Мария Санти

Живописный труп

© Санти М., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Но он, Эркюль Пуаро, не даст ему совершиться. Предотвратит, если своевременно успеет… Ведь это он, мститель за обиды невинных. Он часто повторяет фразу, которая кое-кого смешит: «Я не одобряю убийства».

Агата Кристи. Третья девушка

Жанна

Платон Степанович не услышал, как она вошла. У нее была грация кошки, которую только вчера принесли из приюта, и вот она, отдрожав сутки под диваном, осторожно идет к блюдечку с молоком.

– Смородина?

– Да.

– Пэ Эс? Как постскриптум?

– Платон Степанович. Очень приятно. А вы?

Смородина сообразил, что это он сам отключил и электрозамок, и домофон. А ассистентка Юлия Греч придет только через час. Господи, дома жена ключи не дает ему в руки, потому что однажды дала, так потом их полдня искали и нашли в сахарнице. Что именно ключи могли там делать, до сих пор никто не понимает. Сотрудников тоже еще нет, он специально пришел пораньше, чтобы перечитать на свежую голову кое-какие документы. Тут-то она и проскользнула.

В ее облике было что-то болезненное и опасное одновременно, чем ему хотелось бы залюбоваться, если бы не драгоценные минуты, еще не притупленного рутиной дел внимания, которые он хотел потратить на работу.

– Я Жанна.

Она посмотрела на него в упор. Ее лицо было завораживающе некрасивым. Крупные губы, большая квадратная челюсть и дрожащий взгляд раненой львицы. А еще у нее был редкий фиалковый цвет глаз, адвокат подумал, что она носит линзы. Густые, как парик, черные волосы, постриженные в длинное асимметричное каре, вызывали ощущение, что она из другой эпохи. Если Платон Степанович видел такую женщину на экране, он понимал, что это героиня с историей.

– Очень приятно, Жанна. Чем я могу вам помочь?

Известный в узких кругах московский адвокат начинал раздражаться. Вполне могло оказаться, что девушка нездорова душевно или просто любит поиграть в драму. А он даже перенес утренний круассан, чтобы выгадать час работы на свежую голову, который она так безответственно пожирает. Сейчас хрустел бы круассаном, добираясь до мягкого, как блин, теста. Накладывал бы на еще теплый круассан масло… Иногда он злился за свое воспитание, которое при всем желании не мог изменить.

– Вы какой-то не такой. Похожи на филина. Мне не надо было приходить, – сказала она и резко вышла.

Актриса. Или участница какого-нибудь тренинга по раскрепощению, выполняющая задание «соверши неожиданный поступок». Такие не думают, когда воруют чужое время. Впрочем, она молода, а в таком возрасте человек всегда прав.

Платон Степанович прошел к рабочему месту секретаря, включил электрозамок с домофоном, вернулся на свое место и углубился в изучение документов.

Менее чем через час, в 10:01 заиграл его мобильный. Звонила Раиса Федоровна Ягужинская, директор камерного московского музея, набитого пылью веков и картинами XIX века.

– Платон Степанович, я вдогонку к моему письму…

– Какому письму?

– Ну, я вчера вечером поговорила с Жанной, потом еще девочки заходили, от одной из них муж ушел и теперь прописал в ее квартиру свою новую жену с ее детьми. Та пришла с милицией, сменила замки…

Смородина подумал, что, наверное, за свою полувековую жизнь эта женщина с локонами во вкусе XIX века ни разу не удержалась от того, чтобы не посплетничать. Какой-то вид душевного расстройства! Бороться с этим было бессмысленно, можно было только пресекать.

– Письмо? Какое письмо?

– Пока мы все это обсудили, уже было поздно вам звонить. Вы же знаете, что это неприлично, писать в вотцап в нерабочее время. Этикет эволюционирует на наших глазах. Казалось бы, сообщение, текст. А ведь звоночек может обеспокоить.

– И вы отправили голубиной почтой?

– Почему голубиной? Электронной. – Электронную почту проверяла помощница Юлия Греч, которая, разумеется, только пришла. – Я встретила чудесную девушку Жанну. И вспомнила, что вы искали переводчика, который перевел бы для вас нечто непереводимое.

– Да, статью по философии права.

– Я помню, что вы были недовольны специалистом, который оказался для нее дремуч. А Жанночка училась в Англии. И она такая же как вы – все время задумывается. У нее и лоб такой большой, вы увидите. Она мечтает стать правозащитницей, так я и посоветовала ей попроситься к вам на стажировку.

– Она не вежлива.

– Ну что вы? Мы точно говорим об одной и той же Жанне? То есть она у вас уже была?

– Позвоните ей, пожалуйста, прямо сейчас и скажите, чтобы она вернулась. Я дам ей статью, объясню, что к чему, и посмотрим, справится ли она. Это будет тестовое задание, и оно будет оплачено.

Посмотрев по диагонали текст, Жанна трезво оценила фронт работ. Адвоката подкупило то, как тонко она чувствовала нюансы, оттенки смысла. Девушка рассказала, что как раз выбирает, на кого идти учиться. Еще она массировала виски так, как будто у нее болела голова.

– У вас бывает такое, что вам кажется, что вы убили человека?

О, королева драмы. Нет, подруга, с этими богачествами тебе в театральную студию, а не к известному московскому адвокату. Ничего не скажешь, подложила кислую ягоду госпожа Ягужинская. Сбагрила со своих здоровых плеч.

– Нет.

Жанна задумчиво произнесла:

– А ведь можно убить и забыть. Если психика… У нас в городе женщина погибла. В парке. А до этого она что-то хотела мне сказать, хотя я ее не знаю.

– Так или иначе, вам нужна работа, а у меня она есть. Работа поможет вам собраться, сконцентрироваться, – произнося это, Смородина одновременно прикидывал, какого психиатра он может пригласить посмотреть на будущую адвокатессу.

– Вы и правда похожи на филина, – хихикнула Жанна, соскользнула со стула и, зажав в руках сумку, быстро вышла из его кабинета.

Хотя похожий на филина Смородина больше удивился бы тому, если бы девушка назвала его Аполлоном Бельведерским, что-то озадачило его в искренности ее слов. Что это? Расстройство, которое не позволяет человеку вести себя вежливо? Непонимание субординации? Плохое настроение? Сложная игра? Но если да, то зачем?

Он позвонил Ягужинской.

– Раиса Федоровна, почему вы заинтересовались этой девушкой? И почему отправили ее именно ко мне? Она же очевидно, кхм, не подходит для работы с юридическими документами. Перевод – да, пожалуй. Но в письме вы пишете про стажировку или даже временную работу. Такого сотрудника брать если только для того, чтобы внедрить в конкурирующую фирму.

И он рассказал про их короткий диалог.

– Очень странно. Интеллигентная девочка. И не простая. Мы писали в газетах, что у музея протекает крыша, так они с матерью откликнулись и помогли. Клубом нашим заинтересовались. Я рассказала ей, как вы спасли одну женщину! Как сняли с нее обвинение в убийстве! Совершили чудо! У Жанны аж лицо посветлело, я думаю, она заочно влюбилась в вас. Другое дело, что в восемнадцать…

– Восемнадцать? Я не дал бы ей меньше двадцати восьми. Она говорит, как уставшая от жизни женщина.

– Платон Степанович, сразу видно, что вы не общаетесь с молодежью. Молодые все сейчас выглядят старше своих лет. Да и точно ли мы говорим про одного и того же человека? У моей Жанны тонкие запястья, густое черное каре с челкой и трагедия во взгляде. Внешность во вкусе декаданса.

Смородина отметил, что Ягужинская, верховное божество всех московских сплетниц, человек внимательный и добрый. От другой директрисы он услышал бы, что Жанна редкостный урод.

– В точности так. Поэтическая внешность.

– Она в Москве почти никого не знает, не знает, как ее ищут, эту работу. Правда…

Тут Ягужинская замялась.

– Что?

– Только перед вами мне позвонила ее мама. Ой, у нее такая история жизни – в кино такое снимешь, не поверят. Там тайны и преступления. В семнадцать лет…

Раиса вздохнула. Вечно у этих законоведов не хватает времени для самого главного. Она ценила связь со Смородиной, но ее расстраивало, что он никогда не рассказывал ей секретов своих доверителей. А ведь наверняка он знал много интересного.

– Один из ее вопросов так и засел у меня в голове: «А вы не заметили у моей дочери каких-то отклонений в психическом развитии?» Я предложила показать ее врачу, но у Эльвиры началась истерика. Я подумала, что я в этом не специалист. А вы самый здравомыслящий человек на свете.

Вечером после работы Смородину ждал сюрприз – его преследовали навязчивые мысли о чем-то связанном с его утренней гостьей. Раздражала неестественность ее поведения, одновременно было жаль, что он не дал ей высказаться. Он задумчиво ходил взад-вперед по гостиной, держа чашку чая, грыз шоколадные конфеты из набора, который принесла очередная благодарная клиентка, и разговаривал сам с собой. Корги Виктория Олеговна лежала у стены и неотступно следила за его перемещениями, ожидая, что ее позовут, чтобы почесать, или хотя бы дадут хрустик. Перед глазами адвоката стояли глаза раненой львицы.

– Что же это, черт возьми, такое. Я не могу удочерять каждую девушку, которой трудно найти себя в жизни.

У него было это противное чувство, как будто он что-то забыл. Подсознание требовало обратить на что-то внимание, но он не понимал, на что именно. Его любимая жена Алена, она же муза, спарринг-партнер по жизни и лучший друг, была в командировке. Перед тем как лечь спать, он позвонил ей.

– Я сегодня почувствовал себя старым.

– Из-за девушки с черным каре? Помнишь, когда мы познакомились, ты расстраивался, что в аспирантуре тебя считают слишком молодым?

Платон Степанович улыбнулся. Это Алена вырастила в нем рядом с его философской частью еще одну – внутреннего бизнесмена. До встречи с ней он расстраивался от каждой неудачи. Анализировал, рассматривал контекст. А она сказала: «Тысяча отказов, одна продажа – это очень хороший результат». И через несколько лет он переключался на эту мысль автоматически. Когда один из клиентов предложил ему войти в его сверхприбыльное предприятие, Алена, изучив предложение, сказала, что предпочитает быть бедной женой, нежели богатой вдовой. И, как обычно, оказалась права, поскольку, войди он в то предприятие, неизвестно еще, смог бы остаться в живых или нет.

На следующий день Жанна на службу не вышла и на звонок не ответила. Поэтому так неохотно трудоустраивают новичков – человека сначала приходится учить работать. В любой другой ситуации Смородина махнул бы на Жанну рукой. Но ему было скучно. Хотелось своими соображениями поделиться с Аленой, а ее не было. Где-то на окраинах разума жужжали остатки вчерашнего беспокойства о девушке. Так или иначе, он позвонил Ягужинской, чтобы узнать, где живет ее протеже. Оказалось – в Подмосковье.

– И кстати, Раиса Федоровна, вы говорили, что у вас работает книжный клуб и есть система для новеньких. Я хотел бы ею воспользоваться и посетить ближайшее заседание. Если я правильно помню, вы читаете роман Агаты Кристи «Третья девушка»?

Раиса Федоровна замялась.

– Я боюсь, вам не понравится.

– Ну что вы! Я в детстве запоем читал Агату Кристи, у родителей были такие черные томики с желтыми надписями. Цветовая гамма настраивала на мысли об убийствах. Жду возможности поделиться впечатлением.

Он хотел еще добавить «столько лет копил!», но сдержался.

– Но интеллектуальный уровень участников ниже вашего. Один менеджер, другая косметолог.

– А я не боюсь менеджеров. Сам в некотором роде не чужд менеджмента, жизнь заставила. А косметология это очень интересно. Ученые советуют изучать новое. Это отличная профилактика Альцгеймера!

Когда ему было нужно, он умел забалтывать собеседника не хуже Ягужинской.

– Диана бывает резкой. Она вдова бандита.

– Многообразие лучше унификации.

Ягужинская метнула последний козырь.

– Это все такое женское! Вы же не любите, когда с вами делятся… женским.

– Если вы о сплетнях, то вы даже близко не сплетница, моя дорогая Раиса Федоровна. Знали бы вы российскую бизнес-среду! Все друг за другом следят, собирают информацию, уязвимые места у товарищей коллекционируют. Иной предприниматель может четыре часа без перерыва рассказывать чужие секреты! И такие, за каждый из которых объект сняли бы в шоу Антея Салахова, перед тем как отправить в тюрьму. Вот это я понимаю!

Он прямо почувствовал, как на другом конце беспроводной линии изменилось дыхание директрисы. Она чувствовала себя, как голодный гепард перед мясным магазином.

– Жизель, жена замминистра, иногда рассказывает про свои сексуальные подвиги…

– Когда и во сколько?

Турист в собственном городе

Платон Степанович с детства любил ездить на электричках. Погода стояла чудесная. Вот он и решил отправиться в Подмосковье в рамках придуманной им программы «Турист в собственном городе». Он подышит воздухом, съест шашлык, понаблюдает за жизнью людей в частных домах, а заодно отыщет дом Жанны. Сунув Викторию Олеговну в переноску, он вызвал такси и отправился на вокзал.

Собака вела себя хорошо. Под стук колес она мирно дышала, высунув язык. А как только ее отпустили на травку, начала знакомиться с окружением и другими четвероногими. За пару часов Платон Степанович обсудил с другими собачниками здоровье шерстяных друзей, шумность в районе, наличие догхантеров и других опасностей. Потом он сходил в кафе и с удовольствием пообедал. Тем, кто интересовался, что он забыл в Подмосковье, Смородина отвечал, что думает приобрести недвижимость в этом районе и приехал осмотреться.

Район с загородными домами располагался недалеко от вокзала. С виду это были чеховские дачи, утопающие в зелени и цветах. Казалось, что в такой обстановке не может произойти ничего плохого. Прямо перед Смородиной шел худенький молодой человек в пижаме с капюшоном. Он разговаривал по телефону.

– Мне нужен покой! Свежий воздух и простые люди. Я пью яйца и распеваюсь, так что кувыркайтесь там со всем этим без меня, – донесся до адвоката голос парня.

Когда Смородина обогнал юношу, они переглянулись. Молодой человек оказался значительно старше, чем выглядел со спины. У него были ангельские глаза с длинными пушистыми ресницами. Главным на его лице были огромные, скульптурные, похожие на цветок губы, которые, кажется, не смыкались полностью. У Смородины возникло ощущение, что он их где-то видел.

Херувим свернул к одному из домов. Платон Степанович обратил внимание, что на этом участке у самого забора стояла желтая свежесрубленная постройка, из которой доносилось кудахтанье. От этого дома с курятником исходило ощущение уюта и благополучия. Он присел на скамейку поблизости, чтобы отдохнуть.

Виктория Олеговна подняла бунт и отказалась продолжать путешествие. Она попыталась на своих коротких ногах впрыгнуть в переноску, лежавшую на скамейке.

– Виктория Олеговна, ну просто полежи на траве. Ты пойми, мы с тобой на охоте. Ты же охотница на лис? Обратись к своей генетической памяти.

Псина не унималась. Младший Смородина, Порфирий, после часовых прогулок нес ее домой на руках, а тут такой марафон. Она хотела домой и есть. Она всегда была согласна поесть. Увлекшись бесполезными объяснениями, Платон Степанович не заметил, как рядом с ним села бабуля с мелкой химической завивкой на голове.

– Какая уродливая собака. Зачем вы отрезали ей ноги?

Редкого обаяния женщина.

– Это порода такая, называется корги. Она здорова, просто устала.

Бабка посмотрела куда-то за его спину и зашипела:

– О, идет…

Как вовремя! Подобно мастеру кунг-фу Платон Степанович только глянул налево и сразу же низко наклонился к Виктории Олеговне лысиной вверх. Впрочем, Жанна не смотрела по сторонам. Платон Степанович поправил ошейник, погладил собаку и медленно распрямился. Бабка с химической завивкой нарочито крестилась.

– Эта проклятая. Из во-о-он того дома. Отца прибила.

– Да вы что? Расскажите!

– Он на электроскутере рассекал, жирный такой. Так она его подтолкнула, он и того. Ненормальная. Наркоманка. Люди слышали, как он на нее орал.

– И не посадили?

– Так она взятку дала, – сказала старушонка с такой интонацией, как если бы давала взятки госорганам дважды в день. – Они и записали, что он сам. Неповоротливый такой был. Шею свернул.

– Пил?

– Пил. И людьми питался. А ей теперь досталась половина дома. На второй-то половине дядька. Но она и его на лестницу вытряхнет.

Вытряхнет? Проследовавшую за этим речь про современных детей, в частности бабкиного сына, который «когда не пьет, добрый», Смородина слушал вполуха.

– Давно это было?

– Год назад, может, полтора. Нет, год! Тоже сиренью пахло, у меня в такую погоду меньше суставы ноют. А потом ее мать вернулась.

– То есть до этого матери не было?

– Да вы что! – В бабусе как будто жили несколько человек, каждый со своей интонацией. – Ее муж выгнал. За блуд.

Последнее она сказала безо всякого осуждения. В ее картине мира блудить, живя с таким мужчиной, было естественно и даже похвально. «Я бы с таким жить не стала», – договорила она, когда поднялась и, кряхтя, пошла дальше.

– Подождите! – Смородина ринулся за своей случайной собеседницей. Вся боль собачьего племени отразилась в глазах Виктории Олеговны, но потянувший поводок хозяин не дал ей времени на рефлексию. – А вы точно это знаете? Люди-то говорить могут разное.

– Я у них убирала три раза в неделю. А мать ихняя выжила меня. Противная баба! Жадная. А все блуд, – экспертно заключила бабка.

Сделав круглые глаза, Смородина взял у нее «на всякий случай» телефон, пообещав позвонить, если ему потребуется домработница.

Рывок

Как человек мечтательный, Смородина, задумавшись, пару раз едва не попадал под машину. Мозг отъедал всю мощь оперативной памяти, и тело в такие минуты вполне могло попасть в неприятности. Но бывало и так, что чувственная часть его существа брала управление на себя. Так однажды в студенческие годы он выбрался из болотистой местности, куда по ошибке забрел, не будучи от природы ни ловким, ни прытким. Все голоса внутри стихли, и он скок-поскок, не узнавая собственных движений, перебирался на чуть более устойчивые островки и спасся. Тем вечером, с учетом его плохого зрения и полного отсутствия мобильной связи, чутье спасло ему жизнь.

Он взял собаку на руки и позвонил в калитку дома, в который вошла Жанна. Это был капитальный дом с большими окнами. С левой стороны к нему была прилеплена тонкая белая колонна со сложной капителью, больше никакого декора не было. Жанна вышла из двери. Вид у нее был удивленный.

– Здравствуйте, Жанна. А я, вы знаете, присматриваю недвижимость в этом районе. И тут вы! Я даже не поверил своим глазам. Вот и решил спросить, почему вы не вышли на работу. Что случилось?

– Вам же мама должна была позвонить? – Она пожала плечами. – Я отравилась.

Девушка была бледной. На этот раз она выглядела совершенно иначе: испуганной и уставшей. Как если бы ее ударили по голове пыльным мешком, а потом окатили холодной водой, чтобы привести в сознание. Волосы висели по обе стороны от лица, как будто это был засаленный парик.

– Нет, мне никто не звонил. Впрочем, может быть, я пропустил звонок, было много работы.

Виктория Олеговна смотрела на Жанну с интересом и быстро дышала, высунув язык. Она была самым дружелюбным существом на свете.

– Как неловко. Может, вы зайдете?

– С удовольствием.

Внутри дома все было несколько старомодно – мебель, цвета обивки. Гостиная переходила в просторную столовую-кухню.

– Я упала в обморок. Было безответственно с моей стороны устраиваться на работу. – Жанна крикнула в сторону кухни: – Дядя, у нас гости!

В гостиной висели парные портреты родителей Жанны кисти знаменитого художника Мылова. Слева висел портрет сидевшего на стуле пышнотелого отца. Глаза его были выпучены так, как будто он неожиданно сел на чужой палец и теперь боялся пошевелиться. Сосисочные пальцы указывали на ключи от «Мерседеса», брелок был повернут логотипом к зрителю. На заднем фоне были изображены две книги, ваза и подножие колонны. Нога родителя была артистично отставлена вбок, лакированный ботинок сверкал. Смородина подумал, что блик на ботинке Мылов слямзил у какого-нибудь серебряного кубка с картины голландского мастера. Художник намекал, что модель присела попозировать с брелком, но тут же, влекомая возвышенной страстью к собирательству ваз, полетит дальше.

Точно такие же, как на портрете, огромные синие фарфоровые вазы стояли по обе стороны от дивана, стоящего под портретами. Их ампирный декор смотрелся посреди советской роскоши, как придворная дама эпохи рококо среди гопников. К картинам подъехал сидевший в инвалидном кресле щеголеватый мужчина около шестидесяти лет.

– Кто? Твои красивые подруги?

– Нет. Мой начальник. С собакой.

Виктория Олеговна, которой протерли лапы влажной салфеткой, уже стучала когтями по направлению к кухне.

– Начальник? Пусть проходит, мы побеседуем.

Жанна тихо сказала Смородине:

– Он иногда плохо видит и еще говорит громко. Я на самом деле начала переводить, вы не думайте. Непредвиденные обстоятельства.

Она представила Платона Степановича дяде и оставила их вдвоем.

Гомер

Генерал Афанасий Аркадьевич Абрамов смотрел на Платона Степановича так пристально, что даже нахмурился. Смородина обратил внимание на очки с дымчатыми темно-голубыми стеклами. У них была тонкая оправа, которая была бы, скорее, к лицу высокопоставленному чиновнику, нежели пожилому инвалиду. Генерал был одет в брюки и рубашку, одежду совсем не домашнюю, и хорошо пострижен. Инвалидное кресло у него было современное, с мотором и управлением кнопками.

– То есть вы адвокат. И что моя племянница должна была для вас делать?

– Переводить статьи с английского на русский. Пока мы договорились на тестовое задание.

– Вы служили?

– К сожалению, нет. Из-за зрения. С детства мечтал о военной карьере, но, увы. Я говорил об этом однажды с генералом Бочарниковым.

– Кхе! Это рыжий такой?

– Игорь Иванович лыс как колено, но по молодости, насколько я помню, он был шатен. Его сын Артем – брюнет, в маму.

Дядя Жанны одобрительно крякнул. Поэкзаменовав Смородину еще немного, он пришел к выводу, что перед ним «нормальный адвокат», и они разговорились.

– А как она училась в школе?

– Какая разница, если вы ее уже взяли? Плохо.

– Вы не пытались ее как-то направить? Заинтересовать?

– Мне было не до того. Я, пока не заболел, здесь не жил. Сначала ноги отнялись, потом почти оглох. Но я все вижу!

– Это важно. У меня минус одиннадцать, я берегу зрение.

– Правильно. Но вы за ее школьные отметки не беспокойтесь, при ее деньгах это не имеет значения. А вообще я не чадолюбив.

– Вы поддерживаете ее выбор профессии?

– Не знаю, что уж за профессию она себе выбрала. Жених у нее – нереализованное ничто. Не то что не служил – его не взяли бы. Даже мать ее, самое бессмысленное существо на свете, против него. Пятнадцать лет фестивалила где-то, а теперь против.

– Жанна ее слушает?

– Мать ее бросила. Хотя… конечно, не представляю, как она могла договориться с моим братом. С ним невозможно было договориться. Не знаю, как их вообще растят, этих девочек. Но, по всей видимости, прав был мой психоаналитик, чем сильнее родитель отвергает ребенка, тем сильнее ребенок обожествляет родителя.

Хорошо, что Смородина сидел. Он никогда ранее не видел боевого генерала, который обращался бы к психоаналитику. Денди в полутемных очках интересовал его все сильнее.

– Но сейчас она взрослая женщина.

– Как у вас у адвокатов все просто, даже завидно. Восемнадцать лет исполнилось – получи здоровый новый мозг взамен съеденного. Я вам скажу, как бывший бонвиван, а сейчас разбитый жизнью неудачник: травматик не понимает здорового человека, не может. Чахоточный больной, глядя через окно со своей кровати на бегуна, никак не разделит его мышечную радость после пробежки. Чувственный аппарат не позволит. Но и здоровый не понимает травматика. Ему не дано, поскольку не чувствует боли. Это очень хорошо, что не понимает, ничего в них нет хорошего, в этих травмах. Отнимают силы и время. Но когда вы говорите «взрослая женщина»… – Дядя покачал головой. – В вашем случае это просто непонимание.

Этот мужчина, выправка которого чувствовалась даже сейчас, когда он сидел в инвалидном кресле, говорил о терапии абсолютно серьезно, в то время как даже модные гуманитарии в два раза моложе его нередко относились к ней иронично, как к какому-то баловству.

Афанасий Аркадьевич выдерживал паузы и был не суетлив. Чувствовалось, что он командир по призванию.

– Брат мой был сложным человеком. А ребенок не может взять собрать вещи в пакетик и уйти. Когда мне рассказывают, что дети бывают такими и сякими, я всегда говорю, что, конечно, да, но все равно у взрослых несоизмеримо больше возможностей распоряжаться своей жизнью. А когда больше возможностей, ответственность больше. Если Жанна смотрела бы на жизнь трезво, она повесилась бы. Она выдумала маму, которая ее любит и обязательно за ней придет. Живя в этом мире грез, она выжила. Только благодаря ему. Изо дня в день. Здесь, потом в Англии. Любит ее отчаянно. Конечно… И что, хороший вы адвокат?

Смородина скромно уточнил, где расположен его офис, и сразу вернул беседу в нужное ему русло.

– То есть мать ее не любит? А она этого не замечает?

– Объясняет себе ее действия иначе. Я глуховат и ходить не могу, но я не идиот. И вы тоже. Она ей интересна, как прошлогодний снег. Ей нужны только средства.

– За вашего брата она вышла замуж из-за денег?

– У него и деньги-то были, потому что он мой брат. Коммерсант из него, прямо скажем, был не очень. Шашлычная была, сейчас там арендаторы кафе открыли. Он здесь соседей кошмарил, а я ходил следом и все его дела улаживал. С тех пор с нами здесь и не общается никто. Перед овцой молодец, а перед молодцем сам овца.

– Вы ссорились?

– Что вы хотите услышать? Как я относился бы к такому человеку, если бы он не был моим братом? Я об этом не думаю вообще. Не ду-ма-ю.

– А с женой он как обращался?

– Он на ней не женился, в том и дело. Она была неприлично молодая, лет девятнадцать. По мозгам все только одиннадцать. Не сказать, чтобы красивая. Обычная. Ее парень заставлял продавать наркотики. Как заставлял? Просто сказал, будешь вот дурь толкать. Защитить ее было некому. И он же ее сдал потом, чтобы самому не сесть. Семь лет светило. Кто-то брату об этом рассказал. Он как увидел ее фотографию, только что в ногах у меня не валялся. Ныл, слезу давил. Люблю, говорит, не могу, пропадет девка, а ты же знаешь, что она не так виновата, как тот, из-за кого она садится. Чувствую, говорит, судьба моя. Ну, я вмешался. Она дала показания и на упыря, и на наркобарона, на которого тот работал. Ее освободили. Теперь ей путь в ее родной город был заказан, ее бы убили прямо на вокзале. И тут брат мой с домом в Подмосковье. Принц, е-мое! Толстоват правда. И придурок. Она каждый вечер приходила к нему с поклоном: швабру надо новую купить и машину заправить. Вот тебе, Эльвира, тыща рублей, машину заправить, а швабру пока старую можно использовать, она хорошая. И так каждый вечер. Волосы разрешал носить только распущенные, стричь запрещал – «я люблю длинные». Только в последний год уборщицу нанял, да и ту прогнал вместе с ней. Миллионер! А когда она начинала выть, он прямо ей говорил, что стряхнет пыль с ее уголовного дела. В тюрьму она не хотела.

Потом она с кем-то спуталась, и он действительно решил пыль стряхнуть. Но я не дал. Она тогда уехала и больше здесь не появлялась. Это, говорю, твоего ребенка мать, а мы люди, не звери. Жанна – это наша кровь, я ее в обиду не дам. Как сейчас помню. Он сидит в зале перед телевизором: «Чаю!» Маленькая Жанна бежит на кухню заваривать чай. Ты, говорил, Жанна, много ешь, смотри, если не будешь старость мою лелеять, тебя бог накажет. Я тогда узнал, с какого возраста можно в хорошей английской школе учиться, и отправил ее туда. А недавно умер мой брат. Теперь я живу здесь, а Жанна то со мной, то в моей квартире в центре города.

– Его смерть не вызвала у вас подозрений?

– Много ел, пил, лежал целыми днями в трусах перед телевизором. Нет. Почему вы спрашиваете?

– Просто уточнил.

Дядя повернулся к Смородине. Взгляд у него был странный, наверное, из-за тонированных стекол. В руках у него возникла тонкая блестящая фляжка. Он ловко отвинтил крышечку, отхлебнул, завинтил, и фляжка тут же исчезла.

– Вы вообще убийц видели?

– Приходилось.

– И что думаете?

– Никогда не скажешь по внешнему виду, на что способен человек.

Дядя одобрительно покачал головой. Этот адвокат ему нравился.

– Я к Жанне никаких чувств не испытываю. Есть и есть. Но она такая, знаете… Живет как без кожи, все принимает близко к сердцу. Они вдвоем были. Девчонка и туша под двести килограммов. Смешно даже думать. А я преступников видел много. На меня как-то наседали, чтобы я мемуары написал. Но я себе не враг. Так, если только про женщин приятно вспомнить.

И он улыбнулся.

– Вы говорите, что не чадолюбивы, но при этом вы очень внимательны к Жанне.

– Я на пенсии, есть время обо всем подумать. Когда со мной случилась беда, я два года пролежал в больнице с повязкой на глазах, но сейчас зрение восстановилось. Мне предложили консультанта, я от полной безысходности согласился. Я его лица так ни разу и не увидел. Он такие подробности из меня доставал. У нас национальная идея – насилие. Причинил другому боль – молодец. Я считал, что должен так себя вести. Хлопал женщин ниже талии, они верещали. Ходили за мной сами. Но мне интересней было получать тех, кто не ходил, конечно, – Афанасий Аркадьевич замялся, как будто хотел что-то сказать, но передумал. – А потом пережил эту пытку беспомощностью и понял, что они терпели меня не потому, что я красавец, а я был статный, плечистый. А за рабочее место, кусок хлеба. А еще они тоже думали, что так и надо. Скотская жизнь. Конечно, я пользовался своим положением, некому было меня остановить… Сколько стоит брачный договор составить?

Смородина назвал обычную стоимость своих услуг по этому вопросу, автоматически прощелкав в голове варианты – сиделка, медсестра, парикмахер. Потому что парикмахер к этому деду явно ходил. Для значительной части невест Афанасий Аркадьевич, уже спустивший две ноги в могилу, был привлекательнее Бреда Питта. Во-первых, тот Питт далеко, и до него еще ехать надо. А во-вторых, ему очень трудно будет объяснить, что тебе совсем не нужны деньги.

В этот момент на залитую летним солнцем кухню вошел взъерошенный атлет с лицом суслика. У него было тело греческого бога. Смородину удивило, что тот как будто не заметил нового человека в доме, даже не кивнул в знак приветствия. А еще обувь у суслика слегка постукивала о пол, как когти Виктории Олеговны. Молодой человек прошел мимо них, не повернувшись, налил себе компот из графина и так же молча ушел. Адвокат заметил, что ногти у него на руках были аккуратно подпилены и покрыты бесцветным лаком.

– Это мой ассистент, Оскар, – дядя откинулся на спинку кресла. – По должностной инструкции он не заговаривает со мной вообще. Я этого не люблю… А если я добавил бы к этому функции консультанта?

– Какого рода?

Теперь Смородина присмотрелся к неспешным жестам дяди. Он мысленно надел на него темный итальянский пиджак, сменил рубашку на белоснежную и, конечно, поменял очки на черные. Дядя вполне мог быть крестным отцом преступной группировки. И кстати, эта мысль не показалась Смородине забавной. Навыки анализа, которые демонстрировал инвалид, могли быть использованы не только во благо.

– Я подумаю. Оставьте номер вашего телефона. Или он есть у Жанны?.. Жанна! Я буду обедать у себя… Не слышит, она на втором этаже.

На кухню вернулся цокающий подошвами ассистент с играющим приятную мелодию телефоном. Дядю как подменили. Он ловко крутанул коляской, развернувшись в сторону гостиной, поехал, выставив ладонь левой руки по направлению к Оскару. Тот положил в его руку телефон. Дядя поехал дальше, на ходу начиная разговор:

– Антоша, здравия желаю!

Когда Смородина выходил в гостиную, краем уха он услышал, как из библиотеки доносился довольный и помолодевший голос дяди.

– А он? А она что? Хе! Хе-хе-хе…

Адвокат попросил Оскара позвать Жанну, чтобы попрощаться. Но оказалось, что она легла на свою кровать и заснула прямо в одежде.

– И часто такое бывает?

– В свободное от истерик время.

Покидая дом с колонной, Смородина задержался, чтобы рассмотреть сложносочиненную капитель колонны. Три египетских лица, которым скульптор попытался придать чуждый им пафос, были опутаны каменными «сорняками». Было ощущение, что сей архитектурный элемент здесь просто забыли. Смородина даже подошел поближе, рассчитывая увидеть за углом продолжение ансамбля, но колонна была одна.

Порфирий

Вернувшись домой, Платон Степанович задумчиво ходил по просторной квартире. Все в ней было на месте. И мебель, и фарфор, и заваленный книгами стол сына в его комнате. Меховой бочонок Виктория Олеговна путешествовала из края в край, утепляя жилище рыжим мехом. Все было так да не так. Не хватало Алены.

Сын Порфирий готовил «отчет для мамы» – отмечал в своем блокнотике, сделано ли ими все намеченное на день. Если говорить совсем честно, он следил, чтобы папа снова не постирал загранпаспорт. Платон Степанович смотрел на сына и пытался представить себе, что вот он начнет объяснять Порфирию, что тот много ест и поэтому должен «лелеять его старость».

Прежде всего, он не мог увидеть смысл в том, чтобы высчитывать, на сколько наел твой ребенок. Это же семейные деньги. Если бы у них на троих была одна краюха, они делили бы ее. И пошли бы на заработки все, включая Викторию Олеговну. Вероятно, если бы они с Аленой нуждались, то, скорее всего, отложили бы чадородие. Ребенок – это расходы. Но как можно родить человека, а потом жалеть, что он ест? И не один раз поставить это наследнику в вину, а делать это на регулярной основе? Непостижимо. Платон Степанович хотел, чтобы Порфирий был здоров и доволен, чтобы его любили. Упаси Бог висеть на нем. В девяносто лет он планировал ковылять с Аленой потихонечку по улицам. А лучше беседовать в ресторанчике у моря. Главное – самостоятельно.

Если ему пришлось бы выбирать между любимой работой и семьей, он без раздумий выбрал бы семью. За пределами их городской квартиры был мир – скучный и жестокий. А в семье были поддержка и тепло, он всегда это знал и дышал этим. Дома у него был дом.

Смородина – жених

На работе адвоката ждал неожиданный гость – худосочный олигарх Березин. Он ждал Платона Степановича у входа в его офис, который как многолетний доверитель называл «Смородина и другие полезные для здоровья ягоды». Он был суров и, кажется, даже сжимал кулаки. Это ничуть не удивило Смородину, Березин регулярно дрался с обывателями, которые не так на него посмотрели. Невоздержанное поведение Березина было одной из основ благосостояния адвокатской конторы. Каково же было изумление Платона Степановича, когда уже в его кабинете выяснилось, что вся эта агрессия направлена на него лично.

– Вы что же это, хотите жениться на Жанне Абрамовой?

Казалось бы, адвокат привык к манерам олигарха, но в данном случае он даже не сразу нашелся, что ответить.

– Я вообще-то женат.

Если бы Березин сказал ему, что хочет подать в суд на Бога за то, что тот уделал черепаху, Платон Степанович был бы более готов к такому вопросу. Березин это легкое изумление считал привычным для себя образом собеседника – как трепет перед его силой. Он любил, когда людям, с которыми он общается, плохо.

– О чем вы терли с ее дядей?

Смородина поправил очки.

– Я не обсуждаю дела своих доверителей, и вы, Василий, – здесь Смородина сделал паузу, – прекрасно это знаете.

– Значит, для своего сына ее присматриваете. У вас же есть дети?

– Моему сыну тринадцать лет.

– То есть вы мне не конкурент? – В этих словах олигарха звучала детская радость. Адвокат понял, почему в последнюю встречу драчун спрашивал, можно ли составить брачный договор, по которому все имущество жены, которое было у нее на момент вступления в брак, переходит мужу. – Я уже почти договорился с ее матерью. Она, кстати, нормальная баба.

На языке Березина это значило – «делает то, что мне надо». Березин откинулся на спинку стула. Победив воображаемого соперника в бесконтактном бою, он решил, что заслужил отдых. Смородина подумал, что Эльвира подошла бы Березину куда больше, но он умел держать свои субъективные эстетические суждения при себе.

– Дед мешает. Ему не понравилось, что мне пятьдесят. Я ему «в XIX веке это было нормально»! А он «на конюшне у себя крестьян пори, аристократ хренов, раньше еще в армии все служили, а ты вот – нет». Ну я не мог, вы понимаете, ему нормально ответить, он все-таки инвалид, – в голосе Березина чувствовалось легкое сожаление. – Но ей уже восемнадцать, так что дело за малым.

Смородина подождал, но продолжения разговора не последовало. Тогда он собрался и, прокашлявшись, чтобы не выдать легкое изумление, спросил:

– А сама Жанна?

Березин посмотрел на него, как на дурачка.

– Какая девушка не будет рада выйти за меня замуж?

Отвечать на такие вопросы не следовало. Березин был как ураган. Налетал, махал шашкой. Не пала к ногам? Следующая. В его психике было еще больше хаоса, чем обычно, потому что вокруг него постоянно было слишком много отвлекающих раздражителей. Смородина предполагал, что уже завтра Березин забудет про девушку. Но вот что было подозрительно. Березин не мог сам прийти к мысли, что Смородина может быть его конкурентом, ведь у него было меньше денег. Эту мысль могли подкинуть только со стороны.

– Там, кажется, есть жених… Художник…

– Пф-ф! Я его на одну ладонь положу, а другой прихлопну.

– А вы, кстати, не думали обратить внимание на ровесницу?

– Я на всех обращаю внимание, вы же знаете. Ни в чем себя не ограничиваю.

При разговоре о коллекции знаменитых женщин Березина нужно было почтительно замолчать, понимающе кивнув. Говорить о том, что большинство из них плюются, только услышав его фамилию, не стоило.

– Если вы так хорошо нашли общий язык с Эльвирой…

– Так у нее ж нет ничего. Земля у Жанны и у хрыча. Хрыч врежет дуба, я надеюсь, скоро. Ну, а если он не скапустится, можно и купить его долю. Но по приятной цене, как у родственника. Так-то вы правы, у вас глаз, я смотрю, наметан, Эльвира – овца первостатейная. Мы с ней хорошо на кухне посидели. Там еще такая противная баба была! Подруга. Лицо все обтянуто кожей, улыбка гуимплена и голосок противный: тю-тю-тю.

Было ясно, что противная подруга не присела перед величием донжуана, а, скорее, даже наоборот. Если бы она была мужчиной, Березин незамедлительно предложил бы ей подраться.

– А как ее зовут?

– Нюра? Нюша? Урод на «Мини Купере». Сидит, злющими глазами зырк-зырк, смотрит, что украсть. Еще она на задницу ассистента засматривалась.

– Оскара?

– Мне не интересно, как его зовут. Дрищ.

Березин поежился. С Оскаром он бы драться не стал.

– А почему вы думаете, что Нюра хочет что-то украсть?

Березин посмотрел на Смородину с легкой дозой жалости к этому большому человеку с такими наивными представлениями о мире. «Только моим попечением жив малый сей» – так можно было истолковать этот взгляд.

– Она косметичка. Давит прыщи. А я вам уже сказал, что у нее «Мини Купер»? Это ж какие прыщи и сколько времени надо давить, чтобы на него навыдавливать? Есть, конечно, вариант «мужчина», но я такого извращенца, который заберется на эти кости, себе не представляю. Сейчас же всюду технологии. Внедряют в семьи персонал, парикмахеров, которые собирают информацию, входят в доверие, а потом лишают имущества тем или иным способом. Сесть на уши Эльвире легче легкого, пару раз сказал, что ее пожеванная красота аристократична, и она твоя.

– А расскажите про землю, которой владеет Жанна?

Березин ответил уклончиво.

– Земля как земля. Ничего особенного.

Художник Мылов

Платон Степанович трижды бывал в галерее Мылова, которая располагалась в самом центре столицы. Изначально он был заряжен негативным отношением к нему других художников. Ответ пресс-службы знаменитости был известен и предсказуем: вы все завидуете. Ну, допустим. Платон Степанович хотел составить собственное суждение. Сначала его поразила обстановка. Вроде бы здесь косплеили дворец, при этом похоже было на мавзолей. Для дворца было недостаточно размаха, а для изящества не хватало вкуса. Хотя вряд ли Мылов поставил бы оформителям адекватную габаритам небольшого особняка задачу создать камерное пространство. Даже если он занимал бы катакомбы, он все равно декорировал бы их позолотой и бархатом и, если колонна не протиснулась бы в лаз, распилил бы ее и пронес по камешку. Ему не хотелось быть художником, оставить след своего воображения, вкуса. Его совершенно не волновали такие мелочи, как размер и эпоха. И наверное, существовали люди, которым искренне нравились позолоченные рамы и слезовыжимательные бабульки. По крайней мере, смотрительницы благоговели перед своим богом.

В принципе, Мылов мог бы рассматриваться как современный художник, если честно назвать его работы ироническим переосмыслением имперского пафоса. Потому что портретируемые, если отвлечься от богатых рам, были изображены карикатурно. То есть он, конечно, старался соответствовать, работал без иронии, просто у него не получалось. Более того, в какой-то степени он был гораздо ироничней среднеизвестного современного художника Правдорубова, жениха Жанны, с работами которого Платон Степанович ознакомился заочно. Просто этого никто не видел, потому что люди, которые могли бы это сформулировать, на живопись Мылова вообще не смотрели.

Во второй визит Смородина понял, что прежде он смотрел не на картины, а на свое представление о них. Живопись оказалась довольно-таки скучной, интересно было разве что только считать анатомические ошибки. Когда он пришел третий раз, одна из смотрительниц его узнала. Он стал своим в этом храме пафоса.

Справка

В местном отделении милиции было тихо, видимо, преступники были в отпусках. Платон Степанович быстро нашел нужный ему кабинет.

– Добрый день, я Смородина.

– Проходите, я вас жду. Ладушкин звонил, сказал, вам нужна справка.

– Неофициально, да. Около года назад упал с электроскутера человек.

– Только не говорите, что он воскрес!

В словах следователя не было ни тени иронии.

– Простите?

– В местной церкви сорок дней был повышенный спрос на свечи. Да, несчастный случай был с электросамокатом. Хотя, кому несчастный, а кому…

– Мы говорим про господина Абрамова?

– Да. Год прошел, а мы до сих пор говорим про него в этих стенах.

– Он часто приходил?

– Он? Нет. А вот по поводу него приходили регулярно. Удивлюсь, если хоть один человек, включая членов его чумной семьи, пролил хоть одну слезинку по поводу его смерти. Вы от товарища старшего следователя, поэтому говорю как есть. Это был не человек, а раковая опухоль. Он для того и купил этот самокат, чтобы на цветы заезжать. Посадил человек гладиолусы у дороги – мчит Абрамов на электроскутере. А что? Здесь уже не частная собственность. Если дочери его дома не было, включал музыку с низкими басами на полную мощность. Ну и что, что у соседей болит голова? Он лежит пьяный перед телевизором, у него дискотека. Как-то у соседей были гости, много гостей. И кто-то из них поставил машину так, что она отчасти оказалась и перед его домом. На время поставил, даже не перегородил выезд. Абрамов проколол шины ножом. Даже не предупредил, не попробовал договориться. Ребенок на улице ему что-то крикнул. Шалопай лет шести. Так он его по голове ударил. А там туша за сто килограммов. Отец мальчика прибежал к нему, помял. Так его, отца, потом едва не посадили. Пару лет ходил притихший. Абрамов на суд принес ворох справок, что он чуть ли не инвалид, живой труп, кандидат наук, а его, такого нежного, по бокам руками. И это еще до суда дело дошло. Обычно заявления забирали. У него старший брат такой, что мне из министерства звонили.

– Кандидат наук?

Следователь махнул рукой.

– Он был очень жадный. С него любой сантехник полную предоплату брал, иначе не работали. Но понты любил. Поэтому не удивлюсь, если в каком-то институте он и числился и работу за него написали. Но сам он любил выпивать с утра. С телевизором спорить. Если бы он прочел в жизни хоть одну книгу, если бы у него была вообще эта привычка – молча внимать другому, это был бы другой человек.

– У вас были подозрения на насильственную смерть?

Следователь как отрезал:

– Следов борьбы на теле не было.

– Про следы понятно. А подозрения были?

– Тут недавно был в чистом виде несчастный случай. В заброшенном советском парке упала с каменной лестницы бабушка. Так ее дочь дежурила у нас в коридоре. И нечего ее матери было в парке делать, и никогда раньше она с работы не отпрашивалась, и в парке не гуляла, а тут отпросилась. Всегда на бабушке шарфик был с люрексом, а на трупе не было. Я ее понимаю, но ничем помочь не могу. У нас в той части парка даже с собаками не гуляют. Двенадцать лет назад там маньяк девушку убил, с тех пор все и боятся. Только вот застройщики недавно возбудились, ЖК «Дом с маньяком» возвести хотят… А за Абрамова никто не беспокоился. Если только вогнала какая сердобольная душа в могилу осиновый кол.

– Жаник, ну как же ты не помнишь, что у нас были планы на сегодня. Опять?

– Я правда забыла.

– Но это уже ненормально, это проблема.

– Я проснулась на полу. А что, если я хожу во сне? Мне страшно. Все время хочется запереться в комнате. Или сбежать отсюда.

– Может, пойти к врачу?

– Нет! Дед уже хотел меня упечь в психушку. Мне иногда кажется, что он только и ждет моей смерти. Потом у меня слабый желудок, ты знаешь. А врач начнет травить меня фармой. Нет, нужно просто взять себя в руки.

Полковнику никто не пишет

Генерал любил подолгу сидеть у окна и смотреть вдаль, изредка отвлекаясь на то, чтобы хлебнуть из своей фляжки. На столе лежала книга, но, кажется, он к ней даже не притрагивался. Он разрешал Эльвире менять прессу на свежую, но думать продолжал о своем.

– Таких, как Антоша, очень мало. Какой он умный! А какие у него золотые руки! Дослужился до сержанта, командовал, но время было такое – не смог остаться в армии. Начал зарабатывать своим трудом. И стал знаменит и уважаем в Москве. Какие женщины у него были! Королевы! Звезды! И ни одной он не дал себя заполучить.

Кажется, последним генерал гордился больше всего. «Все эти женщины» потерпели поражение. Это было целое очко в воображаемой игре, которую он вел у себя в голове.

– Оставьте! Оставьте стул на месте! – переполошилась Эльвира, обращаясь к домработнице. – Генерал не разрешает ничего передвигать. Все должно оставаться таким, как во времена его молодости.

– Как я умру, так и начнете двигать. Дали бы дожить. Антоша никогда не двигает мебель. А если и подвинет для дела, то сразу потом поставит на место. Он все знает. Так я не понял, Эльвира, за кем ты собиралась заехать во вторник? Кого ты собиралась привести в дом?

– Никого, вам показалось, – ответила Эльвира.

– Мне никогда не кажется. Ты не можешь приглашать гостей без разрешения.

– Но дядюшка, я не приглашаю. А! Я поняла, о чем вы. Это мы обсудили с Жанной девочек из музея. Вы же сами хотели, чтобы она больше общалась, социализировалась.

– А что, они сами доехать не могут?

– Мне хотелось сделать им приятное. Это очень непростые дамы, одна из них жена замминистра.

Книжный клуб

О принадлежности Раисы Ягужинской к богеме догадался бы даже пастух. Стоило ей в малиновом берете с торчащими из-под него кучеряшками появиться где-то, осветить пространство своей улыбкой, как из женских сердец поднималась волна, которая совершенно расслабляла все мышцы гортани. Людям тут же хотелось рассказать ей «интересненькое». И они находили в лице этой жизнелюбивой женщины благодарного слушателя. Человек она была уважаемый, заслуженный работник культуры, поэтому ей трудно было выслушивать поучения похожего на филина адвоката.

– Культура помогает человеку немножечко тормозить, не реализовывать сразу свои животные импульсы. Понимаете, воспитывает этот навык торможения. Хочет человек, скажем, поесть чеснок на вернисаже, но терпит. Со сплетнями то же самое.

Вот этот близорукий адвокат с ягодной фамилией все время говорит о своей жене. Но Антон Иванович Козявкин тоже все время говорил о своей жене. А позже выяснилось, что все это время у него были романы! И как люди узнали бы об этом, если бы не передавали друг другу истинную информацию?

– Но я не сплетничаю, вам, Платон Степанович, померещилось. Ваше предположение, что вместо обсуждения книг мы годами моем кости ближним, ошибочно.

Если бы Смородина знал, что уже давно, на заре своего директорства, она приняла боевое крещение в кабинете одного высокопоставленного лица. И помогла ей в этом именно не культура, а конкретное знание греческой мифологии.

Однажды в салоне красоты Раиса Федоровна разговорилась с дамой и пригласила ее на вернисаж. Та пришла с подружками. Одна из них взапой рассказывала про своих любовников. Она описывала их то группами, то каждого в отдельности, уместно обобщая, то есть проявляя недюжинные навыки анализа. Какой искусствовед в ней пропадал! Через неделю Раиса Федоровна была на совещании у высокого начальства. Решив все вопросы, начальство прицепилось к одной из запланированных выставок, потому что ему надо было к чему-то прицепиться.

– О, фаворитки – это моя тема. Здесь я могу быть экспертом лучше всех ваших историков.

И распорядитель бюджета начал рассказывать, как женщины капитулируют перед его красноречием. Со скуки Ягужинская начала разглядывать его очки, красную лысину, ежик седых волос вокруг. И тут ее взгляд упал на фотографию на столе – это была та самая исследовательница с вернисажа. Описывая эстетическую категорию «стойкости», она определила своего мужа как ее ходячий антоним. Называла его лохом, досадовала на «русскую простоватость». Заметив изумление директрисы, высокий начальник похвастался, что это его жена Жизель. Она поэт, живет высокими смыслами, а без него пропала бы, потому что она малышка-девочка, которой не нужны деньги. Только с ним она раскрыла для себя волшебный мир чувственных удовольствий! От выпученных глаз Раисы Федоровны чиновник только распалялся.

Насытившись сложным коктейлем из чувств подчиненной (там были и изумление, и, конечно, восхищение высшей пробы), слуга народа одобрил концепцию выставки и выделил дополнительное финансирование. Выйдя из кабинета, Раиса Федоровна остановилась у фикуса в приемной, погладила его листья и, убедившись, что никто не услышит, наклонилась к самой земле и тихо, членораздельно произнесла:

– У царя Мидаса ослиные уши.

А если бы она была малышкой-девочкой, которой воображал ее Смородина, то не пробыла бы директором музея и полугода.

В кабинете Ягужинской к заставленному книгами и документами директорскому столу был приставлен круглый лакированный столик с инкрустацией. Четыре человека (директриса восседала отдельно, на своем рабочем месте) помещались за ним легко, но вместе со Смородиной им пришлось потесниться, чем двое из них явно были недовольны.

– Обычно гости сидят на диванчике, – опустив глаза, заметила жена замминистра Жизель, стройная тридцативосьмилетняя блондинка с длинным каре. Со спины ее часто принимали за балерину.

– Платон Степанович VIP-гость. На каждой нашей выставке он главный экспонат. Он умеет доставать из заключения людей, от которых отказываются другие адвокаты.

Присутствующие посмотрели на Смородину с уважением, а вдова бандита Диана Ольховская достала из сумки и протянула ему свою визитку. Это была сорокалетняя женщина, выглядевшая старше своих лет. Она была одета роскошно, при этом ухватки делали ее похожей на бандершу, что она изо всех сил пыталась скрыть. На визитке было указано риелторское агентство «Ольховская и партнеры», однако Смородина вспомнил, что оно закрыто больше года назад. Жесткая, деловая, моментально считающая в голове. Зачем ей было тратить время в этой богадельне?

– Я могу начать. У меня доклад, – робко сказал бизнесмен Алексей. Это был ровесник Березина. Невысокий, русоволосый, тихий и скромный.

– Опять он со своим докладом! У нас клуб! – оборвала его бандерша.

У Платона Степановича возникло ощущение, что она не может спокойно сидеть на месте.

– Киса снова боссит. Киса, пис! Ты распугаешь нам всех адвокатов, у нас и так мужчина только один, – протянула одетая в подобие восточной шелковой пижамы косметолог Анна.

Смородина догадался, что эта та самая «Нюра? Нюша?», которая подружилась с Эльвирой. Она была чудесна и лучезарна. Платон Степанович отметил, что Алексей смутился. Перед миротворицей, стильной и расслабленной женщиной сорока восьми лет, лежало издание «Третьей девушки» 1991 года. На обложке у главной героини почему-то была голая грудь.

– Вот я и не хочу, чтобы мы напугали уважаемого гостя нудятиной. Тогда ты начинай, Анечка.

– Мы что, будем обсуждать книгу? – «проснулась» Жизель. Все четверо тут же сделали большие глаза, но она, хитро сверкнув очами, воспользовалась моментом. – Я приготовила стихи.

– Про любовь, которой не уберечь? У нас здесь конкретное произведение обсуждается, а не твой творческий вечер.

– Ты сама-то хоть читала этот роман? – обиделась на Диану Жизель.

– А то. Еще… – Диана осеклась и фразу «два года назад» проглотила, – деловых людей леди Агата в глаза не видела, вот что я вам скажу.

– Ну, киса, ну условность жанра же.

– В лондонском Сити таких дураков не было, чтобы все это кушать. Платон, что скажете? Можно загримироваться так, что люди примут тебя за другого человека?

Платон Степанович думал о том, что вряд ли Алексею за два года дали сказать хотя бы тридцать слов подряд. Тот подливал Ане чай, лицо у него при этом разгладилось и посветлело.

– Занимательно, – пробормотал Смородина.

– Раиса!

Первые минуты Ягужинская сидела тихо и отчасти настороженно. Она четко предупредила всех, что настоящее заседание будет позже. Жизели она повторила это два раза, так как та недавно вернулась из отпуска, а обычной ее присказкой после этого было «там был такой гид, я его чуть прям в номере не…». И Раиса Федоровна опасалась, как бы та не ляпнула про свой отпуск. Однако все шло гладко. Только во всей этой кутерьме она забыла прочитать роман «Третья девушка».

– Я обожаю Агату Кристи и со всеми отчасти согласна. Как бы я хотела сделать посвященную ей выставку! Давайте пофантазируем, работы какого художника могли бы ее украсить?

Природа мошенничества

Анна говорила, растягивая слова, и без конца улыбалась. Первое время Смородина думал, что она под веществами либо ее ударили по голове пыльным мешком, а ей понравилось.

– Человек никак не может быть виноват в том, что он попался социализированным мошенникам. Это же особый биологический вид. Они выглядят, как люди, плавают и крякают, как люди. Узнаешь их только по делам. А дела они делают только тогда, когда человек им уже доверяет.

– Значит не надо доверять!

– Жизель, ты сурова. Я хотела бы посмотреть, как у тебя это получится. – Аня посмотрела куда-то наверх и расплылась в улыбке Чеширского кота. – Это тебе нужно будет изучить как минимум медицину и слесарное дело во всех подробностях. Потом ты примешься за юриспруденцию и бухгалтерию. Ну, чтобы все сама. Чтобы не надо было никому доверять.

– А потом?

– Пора в могилку! Лешик, сними меня, как я шучу!

Осчастливленный этим предложением Алексей тут же вскинул телефон и сделал несколько кадров.

– А чем социализированные мошенники отличаются от просто мошенников?

– Ну, представь есть ложный гриб. Ты научилась отличать его от истинного. Все, ты его обходишь стороной. А если не научилась, то не знаешь, что этот гриб, который то дождевичок, то опенок, то подосиновик, каждый раз может расти в правильном месте. То есть если он прикидывается чернушкой, то ждет тебя в ельнике. А какой он на самом деле, узнаешь, только когда у тебя начинаются рези в животе. Вот я, когда начала жить в своем доме без мужа, вызывала трех разных сантехников. И как-то один мне особенно пришелся по душе. Толковый, приятный в общении. Установит что-то, потом позвонит, спросит, все ли работает. Как-то я была простужена, так он сходил в магазин купил мне фрукты. Денег не взял. Мне было очень приятно. Какой, думаю, хороший человек, хорошо ко мне относится. Ты же помнишь, какая я еще три года назад была: лысая, худая, слабая.

– Уже тогда надо было напрячься. С чего вдруг он такой хороший?

– Он видел, что я слабая. Рассказывал, что он вообще нескольким старушкам в нашем районе бесплатно помогает. Нет, я не напряглась. Помнишь, когда у меня первая онкология была? Муж отстранился, у меня денег не хватало, в квоты я не попадала. Недостающие деньги на операцию друзья собрали. А там, извини, миллион евро. Люди разные. Так вот, общались мы с сантехником пять лет, ну по мере необходимости. Краны, трубы – он все чинил. Я уже только ему звонила, чтобы ни случилось. Полностью в этом вопросе ему доверяла. И вот у меня на кухне пол вздыбился. Он приходит и говорит, что все очень сложно, строители некачественно сделали стяжку, мы с дочкой должны на месяц уехать и дать ему сто семьдесят пять тысяч. Я прошу его только косметически вздутие убрать. А он говорит, нет, тут ничего просто сделать нельзя, только в корне решать проблему. Руками машет, голова набок – мол, сочувствую, но ситуация серьезная. А я же не понимаю ничего, дом еще первый муж строил. Расстроилась. Говорю, положу проблему в голову, буду подгадывать, когда мы сможем на месяц уехать, как выделить деньги. И тут вдруг приехал мой папа. Что это, говорит, у тебя с полом? Поднялся? Ну, так я к тебе специально на целый день приеду и сделаю. Я даже пыталась с ним спорить, мол, специалист сказал, что ничего просто почистить нельзя. А потом встретила на улице своего сантехника и говорю ему «папа сказал, можно просто почистить». И прямо на лице у него читаю, что мой папа прав. Понимаешь, этот сантехник еще в детстве понял, что лаской можно больше выгадать. У него структура такая, что, если лежит человек на улице, надо же сначала кошелек у него вытащить, только потом, может быть, скорую вызвать. Зарядил бы он при первой встрече с порога про бешеные тыщи, я бы даже слушать не стала. Но подобные люди никогда не атакуют сразу.

– И к чему вся эта история? Что ты стоишь миллион евро?

– К тому, что нельзя винить себя, если с тобой это случилось. Героиня не виновата.

– В том, что дура?

– Жизелька, ну тебя никогда не обманывали? Честное слово? Изнутри-то все выглядит иначе. Я вот верю, что так можно. Знаешь, сколько у онкобольных таких случаев? И квартиры вымогают, и дорогие лекарства обещают по квоте, и исцеление. А человек в таком ужасе, и у него так мало сил сопротивляться, что он становится легкой добычей. И он, и его родственники. У одной женщины сын заболел. И ей знакомая, богатая женщина, которая узнала об этом, сказала: «Не беспокойся ты, купим мы твоему сыну лекарство. Вот у меня есть проект, практически благотворительный, специально для тебя. Ты его сделай пока». А у них семь лет общения было, безо всякого обмана. Женщина ударилась оземь, за пять месяцев сделала работу, которую можно сделать за год. И если ты думаешь, что богатой женщине незачем обманывать, то я тебе скажу, что именно эта женщина, скорее всего, потому и богата, потому что обманывает. Обещала-то она только на словах. Официально она благотворитель, у нее даже фонд есть «Меценаты Руси» или что-то в этом роде. Золотая молодежь, работала в московской мэрии, пока блат не кончился. Богатый муж. Как говорится, зачем ей грабить человека в беде. Понимаешь? На том ужине в «Кофемании» она мою знакомую и обнимала, и описывала, как хорошо им будет, и что они вместе, а вокруг враждебный мир безразличных людей. Потом написала в мессенджер, что решила еще и заплатить гонорар в сто тысяч рублей, ни словом не упомянув, что это отменяет договоренность о покупке лекарства. Как ты понимаешь, для человека с именем сто тысяч за пять месяцев высококвалифицированного труда по шесть дней в неделю – это ни о чем. Оплата ЖКХ и покупка гречки. Знакомая и бесплатно бы работала, ей же пообещали решение проблемы. А та получила работу и сказала, что не понимает, с чего женщина взяла, что она собирается покупать лекарства ее сыну – «есть же квоты для онкобольных». «Я вам все оплатила, вот сто тыщ, у меня и платежка есть». И еще попыталась присвоить авторство.

– Как можно было работать без договора?

– Так эта псевдомеценатка – адвокат. Известный, на ток-шоу защищает справедливость со слезами на глазах. Моя знакомая была ее доверительницей семь лет, и та до этого ни разу ее не обманывала. И она действительно людей защищает, если на камеру снимают, в том-то и дело. Говорю же, социализированные мошенники выглядят как люди. Если потерпевшая не была бы раздавлена тем, что на нее свалилось, конечно, разговор был бы другим и договор бы был. На нее сверху давила беда, а сбоку сбило с ног волной псевдолюбви. Понимаешь, весь мир рушится, а эта «святая» женщина протягивает руку помощи. «Меценатка» же воспользовалась ею и поскакала дальше, сокрушаясь о том, какие люди неблагодарные. Здоровых людей они обходят по дуге, им нужны травматики. Беду легче эксплуатировать.

Платон Степанович вмешался.

– Анна права. Я вам расскажу другую историю. Мать-одиночка, свое небольшое дело. Хотела развиваться, пошла на курсы, связанные с бухгалтерским учетом. Познакомилась там с женщиной, крутым финансовым директором. Они подружились. Та приезжала к ней домой, ласкала ребенка, радовалась удачам, приглашала в театр. Советы давала по ее практике бесплатно, по дружбе. А через пару лет сказала, что у нее образовалась синекура, она думала устроить на нее родственника, но знает, что подруге сейчас нужнее. Всех дел – числиться директором в одной фирме. «Ты как раз хотела изучить мир финансов. И я всегда буду рядом, если что, помогу». Вскоре, потеряв сбережения, продав жилье и переехав с ребенком в съемную квартиру, женщина была счастлива только лишь тем, что ей удалось избежать тюрьмы. Я когда слушал эту историю, у меня последние волосы на голове дыбом вставали. Умная, образованная, с жизненным опытом. Как можно было согласиться с таким предложением?

– Она ей доверяла как себе.

– Именно. Ее не в ловушку заманили, ей близкий человек помог. Здесь погладили, там выслушали… Это снаружи всем все с самого начала ясно, изнутри все чувствуется иначе. Последний атеист может верить в то, что человек, который говорит правильные вещи, не обманет. Это хорошо вы сказали – сбило с ног волной псевдолюбви…

Жизель явно скучала.

– Если мошенницы заработали, значит, они умные. А ваши героини просто неудачницы.

– Иногда, кстати, скорее наглые, чем умные. Но от этого не легче.

Шашлык

Утром позвонил Афанасий Аркадьевич и пригласил Смородину приехать.

– Есть работа для вас. Я принял решение. Но это не телефонный разговор. Мы вас шашлыком угостим.

Платон Степанович предположил, что дядя Жанны мог проверить его историю. Но бояться ему было нечего. Среди его доверителей действительно были военные, и все они относились к нему с уважением. Свернув от железнодорожной станции к поселку, он, можно сказать, пришел на запах. Аппетитный аромат смешивался с летним запахом цветов. Он подумал, что древние воскурения во славу богов, жертвоприношения со сжиганием тука животных, могли благоухать также. Генерал отчитывал невестку. Когда Смородина входил в калитку, до него донеслось:

– Да пусть она выходит замуж хоть за зулуса!

Мать Жанны, Эльвира, оказалась приятной русоволосой женщиной. По сравнению со своим портретом в юности она набрала килограммов десять. Шея предательски выдавала возраст. Она вежливо улыбнулась Смородине и ушла в дом. Затем от генерала досталось Оскару.

– Оскар, где сегодняшняя пресса? Где местная газета? Она не нужна мне после двенадцати, я должен все узнавать вовремя. Антоша говорит, что там что-то из ряда вон выходящее, а я не знаю.

– Но вы же ее никогда не читали.

– Найди газету, – медленно сказал генерал, чеканя каждое слово.

Оскар исчез. Афанасий Аркадьевич обратился к адвокату:

– Жанна грозится выйти замуж. За нереализованное ничто, вы помните. Это меня совершенно не расстраивает. Если все влюблялись бы в умных, человечество вымерло бы. Но надо четко ему показать, что, если он протянет свои подлые ручонки к нашему имуществу, – дядя схватил со стола пучок кинзы, – хрен ему! Хрен на рыло! Я по понятным причинам… брезгую. А вы, так сказать, со стороны семьи. Как вы это умеете, вкрадчиво, вежливо. Вот как в дом проникли, так и к нему войдите. Хрен тебе на рыло!

И он ударил невидимого Ромео кинзой. На самом деле в последней фразе дядя употребил другое слово, более грубое, но чуткий ум Смородины моментально заменил его.

– Не то что я работал бы… – Смородина проглотил слово «нянькой», – Цербером.

– Даже за деньги? – Дядя в изумлении поднял брови. – Женихи ее преследуют, как голодные монголы. Добыча легкая, питательная. Поэтому мне нужно, чтобы вы составили брачный договор.

– Мне нужен список объектов, которыми она владеет.

– Нет! Просто составьте. Все принадлежит ей.

– Афанасий Аркадьевич, юридические документы…

Дядя отмахнулся от него рукой. Мол, понимаю.

– Вы пока составьте в общих чертах. Она мне почитает, а потом мы впишем, что нужно. У нее там… – он поболтал рукой в воздухе, подбирая слова, – новые нейронные связи образуются. Уже полезно. Когда приступите?

В этот день инвалид-колясочник был еще больше похож на Марлона Брандо в образе крестного отца мафии. Он вообще не смотрел на адвоката, а разговаривал как будто со всем пространством сразу.

– С удовольствием приступлю с текущего момента.

– Раньше трудно было бедному охотиться на богатую. Сейчас, конечно, многое изменилось. Но Жанна не из тех, кто использует. Я был бы спокойнее, если бы она была из таких.

И Платон Степанович узнал, что за Жанной после ее возвращения в Россию ухаживал будущий режиссер, который считал, что нельзя ставить Чехова в дешевых декорациях. Потом живописец-реалист, который искал женщину, способную на жертвенное служение его таланту. И композитор, временно живущий за счет установки дверей. Он на втором свидании сказал Жанне, что все умные женщины понимают, что мужчина полигамен, и еще ему нужно «немножко веры», а также деньги на постановку рок-оперы. Дядя собирал сведения о чужой личной жизни ничуть не хуже Раисы Федоровны. О страсти он рассуждал отстраненно. Так гроссмейстер судит о чужой шахматной партии.

– И если раньше она сбегала от претендентов на ее руку, то в этот раз у нее фанаберия. Люблю, говорит, его, не могу. Болеть начала, – дядя махнул рукой, – так что пусть выходит замуж! Разведется – поумнеет.

– А что Эльвира?

– Дура. Стелется перед какими-то идиотками. Я на днях слышал, как она говорила по телефону: «Ой, а где вы? Ой, а я за вами заеду. Ой, ну что вы, я за вами все-таки заеду. Позвольте, я сейчас приеду за вами». – Когда генерал изображал манеру Эльвиры говорить, Смородина с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. – Так боялась, что ей откажут, что даже мне противно стало. Я ее терплю только ради племянницы. Но бабенки из книжного клуба в музее все-таки приехали. Пусть! Я только за то, чтобы Жанна общалась, а не лежала лицом в подушку.

Анна и Жизель согласились посетить генеральскую дачу, чтобы выгулять соломенные шляпки. Существовала только одна тема, в которой они понимали друг друга с полуслова, – фотосъемки для соцсетей. У сестер Грай в древнегреческой мифологии был один глаз на троих. Анна с Жизелью, соединяясь, были продюсером, стилистом, визажистом и половиной оператора. Шла своя волна, возникало свое кино. В длинных струящихся платьях они смотрелись, как чеховские героини. Когда в доме они сняли шляпы и расположились за большим столом на кухне, то стали похожи на сказочных Беляночку и Розочку. Аня была черноволосая с белой кожей, Жизель – загорелая блондинка. Эльвира не могла налюбоваться на своих гостей. Красивые, благополучные, понимающие.

– Эля, а зачем приходила эта странная женщина?

– Спрашивала, все ли наследники Абрамова получили свои доли.

– В смысле? Есть кто-то, кроме Жанны и Аркадича?

– Понятия не имею.

– Ну, он в принципе мог?..

– Раз в полгода. Так. На честном слове.

– Он, наверное, такой злой был поэтому.

– Не знаю я, почему он был злой, но другие дети у него вполне могли быть. И если этот ребенок признан, он может претендовать на треть наследства. А если нет, сегодня делают тесты.

– Да уж. Выбрали мы времечко родиться. Выпало на нашу долю увидеть перемены.

На кухню спустилась Жанна.

– Жаник, на тебе лица нет. Как спалось?

Жанна села за стол, почесала затылок.

– Хочу еще спать.

– Опять этот липкий кошмар? Девочки, Жанне снился фиолетовый платок с люрексом.

– Я же просила не рассказывать!

– У меня есть сомнолог-гороскопист. Я скину номер. Он это все разложит.

– Ничего мне раскладывать не надо.

Жанна достала из кармана пузырек с таблетками, достала одну и сразу проглотила.

– Жаник, и что, тебя душили этим платком?

Жанна, слегка наклонив голову, посмотрела на Анну, задавшую этот вопрос. Во-первых, она еще как следует не проснулась. А во-вторых, еще не повзрослела достаточно, чтобы понять, почему взрослые говорят столько белиберды.

– Нет. Вчера мне снилось, что я встала и его выкинула. Причем очень реалистично. Я даже думала, что не сплю!

– Такое в детстве бывает, когда кажется, что идешь в туалет. А во взрослом возрасте, если мяса слишком много съешь на ночь, – сказала Жизель, и все сочувственно покачали головами.

– А сегодня во сне я как будто держала в руках фотографию.

– А на ней?

– Не помню. Голова ватная.

Эльвира

Когда родилась Жанна, Эльвире показалось, что в мире наконец-то появился человек, которому она нужна. Абрамов считал, что с появлением ребенка в его жизни ничего не должно измениться. Поэтому вскоре Эльвира перевела Жанну в самую дальнюю от него комнату, где он не слышал ее плач. Когда выдавалось свободное время, она ложилась рядом с детской кроваткой и молча лежала. Кто бы мог подумать – у нее есть настоящий ребенок. Больше она не одна.

Эльвире больно было вспоминать родительскую семью. Если бы она не любила читать, она бы не выжила. Мать искалечила ее психику, восприятие мира и мужчин. Благополучная девочка отшатнулась бы от вечно фиолетового торговца запрещенными веществами. Но, для того чтобы выжить с сумасшедшей матерью, приходилось терпеть невыносимое, поэтому как привычную и безопасную среду мозг Эльвиры воспринимал только стресс. Шакалы чувствовали таких как она за версту, у них буквально вскипала кровь, когда она рассказывала им свою историю, рассчитывая на сочувствие. Они не рефлексировали, не оттормаживали этот импульс. Просто сжирали ее, предварительно погладив. Добрая девочка была для них скатертью-самобранкой.

«Теперь все будет иначе, – мечтала она, глядя, как сопит ее дочь. – Надо только взять себя в руки».

Афанасию Аркадьевичу было более чем легко «вытащить» ее из тюрьмы. По большому счету через год пребывания в СИЗО Эльвиру «списали», отправив умирать. Менингит, практически не работающие почки. Однако он никогда не признавался ей в этом, предпочитая, чтобы она считала себя обязанной ему жизнью. Его брат, ее гражданский муж, потратил на ее лечение деньги. Она даже какое-то время считала его своим спасителем. Да и странно было бы не считать. С самого детства ничего, кроме предательства, от мужчин она не видела. А тут ее вытащили из тюрьмы, вылечили и кормят. Она искренне не понимала, что такие, как шашлычник Абрамов, устроены иначе. Если они дали на копейку, то рассчитывают как минимум содрать с тебя кожу. Выглядят как люди, но питаются чужой болью.

Абрамов мог толкнуть ее, задеть своим надутым, как водяной матрац, телом. Но нет, такого, чтобы он зажимал ее в углу и бил, не было. «Помни, где я тебе взял», «Помни, какой ты была» – вместо шлепков по лицу он избивал ее душу. Этого никто не видел, на людях он был степенным и молчаливым. Люди смотрели на тонкую, живописную провинциалку, которая «отхватила» себе «богатого мужа», и завидовали. Любые попытки Эльвиры с кем-нибудь подружиться муж пресекал так, как будто она была его собакой. Говорил «нет», а на вопрос «почему?» не отвечал. Были даже моменты, когда Эльвира с ностальгией вспоминала СИЗО. Сокамерницам она была искренне безразлична. В последние недели они орали на нее, когда, уже не чувствуя, что делает, она ходила под себя. «Вставай! Просыпайся! Ты должна жить!» Они только хотели, чтобы в камере не воняло, больше их ничего не интересовало. Шашлычник же ни на минуту не оставлял ее в покое. «Всегда думай о том, что я сказал бы по этому поводу». «Ты будешь надевать это платье и вспоминать, что мы делали». И конечно, его любимое обещание стряхнуть пыль с ее уголовного дела, после одного намека на которое Эльвира дрожала, как холодец.

Она жалела его, считала несчастным, нелюбимым, закомплексованным. Но главное – она верила, что, если продолжит подстраиваться и хорошо себя вести, он изменится. Это верование всех деликатных и добрых женщин было самой ядовитой частью наследия ее токсичной матери. Эля так и не поняла, что такое садистическое удовольствие. Муж держал ее вовсе не для того, чтобы она мыла полы в генеральском доме, пока он лежит на диване. Хотя, конечно, и для этого тоже. Он нанял приходящую домработницу только после того, как кормящая Эльвира начала падать в обморок от перегрузок. Он понял, что, если она умрет, забота о дочке достанется ему. Эльвира была для него фабрикой по производству удовольствия от причиняемой боли. Ему нравилось ее шпынять. А она не понимала, чем именно он наслаждается, искренне считала, что он ее любит. И корила себя за то, что недостаточно благодарна.

Он выгнал ее из дома так же, как уволил домработницу, – за один день. Няня, которую он нанял для Жанны, смотрела на него с той надеждой, с которой голодный человек смотрит на богатого. И она казалась еще более покладистой, еще менее способной постоять за себя, чем Эльвира, поэтому ее он вскоре забыл.

Она задержалась в городе, надеясь, что он ее простит, но напрасно. Потом уехала в один областной центр. Сначала убиралась, потом откликнулась на объявление «Оператор на телефоне». Работодательница Юлия – блеклая женщина с ярко накрашенными на глазах черными стрелками – долго расспрашивала ее о жизни, сопереживала. Они оказались родственными душами, у той тоже была непростая судьба. Они подружились, и она взяла Эльвиру на работу. Мама Жанны стала администратором – принимала заказы и контролировала их исполнение. Торговали девочками. Первый раз в жизни Эльвира сытно ела и сладко пила без упреков по поводу того, сколько это стоит. Правда, длилось это не долго. Эльвира встретила спившегося бармена, который буквально на втором свидании сказал, что без нее он умрет. Год в СИЗО и «брошенного» ребенка он великодушно готов был простить. Эля организовала запись в ЗАГСе, накрыла стол и уплатила пошлину. Снова в ее мире появился островок стабильности. Вместе с печатью в паспорте ей как будто выдали свидетельство о том, что она полноценна. Эльвира только не поняла, почему все организовала и оплатила она, а «взял» ее замуж все равно он. Теперь у нее были семья и работа, на которой она была нужна. Она как-то сама взвалила на себя часть забот руководства. Начальница договаривалась с «крышей», а в остальное время, как правило, была занята воспитанием своего ребенка и на работе практически не появлялась. Пару девочек Эльвира выдала замуж за клиентов, одну научила подмываться, как-то всадила в кисть шариковую ручку распоясавшемуся бандиту. После этой истории, весть о которой разлетелась по целевой аудитории, Эльвиру начали считать кем-то вроде берсерка[1] и предпочитали не связываться. Она давно уже сама договаривалась с саунами, осаживала хулиганов и устраивала уставших сотрудниц на «нормальные» работы.

Клиенты были самые разные, в том числе симпатичные, обеспеченные. Бесприютных мальчиков, которым не хватало заботы и тепла, Эльвира чуяла сразу. Кого-то из них изнасиловали в детстве, над кем-то издевались, кто-то очень хотел быть нужным, но не везло. Им она рассказывала, какие ее девочки хорошие хозяйки. Один из них был не совсем покупателем. Точнее, клиенты такого рода обслуживались бесплатно, все равно в сауне девочки разводили их на выпивку, с которой получали процент. Это был мужчина сорока семи лет, с будто стекшим вниз лицом, что делало его похожим на собаку породы бассет-хаунд. От девочек Эльвира знала, что секс ему нужен чисто номинально. Она вообще скоро поняла, что секс – это такой вид деятельности, который на самом деле не нравится многим мужчинам и женщинам. По крайней мере, в том количестве, которое предписано обществом. Бассет часто приходил к ней «на точку» посидеть. Первое время он что-то рассказывал, бубня себе под нос. Потом начал просто приносить бутылку виски и молча пил, сидя сбоку от Эли. Однажды он не выдержал.

– Добрая ты баба. Слишком добрая. Нельзя так. Ты ведь наемный работник, администратор, а тебя завтра возьмут как организатора. Это восемь лет.

А потом Эльвира ушла с этой работы. Пока она лечила, утешала и ремонтировала своих девочек, она освоила азы массажа. Ее взяли в салон, и вскоре она уже зарабатывала на еду для себя и мужа. Однажды к ней пришла бывшая начальница. Со слезами на глазах она рассказала, что ничего не знала о готовящемся рейде и никогда не подставила бы Эльвиру. Она дралась бы за нее так же, как Эльвира за девочек, когда тех обижали. Еще она рассказала, что еле-еле откупилась, а сейчас отошла от дел и вышла замуж, но опять неудачно. Подшофе супруг распускает руки. Однако выглядела она респектабельно. Начала приходить постоянно. Их отношения снова стали душевными.

Теперь у бывшей узницы были уважаемая работа, капризный иждивенец и подруга, которая понимала ее, как никто другой. Эльвира полюбила свою службу. Она была счастлива от того, что не дома. Подруга разглядела в ней человеческий талант: супернавык эмпатии, умение подстраиваться под любого человека, доброту, мягкость, а также готовность сражаться за своих. Однажды Эльвира не удержалась и рассказала, что очень хотела бы встретиться с дочерью, которую к тому моменту не видела почти десять лет. Они обнялись, заплакали и начали разрабатывать план встречи с дочерью Эльвиры.

Теперь, когда у нее была мечта, она снова вернулась к чтению. Тогда входили в моду книги по саморазвитию.

Парикмахерская

Перед второй порцией шашлыка Платон Степанович вышел прогуляться в город, пообещав генералу заодно купить местную газету. Атмосфера рабочего дня вдохновляла его. Никаких толп, тихо, спокойно, солнечно. Куда же идти? Он решил положиться на удачу, прошел мимо парикмахерской эконом-класса с «сумасшедшими скидками», а в салон красоты зашел. В одном из кресел сидела дородная женщина.

– Кто вас так ужасно постриг? – сказала она ритуальную фразу всех парикмахеров, адресованную новым клиентам.

Адвокат вздохнул, и она принялась за дело.

– Хорошо у вас здесь. Я приехал в гости, но думаю переехать. Но есть проблема. Вы, например, можете прийти к клиенту домой?

– Конечно.

– У меня родственник. Он не ходячий уже. Но следит за собой. – Смородина совершил в воздухе перед собой руками жест, чтобы показать, как его выдуманный родственник за собой следит.

– Ну конечно. Со свежей стрижкой совсем другая жизнь. И самоощущение, и настроение, когда проходишь мимо зеркала. И энергетически.

– Вот энергетически – это самое главное! У моего родственника есть пунктик. Он совсем не воспринимает людей, которые не служили в армии.

– Еще один!

– А что, бывают такие клиенты?

– Клиенты бывают разные. Вы не смотрите, что у нас город небольшой. Тут при желании о нем роман писать можно. У нас живет один инвалид-колясочник… – она вздохнула, – коллега ходил его стричь. Только что в святой воде не омывался после этого, говорит, даже воздух вокруг него тяжелый. А потом опять от него человек пришел. И к другому уже подходит. Я, говорит, даю три цены, только вы с порога скажите, что во второй чеченской компании участвовали. Да, упаси вас бог, тот отвечает, кто ж в такое поверит. А вы бы видели его – это мальчик-зайчик. Безобидный совершенно. Какая война? А тот мужчина говорит, ну представьте, что это такая театральная постановка. Я вас подучу, а много он все равно спрашивать не будет, когда узнает, что вы ниже его по званию. Уважьте старика, я уже с ног сбился, разыскивая парикмахера, который в армии служил.

– И что?

– Так он, извините, чуть в милиции не оказался. Дед его с порога начал расспрашивать, уличил во лжи. Да как схватит за руку!

Дородная парикмахерша схватила Смородину за плечо, чтобы он прочувствовал, что ощутил мальчик-зайчик. Глаза у нее при этом стали большие и абсолютно круглые, как у Ягужинской, когда она узнавала сплетню.

– И давай орать, что там люди кровь проливали, а этот мошенник себе их подвиг присваивает. Грозился наряд вызвать. А мужчина такой… кажется, чем-то командовал. В нем проснулся зверь! Ох, наш зайчик еле жив остался. Ну завидуешь ты гражданским, их мирной жизни да целой психике. Завидуй молча! Теперь, если кто и заикается о походе в тот дом, каждый парикмахер нашего города отвечает: «За две квартиры – да, а если дешевле – стригите его сами». Он ведь в другой раз утащит в милицию. Что, если у него связи? Или оружие? Он-то сумасшедший, ему ничего не будет.

– Вот это да!

– Не говорите! Там такое оказалось осиное гнездо. Дочь сбросила отца с электроскутера. Но… – Тут парикмахерша осмотрелась и начала говорить на полтона ниже: – Вообще, вы знаете, что говорят люди? Что все это постановка. Да. И на самом деле ту каталочку ему купила любовница. А настоящую дочь она придушила еще раньше и сейчас живет в доме вместо нее. Милиции-то нашей дела ни до чего нет, вы же знаете.

На первой странице местной газеты администрация отчитывалась о своих подвигах, потом шли происшествия и заметки, расписание показа кинофильмов единственного кинотеатра и частные объявления. «В новом году дороги станут еще дороже», «Самая живописная смерть Подмосковья» – по заголовкам трудно было понять, работают в газете ироничные или, наоборот, только пробовавшие себя на литературном поприще журналисты. Особенно Смородину заинтересовала фотография большой торжественной лестницы советского периода. У ее подножия виднелось небольшое темное пятнышко. Речь в заметке шла про пожилую женщину с больными ногами, которая оступилась и погибла в результате падения.

Смородина не мог этого объяснить, но он всегда с первых слов понимал, рекламный это текст или нет. Интуиция? Или по стилистике он определял, что автор, хоть и прикидывался независимым обозревателем или простым потребителем, начинал писать подозрительно гладко. В заметке рассказывалось о том, как опасны советские лестницы и как правильно будет разобрать их и построить на месте парка ЖК и торговый центр. «Сколько еще бабок для этого нужно?» – вопрошал автор в финале заметки.

Среди объявлений Смородине бросилось в глаза одно, набранное большими буквами. «ОНА ОДНА ПОНИМАЕТ МЕНЯ. ВСЕ ВРЕМЯ СПАТЬ ХОЧЕТСЯ, НО ПРИТВОРЯЮСЬ БОДРОЙ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ КАК ОДИН ДЕНЬ, ДАЖЕ ВСПОМНИТЬ НЕЧЕГО. ПОМНЮ ВСЕ, ВО ВСЕХ ДЕТАЛЯХ. ВСЕ ЭТИ ГОДЫ БОЛЬ ОДНА И ТА ЖЕ. ПРОСЫПАЮСЬ, ОНА ПОЯВЛЯЕТСЯ. И НА ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ». Под ним была черно-белая фотография – женщина примерно пятидесяти лет сидела на скамейке рядом с худенькой девушкой, а к ним тянулся ребенок. Ниже была просьба тем, кто мог что-нибудь «об этом» рассказать, позвонить по указанному номеру телефона. То ли рекламодатель сам не понимал, о чем идет речь, то ли писал роман, то ли в тихом подмосковном городе зарождался новый вид мошенничества.

Вернувшись в дом с колонной, Смородина положил газету при входе, зашел в ванную помыть руки, потом отвлекся на просьбу Анны сфотографировать ее с вазами. Потом к нему подошел Оскар и передал, что генерал зовет его в библиотеку.

Адвокат стоял рядом с книжными полками, когда Афанасий Аркадьевич катил в своей коляске мимо. Смородина замер. Дядя проехал мимо и, хотя смотрел в его сторону, не остановился, ничего не сказал и вообще никак не отреагировал. С коляской он управлялся ловко.

Библиотека была чем-то вроде пещеры дракона. За нахождение в ней не расстреливали, но как-то все чувствовали, что никому, кроме хозяина дома, в ней не место. Вазочка с шоколадными трюфелями стояла на столе. Оскар следил за фигурой. Эльвира еще во времена царя Гороха исключила из рациона мучное и сахар. Жанна время от времени ела все, что не приколочено к столу, но трюфели не любила. Каждая конфетка была завернута в фольгу. Генерал взял одну, ловко развернул упаковку и отправил лакомство в рот.

– Хотите трюфель? Полностью натуральные. В моем детстве ничего похожего не было. Вкус одновременно горький и свежий, как полет в горах. Они все с разными добавками, их вручную делает одна семья. Для каждого клиента в отдельности. Вроде уловка, чтобы содрать побольше, а все равно приятно.

– С удовольствием попробую.

Платон Степанович смирился со своей пышностью еще в детстве. Он знал, что ему никогда не стать упругим и стройным блондином, даже если он, как коала, будет есть только листики. Кстати, коалы весьма пышные, хоть и едят «правильно».

– С чем вам попалось?

По ощущениям это был сырой карась.

– Кажется… что-то натуральное.

Генерал рассмеялся.

– Не любите все эти гурманские штуки? Там попадаются экспериментальные, да. Возьмите другую.

– Спасибо. Я слежу за сахаром, – дипломатично ответил адвокат.

– Я тоже. Потому они и стоят в библиотеке. Врач сюда не заходит. Если бы он их увидел, был бы бой. Он запретил и шоколад, и виски. Умеет быть жестким, уважаю. Но конфеты ем. – Он помолчал и грустно добавил: – Она справится без меня.

– Кто?

– А?

Генерал и не заметил, что сказал последнее предложение вслух.

– Кондитерская. У них раньше было мало клиентов. Я к праздникам на подарки закупал. А теперь они даже расширились. Все меняется.

Смородина поднялся на второй этаж. Ему ясно сказали, где комната Жанны, но у образа задумчивого очкарика есть свои преимущества. Он постучал в ближайшую дверь. Ответа не было. Он нажал на ручку и вошел. Это была небольшая гостевая комната. Под столом лежали гантели и в большом количестве валялись пакеты из-под чипсов. На столе стоял компьютер. У кровати располагался большой плоский телевизор и подсоединенная к нему игровая приставка. На столе аккуратно в стакане стояли ручка и фломастеры, лежали журналы Men’s Health и учебник «Лечебное дело».

Дверь открылась.

– Что вы здесь делаете?

В голосе Оскара не было агрессии.

– Ищу Жанну.

– Вам дальше, пойдемте покажу.

– Я и удивился. Больше на комнату моего сына похоже. Кстати, это хорошие чипсы?

Оскар улыбнулся.

– Так, ничего.

– Я слышал, вы учитесь?

– Готовлюсь, да, поступать.

– Что-то связанное со спортом? Вы в прекрасной форме, можно позавидовать.

– Это еще с армии. Но я не хочу в сорок лет охранять в магазине сумочки. Хочется приносить пользу. Сейчас медбратьев не хватает, нужны люди. Нормальные деньги платят.

– Вам интересно с дядей?

– Это работа. Он жесткий. Проблемы с памятью. Но за это и платят.

– А какие у вас отношения с другими членами семьи?

– Вежливые. За кого вы меня принимаете? Я не обсуждаю работодателей.

– Мудро. – Тут Смородина вспомнил, как Оскар при первой встрече указал на истеричность Жанны. – А как вы попали к Афанасию Аркадьевичу?

Оскар рассказал, что встретился с дядей случайно. Приехал в Москву, снял комнату неподалеку, потому что дешевле. Как-то на прогулке они разговорились. Дядя был недоволен своей профессиональной медсестрой – она очень много болтала, побуждала его писать мемуары, расспрашивала о сослуживцах. Поэтому он ее уволил, несмотря на ее сопротивление, слезы и даже попытку угроз. И нанял Оскара, поставив жесткое условие – молчать. Никаких разговоров по душам, вопросов не по делу и приторно-вежливых разговоров о погоде.

– Например, недавно мы гуляли втроем. Я вез коляску. Она может и сама ехать, но на улице обычно я ее вожу. Племянница шла рядом. Вдруг какая-то рыжая бабка выросла как из-под земли: «Жанна! Жанна? Ты Жанна или нет?» Та испугалась, до сих пор дрожит. Мы прошли мимо, я начал ее расспрашивать, так он мне чуть ли не увольнением пригрозил. При нем ни одного лишнего слова. Жесткая субординация.

– А когда это было?

– На выходных, кажется. В воскресенье.

– Вы не помните, как звали вашу предшественницу?

– Татьяна. Я мало с ней общался.

– Мне нужна помощница для родственника, он болеет. А тут проверенный человек. Мой родственник как раз любит общаться, судя по тому, что вы описали, она идеально подходит. Вы не могли бы найти номер ее телефона?

Оскар пообещал посмотреть.

Платон Степанович вернулся к мангалу на лужайке перед домом. Жанна сидела рядом с матерью, закутавшись в плед с этническим рисунком. Было ощущение, что ее только что бил озноб либо она две недели просидела в землянке, где смотрела на ноутбуке только фильмы ужасов. Платон Степанович подумал, что то, что он принял за театральный образ при их первой странной встрече, было для нее естественным поведением. Они с матерью были мало похожи. От Эльвиры буквально веяло спокойствием и благополучием. У нее посветлело лицо, когда она обратилась к дочери:

– Жанночка, что же ты не побеспокоишься о шашлыке для Оскара? Надо быть заботливой девочкой.

Дочь поднялась, безо всякого энтузиазма набрала в тарелку мяса, овощей и пошла в дом. Смородина, который слушал этот диалог, опять почувствовал нечто, что он никак не мог сформулировать. В Эльвире буквально пробуждалась жизнь, когда она обращалась к ребенку. Такую любовь невозможно было подделать, потому что сыграть можно мимику, но не химию. А Жанна? Она казалась безразличной.

Платон Степанович думал о том, что в последнее время трудно было определить, сколько лет человеку. Тинейджер на скутере оказывался отцом тинейджера, крупная развитая баба – школьницей. Тридцативосьмилетняя Эльвира была приятной спокойной русской женщиной. Не красавица, не яркая, однако она была гораздо симпатичнее глазастой куклы на портрете Мылова, которой как будто сунули яблоко в зад. Но было видно, что жизнь ее помотала. Особенно ее выдавала шея, из-за нее она казалась старше своих ровесниц. В конце концов, в юности она употребляла наркотики и чуть не села в тюрьму, жила с мужем-тираном, а потом много и тяжело работала, в частности мыла унитазы. В 2010-х сорокалетние женщины выглядели уже не так, как их ровесницы двадцатого века и раньше. В массе своей они разнообразно питались, реже вкалывали на фабрике или везли на себе крестьянское хозяйство. Это было первое поколение, которое выросло не голодая. Они в среднем были выше. Чувствовали себя лучше. Тратили в день в два раза меньше калорий, чем их бабушки. Стиральные машины берегли их руки. И до гормональной перестройки в сорок пять лет трудно было определить точно, сколько им лет. Но для Эльвиры XXI век очень долго не наступал.

Генерал снова укатил, сказав, что будет обедать в своей комнате. Он, как сказочный царь, все время ел так, чтобы этого никто не видел.

– Афанасий Аркадьевич держит здесь все в кулаке, – сказала Эльвира. – Запрещает менять что бы то ни было. Как в старые добрые. А еще он говорит очень громко и сам этого не замечает. Поэтому я слышала ваш разговор обо мне.

Милая девочка, которую жизнь протащила вниз лицом по гравию, сумела выжить, повзрослеть и, главное, сохранить сострадание. Было в ней что-то располагающее. Она была прекраснее, чем на портрете Мылова, хотя сам Мылов ткнул бы кистью в глаз сказавшему такое. Мыловы не умеют подсматривать красоту. Им кажется, что «идеальные» маски, которые они создают, – это красота и есть. А живое, дышащее, привлекательное – это все им непонятно и неудобно. Кажется, дочь не унаследовала обаяния матери.

– А что вы думаете о женихе Жанны Правдорубове? – спросил Смородина.

– Я думаю, она ему безразлична, ему бы только в домике пожить. Я ее рано родила. Сегодня девочки не торопятся обзаводиться семьей. Афанасий Аркадьевич вон вообще, когда узнал, сказал: «Зачем ей замуж, ей что, жить негде?» Но как я сказала, что против, сразу оказался за.

Видно было, что Эльвира старается быть милой. Смородина подумал, что это логично, в силу того что в доме она находится на птичьих правах.

– Вы отговорили ее работать?

– Что вы? Я только за. Пусть пробует себя. Жанночке стало плохо, поэтому она не смогла выйти на работу. Мы с ней не травимся лекарствами, лечимся натуральными средствами. Тело же способно к самовосстановлению. Это недавно ученые открыли.

– Она не просила вас мне позвонить?

– Нет. Странный вопрос. Она уже взрослая, может сама и устроиться на работу, и уволиться. А вот разбираться в людях ей сложно. Но кто слушает родителей в восемнадцать?

– А какие отношения у нее были с отцом?

Эльвира вздохнула. Видно было, что тема ей неприятна.

– Видите ли, я не могу об этом судить, долгое время меня здесь не было.

– Да, я слышал, что господин Абрамов не мог вас за что-то простить, сжег ваши вещи и не разрешал дочери искать вас.

– Мы пытаемся это забыть. Столько пережили обе. Но я сохранила все, что удалось унести: платьица, наши совместные фотографии. Да, он не мог простить мне измену. Я, конечно, сегодня вела бы себя иначе. Я ведь тогда была несмышленой, запуталась. Мне даже казалось, что у меня здесь были друзья – Зоя, вон там через один участок жила, Тоня, Оля. – Эльвира горько усмехнулась. – Но никто из них не приютил, не поддержал, все отвернулись. Неприятно это вспоминать. Были и люди, которые помогали, я ведь не о всех рассказываю. Например, женщина, которая взяла меня на работу без образования и без опыта, увидев, как я нуждаюсь. Очень добрая женщина, на таких мир держится. – Голос Эльвиры задрожал, а глаза заблестели. – Вы не смотрите, что я маленький человек, я на самом деле всегда людям помогала, если была такая возможность. Меня столько раз обманывали. И вот, наконец, мы зажили семьей. Знаете, как говорят, «вся семья вместе, так и душа на месте». Но недавно на шашлыках… мы сделали такой вечер, чтобы Жанночка могла показать дяде этого Правдорубкина или как его там. А потом мне было очень плохо.

– Вы устали?

– Отравилась. И почему-то только я.

– Взяли образцы еды?

– Я не хотела думать… не хотела допускать и мысли, что меня мог отравить Правдорубов. Я до последнего думала, что это я его подозреваю из-за моей материнской ревности, мне ведь очень хочется с ней набыться. Думаю, вы понимаете. Сказала о своих подозрениях Жанне, она и слушать не хочет.

– Я не могу вам не верить. Но при современных методах исследований вот так прийти в дом и отравить человека просто не умно. Или Правдорубов идиот?

Ответа не последовало. Но Эльвира вздохнула так, что Смородина понял, что на это она не надеется.

– Она влюблена, как вы думаете? Или просто хочет поступить вам назло?

– Нет, ну что вы? – Она улыбнулась. – Жанна знает, что я жизнь готова за нее отдать. Может, она и хочет независимости, я это только поощряю. Но не такой ценой. Он опасный. Я таких людей чувствую, столько пережила. В конце концов, забрал бы деньги, только бы ребенка моего не трогал. Но он ведь и ее может отравить.

– Можно написать заявление в милицию.

– И потерять дочь?

– Трудная задача.

– Есть правда вероятность… Жанна как-то видела, что наша домработница плохо промывает посуду. Может, в чашке остался токсин? У нас же все средства натуральные, без красителей и ароматизаторов. Но я не знаю, сколько же это надо оставить в чашке, чтобы отравиться. С Тосей после этого я жестко поговорила. Скажите, а есть ли способ, если они и поженятся, признать потом этот брак недействительным? Однажды она очнется, я думаю. Как-то так показать, что вот он же имел преступные помыслы.

– Нет. Если только выяснится, что она была недееспособной.

– Нет, ну что вы такое говорите! Не становитесь в один ряд с ужасными людьми, которые говорят такое! У Жанны сейчас становление характера, а люди видят в этом подвох. Честное слово. Сами, что ли, родились готовыми? Сразу умными?

– Есть же еще один жених?

– Да, ею интересуется один приятный мужчина. Он заезжал недавно, у нас еще Аня была в гостях. Но Жанночка отвергла его, сказала – некрасивый и жестокий. Она еще не понимает. Главное – обеспеченный, то есть ему, в отличие от Правдорубова, не деньги нужны.

Это Березину не нужны деньги? Да если бы луна упала на его дом, он, волоча раздавленную ногу, поспешил бы оформить ее в свою собственность. Что за странная иллюзия, что если человек богаче тебя, то его интерес бескорыстен? Откуда у него по-твоему деньги? Эльвира была довольно-таки наивна.

– Но нет, ей мил лупоглазый. Должен же быть какой-то способ уберечь ее. Закон должен защищать от мошенников.

Адвокат понял, что жизнь ее ничему не научила. Как говорится, пешеход всегда прав, но не всегда жив. Так и с мошенниками. В ряде случаев да, закон защищает. Но все-таки лучше превентивно самим.

– А когда Анна заезжала?

– В воскресенье.

– Вы давно с нею знакомы?

– Нет, в клубе познакомились. Я уверена, что Правдорубов – имя вымышленное. А эти его непонятные картины? Он даже рисовать не умеет. То ли дело Мылов.

Смородина вспомнил, что на портрете Мылова Эльвира была одета в белый с люрексом костюм с меховым воротником, у нее была осиная талия. Ее не портили ни рыбьи глаза, ни бархатный занавес, который буквально пах нафталином. Мылов нарисовал не молодую симпатичную особу, а куклу с теми атрибутами богатства, которые были распространены в среде его заказчиков.

– Вам нравится ваш портрет?

Эльвира улыбнулась.

– Очень. Я такой никогда не была.

– У вас не просят эти работы на выставки?

Эльвира содрогнулась.

– Будь моя воля, я б вообще убрала портрет Абрамова. Но Жанне нужна здоровая картина семьи, чтобы она чувствовала за своей спиной обоих родителей… Нет, не просят.

– А почему ваш гражданский супруг не уничтожил ваш портрет, если он сжег даже общие с Жанной фотографии?

– Случайность. Оба портрета дочка нашла в чулане, среди хозяйственных вещей, свернутыми в рулончик. Как живопись не осыпалась! Я думаю, это дядя сохранил. – Она улыбнулась. – Знаете, он только выглядит суровым. В детстве во время каникул Жанна просила у него фонарик, чтобы читать под одеялом, и просила папе не говорить. Он так и не сказал.

Она сделала паузу. Платон Степанович отметил, что она говорит о брате своего бывшего мужа подчеркнуто вежливо, отстраненно, как бы боясь обнаружить искреннее отношение.

– Наверняка для Правдорубова его картины – способ скрыть настоящую деятельность. А на самом деле он, например, продает наркотики! Деньги на нее он не тратит. Это очень хорошо, что вы с ним поговорите. Вы мужчина умный, выдержанный, дальновидный.

Близорукому Смородине особенно понравился последний комплимент. Он лишний раз подумал о том, что добрые люди не понимают кровопийц, мысли не допускают, что те совершенно другие и устроены иначе. И иногда, к сожалению, слишком дорого за это платят. Еще одна мысль кружилась у него в голове назойливо, как комар. Комар, кстати, тоже кружил рядом. Вечерело.

«Да ну, бред, – сказал сам себе адвокат. – Такого не может быть. В XXI веке».

Эльвира стала чуть более откровенной.

– Никому не пожелаю оказаться вот так на улице, как я пятнадцать лет назад. У меня были некоторые сложности с законом. Наверное, все на моем месте говорят, что незаслуженные. По форме – за дело. А вот по сути… Вы не представляете, как я росла. Мать на меня так смотрела, как будто у нее дома не дочь появилась, а какая-то чужая неприятная тетка, которую она по закону обязана кормить. Отец был ведомый, во всем ее поддерживал, и в презрении ко мне тоже. Как это не совпадало с тем, что предлагается думать о семье.

Если бы Эльвира только знала, как часто слышал Смородина подобные истории. Дети, которые в крестьянской общине были орудиями производства, в индустриальном обществе по инерции рассматривались как необходимость. Но условия жизни менялись, и теперь это была расходная статья. Больше нельзя было пристраивать их к труду с пяти лет. Наоборот, нужно было вкладывать в них до двадцати. Из предмета первой необходимости дети превратились в атрибут роскоши, но не все это заметили. И, конечно, те, кто, как мать Эльвиры, рожали их, веруя в странную поговорку про лужайку, которую якобы дадут каждому, очень сильно разочаровывались. Хуже всего было и то, что для экономики услуг очень важным было душевное здоровье. Детей теперь рекомендовали не бить и даже не унижать, не сгружать на них недовольство собственной жизнью. С этим, по его наблюдениям, у многих были проблемы. Если на людях родители еще сдерживались, то, что происходило за закрытыми дверьми, Эльвира описала довольно-таки точно.

– Уже потом в детдоме кормили точно так же, я даже разницу с родительской семьей не почувствовала. Оскар, ассистент дядюшки, рос без отца. Так он, извините, тряпка. Да простят меня высшие силы, что я употребляю слово «тряпка», говоря о нем. Потому что даже у тряпки есть хоть какая-то внутренняя структура. А я была… потерянной. Потом влюбилась. Он мне казался таким сильным, надежным. Я все детство мечтала, что придет вот такой мужчина и меня заберет. До сих пор помню запах его кожаной куртки. Он меня отправил продавать наркотики в ночных клубах, это был его заработок. Он же меня, как выяснилось, и сдал, чтобы самому не сесть. Я уже под следствием была и все равно его любила. Это я сейчас понимаю, что, если бы не голод, я бы в его сторону и не посмотрела. У него ж на лице было написано, что он собой представляет. Хорошо, что Жанна никогда не узнает, каково это жить, когда тебя никто не защищает. Никому этого не пожелаю. Все вокруг жили бедно, но я видела семьи, где друг друга поддерживают. Где за окнами мир, а дома – дом. Вот так можно жить. А так как я – только выживать.

Это не была дозированная искренность дипломата. Эльвира просто описывала происходившее так, как чувствовала, не стремясь специально давить на жалость. Битая жизнью, но не сломленная. Смородина думал о том, что она по современным меркам молодая женщина. Ее образованные ровесницы иногда только начинали задумываться о том, нужна ли им вообще семья. Она была такой молодой. И при этом уставшей в душе.

– Как же мне защитить Жаника?

– Ну, защитить ее на сто процентов вы не сможете, это я вам говорю как адвокат. Можете только любить, чтобы она всегда знала, что у нее есть ваша поддержка. Это я говорю как отец.

– У нее здесь совсем нет друзей. Она дичится местных. Люди завидуют достатку, тому, что она училась в Англии. Поверьте, я прекрасно знаю, была по ту сторону баррикад. Вот сидят такие бабки, и каждая думает, чем бы удивить. Они и понимают, что врут, но продолжают врать. Это никакого отношения к моей дочери не имеет. Она не могла настроить самокат так, чтобы он слишком резко для него рванул с места. У нее бывает, конечно, такое, что она вообще не помнит, что происходило…

– В смысле?

Эльвира отмахнулась.

– Что об этом говорить? Мы с ней пьем сейчас вечерний сбор от нервов. Честно говоря, иногда я беспокоюсь за ее здоровье. Это Правдорубов ее довел. Мне Ягужинская сказала, что молодые люди сейчас при помощи какого-то НЛП сводят девушек с ума. Поговорите с ней, Раечка сказала, что вы необыкновенно умный.

Пацифист

Оскар гордился тем, что родился мужчиной. Он со школы привык, что учительницы ему потакают, вил веревки из поклонниц, желавших его, по выражению матери, «охомутать». Всегда хватало женщин, которые млели просто от того, что он был рядом. Их он считал хорошими людьми, а других по возможности избегал. Он считал правильным то, что удобно и приятно ему. Странные люди изредка беспокоили его вопросами «Проверяли ли вы факты?», «Что, если другим от ваших действий плохо?» и прочей сократической дрянью. Над такими людьми он даже не смеялся. Он не верил, что они действительно задаются этими вопросами.

Оскар с детства мечтал работать мужем. С благодарностью принимать подарки, быть тем, ради которого живут и достигают успеха. В принципе, он и был таким переходящим знаменем до тех пор, пока жизнь не заставила его выйти на службу. С одной стороны, Оскар ловко выполнял поручения, но одновременно он работал так, как будто делал одолжение.

Оскар не любил других мужчин, считая, что они ему завидуют. Он считал, что дружба между мужчинами невозможна в принципе, только конкуренция, и водил хлеб-соль с женщинами. В одной анкете для таможни в графе «профессия» он написал «хороший парень».

Одна из его любовниц покупала книги про медитацию, и он из интереса полистал одну из них. Так он узнал, что он просветленный. Состояние не-ума, звенящей внутренней тишины, функциональных мыслей, каждая из которых лишь отклик на сиюминутную реальность, – все то, за чем рефлексирующие люди ездили в Индию, было у него от рождения и бесплатно. По большому счету он мог бы это даже преподавать, но у него были другие планы. Гораздо более привлекательные.

Смородине позвонила Ягужинская:

– Как там вишенки?

– Кто?

– Анечка и Жизель. Жизель считает Аню «блаженной» и «добренькой», говорит, что ее при рождении пыльным мешком по голове ударили. А Анечка считает, что характер Жизели – точный отпечаток подошвы патриархата. Обычно на вернисажах люди стараются пообщаться с большим количеством присутствующих. А эти только заметят друг друга, так сойдутся у какой-нибудь картины и спорят, фотографируясь в процессе, пока им уборщица не скажет, что пора домой.

– Необычная дружба.

– Они не подруги. Жизель даже не ходит к Ане как клиентка, а Аня лучший косметолог Москвы. Они хорошая команда. Нравятся друг другу как декорации.

– Кажется, они ушли на реку. Им здесь очень нравится, говорят, фоны хорошие.

Перед тем как уехать, Смородина хотел почитать местную газету. Он помнил, что оставил ее при входе. Но там ее уже не было. Генерал ее не брал. И был очень недоволен тем, что его оставили без прессы.

– Жаник, ты же все знаешь. Ты просто боишься принимать собственные решения. Другие люди, они не боятся. Они живут! Чувствуют жизнь. Что ты молчишь?

– Мне все это надоело.

– Вот видишь, ты уходишь от обсуждения.

Соскакиваешь.

– Мне страшно. Он меня чуть ли не шантажирует.

– Видишь, ты хотела его использовать, и сама оказалась использованной.

– Нет, он мне нравился.

– Ты говорила, что он тупой.

– Но это правда.

– Если бы он тебе нравился, он бы тебе весь нравился. И ты знаешь, что это правда. Ты надеялась его съесть. И сама оказалась использованной.

Уже ночью у себя дома, чувствуя, что уснуть не получится, Платон Степанович вышел в гостиную, сел в кресло, взял большой лист бумаги и принялся чертить. Итак, что ему было известно? Существуют генерал и его племянница, которые, возможно (хотя Березин и пяти минут не потратит просто так), владеют какой-то ценной землей. Какой? Собственник не захотел ему рассказать. Генерал максимум видит пятна, и то в движении. Однако он делает вид, что у него нет никаких проблем со зрением. Окружающие? То ли в этой семье не принято уделять друг другу внимание, то ли… В воскресенье на прогулке племянницу, если верить Оскару, окликнула какая-то женщина, основательно ее тем самым испугав. В то же воскресенье в гостях была богемная девушка Анна, лучший косметолог Москвы, которая забыла дома у совершенно неинтересной женщины Эльвиры красивые фоны. В чем мог быть ее интерес? Эльвира не особенно умна, говорит неинтересно, как будто жует мочало. А у Анны, очевидно, есть выбор. Во вторник в парке упала с лестницы пожилая дама, но, кажется, это не имеет к делу никакого отношения.

В четверг из дома два раза подряд пропадает газета, в которой сообщается о застройщиках, проводящих кампанию по ликвидации старого парка. В парикмахерской циркулирует слух, что восемнадцатилетняя племянница на самом деле прожженная преступница, на совести которой уже один труп. Сплетни не стоило принимать к рассмотрению. Когда они с Аленой поженились, она не стала менять фамилию, потому что хотела сохранить связь с профессиональными заслугами своих родителей. И однажды в библиотеке рядом с домом, где они всей семьей подкармливались современной литературой, Алена случайно услышала, что она вышла замуж за вдовца с ребенком, но к пасынку относится неплохо, «не бьет, кормит». Из храма знаний Алена направилась прямо в загс, где взяла фамилию мужа. Книгу она в тот день так и не сдала.

Все это Платон Степанович тщательно зафиксировал и уже потом, на следующем листе, начертил схему, где главная роль была отведена исчезновению газеты, потому что это было единственным фактом. Все остальное было домыслами. В конце концов, люди живут, как у них получается, а не так, как это удобно стороннему наблюдателю. Конечно, он давно не выезжал к клиентам за город, если им нужен был только брачный договор. Но в данном случае он навязался Абрамовым сам. Почему? Чутье. Он не мог этого объяснить. Он прикрыл глаза и начал барабанить пальцем по столику рядом с креслом – скок-поскок, скок-поскок. Потом он улыбнулся. Роль консильери при крестном отце семьи Абрамовых его развлекала.

Завтрак

Двенадцатилетний Порфирий читал все, что не было закрыто от него какой-нибудь непрозрачной поверхностью. Он мог отметить, что инструкция к туалетной бумаге составлена хорошо, а сопроводительные материалы к ортопедическому матрасу, напротив, нуждаются в переводе с русского на русский. Платон Степанович знал, что в неблагополучных семьях дети нередко взрослеют слишком рано. И нет, это не помогает им в дальнейшем. Тяготы и лишения только отнимают силы и время. То, что они делают сильнее, – сказки для битых. Иногда он начинал беспокоиться: вдруг на сына давит его рассеянность? Что, если он отнимает время, которое тот должен проводить в беспечности? В их первый день без матери Платон Степанович отправился готовить обед. Включил конфорку. Задумался. Через полчаса на кухню пришел голодный подросток, надел фартук, приготовил салат, разогрел суп и второе, выключил конфорку, покормил родителя. Хорошо ли это?

Чай остывал. Адвокат ковырял творог с фруктами, но думал о другом.

– Папа, ты хорошо себя чувствуешь?

– Мне кажется, что я заставляю тебя готовить.

Сын, а точнее двенадцатилетний ксерокс с Платона Степановича, посмотрел на него с удивлением.

– Нет. Я просто хочу есть. Как и ты.

Смородина-младший не был вундеркиндом, но он был от природы вдумчивым, усидчивым и рос в среде, где эти качества поощряли. Как и большинство детей, к своим врожденным качествам он относился как к естественным и искренне не понимал, как можно быть другим. Например, невнимательным. Однако он не считал отца рассеянным или, упаси бог, беспечным. Он понимал, что папа умнее всех окружающих людей.

– Вообще, ты прав. Я ведь люблю творог. Но что-то в голове шум и во всем теле слабость.

Он вспомнил, что ужин вчера готовил Порфирий. Ровно в полдень мальчик достал размораживаться капустные оладьи и котлетки, заготовленные Аленой, а вечером сказал: «Считай, ужин приготовила мама. А я разогрел».

– У тебя не болел живот после вчерашнего ужина? – спросил Платон Степанович.

– Нет.

– Наверно, мне досталась несвежая котлетка, – посетовал он. – Хотя я бы почувствовал на вкус.

– У мамы не может быть несвежей котлетки. Это противоречило бы всему накопленному мной опыту. Давай подумаем, где еще ты мог съесть что-то вредное.

– Ну, плохо-то мне сейчас.

– Яд может усваиваться с разной скоростью. В зависимости от того, где он был. И в чем. Ты вчера дома у клиента пил вино?

– Да. Бокал красного вечером, как раз перед отъездом.

– Ты мог отравиться вином. А из-за малой дозы тебе не очень плохо.

И откуда он это берет? Из воздуха ловит?

Порфирий поправил очки. Он хотел рассказать, что похожие симптомы были у него, когда он попробовал покурить – отравление, но не сильное. Однако, взвесив за и против, он решил отложить этот рассказ на пять лет.

– Папа, что ты на меня так смотришь?

Платон Степанович вспомнил распространенную отговорку «вырастешь поймешь», но вовремя оттормозил и сказал правду:

– Залюбовался.

Леди Агата

Раиса по долгу службы похаживала в театр (где жалела, что действие нельзя «пролистать») и даже в кино (где было слишком громко). С одной из подруг она ходила и в оперу, думая о том, что, во-первых, текст не слышно, а если вдруг и слышно, то хочется взять красную ручку и поправить в нем примерно все. Она была читатель. Нет, даже так – она была Читатель. Потому что, когда Раиса Федоровна сидела где-нибудь с книгой, ей больше ничего не было нужно.

Для нее было важно именно бумажное издание. Приветствуя прогресс, она начала потреблять электронные, но обнаружила, что по прочтении ничегошеньки не помнит. Читалка подходила для развлекательной литературы. Видимо, Ягужинская была старой закалки, ей важно было понимание объема книги (она могла не запомнить деталей исторического события, но помнить, что ему было уделено много времени). Бумага успокаивала. «Начитанная» книга работала, как талисман. Стоило ей открыть такую, и она переносилась в то время, когда впервые познакомилась с текстом. Даже больше – воображение «прошивало» ткань времени, и она оказывалась и там и тут одновременно.

Однажды, по совету друзей, она взяла почитать Сорокина. Текст ее увлек. Мастерство владения языком, магия рассказа ставили Сорокина вровень с Гоголем и Толстым. Только уж очень он был физиологичен. Про любовь, судьбу женщины писал так, как будто брал сердце читательницы рукой и, не заметив ни ребер, ни мышц, сжимал. Прочитав «Путь Бро», Раиса целый день «отчитывалась» документацией к межмузейной выставке. И ведь ей многое было известно про те времена, когда страной правили глупые и жестокие люди. Но Сорокин умел так рассказывать, что поднимал какие-то спящие нейроны в мозге. Все вздымалось, и с этим неудобно становилось жить. Ее любимый писатель, Виктор Пелевин, в большей степени обращался к интеллекту. Они читала его с упоением, то смеясь, то замирая от щемящей грусти. Но ей ни разу не становилось больно. А еще Пелевин был поэт, хоть и писал прозу.

Иногда ей говорили «фу, как можно такое любить». Она не понимала, как у людей, которые произносят подобное, получается считать себя воспитанными. Как если бы она помолодела на сорок пять лет и стояла у школьной доски. Там она давно не стоит, поздно оценивать ее с точки зрения параметров, которые она не выбирала. Она любила Пелевина с Сорокиным, но и выгоды конформизма ей тоже нравились. Ягужинская изготовила для всех своих книг обложки из плотной бумаг и научилась нараспев говорить: «Мой любимый писатель – Александр Сергеевич Пушкин». Последнее не было ложью, чтение Пушкина никогда ее не расстраивало. Но ведь любовь – это другое.

И вот теперь, из-за этого похожего на сказочного богатыря и его берлогу адвоката, ей придется отвлечься на роман Агаты Кристи. Этот Платон Степанович только с виду плюшевый мишка («поучающий других, как им жить» – без удовольствия добавила Ягужинская). Директриса, испытавшая на себе силу его мягкой настойчивости, знала, что он совершенно необорим. Пришел в клуб, ее личную отдушину. Принудил говорить о литературе. Планирует прибыть снова.

Перебирая пыльные томики королевы детектива, она вспомнила, как тридцать лет назад читала ее книги запоем. У леди Агаты было много неудачных, на взгляд Ягужинской, романов – любовных и занудных шпионских с шаблонными роковыми женщинами. Только в историях с мисс Марпл и Эркюлем Пуаро возникало то, что называют чудом искусства. Ведь детектив – это не описание расследования. В одном из романов убийца – семидесятилетняя бабка, которая бросает молодую женщину под колеса правильного грузовика. В другом – один из посетителей ресторана, переодевшись официантом, обслуживает свой же столик, подливая яд в бокал, и этого никто не замечает. Ладно, друзья и другие гости, они завороженно слушали ресторанную певицу. Этого не замечают официанты и сотрудники кухни, которые спокойно отпускают незнакомцу дорогостоящие блюда, за которые они материально ответственны. Филолог назвал бы это условностями жанра, но Раису занимало не то, как это назвать, а то, почему читатель согласен это терпеть. Детективы Агаты Кристи – это сказки для взрослых. В них не говорят деревья, но пожившее сердце и не растает от такого. В них торжествует справедливость, в жизни этого почти не бывает, поэтому так приятно фантазировать вместе с автором. Ее сыщики – отважные герои, которые защищают невинных и карают преступников. Пуаро – это добрый бог.

Художник Правдорубов

Жених, за которого Жанна собиралась замуж, среднепризнанный художник Правдорубов, снимал чердак в спальном районе Москвы. Приехав на место, Смородина сначала поднялся на последний этаж жилого дома, потом по хлипкой лестнице еще выше. Перед ним была черная дверь без вывески. Звонка не было. Он подергал ручку – было не заперто. Это настораживало.

Адвокат постучал. Сначала ладонью по обивке, потом он достал из портфеля ключ и постучал по металлическому каркасу двери. Тишина. Он вошел. Перед ним было небольшое помещение, выкрашенное в белый цвет. Оно выглядело светлым и даже немножечко музейно-европейским. Он увидел дверь в следующее помещение, но решил сначала осмотреться. На стенах висели разноцветные члены – только нарисованные жирными неаккуратными точками одинаковые контуры, без анатомических подробностей. Это было похоже на магазин одежды, в котором платья одного фасона представлены в разных цветах. В принципе, если бы Платона Степановича попросили представить самое банальное, что только может быть в мастерской-галерее современного художника, он подумал бы про органы репродукции и про то, что регулярно производят на прогулках собаки. Кстати, был бы он производителем корма, выпускал бы хрустики не с семгой и паровой брокколи (это приманки для людей), а со вкусом и запахом того, что так любят находить в траве и пожирать под крик хозяев питомцы. Вот было бы лакомство – за уши не оттащишь!

Итак, на стенах висели воодушевленные пенисы. Ствол каждого стремился вверх, а хранилище генофонда покоилось снизу, симметричное относительно центральной оси. Ему вспомнились слова Эльвиры о том, что эта деятельность – прикрытие другой. Он обернулся. У входной двери висел нарисованный такими же пятнами Винни-Пух на фоне оранжевых ляпов. Очень жизнерадостно смотрелись два крупных белых зуба, вероятно, они символизировали профицит кальция в организме животного. По сравнению с Правдорубовым Мылов был просто Леонардо да Винчи.

– Здравствуйте! – громко сказал Смородина. – Я адвокат Смородина, мы с вами договаривались о встрече.

Из двери в соседнее помещение вышел худощавый юноша. У него были темные глаза навыкате, возможно, сказывалась примесь восточной крови. Волосы нечесаные, футболка растянутая, обиженное выражение лица. Почему-то его сразу захотелось накормить. Смерив гостя взглядом, Правдорубов и не подумал поздороваться. Вероятно, считал себя выше утомительных социальных ритуалов. Смородина попробовал расположить к себе чердачного жителя.

– Праздник урожая? – спросил он, указывая рукой на члены.

– Это серия «Медитатор». Абрис человека в капюшоне, который сидит в позе лотоса в тот момент, когда у него открывается третий глаз.

Примерно таким тоном обращался бы римский прокуратор к бомжу из завоеванной провинции. Наверное, Правдорубов ожидал, что Смородина начнет оправдываться за непонимание современного искусства, но тот попробовал нащупать общих друзей.

– Я просто вспомнил серию «Праздник урожая» Бубосарского и Пиногриджова, с последним мы товарищи. Там тоже раскрывается тема плодородия.

Упоминание о более успешных коллегах попало прямо в цель. Правдорубов ухмыльнулся.

– Попса! Они повторяют себя, а настоящий художник должен в каждой работе быть новым. Создавать себя заново! Мы, подлинные мастера, рождаем смыслы. А они крадут, упрощают и на этом зарабатывают.

На фоне одинаковых пенисов это звучало особенно убедительно. Увидев, что гость не впечатлен, Правдорубов продолжил:

– Они якобы работают с символами современной культуры. Но как? Изображая их, то есть уплотняя фундамент лжи. А искусство должно…

– Но у вас тоже… – Смородина кивнул на Винни-Пуха.

– Это «Бобер в огне», он продается отдельно. Остальные только серией. Идемте, я покажу вам мой проект «Правда о шоу-бизнесе». Сейчас, только музыку включу.

Он скрылся за дверью, и через несколько секунд там застонала Бритни Спирс. Правдорубов распахнул дверь. У стены, на которую он жестом сориентировал Смородину, стоял телевизор. На экране порноактриса скакала на порноактере, который был виден только главной своей, рабочей частью.

Смородина понял, что пришло время для социальной лжи.

– Действительно, срыв покровов. Обнаженная суть. Как это смело! Только громковато, а я хотел с вами поговорить.

Художник указал ему на табурет и выключил шедевр.

– А вы сами пишете картины или у вас деньги есть?

– Почему вы решили, что я пишу картины? – удивился Смородина.

– У вас вид взъерошенный. Линзы в очках под цвет рубашки. Так одеваются творческие люди или те, кому скучно жить.

Смородина восхитился предложенной ему вилкой ответа.

– Нет, я не пишу картин. А вы, кстати, могли бы написать просто мужчину и женщину? В интерьере, с колонной. Ну, вот как Мылов?

– С подобным давно фотоаппарат справляется. Да простят меня боги за то, что я упомянул это полезное изобретение в контексте Мылова. Так чего вы хотели?

– Я пришел поговорить о матримониальном предложении, которое вы сделали недавно.

– Кому?

Маэстро спросил это так буднично, что Смородина понял – этот открыт для любых предложений, его возможности безграничны.

– Госпоже Абрамовой.

– И?

– Семья госпожи Абрамовой, чьим представителем я являюсь, настаивает на заключении брачного договора.

– По цифрам?

– Вы не будете иметь доступ к ее деньгам.

– Смешно. Она сделает все, что я захочу. А на их пожелания я клал свою кисть.

– Как адвокат, хочу вас предупредить, что у них есть способы оградить вас от ее имущества.

– Не будет у них никаких способов, она совершеннолетняя и вступила в наследство. Впрочем, – восточный красавец выдержал паузу, – я буду снисходителен, если они купят какую-нибудь из моих картин.

– Сколько стоит бобер?

– Три миллиона. Но все в белую, договор, обязанность предоставлять картину на выставки. Предупреждаю, что знаю все ваши штучки, все ваши бессмысленные задушевные разговоры. Если вы пойдете на меня, я поведу себя иначе. У нее будет такая ломка, что она перепишет на меня все, что у нее есть.

Платон Степанович был хороший мальчик, он никогда не расстраивал своих родителей. Но все же, погружаясь, по делам доверителей, в клоаки современной жизни, он был хорошо знаком с тем запахом, который стоял в мастерской. Он понимал, по какой химической причине Правдорубов чувствовал себя бессмертным. Так вот почему госпожа Абрамова падала в обморок, а в свободное время спала.

– Рублей же, да, три миллиона?

Художник кивнул. Ухмылка у него на лице была кривая и грустная.

– Принято. Я донесу ваше щедрое предложение до противоположной стороны. – Смородина встал. Он заметил полочки на стене. На них двумя рядами стояли стеклянные банки с содержимым неопределимого цвета.

– А это?

– Оммаж[2] Пелевину. Прокисшее медвежье дерьмо.

– Сколько?

– Не продается. Любимый писатель – это святое.

Внизу при выходе из подъезда Смородина заметил валявшуюся на полу афишу. «Правдорубов – первый гений, посвятивший искусству самое дорогое, что у него есть. Он пишет им картины и не только».

Путь художника

Правдорубов не то чтобы хотел стать художником. Он пробовал себя и в других профессиях, но у него не получалось. Если была бы возможность, он бы навечно оставался ребенком и играл во дворе своего детства. Но такой возможности не было. В художественную школу его отвели родители. Кружки и секции – неплохая замена крестьянского поля. То есть где-то в мире дети, конечно, по-прежнему работают с пяти лет, но это уже не массовое явление. И кстати, некоторые родители испытывают по этому поводу скорбь.

Его папа с мамой просто не предохранялись, а потом двадцать лет перебрасывали его друг другу, как горячую картофелину. Папа хотел прописаться в маминой квартире, мама хотела замуж – вот и все чудо с аистом. Не то чтобы Правдорубова это смущало. Раздражала ложь, которой это было окружено. Задумываться о жизни он начал на третьем курсе художественного вуза, бросив который попал бы в армию, где времени на рефлексию у него бы уже не было.

Ректором вуза был успешный светский художник, который делал безыскусные картинки, но продавал их в правильном месте. Ректор писал на десятиметровых полотнах плакаты, которые были недостаточно ярки и лаконичны для плаката и одновременно слишком бедны в отношении выразительных средств, если рассматривать их как живопись. Их содержанием был тотальный крах страны с шествием святых посредине. Одновременно ректор писал портреты чиновников, которые, по всей видимости, таким образом чувствовали себя причисленными к лику праведников. Содержа выводок голодных журналистов, он забрасывал критиков обвинениями в зависти и в том, что они забыли традицию. Это было особенно забавно в свете того, что найти среди настоящих художников прошлого аналоги открыточному китчу с шаблонными персонажами, который производил ректор, было просто невозможно. Если сравнивать его с настоящими художниками, он был такой один. Но если поставить его в ряд с лубком, становилось видно, что он мало старается. Собственно, имя художника дала ему близость к большим деньгам, без которой он раскрашивал бы в лавке пасхальные яйца. Понимал ли он это, останется тайной. Вуз он использовал, чтобы отыгрываться на студентах и преподавателях. Занялся бы он организацией вуза, если бы это не давало возможность унижать людей, – большой вопрос. В пределах здания он был богом. Все, что он исполнял в высоких кабинетах, здесь исполняли ему в лучшей форме и с энтузиазмом. Преподаватель, который позволил себе несколько фраз в интонации неформального общения, просто не пришел на следующую пару. Речь не о критике живописи и ни в коем случае не о другой мировоззренческой позиции. Он просто не упал перед ректором ниц, как перед египетским фараоном. Это покарали, чтобы пример не стал заразительным.

Практика живописи отличалась от того, что говорилось в биографиях художников, примерно так же, как суетливые телодвижения от того феерического секса, о котором рассказывали по телевизору. Постоянно нужно было очень много денег. На все. Никого не интересовал твой талант. Всех интересовало только, есть ли у тебя деньги.

Когда одетый с иголочки ректор доставал невидимый хлыст, а студенты прикрывали лапками органы репродукции, речь чаще всего шла о великой России и подлинном искусстве. На обе темы ректор, доводя себя до крайней степени возбуждения, мог негодовать часами. Скоро Правдорубов заметил, что говорит он каждый раз одно и то же. И дело было не в том, что это было ханжеством. О том, что нравственные качества ректора отличаются от декларируемых, знали все. Ханжество вообще оказалось удобной социальной стратегией – «делай, что хочешь, но так, чтобы никто не видел». Дело было в том, что было совершенно непонятно, что же такое настоящее искусство и как нам все-таки спасти Россию.

Правдорубов вспоминал об этом с усмешкой, но на самом деле, так как ему было, где жить и что есть, всю студенческую жизнь он искренне задавался этими вопросами. Цинизм пришел к нему позже, вместе со счетами за аренду мастерской.

Точно так же, как остальные, принимая позу покорности, Правдорубов задавался вопросом, почему ему было так противно. Ведь субординация была условием социальной жизни. Она была и в садике, и в школе, и на работе. Но в том-то и дело, что ради общения или просвещения студентов ректор не находил бы свободного времени в своем графике. Именно чувства, которые подавляли в себе слушатели, были его амброзией. Он приезжал в вуз не для того, чтобы рассказать о своем опыте и, упаси господи, не для того, чтобы научить других быть такими же успешными, как он. Он раскидывал какие-то заказы между профессорами, но зорко следил, чтобы они не получали много. Они должны были конкурировать между собой за его милость и друг друга ненавидеть. Студенты же и вовсе не были людьми. Ректор любил разделять курс на группы и унижать одну перед другой. Вольнослушателей перед студентами, тех, кто читает, перед теми, кто не успел схватить книгу перед тем, как он вошел, он обожал стыдить. Однако никто еще не стал умнее или работоспособней от того, что его унизили. Происходящее было совершенно бесполезно, даже энергорастратно, поэтому было так тошно. Из некоторых студентов выходил толк, который вуз, естественно, пытался полностью приписать себе. Но толк, скорее, выходил вопреки. То есть отчасти и благодаря, если речь идет об академических знаниях, которые давали лекторы, но и вопреки тоже. Это было очевидно, но люди делали вид, что не понимают, о чем идет речь.

Сам ректор навязывался потенциальным клиентам, лизал все, до чего успевал дотянуться, дружил ради выгоды, торговал тем, что с большой натяжкой можно было назвать его убеждениями, но студентам говорил, что они должны беззаветно служить искусству и воспитывать зрителя. Чего они, конечно же, не могут, и не только потому, что они не Леонардо, а в большей степени из-за лени и малодушия. Не нужно было высшего психологического образования, чтобы определить наличие у ректора психопатических черт характера. Иногда людей ругают за отсутствие совести, но такие люди, как ректор, от рождения щедро одарены природой – у них ее нет. Корить их за это все равно, что корить Квазимодо за то, что он не уродился высоким плечистым красавцем.

На самом деле, аудитории покупателей живописи были очень разными. В одной из них очень хорошо продавался пафос. Чем глупее человек, чем хуже у него образование, чем более паразитический у него образ жизни, тем легче продать ему именно это. Учить студентов, что они должны воспитывать аудиторию покупателей, было со стороны ректора не только ложью, но и чистым вредительством. Как если бы он выводил их на перекресток жизни и сознательно махал рукой в сторону болота.

Реальность была такова, что, заработав деньги, человек мог при желании и наличии удачи кому-нибудь немного помочь. Ректор призывал студентов: «Бросайте камни в бистро! Пусть открывают закусочные!» Здесь даже лишним будет вспомнить, что говорил он это, стряхивая пепел от безакцизного «Мальборо» с костюма от Пьера Кардена. Его фантазия о спасенной России не была продуманной, детализированной. Он не был ни политиком, ни мыслителем. По большому счету он призывал к погромам только для того, чтобы тут же укорить студентов за то, что они их не начинают. Если во время приступов антисемитизма он понимал, что перед ним стоит еврей, то милостиво прощал его за это.

С подлинным искусством было еще сложнее. Подлинными были старые мастера, но не все, а только отобранные. Почему? Они выражали свое время. Есть ли они сейчас? Нет. Начиная с импрессионистов, «в живописи начались чудачества», и искусство стало немножечко ненастоящим. Какими же должны были стать студенты? Такими, как старые мастера. Подражать им, но не копировать. Могли ли студенты выражать дух своего времени? Нет, потому что их время было бездуховным. Они должны были выражать вечные ценности, созданные старыми мастерами, которые выражали свое время.

Русские народные сказки, в которых предлагается пойти туда не знаю куда, чтобы добыть «то не знаю что», куда реалистичнее, чем кажутся. Великолепный способ отделаться от конкурента. Только к тому моменту, когда ты это понимаешь, уже пора умирать.

Визитные карточки

Когда на заседании книжного клуба Жизель третий раз задела Смородину под столом ногой, он подумал, что вряд ли эта элегантная женщина так неуклюжа. Потом она заинтересовалась его рубашкой, потрогала манжету и как бы невзначай погладила его ладонь. Диана в это время с жаром объясняла, как именно преступник должен был обмануть и обокрасть всех «безо всяких убийств». И все это Жизель делала быстро, невзначай.

Аня говорила:

– Мне кажется, главное в романах Кристи – это искреннее удивление в конце. Всю книгу читателя дразнят, но всегда неожиданно преступление раскрывается. Думаешь, это он, а это она! За это изумление читатель и платит. Сто лет уже.

– Анечка, ты никогда не делала бизнес. Я тебе говорю, что глупо преступление придумано, не продумано вообще. Я бы то же самое организовала иначе, и ты тоже. И не надо так смотреть! Ты во время процедур чище гестапо все выведываешь. И ты очень хорошо притворяешься, я видела ваши фотки с новогодней вечеринки.

Жизель наклонилась к Смородине.

– Дайте мне свою карточку. Муж совсем меня не понимает, а мне так нужна… консультация.

Ольховская громыхала.

– Лешик, вот скажи ей, что так убивать нерентабельно. Что ты как не мужик! А еще к Сладковскому на консультацию ходил.

– Я попросил бы. Я рассказал, чтобы интересно было, а не для того, чтобы меня попрекали.

Смородина вмешался:

– Я хотел бы с любезного разрешения Раисы Федоровны предложить вам всем мои карточки.

Поэтическое кафе

Жизель назначила ему встречу в кафе в центре, вздохнув, что ей «было бы трудно ехать куда-то далеко от дома, тем более что муж уехал на рыбалку». Платон Степанович даже почесал затылок. Он умел и договариваться, и ставить хамов на место. Но флирт ему был совершенно непонятен и не интересен, он даже в романах такие места просматривал по диагонали. В любом случае об измене не могло быть и речи. Он любил только свою жену.

Но все равно перед выходом из офиса он лишний раз посмотрел в зеркало. Ну, если корпулентные, похожие на филинов лысеющие очкарики в ее вкусе, он только легче получит нужную ему информацию. Может, ей нравится, когда из-за толстых стекол на нее зорко смотрят маленькие глаза.

Жизель ждала за столиком. Ее лицо украшали крупные солнцезащитные очки. Смородина огляделся и понял, что она выбрала такое место, чтобы все время видеть себя в зеркало.

– Восхищаюсь Дианой. Подкатывает ко всем подряд, совсем не боится отказов.

Она немного покрутилась, как бы устраиваясь поудобнее. Ее длинные белые волосы впитывали свет. Она была кинематографически хороша, европейская дневная красавица.

– У нее одна песня, как она работала в правительстве Москвы, когда там квартиры дарили этажами. Но потом ее влиятельный дедушка помер, и нашу хабалку попросили на выход, нежно ускорив движение тела толчком ногой под зад. Лешик ее отшил, она злится. А он просто робкий, боится проявить интерес к самой красивой женщине в клубе. – Затем она резко сменила тему: – Как вы думаете, когда будет знаменита настоящая аристократия?

У Смородины была чуждая Жизели привычка думать, прежде чем ответить, поэтому, поправив очки, он настроился на рассказ о том, как потомки рэкетиров превращаются в слой, который укрощает других одним только высокомерием, делегируя ношение оружия охране. И что восхищаются окружающие не столько колоннами и бархатом, сколько привилегиями…

– Я сразу поняла, что вы особенный. Эта смешная женщина не дала мне прочесть мои новые произведения. Но вы сможете оценить. Вы один.

Не дав ему опомниться, она достала голубую брошюру, на обложке которой Смородина заметил ее графический портрет. И начала декламировать.

Смородина честно сосредотачивался в начале каждого стихотворения, но их единственным содержанием было то, что автор умеет в рифму. Лучше бы они были смешными или вульгарными. То, что Жизель, сидя в помещении, читала в темных очках, усиливало сюрреалистичность происходящего. Наконец она сделала паузу и, наверное, перевела взгляд на него.

– Жизель, вы говорили, что вам нужна консультация.

– Именно. Понятны ли мои стихи адвокатам? Вы же пришли в книжный клуб, вам интересна великая литература.

– Кстати, о литературе. Я так рад был встретить вас у Абрамовых. Почти Абрамцево, вы не находите? Есть сказочный дух в этих высоких зеленых деревьях.

Жизель смотрела на него, не понимая, почему он отказывается хвалить ее стихи. Но Смородина держал ритм речи, исключая возможность продолжения чтения.

– Местные газеты – это ведь малоизученный культурологами пласт. А сколько там всего! Вы не помните, чтобы в субботу кто-то читал местную газету? Такую черно-белую, – адвокат нарисовал формат издания руками в воздухе. Если бы за ними кто-то наблюдал, то решил бы, что это Алан Чумак гипнотизирует слепую. – Всего четыре полосы.

– Я заметила только, что домработница совала в рот клубнику прямо из вазочки на столе. Думала, никто не видит, торопилась. Еще девочка эта несчастная устроила истерику. Мы фотографировались, она попала в кадр, так она требовала, чтобы мы удалили фотографии. Представляете? Конечно, с такой челюстью разовьется дисморфофобия[3]. Но надо как-то с этим жить. Может быть, носить капор… Бывают такие, с кружевными завязками. Ну или быть умной. Она была такая сонная, а потом носилась как ужаленная. Знаете, я ее увидела в прихожей, она совала в сумку идиотский дешевый шарф, такой с люрексом. Я говорю: «Это тот шарф, который тебе во сне пришел?» К нам же во сне приходят знаки, вы знаете? А она зыркнула на меня и такая: «Ваши стихи дерьмо!» Представляете? Тяжело же ей придется в жизни. Нельзя же говорить людям правду.

Анна

Запись у Анны была полная, она с трудом воткнула любопытного адвоката в неудобное ему раннее время. Под салон была переоборудована просторная квартира на первом этаже жилого дома.

– Это ради жены. Сделайте что-нибудь такое, чтобы я поразил ее посвежевшим лицом, когда она вернется… А вы давно ходите в клуб?

– Да. Раечка моя клиентка. И Диша.

– А Алексей?

– Тоже приезжает.

Кажется, она считала Алексея чем-то вроде мебели. Внезапно в Смородине проснулась сваха, но он вовремя вспомнил, что лежит на ее кушетке не в качестве почетного гостя.

– Я слышал, что вы будете за меня голосовать.

Она сидела сзади и очень приятно водила руками по его лицу. Видеть ее он не мог, но почувствовал, что она улыбнулась.

– Без шансов. Ольховская уже наложила вето. Только я вам этого не говорила. А вы ботокс в межбровку не хотите вколоть?

Смородина почувствовал, что сейчас улетит. Мерные массажные движения ее пальцев как будто достигали его мозга и расслабляли его. Поэтому он перевел тему разговора на обсуждение участников заседания. Все они ожидаемо оказались очень хорошими людьми. То ли Анна действительно была блаженной, как считала Жизель, то ли это была маска. Однако вскоре думать стало лень.

– А Эльвиру возьмут в клуб?

– Элечка милая, но у нас народ консервативный. Мы в эти выходные опять к ней поедем. Есть идея сделать фотосессию в духе романов Агаты Кристи.

– Наверное, ваша идея? Вы такая креативная.

– Нет, Элечкина.

– Она любит фотографироваться?

Волшебные пальчики так и замерли у него на лице.

– А кто не любит?

– Жанна вроде.

– Она молодая еще – девочка, не понимает. Комплексует из-за челюсти. Вы бы знали, какие это глупости все – расстройства из-за внешности, возраста. Очень быстро все когда-нибудь закончится. И внезапно. Надо успеть. Эля понимает. Вы ведь знаете, сколько она пережила? Так скитаться не дай бог никому. А тиран этот домашний, с жирными пальцами? У него, я так понимаю, были и другие дети.

– Да? Я не знал. Расскажите!

– Мы пили чай на лужайке перед домом. Видим женщина, такая по-европейски одетая, разглядывает дом. Я даже подумала, может, она архитектор.

Может, это безобразие с белой колонной, похожей на вставной зуб, какой-то новый стиль? Она увидела нас, позвонила в калитку. Из дома вышел мальчик, этот ассистент с тремя извилинами и телом греческого бога. Как его?

– Оскар.

– Оскар! Точно. – Анна снова стала говорить, растягивая слова, видимо, когда она думала, то говорила медленнее. – Он на статуэтку похож. Может, это псевдоним? Ему больше пошло бы имя Толя. Толя из Ельца.

– Это женщина-архитектор так сказала?

– Нет. Вы перебиваете, я так все забуду. Вы вообще сейчас поменьше говорите, я наношу масочку. Оскар подошел к калитке, позвал Элечку. Она вообще его на дух не выносит. Говорит, дармоед с фанабериями. Они поговорили с этой женщиной, я видела только, что оба отрицательно мотали головами. Когда мы подошли, она показывала какую-то черно-белую фотографию, а Элечка объясняла, что, да, на ней няня, ради которой ее Абрамов и выгнал. Потом Эля сказала, что та спрашивала, все ли наследники Абрамова объявились. Ботулотоксин я бы вам таки вколола. Морщины уйдут, лоб разгладится. Еще скулы можно вам поднять, носогубку заполнить. Или сразу круговую подтяжку. Не дергайтесь!

Посетив дом с колонной в субботу, Смородина осмотрел даже место сбора мусора, старых газет там не было. Он спросил у Жанны, она сказала, что газеты ее вообще не интересуют. В доме ждали какого-то Антошу, Эльвира – с явным воодушевлением, по всей видимости, это был человек, который отвлекал на себя вечное раздражение генерала по ее поводу.

– Наконец-то я увижу знаменитого Антошу. Кажется, генерал относится к нему тепло.

– Это, – Эльвира сделала паузу, – парикмахер.

Смородина первый раз в жизни видел, чтобы о парикмахере говорили с таким придыханием.

– Местный?

– О! Местный! Знали бы вы, как мы намучились с местными. Афанасию Аркадьевичу они все не подходили, выправка не та. Дядюшка ведь убежден, что каждый мужчина должен быть способен во сне собрать автомат Калашникова. Ходить строем, потерять ухо или глаз. И вдруг выяснилось, что в нашу деревню на лето приехал знаменитый стилист Антон Додон.

– Тот самый? Который «звезда в восхищении»?

– Да. Снял дом с курями, пьет по утрам свежие яйца и готовится к серии сольных концертов.

Смородина поправил очки, которые от изумления чуть не съехали с носа.

– Не знал, что он поет. Хотя сейчас, как в эпоху Возрождения, смело можно быть дилетантом одновременно в нескольких областях.

– Так вот он служил в армии. Для дяди это принципиально.

– Подождите. Это, наверное, однофамилец того Додона?

– Нет, тот самый Додон с пушистыми ресницами, гигантскими губами и в сумасшедших нарядах уволился из армии в звании старшего сержанта. И вы представляете, Жанна договорилась с ним, чтобы он стриг нашего дядю! Невероятная удача!

Каково же было изумление адвоката, когда он увидел, что это был тот самый херувим в пижаме, которого они с Викторией Олеговной встретили в первый день, когда приехали в Подмосковье. Без косметики Додона было не узнать. Наверное, поэтому он и красился для выступлений.

– Товарищ генерал, здравия желаю!

И старший сержант вытянулся по струнке, соединив обутые в кроссовки пятки вместе. Стук не раздался, но все это настолько диссонировало с привычным телезрителю образом шоумена, что Смородина даже не нашел, что пошутить про себя по этому поводу.

– Антоша, хе-хе! Вольно, вольно… В кабинет!

И, круто развернувшись на своем кресле, генерал поехал в библиотеку. Было ощущение, что они собираются конструировать там атомную бомбу или как минимум кидаться из окон резиновыми шариками с водой. Такая смесь удовольствия и совершенно детского энтузиазма была написана у генерала на лице.

Смородина сам изумился своей реакции – звезд он видел много. Звезды были такими же людьми, более того, с порога просили как минимум скидки, а вообще считали, что их должны обслуживать бесплатно. Знаменитый стилист же вел себя естественно и лучился от удовольствия. Дом с колонной был какой-то аномальной зоной.

Додон был щуплый, невысокий мужчина, с мелированными светлыми волосами и цветком вместо губ. По всей видимости, он умел выключать свое отрицательное обаяние, как лампочку в подъезде. Мог выглядеть безумно и странно, а мог и совершенно обыденно. Он был одет в привычную для деревни немнущуюся свободную одежду. Со спины Смородина принял бы его за подростка – прямая спина, выправка, осанка здорового крепкого человека отлично маскировали неюный возраст звезды. Однако по рассказам генерала Смородина представлял себе «молодца Антошу», похитителя женских сердец, совсем другим.

Смородина так и беседовал с ним, глядя на его огромные губы, что явно раздражало звезду.

– Хотите поехать вместе со мной в музей?

– Мое появление на мероприятии стоит десять тысяч евро. Это так, за улыбку.

– Понимаю. Нет, я предложил просто зайти.

Додон общался с ним высокомерно. Он не был со Смородиной таким, каким был с генералом. Но Платон Степанович не привык пасовать. Он подумал, что Антон привык к тому, что серьезные люди относятся к нему несколько снисходительно, полагая, что он должен принимать это как закономерное отношение, ведь «настоящий мужчина» не станет увеличивать губы. Генерал же явно не смотрит на манерного парикмахера снизу вверх, напротив, он им восхищается. Интересно, что же нашел этот знаменитый и искушенный мужчина в обществе инвалида? Как смогла Жанна его уговорить оказывать ему услуги?

Жанна вспоминает

Платон Степанович поднялся на второй этаж в комнату Жанны. Он постучал, прежде чем войти, но она не отреагировала. Тогда Смородина аккуратно заглянул.

– Жанна, вы меня слышите?

Она сидела на кровати, одетая в пижаму и замотанная сверху в халат. Смотрела в стену. Девушка повернулась к нему и с трудом сфокусировала взгляд. Жанна выглядела насупленной и недружелюбной. Но что ж, теперь она была его доверительницей, а доверителей выбирают не за красоту манер.

– Я хотел поговорить про Правдорубова.

– Я хочу все начать с чистого листа. Обо всем этом забыть, чтобы всего этого не было.

– Семейной истории? Такой, как у вашей семьи?

Жанна покачала головой.

– Отец был тяжелый человек. Постоянно приговаривал «вот от тебя мать и ушла». А мне она каждый день снилась. Я рада, что он умер… Я плохой человек?

– Нет. Плохим делают не чувства, а поступки.

– Я боялась, что когда-нибудь не сдержусь… Что, если у меня семейная жизнь будет такая же, как у мамы? Мне кажется, я несу с собой эту несчастливую судьбу.

Смородина знал, что человеком правит привычка. Что мозг ищет привычные состояния, а если не находит, воспроизводит сам. Поэтому рекомендуют избегать плохих компаний, состояния заразны. Где-то существовал источник, который облучал восемнадцатилетнюю девушку этими больными мыслями. Или это отец так ее зазомбировал?

– Жанна, если бы все было предопределено, мы, адвокаты, были бы не нужны. Милиция приходила бы по расписанию и собирала преступников, как зрелые ягоды гребнем. А если бы люди не менялись, а вели бы себя как их родители, мы до сих пор добывали бы огонь трением.

Жанна улыбнулась.

– Вы никогда не выходите из себя?

Смородина пожал плечами.

– Я бы побегал с криками «мы все умрем», если бы мне кто-то гарантировал, что это хоть кому-нибудь поможет.

– Хочу быть как вы… Вы не считаете меня сумасшедшей?

– Я вижу, что вам тяжело. Вас что-то гнетет.

– Просто надо собраться. Я в последнее время… со мной такого никогда не было. Мама говорит: «Я тебя просила это сделать», «Ты же собиралась то-то и то-то». А я не помню! Иногда на кухню выхожу и стою как дура, пытаясь вспомнить, зачем я туда пришла. Целые дни забываю иногда… Вы что-то хотели спросить?

– Расскажите, как вы с мамой нашли общий язык после такого большого перерыва в общении.

– Сначала пришло письмо, или она позвонила…

Что-то резанула адвокатское ухо в этом предложении. Жанна странно произнесла слово «пришло», с явной заминкой.

– Пришло?

– Да, его принесли.

– Кто?

– Близкая подруга мамы Юля, они когда-то работали вместе. Она с оказией была в Москве, сказала, что дело деликатное, и она должна передать его лично. Они волновались за мою реакцию, думали, отец восстановил меня против нее. И волновались не зря.

– Ее вы помните?

Жанна пожала плечами.

– Худая… Высокая. Еще хотела с дядей поговорить.

– Значит, не все вы забываете. – Смородина улыбнулся, и Жанна тоже. – Вы легко пустили в дом чужого человека?

– Она не казалась опасной.

Адвокат мысленно вздохнул. В том-то и дело, что не все опасные производят впечатления опасных. Яблочко недалеко упало от яблони, Жанна была уверена, что защита «должна быть».

– Она передала дяде «привет от Эльвиры» и спросила, можно ли ей приехать. Они буквально несколькими фразами обменялись. А мне письмо передала и спросила. Там был телефон… Я через некоторое время позвонила. И мама приехала. Плакала, вспоминала нашу жизнь, мы перебирали наши совместные фотографии, мои вещи, которые она хранила. Я была счастлива, дядя нет. Господи, что со мной не так? Я не могу доверять и не умею любить. Она сняла в городе комнату. Я, говорит, пойму, если ты не захочешь меня видеть. Да как не захочу, когда я одна во всем виновата? Я так ждала, когда я наконец стану взрослой. Господи, я мечтала втереть свой паспорт в его жирное лицо! Но теперь мне плохо каждый раз, когда я ухожу из дома.

– Жанна, послушайте меня, пожалуйста, внимательно. Вы употребляете какие-нибудь сильнодействующие вещества? Для творчества или для удовольствия?

Она разочарованно посмотрела на него. Взгляд у нее при этом прояснился.

– Дурь у меня своя. Автономное производство внутри организма.

Она была раздосадована тем, в какое русло перевел разговор адвокат.

– С психикой у вас все в порядке. Дрянь – это жизнь и то, что она делает с психикой. А не психика. Вы с Правдорубовым никогда ничего не курили?

– Что значит никогда? Мне восемнадцать лет вообще-то.

– Ваша правда. Вы хотите именно выйти за него замуж? Сейчас можно просто встречаться.

– Он говорит, так удобнее.

– Да, законный брак действительно имеет преимущества. Если его посадят в тюрьму, вы сможете носить передачки.

– Я же должна хотеть замуж? У меня начнется новая жизнь.

– Нужно, чтобы вы заключили брачный договор.

– Он говорит, с ним ощущения не те.

– В том и дело. Если бы богатым женихом был он…

– Что вы все помешались на деньгах!

Она закатила глаза и вздохнула. Смородина понял, что его авторитет временно упал ниже уровня плинтуса. Жанна никогда не голодала и, естественно, считала, что деньги «просто всегда есть». Она не могла себе представить, что такое «нет денег», «до зарезу нужны деньги». Ей казалось, что другие тоже живут и чувствуют примерно так же. Разве станет человек врать и тратить время без удовольствия ради каких-то там средств? Лучше было сменить тему.

– Я спрашивал вас про вчерашний выпуск местной газеты…

– Да что вы привязались? Нет его! Забудьте. Оставьте меня… пожалуйста.

Просто стать богом

Смородина заглянул в каморку, предназначенную для моющих веществ и пребывания приходящей домработницы Тоси. В углу ворохом лежали большие листы ватмана и вырезки из глянцевых журналов. Он порылся в вырезках – на них были машины, дома, красивые платья и фотография Оскара. Смородине это напомнило недавние школьные задания его сына – аппликации на тему. Рядом лежала книга Елены Сырниковой «Мечты сбываются! Составляем карту желаний», буквально распухшая от того, что ее читали.

С организатором «сверхжеланного марафона» Сырниковой Платон Степанович сталкивался однажды. Он знал, что у нее был богатый папа, что она вышла замуж по любви, за бизнесмена со связями в IT-сфере. Но почему-то на своих выступлениях Елена не говорила «мой муж вложил в меня на старте десятки миллионов рублей. И он знал, кому их отнести, это был не пузатый продюсер, который украдет половину и вложит остальное в наружную рекламу, которая через месяц облетит, как листва. Они раскрутили меня в интернете». Нет, она говорила так, как будто стала популярной, потому что захотела правильно. В ответ на слухи, что ее супруг просто отмывает чьи-то деньги, Сырникова зажимала уши руками и пищала: «Бла-бла-бла! Я ребенок!» В последнем интервью, которое видел Смородина, подставная актриса вышла к ней ночью из леса с букетом цветов и благодарностью за исцеление от рака. Смородина точно знал, что в команде таргетологов, маркетологов, пиарщиков, smm-специалистов и аналитиков, то, что Сырникова не привлечет такой явной постановкой ни одного нового клиента. И это понимали примерно все.

В принципе ничего удивительного в этом не было, людям с древности обещали исцеления и помощь ангелов. Смородина отмечал другое. Сырникова была частью тренда на совершенно новых героинь. Ее можно было сравнить с шоуменшей Ольгой Тузовой, скрип связок которой не мог замаскировать ни один фильтр. Или с главной героиней бестселлера «Пятьдесят оттенков сероватого», который из любопытства прочитала его жена.

– Знаешь, Тоша, эта графомания такая серая, что в каком-то смысле эталонная. И все время подчеркивается, что героиня неумная, некрасивая, неловкая, вообще никакая. А миллиардер с телом греческого бога посвящает все свое время ей.

Раньше героини должны были быть особенными. Это были девушки из хороших семей, пусть и попавшие в трудные обстоятельства. Красивые, умные, талантливые. И вот в 2010-х выяснилось, что у людей не интеллектуальных, не считающих себя выдающимися и не рефлексирующих тоже есть деньги. Этот тренд на большее разнообразие был близок Платону Степановичу. Например, он в детстве любил бананы, а теперь вообще их не ест, потому что в магазинах продаются манго и груши «Конференция», которые вкуснее. Да здравствует разнообразие! Пусть цветут все цветы. Тридцать лет назад у людей был только телевизор. И там пела, скажем, Эдита Смеха, аристократичная и неспешная. Выбора не было. Грубиянкам приходилось выцеживать из образа Смехи что-то, что удовлетворило бы их потребность чувствовать единение со звездой и одновременно превосходство над ней. Они разглядывали ее гипотетические морщины, обесценивали внешность. Хамоватая хабалка Тузова все нужные импульсы посылала в пространство одной только мимикой, абсолютно все равно было, поет она при этом или проводит операцию на открытом сердце. Неизвестно еще, стала бы Смеха популярной в сети, не имея административной поддержки. Она была штучным товаром.

Сначала буржуа подражают аристократии, покупают такую же одежду, учат манеры, стремятся проникнуть в те же клубы. А потом, как будто очнувшись, спрашивают себя: собственно, с чего вдруг? Мы платим и мы же лебезим. Можно же как-то пойти нам навстречу за наши же деньги? В XIX веке американцы покупают у разорившихся английских аристократов коричневые изображения их предков, сложносочиненные картины с фруктами. Стараются запомнить имена исторических персонажей и названия цветов, выучить во взрослом возрасте новый язык разговоров об искусстве. А потом у них возникает вопрос: а нам точно нужно стараться понравиться людям, у которых средств меньше? И какой-нибудь Дюран-Рюэль подсовывает им картины импрессионистов, полные ярких красок и солнечного цвета, которые в двадцать раз дешевле и, главное, их совершенно не надо понимать, ничего запоминать не надо, никакой «истории» к ним не прикручено. Ну и все. Очень скоро возникают Ротко и Правдорубов.

Немолодая, не обладающая модельной внешностью и не умная Сырникова отличалась вдобавок ко всему еще и манкой для образованных и чувствительных людей уверенностью в себе, основанной на полном отсутствии рефлексии. Вот что пытались перенять ее ученицы со всей России. Однако заразиться легкой психопатией нельзя, с ней можно только родиться. И кстати, у нее есть недостатки. Например, полное отсутствие связи с реальностью.

Смородина обратил внимание на тазики в углу, под ними что-то серело. Это была местная газета за среду. Адвокат поднял ее с пола, расправил и просмотрел все четыре полосы. Жизнь текла в штатном режиме, только в разделе частных объявлений была опубликована фотография улыбающейся бабуси с каре и испуганно глядящей в объектив коротко стриженной девушки. Подпись гласила: «Если вы узнали себя или можете сообщить что-то об этих людях, позвоните…» Жаль, что газета была черно-белая и полиграфия плохая.

Дом с курятником

Смородина решил посетить Додона. Он шел по той же улице, на которой когда-то увидел его в первый раз. Калитка оказалась не заперта. Адвокат подошел к дому. Из дома доносились звуки. Сначала Смородина подумал, что пришел не вовремя, но потом он понял, что ошибся. Конечно, он слышал о разных практиках, но чтобы во время секса пели «В траве сидел кузнечик», о таком он не слышал. Это было похоже на чириканье, мяуканье и скрип одновременно. Смородина нажал на кнопку звонка у двери.

– Антоша?

– Антон Анатольевич.

– Антон Анатольевич, могли бы вы уделить мне несколько минут?

Знаменитый парикмахер пригласил его войти. Он совершенно не был похож на свой сценический образ. Это был зрелый, интересный, уставший мужчина, который знал себе цену. Его жестикуляция была такой же плавной, как и во время выступлений по телевизору, но без агрессивного макияжа она считывалась, скорее, как музыкальная. Додон был похож на пианиста. Дача, которую он снимал, была оформлена в стиле прованс. Они расположились на диване.

– Антон Анатольевич, у меня к вам неожиданный вопрос. Я работаю с Афанасием Аркадьевичем как адвокат и… мне был бы очень полезен взгляд со стороны. Как вы думаете, кто в доме с колонной мог бы стащить что-то ценное?

– Да кто угодно. А что именно пропало?

Ответ «газета» окончательно уничтожил бы Смородину в глазах смотрящего.

– Мне интересен ваш взгляд как психолога, поэтому я придумал гипотетическую ситуацию. Лето, дачи. Вот если бы мы с вами захотели написать детектив. И у генерала пропал бы, скажем, орден Победы.

– Этим орденом награждали высший генералитет после Второй мировой войны, их, если не ошибаюсь, в мире всего двадцать штук. Но откуда вам это знать? Вы же не служили? – Смородина картинно сник, и Додон моментально расправил плечи. – Допустим. Приму ваши условия игры. Насколько я понимаю, такие ценные вещи хранятся в сейфе. Явно взял бы кто-то из домашних. Во-первых, они подглядели бы шифр от сейфа, а во-вторых, взяли бы только орден. Пришлый грабитель вынес бы технику, статуэтки со стола.

– А кого бы вы подозревали?

– Куи продест. Кому выгодно. У Жанны деньги есть, у Эльвиры генеральная доверенность на деньги Жанны, голодающий в доме один. Точнее, двое. Оскар и домработница.

– А что вы думаете об Оскаре?

– Он такой цельный. – В устах Додона «цельный» звучало как «тупой». – Из него бы вышел хороший чиновник, но он не из этой среды. Вроде исполнительный. Генерал недоволен, но, я так понимаю, раньше было еще хуже.

Смородине было приятно, что Додон пошел на разговор. Он закатывал глаза и жеманничал, но в обычном режиме. Это был естественный для него стиль.

– Да, Оскару нужны деньги. Но он и рискует больше других. Если все откроется, он потеряет место и сядет в тюрьму. При такой стоимости это тянет на особо крупное. И для того чтобы продать такую вещь, нужны связи, а у него их нет.

Стилист закатил глаза.

– Как же я обожаю эту наивность хорошо образованных людей. Знаете, если бы вы родились, как я, в маленьком сибирском городке и не имели хороших друзей, вы никогда не носили бы такие часы.

Смородина посмотрел вопросительно, приглашая Додона высказать свою мысль до конца. Человек лучше проговаривается, когда говорит со страстью. Он подозревал, что Додон давно хотел это поведать. И не только ему.

– Вам кажется, что окружающие такие же умные, как и вы. И что они думают.

– А на самом деле?

– Такие, как Оскар, не думают вообще. Если орден у него, он его может разломать и камушки отнести в скупку. Ему очень трудно было бы понять, что главное отнюдь не в бриллиантах. Он может узнать его стоимость, но никогда не поймет его ценность. Точнее, если вы положите перед ним чемоданчик с долларами, он отдаст вам орден и решит, что вы лох. На этом все.

– Вы разбираетесь в людях.

– Я не живу в мире должного, а ориентируюсь в мире сущего. Реальность такова, что некоторые люди воруют просто потому, что могут. Вот вы, например, заметили, что приходящая домработница ест как не в себя? Вряд ли она голодает. Я даже думаю, что не всегда она так сильно хочет есть. Если ей сказать, что взять деликатес из холодильника – воровство, она только глазами похлопает и тазик с грязной водой вам под ноги поставит. Хотя, судя по тому, что она делает это тайком, потенция к пониманию есть.

– А Эльвира? На эти деньги она могла бы начать собственную безбедную жизнь. По своим правилам. Она еще очень молодая женщина.

– Да, она милая.

– А как она, по-вашему, относится к генералу?

– Баба.

– А что вы вкладываете в это слово? «Всем бабам только одно и нужно»?

– А что, нет?

– Конечно. А разве мужчинам нет? Я не замечал, чтобы они расплачивались за ЖКХ, просто приложив платежку к кадыку.

Додон недовольно скривился. Мол, много вас, умников.

– У нее большие амбиции, это правда. Она ведь делает все эти посиделки не для Жанны, хотя говорит, что для нее. На самом деле светское общение нужно ей. Но это бывает.

– Генерал доверяет Жанне?

– Генерал одинок. Созидатель среди паразитов.

Смородина только сейчас увидел на столе старые фотоальбомы. Парикмахер, заметив его взгляд, включил звезду.

– Проследуйте за мной, я покажу вам сад и курочек.

Он резво встал, жестами побуждая Смородину последовать его примеру. Адвокат почему-то подумал про галантный век. Додону не хватало только расшитого камзола.

– А почему вы согласились стричь генерала во второй раз? Не из-за денег же, вы обеспеченный человек.

– Никто не ходит в мишленовские рестораны, чтобы наедаться. Наедаются дома – котлетами, гречкой. А к великим поварам ходят, чтобы пробудить спящие вкусовые рецепторы. Потом я не понимаю этих разговоров про тяжелый характер. Они хотят, чтобы боевой генерал был удобным? Такое бывает только в романах, потому что писатели, будем честны, пороха не нюхали. Они все воображают. В жизни люди глупые, хитрые, ленивые. Вы в романах таких видели? Нет. Там у каждого секрет, тайна, характер! А в жизни большинство людей блеклые…

Смородина буквально почувствовал, как Додон договорил про себя «скучные и неказистые, как вы».

– А Жанну вы стригли?

– Платон Степанович, я вам по доброте душевной дам бесценный совет. Никогда не спрашивайте у чемпиона мира, не он ли пристроил корове седло.

– Я понимаю, что у нее не модельная внешность…

– Стиль – это ум! – Сказав это, Додон поднял вверх указательный палец. Точь-в-точь Сократ с известной картины Давида. – Дело не в том, что она некрасива. Люди некрасивы как вид. Вы когда-нибудь видели элегантную обезьяну? Надо же понимать пропорции своего лица, фигуры. Это труд! Надо видеть, что подчеркивать. Но там темный лес. Впрочем, для ее цели самое то.

– Для какой цели?

– А вот и курочки! Хотите свежее яйцо? Я пью по утрам, они хорошо влияют на голос. Нет? А зря. Как жаль, что вам уже пора.

Парикмахер моментально стал холодным, повернулся к Смородине боком и начал ворковать со своими пташками. Смородина дважды попытался вернуться к разговору о Жанне, но павлин уже не реагировал.

В Москву Платона Степановича подбросили вишенки, которые приехали на машине Жизели. Ничуть не стесняясь присутствия адвоката, они шутили на какую-то понятную только им тему, в перерывах фотографируясь.

– Платон Степанович, вам с нами не скучно?

– Жизелька, интеллигентному человеку не бывает скучно. У Платона Степановича видишь какого размера голова. Представляешь, какой там мозг?

Мы ему, может быть, только мешаем обдумывать важные вещи.

– Напротив, мне очень приятно быть в вашей компании. Я чувствую себя как в цветнике. Жаль только, что я не могу поддержать вашу беседу.

Вишенки рассмеялись. Жизель призналась:

– А мне даже понравилось обсуждать Агату Кристи. Вроде говоришь про роман…

– А на самом деле обсуждаешь каких-то конкретных людей! – подхватила Аня, и они переглянулись.

– Вот уж никогда не думал. Это может быть находкой для каких-нибудь заговорщиков. Сейчас везде прослушивающая аппаратура. Они могут встречаться и якобы обсуждать романы.

– Сейчас пишут «а-ля Агата Кристи», но все не то.

– Не тот вайб! Таланты повывелись.

– А кого можно было бы обсудить, обсуждая «Третью девушку»? Каких-то известных людей? Или тех, кого знают все участники клуба?

– Мы вам не скажем, потому что вы адвокат. У нас свои секреты!

– Потому что я бы на самом деле лучше обсудил бы знакомых. Люди презрительно называют это сплетнями, но, как мне кажется, они порой важнее книг.

Анна возразила.

– Не скажите. Книга дарит отдохновение. Я в нее погружаюсь и забываю обо всем. Никаких напоминаний, уведомлений, никакого мерцания. Запах бумаги. Машина времени. Знаете, как во время терапии поддерживает?

– Да, но это всего лишь хорошее настроение на один вечер. Не решает глобальных проблем жизни.

– Всего лишь? – Смородина сидел сзади, и Анна развернулась к нему с переднего пассажирского сиденья. – У вас, Платон Степанович, добромер сломался. Вечер хорошего настроения – это очень много.

Смородина заметил, что Жизель поглядывала на него в зеркальце заднего вида. Интересно, что сказала бы Ягужинская, узнав, что ее жрицам понравилось обсуждать литературу. Про себя он подумал, что все в понравившихся ему романах Агаты Кристи держится на образе Пуаро. Может быть, даже его образ в большей степени отражает представление XX века о боге, нежели пустые внутренности огромных готических соборов. Уже не надо создавать людей из глины, достаточно защитить их от грязи. Пуаро добрый и сильный, но главное – живой, очень умный, но не идеальный. В него веришь безо всякого принуждения со стороны государства или общества. Веришь, что бывают такие люди. Теперь, когда девушки не считали адвоката слишком опасным, было самое время идти в разведку.

– Генерал презирает фикшн[4].

– Ну да, у них все, что делают гражданские, все плохо. А художественная литература имеет право на существование только в том случае, если текст романа начинается со слов: «Хватай ружье, беги в атаку!»

– А потом «Бах! Бах! Бах!» «Фыщ!» «Бэнц!»

– Сладко вырвать на рассвете еще трепещущее сердце врага!

– Встретил Будду – размажь его гусеницами!

Смородина вмешался в разговор:

– Как вы хорошо его разглядели. А вам не кажется, что Оскар мог бы найти более денежную работу? Парень фактурный и, кажется, хваткий.

– Эля говорит, ленивый. Из таких, которые считают, что работать должна женщина, а мужчина – быть красивым, нежным и благодарным.

– Дело хорошее. Так он ищет женщину?

– Наверное.

– А пока ищет, мог бы заработать приданое.

– Видимо, считает, что излишняя самостоятельность сделает его менее привлекательным. Или боится устать. Вдруг жена, а он уставший!

– Странно. У него под боком ресурсная невеста. Было бы логично соблазнить хозяйку половины дома. Художник Правдорубов претендует.

– О, да. Мы думаем, что Правдорубов совершает подвиг.

– Или он извращенец.

Смородина отметил, что в оценке жителей дома с колонной вишенки на удивление едины.

– Деньги хорошо маскируют недостатки. Но, конечно, вам виднее. Жизель, остановите, пожалуйста, у газетного киоска! Я хочу купить кое-что. Я быстро.

Когда Смородина вернулся, они продолжили.

– А что Эльвира говорит про шашлычника, отца Жанны?

– Только то, что он выгнал ее из дома за измену.

– Прямо так?

– Ну да.

– Измена? – Смородина ухмыльнулся. – Вообще-то измена – это переход с оружием на сторону врага. Здесь, скорее, речь о желании получить маленький уголок свободы. У нее нет идеи выйти замуж еще раз?

– Я думаю, она бы с удовольствием. У нее, нам кажется, большие планы.

Чувствовалось, что вишенки давно обсудили ситуацию со всех сторон и пришли к консенсусу. Анна с любопытством поглядела на газету. Смородина развернул выпуск.

– А что пишет местная пресса? Раз уж вы, Платон Степанович, интересуетесь.

– Да, просматриваю по диагонали. Парк хотят застроить.

– Там живописно, все так запущено.

– Гараж продают. Дачу. Кровать для лежачих больных.

Смородина снова увидел объявление, набранное прописными буквами: «САМЫЕ ГЛАВНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ЖИЗНИ У МЕНЯ БЫЛИ С ЖЕНЩИНАМИ. ОТ МУЖЧИН Я НИЧЕГО, КРОМЕ ПОДЛОСТИ, НЕ ВИДЕЛА. МЕНЯ НИКТО НИКОГДА НЕ ЛЮБИЛ, ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ТАКОЕ. Я ДУМАЛА, ОНА МЕНЯ ЛЮБИТ И ВО МНЕ НУЖДАЕТСЯ, А ОНА…»

– А вот это необычно. – Он зачитал вишенкам текст. – Что думаете? Просят позвонить того, кто может что-то об этом рассказать.

– Может, здесь кино будут снимать? Или ищут психов для шоу экстрасенсов? Там, конечно, все фейк, но настоящие маги тоже приходят. Их видно, – сказала Анна.

Жизель же не была настроена иронизировать.

– Я думаю, это крик о помощи очень одинокой души. Только никто не придет. Люди избегают попрошаек. У меня была подруга. Я только в конце поняла, что она общается со мной, потому что считает себя лучше. Я вот ей так же открывалась, а она, пользуясь моими слепыми зонами, отыгрывалась на мне. Есть у них такие присказки, можно сказать, волшебные слова. «Сама понимать должна», «нужное подставь сама», «ты же знаешь». Здесь очень важны адресат и интонация. Здоровый человек такое мимо ушей пропустит, а травматик, к сожалению, сам подставит самое худшее.

– А зачем ей это было нужно? Какая бессмысленная трата времени.

– Мне твои слова, Анечка, сейчас напомнили недавнее исследование про эволюцию клитора. Там ученые выяснили, когда именно он появился. А в конце статьи написано, мол, «но неизвестно зачем». Как это зачем?! Что значит зачем? Ты не понимаешь, что сам акт причинения боли для садистической личности достаточная причина. Достаточная даже для того, чтобы ради нее терпеть дискомфорт. Садист, один раз ширнувшись, будет преследовать свою жертву как дилера. Особенно если это ничтожная личность, у которой никакой другой реализации нет.

Анна решила сменить тему:

– Эльвира просила Жаника познакомить с каким-нибудь солидным мужчиной. Она ее так любит, что в упор не видит, что человеку нужна помощь. Лет этак двадцать пять терапии для начала.

В чем Анна, по мнению Смородины, была права, так это в этом.

– Да. Даже я, когда общался с ней первый раз, почувствовал трепетное, теплое отношение к дочери. А вы не думаете, что Эльвира могла бы охмурить генерала?

Жизель чуть не потеряла управление.

– Генерала? Эльвира? Что хотите со мной делайте, а вы слепой. Такому, как генерал, нужна королева.

Афанасий

Афанасий Аркадьевич был одиночкой. Он в принципе тяготился людьми. Если существовала бы возможность жить на необитаемом острове с собакой, его бы никто никогда не увидел.

Вся мощь Ниагарского водопада была ничтожна по сравнению с количеством женщин, пытавшихся женить его на себе. Тех, которые пытались быть милыми, он считал чем-то вроде мебели. Как мужчина влиятельный, он привык к тому, что среда под него подстраивается. А привычное не замечаешь. Иногда он испытывал некоторый охотничий интерес к красивым и умным ярким женщинам. Точнее, он одновременно испытывал интерес и тяготился им. С гораздо большей страстью он ждал, когда это все наконец закончится и можно будет пожить нормально. Он не боялся, что женщина подчинит его жизнь своей и заберет его деньги. Это была бы слишком длинная мысль. Его не устраивало уже то, что женщина жужжала. «Не жужжи, перестань жужжать», – вот практически единственное, что могла услышать от него женщина после секса. Генерал всегда, когда мог, жил по своим правилам. На товарищей, которые пытались склонить его к матримониальным отношениям со своими сестрами, дочерями или любовницами, он смотрел с жалостью. Его удивляло, что люди не используют правила для своей пользы, а пытаются им соответствовать. На тех, кто говорил «если человек в сорок лет холостяк, то у него какие-то проблемы», он смотрел с изумлением антрополога. Вот он холост в шестьдесят. И? Генерал с самого детства знал, что со смертью все закончится, и не ждал спасения. Афанасий Абрамов сдержанно презирал людей, которые были слабее его. Он не понимал, почему другие не могут быть такими же, как он.

Дети сделали бы его уязвимым. В районе Арбата жили генеральские отпрыски – социальные инвалиды. Промотав наследство, они спивались под рассказы о своем вымышленном величии. И нередко их высокопоставленные отцы до последнего стелились перед ними, мечтая, что однажды безвольные, рыхлые детушки станут героями. Все это было так скучно. Вместо тысячи детей и капризной жены у Афанасия Аркадьевича был тупой и жирный младший брат. Один-единственный раз в жизни генерал подумал о нем с уважением – когда выяснилось, что шашлычник прикупал на его деньги участки. Сегодня это была самая дорогая земля в Подмосковье. Генерал с Жанной были очень богаты, гораздо богаче, чем она думала.

При жизни брата генерал относился к нему так же, как и к их родителям. Терпел. Своих он не давал в обиду. Можно даже сказать, что его личность была расположена не внутри его черепной коробки, а снаружи, в том, что он делал. В тех процессах, которые наладил. В тех солдатах и офицерах, которых сберег. В том уважении и даже страхе, которые испытывали продажные военные при одном его появлении. Они предпочитали с ним не связываться. Крепкий, высокий, плечистый, кучерявый с проседью, он не боялся терять. Страх был для его тела чем-то вроде пота. Организм реагировал и на взрывы, и на обстрелы, и на ранения, и на интриги, и на угрозы командования стереть его в порошок, если он не даст обворовать своих солдат. Организм естественным образом выделял страх, но это не мешало генералу делать то, что он считал должным. У него никогда в жизни не было нереалистичных планов, потому что, для того чтобы выжить в его семье, нужно было с раннего детства крепко стоять на ногах. Подчиненные называли его зверем. Зверем он и был. Сильным и здоровым социализированным животным. Но никто бы никогда не назвал его крысой. Если бы не проклятое зрение, он нашел бы себя и на гражданке. Судьба распорядилась иначе, так что теперь он претерпевал бездействие.

Когда появилась Жанна, Афанасий Аркадьевич был недоволен. Ребенок – это бегающая под ногами просьба о помощи. Дети требовательны, они не умеют терпеть. Он что-то слышал об окситоцине, который выделяется при общении с мелюзгой. Но кажется, правы были женщины, которые называли его «эмоциональным кастратом». Окситоцин-то, может, и выделялся, только Афанасий Аркадьевич этого не чувствовал. Нескладная, нелепая, ненужная собственному отцу девочка. Брат звонил ему и жаловался, как тяжело «с единственным продолжением нашей семьи». Генерал намек считывал, но довольствие не увеличивал. В конце концов, ребенок был единственным, что его бестолковый брат в жизни сделал сам.

Его отношение к племяннице начало меняться, когда он заболел. Однажды утром в реанимации, подключенный к трем аппаратам и по брови залитый обезболивающим, он остро почувствовал, как она одинока. Что эта пичужка такой же заложник жизни, как и он сейчас. Только он подключен к ИВЛ, а она к развратному избалованному садисту. И у него никого нет, а у нее есть он.

Небольшая раскопка

В воскресенье Платон Степанович пребывал в игривом настроении.

– Эльвира, а как сейчас зарабатывают массажисты в провинции?

– По-разному. Я же не совсем массажист, я энерготерапевт.

– Это бесконтактный массаж?

– В ваших словах слышится некоторая ирония.

– То, что вы говорите, непривычно. Но мне действительно интересно.

– У меня была подружка, Полина, и когда у нее было много клиентов, она звала меня помогать. Довольно быстро всему научила. Потом у меня появились свои постоянные клиенты. И все они говорили, что у меня очень хорошая энергетика и после моего массажа к ним приходят идеи, им хочется жить, становится легче глобально. Я могу лечить руками, силой мысли. Понимаете?

– Да.

– Я еще в детстве, бывало, смотрела по вечерам на звезды и думала о том, зачем меня послали на эту планету.

В словах Эльвиры не было и тени иронии. Но одновременно Смородина не чувствовал той особой увлеченности, которая отличает верующих. Человек, который верит в то, что мертвые воскресают, говорит об этом иначе, нежели человек, который притворяется, что он верит. Верующий как будто переключается на другую программу. С другой стороны, любой профессионализм включает в себя необходимость притворяться профессионалом. Ну, конечно, в том случае, если профессионал хочет кушать. Если Эльвира хотела казаться возвышенным человеком, пусть будет так. При этом Смородина видел, что она была не героиней, не фанатичкой, не поэтической душой, а самой обыкновенной женщиной. Наверное, именно таким и должен быть народный целитель, если хочет прокормиться.

Или он ошибался? И после той молодости, которая выпала на ее долю, уйти в мир грез было совершенно естественно?

– И для чего вас послали?

– Чтобы указывать людям путь. Давать ресурс.

– А вы сейчас не проводите сеансов энерготерапии?

– Только по запросу. Какой у вас?

– Я бы хотел всегда быть в состоянии позаботиться о себе.

Смородину изумило, что он выпалил именно то, что было у него на сердце. А ведь искренность делает уязвимым. Что-то было в этой женщине безопасное, располагающее. После рассказов о шашлычнике он действительно начал беспокоиться о том, как бы не стать обузой для сына. Эльвира села к нему поближе.

– Дайте руку. Вот так. Закройте глаза. Нет, делать ничего не надо, я считаю информацию. Можно я все сделаю так, как я хочу? Вы даете разрешение?

Смородина с трудом удержал внутреннего юриста, который любопытствовал: «А на что именно?»

– Да.

Эльвира молчала. Через минуту, которая показалась очень долгой, потому что Смородина чувствовал себя глупо, и ему было немного жаль, что он признался чужой женщине в своих страхах, он приоткрыл глаз. Эльвира сидела рядом, зажмурившись и держа его за руку. Он почему-то вспомнил сцену из «Войны и мира», в которой лопух Безухов оказывается в похожих обстоятельствах, а потом ему навязывают идею о том, что он сделал предложение. Собственно, неудивительная судьба для мягкого и деликатного человека, с которого есть что взять. Внутренний юрист брал реванш, достав иголочку сарказма, он тыкал ею в мозг хозяина. Но напрягаться не следовало. Смородина снова закрыл глаза. В голову пришла мысль, что Эльвира может начать лазить у него по карманам, и он чуть не рассмеялся.

Она шумно вдохнула и выдохнула через нос.

– Все.

– Все?

– Да.

О, так и Виктория Олеговна способна работать энерготерапевтом. Кстати, рядом с ней ему всегда гарантированно становилось легче. Отступали навязчивые мысли, растворялись напоминания о неразрешимых проблемах. Может, собака лечила его силой своей нехитрой мысли?

– Теперь у меня все будет хорошо?

– Я выгрузила старые неработающие программы и подгрузила новые.

– Откуда?

– От творца всего сущего.

– А я все думал, каким образом вы узнали, что ваш муж умер!

– Я о нем не беспокоилась вообще. Ждала, когда Жанне исполнится восемнадцать.

– Скажите, а вот эту терапию можно делать без прикосновений? Вы же просто гладили меня по руке, а глубинную работу проделывали силой мысли.

– Да. Но людям так легче. Не все умеют доверять так, как вы. Вы чистый искатель.

– А вы могли бы подгрузить какую-нибудь программу дяде? Например, чтобы он бросил пить.

– Нет. Нужно его разрешение. А он никому не доверяет.

– Тут тоже скользкий момент. Как я узнаю, что именно вы мне подгрузили? Как адвокату, мне кажется, что вы должны спрашивать про каждую программу в отдельности.

– Я сделала легкую раскопку, но мы можем провести и полноценную. Вы должны будете помогать мне, отвечая на вопросы. Но это нельзя делать бесплатно. Это должно быть дорого, только тогда вы будете ценить проделанную работу.

– Конечно. А сколько именно?

– Оплата по сердцу. Вы сами поймете, сколько нужно заплатить, чтобы получить пользу. Я сейчас живу безбедно. Жанна написала генеральную доверенность на мое имя, но я не взяла ни рубля. Какие-то деньги на хозяйство из того, что она снимает в банке, да, ими я распоряжаюсь… Я сделаю вам раскопку, а оплату вы отнесите в приют. Здесь в городе есть приют для животных. Это нужно вам. Если вы не вложитесь, работать не будет.

– То есть то, что мы сейчас сделали, работать не будет?

Эльвира посмотрела на него как на слабоумного. Адвокат исправился:

– Впрочем, нет. Я чувствую. Внутри меня произошли изменения.

Беседа о генетике

– Все-таки ты знаешь, от осинки не родятся апельсинки.

Вишенки сидели в музее на скамейке и разглядывали сделанные в субботу фотографии. Дошли до мыловских портретов шашлычника с супругой.

– Не скажи, – редко бывало такое, чтобы Жизель согласилась с Аней, – я читала, что механизм наследования генов больше похож на лотерею. Поэтому и говорят генетическая лотерея. У очень умных родителей рождаются… просто устроенные дети, которые быстро реагируют и считают рефлексию формой заболевания. У которых всегда все однозначно, даже текучие процессы. Ну, а если у глупых и жестоких людей родился одаренный ребенок – жди беды.

На это Анне возразить было нечего.

– Но она така-ая несуразная. – Она говорила, растягивая слова. – Ее художники должны рисовать. Если придумывать уродливую девушку, лучше не придумаешь. Ты видела у кого-нибудь еще такую челюсть?

Внутренне Жизель была согласна. Она в принципе не считала красивой ни одну женщину, кроме себя. В смысле по-настоящему красивой. И она спокойно с этим жила, вынося одиночество своей красотой без боли. Но не могла же она не возразить.

– Это дело вкуса, стиля, то есть ума.

– Деньгами сейчас все решаемо. Можно, наверное, как-то подпилить? Не уверена, но поспрашивать можно. Она же вся как Кощей Бессмертный. Ни в маму, ни в папу.

– Ну, не в маму-то понятно. А вот тебе не кажется, что шашлычник очень похож на Оскара?

Сеанс энерготерапии

Сеанс энерготерапии продолжился в комнате Эльвиры.

– Я думал, будут благовония и такая музыка с позвякиваниями.

– Это устаревшие дешевые ходы. Хотя некоторым так легче. Здесь самое главное, чтобы человеку было комфортно. Чтобы он мог впустить меня в себя. Главное происходит на уровне энергии.

«И здесь экономия», – подумал Смородина. Вслух же он сказал:

– Это именно то, чего мне не хватает. Энергии.

Он сел в кресло, следуя подсказкам Эльвиры, расслабил ноги, руки и «пространство между ушными раковинами». Дальше началось невообразимое. Смородина пожалел, что не почитал в интернете заранее о том, что его ждет. Он рассказал о своей проблеме, стараясь не выдавать лишней информации, но и не отклоняться от линии пробного сеанса. Первый же вопрос обнулил все его усилия по релаксации.

– Почему вы выбрали своих родителей?

Он вспомнил класс задач в математике, у которых просто нет правильного решения. То есть в контрольной работе правильным ответом является фраза «у этой задачи нет решения». Он начал было рассказывать про генетическую лотерею и возраст, в котором у ребенка начинает развиваться мышление, однако выбирать родителей в этот момент уже восемь лет как поздно. Эльвира перебила его:

– Этого я и боялась. Вы говорите от головы. А нужно от сердца.

Сердце качало кровь. Платон Степанович понял, что про кардиолога шутить не следует, но он искренне не понимал, чего от него ждут. Как он мог выбрать своих родителей, если это они выбрали друг друга задолго до того, как возник эмбрион, из которого он потом и развился? Эльвира смотрела на него, как на недотепу. Наклонив голову, она жалостливо улыбалась.

– Вы смотрите через интеллект. Через весь тот мусор, все те сказки, которые транслируют Биг фарма и ее приспешники ученые. А вы посмотрите сердцем на то, что происходит на самом деле. Отключите мозг.

Смородина закрыл глаза, откинулся в кресле и глубоко вдохнул. Отключение мозга ему не грозило, главное было создать иллюзию, что он доверяет терапевту, как ребенок. Отец… Уважаемый в профессиональных кругах адвокат Степан Смородина… Его родители работали вместе, дома говорили о работе, поэтому к моменту поступления в вуз у него не было только корочки и тех связей, которые образуются в курилке. Его отец был богоборец, он рано потерял зрение едва ли не полностью, но никогда не позволял относиться к себе как к инвалиду, предпочитая драться на равных. Платоша не то чтобы вспоминал его и в свои тридцать, и в сорок. Он его никогда не забывал. Внимание, которое Степан Смородина уделял сыну, было таким же строительным материалом для роста личности, как пища для тела. Свое завидное душевное спокойствие Платон Степанович не воспитывал специально, а просто принял в дар.

– Что вы видите?

– Какие-то пятна. Туман.

– Как это ощущается?

– Как будто меня еще нет. Я лечу через черное облако, и в этот момент в него ударяет молния.

– Редкие люди сразу видят так глубоко.

Пока Эльвира объясняла ему, что он где-то на звездах заключил с родителями контракт на обучение, Смородина думал, что раз уж такая опция предусмотрена, хорошо было бы заодно «выбирать на звездах» порядочных ремонтников и пасечников, которые не добавляют в мед сахар. Но конечно, иллюзия абсолютной власти над миром, которую продавал ему терапевт, была впечатляющей, ошеломляющей. Он как будто сидел на театральном представлении, главным героем которого был он сам.

В ходе сеанса Эльвира выдвигала такие тезисы, что скоро внутренний юрист, налив себе воображаемый бокал красного сухого вина, закинул нога на ногу и начал восхищенно наблюдать за тем, как «лечат лоха». Оказалось, что все в своей жизни Смородина создал сам: построил школу, посадил клиентов. Следуя этой логике, он и метро выкапывал каждый раз, прежде чем в него опуститься. Виноват он, разумеется, тоже всегда был сам. Именно это дарило внутреннему юристу ощущение «шампанского» в крови. Судьи получают образование, разбираются в тонкостях дела, обстоятельствах, тогда как все просто – человек «так поступил, потому что ему это было чем-то выгодно». У энерготерапевта Эльвиры была такая же логика, как у потомственных воров, от которых Смородине доводилось защищать своих клиентов. Преступники всегда шли «забирать свое», а потерпевшие, очевидно, были «тоже в чем-нибудь виноваты». С этим ощущением было гораздо легче грабить.

– Что хорошего для вас в том, чтобы стареть?

Следовало мыслить нелогично.

– Больше инвестирую в индустрию здравоохранения?

– Вы снова включили голову. Вернитесь в сердце. Что хорошего для вас в этом? Чему вы учитесь?

– Стареть?

– Платон Степанович, у меня такое ощущение, что то, что мы сейчас делаем, это для вас какая-то шутка.

– Нет-нет, это сердце закрыто. Биг фарма… зашоренность… Я это чувствую… Не могу отпустить контроль. Что-то похожее ведь было и у вашего мужа? Он открывал вам свое сердце? Как вообще вы жили? Я думаю, что если я послушаю вас, то лучше разберусь в том, как устроен мир, смогу почувствовать вибрации событий.

Так Смородина узнал, что отношения с шашлычником были «обучающими», а фестивалил тот потому, что замещал собой фигуру умершего прадеда Эльвиры, которого отвергла семья. Он был ожесточен душой, поэтому будет воплощаться в этом мире снова и снова, пока «не вычерпает все уроки». Эльвира же «училась принятию» и раскрывала женскую сущность.

«Свои деньги, – думал все это время Смородина. – Только свои деньги дают свободу. И больше ничего». Вслух же он сказал:

– А та женщина, которая звонила в калитку в субботу, когда я был у вас в гостях? Что вы с Оскаром от нее хотели?

Эльвира растерялась.

– Не понимаю, о чем вы.

– Если не ошибаюсь, она спрашивала про наследников Абрамова.

– А! Эта странная женщина. Мне показалось, нездоровая или аферистка, я поэтому ее и не запомнила. Надеялась, наверное, что ей дадут каких-то денег. Ей в любом случае нужен был Оскар, а не я. К нему женщины липнут. Понимаете, все отношения являются обучающими, что-то проявляют в нас. Я пока еще не поняла этот урок. Я ведь тоже всего лишь человек. Очевидно только, что в мою жизнь пытается войти что-то чудесное. И это лишь часть информации.

– Как ее звали?

– Кажется, Татьяна. Она представилась, но я тут же забыла ее имя.

– А телефон вы взяли?

– Нет. Если бы я знала, что вам это может быть интересно, я бы взяла.

– А генералу вы о ней рассказали? Может, это урок для него?

– Конечно. Он тут все держит под контролем. С таким не забалуешь.

И она улыбнулась.

Тося

Приходящая домработница Тося чем-то неуловимо напоминала Эльвиру. Когда Смородина первый раз ее увидел, он подумал, что абрис у них совершенно одинаковый. Обе женщины среднего роста, круглолицые, русые. Другое дело, что Тося была антиухоженной. Волосы Эльвиры блестели, у Тоси напоминали антикварное мочало. Эльвира держала спину прямо и смотрела на домработницу свысока. Тося явно было утомлена поденной работой, у нее были покатые, чуть наклоненные вперед плечи. «А ведь они ровесницы, – пронеслось в голове у Смородины. – Какая разная жизнь. Впрочем, у Эльвиры были все шансы выглядеть еще хуже. Если бы упырь-самокатчик продолжал с ее помощью «обучаться любви», она бы тоже выглядела родной сестрой Кощея Бессмертного».

– Тося, ты снова поставила таз посреди комнаты и ушла! Ставь его там, где моешь. Начала мыть в одном месте, там и мой. Что ты готовишь?

– Борщ поставила. Оладьи овощные, как Оскарушка любит, и котлеты.

Каждый раз, когда Оскар заходил в свою комнату после уборки, ему казалось, что ему купили новую комнату. Пространство становилось как будто шире. Кажется, у этой блеклой женщины был талант к уборке. Она умела группировать предметы так, что они занимали меньше места и их было легко находить. Пыли не было вообще.

Она помнила, что он любил, и иногда, когда Эльвира заказывала что-то совсем другое, готовила отдельно и для Оскара. Он же был человеком, который думал только короткие мысли. Оскар не думал: «Возможно, эта бестолковая женщина сочувствует мне, такой же обслуге, как она» или «Эта преданная женщина влюблена в меня». Он думал: «О, сырнички».

Вазы

На полу в гостиной под портретами шашлычника и Эльвиры стояли две парные синие вазы, декорированные золоченой бронзой. Их торжественный ампирный декор слабо вязался с советской мебелью, кирпичом кладки и одинокой псевдоегипетской колонной. Эстетически воспитанная мышь в этом доме повесилась бы. В музеях Смородина проходил мимо особенно пафосных вещей, но здесь ему стало интересно.

– Сколько примерно они весят?

Эльвира засмеялась.

– Мы к ним не прикасаемся лишний раз. Только пылинки сдуваем. Это же императорский фарфоровый завод, девятнадцатый век. Точно такие же стоят в Эрмитаже. Темно-синий фон имитирует лазурит. Только у нас ажурный декор более упрощенный. За образцы были взяты две уникальные на тот момент вазы, сделанные на Севрском заводе.

– То есть дизайн украли у более успешного бренда?

Эльвира скривилась. Ей доставила неудовольствие эта непосредственная реакция. Смородина подумал, что после тех лет, которые она провела в «уродстве», ее душа лечилась красотой, и поэтому она болезненно воспринимала любое опрощение.

– Вдохновились.

– А потом вдохновился ваш супруг. Напоминают самовары.

– Да, вазы приобрели национальную самоварную форму в результате воздействия таинственного русского духа. Так и в документах на них сказано. А как вы думаете, почему Правдорубов не знаменит? Я посмотрела в интернете, гораздо большую чушь продают на порядок дороже.

– Обычный конъюнктурщик. Как Мылов. Известность в его случае вопрос того, в тусовке он или нет.

Эльвира вздохнула.

– Ну да, все неудачники говорят, что нужны связи. Или связи, деньги и немного удачи.

– Но это правда. Так вы против идеи откупиться от него?

– У меня денег нет. А если вы расскажете это генералу, он застрелит его прямо из наградного пистолета.

– А что это за пейзаж?

На стене висел этюд из разряда таких, которые художники пишут для того, чтобы «разогреть руку».

– Возможно, это Репин. Я думаю, показать еще одному эксперту. Жанна купила мне в подарок.

– А что изображено?

– Цветущая верба.

Эльвира чуть отклонила голову и застыла в восхищении. Смородина тоже застыл. Ему совершенно искренне было непонятно, как человеку могут нравиться одновременно Мылов и Репин.

– Вы знаете, Эльвира, я под большим впечатлением не столько от вашей истории, сколько от вашего характера. Вы вынесли столько несправедливости и при этом совершенно не озлобились.

Она улыбнулась. Смородина продолжил:

– Наверное, это заслуга тех немногих людей, которые вам помогали?

– Да. Вы все правильно понимаете. Смотрите в самую глубину событий. Это ваш талант.

– Расскажите. Ваша жизнь после этого дома пятнадцать лет назад. Без образования, без опыта нормальной работы. Как вы устроились? Куда пошли? Абрамов не похож на человека, который выплатит женщине компенсацию за причиненный моральный вред.

– О чем вы говорите? Он мог разве что подать на алименты. Да, самый трудный период моей жизни – это скитания по съемным углам. Представляете, каково жить, если у тебя вообще нет сбережений? То есть реально только то, что в кулачке, то и есть? И отступать некуда, никакого отчего дома, куда можно вернуться?

– Нет.

– Постоянный голод. Постоянный страх. Холод. Даже если сыта, хочется что-то погрызть. Я потом несколько лет не могла наесться, набрала двадцать килограммов. И память об этом со мной навсегда. Моментально возвращаюсь к этому ощущению, как только вспомню. А каково снимать, когда считаешь каждую копейку! Эх… Хозяева зыркают, что бы у тебя стибрить, регулярно приходят дать понять, что они могут сдавать эту халупу дороже, чтобы погреть на твоем страхе свои холодные ручонки. А ты стоишь по полчаса слушаешь, киваешь. Ты должна быть хорошей для всех.

Она поежилась и как будто ушла в эти воспоминания.

– Мне кажется, я знаю, о чем вы говорите. Мы недавно с сыном посмотрели документальный фильм. Ну, он ради английского языка, а я просто рядом полежать. В Америке сравнили два арендных бизнеса. Один владелец сдает апартаменты премиум-класса, второй клоповник. На первый взгляд кажется, что богаче должен быть первый, но это не так. Апартаменты снимают богатые люди, которые знают свои права. Если нет горячей воды, они отправляют претензию. Квартиры надо постоянно ремонтировать, иначе арендатор уходит. А второй сдает углы мексиканцам, которые не то что своих прав не знают, а в принципе пискнуть боятся. Про ремонт он, разумеется, не думает вообще. В итоге миллионер там он, потому что за все в мире платят бедные.

– С нас берут и деньгами, и натурой.

– А на какую работу вы устроились?

– Убирала, естественно. Что еще можно делать без опыта? Если меня жизнь с Абрамовым чему и научила, то этому. Он мог войти в комнату, где я помыла, и провести пальцем по полу. Не дай бог какой волос прилипнет. Я должна была все делать быстро. Мне сейчас кажется, что ему была нужна не столько чистота, сколько именно эти издевательства надо мной.

– Вам не кажется.

– Сначала убиралась, потом я работала администратором в небольшой фирме. Мы организовывали праздники, у нас работали аниматоры. Я сидела на телефоне, принимала заказы. Приходилось решать проблемы и с клиентами, они бывали недовольны. И с площадками договариваться, чтоб работать давали.

– Большая зона ответственности. И вы сразу справились?

– Одна я бы поломалась. Меня взяла на эту работу очень хорошая женщина, Юля. Добрая, красивая. Ей не повезло в жизни, она, конечно, могла добиться большего. Она многим помогала, но не все это ценили. Люди ее часто обманывали, предавали. Она в меня поверила, направляла, защищала.

– А массаж?

Эльвира рассмеялась.

– В восемнадцать об этом не думаешь, но со временем тело начинает ломаться. Я начала изучать анатомию, тренироваться на сотрудниках. А потом оказалось, что этим можно добывать хлеб.

Школьные годы чудесные

Смородина, Додон и молодая хозяйка дома пили кофе в гостиной. Парикмахер спросил:

– Кстати, Жанна, а у вас есть ваши подростковые фотографии?

– Наверное. Если только из школы.

– А вы можете мне их показать?

Жанна посмотрела на него с недоумением.

– Вы извращенец?

– Нет, скорее, наоборот, я гений. По крайней мере, так пишут СМИ. Но не хотите, не надо. Мне правда было интересно.

– В школе я была несчастна. Рада, что годы учебы позади. Вспоминать нечего.

– Подружки? Вечеринки? Любимые учителя? Неужели ничего не было?

Жанна вздохнула. Одноклассницы говорили с робкой непонятной русской через губу. На вечеринки ее не звали. Если она и приходила на школьные праздники, то сидела на «скамейке запасных». Она не блистала талантами, и учителя ее не отличали.

Смородина подумал о том, что «школьные годы чудесные» такой же шаблон, как «радость труда». Если человеку повезло и работа ему не противна, это не значит, что его редкий случай образует правило. Школьные годы бывают муторными, тяжелыми, опасными, скучными. Ребенок может очень долго не понимать, что вообще происходит, и главное, для чего он должен все это терпеть. А потом приходит певица Калерия и предлагает ему скучать по навязанному коллективу и урокам труда, называя это все «лучшим временем жизни».

Додон явно подбирался к его доверительнице. Смородина полюбопытствовал:

– Простите, а вам зачем?

– Хотел по доброте душевной, хотя меня почему-то никто еще не попросил, заняться стилем и обликом госпожи Абрамовой. Превратить ее в королеву! Для этого полезно собрать анамнез.

Смородина вспомнил, что в «Третьей девушке» читатель благодаря автору путешествует по богемной жизни Лондона. Адвокат особенно смеялся в той части, в которой рассказывалось про то, что преступница владела навыками «моментального грима». Так как с некоторыми актерами он дружил и за кулисами бывал, то живо представлял себе, как можно прямо на улице за две-три минуты превратиться в другого человека. Примерно так же элементарно, как вырезать в тех же условиях раковую опухоль.

Жанна смотрела на обоих уставшими глазами.

– Зачем?

– Людям нужна сказка.

Смородина присоединился к разговору:

– Да, я тоже думал об этом недавно. Взрослым ведь тоже нужны сказки. Чтобы добро побеждало, чтобы воры и садисты с административным ресурсом в руках были сами брошены в темницы, в которые они с наслаждением отправляли других. Взрослый не может увлечься рассказом про лягушонка с ужонком в общем домике под лопухом. Ему нужно что-то посерьезнее. А что может быть более серьезным, чем смерть?

– Это вы о чем?

– О детективных романах. А вы?

– Нет, я про другую сказку. Чтобы радовать людей внешним видом.

– Зачем?

Додон разочарованно посмотрел на обоих.

– Чтобы взять от жизни все.

Смородина буквально прочитал на лице у Жанны очень невежливую характеристику ума Додона. Но она сдержалась, не высказала свои мысли. Если бы она нахамила звезде, ей пришлось бы снова ходить по городу с протянутой рукой, деньги из которой не захочет взять ни один парикмахер. Разговор нужно было поддержать.

– Вам нужен еще один клиент в этом доме?

– Я обслуживаю генерала бесплатно. Таково мое летнее желание. Еще мы делаем маски, массаж головы. Укладывать его волосы не надо, потому что я использую авторскую технологию стрижки кудрявых волос.

Додон бесшумно поднялся и ловко подскочил к Жанне. Он запустил свои тонкие артистичные пальцы в ее шевелюру и поднял их.

– Какая линия! Какая шея!

Было ощущение, что он ее нюхает.

– Прекратите. Мне неприятно, – Жанна испуганно отшатнулась.

– Но это все можно подать очень красиво.

– И? Мне дадут самосвал с кабачками? Я уже, это… буду донашивать.

Этот короткий эпизод засел в голове у Смородины. В день знакомства Жанна приносила ему свое резюме, и название английской школы там было. Он нашел ее координаты и в понедельник позвонил. Ему вежливо рекомендовали написать официальный запрос. Ответ, который на него пришел, удивил чувствительного к слову адвоката. Когда послевкусие от первой реакции на ответ прошло, Смородина подумал даже, что все его усилия стоили того. Так аристократично его еще не посылали. Он даже скопировал себе текст на случай, если какой-нибудь англоговорящий человек захочет сесть ему на шею. Итак, фотографий Жанны подросткового возраста найти не удалось.

Чужие дела

На детективные сериалы у Смородины вечно не хватало времени, да и не любил он их. Схожие чувства мог бы испытывать умученный шахтер перед героическими образами на картинах Таира Салахова – нас восхвалять не надо, лучше уважайте и зарплаты прибавьте. По рассказам Ладушкина Платон Степанович был немного знаком с работой следователей. Отчасти он завидовал героям экрана. Людям нравилось смотреть на следователей в белых рубашках, которые неспешно раскрывают лихо придуманные убийства, не отвлекаясь на заполнение бумажек. Им не приходится вынимать трупы из выгребных ям, лавировать между творческими нововведениями самого высокого начальства, вбивающими колья в остатки здравого смысла.

Однако в воскресенье, приехав домой, Смородина так устал, что посмотрел три эпизода популярного детектива.

В первом серая мышка извлеченным из могилы мечом XI века с одного удара отрубила голову местному миллионеру на детском аттракционе «Трамвайчик ужасов», куда он от скуки заглянул. Так она оберегала любимого ею гея-паралитика от принудительной свадьбы.

Во втором арендодатель большинства жителей деревни, продолжая многовековые традиции феодального общества, спал с женами арендаторов, обещая им сытую жизнь. Когда вдова портного случайно обнаружила письмо одной из его брошенных любовниц, он зарезал ее (вдову!) большими и тяжелыми, предварительно украденными портновскими ножницами. А потом и викария, который тоже увидел письмо без каких-либо признаков индивидуальности, а именно без подписи и с обращением «Любимый». Шею служителю господа преступник буквально отстриг («удар был нанесен одновременно с двух сторон»).

Смородина смотрел на экран с изумлением антрополога. Жмурился, мотал головой, ходил заварить травяной чай. Господи, люди, которые это смотрят, неужели они ходят по улицам?

Когда-то он сознательно привил себе привычку бросать скучную книгу или не досматривать скучный фильм. Пусть бы и всем миром книга или фильм были признаны как великие. Потому что в девяноста девяти случаях из ста дочитывать или досматривать не стоило. Так вот третий эпизод попал в копилку сотых случаев. Преступницей там была роковая женщина-архитектор, с виду совершенно обычная рабочая лошадка. В результате махинации она обогатилась, разоблачение лишило бы ее денег и, главное, статуса независимого эксперта. И вот она зарезала бабусю, шантажиста и любовника. Потом при помощи еще одного любовника добыла яд редкой медузы, чтобы убить дедусю. Помогала ей все это время приятная женщина-псевдоактивист.

Смородина выключил телевизор.

Товарищ генерал открывает для себя Ютюб

В начале новой рабочей недели генерал был в добром расположении духа.

– О, как Антоша меня постриг! Какая форма! Какой вкус! Какая рука! Гений! Подлинный художник!

На лице Додона, который шел следом за коляской генерала и теперь опустился на диван, было написано: «Знаю, я даже лучше, но говорите, говорите». Он достал телефон.

– Товарищ генерал, я хотел вам показать… Вот, посмотрите в моем телефоне.

– У меня уже глаза устали.

– Что-то они часто у вас устают. Вы, кстати, не хотели сделать операцию?

– Высокие риски, пятьдесят на пятьдесят. А я не хочу рисковать. Я заслужил покой.

– Тогда я вам расскажу, вы потом посмотрите, когда глаза отдохнут. Я нашел вашего сослуживца, про которого вы мне в прошлый раз говорили, на видеохостинге. Он сейчас общественной деятельностью занимается. Рассказывает про операции, в которых вы участвовали.

– Где?

– На Ютюбе. У него свой канал.

– Свой телеканал? Это же люди могут увидеть. Он рассказывает о военных операциях гражданским?

– Всем. У вас же есть ноутбук? Компьютер?

Ну, смартфона у вас нет, я вижу.

– Оскар! Просмотр организуй. Антоша тебе покажет.

Платон Степанович начал понедельник с подмосковной газеты, которую ему привезли прямо в офис. В конце концов, проверка прессы занимала не так много времени. Она оказалась даже занимательной. Например, в ней была статья о культурном уровне нации с цитатой из дневников Дюрера[5]: «У меня много добрых друзей среди итальянцев, которые предостерегают меня, чтобы я не ел и не пил с их живописцами. Многие из них мне враги; они копируют мои работы в церквах и везде, где только могут их найти, а потом ругают их и говорят, что они не в античном вкусе и поэтому плохи»[6]. Платон Степанович любил такие фразы, которые останавливают внимание. Ему не хотелось сразу читать дальше, хотя автор этой просветительской статьи обещал еще много негодования в продолжении. Как хорошо удалось немецкому художнику передать атмосферу творческой жизни. Крадут и ругают. Разумеется, они заинтересованы в том, чтобы обесценить, они же крадут. Предостерегают от того, чтобы ел и пил…

Платон Степанович помнил это издание писем и дневников великого немецкого модника. Оно было оформлено достойно, этим, что удивительно, занимался дизайнер с руками из плеч. Читатель просто открывал книгу и оказывался в государстве гуманитарного знания. Смородине особенно понравился контраст между тем, что фиксировал Дюрер (поел с тем-то столько-то раз, жена со служанкой наели на столько-то, достопочтимый сир, я вам сделаю скидку на алтарный образ, пожалуйста, пришлите хоть каких-нибудь денег), и тем, как рассказывали о нем современники. Например, приводилась байка о том, что император Максимилиан приказал художнику сделать на стене большой рисунок. Стремянки не было, и владыка приказал одному из присутствующих дворян лечь на землю. Вполне вероятно, что император давно хотел указать тому дворянину на его место, и это удачно совпало с обновлением стен. Может, и двор был беден мебелью, и, хотя попа человеческая, положенная плашмя, не высока и не устойчива, живописцу пришлось елозить по ней ногами в модных сапогах. Но еще вероятнее, что это была одна из тех историй, которые люди просто придумывают, чтобы увидеть, например, выражение лица собеседника. А заодно уничтожить чью-нибудь репутацию.

Дюрер делал подарки влиятельным лицам, завязывал знакомства, то есть занимался той рутиной, которая необходима художнику, если он хочет есть. Пишут, что когда он увидел Луку Лейденского, то так изумился, что у него «пресекся голос и остановилось дыхание». Платон Степанович еще подумал, как чужие приторные или, наоборот, естественные для сверхвозбудимого темперамента реакции, люди спустя века начинают считать должными для всех. Вполне возможно, что Эльвире были безразличны и Мылов, и Репин. Однако она считала, что возвышенная натура должна восхищаться картинами, и восхищалась ими.

Так что же статья? Автор посокрушался о культурной деградации и плавно перешел к теме строительства торговых центров. Видимо, цитатой он пытался хоть как-то добить текст до нужного объема или подороже продать текст заказчику.

Смородина имел возможность наблюдать людей, которые занимаются строительством, утилизацией мусора или любой другой деятельностью, в которой фигурируют ямы. Когда немецкий философ Мартин Хайдеггер осмыслял чашность чаши, он писал про ее способность вмещать, а также подносить вмещенное. В яме же была бесценна способность вмещать невмещенное. То есть вмещать по документам, а по факту ничего не вмещать, шлепая лопатой тех, кто проявляет к этому трансмутационному процессу интерес. Редкий человек рисковал становиться у них на пути, потому что, как правило, у него не было второй жизни. Такие люди были цельными, как пиксель, сильными именно своей цельностью, скоростью реакций. Оптимальный характер для эпох варварства. Раньше их убивали уже к тридцати. Однако страшно было находиться рядом с пикселем, которому перевалило за пятьдесят. Так как у этих людей вообще не было привычки к гуманитарному знанию, напротив, они отличались презрением к нему, то неизбежное столкновение с экзистенциальными[7] вопросами корежило их и без того не развитый ум. Пиксель привык к алгоритму: пришел, наехал, получил. В зависимости от того, получил пиксель по рогам или откуп, он менял направление движения или приходил снова. И вот он оказывался один на один с пустотой. Он наезжал на пустоту и не получал вообще никакого ответа. В такие моменты пиксели ударялись в религию или начинали писать стихи. Оба варианта были хуже, потому что пикселю нечего было дать миру, кроме своей жестокости. Никак иначе финальную мысль статьи «Культурный человек давно построил бы на месте парка торговый центр» Смородина не мог себе объяснить.

Ниже было интервью с дочерью бабули, упавшей с лестницы. Застройщики, очевидно, были заинтересованы в том, чтобы форсировать эту тему. Смородина глянул в конец текста – интервьюер приходил к выводу, что, если бы на этой территории продавали шорты и газировку, несчастного случая можно было бы избежать.

В разделе объявлений меняли велосипеды на цукини, сдавали в субаренду чердаки и просили разобрать котят. Был и ставший ему знакомым текст заглавными буквами: «ГОСПОДИ, НЕУЖЕЛИ НИКТО ИЗ НИХ НЕ ЗАПЛАТИТ ЗА ТО, ЧТО ОНИ СО МНОЙ СДЕЛАЛИ?»

Жанна

Живя в Англии, Жанна полюбила заваривать чай. Можно сказать, что она коллекционировала рецепты. Иногда вкусы получались необычные, потому что она экспериментировала. Бывало, что человек тайком выливал напиток в раковину, разумно полагая, что заварка, может быть, и редкая, ингредиенты, может быть, и вкусные, но жизнь у него одна. Мадемуазель Абрамова если и замечала это, то не расстраивалась, а брала на заметку и больше этот чай ему не заваривала.

Жанна жила в двух мирах: реальном и мире мечты. Настоящим, конечно, она считала только последний. В этом мире она жила вдвоем с прекрасным принцем, который забрал ее из «этого дома», без конца занимался с ней сексом и очень любил. Она плохо представляла себе, что значило «очень любил», просто мечтала о близости все свободное время, даже сидя за столом в компании друзей своей матери.

В детстве у нее была еще одна выдуманная семья «настоящих родителей», которая когда-нибудь ее заберет. Она умела фантазировать, даже разговаривая с другими людьми. Ее упрекали за то, что она «отвлекается». Эти люди не понимали, что отвлекается-то она на них и только потому, что это они ее отвлекают. Она не представляла своей жизни без книг. Без них ее мечты были бы беднее. Правдорубов все меньше походил на роль спасителя. Адвокат еще намекнул, что тот пропадет из ее жизни, если ему заплатят. Неужели опять предательство? Когда уже закончится полоса неудач и начнется настоящая жизнь?

Заперев комнату, она достала из ящика с документами свои старые фотографии. Ее буквально жгло изнутри, когда она видела свое лицо. Зачем ее вообще родили на свет? Казалось, что все вокруг видят, что она не такая, как надо. Ничего, когда она будет знаменита, вокруг будут совсем другие люди. Она любила эту мысль. И ждала своего часа. Просто ждала. А фотографии надо было уничтожить, чтобы никто не имел над ней власти.

Вечером Оскар нашел генерала в библиотеке и подумал, что тот задремал. По крайней мере, тот обмяк в своем кресле. Его руки безвольно лежали на подлокотниках. Согласно должностной инструкции Оскар просто поставил перед ним стакан с таблетками и собрался уйти. Но тело генерала выглядело странно. Поэтому он осмелился нарушить инструкцию.

– Товарищ генерал…

Ответа не было. Оскар взял левую руку начальника и прощупал пульс, пульс был. Генерал моргнул. Он рассеянно смотрел вдаль и никак не отреагировал на двойное и столь дерзкое нарушение субординации.

– Сволочь…

Генерал, казалось, сказал это всем своим телом, всем существом, из глубины сердца. В глазах у него стояли слезы.

– Алло, Платон Степанович, как сейчас наказывают людей за слова?

– Клевета? Что-то порочащее честь и достоинство? Мне нужно понять, врет человек или нет. Во вторую очередь важно, сможем ли мы это доказать.

– Не то чтобы врет. Просто так не говорят о войне. С гражданскими. Он может где-то и не врет. Но он всем своим боевым товарищам на могилы плюнул. Получается, они зря кровь проливали. За такое бьют по лицу.

Смородина почувствовал, что вместо «бьют по лицу» генерал подумал про совсем другую кару. Но именно то, что он подбирал слова, показывало серьезность его намерений. В этот момент адвокат услышал, как на другом конце линии Додон обратился к генералу:

– Я позвонил вчера своему товарищу, профессору офтальмологу. Он сказал, что сейчас оперируют гораздо лучше, чем раньше. Дайте мне вашу медицинскую карточку по глазам, я ему ее покажу. Профессор хочет вас осмотреть. Он говорит, сейчас такое оперируют и ваше плохое зрение восстановится.

– Жанна! Пойди возьми мои документы по медицине. Принеси Антоше то, что он просит. Пусть оперирует, Антоша. Даже если пять процентов шансов есть, пусть оперирует.

Милый друг

Платон Степанович возвращался в офис после обеденного перерыва, когда ему позвонила Юлия Греч и сказала, что его ждет «Алексей из книжного клуба». Следом пришло сообщение «очень злой». Любопытно. Книжный клуб сам вторгался в его жизнь. Однако с чего вдруг тот зол?

– Рад вас видеть, Алексей. Чем обязан?

– Что же это получается, я почти пообещал вам скидку на машину представительского класса, а вы отбиваете Аню?

Хорошо, что Смородина успел сесть. Воистину, стоило его жене уехать, как «красивая баба пошла косяком», а самцы-конкуренты почти зовут на ринг. Собираясь с мыслями, он поправил крупные очки.

– Почему вы молчите? Она сказала, что вы приезжали. – Алексей был полон сил и недоумения.

– Я, во-первых, не вижу причин оправдываться. А во-вторых, я женат.

– Кого это останавливало?

– Меня. Но не это. Скорее, причина бракосочетания, нежели сам факт. А во-вторых, разве Анна ваша супруга?

Алексей сдулся.

– Нет.

– Вы ходите в клуб ради нее?

– Отчасти. Но мы просто друзья.

– А как вы вообще туда попали?

– Я узнал, что она туда ходит. Вышел на Ягужинскую, мол, может, музею с чем надо помочь. Я бы на самом деле и крышу починил, но Раиса почему-то меня не попросила. Хотя я ей прямо сказал, чтобы она всегда обращалась, если что нужно. Я думал, у них книжный клуб. Приготовил доклад. Но они там вообще говорят о другом.

Смородина изобразил неподдельное изумление.

– Они все по кругу рассказывают сплетни.

– То есть это правда, что вы были у Сладковского? Я подумал, какая-то внутриклубная шутка.

– Ягужинская сказала, что халявщиков у нас быть не должно, только партнеры… Я сначала вспоминал, что у друзей происходит. А потом я действительно ходил к Сладковскому.

Однажды Смородина ждал жену в фойе салона красоты, где на большом экране пузатый мужчина отвечал на записку из зала. Женщина писала, что муж ее бьет, а она не может уйти, потому что у нее двое детей и нет денег. Знаменитый психолог Сладковский, причмокнув от наслаждения, ответил: «Значит, вы не хотите уходить». У Смородины в мозгу похолодело. Он видел голливудского психотерапевта, которая, отвечая на аналогичный вопрос подписчицы из Лос-Анджелеса, говорила, что, если пока нет возможности уйти, нужно готовиться к этому, минимизировать общение с тираном, а главное, менять эмоциональный отклик на происходящее и копить деньги. То есть, живя в одном из центров финансового мира, она знала, что человек делает то, что может. А живущий в бедной стране Сладковский делал вид, что он этого не знает, и с садистическим удовольствием пинал жертв. Смородина не сдержался.

– Но это же хорек!

– Именно. Невзрачный, – Алексей хотел добавить «как я», – при этом уверенный.

Ох уж эта изумительная вера умных, рефлексирующих людей в то, что они могут перенять самоуверенность амебы, если как следует постараются. Вот на чем жиреют Сладковские-Сырниковы. Нет, Алексей, эти карты в генетической лотерее вам уже не сдали. Завидовать поздно и бессмысленно. Никогда у здорового человека не будет уверенности психопата. А у психопата – эмпатии и способности смотреть на ситуацию с разных сторон.

Адвокат хотел пояснить, что имел в виду вовсе не внешний облик нравственного преступника с дипломом психолога, но посмотрел на грустное лицо визави и понял тщетность подобных усилий.

– Вы говорили Анне, что она вам нравится?

– Нет. Не представляю, как с такими женщинами обращаться. Она постоянно в театрах, на концертах. И не нуждается. Куча друзей, все ее любят, – Алексей вздохнул. – Она другая, понимаете? Вот Жизель думает, что у Ани маска, что она притворяется позитивной. А вы знаете, что она рак перенесла? Сейчас в ремиссии. Вот! Вы бы никогда не подумали. Она стойкая и добрая.

– Так вы бы ворвались к ней в салон, как ко мне. Только с цветами.

– Ну, я не знаю. Как-то увидел в сети, что она с подругами идет на выставку, ну и поехал тоже туда с другом. Он заместитель председателя правления в крупном банке, всех моих жен видел. И мы общались, провели прекрасно вечер. А потом он мне говорит, какая-то она старая, некрасивая.

Смородина не сказал бы «старая, некрасивая» даже про машину собеседника. Думать ему случалось и не такое, но голова для того и дана человеку, чтобы внутри ее резвиться без цензуры. Тот банкир мог бы конкурировать с бабками на лавке. Еще Платон Степанович подумал про то, что любовь изображают как невероятную силу, преобразующую всю жизнь. Меж тем некоторые и любя стесняются окружающих.

– Одобрение коллективом полезная вещь. Необходимая даже для выживания. Но я думаю, вы преувеличиваете возможные последствия. Ну, пошипит ваш местный райком от зависти, у них там чувства не приветствуются, только жены модной формы. Это недолго. Знаете, если мне предложили бы выбирать между карьерой и семьей, я без раздумий выбрал бы семью. Дело, конечно, ваше, но, как по мне, вы за одобрение вашего друга переплачиваете. А вот про театры интересно. Аня же востребованный специалист, зажиточная богемная девушка. Как и Жизель. С чего вдруг у них возник этот интерес к Эльвире? Не знаете? Разве им фотографироваться негде?

– Аня ее активно лоббирует, да. Они как-то спелись. Но я думаю, дело в том, что Эльвира русая.

– В смысле?

– Ну, Аня брюнетка, Жизель платиновая блондинка. Получается ни брюнетку, ни платиновую блондинку они бы с собой не взяли.

Снова Смородина ощутил острую нехватку жены. Ему и в голову не приходило, что друзей можно подбирать под фотогалерею. Да, были в жизни задачи, перед которыми интеллект был бессилен.

– У Ани такая машина симпатичная, «Мини Купер». Неужели косметология дает такие хорошие деньги?

– О, Аня волшебная. Она сама даже не знает, что она делает. Из воздуха ловит.

Закончив разговор, Платон Степанович открыл на компьютере социальную сеть и довольно-таки быстро нашел Анну. Она была зарегистрирована под своим именем. Вся лента была в куполах и поздравлениях с религиозными праздниками. Посмотрев на благостное улыбающееся лицо Анны в платке, он подумал, что она могла бы играть в кино колобка. Такой сильный упор на божественное часто встречался у упырей и профессиональных мошенников. Смородина рассеянно листал страницу вниз. Верба, среднерусский пейзаж, цветы-цветы, всем добра, церковь, церковь. Вдруг он остановился и даже поправил очки. С фотографии годичной давности на него смотрел Оскар.

– Алло, Жизель! Платон Степанович Смородина беспокоит. У вас есть десять минут?

– Вполне.

– Меня не отпускает фраза, которую вы сказали в машине…

– Про эволюцию клитора?

– Про слепые зоны.

– А… У меня была лучшая подруга, ближайшая. И еще святая религиозная вера в то, что я плохой человек, потому что со своей матерью не общаюсь. И люди, если узнают об этом, перестанут ко мне приходить как к репетитору. Я тогда в школе работала, учителем русского языка и литературы.

– Да, у нас в общественном мнении развод взрослого ребенка с родителями не нормализован.

– И она, – Жизель горько усмехнулась, – поддерживала меня в том, чтобы с ней не общаться. А я взамен ей прощала все: насмешки, унижения, обесценивание моих чувств, она буквально оттаптывалась на мне. Мать в детстве даже не делала вид, что ей есть до меня дело. Поэтому мне казалось, что, когда подруга докапывается до меня, – это любовь. Наконец-то хоть кому-то есть до меня дело! Я недавно прочитала, что жертва маньяка, запертая в подвале, может точно так же рассматривать его манипуляции с ней как любовь. Потому что ей уделили хоть какое-то внимание. Я ее очень любила.

– И как вы увидели ее игру? Когда ушли?

– Это она ушла, потому что похудела.

Опять две половинки мозга Смородины разошлись в разные стороны. Он знал сотни историй про деньги и власть. Но цвет волос? Вес?

– В смысле?

– Она толстая была. Меня это не то что не смущало, я даже не думала об этом. Тем более она говорила, что толстая и красивая и что ей хорошо в своем весе и внешность не важна. Она вообще такие правильные вещи говорила всегда, как политик перед выборами. Мне она объясняла, что моя внешность только привлекает нехорошее внимание, а внутри я человек подленький, косноязычный. А коллеги этого не видят, потому что им ее ума не хватает. Когда она похудела, у нее пропала потребность сливать на кого-то свой яд. Просто перестала отвечать на мои звонки, сообщения. Я очень тяжело переживала разрыв, помню, лежала на кровати, и казалось, что мне трудно дышать. Как я без нее? А оказалось, что гораздо лучше. Она же просто ела мои силы. Без нее я встретила мистера Вялый Член и начала писать стихи.

– Жизель, поймите меня правильно и, пожалуйста, скажите, если вопрос не уместен. Но я не могу представить, что вы были настолько одиноки. Неужели не было рядом кого-то… нормального?

– Вопрос понятный. Вы долюбленный ребенок и действительно не можете этого понять. У нас физическое насилие наказуемо, а вот эмоциональное нет. Ну, издевались над тобой. Подумаешь! Никогда не узнаешь, что происходит между людьми, пока не понаблюдаешь, как они ведут себя без свидетелей. Да и сам человек может не понимать, что именно с ним делают. Я была окружена учениками и поклонниками. И мечтала об одном – убежать от них, остаться одной. Боялась, что они узнают, «какая я на самом деле».

– Вы ей доверяли?

– Полностью. Считала, что она самый лучший человек в мире.

Ладушкин оказывает услугу

Эльвира была права. Живопись была прикрытием другой деятельности. Орудуя самым дорогим, что у него было, Правдорубов рассчитывал добыть очень большие деньги.

Платон Степанович читал книгу голливудского психотерапевта, посвященную нарциссизму. Удивительные описывались вещи. Оказалось, что нарцисс – это вовсе не тот, кто любит себя. Кто себя любит, тому повезло – он в своем вкусе. Нарциссы вырастали из детей с отбитой эмпатией, которым приходилось постоянно притворяться, копируя чужие эмоции. Точно так же, как и их будущие жертвы, они сталкивались с эмоциональным насилием, но вставали на сторону агрессора. Они питались чужой болью. Наконец-то кто-то разъяснил ему, почему мошенники так любят рассказывать истории со слезами на глазах. Саможаление – наркотик нарцисса. Его единственный способ испытать хоть какие-то чувства. Жалко ему при этом, конечно, только себя. Великую личность, равной которой не было и не будет, которая вынуждена тратить энергию на то, чтобы отнять наконец у дурных людей тот ресурс, который нарцисс считает своим. Нарцисс не способен чувствовать, ценить другую личность. Он видит только склизкую уродливую жабу на колодце со своей живой водой.

Любил ли Правдорубов женщин? Конечно. Как мясоед курочек.

То обрывочное описание романа своей доверительницы с художником, которое у Смородины было, входило в стереотип поведения нарушенной личности, как в родную гавань. То подарки, обнимашки, то игнор. Почему? Сама догадайся, понимать должна. Это был очень подлый способ сажания на крючок, когда травматику задавали открытый вопрос, и он сам придумывал на него ответ, разумеется, предполагая худшее, – ведь он не такой как надо. Девушки переплачивали за одну только надежду. Особенно те, кого никто никогда не любил. Слезать с таких качелей было почти так же тяжело, как с наркотиков. Что, если Правдорубов имел в виду свои манипуляции, а вовсе не вещества? Смородина позвонил своему товарищу по клубу любителей советской иллюстрации, старшему следователю Ладушкину, чтобы еще раз попросить о помощи. Выслушав его рассказ, Ладушкин отреагировал неожиданно:

– Боюсь, что ваша Жанна – нарушенная личность.

– В каком смысле?

Ладушкин процитировал своего учителя:

– Воистину говорю тебе, Ладушкин, лучше встретить двухсоткилограммового десантника с гранатометом, нежели истеричку, вооруженную шилом. Слышали про художника Савленского?

– Да, он сел голой попой на брусчатку Красной площади.

– Я все думал, почему они называют себя художниками, а не политиками, например? Художников любят, относятся с уважением. А политика при жизни никто не жалеет: сам зашел в клетку с тигром, сам и обращай его словами в вегетарианство. У нас много шума наделала история о том, что следователь, который занимался Савленским, уволился из органов и вернулся на суд в качестве его адвоката. Савленский – классический садист, личность нарушенная. И если бы гособвинитель следовал словам моего учителя, он бы не перевербовался. Что там! Они психологов ломают, которые вообще-то понимают, кто перед ними. Потому что люди в принципе существа хрупкие, сложные и чересчур самоуверенные. А нарушенная личность… как игровой автомат. Там и обаяние, и надежды, и такие драмы, что театр отдыхает. Но это человек только юридически, по сути, это машинка для отъема жизненной энергии и денег. Игровые автоматы надо просто обходить. «У меня получится его спасти» – опасная мысль, это ловушка. Если я прав, то она врет очень легко, так что пройдет любой детектор лжи. Вот вы говорите, у нее настроение непредсказуемое. Это очень плохой признак. Вы уже хотите ее защитить. А ведь она просто клиент. Составьте договор и все, дальше сама. Тем более я по вашему голосу слышу, что у вас есть вопросы.

– Да, есть.

– Вам стоит держаться от нее подальше. Вы же не хотите потерять репутацию, семью, социальный статус? Так о чем вы хотели попросить?

– Приходите ко мне в офис.

Ладушкин рассмеялся.

– Рабочие секреты не выдам.

– Вы уже обогатили меня мудростью своего учителя. Приходите посидеть.

На вторую встречу с адвокатом Правдорубов надел растянутую майку и дорогой итальянский пиджак. Видимо, таки пристроил свою картину «Бобр в огне».

– Проходите, пожалуйста. Мы тут ваше творчество обсуждаем. Истоки вдохновения главным образом, которые я у вас в мастерской находясь, – Смородина хмыкнул носом, – почувствовал.

Художник в ответ точно так же хмыкнул носом. Смородина указал ему на стул напротив. Правдорубов сел. Он сохранял высокомерие, но существенно сократил амплитуду его воздействия.

– Ладушкин, покажите ему ваше удостоверение.

Ладушкин показал. Правдорубов сравнил фото на документе с увиденным перед собой. И сделал гримасу, которая должна была показать Ладушкину, что он не впечатлен.

– Так я зачем вас звал, Правдорубов. Если вы, – голос Смородины был совершенно спокойным, как стоячая вода, но в данной обстановке Правдорубов меньше испугался бы, если бы адвокат размахивал топором, – еще раз появитесь рядом с Абрамовыми, у вас, как у Савленского, возьмут глубокое прочувствованное интервью.

– Но она сама…

– Я понимаю, сокол ясный, что наркотик – это вы. Глазки масленые, звонки в ночи, «возвратные» письма, оскорбления вперемешку с обещаниями вечной любви. Поэтому, имея уважение к вашему таланту художника-правдоруба, я сначала предупреждаю.

– То есть денег не будет?

– Нет.

– Так бы сразу и сказали, по телефону. Чего зря комедию ломать? Кому нужна такая челюсть? Тем более она в последнее время ненормальная. «Хочу, чтоб они все умерли! Не фотографируй меня, я не фотогеничная».

Правдорубов поднялся, чтобы уйти.

– Это не все. Мне нужен список препаратов, которые вы употребляли.

– То, что вы унюхали, мне выписали американские врачи. Это полностью натуральное средство, и я его на баб не перевожу. Такие грубые инструменты мне ни к чему. Но вам, некрасивым, конечно, не понять. – Он повернулся к Ладушкину. – Это я только его имел в виду.

И, гордо подняв голову, Правдорубов покинул кабинет.

Выждав пару секунд, Ладушкин спросил:

– А девушку на свидании вы бы что попросили показать? Я вот сейчас вспомнил, как мы с вами в клубе говорили про «Сильфиду» Одоевского. Там про то, что даже поэзия, ее устоявшиеся формы – это социальное, такая же форма несвободы, как и все остальные. А иной человек взыскует воли. И ничто эту жажду не утоляет. Так вот. Это не про него.

Смородина остался в кабинете один. Он отключился от внешнего мира. Эти периоды задумчивости делали его медлительным, малоподвижным, он замечал, что у некоторых людей они вызывали усмешку. Но без них он был бы совершенно другим человеком. Поэтому он никогда без жизненной необходимости не смахивал с себя это состояние. Ключи, в конце концов, можно восстановить. Постиранный паспорт тоже.

Итак, он приехал в дом с колонной. Там пили чай и разговаривали, фотографировались. Все немножечко врали. Благополучное дачное лето.

Он наконец-то начал видеть не только то, что ему показывали. Не только Петрушку, а и актера за ширмой, который вертит куклу на своей руке. То, что ему показывали, имело одну цель – отвлечь внимание. Рискованное и жестокое преступление. Целый спектакль с декорациями. И у него совершенно нет доказательств. Хитро, ничего не скажешь. Как по нотам. Бумажка к бумажке. Всегда есть план Б.

Смородина не одобрял убийств. В этом деле не было ни одного, но спинной мозг адвоката говорил ему, что с другой стороны шахматной доски – рептилия. Хищный древний мозг, который столкнет человека с лестницы и не заметит. Поэтому, чем раньше он его обезвредит, тем лучше. Ему нужны были улики. А еще он надеялся спасти одного человека.

И почему он решил, что добыча была слишком доступной? Если человек выглядит беззащитным, это не значит, что так оно и есть.

Фотосессия

В эти выходные жизнь в доме с колонной шла в обычном режиме.

– Мы делаем фотосессию в духе романов Агаты Кристи. Длинные нитки жемчуга есть. Жанночка, иди к нам! Ну, не хочешь как хочешь. Платон Степанович, в «Третьей девушке» есть военный пенсионер. Только он не колясочник, а слепой. Слепой, представляете? Слепой, а передвигается по Лондону без палочки, а потом еще и женится на секретаре.

– Ничего удивительного, слепота только способствует женитьбе. Вы хотите, чтобы я сыграл его роль?

– Ой, нет, ну что вы. – На лице Жизели было написано, что корпулентный с маленькими глазами адвокат не вписывается в эстетическую концепцию фотосета. – Мне нужен ваш дар дипломата. Мне кажется, вы можете договориться с кем угодно о чем угодно.

– Для этого таланта мало, нужна переговорная позиция.

– Генерал такой красавец. Честное слово, если бы он не был таким букой, я бы его… – Жизель употребила слово, услышав которое от посторонней женщины еще пятнадцать лет назад, Смородина бы покраснел. – Высокий, плечистый, кучерявый. А стержень внутри! Я прямо чувствую на его руках кровь врагов. Попросите его сняться с нами.

– Жизель, вы прекрасны, но мне рано умирать. У меня еще есть планы.

– Ах, ну да.

Только в этот момент Смородина почувствовал, что в этот день вишенки начали смотреть на него с легкой усмешкой. Аня, Эльвира и Жизель, как три сестры, фотографировались в саду. Их снимал Оскар, они кокетничали с ним. Все лучились от счастья.

Кулер

На втором этаже перед кабинетом Ягужинской стояли кулер и журнальный столик с двумя креслами. Платон Степанович заметил фотографию пожилой женщины с рыжими волосами, рядом стоял букетик тюльпанов.

– Это у нас сотрудница умерла. В гардеробе работала. Красилась, маникюр себе делала артритными пальцами. Ее дочка приезжала, она тяжело все это переживает. Эмма Викторовна упала с лестницы. Может быть, видели в новостях? «Самая живописная смерть Подмосковья». Она упала с огромной белой советской лестницы. Так вот ее дочь считает, что ее столкнули.

Смородина взял фотографию в рамке и начал задумчиво вертеть ее в руках. В этот момент к кулеру подошла одна из сотрудниц. Она поздоровалась с Ягужинской и стала набирать горячую воду в кружку.

– Раиса Федоровна, как именно Жанна Абрамова попросила вас помочь ей найти работу?

– Сказала, что очень хочет работать, но никого не знает.

– Она сделала это при матери?

– Нет. Мне даже показалось, что она специально улучила момент, когда ее рядом не было. И сказала, чтобы я позвонила лично ей.

– Она называла мою фамилию?

– Кажется, нет. Да и как она бы могла? Это же я ей про вас рассказала.

Сотрудница с чашкой повернулась к ним.

– Эмма Викторовна что-то говорила про Абрамовых. Она прочла статью о том, кто помог музею починить крышу, я это очень хорошо помню.

– Когда?

– В день смерти.

– Вы говорили об этом следствию?

– Нет, никто не спрашивал.

– Можете вспомнить, что именно она говорила?

Сотрудница задумалась.

– Помню только, что она была обеспокоена. Попросилась уйти пораньше, хотя никогда раньше так не делала.

– А остались какие-то ее вещи? Может, записки?

– Пойдемте, посмотрим. Она как раз рядом со мной сидела.

Они спустились на первый этаж, туда, где были расположены гардероб и касса.

– Так она читала газету?

– Газету она мне прям показывала. Потом она разговаривала по телефону, но у нас в подвале иногда плохая связь, она уходила наверх. Сначала она была очень воодушевлена. Я и запомнила это из-за перепадов в настроении. Она вся светилась, что-то говорила вроде «как все хорошо устроилось», «а я все та же», «ноги все болят», «заходите к нам». Но когда вернулась с улицы, на ней лица не было. «Обман» – что-то такое она бормотала. Сказала, что ей срочно нужно уехать и что это очень важно. Ну, я согласилась посмотреть за гардеробом, сейчас посетителей немного. Она позвонила дочери и поехала домой. Я почему это запомнила, она дочери несколько раз повторила, что все дома объяснит. И еще что-то про коробочку… А потом она, видимо, так торопилась, что оступилась. А ходила она с трудом, вразвалочку.

Чай

– Тося, ну это уже невыносимо. Я вынуждена сделать тебе предупреждение. На кухне стоит таз. Тряпка лежит в коридоре. А тебя нет ни там, ни там. Ты понимаешь, что, если коляска Афанасия Аркадьевича наткнется на твою тряпку или на твой таз, она может упасть? Тося?

Эльвира вошла в библиотеку. То, что она увидела, ее шокировало. Библиотека была зоной владычества генерала. Простым смертным можно было только быстро и молча протирать в ней пыль. Жанна не относилась к простым смертным, но она в последнее время читала мало и предпочитала делать это у себя на втором этаже. Тося же разлеглась посреди комнаты и раскинула руки.

Эльвира уронила все свои привычные речевые навыки. Как ни жалела она эту бестолковую женщину, очевидно, это был ее последний рабочий день в доме с колонной.

– Антонида! Встаньте, когда я с вами разговариваю. Тося?

Эльвира опустилась на корточки, потрогала шею лежащей уборщицы, подержала свои пальцы напротив ее носа, пытаясь уловить дыхание, пощупала пульс. Тело было теплым, обмякшим, совершенно безвольным, как сорванное растение.

– Что это? – раздался сзади недовольный голос генерала. Его коляска уперлась в ноги Тоси.

– Труп.

Эльвира злилась на свою доброту:

– Я зашла на кухню. Она явно пила там чай, я увидела оставленную чашку, из которой Тося обычно пила. Сразу ее сполоснула, поставила на место. У меня это рефлекторно, очень не люблю беспорядок. Потом наткнулась на таз. У нее это было, как болезнь. Поставит таз посреди комнаты и уйдет в другую. Ну ты закончи в одной, потом переходи. Впрочем, если бы она соображала, у нее была бы другая профессия. Бить баклуши например. Честно, я такое раздражение испытывала. Лучше бы я сама убиралась! Но дочка жалела ее. Понимаете, Жанна очень добрая девочка. И вот как будто Тося была ей для чего-то нужна. Кто-то из девочек даже спросил один раз в шутку: «Она что, ее шантажирует?» Понимаете? Она так привязывается, меня это даже пугает.

Это был токсин, то есть яд биологического происхождения, боже ты мой, она сама виновата! Совершенно не умела пользоваться натуральным моющим средством. Наливала щедро, несмотря на то что средство дорогое. А смывала плохо. Растяпа, прости господи. Теперь я понимаю, что она и меня так могла отравить, и всех нас.

Оскара Смородина поймал на улице. Тот явно был не рад появлению в доме милиции:

– Я бы ее даже на улице не узнал, если бы встретил. Я как-то больше на товарища генерала ориентирован.

– А вы не замечали у нее особого отношения к кому-нибудь из домочадцев?

– В те дни, когда она готовила, вкусно было. С генералом, насколько я знаю, ей было запрещено пересекаться. Для ее же пользы, как вы понимаете. Вы не смотрите, что товарищ генерал в инвалидном кресле большую часть дня. Он ходячий. Ему тяжело, но он ходячий. На самом деле он каждый день запирает библиотеку и ходит, разминается. Если подойти со стороны окна, можно его увидеть. Только я не рекомендую вам этого делать. Если он на вас разозлится, он вас очень спокойно и хладнокровно убьет. Но он не такой, как все. Он тюрьмы не боится. Я даже думаю, что он вообще ничего не боится.

Жанна сидела у себя в комнате. Смородина поднялся к ней.

– Я не помню, чтобы я готовила для нее чай. Нет, не готовила. Я спала.

– Днем?

– В последнее время хочется. А что? Это незаконно? – Она посмотрела на него с вызовом.

– Это законно. Но я показался бы врачу.

– Они только хуже сделают. У нас утром была сумасшедшая гостья, мне просто надо взять себя в руки.

– Какая гостья?

– Не хочу об этом говорить.

– Дело ваше. Почему вы защищали Тосю?

– От кого?

– Я так понял, что ее порывались уволить, но вы не давали.

– Ее нанимала мама, она же платит ей каждый раз из хозяйственных денег. Я не помню, чтобы она вообще со мной разговаривала об этом.

– А сама Антонида с вами о чем-либо разговаривала?

Жанну передернуло.

– Нет.

– За год работы вообще ни о чем?

– В Англии принято держать дистанцию с персоналом.

– Это правильно. Но вы ведь иногда готовили ей чай?

– На что вы намекаете? Я спала в комнате, я пижаму переодела только потому, что пришла милиция.

– Жанна, я пытаюсь выяснить, что происходило в доме, для того чтобы вас защитить.

– Да, я один раз приготовила ей чай. Да «Хун Пао». Его главное не передержать. Она сказала, он по вкусу, как заячий помет. Не знаю, где она его пробовала. Ну я больше и не заваривала. Я людей не насилую.

– А вот этот ароматный с молоком и специями, я помню, вы и меня тоже угощали?

– Так это не чай, а чайный напиток.

– Хорошо, Жанна. А вы точно не хотите показаться врачу? В вашем возрасте человек обычно полон сил.

Его доверительница закатила глаза. В такие моменты Платон Степанович вспоминал свой детский взгляд на людей старше сорока. Все они казались ему таким однородным множеством, как слипшийся ком. И да, когда они говорили, как именно он должен вести и чувствовать себя в своем возрасте, ему казалось, что они не говорят, а скрипят.

– Я устала от людей. Оставьте меня, пожалуйста.

Смородине отказывают от дома

Когда Смородина спустился в гостиную на первый этаж, Эльвира, сидевшая на диване, обратилась к нему:

– Вот смотрю я, как вы суетитесь, и так вас жалко. Ну посмотрите на себя в зеркало. Вы старый, неприглядный. Жанночка рассказала мне про ваш к ней интерес. Как это мерзко! В вашем возрасте! Женатый человек!

Это был такой бред, что адвокат даже не отреагировал. Зато он понял, почему спорщицы-неразлучницы смотрели на него с усмешкой. Тут в гостиную спустилась сама Жанна. Она смотрела на него волком.

– Хватит к нам ходить. Стажироваться у вас я расхотела. Что вы здесь вынюхиваете? Здесь для вас ничего интересного нет.

– У меня с вашим дядей догово…

– Запутали инвалида. Не удивлюсь, если вы мошенник, который ищет под предлогом помощи тех, кого некому защитить. И обворовывает. Адвокат ведь это не такая уж денежная профессия. А у вас дорогие часы и офис в центре. Уходите! Я здесь хозяйка. Не смейте приходить сюда больше!

Антон Додон

У кого-то от рождения сила воли, как у «Мерседеса», у кого-то, как у «Запорожца». Первые смотрят на окружающих сверху вниз, считая свой характер личной заслугой. Вторым приходится исхитряться, и, кстати, нередко им удается компенсировать врожденное безволие правильными привычками. Это как с очками. Видит человек только пятна, а надел на нос колесики, и импрессионизм вокруг стал унылым реализмом.

Однако вместе с силой воли подлая природа отгрузила Антоше гиперсверхчувствительный привередливый вкус. Представьте, что вы работаете настройщиком драгоценных фортепьяно. Можете отличить эхо одного звука от другого. Вас мечтают изучать, как диковинку, ведущие мировые институты. А вы родились в Сибири в панельной пятиэтажке, где утром у соседей играет по радио шансон, а вечером они дают живой концерт на ту же тему, притом что ни слуха ни голоса ни у кого из них нет.

При всей декларируемой «неотмирности» иногда прекрасный принц Додон закрывал глаза и честно признавался себе, что то, что он не умер в детстве, а наоборот, добился успеха в Москве, пусть и заслуженное, но чудо. И он не может его себе объяснить.

Он много работал. Но в его панельке жили люди, которые работали не меньше, однако нажили только болезни. Ему очень повезло. Но и другим везло. Он на своем веку пережил столько счастливчиков, что ими одними можно было бы населить небольшой сибирский городок. Сияли, влияли, пропали. Он умел только щупать окружающий мир на предмет окон возможностей. Он получился очень живучим. И был бы рад довольствоваться одним и тем же годами. Но он не мог, он начинал болеть.

Позитивно настроенные люди считают, что это они имеют эту жизнь. И каждый раз, когда желудок влечет их к холодильнику, проявляется их личная воля. Додон был слишком умен, чтобы в такое верить. Он был бессилен перед жаждой, которая толкала его к поиску ощущений, способных пощекотать его объемные и сложные вкусовые рецепторы. В самых неудобных жизненных ситуациях желание «испытать что-то новенькое» завладевало его существом, и он отдавался на волю этой страсти.

Дом с курятником

Звездный парикмахер сидел в саду за широким столом, который был сервирован для чаепития. Он сосредоточенно разглядывал в большую лупу фотографии в старом альбоме. Это была очень красивая лупа в дизайнерской оправе. В своей деревенской жизни Антоша обустроил для себя привычный уют.

– Антон, мне нужна ваша помощь.

Додон жестом пригласил Смородину сесть.

– Чай будете?

На столе Смородина заметил сметану, сливочное масло, которое давно расплавилось в масленке, свежие ягоды. Это было похоже на краткий период привольной жизни французской императрицы Марии-Антуанетты. Однако Додон был сосредоточен. Адвокат сел на предложенный ему стул и сам налил себе чай из большого заварочного чайника.

– Вы могли бы рассказать мне, что произошло в доме?

– Я как раз провожу расследование.

Смородина с трудом сдержал улыбку. Однако Додон это заметил. И тоже ухмыльнулся в ответ.

– Вот вы считаете себя знатоком людей. Не спорьте, я насквозь вижу ваш характер. А меж тем у вас под носом чуть не случилось преступление. Ну ничего, я сейчас все докажу.

– А вы могли бы посвятить меня? Хотя бы чуть-чуть?

Додон, не отрываясь от лупы, поднял правую бровь. Но Смородина умел читать по бровям.

– Вероятно, вы считаете, что в момент знакомства я проявил мало уважения к вашим заслугам. Я не могу себе даже представить, каким характером нужно обладать, чтобы, приехав из маленького города в Сибири, стать знаменитым мастером в Москве. И если я не сумел это разглядеть, это минус мне.

Бровь опустилась.

– Тут столько всего… Когда я вошел, Эля прятала в карман салфетку. Я еще спросил, не плакала ли она. И чья это салфетка. Потому что если Тоси, то ее надо оставить. Но она сказала, что нет. Генерал спросил, куда она плевала. Она сказала: «Господь с вами». Я в таком состоянии, что уже ничего не помню. Если только рефлекторно сплюнула, мол, не моя зараза. Знаете, как это делают? Но это ладно, несчастный случай. Как эта Тося дожила до тридцати восьми, если она в состоянии выпить моющее средство, – вот загадка.

– Утром у Абрамовых была какая-то женщина.

– А, ну да. Я был у генерала, он готовится к операции. Даже спел ему, я по утрам распеваюсь. Он, представляете, заплакал?

Смородина очень хорошо это представлял, он бы на месте Афанасия Аркадьевича тоже заплакал.

– Пришла женщина. Очень невыразительная, ей надо худеть. С другой стороны, а кому сейчас не надо? Всегда надо худеть. – Додон съел ложечку варенья. – Она так одета была по-европейски. По сути, она обвинила всех членов семьи, что это они столкнули с лестницы ее мать. Ту самую женщину из парка. Представляете? Бабулька семидесяти лет! У полковника давление, Эльвира билась в слезах. Ну, Эльвире тоже не мешало бы похудеть.

– То есть они ей поверили?

– Тут дело в реакции Жанны. После того как эта баба упомянула какой-то платок, с ней что-то сталось.

И он перевел свою лупу на следующую фотографию в альбоме. Смородина пригляделся к фотографиям.

– А вот этот человек похож на нашего генерала. Это его альбом?

– Да. Я же говорю, я провожу расследование. Все в деталях. Вот вы читали Агату Кристи? Я в детстве читал… Если внимательно все разглядывать, обязательно найдешь улику.

Платон Степанович осмотрел разложенные на столе альбомы. Открыл один из них. К листам из серо-голубой бумаги фотокарточки были приклеены с помощью резных уголков. Здесь были мириады черно-белых фотопортретов шашлычника. В лесу, на лавочке, у моря. Антикварная соцсеть, выставка достижений и хозяйства.

– Собственно, это то, о чем еще я хотел вас спросить. Антон, дело может оказаться гораздо серьезнее, чем вы думаете.

– Именно. И я первым заметил это.

– Люди в большой опасности.

Ни один мускул не дрогнул на лице парикмахера. Или правильнее было бы сказать на маске, которая была его лицом последние пятнадцать лет.

– Не понимаю, о чем вы говорите.

– Вам не жаль Жанну?

– Жанну? – Додон поднял левую бровь. – Жанну мне очень жаль.

– Когда вы поднимали ее волосы якобы для того, чтобы примерить к ней новую возможную прическу, вы искали следы от пластической операции?

– А что? Сейчас их с восемнадцати лет делают. Богатые дуры, чтобы походить на голливудских звезд, бедные, чтобы выглядеть богатыми.

– Что вы имеете в виду? Я все это про внешность, вес и цвет волос плохо понимаю. Это какой-то особый женский язык внутри русского языка.

– Все просто. Что самое привлекательное на свете?

– У каждого свое.

Смородине показалось, что он снова оказался на сеансе энерготерапии.

– Не смею спорить. Но так, если на больших массивах данных смотреть? К чему большинство людей тянется?

– К богатству.

– Да. И они хотят если не быть, то выглядеть богатыми. А почему?

– В России это большая защищенность. Тебе меньше хамят.

– Стареют от забот. Многофакторный процесс, но тяжелая жизнь, она прямо старит. Посмотрите на Эльвиру, ей, если судить по шее, пятьдесят два. А ей еще сорока нет. А посмотрите на генерала. Орел! Столько сделал для родины. Но дело еще и в том, что он всегда хорошо питался, хорошо отдыхал, получал медицинский уход. Ну и генетика другая у мужчин, не без того. Человек пластикой хочет стереть с лица груз пережитых забот, создать иллюзию беззаботной жизни.

Додон, перестав увеличивать черно-белые деревья на заднем плане, принялся увеличивать черно-белый дом, на фоне которого стоял молодой Афанасий Аркадьевич. Смородина посмотрел на фотографию вместе с ним. Но отвлекся – в сарай с курами, шаркая, прошла та самая бабка с кудельками, недавняя соседка Смородины по лавке, которую некогда Эльвира выжила из домработниц. Лицо у нее по-прежнему было недовольным. С фотографии Смородина перевел взгляд на ее лицо.

– Антон, а о чем вы обычно болтали с генералом?

– С какой целью интересуетесь?

– Обсуждали новости города?

– Вероятно.

– Вы рассказывали ему местные сплетни?

Додон с жеманным видом покрутил головой.

– Ну мы же не какие-то…

– Не какие-то женщины, да, конечно. Но вы развлекали его тем, что услышали, в гораздо большей степени, нежели тем, что прочитали в газете. А что это? Вырезка из газеты?

Додон вздохнул и недовольно сказал:

– Ну вот. Это моя находка, не присваивайте. Меня со всего мира стилисты отслеживают. Воруют и выдают за свое. А у них с пиаром лучше, мощности другие. – Он закатил глаза. – Что вы видите?

– Двух женщин и ребенка на фоне куста.

Смородина помнил эту черно-белую фотографию, которая была опубликована в разделе объявлений. Бабулька, девушка и ребенок. Додон навел лупу на правый верхний край фотографии.

– А теперь?

– О! Это же уродливое каменное лицо. Это фрагмент капители из генеральского дома. Я уверен, что второй такой просто в мире нет.

– Я изучил, откуда это снято. Позвонил по указанному номеру. Все совпадает. Пятнадцать лет назад эта женщина, – Додон указал на бабулю, – убирала у Абрамовых. Рядом нянечка, которую шашлычник поматросил, когда выгнал Эльвиру. Видите, как она сидит – ссутулилась, сжалась. Боится, что ее прогонят, потому что она не у себя дома. А это маленькая Жанна. Только в профиль и в идиотском детском капоре. Ни одной ее фотографии, как корова языком слизала. Ну ничего, можно найти в каком-нибудь отражении.

– Вы думаете, что в доме сейчас мошенница, которая притворяется племянницей генерала?

– А что вы хотите? Последние восемь лет Жанна вообще не возвращалась домой. Товарищ генерал разговаривал с ней только по телефону. И с чего она такая противная? Другая уже восемьдесят раз попросила бы меня куда-нибудь ее вывести, а эта надулась как сыч и сидит в комнате. В ее-то возрасте и с ее деньгами. Это не то что странно, это подозрительно!

Смородина поправил очки.

– Понимаете, присвоить чужую личность не так просто, как кажется. Это ж все документы надо подделать, в XXI веке это почти невозможно.

– У генерала полная библиотека ценностей. Она может планировать их вынести.

– Для этого не надо быть мошенницей. Это и реальные наследники иногда делают, не дожидаясь срока наследования. И кстати, дедушки тоже травят внуков. Это очень большая ошибка считать, что старость приносит мудрость. Слабость может быть. Но власти, если личность ее изведала, хочется всегда. А власть дают деньги.

– Но она играет! Она иногда с таким усилием просто за столом сидит. Я это чувствую.

– Первоклассная актриса? Но актриса – это такая же профессия, как и любая другая. Она играет там, где зрители соблюдают правила игры, а именно сидят молча. Ей надо сосредоточиться. Ей нужны слова. И главное – рисунок роли. Ей нужен режиссер. Я к тому, что не каждая актриса согласилась бы участвовать в такой авантюре. Нет, талант тут бы только помешал. Здесь нельзя привлекать к себе ни грамма лишнего внимания. Тут нужен человек без совести. А где сейчас эта нянечка?

– Понятия не имею. Ее вышвырнули так же, как и вашу просветленную подругу. Да-да, она ходила рассказывала, что вы теперь ее клиент и она вас вылечит. Говорят, Абрамов давно эту нянечку знал и даже прижил с ней ребенка. У него, наверное, такие же глаза навыкате. Как будто восточная внешность.

Слушая начинающего сыщика, Смородина записывал в память мобильника номер телефона, указанный в объявлении.

Бандиты с высшим образованием

Женщина, давшая объявление, согласилась встретиться с ним на следующий день. Адвокат решил скоротать время в местной парикмахерской.

– А что, кроме стрижки, вы можете предложить? Массаж головы?

– Массаж головы, уход и укладка. Вы выйдете от нас совершенно новым человеком!

Такие обещания Смородину пугали. Кладешь лет двадцать на то, чтобы стать в профессии хоть кем-то, но вдруг тебе помыли голову, и ты снова нуль. Если быть честным, ему не приходилось начинать жизнь с чистого листа. Его отец был адвокатом, предки из более-менее обозримого прошлого относились к мелким купцам, но, как думал про себя Смородина, только потому, что в XVIII веке доступного юридического образования для неблагородных сословий не было. По вполне объективным причинам. Верхи феодального общества не бывают заинтересованы в грамотности населения.

Он сел в кресло.

– Я согласен выйти и старым, но довольным, как в прошлый раз.

Он сказал это вовремя. Парикмахерша только собиралась спросить, кто это его так ужасно подстриг. Они разговорились. Почувствовав, что клиент открыт для общения, служительница культа стрижек расцвела.

– А вы знаете, что я слышал?

– Что?

– Здесь в районе частных домов есть такой большой генеральский дом с колонной.

Мастерица аж замерла, но быстро собралась с духом и продолжила массировать волосяной покров головы адвоката и его новорожденную плешь.

– Так вот, я слышал, что у этой семьи куча денег.

– Ха! Вы не смотрите, что про нас телесериалы не снимают. Мы ничем не хуже Рублевки! У нас тут такие богатые люди живут. Недвижимость в Турции покупают!

Недвижимость в Турции мало интересовала Смородину, но пришлось послушать. Удивительным образом, как только речь зашла о городской гордости, дама забыла о классовой неприязни. Информацию о благосостоянии односельчан, за которую ее поблагодарили бы в любом отделении налоговой службы, она метала перед ним, как опытный игрок в покер мечет карты в финале игры. Этим процессом можно было залюбоваться. Вряд ли она испытывала к этим людям какую-то симпатию, но как только рядом появлялся чужак, моментально начинала гордиться их достижениями так, как если бы они имели к ней хоть какое-то отношение. Если все, что она говорила, было правдой, адвокат находился в Швейцарии.

– Ничего себе! А так и не скажешь.

– У нас здесь москвичи всю недвижимость скупили. Завидуют! Хотят жить в экологически хорошей местности. И продукты у нас вкуснее.

– Вот чего у вас не может быть, так это преступлений.

– У нас?!

И Смородина прослушал краткий курс зарождения организованной преступности Подмосковья в радиусе двух километров вокруг парикмахерской.

– Ну, это в девяностые везде было.

– У нас были два бандита с высшим образованием. Что вы удивляетесь?

– Я не…

– У вас брови уползли на лоб, а уши опустились вниз. На языке тела…

– А мошенники у вас были? Такие, чтобы что-то невообразимое совершили? О чем фильм снять можно? Я вот слышал, что в том доме с колонной живет генерал, который на самом деле не генерал, а аферист, который притворяется генералом и присваивает его деньги.

– Да вы что?! К нам ходит его помощник. И ко мне, и на ноготочки. Вот это новости! Только он знаете, что говорит? Что там племянница поддельная. Что же получается? Оба фальшивые? Кому же тогда дом принадлежит? И перед кем они притворяются? Перед друг другом?

Парикмахерша продолжала говорить, но внимание Смородины привлекла злая бабка в кудельках, которая, кажется, преследовала его в этот день. Она открыла дверь парикмахерской и прошла мимо него к дальнему креслу, в котором прохлаждался мужской мастер.

– Витек, я тебе пирожка с картошкой принесла.

– Мама, ну я на диете.

– Никаких диет! Станешь как дрищ, болеть начнешь. Доктор сказал, тебе удовольствие надо получать, тогда пить не будешь. Ешь пирожок!

Парикмахер послушно взял полиэтиленовый пакет, извлек из него печеное изделие и начал жевать.

– Всухомятку не ешь. Сейчас я тебе чай заварю.

Бабка прошаркала к ресепшен. Тут она заметила Смородину.

– Не узнала вас без собаки. Ух, она уродливая. И зачем вы ей ноги обстригли?

Тем вечером в заброшенном советском парке не было ни души. Самое время для маньяков. Со стороны могло показаться, что Жанна чувствует себя героиней кинофильма. Тонкая, встревоженная, она была укутана в шаль и шла к лестнице, не глядя по сторонам. Кое-какие фонари работали, поэтому ступеньки были различимы. Они казались то зелеными, то серыми. Эдвард Мунк[8], забыв обо всем, писал бы и Жанну, и лестницу, и разросшийся парк, работавший легкими города. Но она не была художницей. И ее трясло.

Спиной она почувствовала, что сзади кто-то идет. Что этот кто-то смотрит на нее и чутко следит за ее реакцией. Она обернулась. Темнело. Жанна успела только вскрикнуть.

Напарник

Поздно вечером Смородина делился мыслями со своим напарником. Ему очень важно было выговариваться, это помогало формулировать мысли. Кроме того, делать это в хорошей компании было просто приятно.

– Ну, вот ты говоришь, маникюр и маникюр. Но Оскар скрывал, что он регулярно ходит в салон красоты. Когда я спросил у него, где здесь есть поблизости парикмахерская, он сделал вид, что начал вспоминать, а потом послал меня в совершенно другой конец города. Почему? В итоге Антон, получающий вместе со свежим молочком каждое утро сплетни от своей домработницы, приносит в дом идею о том, что Жанна на самом деле бывшая молодая любовница младшего Абрамова. Ушлая прожженная женщина под тридцатник, которая придушила настоящую наследницу и заняла ее место. Когда я сам первый раз услышал эту историю, то вообще не обратил на нее внимания. История из разряда таких, в ответ на которые вежливо ахают, но никто не верит. Такими занимаются современные антропологи, а еще их эксплуатируют сочинители бульварных романов. Но идея, в которую верят, в которую вкладывают силы, становится чем-то другим. Это еще классик описывал. А почему я, собственно, не поверил? Шашлычник уничтожил все детские фотографии своей дочери. Во-первых, потому что он в принципе мало ее снимал. Единственным человеком, который его интересовал, был он сам. Ярчайшая личность, равной которой не было и не будет. Он не то что не созрел для того, чтобы быть отцом, он был уверен, что с рождением дочери в его жизни ничего не изменится. По большому счету он так и продолжал существовать в несознанке. Ну, там бегает кто-то маленький, раздражает, все время чего-то просит. Если бы не дядя, судьба Жанны сложилась бы печально. Во-вторых, на части этих фотографий была его гражданская жена. И если о Жанне он просто не думал, то Эльвиру он хотел уничтожить.

Напарник, высунув язык, шумно дышал. Если ему дали бы слово, он попросил бы хрустик. Грусть друга, у которого их целый мешок, была ему непонятна. Пожуй, и все пройдет! Можешь и мне дать один.

– Жанна привлекла Правдорубова тем же, чем ее мать когда-то ее отца. Эльвира была неловкой, не слишком умной, ведомой. Она не только не знала свои права, она в принципе боялась себя защищать. Он такую и искал. Это возбуждало его гораздо больше какой-то там красоты. Вот еще вопрос: возникли слухи о том, что дочь причастна к несчастному случаю с папой, сразу после его кульбита на электросамокате или позже? И как на самом деле Жанна относится к матери? Вот это совершенно непонятно.

Напарник залез передними лапами на колени адвоката и лизнул его правую руку.

– Ты думаешь? А ведь и правда… Как это не приходило мне в голову!

Смородина достал из кармана телефон.

Пропажа

Утро началось в восемь часов.

– Платон Степаныч, Абрамов беспокоит.

– Добрый день, Афанасий Аркадьевич. Вчера ваша племянница отказала мне от дома.

– Ничего не понимаю. Воистину, лучше идти в атаку, там хотя бы понятно, что надо делать. Девушки – хаос! Девушки – зло! Все, кроме Жанны, хоть я на нее и зол. Она вас привела, была очарована, говорила, что вы умный и добрый. Меня последнее напрягло, добрый адвокат – это странненько. Что вы сделали?

– Боюсь, Жанна решила, что я хочу развестись с горячо любимой женой, забрав собаку, и жениться на ней, чтобы присвоить половину вашего дома.

– Я что-то такое слышал, но не придал значения. И что, вы действительно хотели?

– Собака категорически против.

– Мне не до шуток. Жанна не вернулась домой вчера вечером.

– Исчезла? И ничего не сказала? Не оставила записки?

– И телефон не отвечает.

– Так бывало раньше?

– Нет, никогда.

– Это может быть связано с той рыжеволосой женщиной, которую вы встретили на прогулке?

– Понятия не имею. Помню, к ней обратился кто-то, но Жанна мне сказала, что не знает этого человека. У нее и не было здесь друзей.

– Может быть, есть что-то, чего вы мне не рассказывали?

Генерал пару минут размышлял, но потом резко ответил:

– Нет. Кретины из милиции сказали, что я должен подождать, потому что она совершеннолетняя. Пустое место божится, что она не с ним. Я ему сказал, чтобы он сюда приехал и искал ее со всеми. Он почему-то вас боится. Вы ему позвоните, пожалуйста, скажите, чтобы ехал, а бояться будет потом. Антоша говорит, что он так и знал. Что это очень даже хорошо и теперь я в безопасности. Позвонил товарищу по службе, будем его людей подключать, волонтерские организации. Но и он сказал: «Афоня, подожди хоть до вечера, девка молодая». Люди с ума посходили! Я через три дня оперируюсь и, если буду жив, возьму все дела обратно в свои руки.

Смородина улыбнулся.

– Вы говорили мне, что не испытываете никаких чувств к Жанне, но это ложь. Жанна – это все, что у вас есть. Помните наш первый разговор? Вы рассказывали про свои победы и один раз замялись. Как будто проглотили что-то. А я вам скажу что. Тех женщин некому было защитить. Никто не харассит начальницу, клиентку или дочь друга. Как-то все соображают, что не стоит их унижать. Харассят нижестоящих, зависимых, беззащитных. Больше всего на свете вы хотите ее защитить. Не удивлюсь, если поэтому вы и обратились к психоаналитику, не из-за болезни. И немощь, и смерть вы примете как офицер. А за нее вам страшно. Да, хорошо, я позвоню Правдорубову и сам приеду. Есть что обсудить.

Тетя Эмма

Это была старая ухоженная квартира с газовой колонкой. Дочь погибшей в парке Эммы Викторовны, та самая, которая надоедала местному следователю, перебирала ее вещи.

– Умом понимаю, что все это не надо никому, но рука не поднимается выбросить. Не могу себе представить, как ее вещи будут лежать на помойке. Пока соберу и в гараж. Здесь молодые будут жить, ее внук с женой. Как она хотела.

Смородина рассматривал Елку, ухоженную приятную женщину тридцати лет. Он не удержался от вопроса:

– Вы сказали, что ваша мама была химиком.

– Да. Работала с ядерными отходами.

– А как получилось, что она работала уборщицей?

– В девяностые?

Смородина понимал неуместность своего вопроса, но поостерегся прямо спрашивать: «У вас же явно деньги есть, почему ваша мама мыла полы в чужом доме?»

– Она и гардеробщицей потом работала. Нам с мужем было трудно тогда, это потом его пригласили в Бельгию. Мы уже могли помогать, но она за мой счет жить не могла. Из своих копеек еще внуку помогала. Это поколение было неубиваемым. У нее внутри был двигатель. Неугасимый.

Смородина перелистывал страницы фотоальбома. На черно-белых снимках тетя Эмма была в лесу, на работе, в компании друзей, с внуками. Маленькая женщина, похожая на канарейку.

– Почему вы приходили в дом с колонной?

– Я везде ходила. В голове не укладывается, с чего вдруг мама пошла в этот парк. Это же в противоположной стороне от дома! Если только она хотела пройтись мимо района с частными домами. С чего вдруг?.. Отпросилась с работы…

– А она ни в каком другом доме не работала?

– Нет. Хлебнула с частным работодателем. Это ж дикий капитализм был. Он ее выгнал одним днем, не доплатил. – Кулаки Елки сжались. – Давно было. Лет пятнадцать прошло. Я два раза туда заходила. Первый раз просто спросить, а потом мне как вожжа под хвост попала – ну не могла она идти никуда больше.

– Расскажите, что именно она говорила, когда звонила вам последний раз.

– Она очень торопилась, была взволнована. Я так поняла, что она была напугана и одновременно в чем-то не уверена. Попросила достать шкатулку с антресолей, чтобы время не терять. Ей самой уже тяжело было.

– Какую шкатулку?

Елка принесла жестяную коробку из-под импортного печенья, которая в перестроечные годы действительно воспринималась как волшебный ларец.

– Тут письма и две фотографии. Письма без подписи… Видимо, она знала, от кого это, и хранила без конвертов. Я публиковала отрывки в газете, думала, может быть, автор откликнется.

– Что вы помните про ее работу в том доме?

– Она жалела мать ребенка. Помню, что она рассказывала, что ходила с ней в паспортный стол. Они и в опеку аккуратно обращались, но как там речь зашла о суде, эта женщина оттуда сбежала. Мама говорила, очень важно потом дочери показать, что мать ее не бросала. Но она здесь недолго прожила, месяц. Я тогда была в лагере, мне пятнадцать лет было.

– Здесь? Прожила?

– Ну да.

– Эльвира?

– Я не помню, как ее звали. Я ее никогда не видела. Мама что-то рассказывала, но я больше думала о поступлении.

– А как вышло, что она решила помочь бывшей работодательнице?

– Мама сама была детдомовская. В войну осталась без родителей. И вы представьте, сирота, которую из дома выгнали. Управы на ее мужа тогда ни у кого не нашлось. Да никто особо и не искал, между нами.

Последнее Елка сказала с обидой.

– А был какой-то секрет о ней или дочери, который могла знать ваша мама?

– Что она мужу изменила? Ну так если бы это осталось секретом, ее бы не выгнали.

– Так это письма от нее?

– Они без подписи, в том-то и дело. Мама вообще много чего хранила, это целая история была заставить ее что-то выкинуть. – Елка рассмеялась. – Я их почитала – какая-то каша. Тяжело человеку, и он кричит от боли. Там еще про какую-то родственную душу, перед которой она очень виновата, что плохо о ней думала, а та на самом деле самый лучший человек на свете. Наверное, любовник какой-то.

Сверху лежала та самая черно-белая фотография с маленькой Жанной, которую так удачно изучил Додон. Смородина начал перебирать исписанные листочки в клетку. Внизу лежал цветной снимок, сфотографированный на Polaroid. Смородина узнал фотографию, которую видел прежде в газете, но в черно-белом варианте. Теперь огневолосая Эмма Викторовна выглядела ярко, сочно. Рядом с ней улыбалась девушка с короткими волосами.

– Это у нас в парке. Что с вами?

– Кто этот мужчина рядом с ними?

Елка пожала плечами.

– Понятия не имею.

– Мы срочно идем в милицию.

– Я им все это показывала. От меня отмахнулись. Они не захотят с нами разговаривать.

– Нет, им придется.

Звонок другу

– Антон Анатольевич, срочно приходите в дом генерала и побудьте с ним, пока я не вернусь. Просто будьте рядом.

– Это Афанасий Аркадьевич просит?

– Нет.

– Я сейчас распеваюсь. И вообще, я живу по своим основам. У меня каникулы, я делаю что хочу.

– Вы оказались наблюдательнее меня. Вы заметили то, чего не заметил никто, а именно то, что Тося ворует еду. Теперь главный вопрос: кому, по-вашему, были предназначены отравленные трюфели, которые она съела? Яд был не в чае, и она не выпила по ошибке моющее средство. Он был в жирных конфетах в малых дозах. Расчет был на накопительный эффект. Даже я съел одну. А потом дозу увеличили.

– Ой. Я тоже надкусил одну, такая гадость. Молекулярная кухня и то лучше. Но я товарищу генералу сказал, что мне очень понравилось. Только у меня пистолета нет. Нам надо вызвать милицию!

– Вам достаточно будет озарить дом своим присутствием. Вас преступник не тронет, ему не нужно лишнее внимание. Он рассчитывает жить долго и счастливо и надеется уйти от ответственности. Только я попрошу вас никому не рассказывать о наших беседах, пока я не вернусь.

Сила искусства

Когда Смородина вошел в гостиную дома Абрамовых, он увидел живописную картину. С одной стороны собрались мужчины. Рядом с Додоном сидел в своем кресле Афанасий Аркадьевич, за его спиной стоял Оскар. Правдорубов, как демон эпохи романтизма, сидел сбоку. Смородина присмотрел себе место напротив дяди. Таким образом, по правую руку от адвоката очутились Эльвира, а за ней на диване под портретами – вишенки.

В руках у Платона Степановича была украшенная пухлыми цветами жестяная коробка из-под печенья.

– Спасибо всем, что нашли время. Я хотел бы обсудить произошедшее, собрать все фрагменты истории воедино. Это будет небольшой рассказ, похожий на литературные вечера девятнадцатого века. Можно сказать, первое заседание клуба в Абрамово.

Но генерала интересовало другое.

– А где Жанна?

– В поиске себя. Нормальный для ее возраста и, я бы даже сказал, богоугодный процесс. Афанасий Аркадьевич, в последние полгода по городу стали ходить слухи, что Жанна – это тридцатилетняя любовница вашего покойного брата, которая убила его дочь, чтобы присвоить семейные деньги.

– Что за бред? Я никогда такого не слышала, – возмутилась Эльвира.

– Вы целитель, вы выше этого. – Смородина, положив коробку на колени, чтобы освободить руки, поудобнее устроился в кресле. – А вы, товарищ генерал?

Дядя сжал зубы. Додон не выдержал.

– Товарищ генерал чрезмерно доверяет женщинам. И очень зря, я хочу сказать.

– Так вот почему она не хотела фотографироваться! Теперь все понятно. Ну и история! Можно я сниму видео для сториз?

– Жизель, не надо. А что скажет сотрясатель основ?

Правдорубов живописно подергал бровями.

– Я не боюсь ваших угроз!

– Это я понял. Еще по телефонному разговору.

Смородина десять минут убеждал заикающегося Правдорубова приехать.

– Во-вторых, мне как-то все равно, если честно. Я по поводу возраста не заморачиваюсь.

Смородина подумал о том, что Мылов вполне может искренне млеть при взгляде на колонну, наслаждаться банальностями и пафосом. В конце концов, вещь становится банальной не просто так, а оттого, что все ее повторяют. Многим и не нужны редкие чувства, сложные эстетические впечатления. Правдорубов умнее Мылова, но при этом ничего и никого не любит. Мылову нравится чиновничья роскошь, у Правдорубова нет вообще эстетических предпочтений. Если бы Жанна выделила ему ренту, он бы забыл, что такое искусство.

– Оскар, а вы что думаете?

– Ну, зарплату она мне выдавала. Я уже все потратил.

– Нет, конечно, деньги, выданные фальшивой личностью, не становятся фальшивыми. Это было бы слишком просто. Я спрашиваю, не казалось ли вам, что она притворяется? Ведет себя неестественно?

– Ой, ну что вы спрашиваете говорящий кисель? Он имя свое без ошибок пишет, и на том спасибо. Оскар и не понимает, что значит притворяться. За себя скажу, что это бред, наветы и зависть. Зависть прежде всего.

Эльвира умела стоять за своих.

– А что скажут фотокорреспондентки? Анна, ваше мнение мне особенно интересно. Вы ведь давно знакомы с Оскаром?

– А разве это преступление? Я люблю спортивных. Только это такое табу, что даже сказать нельзя об этом. Мол, мужчина любит глазами, а женщина должна подстраиваться и терпеть, что дают. Разглядывать под колышущимся жиром душу. А женщины точно так же любят глазами, иначе не ходили бы на фильмы с Бредом Питтом. Но эта очевидная мысль такая неудобная, что они и сами себе в этом не признаются. И точно так же у женщин желание в браке может уходить. И не только из-за быта, привычки, а из-за того, что человек себя запустил. Я хорошо зарабатываю. Мне нет нужды ни притворяться, ни отчитываться о своем удовольствии.

– Да, вы хорошо зарабатываете. Но вы сделали вид, что не знакомы с Оскаром, когда мы беседовали у вас в кабинете.

– Я что, должна помнить всех, кого трахала? Ну вы романтик. С чего вдруг?

Они с Жизелью посмотрели друг на друга, а потом, с одинаково округленными глазами, на Смородину. По их мнению, он сказал несусветную глупость, как если бы спросил, зачем крокодилу зубы. Генерал заметно оживился, заерзал в кресле, его брови начали мелко подрагивать, а ноздри раздуваться. Он развернулся в сторону дивана, и, глядя на это, Смородина подумал, что брачный договор в этом доме все-таки понадобится.

– Жанна ведь не выглядит на восемнадцать?

– Нет. Она выглядит, как очень уставшая женщина под тридцать. Кожа молодая, но под ней бежит отравленная кровь.

Жизель подхватила свой бокал.

– За Гумилева, Нюша!

– За Гумилева.

И вишенки чокнулись.

– А вы, Афанасий Аркадьевич, почему молчите?

– Не верю, – выдавил из себя генерал.

Смородина понимающе и одобрительно кивнул.

– Меня удивила интенсивность сплетен о Жанне. Антон, вы, как звезда шоу-бизнеса, должны знать, что иной раз человек чуть ли не с собакой спит ради того, чтобы о нем говорили. И то бывает, что не срабатывает. Люди привередливы, когда у них есть такая возможность. Девушка нигде не бывает. Ни на чье добро не претендует. И при этом о ней так много и так подробно говорят в парикмахерских. Это странно. Одновременно меня удивил маникюр Оскара. Нет, я не против маникюра. Я знаю, что веками мужчины с высоким социальным статусом были нарядны и ухожены, ну вот примерно, как вы. Здесь дело, скорее, в том, что у Оскара его увидеть не ожидаешь. Это не вяжется с его посконным обликом. По сути, – теперь он обратился к генералу, – то же самое я испытал, когда увидел господина Додона без макияжа.

– Какого еще макияжа?

В такие моменты генералу казалось, что Калигула не погиб, а снова и снова вводит своего коня в сенат, чтобы показать остальным сенаторам их ценность. Адвокат обратился к парикмахеру:

– Антон, вы, наверное, единственный в этом доме человек, который еще не понял, что Афанасий Аркадьевич полностью слепой. Он не видел ни ваших работ, ни ваших шоу. Он хвалил ваши стрижки, скажем так, из вежливости, чтобы сделать вам приятное, потому что ему понравились вы сами.

– Как?!

Додон был в шоке. Он повернулся к генералу, тот слегка сник. Смородина обратился к нему:

– Вы видите только пятна при свете дня и в движении. Так? Но вам не хотелось признаваться в этом даже самому себе. Вы ведь были непобедимым, влиятельным. И вот вас предало ваше собственное тело. Понимаю. Поэтому вы делаете вид, что что-то еще видите. Но ориентируетесь вы по голосу и на ощупь. Поэтому сели в кресло и расхаживаетесь, только заперев библиотеку. Едите один. Поэтому вы и запрещаете любые перестановки в доме. Все действительно сохранилось именно таким, каким было. Кроме портретов, но они коляске не мешают.

Додон хлопал глазами.

– Вот даже немного обидно, но сейчас расстраиваться не время. Расстроюсь попозже.

Смородина в это время набирал что-то в телефоне.

– Возможно, Оскар просто развлекал сотрудников парикмахерской невероятными историями. Если ложь была бы запрещена, скучно было бы жить. Другой вопрос, почему он придумал именно это. Моя гипотеза состоит в том, что он специально ходил в парикмахерскую, чтобы сплетничать. Так или иначе, Эльвира права, Жанна – это Жанна Абрамова.

В гостиную вошла Жанна. Только теперь она была похожа не на битую кошечку, а на подростка-гота. И одновременно на тридцатилетнюю женщину, под вдохновение покрасившую волосы в черный цвет. Лицо у нее было бледно-зеленым. Так как вошла она неслышно и неожиданно, воспользовавшись своими ключами, это было похоже на воскрешение из мертвых. Каждый посмотрел на нее по-своему. Мужское крыло – Оскар, Правдорубов и Додон – смотрело оценивающе. Она как будто за один день еще сильнее похудела. Спустилась в Аид, как древнегреческий философ Пифагор. Женское крыло смотрело испуганно. Как если бы на изысканное костюмированное чаепитие в духе XVIII века пришел бомж.

– Жанночка! Где ты была? – воскликнула Эльвира.

Ей ответил Смородина:

– Жанна гостила на моей даче в Переделкино.

Жанна, не говоря ни слова, подошла, погладила дядю по плечу, а потом села в кресло рядом с адвокатом. Эльвира протянула руку и погладила ее по плечу.

– Дай хоть налюбуюсь на тебя. Может, пообедаешь? Ты, кажется, похудела.

Жанна жестом остановила ее.

– Не жужжи.

– Ты бы хоть позвонила, мы волновались.

– Она Абрамова и все решит сама, – сказал свои первые с момента появления племянницы слова Афанасий Аркадьевич. – Все в порядке, Жанна?

– Типа того.

Додон оживился.

– Ну, теперь, когда все выяснилось, я могу и расстроиться. А еще мы можем выпить чай на свежем воздухе. Самое время для дачного чаепития.

– Жанна, приготовь мне чай, – попросил дядя. – Они заваривают невкусный.

Жанна выставила перед собой ладонь, невольно копируя один из жестов генерала. Теперь на Марлона Брандо была похожа она.

– Позже. У нас с адвокатом есть уточняющие вопросы. Платон Степанович?

– Спасибо, Жанна. Да, есть вопросы к собравшимся. Дело в том, что местные органы, которые забирали тело Тоси, уделили мало внимания тому вопросу, как именно токсин попал в ее тело. У этого дома такая слава, что они бы каждого тут закопали с большим человеческим удовольствием и без лишних вопросов. Да, она могла выпить дозу моющего средства. Но где тогда весь его состав? Что ж она, как дипломированный химик, выделила ядовитое вещество и приняла его вместе с едой? Этим делом заинтересовалось московское начальство, – Смородина не стал уточнять, кто подсказал им, где интересоваться, – и открыто уголовное дело об отравлении. Это было убийство.

Додон всплеснул руками, Правдорубов начал поглядывать на дверь, Оскар листал фотографии девушек в приложении для знакомств. Генерал почесал лоб, предчувствуя визиты в дом сотрудников правоохранительных органов, которых ему приходилось унижать ради брата-придурка. Эльвира заинтересованно слушала, наклонив голову. Вишенки на диване пребывали в крайней степени возбуждения.

– Ого! А зачем? Это же какой срок дадут!

– Она знала чью-то тайну?

– Может, она была, – Анна снова начала растягивать слова, – тайным миллионером?

– Миллионер, Аня, убирался бы лучше. И не оставлял бы тазик посреди комнаты. Хотя, конечно, есть еще чиновники и золотая молодежь. Технически они тоже миллионеры. Эти могут.

– Все как у Агаты Кристи! Как мы с тобой и хотели! – Аня вооружилась телефоном. – Представь, что ты подозреваемая.

– Я живописный труп!

Жизель откинулась на спинку дивана и закрыла глаза.

– Труп бана-ально. А вот как бы убийца отреагировал?

– Да никак. Отравил бы нашего нудилу. Это публика без сантиментов. Им не до реакций. Ой, Платон Степанович, «нудила» – это я не про вас.

Смородина прервал творческий процесс книгочеек.

– Я знаю, кто убил Тосю. Этот человек сейчас в этой комнате.

– И нас он тоже хочет убить?

– Нет, прекрасные дамы, но только потому, что дотянуться до ваших денег ему будет затруднительно.

Жизель не унималась. Она была одета в длинное женственное платье в цветочек и была похожа на аристократку XIX века, пребывающую на отдыхе.

– А что это у вас за коробочка из-под печенья? Я такое ела в девяностых.

– Вот с этого вопроса и начнем. Жанна, портреты ваших родителей всегда висели в главной зале?

– Нет, это я повесила их туда, когда вернулась из Англии.

– А где они висели раньше?

– Они были свернуты в рулоны. Я их нашла в кладовке.

– А почему вы не замечали их раньше?

– Они были не там, где бытовая химия, моющие средства. А на самом верху, в пыли.

– Именно. В пыли. Если они лежали там пятнадцать лет, холст должен был как минимум пропылиться. Но допустим, что им повезло. Почему вдруг вы полезли наверх? Хотели навести порядок? Вспомните, пожалуйста.

– Расхламление – модная тема. Я помню, Оскар мне какие-то брошюрки приносил. Я что-то выкинула из своей комнаты. А потом он еще ходил со мной, говорил, что энергия не будет циркулировать. О чем еще ты спрашивал? Какая-то отвертка тебе была нужна.

– Как я могу помнить? – ответил Оскар. – Это год назад было.

– Вспомните, как вы первый раз их увидели? Вы сразу поняли, что на них изображено?

– Просто заинтересовалась… Потом аккуратно спустила вниз. Сзади были надписи – имена родителей и под каждым подпись Мылова. Причем подпись больше чем и фамилия, и инициалы клиента.

– Вы сразу узнали отца?

Жанна хихикнула.

– Папа был не красавец. Но это лягушонок какой-то в коробчонке. Лупоглазый.

– Да, что-то восточное в чертах.

Правдорубов скривился так, будто съел тухлый перец.

– Я пойду?

– А смысл? Ваши данные у нас есть. Сидите уж. Жанна, вы смогли бы, глядя на портрет, узнать человека, похожего на вашего отца?

– Не уверена.

– Хорошо. А мать?

– Ее я сразу узнала.

Голос Жанны дрогнул. Сидевшая на диване Аня вздохнула и машинально сделала селфи, чтобы изучить свое лицо в состоянии растроганности. Смородина посмотрел на нее, и она убрала телефон.

– Знаете, что меня обеспокоило при нашей первой встрече? Чрезмерное доверие, с которым вы спросили у незнакомого человека, можно ли убить и забыть. Понимаете, если человек так легко выбалтывает посторонним опасные тайны, это показатель проблемы. Значит, у него нет безопасного пространства, где он мог бы делиться сокровенным. Слишком скорое доверие – это проблема. Кажется, признаешься в слабости, и тебя пожалеют, но на деле, скорее всего, тебя попытаются сожрать. Если и получишь немного любви, то по очень дорогой цене. У людей жестоких, преступных прямо кровь бурлит, когда они такое слышат. Когда я увидел Афанасия Аркадьевича, решил, что дело в нем. Он, конечно, князь эмпатии, ничего не скажешь. Рассказывать такому дяде о своих тревогах или не рассказывать – результат будет один и тот же. Но потом я увидел портреты.

– И вы все это время не говорили, что у вас есть какие-то подозрения? – возмутился генерал. – Я просил вас защитить Жанну. Почему вы не доложили мне про эти мысли?

– Хороший вопрос. Во-первых, сначала это были только смутные ощущения и догадки. Во-вторых, я понимал, что преступник не один. Я надеялся, что один очень важный для этой истории человек жив, и я смогу его спасти. А в-третьих, и в-главных, дело было в Жанне. Преступление гораздо страшнее, чем вы думаете. Тося – это третий труп. Здесь три трупа. Кстати, Додон предотвратил появление еще одного.

Широко распахнутые глаза знаменитого парикмахера стали еще больше. Он явно получил все витамины новизны, которые искал в этом году. И даже больше.

– Увлекательную историю о том, как коварная любовница сбивает тучного мужчину с самоката и занимает место его дочери, я приписал народному творчеству. Но потом меня начали атаковать сплетнями. Намеренно выдавливать из пространства дома. Это странно, люди чаще привечают адвокатов, стоматологов. Вдруг пригодится? Мне улыбались, но за глаза распускали слухи, что я хочу любой ценой получить Жанну в качестве жены, не для себя, так для сына. Потом пропала газета. Два раза. И вот это уже было объективно. Почему пропала газета?

Додон перебил его. Он спросил:

– Жанна, почему вы плачете?

Смородина повернулся к ней и увидел, что она закрыла глаза, и из них текут слезы.

– Довели мою бедную девочку. Жаник, мама не даст тебя в обиду. Платон Степанович, если у вас есть какая-то информация, идите с ней, пожалуйста, в правоохранительные органы. Не надо здесь отыгрываться на нас за то, что вы непривлекательны. Жаник, пойдем я тебе чаю с медом приготовлю. Может, капелек или успокаивающих? Тебе помогало.

– У меня остались еще таблетки. Я выпью? – Она посмотрела на Смородину.

Тот секунду поразмыслил, потом сказал:

– Да. Пожалуй. Это хорошее решение.

Жанна достала из своей сумочки пластмассовую банку, вынула из нее сразу три большие пилюли и проглотила их.

– Так много? – воскликнула Жизель.

Жанна повернулась к ней.

– Они натуральные. Это как фрукт съесть.

Эльвира повернулась к генералу.

– Господи, этот сказочник хочет окончательно свести с ума мою девочку. Афанасий Аркадьевич, скажите ему как хозяин, чтобы он оставил вашу племянницу в покое!

– У меня не было оснований усомниться в уме адвоката. Равно, как убедиться в твоем… Так почему пропала газета? Я это помню.

Он говорил спокойно, ровно, негромко. Однако в тональности слышался прежний генерал, зрячий и крепко стоявший на ногах.

– Как же вы собирались ее читать? – спросил Додон. Он все не мог поверить, что генерал оценил его мастерство стричь только заочно. Он ведь так старался.

– Я не собирался ее читать, но она должна лежать на месте. Все должно быть на местах… А стрижки я ощупывал.

– Здесь нам поможет шкатулка.

Смородина открыл жестяную коробку и извлек черно-белый снимок, который был напечатан в газете.

– Жанна, вы его помните?

– Угу, – буркнула Жанна.

– Первый номер спрятал человек, который не хотел, чтобы фотографию видела Жанна. Он узнал на ней женщину, которую Жанна и генерал встретили на прогулке и которая якобы упала, а на самом деле была сброшена с лестницы. Он хотел пугать Жанну этим снимком. Да. А для того чтобы она боялась, нужно было, чтобы она не могла позвонить по указанному номеру телефона, выяснить, что это за женщина. Конкретика развеивает сны разума. Поэтому фотографию вырезали, а газету выкинули. Но я купил второй экземпляр. Но вот его уничтожила уже сама Жанна, потому что узнала эту женщину. К тому моменту она уже была запугана. Я прав?

Жанна кивнула.

– Второй момент, который насторожил меня при первом знакомстве, – неестественность поведения. Колоссальная разница между Жанной здесь и в Москве. Жанну пичкали очень сильными транквилизаторами. Если она пришла бы не к адвокату, а к наркологу, он бы ее просто не выпустил. Она не знала об этом, лекарства подмешивали. Отсюда и галлюцинации, и приступы ничем неоправданной тревоги. Обмороки тоже от седативов. Убивать ее было нельзя. Нужно было признать ее недееспособной. Но главное – посеять святую религиозную веру в ее сердце. Это была бы страховка от всего, что могло бы произойти. План Б.

Он обратился к хозяину дома.

– Все приступы Жанны, которые вы классифицировали как женскую дурь или следствие влияния Правдорубова, были обычной наркоманской ломкой. Если бы вещества ей подмешивали регулярно, она была бы уже собачкой. Жанна не то что здорова, она здоровее нас с вами. Другой человек от такой терапии уже стал бы овощем. Вы очень точно ее оценили – «она не из тех, кто использует». Как порядочному человеку, Жанне трудно понять, что люди в основном, когда видят слабость, стараются использовать, а не помочь.

Затем он снова начал обращаться ко всем присутствующим.

– Мы с Жанной не успели рассказать, но так сложилось, что мы зашли в поликлинику, где она сдала кровь. Нас еле отпустили. По мнению доктора, только юность сохранила ее психику. У нее в крови такой коктейль, который чаще можно увидеть у тяжелобольных в психиатрической больнице. Все странности ее поведения связаны с тем, что лекарства ей без ее ведома то давали, то нет. Поэтому витаминки мы тут же отдали на экспертизу. А то, что она сейчас приняла, настоящие витаминки, которые ей действительно очень нужны. Как и покой, и нормальные лекарства. А главное, удаление паразитов из среды обитания. Нет ли у Жанны «отклонений в психическом развитии»? – Горько усмехнувшись, он продолжил говорить как будто сам с собой: – Ягужинская, конечно, сплетница, но она кандидат наук. У нее навык цитирования в мозг впечатан так, что его не сотрет даже Альцгеймер. Кто-то сплетничает, чтобы возвышаться над другими людьми, а она… передает информацию. Ну, такая вот особенность у человека. И если не попадает в интонацию, то может ее описать.

Тишина в гостиной изменила качество, можно сказать, стала глубже. Каждый думал о своем. Платона Степановича интересовала только Жанна. Он знал, что прикосновение к больным темам надо дозировать. Она как-то обмякла и откинулась на спинку кресла. Смородина посмотрел на портреты Мылова. На несколько секунд он засмотрелся и даже выключился из происходящего. Эльвира сидела прямо под своим портретом, и это было очень кинематографично. Подделать плоскую и банальную живопись было не сложно. Но какая дешевая рама, даже здесь сэкономили.

– Жанна, мы с вами остановились на том месте, когда вам с оказией принесли письмо. Вы помните женщину, которая его принесла?

– Ну так. Худая и грустная.

Платон Степанович снова открыл коробку из-под печенья. Он достал из нее старый снимок, сфотографированный на Polaroid.

– Фотография упрощает. Зато эта – цветная. – Он развернул снимок к Жанне, потом еще раз посмотрел на нее сам, чтобы сориентироваться. – Слева маленькая круглая женщина с рыжими волосами, которая подходила к вам на улице и назвала Жанной. Она вас узнала из-за овала лица, который сформировался уже в детстве, редкого цвета глаз. И наверное, еле уловимого сходства с родителями, которых она знала. А вы ее не помнили. Как мы уже выяснили, это ее столкнули лестницы в парке. Женщина рядом с ней похожа на ту, которая принесла вам письмо?

– Да, это она.

– Это ваша мать.

Стало слышно, как за окном шуршит в садовых деревьях ветер. В поселке продолжалась благополучная сельская жизнь во вкусе Вергилия, Чехова и Левитана. В гостиной же Абрамовых разбилось что-то, что уже нельзя было склеить.

– С самого начала мне резануло слух, что мать спрашивает у третьего человека, не сошла ли с ума ее дочь? Это, простите, что такое? Мать отведет ребенка к врачу и будет стоять вместе с ним против болезни. Она могла бы пригласить частного врача, который приехал бы инкогнито. И она именно подкинула эту идею. Причем женщине, которая, в силу конструкции, держать язык за зубами не в силах. Это не Жанна сторонилась людей, это от нее хотели отвадить всех, кого только можно. Но при этом использовать, «крышу, Жанна, оплати». Однако она была живая и все-таки вылезала к людям. Слух о том, что я за ней ухлестываю, той же природы, что и все остальные. Это дымовая завеса. И отца ее никто не убивал. Я надеюсь. Главное происходило в голове Жанны. Понимаете? Она верила, что женщина, пришедшая в ее дом с фальшивыми распашонками, сделанными из чужого старья, фотографиями, перекроенными в современном редакторе, и чужим паспортом, в который вклеена ее фотография, ее мать. Слишком сильный голод по любви испытывала Жанна. Это сделало ее слепой и всеядной. Сначала я думал, что речь идет о мошенничестве. Но все оказалось гораздо хуже.

– Как можно в двадцать первом веке выдавать себя за кого-то другого? – раздался голос с дивана.

– В том-то и дело. У меня нет точного слова для эмоции, которую я испытываю. Все это одновременно смешно, нелепо и страшно. Страшно от того, что это происходит на самом деле. Мы посмеялись бы с вами, если бы чью-то мать не сбросили с лестницы. Сначала преступник проник в дом, надеясь пограбить. Но потом осмотрелся, порыл документы. Полагаю, Жанна гораздо более богатая невеста, чем принято думать.

Правдорубов встрепенулся.

– Для меня это не имеет значения!

Жанна презрительно подняла бровь. Правдорубов ухмыльнулся в ответ. Получилось криво. Ему явно было дискомфортно от того, что «бедная овечка» вспомнила о том, что это она хозяйка положения. Это было ему не выгодно. И удар этот нанес ветхий филин из соседнего кресла. Без него все было хорошо, катилось, как по рельсам.

– Вы скудоумный манипулятор! – выплюнул Правдорубов в адвоката. Но никто даже не посмотрел в его сторону.

– Из-за забора кажется: вот он богатый дом, вынести из него деньги и ценности да убежать подальше. Но изнутри открываются другие перспективы. Зачем уходить с одной вишенкой, если можно присвоить себе целый вишневый сад? Войти в совсем другое общество?

– Все это звучит в высшей степени патетично, я бы даже похлопала, – спокойно ответила Эльвира. – Но вы совсем запутали мою бедную больную дочь, пытаясь ее соблазнить. Девочки, надеюсь, вы станете моими свидетельницами? Такого человека нужно лишить адвокатского статуса.

Но поклонницам Агаты Кристи было любопытно.

– А где снята эта фотография из коробки?

– Маленькая рыжая женщина, которая работала гардеробщицей в музее. Может быть, Афанасий Аркадьевич, вы даже ее видели. В девяностые она была здесь домработницей. Снимок сделан в парке, видите, тут какие-то посторонние мужчины. Волосы у настоящей Эльвиры здесь короткие, я думаю, это было первым, что она сделала, начав новую жизнь. Они гуляют. Она выглядит даже более счастливой, чем возле богатого дома, где ей милостиво позволяли жить.

Смородина достал первую черно-белую фотографию.

– А вот снова они и маленькая Жанна. На фоне дома с колонной. Спасибо шашлычнику за капитель. Я думаю, второй такой во всем Подмосковье не сыскать. Редкого уродства вещь. Здесь кадр обрезан, даже не видно, что это колонна. Только кусок каменной мордочки. Перед смертью Эмма Викторовна попросила дочь достать коробку с антресолей, ведь сама этого она сделать уже не могла. Дочь, к сожалению, ту историю давно забыла, пятнадцать лет прошло. Поэтому она и публиковала снимки и письма в газете, надеясь, что кто-то поможет ей разгадать тайну. Это ее вы, Анна, приняли за архитектора. Она инженер, живет в Бельгии. И ей очень удачно подкинули идею, что на снимке не гражданская жена хозяина дома, а развратная нянечка.

Он улыбнулся.

– Эльвире запрещено было заводить подруг. Когда ее выгнали из дома, ей не к кому было пойти. Она пошла к бывшей домработнице, и та ее приютила. Отношение битой жизнью Эльвиры к этому поступку было таково, что она ни разу не рассказала о нем своей так называемой подруге, которую мы с вами видим. Думаю, это была интуиция. Она что-то чувствовала, но доверяла этим ощущениям, поэтому и попалась. А еще я думаю, что она не столько доверяла… сколько отчаянно нуждалась в сочувствии. Чтобы кто-то снял с нее груз пережитого, избавил от чувства вины глубиной с Марианскую впадину. А здесь что снимать? Это был редкий случай химически чистого добра, может быть, самое лучшее, что случилось с ней в жизни. Я сделал несколько запросов… Думаю, Эльвиру отравили тем же ядом, что и Тосю. Мне очень жаль, Жанна. Я надеялся, что смогу ее найти. Фотография на фоне дома? У Эммы был свой оттиск. А на Поляроид они снялись, гуляя в парке. Когда в дальнейшем приходили весточки, Эмма Викторовна складывала их в эту коробку. Ее она хранила на антресоли. Когда она прочитала в газете, что Жанна Абрамова живет с матерью, она позвонила сюда по городскому телефону, который помнила наизусть. Ничего не подозревая, в своей обычной манере, она «напомнила» о своих рыжих волосах и проблемах при ходьбе. А я, Эльвирочка, все та же… и суставы также ноют. Но скоро она поняла, что Эльвира не Эльвира. Но и лже-Эльвира поняла, что она это поняла. Помните, Афанасий Аркадьевич, обрывок разговора, который вы слышали? «Нет, ну позвольте, я все-таки за вами приеду. Нет, я приеду». Вам не показалось, она действительно навязывалась. Но Эмма Викторовна отказалась. Это разбитая жизнью бабулька решила вывести мошенницу на чистую воду и защитить дочь своей подруги. Лже-Эльвира побежала к остановке, на которую приходят автобусы из Москвы. Через полтора часа там появилась рыжая старушка, бодро переваливающаяся с ноги на ногу и явно встревоженная. Эмма Викторовна отпросилась с работы, чего раньше с ней никогда не было. Она решила сократить дорогу и пошла через парк. Днем в рабочий день народу было меньше. В районе лестницы вообще никого не было. Лже-Эльвира шла за ней. И, улучив момент, подошла поближе, якобы чтобы что-то спросить. Толкнула. Подошла, чтобы убедиться в том, что старушка умерла. И заодно сняла с нее шарф. Этот шарф подсовывали Жанне, доводя ее до истерик. Она выбрасывала его, но он возвращался. Это же самый обыкновенный, дешевый шарф, такой легко найти на рынке. Они пытались убедить и ее, и нас, что Жанна испугалась, увидев рыжеволосую женщину. Хотя она просто не поняла, кто это. Ничего она тогда не испугалась. Навязанные воспоминания, навязанные чувства…

– Итак, у вас есть коробка из-под печенья и две фотографии? И мы должны вам поверить?

– Еще «витаминки», за одно хранение которых можно лишиться свободы на несколько лет. Трюфели в библиотеке, скорее всего, уже поменяли, но исследование тела Тоси даст новые улики. Ее правая рука была испачкана в шоколаде, поэтому лже-Эльвира плевала. Она судорожно оттерла эти следы, но Антон Анатольевич успел заметить, как она прятала салфетку. Чего я не могу себе простить, так это того, что даже когда я уже начинал ясно видеть, что происходит, то думал: нет, этого не может быть, потому что сейчас это не сработает. Слишком глупо. А это не глупо, а нагло. Понимаете, сейчас двадцать первый век. Можно отравить человека. Избавиться от трупа. Забрать его паспорт. Переклеить фотографию. Но только показать этот паспорт никому нельзя! В первом же МФЦ сразу вызовут милицию. И это делало преступника особенно опасным. Настоящих документов никто не видел, в любой момент он мог исчезнуть. Ищи-свищи ветра в поле. Когда расчет был на хороший грабеж, все могло получиться. Но во время еды к преступнику, как к моей собаке, пришел аппетит. А с ним и коварный план. Зачем было симулировать любовь и нежность к угловатой, чужой девочке? Зачем было тратить время на так называемые задушевные разговоры? Ей, великой личности, равной которой не было и не будет. А ей нужно было доверие. Безграничное доверие, такое же, как то, которое она получила от ее матери. Жанночка, верь мне. Ты же помнишь, каким был твой отец? У меня возникла возможность подделать документы. Это дало шанс спрятаться от его угроз вернуть меня в тюрьму. Но для государства это настоящее преступление. Если ты выдашь меня, меня посадят. Никогда никому даже под угрозой смерти не выдавай, доченька, мою тайну. Все восхищались, что, имея генеральную доверенность, эта любящая женщина не взяла себе ни рубля. А она работала вдолгую. Ей просто нужна была доверенность на ее настоящие документы… Жанна?

Девушка сидела понуро. Только сейчас стало заметно, как сильно она устала.

– Она говорила, что я никогда не прожила бы такую жизнь, как она. Не справилась бы. Что я не понимаю, как мир устроен. И что она это делает для моего же блага. Что я забываю… отключаюсь, засыпаю, не понимаю.

– Еще бы. Ведь она вас травила.

С галерки под портретами раздался голос активной зрительницы происходящего. Жизели.

– Но я видела, как Элечка ее любит. Я в этом понимаю. Я разбираюсь. Любовь нельзя подделать.

– Соглашусь. Меня это тоже обманывало. Тем более что ее беспокойство после исчезновения Жанны было абсолютно искренним. Афанасий Аркадьевич решил сделать операцию на глаза, этого нельзя было допустить. Но он должен был умереть, когда Жанна жива и дееспособна. Иначе все зря! Жанна должна была унаследовать все деньги Абрамовых, после чего отправиться в лечебницу для душевнобольных, куда заботливая мать будет время от времени носить пирожки и яблоки. Если же она пропала или, что еще хуже, соскочила с крючка, все надо переигрывать.

Смородину перебила Анна, которой с дивана фотографии были не видны.

– И что же это, она сестра-близнец Эльвиры? На портрете-то похожа.

Все посмотрели на портрет. Адвокат улыбнулся.

– Портрет, понятное дело, поддельный. Это, кстати, тоже была очень важная подсказка. Понимаете, я много занимался бракоразводными процессами. Богатый муж в России больше, чем богатый муж. Для него нет закона, он купит суд. Собственно говоря, те из них, кто целенаправленно ищут бедных девушек, делают это отнюдь не для того, чтобы их обеспечить. Такой человек, каким был отец Жанны, никогда не оставил бы портрет. Хоть ешьте меня, хоть режьте – не поверю. Он бы его стер в порошок и подмешивал бы дочери в еду, приговаривая, как ему тяжело, какую боль ему причинила ее мать, а все потому, что это она, Жанна, плохая девочка. И далее по кругу. Все такие люди говорят одно и то же, как будто они оканчивали единый колледж для абьюзеров. Мылов бездарь, и подделать его, прямо скажем, несложно. Может, это даже и не заказывали как подделку, просто обратились к кому-нибудь из художников на Арбате с просьбой сделать портрет по фотографии. Работы подкинули на антресоли. Жанна последний раз видела мать в три года. Что она может помнить? Увидела свое имя в ее паспорте и растаяла. Что же до любви, которую испытывала «Эльвира»? – Он покачал головой. – Она просто переносила на Жанну те чувства, которые испытывала к своему настоящему ребенку, который проник в дом первым и подбросил портрет. Ради которого, во многом, она на это преступление и пошла. Так ведь, Юлия Владимировна?

– Все это очень интересно. Все эти ваши ментальные извращения. – Так называемая Эльвира встала из кресла и подошла поближе к своему портрету. Все внимание было приковано к ней. – Только все это бред.

Интуитивно Смородина повернул голову в том направлении, за которым краем глаза следила преступница. Он успел только крикнуть в спину Оскару:

– Стой…

Как на его голову обрушилась фарфоровая синяя ваза, точно такая же, как в императорском Эрмитаже.

Шрам

Спустя три часа Смородина лежал на диване в той же гостиной, а Додон стоял рядом, прикладывая к его голове завернутый в тряпицу кусочек льда.

– Какое варварство! Но ничего, я вам выпишу цикл процедур в моем салоне, а если останется шрам, дам своего пластического хирурга.

Смородина думал о том, что это только у Агаты Кристи преступники ведут себя вежливо и аристократично. Покорно и с достоинством, как на театральной сцене, соглашаясь с тем, что да, вот вяжите меня, рубите голову повинную. Где леди Агата такое видела? Все эти риски были ему не по возрасту и не по состоянию здоровья. Но он уже вляпался в свою профессию.

– Вазы жалко.

– Что вазы? Это все материальное. А тут такой мозг!

– Я всего лишь хотел сказать ему, что дом оцеплен и бежать поздно.

– Теперь им еще срок дополнительно накинут за вашу голову. И поделом, я считаю. Но вы невероятный абсолютно. Вы узнали даже, как ее зовут!

– Я блефовал. В письмах упоминалась «защитница Юлия Владимировна». Сначала она была начальницей Эльвиры, «работа сложная, но платят», потом приходила на массаж как клиентка. Она писала, что не знает, как бы справилась без нее. Эх… Гораздо лучше справилась бы, да еще бы и жива осталась. Настоящей Эльвире они просто накрутили мозг. Она и так всего боялась. Очень жаль ее. Судя по тому, что она бережно хранила фотографии, мечтала встретиться с дочерью. В книжном клубе в музее смеялись над тем, что у Агаты Кристи не узнают человека, который просто надел парик. И это действительно театрально, как в греческой трагедии. Вот я вышел в маске и на каблуках, будьте добры меня не узнавать. В жизни же и под самым носом человека можно не разглядеть. Эльвира была битая и голодная до любого тепла. Как она могла узнать, что такое любовь, если ее никто никогда не любил? Дочь ее росла без любви, без тепла, с дефицитом здорового человеческого общения. Вот и весь секрет. Обе приняли отраву за родниковую воду.

Ее они отправили на разведку, сказав, что помогут «восстановить утраченное доверие», «поддержат». Настоящая Эльвира поняла, что дядя ее не видит, ведь он бы ее узнал. Пусть они общались не так часто, но это была девушка, которую он спас от тюрьмы, которая родила ребенка его брату. Да и пятнадцать лет для взрослого человека не так много. Я с одноклассниками встречаюсь раз в десять лет, а кажется, что через каждые две недели. Это ребенок чувствует время иначе. Жанна не помнила маму, отец уничтожил все ее фотографии. Еще бы, его, такого золотого, предпочли человеку, у которого и брата-то влиятельного нет. А ведь она изменила ему, а не ребенку. Ну не любила. Что с этим сделаешь? Химия, чувство юмора – всего этого у них не было. Пошел бы реки развернул вспять, если он такой на природу вещей обиженный. Понимал ли он, какой ущерб наносит ребенку, объясняя ему, что мать дочь не любит и бросила ее потому, что она плохо себя вела? Он об этом не думал. Для этого человека мир был его обслугой.

– Получается, шашлычник во всем виноват?

– Конечно, в тех ранах, которые были нанесены Жанне, виноват шашлычник. Только это не значит, что его надо откопать и насадить на вертел. У нас какое-то странное понимание вины. «Виноват», значит, надо избить плетьми и отправить на каторгу. Не надо. Вообще никого не надо насаживать ни на какие твердые продолговатые предметы в качестве наказания, потому что многим людям именно это и нравится. Просто иногда вина целиком и полностью на том, кто принимал решения, а не на ребенке, который им подчинялся еще до того, как узнал значение слова «подчиняться». То, что он виноват, значит только то, что не виновата Жанна. Если бы не дядя, который отправил ее в частную школу, она стала бы душевным инвалидом. Родительский абьюз вызывает у ребенка привычку к высокому уровню кортизола, адреналина, стресса. Он вырастает и, может быть, даже «разводится» с такими родителями, но мозг-то уже сформирован. Даже если все хорошо, он запускает привычный процесс самобичевания. Поэтому они так легко на нее сели.

Они мыслили рационально. Семья, в которую не приходят друзья. Слепой инвалид, который не любит, когда ему надоедают. Те, кто видел настоящую Эльвиру, давно уже здесь не живут. На первый взгляд идея бредовая. Как можно занять место другого человека в коттеджном поселке, где все у всех на виду? В двадцать первом веке, когда каждый чих может быть записан на видеокамеру? Но Абрамовы были в этом поселке первыми богатыми людьми. Здесь же раньше были обычные советские дачи, приусадебные участки. Сюда приходили работать в саду инженеры и учителя. Канализации не было, газа. Выгребные ямы и коты. Никаких домов из кирпича. Скупать участки и перестраивать начали как раз таки пятнадцать лет назад. Никто из тех, кто видел трехлетнюю Жанну, здесь уже не живет. Друзей у нее нет.

Они оболгали Афанасия Аркадьевича в глазах Жанны. Накормили ее психотропами, она отключилась, дядя возмутился, отчего с этими женщинами столько проблем, и предложил положить ее в клинику. Мать кинулась ему в ноги, мол, нет-нет, этого больше не повторится, как же кровиночку… И все. Теперь они твердили Жанне, что тот хочет упечь ее в клинику. Хотя я очень удивлюсь, если он имел в виду психиатрическую лечебницу, а не платный реабилитационный центр. В результате Жанна боялась единственного человека, который мог ее защитить.

Глупый план? Очень глупый. Но так эта Юля и не умная, она очень наглая. И тогда, когда она решила присвоить все деньги Абрамовых, а заодно и войти в московское общество, где, может быть, тоже водятся травматики, она разинула пасть слишком широко. Потому что в доме начали появляться люди. Одиночки, те, за кого некому заступиться, – вот ее пища. Яд добавляли в малых дозах в конфеты, надеясь, что смерть посчитают естественной. Инвалид, в возрасте, ел запрещенку. Или по ошибке домработницы выпил это… просветленное моющее средство.

– Год бок о бок жила с людьми. И травила. С виду такая милая, серая мышка.

– Такие люди как раковая опухоль. В ее голове никогда не будет мыслей наподобие «я мошенница», «я обманула», «поступила нехорошо». Из писем я понял, что у них с Эльвирой была размолвка, после которой Эльвира ее простила. Большая ошибка! Беда в том, что такие люди, как Жанна с мамой, могут тратить по двадцать лет жизни, пытаясь понять моральных преступников, пока те просто продолжают их грызть. Нечего там понимать. Она считала все это имущество своей собственностью, на которой по ошибке сидит уродливая жаба, которая всего этого не достойна. Половина жабы состоит из генерала, другая половина из его истеричной племянницы.

– Когда вы догадались?

– Все это было, как клубок из спутанных ниток. Тут узелок, там колтун, здесь резинкой затянуто. И ты разбираешь это, разбираешь. То тебе скучно, то кажется, что вообще в этом во всем нет никакого смысла, но ты продолжаешь щупать и тянуть. И в один прекрасный миг – вуаля! Пока я не зажал в руке цветную фотографию настоящей Эльвиры, я не был до конца уверен в том, как сделано это преступление. Фиалковые глаза…

Очень важно было достучаться до Жанны, чтобы именно вырвать сорняк с корнем. Вся эта система отцовского «доминирования» в пространстве привела к тому, что дома у него по доброй воле никто не бывал. Домработницы подолгу не задерживались. При таком характере нужно платить как минимум на уровне рынка, а он норовил сэкономить, вычесть, вот люди и сбегали. Это как поверхность, зачищенная от микробов, там их при случае появляется гораздо больше, и они представляют большую опасность. Каждый раз, когда он давал деньги дочери, он выговаривал ей, как дорого она ему стоит. А денег не приносит! Как, интересно, ребенок должен был ему их приносить? Отправиться работать в шахту?

А этой дряни люди глубоко безразличны, она решила рискнуть. Она не считает себя ни воровкой, ни мошенницей, в ее картине мира она забирает свое. Зачем Жанне состояние? Она даже не умеет врать и притворяться. Убийство? Ну так это Эмма ее вынудила. Нечего было звонить. Хоть ешь ее, хоть режь, она несчастная жертва обстоятельств, которую все время обманывают неблагодарные люди. Эмоциональный интеллект пятилетнего ребенка. Она всегда считала других глупее и хуже себя. К счастью, у них это видовое. На том и погорела. И Жанна где-то догадывалась, что отношение так называемой матери к ней недоброе. Чувствовала это скользившее во всем высокомерие. Но опять не доверяла своим чувствам. Сразу начинала думать, что это она виновата, что это с ней что-то не так. Ведь это же мама, значит, она должна ее любить. Хотя родитель пятнадцать лет отсутствовал. Откуда взяться душевной связи? Ничего, больше ей не надо переплачивать за крохи тепла. Теперь она умеет себя защищать… Антоша, можно повыше чуть-чуть?.. Антон Анатольевич…

– Ой, ну что вы! Просто Антоша. Правда, я не решусь называть вас по имени, вы такой солидный. У вас очень красивый мозг.

Смородина хотел уточнить, не стал ли виден его мозг в результате удара вазой, но воздержался. Он понимал, что Додон искренне хотел выразить охватившие его чувства.

– Я как про невкусный чай услышал, у меня все внутри похолодело. Все время на генерала поглядывал. Но, на наше с вами счастье, они не такие идиоты. Они бы подождали. А вы, Антоша, спасли своему товарищу жизнь.

– Но это же вы меня позвали.

– Нет, – Смородина улыбнулся. – Вы подарили ему новый смысл жизни, он перестал есть запрещенные ему трюфели и прикладываться к фляжке, в которую, кстати, тоже легко было добавить токсин.

Додон отошел, чтобы поднять обломок вазы. Покрутив его в руке, он резюмировал:

– В эрмитажных экземплярах декор накладной, металлический. Так что это не девятнадцатый век. – Додон покрутил в руке обломок ручки. – Никакая это не бронза.

– Слава воровству, фальшивкам и обману! Бронзу я бы не пережил.

– А ведь Жанна на вас ругалась.

– Я не обращал внимания, потому что уже догадывался, что с ней происходит. Она думала, что защищает мать, с которой жизнь так несправедливо обошлась. Я только вызвал ее в парк, описал возможные симптомы и попросил сдать кровь, пообещав, если я не прав, исчезнуть навсегда. Она ведь даже с анализами на руках мне ни слова не сказала про доверенность на настоящие документы, хранила тайну. Такой характер, как у матери – за других жизнь отдаст… Ой-ой-ой!

Додон вернулся на пост и снова приложил компресс к голове Смородины.

– Еще я научу вас накладывать тон.

– Да меня внешний облик мало беспокоит.

– Я это заметил, – не без некоторого осуждения сказал звездный парикмахер. – Все думал, как же можно сутулиться при таком росте? И как он не видит, что шатену с проседью не идет этот оттенок травянистого? Но теперь я понял, что вы выше стиля. Вы как я. Вы личность! Вы явление!

Автор благодарит за консультации адвоката Сергея Куприянова. Автор слушал, но не слушался, автор ничего не может с этим поделать. Не используйте эту книгу в качестве руководства по смертоубийствам! Также автор хочет поблагодарить свою классную руководительницу Эллу Александровну Верховод за творческие задания и душу, которую та вложила в учеников. Элла Александровна, спасибо. Столько лет прошло, а я вас помню.

Примечания

1

Берсе́рк – в древнегерманском и древнескандинавском обществе воин-викинг, посвятивший себя богу Одину. В сражении отличались неистовостью, большой силой, быстрой реакцией и нечувствительностью к боли.

2

Омма́ж (от фр. hommage – признательность, дань уважения) в искусстве – работа-подражание (и жест уважения) другому художнику, музыканту и т. п.

3

Синдром дисморфофобии – это состояние психики, при котором человек чересчур озабочен своей внешностью, не может адекватно оценивать особенности собственного тела и делает все для исправления надуманных недостатков.

4

Имеется в виду художественная литература.

5

А́льбрехт Дю́рер – немецкий живописец, рисовальщик и гравер.

6

Дюрер А. Письма и дневники. – М.: Издательство АСТ, 2021.

7

Экзистенциа́льный – относящийся к существованию, бытию.

8

Э́двард Мунк (норв. Edvard Munch; 12 декабря 1863, Летен, Хедмарк – 23 января 1944, Экелю, близ Осло) – норвежский живописец и график, один из первых представителей экспрессионизма, самым узнаваемым образом которого стала картина «Крик». Его творчество охвачено мотивами смерти, одиночества, но при этом и жаждой жизни.

Content

Мария Санти
Живописный труп

Жанна

Турист в собственном городе

Рывок

Гомер

Порфирий

Смородина – жених

Художник Мылов

Справка

Полковнику никто не пишет

Книжный клуб

Природа мошенничества

Шашлык

Эльвира

Парикмахерская

Пацифист

Завтрак

Леди Агата

Художник Правдорубов

Путь художника

Визитные карточки

Поэтическое кафе

Анна

Жанна вспоминает

Просто стать богом

Дом с курятником

Афанасий

Небольшая раскопка

Беседа о генетике

Сеанс энерготерапии

Тося

Вазы

Школьные годы чудесные

Чужие дела

Товарищ генерал открывает для себя Ютюб

Жанна

Милый друг

Ладушкин оказывает услугу

Фотосессия

Кулер

Чай

Смородине отказывают от дома

Антон Додон

Дом с курятником

Бандиты с высшим образованием

Напарник

Пропажа

Тетя Эмма

Звонок другу

Сила искусства

Шрам

Примечания