ой, так давай хоть я с тобой, что ли… Страшно тебя одного отпускать! Да и Алиса меня заругает, что тебя отпустила! Да и вечер уже… Может, утра дождешься, тогда и поедешь?

– Нет, Клара Георгиевна. Все, я ушел… – проговорил он решительно, беря с полки ключи от машины. – За Яночкой присмотрите.

Конечно, было немного страшновато идти одному. Отвык. Ноги дрожали, голова кружилась слегка. Но он должен, должен! Тем более, что тут идти? Вот же она, его машина, стоит во дворе на стоянке.

Сел на водительское сиденье, отдышался, утер со лба холодный пот. Повернул ключ зажигания, и машина завелась радостно, будто приветствовала его за смелость. А что, и впрямь смелый поступок – для самого себя… Такое чувство, будто подвиг совершил! Будто жить начал.

Посидел еще немного и выехал со двора. Еще сам себя похвалил – полет нормальный. Правда, руки на руле немного дрожат, но это ничего, руки тоже привыкнут.

На большую дорогу выехать не решился, проехался по маленьким улочкам. Там, где народу поменьше. Господи, как хорошо-то! Как здорово! Он едет на машине, сам едет! И руки больше не дрожат, лежат на руле уверенно и спокойно! Он молодец, молодец… А завтра утром снова сядет за руль и на работу поедет! Сюрпризом заявится! Вы не ждали, а вот он я! Живой и здоровый!

Когда въехал во двор, увидел, что Алиса стоит у подъезда, нервно сжав ладони. Увидела его, выдохнула. Поставил машину на место, подошел к ней, улыбаясь:

– Вот, решил попробовать сам проехаться… У меня все получилось, Алиса!

– Да… Слава богу, конечно… Да только я чуть с ума не сошла, Фил! Мне мама сказала, что ты сам ушел… Я так испугалась… И ей выговор сделала, что тебя одного отпустила!

– А ты пугайся больше. Я все теперь буду делать сам. Завтра утром в контору поеду, надо начинать работать. Да ты же сама этого хотела, Алис!

– Да, я хотела… Но все равно боюсь за тебя… Ты еще очень слаб, Филипп. Может, завтра еще не поедешь никуда? Что-то мне страшно… Или давай я вместе с тобой поеду?

– Ну что ты, перестань… Я вполне нормально себя чувствую. И в конце концов – я мужик или кто? Пора уже к самому себе возвращаться! Ты ж сама этого хотела, Алис!

– Ладно, ладно, не ворчи… Пойдем лучше домой, там мама тоже с ума сходит от тревоги. Мы же любим тебя, потому и волнуемся, и боимся…

Конечно же, Алиса умолчала о том разговоре, что давеча произошел меж ней и Кларой Георгиевной. Когда Алиса проговорила осторожно:

– Мам… Я так боюсь, что он узнает обо всем… Что мы с тобой сделали… Боюсь, не простит мне…

– А что ты такого сделала, скажи? Какое такое преступление совершила? Что у мужа в телефоне номер любовницы стерла? Так на то ты и жена, чтобы любовницу из его жизни устранить, ты право имеешь! Видишь, она даже не проявилась больше ни разу, будто ее и вовсе не было!

– Так она думает, что Филипп умер… И он мне не простит, когда правду узнает…

– А при чем здесь ты? Ведь это я ей сказала, что он умер, а не ты! Пусть меня и не прощает! Уж я переживу как-нибудь, ничего! Да я думаю, что он уж забыл ее давно, успокойся. Столько времени прошло… Да и совесть ему не позволит снова с ней все начать… Ты столько для него сделала, ты на ноги его подняла! И все это в ущерб себе, между прочим! Посмотри, на кого похожа стала, ведь страх смотреть! Совсем себя забросила! Не, не вспомнит он про нее, я думаю… Что было, то быльем поросло, в прошлой жизни осталось. Считай, Филипп твой совсем другой человек…

– Но тетя Роза говорила, что у него там ребенок, мам.

– Ой, да подумаешь, чего там Роза насплетничала! А даже если ребенок, то что? Кому это ребенок мешал бросить любовницу? Мужики – они ж такие сволочи по природе… Думаешь, у твоего папочки любовницы с ребенком не было? Он тот еще ходок был…

– Это правда, мам? Неужели у меня где-то есть брат или сестра?

– Да бог с тобой… Какие еще брат да сестра? Опомнись! Ты одна его законная дочь, а другие незаконные обойдутся! Их матери знали, на что шли… Говорю же тебе – все мужики сволочи и эгоисты, они больше о своем комфорте заботятся! И если женщина решает родить от женатого, значит, ей так надо, значит, какие-то свои проблемы решает. Например, для себя ребеночка хочет. Или про тот же пресловутый стакан воды в старости думает. А мужики – не бабы, они не шибко без детей страдают. Поверь мне. Ну есть где-то и есть, и пусть растет себе на здоровье.

– Ну, не все, мам… Филипп не такой… И я все время боюсь чего-то, понимаешь? Боюсь его потерять. Я ведь только тогда поняла, как он мне нужен, когда все это случилось. Поняла, как сильно люблю его. И себя прежнюю ненавижу просто! Такая идиотка была…

– Да нормальная ты была! По крайней мере, красивая да здоровая. А сейчас – на кого ты стала похожа? Все соки сама из себя вытянула!

– Зато Филиппа подняла на ноги, мам. А красота – дело наживное. Да и ерунда все это, если честно… Главное, я поняла, как это важно – самой любить.

– Ну так и люби на здоровье, кто ж тебе мешает? И не бойся ничего. Считай, что ты в этой войне выиграла.

– Любовь – это не война, мам…

– Да еще какая война, что ты! Кто сильнее да хитрее, тот и выигрывает! Каждому свое, как говорится. А кто лезет в чужую семью, тому и поделом… Того и обмануть можно, не грех это. И все, и перестань даже думать об этом! Лучше собой займись, чтобы муж глядел на тебя да радовался. И не думал ни о ком больше. Поняла меня?

– Да, мам. Наверное, ты в чем-то права. Пусть будет так, что ж… Все равно обратно уже не повернешь, что сделано, то сделано. Ладно…

* * *

На другой день Филипп приехал в офис. Его не ждали, конечно же. И оттого встреча была бурной и радостной. Первой его увидела Аглая, распахнула глаза, прижала ладони к губам и застыла.

– Я что, похож на изваяние? Але, Аглая… Не бойся, это я! Если не веришь, можешь меня потрогать!

Аглая пискнула и проговорила неуверенно:

– Ой, Филипп Аркадьевич… Как хорошо, как я рада… Нет, я глазам не верю! А вы мне сегодня во сне снились, кстати!

– Надеюсь, я тебя там не обижал?

– Нет, что вы, наоборот… Мы с вами во сне танцевали.

– Ух ты… Здорово! И кто кого перетанцевал?

– Я уже не помню… Но во сне мне так классно было! Я потом все утро про вас думала. Прихожу на работу, а тут вы!

– Может, тогда потанцуем, Аглая? – со смехом спросил он, протягивая к ней руки.

– Ой, да ну вас… – Она махнула ладошкой, застеснявшись. И снова затараторила радостно: – Ой, как здорово, что вы пришли! Вы что, уже работать будете, да?

– Ну, сразу и работать… Дай хоть оглядеться-то! Как тут у вас дела, все по-прежнему? А где народ?

– Так на месте все… И Сережа, и Лева… И Таисия тоже…

– А кто такая Таисия? Я не в курсе, прости.

– Ой, да вы же не знаете… Сережа вам, наверное, не сказал! Дело в том, что Лидия Константиновна заболела… Ей операцию сложную делали… И она попросила Сережу, чтобы он на ее место взял ее дочь, Таисию. Вам Сережа не сказал, чтобы лишней информацией вас не загружать, наверное! А Таисия, она молодец… У нее все получается, правда!

– Да хорошо, хорошо… Только зря мне не сказали про Лидию Константиновну, зря. Может, ей помощь нужна?

– Так Сережа все организовал, что нужно… Он так старается, что вы!

– А чего ты так страстно его защищаешь? У вас что, роман?

Аглая снова распахнула глаза – на этот раз от возмущения, проговорила вполне искренне:

– Да вы что, он ведь женатый! Какой роман, что вы! Ой, надо же всем сказать, что вы пришли… Я сейчас в магазин сгоняю, шампанского куплю по такому случаю! И тортик!

Она выскочила за дверь так рьяно, что он и сказать ничего не успел. И тут же в приемную привалили все – и Сережа, и Лева, и новенькая Таисия. Она была совсем девчонка, но вид имела строгий. Губки бантиком, бровки домиком. Деловая такая вся. Он и не знал, что у Лидии Константиновны дочка есть… По крайней мере, она никогда о ней не рассказывала.

Приветствовали его с радостью, но разглядывали исподтишка с интересом. И этот интерес был вполне понятен – какой он теперь, шеф? Вдруг изменился, вдруг от прежнего доброжелательного начальника ничего не осталось? Мало ли как несчастье человека меняет?

– Надо отметить твое возвращение, шеф… – деловито предложил Сережа. – Сегодня как раз более-менее свободный день. Где-то у меня хороший коньяк был заныкан…

– Так Аглая уже побежала за шампанским! Мне пока коньяк нельзя, Сереж… Тем более я за рулем.

– Ну ладно, в другой раз… Пойдем к тебе в кабинет, поболтаем? А девчонки с Левой пока тут с застольем посуетятся… Лев, ты не обидишься, если я шефа уведу?

– Да ладно… Какие могут быть обиды. – Лева непринужденно улыбнулся. – Иди, докладывай, как ты тут нами руководил…

Когда зашли в его кабинет, Сережа проговорил тихо:

– Никто за твоим столом не сидел… Остерегались как-то. Аглая всех убедила, что примета плохая… Я ж говорю, что она к тебе неровно дышит!

– А ты не ревнуй, не ревнуй! Ревность плохо влияет на мужское здоровье, между прочим! – со смехом ответил Филипп, садясь за свой стол и проводя ладонью по столешнице. И вздохнул тут же удивленно: – Надо же, а я ведь по работе соскучился… Только сейчас это понял.

– Это ничего, что я Таисию на работу взял? Ты не против?

– Да нет… Только я не знал, что у Лидии Константиновны дочь есть. Я думал, она совсем одна…

– Это не ее дочь. Это дочь ее мужа, с которым она еще по молодости развелась. Он ее сам нашел, попросил протекции… Представляешь, гад какой, а? Сам ее бросил, ушел к другой и даже не вспомнил о бывшей жене ни разу. А как приспичило – с просьбой в ноги кинулся. А наша Лидия Константиновна такая добрая душа, сразу откликнулась. Причем с радостью. Наверное, она его любила… Иначе я понять не могу – зачем…

– Да, Сереж. Нам не понять. Женская душа – большая загадка.

– И мне еще тебя надо кое о чем спросить… – неловко проговорил Сергей, отводя глаза. – Мне просто покоя это не дает, понимаешь? Может, и не надо спрашивать, конечно…

– Так спрашивай, чего ты скромничаешь, как барышня! Что за реверансы такие – надо, не надо?

– Ну хорошо, я спрошу… Вернее, все расскажу, как было. Ну, в общем…Где-то через месяц после того, как ты в аварию попал, приходила ко мне одна женщина… Она заявила, что у тебя есть еще одна дочь, и просила зафиксировать этот факт юридически.

– Да? Эту женщину Катей зовут, Сереж? – Он подался чуть вперед, нервно сглотнув.

– Нет, не Катей… Она по-другому представилась. Галина… Отчество не помню уже…

– А, это Галина Никитична, ее мать…

– Да, точно! Галина Никитична! Знаешь, у нас такой странный разговор получился… Она почему-то все твердила о праве ребенка на наследство. Я сначала не понял, о каком наследстве может идти речь… Все это странно так было… У тебя что, есть вторая семья, да? С ребенком? И почему они думали, что ты умер? Или ты сам так решил? Ну… Чтобы они думали, что ты умер?

– Нет, какие решения, что ты… Я в то время полуживой был, какие решения… И сам ничего не понимаю… И что ты ей сказал, Сереж?

– Да так и сказал, что ты живой, что ни о каком праве на наследство не может идти речи. А женщина так удивилась… Молчала долго, потом еще переспросила – точно живой? И пробормотала еще что-то, я не понял… Мол, зачем же они так, сволочи… Странная женщина, правда. Кого сволочами обозвала – непонятно. Потом встала и ушла, ничего больше не сказав. И все… Больше здесь не появлялась.

– Почему ты мне об этом сразу не рассказал, Сереж?

– А что, надо было? Я подумал – не стоит тебя беспокоить… Не в том ты состоянии был…

Сережа еще говорил что-то – он уже не слушал. В голове билась только одна мысль – Катя думала, что он умер… Ведь если Галина Никитична явилась сюда за «наследством», значит, тоже полагала, что он умер? И Катин номер почему-то исчез из памяти телефона. Что это? Чьи-то злые шутки? Как странно… И эту нехорошую странность надо разрешить. Немедленно разрешить! Да, почему он раньше не сделал этого, почему?

Встал из-за стола, проговорил тихо:

– Я пойду, Сереж… Пора мне. Пока…

– Подожди! Как это – пойду? Мы же посидеть хотели… Вон Аглая за шампанским умчалась…

– В другой раз, Сереж. В другой раз.

– А когда тебя ждать на работу?

– Скоро. Скоро я начну работать… Может, с понедельника. А пока мне надо уйти… Извинись там перед ребятами, ладно?

Быстро вышел на улицу, столкнувшись на крыльце с Аглаей. Она спросила обиженно:

– Вы куда, Филипп Аркадьевич? Мы же хотели отпраздновать…

– В другой раз, Аглая. В другой раз. Извини…

Сел в машину, повернул ключ зажигания, но тронуться с места не успел. Мама позвонила. Голос был очень взволнованный.

– Ты где, сынок? Алиса сказала, ты уехал…

– Ну да, уехал… А что?

– Сам уехал? За рулем?

– Ну да…

– О господи… А как ты себя чувствуешь, скажи?

– Да нормально я себя чувствую, мам! Я здоров! Не переживай! Вот собрался в Синегорск ехать. Кстати, я спросить у тебя хотел… Только не знаю, как правильно вопрос сформулировать…

– А ты лучше приезжай ко мне сейчас. Здесь и спросишь. Так лучше будет.

– Может, потом, мам?

– Нет. Сейчас. Пожалуйста, сын. Мне тоже надо с тобой поговорить… Пока ты никуда не поехал. Пожалуйста…

– Хорошо. Я еду, мам. Даже странно, что ты так настаиваешь.

– Давай! Жду тебя!

Зайдя в квартиру матери и усевшись за кухонный стол, он проговорил почти сердито:

– Мам, ты не суетись… Я ни есть, ни пить не хочу. Садись, мам… И объясни мне, пожалуйста… Почему Катя считала, что я умер? Кто ей такое сказал?

– Я не знаю, сынок… Я правда не знаю… Может, она звонила в больницу, и там что-то напутали? Всякое же бывает…

– Да, всякое бывает. Я сейчас поеду к Кате и сам все узнаю. Давно пора было это сделать.

– Не надо, сынок. Не езди никуда. Я прошу тебя. Я тебя за этим и позвала, чтобы отговорить. Ну зачем, зачем ты туда поедешь? Ты только жить начал… Зачем ворошить все сначала, скажи? И об Алисе подумай… Она же столько для тебя сделала! Да она подвиг настоящий совершила, на ноги тебя подняла! Ну куда ты, сынок? Ты подумал о том, что, если вернешься в прошлое, это будет подлостью по отношению к ней?

– Но мам… Я не могу иначе…

– Можешь! Очень даже можешь! В конце концов, пора выбрать для себя одну жизнь и одну семью! Невозможно всегда раздваиваться, тебя так надолго не хватит! И вообще… Надо слушать знаки судьбы… Тебе же сама судьба приказала – живи по-другому! Разве ты это сам не понял, сынок?

– Но у меня там дочь, мам… Я же не могу бросить дочь, забыть о ней…

– Посылай дочери деньги! Все так делают, не ты первый, не ты последний!

– От кого посылать? От умершего папаши?

– Ну да, ты прав… Как-то странно будет выглядеть…

– Странно. Если не сказать больше. Хотя ведь Катина мать знает, что я жив… Стало быть, и Катя знает.

– А давай я сама к твоей Кате поеду? Поговорю с ней, объясню все… Скажу, что девочку мы не оставим… Заодно и с внучкой познакомлюсь, хоть и при таких странных обстоятельствах…

– Нет, мам, это нечестно. Я сам должен Катю увидеть, сам должен поговорить с ней.

– Да при чем тут твоя честность или нечестность, Филипп? Все же кончится тем, что ты опять запутаешься, понимаешь? Будешь метаться туда-сюда… И никому твои метания счастья не принесут, ни Алисе, ни Кате. По-моему, честнее сделать выбор и жить с ним дальше. И судьба этот выбор за тебя уже сделала, между прочим. Алису тебе в руки дала. Другую Алису, любящую и преданную. И ты не имеешь права…

– Я поеду, мам. Я должен поговорить с Катей. Я должен увидеть дочь. Я должен, понимаешь?

– Ты ничего никому не должен. Успокойся и не волнуйся. Тебе нельзя волноваться. И если все-таки решишь ехать в Синегорск, то не сегодня… Ты устал, руки дрожат, я же вижу. Тебе с непривычки долгим покажется путь. Поезжай сейчас домой, отдохни, подумай. Утром решишь, что тебе делать, как быть… Любое решение надо принимать на свежую голову, ты это прекрасно знаешь. Хочешь, я сейчас позвоню Алисе и она приедет за тобой сюда?

– Нет, не надо. Я сам… И ты права, я устал с непривычки. А завтра я все равно поеду!

– Хорошо, хорошо… А сейчас поезжай домой, только осторожно.

– Хорошо, мам…

Алиса уже ждала его у подъезда. Наверняка мама позвонила и предупредила ее – встречай… Бросилась к нему, спросила испуганно:

– Как ты? Устал?

– Да нормально все, Алис… Для первого дня самостоятельной жизни вполне нормально!

– Ну и хорошо… Идем домой, Яночка без тебя капризничает. Привыкла, что папа дома, а тут вдруг взял и исчез.

Остаток дня он провел дома. Играл с дочерью, отвечал на вопросы Клары Георгиевны, смотрел телевизор. Куда-то уходила и приходила Алиса, и вся эта круговерть проходила будто мимо него, будто он был просто зрителем этой благополучной семейной жизни. А в голове крутилось одно – завтра надо в Синегорск ехать… Надо, надо… Обязательно надо.

Или не надо? Может, он и впрямь ничего никому не должен, как давеча мама сказала?

Вообще, довольно подленькое это расхожее выраженьице – «никто ничего никому не должен». Если на нем зациклиться, все вопросы можно решить походя, одним щелчком пальцев. А если ты так не можешь – одним щелчком? Что делать тогда? Компромиссы себе придумывать?

А хотя бы и компромиссы… Ведь существуют они в любом трудном положении, в любом выборе. Вот и он должен найти свой компромисс. То есть выбрать все так, чтобы никого не обидеть. Но разве это возможно – никого не обидеть? Или стремление никого не обидеть и делает в конечном итоге из благожелателя злого обидчика? Благими намерениями вымощена дорога в ад?

Вернувшаяся к вечеру Алиса встала перед ним, покрутилась кокетливо. Потом протянула разочарованно:

– Фил, ты что… Ты смотришь на меня и не видишь… А у меня прическа новая, между прочим! Я так старалась, а ты не заметил даже!

– Я вижу, Алис. Я вижу… Тебе очень идет…

– Да что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь, да? Глаза у тебя какие-то неприкаянные. Будто о чем-то думаешь все время.

– Нет, нет… Все хорошо, правда.

– Но я же вижу… Я так стараюсь тебе понравиться, а ты… Знаешь, иногда мне и впрямь кажется, что ты меня больше не любишь.

– Не говори ерунды. Люблю, конечно. Ты и сама это прекрасно понимаешь. И всегда любил, и сейчас люблю.

– И я тебя тоже очень люблю, Фил… И я так счастлива… Как никогда раньше не была счастлива!

Алиса улыбнулась, глянула на него кокетливо. Подошла к зеркалу, небрежным жестом поправила прическу. И тут же снова повернулась к нему, проговорила радостно:

– А еще я сегодня платье новое купила! Хочешь, покажу?

– Покажи…

Алиса убежала в спальню переодеваться в новое платье, а он снова задумался, ушел в себя. Выходит, он Алису предаст, если завтра поедет к Кате? Сам факт этой поездки будет предательством? Алиса так счастлива сейчас… И так много для него сделала… А он будет неблагодарным?

Но он должен увидеть Катю, должен. Хотя бы для того, чтобы завершить отношения. И решить вопрос, как он будет помогать ей растить дочь. Ведь в этих намерениях нет никакого предательства, верно? Надо просто закрыть гештальт прошлой жизни… Достойно закрыть, а не прятаться за этим подлым «я умер»!

Этой ночью он почти не спал. Не мог. Встал очень рано, тихо собрался, чтобы никого не разбудить. Но когда открывал дверь, услышал за спиной голос Клары Георгиевны, бодрый и строгий, будто она тоже не спала и стерегла его:

– Ты куда, Филипп? В такую-то рань?

– У меня дела, Клара Георгиевна. Так надо.

– А Алиса знает про твои дела?

– С Алисой мы сами разберемся, Клара Георгиевна.

– Ладно, ладно, не психуй… Я в ваши дела не лезу и не собираюсь. Я ведь просто спросила, и все. Мне и без того Алиса выговаривает постоянно, что я тебя контролирую. А я ведь не со зла… Я просто хочу, чтобы ты понял…

– Что я должен понять, Клара Георгиевна?

– А то… Что не надо себя менять по копеечкам, только тогда счастлив и будешь… С одной бабой жить надо, одну и любить… Только тогда и живешь, когда у тебя душа целая, а не пополам разорванная. Уж прости, что я тебе говорю все это. Ладно, иди, решай свои дела… И помни, что мы тебя любим. И Алиса, и Яночка, и я тоже… Иди, иди…

Он даже не нашел, что ей ответить. Просто кивнул головой и вышел за дверь. И долго у него еще звучало в ушах, когда ехал по еще пустой об эту раннюю пору дороге – «с одной бабой жить надо, одну и любить… Только тогда и живешь, когда у тебя душа целая, а не пополам разорванная…»

* * *

Утро было солнечным, небо чистым. Так хорошо было ехать по утреннему шоссе… Правда, и волнительно было немного. Как-то его Катя встретит? Обрадуется? Или она забыла давно о нем? Ведь не позвонила ни разу… Хотя, как выяснилось, должна была знать, что он жив. Или Галина Никитична ей не сказала? А что, вполне может быть… От Катиной матери можно ожидать чего угодно.

И следом еще одна досадливая мысль появилась – ведь он вполне мог старое дело поднять, где Катя была ответчицей! А он ее защищал… Там наверняка и телефон Катин записан был. Почему, почему ему это в голову не пришло?

Ладно, теперь-то уж чего об этом думать… Теперь только встреча предстоит. С глазу на глаз. И с Катей, и с Миечкой.

А Миечка? Может, она тоже забыла его? Узнает ли? Вполне может и не узнать… Слишком уж перемены разительные в его внешности произошли. Все лицо в той злосчастной аварии посекло осколками ветрового стекла, врачам пришлось швы накладывать, ну а потом что получилось, то и получилось. Да что говорить – и он себя в зеркале с трудом узнаёт…

Чем ближе подъезжал к Синегорску, тем больше накатывало волнение. Когда остановил машину у Катиного подъезда, долго не мог выйти, сидел, пытаясь успокоить себя. Потом вспомнил – даже подарка для Миечки не купил… Придется идти без подарка. Но это не беда – потом можно вместе с Миечкой в магазин сходить, сама выберет, чего ей захочется.

Все, надо идти… Сколько можно сидеть и бояться. Ведь он ужасно боится, надо признать!

Вышел из машины, направился к подъезду. Хорошо, что женщина из двери вышла и можно не звонить в домофон. Поднялся на нужный этаж и сразу нажал на кнопку звонка Катиной квартиры, чтобы не мучить себя больше. Подождал, еще раз нажал. Прислушался. Ага, вот и шаги слышны…

Дверь ему открыла Галина Никитична. Смотрела долго, нахмурившись. Потом произнесла так буднично, будто они расстались только вчера:

– А, это ты… Ну проходи, коли явился… Проходи…

Галина Никитична повернулась, ушла в комнату. Он последовал за ней, спросил осторожно, садясь в кресло:

– А Катя дома, Галина Никитична?

– Ишь… Помнишь даже, как зовут меня. Не совсем, видать, память отшибло.

– Ну что вы… Как же я забуду… Вы не ответили – где Катя? Она скоро придет?

– Нет, не скоро. Уехала она.

– Куда уехала?

– Да тихо ты, не говори громко. В другой комнате Миечка спит. Или ты уж забыл, что у тебя дочка была, Миечка?

Галина Никитична усмехнулась нехорошо и продолжила, внимательно его разглядывая:

– А с лицом-то чего сделалось, оссподи… Встретила бы тебя на улице – не узнала… Совсем другой человек. Как себя чувствуешь-то, ничего? Может, тебе воды принести? Или чаю?

– Нет, не надо ничего. А куда Катя уехала? Надолго?

– Ишь ты… Катю ему подавай, стало быть… Вспомнил наконец про Катю, примчался! А только Катьке ведь сказали, что ты вроде как помер… Уж не с того ли света сюда заявился, а?

– Вы же все знаете, Галина Никитична. Вы были у меня в офисе, вы все знаете.

– Ну да, была… Правда, Катька не знает, что я туда ездила, она бы меня не пустила. А я хотела для Миечки… Чтоб ее тоже наследницей сделали, чтобы не обделили. Такой паренек со мной беседовал, грамотный, вежливый… Очень уж он удивился, когда я про наследство-то спрашивать начала! Говорит – живой он, что вы… Я тогда чуть с ума не сошла – как так живой, думаю? Если Катьке сказали, что ты помер?

– Но Катя знает, что я жив? Ведь вы ей все объяснили? Вы же должны были, правда?

– Ну, чего я кому должна, это мое дело. Да только знаешь, милок… Не стала я Катьке говорить, что ты живой. Она и не знает ничего. Так-то вот… Зря ты сюда заявился, милок, зря. Это еще хорошо, что ее дома сейчас нет…

– Но почему? Почему вы ей ничего не сказали?

– А зачем? Пусть так и думает. Да она и привыкла уже… Смирилась… Уж прости, но я так решила – не говорить. Так надо было, и все тут.

– Странное решение, Галина Никитична… Я вас понять не могу. Зачем?!

– Да говорю же тебе – так надо было!

– Кому надо?

– Катьке и надо. Потому что умер и умер, и не мучаешь ее больше. Неужели не понятно?

– Странно…

– Да ничего тут странного нет! Заладил одно – странно да странно!

– А кто ей сказал, что я умер?

– Так теща твоя… Она Катьке так и представилась – мол, я мать его жены. Катька же сразу в больницу рванула, как ей по телефону сказали, что ты в аварию-то попал. Там она ее и поймала. Помер, говорит, наш Филипп дорогой, ой, горе какое. Идите, говорит, отсюдова, не мешайте моей дочери горе переживать. И на похороны не приходите, не позорьте честное имя зятя. Так все и было, что еще скажешь…

– Клара Георгиевна?! Она так сказала Кате? Не может быть…

– Ну, уж не знаю, Клара у тебя там, не Клара… Как было, так и говорю. Мне тогда все равно было, кто про твою смерть Катьке сказал. Она так горевала, бедная! На моих глазах таяла, я уж думала, не вытяну ее… Видать, этой твоей Кларе соврать, что раз плюнуть, а моя Катька чуть вслед за тобой не отправилась. Любила она тебя сильно. И все исполнила, как теща твоя просила. И на похороны не поехала. Хотя о чем это я… Какие похороны, ты ведь живой оказался!

– И все-таки я не понимаю, почему… Почему вы Кате не сказали, что я жив?

– А чего ты сам ей не позвонил, а? С меня сейчас вон спрашиваешь, а сам? Очень интересно мне знать?

– Я не мог… Не в том состоянии был. Действительно, был между жизнью и смертью. Думал, не встану уже на ноги. А еще думал – почему мне Катя не звонит… Неужели не хочет? Забыла? Хотел сам позвонить, да обнаружил вдруг, что в телефоне Катин номер исчез…

– А куда ж он делся, интересно мне знать?

– Да сам не понимаю, правда. Просто исчез, и все.

– Зато я понимаю… Это ж ясно, как божий день. Наверняка бабы твои и в телефоне у тебя покомандовали. Если уж про твою смерть Катьке набрехали, то и номер телефона они же убрали. Что ж тут непонятного-то, милок?

– Да нет, что вы говорите… Этого быть не может…

– Да отчего же? Я бы на их месте так же сделала, к примеру. С глаз долой, из сердца вон. Все бабы такие, чего с них взять. Каждая за свое счастье борется, как умеет. А ты еще удивляешься – быть этого не может, ага! Да и не такое еще бывает… И ты на своих баб не серчай, их тоже понять можно было. Катька же для них кто? Подлая разлучница, вот кто. А тут такой случай представился… Нет, я бы точно так же сделала, честное слово!

Галина Никитична рассмеялась громко и тут же закрыла рот рукой, испугавшись. И прошептала испуганно:

– Миечку разбудила, наверное… Если она придет сюда, не говори ей, кто ты есть… Не надо…

– Но почему?!

– Потому! Потом объясню…

В коридоре уже слышалось шлепанье босых ножек, и вот уже Миечка появилась в дверях в обнимку с плюшевым зайцем. Личико сонное, капризное, рыжие пряди прилипли к щечкам. Увидела его, глянула на Галину Никитичну озадаченно:

– Кто это, бабушка?

Он разглядывал ее с бьющимся сердцем, не мог ничего сказать от волнения. Боже, как подросла… И глаза по-взрослому смотрят. Волосы совсем рыжие стали, и лицо осыпано веснушками. Солнечная такая девочка, его дочка…

– Дядя, ты кто? – снова спросила Миечка, разглядывая его с интересом.

Дядя, значит… Не узнала его дочка. Не помнит. Все-таки сильно он изменился, если не помнит.

Потянул к ней руки, хотел сказать – я это, мол, Миечка, папа твой, – но был остановлен сердитым возгласом Галины Никитичны:

– Миечка, иди оденься сначала! И умойся, и волосики причеши! Что же ты такая лохматая к гостю вышла? Что дядя подумает про тебя? Иди, Миечка, иди… Нам с дядей еще поговорить надо! Не мешай нам, ладно? Телевизор включи, мультики посмотри…

Миечка кивнула покладисто и ушла, спорить не стала. Да и чего спорить? Подумаешь, дядя какой-то…

Видимо, растерянность на его лице была такой сильной, что Галина Никитична произнесла с давешней злой насмешливостью:

– Эка, как тебя покоробило-то… Не понравилось, что я тебя дядей назвала, да?

– Не понравилось, Галина Никитична. Почему вы не дали мне поговорить с дочерью? Какой же я ей дядя? Я же отец!

– Нет, а ты как хотел, интересно? Ты столько времени в ее жизни не появлялся и ждешь, чтобы все красиво было, как в кино, да? Ах, папочка родненький приехал, про меня вспомнил? Да она даже и не узнала тебя, сам видел! И не надо ей тебя узнавать, и незачем!

– Да почему вы так решили, интересно? Почему вы за нас с Катей пытаетесь все решить?

– А что, я права не имею, по-твоему? Нет уж, милый… Лес рубят, щепки летят. Катька мне дочь родная, и я ее в обиду не дам. И Миечку в обиду не дам. А уж какими методами – это мое дело, советоваться с тобой не буду. Да и кто ты такой, чтобы я с тобой советовалась? Я ведь юлить не умею, я что думаю, то и говорю! Это ты у нас интеллигент мягкотелый, не можешь выбрать, к какой бабе под бок прибиться, а мы люди простые, у нас все с размаху, если да – то да, а если нет – так нет!

– Но я же все равно отец Миечке… Этого факта вы отрицать не будете? И вы не имеете права за нас что-то решать!

– Да какой ты отец, господи…

– Как это – какой? Что вы этим хотите сказать?

– А то и хочу…

Галина Никитична подобралась вдруг, глянула на дверь комнаты, проговорила тихо:

– А пойдем-ка на кухню, там и поговорим… Если уж тебе так захотелось правду узнать. Сам напросился. Пойдем на кухню, я там дверь закрою, не слышно будет. И Миечка не услышит…

Он послушно побрел за ней на кухню, чувствуя, как в груди разливается нехорошее предчувствие – что Галина Никитична может ему такое сказать… Однако она вовсе не торопилась с началом разговора, приказала ему коротко:

– Садись, чаем тебя напою! Пирог еще у меня есть с картошкой, сейчас разогрею…

– Спасибо, не надо ничего, Галина Никитична. Лучше объясните мне…

– Да ладно, не торопи меня! Дай с духом собраться! Мне ведь тоже нелегко вот так взять и тебе выложить всю правду! Посиди, помолчи немного…

Она суетливо двигалась по кухне, наливала чай, разогревала пирог в микроволновке. Лицо ее было напряжено, губы сжаты в полоску. Наконец, села напротив него, придвинула ближе тарелку с куском пирога:

– Ешь… Ты ж раньше любил мою стряпню, помнишь? И не обижайся на меня, что шибко сурова с тобой, уж какая есть, такая и есть. Уж больно много горя ты нам принес… И я тебе сейчас признаюсь как на духу… Когда Катька сказала, что ты вроде как помер, я даже не то чтобы обрадовалась, а как будто легче мне стало.

Она тут же перекрестилась истово, пробормотала быстро:

– Прости меня, господи, за такой грех… Прости, господи…

Закрыла глаза, сложив ладони ковшиком у лица, помолчала немного и продолжила:

– Я ж Катьке тогда поверила, что ты помер. Как есть поверила. И начала думать, как бы для Миечки от тебя взять чего, то бишь от наследства урвать. Ты ведь мужик небедный, правда? Хотя и не имела я права ни на что претендовать, а все равно меня словно черт понес! Поехала к тебе в контору… Ну, ты и сам все знаешь, я уж тебе про свою поездку рассказала. Потом домой возвращалась да все думала, все решала, что же дальше-то – сказать Катьке, не сказать, что ты живой… И решила не говорить. Зачем ей еще одно потрясение переживать? Она и без того кое-как на ноги встала. Так и не сказала ей, уж прости. Она так и думает, что ты помер. Поминки тебе через сорок дней устроила, представляешь? Плакала весь день… А я смотрела на нее и думала – поплачет да перестанет. А меня Бог простит за такое, я же мать, я добра своему ребенку хочу. Бог же все видит… Время пройдет, Катька оклемается да забудет. Время, оно ведь все раны лечит. Да и то – хватит уж ей маяться, жить пора. Нормально жить, как все бабы живут. А то эта любовь у нее была, как болезнь… Должна же она когда-то от нее вылечиться! И слава богу, что ее сейчас дома нет… А то увидела бы тебя живым – свихнулась бы разумом.

– А где, где она сейчас? На работе?

– Да говорю же – в отъезде она… И вообще, она здесь больше не живет.

– А где?

– У мужа своего живет.

– Катя вышла замуж?!

– Ой, надо же, как удивился! – язвительно произнесла Галина Никитична, хлопнув себя по коленкам. – Да, замуж вышла, а ты как думал? Вон фотография свадебная на стене висит, видишь?

Он глянул, куда показала рукой Галина Никитична. На фотографии в рамке была Катя, улыбающаяся, вполне счастливая. Склонила голову к плечу крепкого парня, смотрела в объектив своим фиалковым взглядом.

– Ну что, поглядел? – снова спросила Галина Никитична. – Или ты думал, что она всю жизнь по тебе будет убиваться да поминки справлять раз в год? Нет, милок… Знаешь, как в том анекдоте – умерла так умерла…

– И за кого она вышла замуж? Кто это на фотографии?

– Да за Алешку и вышла, давнего своего воздыхателя. Она ж у меня девка красивая, много парней за ней увивалось. Алешка-то всегда ее любил, еще со школы… Она в армию его провожала, ждала честно. А он еще по контракту в армии-то остался, хотел на квартиру денег скопить… Чтобы потом жениться на Катьке, чтоб было, куда ее привести. Только Алешка вернулся, только у них с Катькой все наладилось – а тут ты появился, как черт из табакерки! Адвокат хренов! Да если б я тогда знала, чем все это закончится, я б тебя и близко к Катьке не подпустила! Я ведь сама, чтоб Катьку спасти, тогда постаралась ей хорошего адвоката найти… То-то и обидно, что сама… Откуда ж я знала, что она к тебе так присохнет? Будет ждать тебя, только этими редкими встречами и жить… И Алешка тоже страдал, когда она ему решительный поворот от ворот дала. Он Катьку шибко любил… И сейчас любит, чего уж.

– А давно она замуж вышла?

– Да не, недавно совсем… Они с Алешкой уехали к его родне в Питер, Миечку вон на меня оставили. Алешка Миечку-то удочерил, кстати…

– Но как же он мог ее удочерить, Галина Никитична? Ведь я отец…

– Да никакой ты не отец, успокойся.

– Ну, зачем же вы так говорите…

– А я знаю, что говорю. Не отец ты ей. Да и сам не видишь, что ли? Миечка на тебя совсем не похожа. Она рыженькая, в Алешку. Он в детстве тоже рыжий был.

– Но ведь это еще ни о чем не говорит, Галина Никитична! Мало ли что на меня не похожа!

– А ты не горячись, ты слушай давай. Катька ведь тест на отцовство делала, когда еще с тобой якшалась. Волосья с твоей головы остригла да в лабораторию отнесла. Сейчас ведь с этим просто, были бы деньги за тест заплатить… Так что ты вовсе не отец Миечке, можешь радоваться.

– А кто отец?

– Ну, ты совсем глупый, что ли? Алешка и отец… Любит он Катьку шибко, и вот дождался своего часа, выходит… Женился на ней. А из тебя какой отец, сам посуди? Ты так… Приехал, попользовался Катькиной любовью отчаянной да уехал. Думаешь, ей легко было сознавать правду, кем она для тебя приходится? Вот и бежала после тебя к Алешке… Чтобы совсем не пропасть, тоже его любви хлебнуть полной ложкой… Такое вот круженье несчастных любовей и получалось, как в пьесе какой. Сплошной винегрет. Ты у Катьки все силы забирал, она к Алешке бежала, чтобы его любовью насытиться да силы для жизни восстановить… Еще плакала потом да рассуждала, мол, если сколько в одном месте убудет, в другом столько же и прибудет. И наоборот… Так что все правильно сейчас получилось, не переживай. Все расставилось по своим местам.

– Но ведь Мия… Она тоже на меня чем-то похожа… Катя всегда говорила, что она на меня похожа!

– Ну да, что-то и от тебя есть, я разве спорю? Так бывает, говорят. Если баба сильно кого любит, то все крошечки от него ребенку передает. Даже если от другого мужика зачала ребенка. Уж как это получается, я не знаю… От бабьего желания много всяких чудес происходит, милок. Да ты ведь грамотнее меня, больше на это счет знаешь! Чего я тебя жизни учу!

Он сидел, слушал ее и не верил. Ерунда какая-то, честное слово. А вдруг она опять обманывает его? Нет-нет, этого быть не может… Чтобы Катя… Нет, в голове такое не укладывается!

– Что, не веришь мне, поди, да? – снова ехидно спросила Галина Никитична. – Думаешь, какая Катька бессовестная изменщица? Бегала от меня к другому? А должна была сидеть и ждать целыми днями да месяцами, когда я появлюсь, когда осчастливлю? Ведь так думаешь, да?

– Нет. Не думаю. Просто поверить не могу… Не получается у меня как-то…

– Что ж, понимаю. Но придется поверить, деваться некуда. А хочешь, я тебе тот самый тест на отцовство покажу? Чтоб ты уж не сомневался? Сейчас принесу…

Галина Никитична хотела встать, но он остановил ее жестом – не надо, мол. Отвернулся к окну, сидел молча, пытаясь вместить себя информацию. Галина Никитична вздохнула, проговорила тихо:

– Да ладно тебе, чего загрустил-то… Радоваться еще должен, что все так вышло, что Миечка не твоя дочь! Тебе же забот меньше! Живи теперь со своими бабами со спокойной душой. Ты перед ними не виноват ни в чем, выходит. Да ты пей чай-то, пей… Пирог вон ешь, а то совсем побледнел, смотрю. Поешь да уходи отсюдова, а то Миечка опять спрашивать начнет, что, мол, за дядя такой. Да и соседка ко мне должна прийти… Не хочу, чтобы она тебя видела, чтобы сплетничала потом. Живи себе дальше своей жизнью, а Катька будет своей жить.

– Хорошо, я сейчас уйду… Только скажите… Миечка теперь Катиного мужа считает своим отцом?

– Ну да… А как иначе-то? Она Алешку папой теперь называет… И он ее любит, как отец. Да все устроилось, не переживай… Все хорошо устроилось. Иди да будь счастлив. И не показывайся здесь никогда больше. Забудь…

Он кивнул, встал из-за стола, молча пошел в прихожую. Галина Никитична не стала его провожать, проговорила довольно буднично вслед:

– Дверь за собой захлопни… Счастливой дороги тебе! И прощай…

* * *

День уже был в самом разгаре, солнце держалось в зените, слепило глаза. Но он не замечал ничего, ехал так, будто внутри срабатывал автомат. И в голове никаких мыслей не было. И это было довольно странно после всей информации, которую он только что получил.

А потом вдруг понял – и хорошо, что мыслей в голове нет. И вопросов нет. И ответов на них тоже. И обид… И потому самообманом не надо заниматься – мол, я рад, что так все хорошо устроилось. Что можно жить дальше – свободным. Ничему он не рад! Просто надо смириться – как получилось, так и получилось. В конце концов, Катя достойна счастья, а у Миечки есть родной отец, который будет всегда рядом.

Конечно, маленький осадок в душе все же был – Катя обманывала его. Но он не имеет права ее судить. Потому что она его любила, честно любила. Да, утешалась как могла, потому что страдала, потому что прекрасно понимала, что любовь ее не взаимна. Хотя признаться в том, чья Миечка дочь, могла бы. Он бы понял… Хотя, если бы он знал об этом, то и ответственности перед Катей не чувствовал. Видимо, Катя хваталась за эту ответственность, как за соломинку…

Нет, а Клара Георгиевна какова оказалась, а? Взяла и объявила его умершим! Интересно, Алиса знала об этом ее коварстве или нет?

Надо будет спросить у нее. Хотя и не стоит… Что это изменит, в конце концов?

А вот потерять Миечку жалко. Привык считать ее дочерью. И это как удар под дых – узнать, что все не так. Что какой-то там рыжий Алеша на самом деле отец.

Ладно. Как получилось, так получилось. Галина Никитична оказалась права – жизнь все расставила по своим местам, все рассудила. Да и Клара Георгиевна была права, когда ему пыталась объяснить простые, в общем, истины… Что негоже человеку на две жизни раздваиваться, одной жизнью жить надо. Одной жизнью, одной семьей, какая бы эта семья ни была. Нельзя от одной женщины убегать, у другой спасаться. Нельзя себя разрывать надвое. За это судьба очень сурово наказывает, а может и вообще жизнь отнять. И радоваться надо, что он из этого наказания так легко выбрался, могло все и хуже кончиться. Ведь могло?

Вдохнул полной грудью и почувствовал, как вдруг легко стало. Будто вместе с выдохом ушла из него прежняя маета. И на ее место приходят намерения радостные и светлые. Да, да! Надо жить без маеты, надо жить просто. Не спешить, не бежать, не суетиться своим внутренним недовольством и обидами, не разрывать себя пополам. Не искать какие-то компромиссы, из которых бывает так трудно выкарабкаться, а порой уже и невозможно это сделать. Надо просто жить…

Протянул руку, настроил приемник на свою любимую радиостанцию. И вдруг услышал ту же песню, что слушал когда-то по дороге в Синегорск. Или из Синегорска… Не важно, в общем… Те самые простые слова, которые так поразили его своей правдой:

Собираюсь жить! Очи видят свет,

Сила есть, и ум не теряет нить…

Сколько уже лет, сколько долгих лет

Собираюсь жить, собираюсь жить!

Собираюсь жить! Сборам нет конца.

Собираюсь все и не соберусь…

Господи, как страшно упустить время… Растратить его на никому не нужную маету. На обманы, на заячьи прыжки, на трудности выбора. Страшно, страшно…

И потому – не надо собираться жить. Надо просто жить. Одной жизнью жить. С одной женщиной. Пусть эта жизнь и кажется тебе невозможно трудной. Жить, просто жить…

Сноски

1

Из песни «Птичка» (исп. рэп-дуэт «HammAli & Navai»; сл. и муз. Александра Громова, Наваи Бакирова и Евгения Трофимова).

2

Стихи Михаила Квливидзе в переводе Давида Самойлова (исп. дуэт «Братья Мироновы»).

3

Что покупали (укр.).

4

Н. В. Гоголь. «Женитьба».

5

Из песни «Водопадом» (исп. Григорий Лепс; сл. и муз. Павла Евлахова).

Content

Вера Колочкова
Другая семья

Часть I

Часть II

Сноски