Флора Томпсон

В Кэндлфорд!

Flora Jane Thompson

OVER TO CANDLEFORD

CANDLEFORD GREEN

© А. А. Рудакова, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

В Кэндлфорд!

I

Такие, как есть

– Вот придет лето, одолжим в «Фургоне и лошадях» старушку Полли с тележкой и все вместе отправимся в Кэндлфорд, – объявил отец (уже в десятимиллионный раз, подумалось Лоре). Хотя он вечно твердил про эту поездку, в Кэндлфорде семья еще ни разу не бывала. Дальше ближайшего городка, куда ездили за субботними покупками, они вообще не выбирались.

Однажды кто-то спросил детей, давно ли они живут в своем коттедже, и Лора ответила: «О, много-много лет», а Эдмунд присовокупил: «Всю жизнь»; однако «вся жизнь» мальчика насчитывала тогда пять лет, а его сестре едва исполнилось семь. Вот почему, когда мама сказала им, что самая большая оплошность на свете – родиться бедным, дети не поняли, что и сами уже совершили этот изначальный промах. Они были слишком малы, и им не с чем было сравнивать.

Их дом принадлежал к горстке небольших, окруженных полями коттеджей в трех милях от ближайшего городка и в пятидесяти от крупного города. Кругом простирались плодородные земли, которые память цепко хранила до конца жизни: полосы ребристых коричневых пашен, перемежаемых живыми изгородями из кустов и вязов. Картина эта была неизгладима; при желании можно было вызвать и другие воспоминания: акры молодой зеленой пшеницы, по которым стремительно несутся тени облаков; золото спелых нив; белизна глубоких снегов с цепочками заячьих и лисьих следов, тянущимися от изгороди до изгороди.

Среди этих коричневых, зеленых или белых, в зависимости от сезона, просторов, на небольшой горке, притулилась деревушка – скопление серых каменных стен и блеклых шиферных крыш, бесцветность которых лишь подчеркивалась пышными кронами плодовых деревьев и темной полосой тисовой изгороди. Путникам, шагавшим по большаку, что пролегал в миле отсюда, это селение, должно быть, нередко казалось уединенным и безлюдным; но в действительности место было оживленное, и более внимательный наблюдатель обнаружил бы, что тут кипит жизнь, не менее деятельная и занимательная, чем в колонии кротов.

Во всех здешних коттеджах обитали бедняки. Некоторым – старикам или семействам, разросшимся больше обычного, – жилось похуже, двум-трем семьям в более благополучных обстоятельствах – чуть покомфортнее, чем их соседям, но денег недоставало в каждом доме.

Если кто-то хотел одолжиться, он знал, что больше шести пенсов лучше не просить, а если просьбу встречали с обескураживающим выражением лица, то проситель поспешно прибавлял:

– Если шести не найдется, пожалуй, обойдусь и двумя.

Детям, когда в деревню приезжал бакалейный фургон, выдавали на сласти полпенни или всего один фартинг. Даже на меньшую сумму они накупали столько миндальной карамели или мятных леденцов, что могли часами набивать ими рот. Родителям же приходилось копить несколько месяцев, чтобы приобрести поросенка на откорм или несколько десятков вязанок хвороста на зиму. За исключением самых бережливых, всегда имевших немного денег про запас, к концу недели люди по нескольку дней сидели без гроша.

Но, как тут любили говорить, деньги – еще не все. Как ни беден был местный люд, обитатели каждого из маленьких коттеджей, так похожих друг на друга внешне, считали его неповторимым, ведь это был их «родной дом», или, по-здешнему, «до-ом». Запахи каминного дыма, бекона и капусты, которые встречали и окутывали мужчин, проработавших целый день в поле, на холодном свежем воздухе, казались усталым труженикам такими уютными; отрадно было опуститься в «отцовское кресло» у очага, стянуть тяжелые, в запекшейся грязи, сапоги и, усадив к себе на колени младшенького, прихлебывать крепкий, сладкий чай, покуда «наша мама» готовит ужин.

Старшие ребята весь день проводили в школе, а в хорошую погоду обретались на улице; но, как говаривали матери, дети знали, куда идти, когда проголодаешься, и под вечер они устремлялись домой на ужин и ночлег, словно почтовые голуби или кролики, спешащие в свою норку.

Для женщины дом был совершенно особым местом, ибо в четырех стенах проходили девять десятых ее жизни. Там она стирала, стряпала, убиралась и чинила одежду своего многочисленного семейства; там наслаждалась драгоценным получасовым покоем за чашкой чая перед камином, там несла, как умела, свое бремя и лелеяла редкие радости. Порой, когда гнет забот слегка ослабевал, она находила удовольствие в том, что по-новому переставляла скудные, убогие предметы мебели, переклеивала обои или мастерила из старых лоскутков покрывала и подушки, чтобы украсить свое жилище и придать ему уют; и мало какая женщина оказывалась настолько бедна, что не имела ни единого сокровища, которое можно было выставить напоказ, – какой-нибудь вещицы, хранившейся в семье «с незапамятных пор», или мебели, купленной на распродаже в таком-то поместье или подаренной ей господами, когда она находилась в услужении.

Такие сокровища по прошествии времени приобретали репутацию баснословно дорогих вещей. Дедушка Билла отказался продавать вон тот угловой буфет или эти напольные часы за двадцать фунтов, говорила одна; некий таинственный джентльмен однажды поведал, что огромные рубины и изумруды, украшавшие старую, облезлую металлическую рамку для фотографий, – настоящие, утверждала другая. И вечно твердила, что «в один прекрасный день» отнесет ее ювелиру в Шертон на оценку, но так этого и не сделала. Как и все окружающие, эта женщина понимала, что не стоит подвергать проверке свою любимую иллюзию.

Никто из слушателей не оспаривал ценность подобных сокровищ. Это было бы «неприлично», а кроме того, вещица с похожей легендой имелась почти в каждом доме. Отец Лоры и Эдмунда со смехом говорил, что, поскольку ни у кого из семейства Брэби в жизни не водилось за душой больше двадцати шиллингов, любой, кто предложит им двадцать фунтов за часы, будет тут же с негодованием отвергнут; а что касается рубинов и изумрудов миссис Гаскин, то всякому, у кого есть глаза, видно, что они происходят с того же месторождения, что и материал, из которого изготавливают дешевые однопенсовые стаканы.

– Какая разница, если им нравится так думать? – спрашивала его жена.

Это были работящие, самостоятельные, довольно-таки честные люди. От них частенько можно было услышать: «Провидение помогает тем, кто умеет сам позаботиться о себе». Врожденным чувством юмора они не отличались, зато унаследовали коллекцию шутливых изречений, считавшихся остроумными. Сосед, которого звали помочь передвинуть тяжелый шкаф, являясь, плевал на ладони и говорил: «А вот и я, готов на шиллинг потрудиться и полукроною разжиться». Помимо путаной арифметики, в этой безобидной шутке фигурировала фантастическая сумма, запрашиваемая в качестве вознаграждения. Обычной платой за подобную или чуть более существенную услугу служил бокал пива или стоимость оного.

Тот, кто помогал соседу справиться с каким-либо заковыристым вопросом, цитировал старую поговорку: «Одна голова хорошо, а две лучше», и сосед откликался: «Вот почему дураки женятся», или, если был настроен более приземленно: «Да, особенно если головы овечьи». Поговорку всегда нужно было заканчивать. Нельзя было просто сказать: «Если хочешь убить собаку, не обязательно ее вешать», не услышав в ответ: «Или душить подушкой»; а любое упоминание о деньгах как о корне всех зол влекло за собой непременное: «Однако я от такого корешка не откажусь».

Обсуждение собственных и соседских дел занимало место, которое в современном мире принадлежит книгам и фильмам. Ничего значительного по меркам внешнего мира в деревушке никогда не случалось, и тамошний уклад был совершенно непохож на нынешнее представление о сельской жизни, ибо Ларк-Райз не был ни рассадником порока, ни вертоградом пасторальных добродетелей. Но в жизни любого человеческого существа, какой бы ограниченной она ни была, всегда есть место и затруднениям, и тому, что позабавит стороннего наблюдателя, так что и на этой скромной сцене разыгрывалось много занимательных маленьких драм.

В повседневной жизни Ларк-Райза не имелось ни одного из тех удобств, которые ныне считаются необходимыми: вместо водопровода – общий колодец, вместо канализации – будка во дворе, вместо электрического освещения – свечи и керосиновые лампы. Жизнь была нелегкая, но деревенские обитатели себя не жалели. Они приберегали свою жалость для тех, кого считали настоящими бедняками.

Дети приносили домой из библиотечки воскресной школы книги о лондонских трущобах, которые прочитывались и их матерями. Тогда это была излюбленная тема писателей-беллетристов; целью их, по-видимому, было не столько вызвать возмущение ужасными условиями жизни, сколько обеспечить какой-нибудь сердобольной леди или ребенку выразительный фон повествования. Много было пролито в деревне слез над «Старой шарманкой Кристи» и «Младшим братцем Фрогги». Все жалели, что не могут вызволить из трущоб бедных маленьких сироток и поделиться с ними самым лучшим, что тут имеется.

– Несчастный крошка. Будь у нас возможность взять его к себе, он спал бы в кроватке с нашим маленьким Сэмми, а здешний воздух мигом бы его оживил, – сказала одна женщина про умирающего младшего брата Фрогги, забыв, что он, как она выразилась в другой раз, «всего-то книжный персонаж».

Впрочем, читать о страдальцах было не только печально, но и приятно, ведь это внушало отрадное чувство превосходства. Слава богу, у читательницы имелся в полном распоряжении и целый двухэтажный дом, так что ей не приходилось «ютиться» в одной каморке, и настоящие, к тому же чистые, кровати, а не кучи тряпья в углах вместо постелей.

Для этих людей, так же как для Лоры и Эдмунда, которые росли среди них, деревенская жизнь была совершенно нормальной. За одной гранью этой нормы находилась подлинная беднота, обитавшая в трущобах, а за другой – «джентри», мелкопоместное дворянство. Другого разделения на классы селяне не признавали; хотя им, разумеется, было известно, что и между ними живет несколько «важных людей». У навещавших их священника и врача из городка и денег было побольше, и дома́ получше, чем у ларк-райзцев, но, хотя оба являлись «урожденными джентльменами», к аристократии, обитавшей в огромных загородных домах или наезжавшей в окрестные охотничьи домики, они не принадлежали. Однако одного снисходительно именовали «старым пастором», а другого ласково «нашим доктором» и не относили к какому-либо определенному классу общества.

Джентри мелькали в здешних краях точно зимородки, порхнувшие сквозь стаю воробьев, копошащихся в живой изгороди. На глазах у местных жителей они проносились по деревне в своих экипажах, и дамы в развевающихся шелках и атласе прикрывались крошечными зонтиками с синельной бахромой, чтобы уберечься от загара. Зимой выезжали на псовую охоту: джентльмены – в безукоризненных красных охотничьих камзолах, леди на дамских седлах – в плотно облегавших изящные фигуры черных амазонках. «Выглядят так, будто их расплавили и залили в эти костюмы, верно?» Сырыми, туманными утрами, направляясь к месту сбора, господа пускали своих скакунов рысью, перекликаясь пронзительными голосами, которые было весело передразнивать.

Позднее в тот же день часто можно было видеть, как они несутся во весь опор по пашням, и тогда работники бросали свои орудия и забирались на полевые ворота, чтобы поглазеть на них, или останавливали упряжки, высовывались из-за плугов и, приставив рупором ладони ко рту, кричали:

– Ату, вперед, вперед, улюлю, ату!

Когда экипажи проезжали по деревне, многие женщины, идущие с колодца, ставили ведра на землю и делали реверанс, мальчики почтительно дергали себя за челку, а девочки приседали, как их учили в школе. Лора в такие моменты ощущала неловкость, поскольку отец говорил, что, хотя он согласен, чтобы Эдмунд приветствовал каждую леди (однако весьма надеется, что сын не будет при этом дергать себя за волосы, словно за веревку звонка), но решительно возражает против того, чтобы его дочери приседали, разве что в церкви или перед королевой Викторией, если ей случится тут побывать. Мама смеялась.

– В Риме поступай как римляне, – замечала она.

– Это не Рим, – парировал отец. – Это Ларк-Райз – место, которое Господь создал из того, что осталось после сотворения мира.

При этих словах мама запрокидывала голову и цыкала языком. Она говорила, что некоторые его понятия выводят ее из терпения.

Если не считать редких экипажей и дилижанса, проезжавшего дважды в неделю, по большаку мало кто ездил, разве только фургон пекаря и фермерские повозки, и телеги. Иногда проходила женщина из соседнего села или деревушки, спеша с корзиной для покупок в городок. Тогда считалось сущим пустяком проделать шесть-семь миль, чтобы купить катушку ниток, упаковку чая или шестипенсовый кусок мяса на воскресный мясной пудинг. За исключением дилижанса, появлявшегося лишь по определенным дням, другого транспорта не существовало. Поездка со Стариной Джимми считалась шиком, но и ужасным расточительством, ибо плата за проезд составляла шесть пенсов. Большинство людей предпочитали пройтись пешком и сэкономить шесть пенсов, чтобы потратить их там, куда они направлялись.

Впрочем, хотя этого никто еще не осознавал, транспортная революция началась. По дорогам уже носились, вихляя из стороны в сторону, дорогие «пенни-фартинги», предвещая, подобно первым ласточкам, грядущее лето автобусов, автомобилей и мотоциклов, которым вскоре предстояло преобразить сельскую жизнь. Как же быстро колесили эти новомодные велосипеды и какими опасными казались! Прохожие, встречая подобное средство передвижения, чуть ли не вжимались в живую изгородь, ведь почти каждую неделю в воскресной газете появлялись истории о людях, сбитых велосипедами, и печатались письма читателей, где говорилось, что велосипедистов не следует пускать на дороги, которые, как всем известно, предназначаются только для пешеходов и гужевых повозок. «У велосипедов, как у поездов, должны быть собственные дороги», – гласило общее мнение.

И все же это было захватывающее зрелище: человек, стремительно рассекавший пространство на одном высоком колесе, пока другое маленькое колесико беспомощно болталось позади. Вас поражало, как ему удается сохранять равновесие. Неудивительно, что у него такой ошалелый вид! Подобное выражение называли «лицом велосипедиста», и газеты предсказывали, что из-за этого занятия следующее поколение вырастет горбатым и издерганным.

Езду на велосипеде считали мимолетным поветрием, а велосипедистов в обтягивающих темно-синих костюмах с бриджами и кепках со значками своего клуба – посмешищами. Ни один деревенский житель, выбегавший к своей калитке, чтобы поглазеть на проезжающего мимо велосипедиста, надеясь и одновременно страшась, что тот упадет, не поверил бы, если бы ему сказали, что через несколько лет в каждом доме заведется по меньшей мере один «костотряс», на котором мужчины станут ездить на работу, а молодые женщины, покончив с домашними хлопотами, будут запросто оседлывать «железного коня» и, крутя педали, отправляться в городок, чтобы пройтись по магазинам. И уж тем более усомнились бы, если бы им поведали, что многие из них доживут до той поры, когда совет графства милостиво выдаст каждому деревенскому ученику по велосипеду и дети будут ездить в школу «совсем задаром», как тут выражались.

В остальном мире люди сооружали высоченные фабричные трубы и отводили многие мили зеленых лугов под убогие жилища для рабочих. И без того большие города обрастали десятками дорог и пригородных вилл. Для удовлетворения потребностей быстро увеличивавшегося населения строились новые церкви, часовни, железнодорожные станции, школы и гостиницы. Но обитатели Ларк-Райза не видели этих перемен. Они жили далеко от промышленных районов, и их окружение оставалось таким, каким было с самого их рождения. За много лет в маленьком селении в полях не прибавилось ни одного коттеджа, и, как оказалось впоследствии, в этом виде ему суждено было просуществовать еще по меньшей мере полвека; возможно, оно останется таким навсегда, ведь облик Ларк-Райза не изменился по сей день.

Престол занимала королева Виктория. Она прочно обосновалась там еще до рождения Лориных родителей, поэтому девочке и ее брату казалось, что королева была и будет всегда. Но многие старики еще помнили ее коронацию и могли поведать, как во всех окрестных селах целый день звонили в церковные колокола, жарили бычьи туши, а ночью жгли костры.

По утверждению священника, подданные называли королеву «нашей маленькой английской розой», и Лора частенько думала об этом, изучая портреты Виктории в рамке за стеклом, висевшие на почетном месте во многих коттеджах. С портретов смотрела полная, немолодая, довольно-таки сердитая особа с ярко-голубой лентой ордена Подвязки на груди и короной на голове, такой крошечной, что по сравнению с ней лицо казалось огромным.

– Как она держится? – спрашивала Лора, потому что ей чудилось, что при малейшем шевелении корона тотчас свалится.

– Не волнуйся, – успокаивала ее мама, – она продержится на этой голове еще много лет, вот увидишь.

И в самом деле, корона продержалась еще лет двадцать.

Для всей остальной страны королева уже не была «нашей маленькой английской розой». Она сделалась «королевой-императрицей» или «Викторией Добродетельной, матерью своего народа». В деревне ее называли «старой королевой» либо «бедной старой королевой», ибо разве она не была вдовой? И говорили, что ей тоже приходится нелегко с этим ее сыночком. Впрочем, все соглашались, что Виктория хорошая королева, а когда у них спрашивали почему, отвечали: «Потому что она снизила цену на четырехфунтовую буханку» или: «Ну, при ней ведь у нас мир, не так ли?»

Мир? Ну разумеется. Война была чем-то таким, о чем читали в книгах, штукой довольно захватывающей, если бы не приходилось погибать бедным солдатам; впрочем, все это было давно и далеко, а в наше время случиться никак не могло.

Однако война была не так давно, поведал Лоре и Эдмунду отец. Он сам родился в день Альминского сражения[1]. Тогда мы сражались с русскими, суровым и жестоким народом, который считал, что правда в силе, но обнаружил, что ошибался. Он не смог сделать рабами свободных людей.

Еще был старик, который являлся раз в несколько месяцев, играл на дудочке и просил милостыню. Его прозвали Одноглазым Хромушей, потому что он потерял под Севастополем глаз и часть ноги. Одна штанина у него доходила только до колена, и культя опиралась на так называемую деревянную ногу, хотя человеческую ногу та не слишком напоминала и в действительности представляла собой слегка сужающуюся книзу деревяшку, заканчивавшуюся железным наконечником. «Пошкандыбал», – говорили про Одноглазого Хромушу.

Однажды старик Хромуша при Лоре рассказывал их соседу о том, как лишился конечности. Его задело пушечным ядром, и он провалялся на поле боя незамеченным целые сутки. Затем пришел хирург и сразу же отпилил раздробленную голень.

– А я только орал, – говорил калека, – особенно когда он окунул обрубок в ведро с кипящей смолой. Это было до того, как пришли сестрички.

Он имел в виду сестер милосердия. Лора знала, что это значит, потому что в книге о «леди со светильником», которую читала ей мама, было изображение Флоренс Найтингейл[2], чью тень целовали раненые.

Но эти рассказы, кажется, ничуть не приближали войну в Крыму к той эпохе, в которую жили Лора и Эдмунд, и когда позднее они читали в своих старомодных книжках повести о хороших детях, помогавших матерям вязать и сворачивать бинты для солдат, сражавшихся в России, война и тогда представлялась Лоре и Эдмунду столь же неправдоподобной, как любая сказка.

Солдат – уроженцев Ларк-Райза считали не воинами, а молодыми искателями приключений, которые пошли в армию, потому что это был единственный способ повидать мир, перед тем как они остепенятся, женятся и встанут за плуг. Судя по их письмам, которые часто зачитывались вслух односельчанам, собиравшимся у порогов коттеджей, единственными врагами, с которыми им доводилось сталкиваться, были песчаные бури, москиты, тепловые удары и малярия.

Испытания, выпавшие на долю Лориного дяди Эдмунда, были иного рода, поскольку он находился в Новой Шотландии, где можно было отморозить себе нос. Но он, само собой, служил в королевских инженерных войсках, как и все военные по отцовской линии, ведь не зря же они владели ремеслом? В семье это давало повод к некоторому снобизму. В те наивные времена человек, которого родители отдали в ученики к какому-нибудь мастеровому, считался уже состоявшимся в жизни. «Вложите ему в руки ремесло, и он всегда будет надежно обеспечен», – говорили люди о каком-нибудь многообещающем парнишке. Им еще предстояло сполна уяснить смысл таких слов, как «депрессия» и «безработица». Так что в «крайнем доме» речь всегда шла про королевские инженерные войска, даже при матери Лоры и Эдмунда. В ее семье предпочтение отдавали полевой артиллерии, разумеется, тоже королевской, хотя на этом внимания не заостряли.

И инженеры, и артиллеристы несколько свысока взирали на полк графства, а тот, в свою очередь, свысока взирал на милицию. Без сомнения, у солдат милиционных войск также имелись свои мерила; вероятно, они свысока взирали на пассивных молодых людей, оставшихся дома, «парней, у которых не хватило удали пойти в армию». Те, кто отваживался вступить в милицию, редко задерживались в ней надолго. Почти все они еще до завершения первого этапа подготовки отправляли родителям письма, где сообщали, что прикипели к прекрасной солдатской жизни и решили перейти в «регулярные». Потом они приезжали домой на побывку в алых мундирах и маленьких круглых шапочках и прогуливались по деревне, покручивая тросточками и поглаживая свои новые усы, после чего отправлялись за море, в Индию или Египет. У тех, кто оставался дома, развлечений было немного: Рождество, праздник урожая и ежегодный сельский пир. В те дни не было ни кино, ни радио, ни экскурсий, ни танцев в сельских клубах! Летом несколько юношей и мужчин помоложе играли в крикет. Один парень считался в этих краях хорошим боулером и иногда набирал команду, чтобы провести игру в какой-нибудь из окрестных деревень. Как-то на пороге его дома произошел любопытный разговор. Вышедшая из экипажа дама попросила, вернее, приказала ему собрать команду для игры с «юными джентльменами», имея в виду своих сыновей, приехавших на каникулы, и их друзей. Естественно, Фрэнк захотел выяснить, насколько сильны соперники, с которыми ему предстояло сразиться.

– Полагаю, мэм, вы желаете, чтобы я позвал умелых игроков? – почтительно осведомился он.

– Конечно, – ответила дама. – Юным джентльменам по душе хорошая игра. Но пусть команда будет не слишком сильная. Джентльменам не хочется проиграть.

– И это, по ее мнению, называется крикетом, – с широкой улыбкой заметил Фрэнк вслед удаляющейся собеседнице.

Это сельское общество отделяют от нас пятьдесят с небольшим лет; но в смысле манер, обычаев и условий жизни – целые столетия. Не считая того, что соломенная кровля уступила место черепичной, а старинный открытый очаг сменился встроенной решеткой-жаровней, коттеджи оставались такими же, какими жилища бедняков были на протяжении многих поколений. Люди по-прежнему питались обычной деревенской едой, пока еще предпочитая ее новым продуктам фабричного производства, с которыми уже познакомились. Мужчины постарше по-прежнему носили длинные крестьянские рубахи, заявляя, что одна добротная рубаха переживет двадцать новых готовых костюмов, какие начали покупать молодые люди. Белоснежная, выстиранная вручную рубаха с искусно сшитой затейливой кокеткой, безусловно, выглядела куда живописнее грубых, плохо сидящих фабричных «пинжаков».

Женщин мода волновала больше, чем мужчин, но их усилия соответствовать последним веяниям ограничивались «воскресными нарядами», которые редко доставали из коробок, хранившихся на втором этаже. В повседневной жизни деревенские жительницы довольствовались большим, тщательно отглаженным белым фартуком, прикрывавшим заплаты и штопку. Чтобы дойти до колодца или до соседнего дома, хозяйка набрасывала на плечи, а в непогоду и на голову, клетчатую шерстяную шаль. А надев в придачу крепкие башмаки-паттены, она была готова ко всему.

Обитатели Ларк-Райза во многом еще походили на своих предков; но перемены уже подкрадывались к ним, хотя и медленно. В каждом доме читали еженедельную газету, которую покупали или одалживали, и хотя ее по-прежнему издавали образованные авторы для образованных читателей, так что нашим деревенским интеллектуалам порой приходилось поломать голову над их идеями, мало-помалу идеи эти добирались и сюда.

Необходимость ломать голову над идеями была естественна для поколения, воспитанного на Библии. Отцы этих людей считали «Слово Божье» единственным надежным проводником в нелегкой жизни. Священное Писание было для них и занимательным чтением, и сокровищницей слов и изречений, и поэтическим сборником – для тех, кто умел оценить поэзию. Многие пожилые люди по-прежнему считали каждое слово Библии истиной в буквальном смысле. Другие уже не были в этом убеждены; например, история об Ионе и ките требовала недюжинной доверчивости. А вот газетам верили все. Фраза «Я прочел об этом в газете, стало быть, это правда» была рассчитана на то, чтобы положить конец любому спору.

II

Малая родина

Лора пришла в этот мир холодным декабрьским утром, когда поля были покрыты глубокими сугробами, а дороги занесены снегом. В спальне Лориной матери, так же как и в других деревенских коттеджах, камина не было, и наверх носили нагретые в печи и обернутые фланелью горячие кирпичи, терявшие по пути тепло.

– Ох, как же мы мерзли, как мерзли, – повторяла мама, рассказывая ту историю, и Лоре нравилось это «мы». Оно свидетельствовало о том, что даже новорожденный малыш, никогда еще не бывавший за пределами комнаты, в которой появился на свет, уже являлся личностью.

Жизнь ее родителей была не столь тяжкой, как у большинства соседей, ведь Лорин отец был каменщиком и зарабатывал больше, чем батраки на ферме, хотя в восьмидесятые годы жалованье такого вот квалифицированного ремесленника было немногим больше нынешнего пособия по безработице.

Отец Лоры не был уроженцем этих краев; несколькими годами ранее его отправила туда строительная компания, занимавшаяся реставрацией церквей в округе. Это был опытный мастер, любивший свое дело. Говорили, будто он копировал и заменял обветшавшие детали резного убранства так, что подмену не сумел бы обнаружить и сам создатель резьбы. Отец занимался резьбой и дома, в небольшой столярке, которую построил рядом с коттеджем. Три его работы – лев, ландыши, растущие у корней дерева, и головка ребенка, возможно Эдмунда или Лоры, – украшали гостиную. Насколько искусны были эти изделия, Лора так и не выяснила, поскольку они покрылись сажей и были выброшены на свалку прежде, чем она повзрослела и смогла составить о них ясное представление; однако ей было приятно знать, что отец, по крайней мере, обладал творческим импульсом и художественными навыками, пусть и несовершенными.

К тому времени, когда реставрация завершилась, он женился и обзавелся двумя детьми, и, хотя этот человек никогда не питал любви к Ларк-Райзу и, в отличие от своей жены и детей, так и не влился в тамошнее маленькое общество, когда его товарищи по работе уехали, он остался и стал трудиться обычным каменщиком.

В этих краях по-прежнему много строили из камня. Один загородный дом сгорел дотла, и его пришлось отстраивать заново; к другому решили добавить новое крыло; также Лорин отец мог изготовить надгробную плиту, возвести коттедж или стену, сложить камин или, по необходимости, несколько рядов кирпичей. От мастерового ждали, что он возьмется за все, что относится к его ремеслу, и тот, кто умел больше остальных, считался лучшим работником. Эпоха специалистов еще не настала. Впрочем, каждый мастер должен был ограничиваться своим делом. Лора помнила, что однажды, когда из-за морозов отец был вынужден остаться дома, он случайно обмолвился при жене, что у плотников нынче много заказов, а та, зная, что в юности он успел подвизаться во всех мастерских, как было принято в ту пору у сыновей строителей, поинтересовалась, почему он не попросится на плотницкую работу. Отец рассмеялся и ответил:

– Плотникам это не понравится! Они скажут, что я браконьерствую, и посоветуют заниматься своим ремеслом.

Он трудился в строительной компании в городке тридцать пять лет: сперва каждое утро и вечер проделывал по три мили пешком, впоследствии ездил на велосипеде. Работал с шести утра до пяти вечера и, чтобы не опоздать, большую часть года был вынужден выходить из дома затемно.

В самых ранних Лориных воспоминаниях отец представал худощавым, стройным молодым человеком лет под тридцать, с горящими темными глазами и черными, как вороново крыло, волосами, но притом светлым, свежим цветом лица. Из-за белой пыли, неизбежной при его работе, обычно он носил одежду из прочной светло-серой шерстяной материи. Спустя многие годы после смерти этого постаревшего, озлобившегося человека Лора будто въяве видела, как он в повязанном вокруг пояса белом фартуке, с висящей на плече корзиной с инструментами и сдвинутой на затылок черной широкополой шляпой шагает домой по обочине дороги с таким видом, точно, по выражению деревенских жителей, «скупил землю по одну сторону дороги и подумывает о том, чтобы скупить по другую».

Даже в темноте его можно было узнать по походке, более легкой и энергичной, чем у других мужчин. Да и ум у него тоже был быстрее, а язык лучше подвешен, ибо он принадлежал к иному кругу и воспитывался в иной среде.

Некоторые соседи считали Лориного отца «самомнительным» гордецом, но терпели его ради жены, и отношения его с окружающими, во всяком случае внешне, были мирными – особенно во время выборов, когда он взбирался на доску, положенную на два пивных бочонка, и излагал гладстоновскую программу, а Лора, глаза которой оказывались на одном уровне с его выходными ботинками на пуговицах, внутренне трепетала, опасаясь, как бы над ним не насмеялись.

Его аудитория, слушателей двадцать или около того, смеялась довольно много, но не над ним, а вместе с ним, поскольку оратором он был занимательным. Никто из них не догадывался (и, вероятно, отец и сам еще не начал подозревать), что перед ними потерянный, надломленный человек, заблудившийся в жизни, к которой он не принадлежал, и по собственной слабости оторванный от нее до конца своих дней.

Он уже начал задерживаться где-то после работы. Мама, рассказывая детям сказку на ночь, нередко бросала взгляд на часы и говорила: «Куда подевался наш папа?» или, если дело уже шло к ночи, сурово замечала: «Ваш отец снова припозднился»; когда же он наконец являлся, лицо у него полыхало и он был словоохотливее, чем обычно. Впрочем, падение его только начиналось. Еще несколько лет все шло хорошо или, во всяком случае, сносно.

Коттедж их принадлежал миссис Херринг. Она с мужем сама жила там некоторое время, прежде чем его сняли родители Лоры, но, поскольку мистер Херринг когда-то был конюхом и имел пенсию, а миссис Херринг гордилась своим высоким положением, в Ларк-Райзе они никогда не были ни счастливы, ни любимы. Ее чувство превосходства еще можно было вытерпеть и даже подыграть ему, ведь, как говорили некоторые соседи, «свечку надо поднести к огню», но оно сопровождалось пороком, которого здесь не терпели, – скаредностью. Миссис Херринг не только держалась особняком, чем сама похвалялась, но и тряслась над каждым куском, вплоть до последней шкварки, когда готовила лярд[3], и последнего кочна капусты со своего огорода. «До того скупа, что и ниточку жаворонку на чулки пожалеет», – вот какую репутацию она себе составила.

Миссис Херринг, со своей стороны, жаловалась, что деревенские жители – народ грубый и неотесанный. Здесь не было людей, которых можно было пригласить поиграть в карты, она скучала по обществу и давно уже хотела перебраться поближе к замужней дочери, и вот однажды в субботний день к ней заглянул молодой каменщик, подыскивавший коттедж недалеко от работы. Она оказала новым жильцам любезность, очень быстро съехав, но не произвела на тех большого впечатления, поскольку запросила высокую плату, полкроны в неделю – больше, чем платили остальные арендаторы в деревне. Соседи вообще полагали, что миссис Херринг никогда не сдаст дом: кто может позволить себе столь дорогое жилье?

Лорины родители, лучше осведомленные о городских ценах, решили, что дом того стоит, поскольку он представлял собой два небольших коттеджа с соломенными крышами, объединенные в один, с двумя спальнями, и при нем был хороший сад. Конечно, по их словам, в нем недоставало городских удобств. Пока они сами не купили решетку-жаровню и не установили ее в так называемой прачечной – нижней комнате второго коттеджа, готовить воскресное жаркое было негде, к тому же было утомительно ходить за водой к колодцу, а в сырую погоду таскаться под зонтиком в уборную в саду. Зато в коттедже имелась уютная гостиная с полированной мебелью, полками, уставленными разноцветной посудой, и красно-черными дорожками, устилавшими вытертый плиточный пол.

Летом окно постоянно держали открытым, и в комнату заглядывали мальвы и другие высокие цветы, мешаясь с геранями и фуксиями, стоявшими на подоконнике.

В комнате этой была «детская». Так ее порой называла мама, когда дети вырезали картинки и оставляли на полу обрезки.

– Ведь эта комната – детская, – говорила она, на мгновение забывая, что детские, в которых она начальствовала до замужества, обычно считались у нее образцом чистоплотности.

У этой комнаты имелось одно преимущество перед большинством детских. В ней была дверь, выходившая прямо на садовую дорожку, и в хорошую погоду детям разрешалось бегать из дома в сад и обратно. Даже когда шел дождь и в выемки в дверных косяках по деревенскому обычаю вставляли доску, чтобы дети не выбегали наружу, они все равно могли перегибаться через нее и подставлять дождю ладони, наблюдать за птицами, хлопающими крыльями по лужам, вдыхать запахи цветов и мокрой земли, напевая хором: «Дождик, дождик, перестань, лучше завтра к нам нагрянь».

Сад был больше, чем им было нужно в ту пору, и один его угол беспрепятственно зарастал буйными кустами смородины, крыжовника и малины, окружавшими старую яблоню. Эти джунгли, как называл их отец, занимали всего несколько квадратных футов, но ребенок пяти-семи лет мог забираться туда и играть, будто он заблудился, или устраивать в зеленых зарослях домик. Лорин отец вечно твердил, что надо бы заняться делом – обрезать ветви давно не плодоносившей яблони и кусты, чтобы дать им больше света и воздуха, но он так редко бывал дома днем, что руки у него долго не доходили до сада, и дети продолжали устраивать в зарослях домики и, оседлывая нависающие над землей ветви яблони, раскачиваться на них.

Оттуда им был виден коттедж и мама, которая сновала из дома на улицу и обратно, выбивала коврики, гремела ведрами и драила каменные плиты перед порогом. Порой, когда она уходила к колодцу, Лора и Эдмунд бежали с ней, она поднимала их и, крепко держа в руках, давала посмотреть вниз, на свои крошечные отражения на поверхности воды, окаймленной склизкими зелеными камнями.

– Вы никогда не должны ходить сюда одни, – наказывала она. – Я знала маленького мальчика, который утонул в таком вот колодце.

Дети, конечно, любопытствовали, где, когда и почему он утонул, хотя слышали эту историю, сколько себя помнили.

– Где была его мама? Почему крышка колодца оказалась открыта? Как его вытащили? Он был совсем-совсем мертвый? Как дохлый крот, которого мы видели однажды под изгородью?

Летом за их садом простирались поля пшеницы, ячменя и овса, которые колыхались, шелестели и наполняли воздух пыльцой и запахами земли. Эти поля были большие, ровные и тянулись до дальней живой изгороди с рядом деревьев. В то время изгородь отмечала для детей границу их мира. Лора и Эдмунд наизусть знали очертания всех этих деревьев, высоких и маленьких, а также одного кряжистого, густого и приземистого дерева, похожего на притаившегося зверя, и разглядывали их, как в гористой местности дети разглядывают далекие вершины, где никогда не бывали, но которые так им знакомы.

За пределами их мирка, ограниченного теми деревьями, лежал, как им поведали, большой мир с другими деревнями, селами, городами и морем, а за морем были другие страны, где люди говорили на языках, отличавшихся от их собственного. Так рассказывал отец. Но до тех пор, пока дети не выучились читать, у них отсутствовала мысленная картина этого мира и имелись лишь отвлеченные представления о нем; зато в их собственном маленьком мирке в границах, обозначенных деревьями, всё казалось гораздо крупнее и ярче, чем было на самом деле.

Лора и Эдмунд знали каждый крошечный холмик в полях, каждую сырую ложбинку, где молодая пшеница делалась выше и зеленее, и берег, поросший белыми фиалками, и особенности каждой живой изгороди – с жимолостью, дикими яблоками, сизовато-синим терном или длинными побегами брионии, усыпанными ягодами, сквозь которые, будто сквозь церковный витраж, просвечивало алеющее солнце. «Но не вздумайте к ним даже прикасаться, иначе через руки отравите пищу!»

Им были известны и звуки разных времен года: пение невидимых в вышине жаворонков над зеленой пшеницей, громкий железный стрекот механической жатки, бодрые окрики пахарей «Тпру-у» и «Пошла-а», хлопанье крыльев вспорхнувшей над оголенной стерней скворчиной стаи.

Здесь витали тени не только плывущих по небу облаков и кружащих над нивами птичьих стай. Еще бродили истории о привидениях и колдовстве, которым и верили, и не верили. Никому не хотелось очутиться по наступлении темноты на перекрестке, где схоронили самоубийцу Дики Брэкнелла, пробив его тело колом, или приближаться к стоявшему в поле амбару, где он повесился еще в начале века. Поговаривали, что там видели дрожащие огоньки и слышали клокочущие звуки.

Далеко в полях, на опушке леса, находился пруд, который, по слухам, был бездонным и в нем обитало чудовище. Никто не мог точно сказать, как это чудовище выглядело, ведь ни один человек его ни разу не видел, однако считалось, будто оно напоминает большого, размером, пожалуй, с вола, тритона. Дети называли этот водоем «чудищевым прудом» и никогда к нему не приближались. Туда вообще мало кто ходил, поскольку пруд отделяла от полей полоса необрабатываемой земли и тропинки рядом с ним не было. Некоторые отцы и матери даже не верили, что пруд существует. Они утверждали, будто это просто глупая старая сказка, которой люди пугали себя когда-то. Но пруд существовал, потому что однажды Эдмунд и Лора, уже заканчивавшие школу, прошагав несколько пашен, продравшись сквозь множество живых изгородей и пустырь, заросший сухим чертополохом и крестовником, остановились, наконец, перед темным, тихим, притаившимся в тени деревьев прудом. Никакого чудовища там не было – только черная вода, темные деревья, угасающее небо и тишина, такая глубокая, что брат с сестрой могли слышать стук собственных сердец.

Ближе к дому, у ручья, росла старая бузина, из которой, если рассечь кору, якобы текла человеческая кровь, и все потому, что это было не обычное, а ведьмино дерево. Поколение назад мужчины и молодые парни застали одну женщину за подслушиванием под окном у соседей и гнались за ней с вилами, пока та не добежала до ручья. Но перебраться через поток она, будучи ведьмой, не смогла и превратилась в бузину на берегу.

Должно быть, ведьма снова обернулась женщиной, ибо на следующее утро она на глазах у всех, как обычно, отправилась на колодец за водой; эта нищая, уродливая, сварливая старуха отрицала, что накануне вечером выходила за порог своего дома. Но дерево, которого раньше никто не замечал, по-прежнему росло у ручья; оно стояло там и пятьдесят лет спустя. Однажды Эдмунд и Лора взяли столовый нож и собрались сделать надрез на коре, но мужество покинуло их. «А вдруг действительно потечет кровь? Вдруг бузина обернется ведьмой и бросится за нами?»

– Мама, – спросила однажды Лора, – существуют ли сейчас ведьмы?

И мать серьезно ответила:

– Нет. Похоже, все вымерли. В мое время они уже бесследно сгинули; но когда я была в вашем возрасте, в живых еще оставалось много стариков, знававших ведьм или даже заколдованных ими. И, конечно, – добавила она, подумав, – нам известно, что ведьмы существовали. О них говорится в Библии.

Это был решающий довод. Все, о чем говорилось в Библии, должно было быть правдой.

Эдмунд, в ту пору тихий, задумчивый маленький мальчик, имел обыкновение задавать вопросы, ставившие маму в тупик. Соседи утверждали, что он слишком много думает, пусть лучше побольше играет, однако привечали его за миловидность и очаровательные старомодные манеры. Если только он не забрасывал их вопросами.

– Я тебе не скажу, – отвечал очередной загнанный в угол Эдмундом взрослый. – Если скажу, ты будешь знать столько же, сколько я. А кроме того, какое тебе дело, откуда берутся гром и молния? Ты их слышишь и видишь; счастье, если они не поразят тебя насмерть, довольствуйся этим.

Другие, более доброжелательные или же более разговорчивые, сообщали Эдмунду, что гром – это глас Божий и что кто-нибудь, возможно сам Эдмунд, согрешил, вот Бог и прогневался; или объясняли, что гром вызывается столкновением туч; или предупреждали мальчика, чтобы во время грозы он держался подальше от деревьев, потому что одного человека, который прятался под деревом, убило насмерть, часы в его кармане расплавились и потекли по ногам, точно ртуть. Кто-нибудь обязательно цитировал:

Под дубом молнию привлечешь,

Под вязом безжизненный упадешь,

Под ясенем вечный покой обретешь.

И Эдмунд погружался в себя, чтобы осмыслить полученную информацию.

Это был высокий, стройный мальчуган с голубыми глазами и правильными чертами лица. Одевая сына на дневную прогулку, мама целовала его и восклицала:

– Должна сказать, таким ребенком гордилась бы и родовитая семья. На мой взгляд, он ничем не отличается от какого-нибудь юного лорда, а что до ума, то он даже слишком умен!

Лора, отправляясь на эти прогулки в туго накрахмаленном платье, с белым шелковым шарфом, завязанным бантом под подбородком, и в оборчатых панталончиках, должно быть, выглядела опрятной, старомодной особой. Соседки, обсуждая девочку в ее же присутствии, называли ее «странноватой», потому что у нее были темные глаза и соломенные волосы, а такое сочетание они не одобряли.

– Жаль, что у нее не ваши глаза, – говорили они ее голубоглазой матери. – Пускай бы даже у нее были темные волосы, как у отца, всё лучше, чем теперь – ни то, ни се. Про такую масть говорят: ни рыба ни мясо. Но ты, деточка, – обращались они к Лоре, – не переживай. Красота – это еще не все; ничего не поделаешь, если ты отлучилась, пока ее раздавали. Зато здоровенькая, – утешали они мать. – Щечки вон какие румяные!

– С тобой все в порядке. Всегда будь чистой и опрятной, старайся иметь приятный, любезный вид – и будешь не хуже других, – говорила Лоре мама.

Но Лору это не устраивало. Она была одержима улучшением своей внешности. Изменить цвет глаз девочка не могла, зато попыталась покрасить волосы тушью, которую нанесла на прядки с помощью новой отцовской зубной щетки. В результате ее как следует вздули, и ей пришлось при свете дня лежать в кровати с только что вымытыми волосами, заплетенными в мелкие тугие косички, от которых у нее разболелась голова. Однако, к великой радости Лоры, волосы у нее вскоре сами начали темнеть и, после многих напрасных опасений, например, что шевелюра порыжеет, приобрели респектабельный каштановый оттенок, вполне неприметный.

Некоторые Лорины воспоминания о тех давних годах сохранились в виде отдельных маленьких эпизодов, никак не связанных ни с предыдущими, ни с последующими событиями. К примеру, ей запомнилось, как она шла с отцом по заиндевелым полям, держась маленькой ручкой в вязаной перчатке за его большую руку, тоже в перчатке, и на стерне под их ногами хрустели маленькие льдинки; потом они добрались до сосняка, пролезли под жердью и зашагали по рыхлой, мягкой земле под высокими темными деревьями.

Поначалу лес был так сумрачен и безмолвен, что было почти страшно; но вскоре отец и дочь услышали звуки работающих топоров и пил и вышли на вырубку, где мужчины валили деревья. Там был построен шалаш из сосновых веток, а перед ним горел костер. В воздухе разливался резкий хвоистый запах дыма, голубые клубы которого плыли по вырубке и заволакивали ветви еще не поваленных деревьев, высившихся над ними. Лора с отцом сидели на стволе дерева у костра и пили горячий чай, который им налили из жестяной банки. Потом отец набил принесенный мешок поленьями, маленькую Лорину корзинку наполнили глянцевитыми коричневыми сосновыми шишками, и они ушли. Должно быть, отправились домой, хотя обратная дорога бесследно испарилась из Лориной памяти: остались только воспоминания о веселом чаепитии вдали от дома и красоте потрескивающего пламени и голубого дыма на фоне сине-зеленых сосновых ветвей.

Еще Лоре запомнилось, как крупная рыжеволосая девушка в ярко-синем платье порхала по лугу в поисках грибов, а мужчина, стоявший у ворот, вынул изо рта глиняную трубку и, прикрыв ладонью рот, прошептал товарищу:

– Если за этой девицей не приглядывать, она падет прежде, чем ее отправят к алтарю.

– Пэтти падет? Как это – падет? Почему?

Услышав этот вопрос, Лорина мать явно смутилась и заявила маленькой дочери, что та никогда, никогда не должна подслушивать мужские разговоры. Это просто неприлично. Затем она объяснила, против обыкновения довольно сбивчиво, что Пэтти, должно быть, совершила какой-то проступок. Возможно, солгала, и мистер Арлисс испугался, что она может «пасть бездыханной»[4], как те муж и жена из Библии.

– Помнишь? Я рассказывала тебе про них, когда ты заявила, что своими глазами видела, как из гардеробной на втором этаже появилось привидение.

Упоминание об этом проступке заставило девочку залезть в кусты крыжовника в саду, где, как ей казалось, даже самому Господу было бы трудно ее отыскать; однако ответ матери ее не удовлетворил. Какое мистеру Арлиссу дело до того, что Пэтти лжет? Многие люди лгут, но до сих пор в Ларк-Райзе от этого еще никто не пал бездыханным.

Сорок лет спустя мама рассмеялась, когда Лора напомнила ей об этом разговоре.

– Бедняжка Пэт! – заметила она. – Вот уж вертихвостка-то была, ничего не скажешь. Впрочем, к алтарю ее все же удалось отправить, хотя шептались, что для этого пришлось дать ей хлебнуть бренди на церковном крыльце. Как бы там ни было, мне говорили, что она уже слишком располнела, чтобы плясать на свадьбе, и в белом платье со сплошными голубыми бантами спереди выглядела, должно быть, восхитительно. Наверное, тогда я в последний раз слышала, как на свадьбе пускали по кругу шляпу, чтобы собрать на люльку. Когда-то у этой прослойки людей подобное было делом вполне обычным.

Осталась в Лориной памяти и другая картина: мужчина, лежавший в устланной соломой фермерской телеге с белой тряпкой на лице. Телега остановилась у одного из коттеджей; известие о ее прибытии, по-видимому, сюда не дошло, потому что сначала рядом находилась только Лора. Задок телеги опустили, и девочка смогла отчетливо увидеть мужчину, который был так неподвижен, так страшно неподвижен, что показался ей мертвым. Прошло, как почудилось Лоре, много времени, прежде чем из дома выбежала хозяйка, забралась в телегу и с криком: «Родной! Бедный ты мой старик!» сорвала белую тряпку, открыв лицо почти столь же белое, не считая длинного темного пореза от губы до уха. Тут старик застонал, и сердце у Лоры снова забилось.

Вокруг собрались соседи, и наконец выяснилось, что произошло. Старик, который был скотоводом, кормил своих коров, и одна из них случайно попала ему в рот рогом и вспорола щеку. Пострадавшего сразу же доставили в сельскую больницу, и рана его вскоре зажила.

Особенно ярким воспоминанием был один апрельский вечер. Лоре было тогда около трех лет. Мама сообщила ей, что завтра майский праздник, Элис Шоу станет майской королевой и наденет корону из маргариток.

– Мне бы хотелось быть майской королевой и носить корону из маргариток. Можно мне тоже корону, мама? – спросила Лора.

– Можно, – ответила та. – Сбегай на лужайку для игр и нарви маргариток, а я сплету тебе венок. Ты будешь нашей майской королевой.

Девочка побежала с маленькой корзинкой на лужок, но к тому времени, когда она добралась до травянистого участка, где ребятишки Ларк-Райза играли в свои деревенские игры, было уже слишком поздно; солнце село, и маргаритки уснули. Их были тысячи, но все они были туго сжаты, словно зажмуренные глаза. Лора так огорчилась, что села посреди них и заплакала. Слезы очень скоро иссякли, и девочка начала оглядываться по сторонам.

Высокая трава, на которой она сидела, была чуть влажная, то ли от росы, то ли после апрельского ливня, и бутоны маргариток с розовыми кончиками тоже были слегка влажные, как глазки спящей девочки, уснувшей в слезах. Небо в том месте, куда опустилось солнце, было розово-лилово-желтое. Вокруг не виднелось ни одной живой души и не слышалось ни единого звука, кроме птичьего пения, и внезапно Лора осознала, как чудесно быть тут, на свежем воздухе, в высокой траве, наедине с птицами и спящими маргаритками.

Чуть позже в жизни девочки случился вечер после забоя свиньи; она стояла одна в кладовой, где с крюка в потолке свисала мертвая туша. Мама находилась всего в нескольких футах от нее. Лора слышала, как та весело переговаривается с Мэри-Энн, девушкой, приносившей им молоко с фермы и водившей детей на прогулки, когда мама была занята. Через тонкую деревянную перегородку слышались знакомые смешки Мэри-Энн, промывавшей водой из кувшина длинные, скользкие куски свиной требухи, которой занялась мама. Там, в «прачечной», царило деловитое веселье, а в кладовой, где притаилась Лора, стояла мертвая, холодная тишина.

На глазах у девочки прошла вся жизнь этой свиньи. Отец часто поднимал Лору над дверцей свинарника, чтобы та почесала хрюшке спинку; она проталкивала сквозь жерди загородки листья салата и капустные кочерыжки, чтобы угостить животное. Еще утром свинья рыла землю пятачком, хрюкала и визжала, потому что ее не покормили. Мама заявила, что этот шум действует ей на нервы, и у отца сделался смущенный вид, хотя он отмахнулся от жены, возразив:

– Нет. Сегодня, хрюшка, ты останешься без завтрака. Скоро тебе предстоит серьезная операция, а перед операцией не завтракают.

Операцию провели, и теперь свинья, холодная, окоченевшая и совсем-совсем мертвая, висела в кладовой. Уже отнюдь не забавная, но, как ни странно, исполненная достоинства. Забойщик накинул на переднюю ногу туши длинный ажурный кусок ее собственного жира, точно белую кружевную шаль, какие в те времена носили дамы, и этот последний штрих показался Лоре совершенно бессердечным. Она долго стояла там, поглаживая твердый, холодный бок свиньи и поражаясь, как существо, еще недавно полное жизни и шумное, может сделаться столь неподвижным. Затем, услышав, как ее зовет мама, девочка выбежала через самую дальнюю дверь, чтобы ее не отругали за то, что она оплакивала покойную свинью.

На ужин подали жареную печень с жиром, и когда Лора сказала: «Нет, спасибо», мама с подозрением покосилась на нее, после чего заметила:

– Что ж, может, и вправду не стоит, просто отправляйся спать, и все; но вот вкусный кусочек сладкого мяса[5]. Я приберегала его для папы, но ты можешь взять. Тебе понравится.

И Лора съела сладкое мясо, обмакнула его в густую, жирную подливку и перестала думать о бедной свинье в кладовой, ибо, хотя ей было всего пять лет, она уже училась жить в этом мире компромиссов.

III

«Давным-давно»

Никого из знавших в те времена Лорину мать не удивил поспешный ранний брак, из-за которого ее муж, предполагавший задержаться в здешних местах на несколько месяцев, остался тут насовсем.

Эмма была стройная, миловидная девушка с нежным, как лепестки дикой розы, лицом и волосами цвета новенького пенни, которые она разделяла на прямой пробор и собирала в узел на затылке, потому что глава семейства, где она до замужества служила няней, сказал, что ей всегда следует укладывать волосы именно так. Впоследствии Эмма говорила, что он прозвал ее «карманной Венерой».

– Вполне невинно, – спешила она заверить своего собеседника, – ведь он был джентльмен, человек женатый и глупостей себе не позволял.

Также, вспоминая ту пору, когда она была няней, мама поведала Лоре и Эдмунду, что у некоторых членов семьи вошло в привычку приводить останавливавшихся в доме гостей в детскую послушать сказки, которые Эмма рассказывала на ночь малышам.

– То было обычное развлечение, – говорила она, и ее дети не считали это странным, ведь теперь, когда сказки на ночь рассказывали им, они знали, насколько те занимательны.

Иногда это бывали короткие, на один вечер, истории: типичные для тех времен волшебные сказки, рассказы о животных, о послушных и непослушных детях, о том, как хорошие люди были вознаграждены, а дурные наказаны. Некоторые из них происходили из обычного арсенала всех сказочников, но историй ее собственного сочинения было гораздо больше, ибо, по словам Эммы, придумать сказку куда легче, чем пытаться ее выучить. Детям больше всего нравились сказки, сочиненные матерью.

– Что-нибудь из головы, мама, – просили брат с сестрой, и мама морщила лоб, притворялась, что напряженно думает, после чего начинала:

– Давным-давно…

Одна такая сказка надолго засела в Лориной памяти, когда сотни других превратились в приятные, но смутные воспоминания. Не потому, что это была одна из лучших историй матери, отнюдь, а потому, что ее цветовая гамма соответствовала детскому вкусу. Это была сказка о маленькой девочке, которая забралась под куст на верещатнике, «таком же, как Хардвик-Хит, знаете, где мы собирали ежевику», и нашла потайной ход в подземный дворец, где вся мебель и занавеси были голубые и серебряные. «Серебряные столы, серебряные стулья, серебряные тарелки, а все подушки и портьеры – из нежно-голубого атласа». Героиня пережила удивительные приключения, но они не оставили в памяти Лоры никакого следа, зато серебряно-голубые подземные чертоги излучали в ее воображении нечто вроде лунного света. Но когда мама, уступив настоятельной просьбе девочки, попробовала рассказать эту сказку снова, волшебство растаяло, хотя Эмма, надеясь угодить дочери, присовокупила серебряные полы и потолки. По-видимому, она перестаралась.

Были и многосерийные истории, которые ежевечерне рассказывались на протяжении целых недель, а то и месяцев, поскольку никто не желал, чтобы они заканчивались, а изобретательность рассказчицы никогда ей не изменяла. Впрочем, одна из них имела внезапное и трагическое завершение. Однажды вечером пора было, и уже давно, отходить ко сну, а брат с сестрой умоляли о продолжении сказки и получили его, но просьбы не прекратились, и тогда мама, потеряв терпение, напугала детей, сказав:

– А потом он пришел к морю, упал в воду, и его съела акула. Так бедному Джимми настал конец.

И сказке тоже настал конец, ведь никакого продолжения быть уже не могло.

Еще были семейные истории, каждую из которых дети знали наизусть и вполне могли бы рассказывать друг другу. Самая любимая из них была та, которую они называли «Бабушкина золотая скамеечка». История была короткая и довольно незатейливая. Родители их отца когда-то держали в Оксфорде трактир и извозчичий двор, и история гласила, будто то ли по дороге в «Лошадь и всадника», то ли едучи оттуда, дедушка усадил бабушку в экипаж и поставил ей под ноги шкатулку с тысячей фунтов золотом, сказав при этом:

– Не каждая леди ездит в собственном экипаже да с золотой скамеечкой для ног.

Должно быть, они направлялись туда с деньгами на покупку, ведь не могли же они возить с собой золотую скамеечку для ног. До приобретения трактира, ставшего возможным благодаря наследству, оставленному бабушке одним ее родственником, дедушка подвизался мелким подрядчиком и в дальнейшем тоже был подрядчиком, очевидно, еще более мелким, поскольку ко времени появления на свет Лоры семейное дело уже прекратило существование, а ее отец трудился по найму.

Тысяча фунтов исчезла столь же бесследно, как съеденный акулой Джимми, и все, что оставалось детям, – это пытаться представить, как должна выглядеть такая куча золота, и планировать, как бы они распорядились этакой суммой, окажись она теперь у них. Об этом любила рассуждать даже их мать, хотя и говорила, что терпеть не может расточительные, экстравагантные привычки некоторых ее знакомых, гордыню и самомнение, которые они выказывают, тогда как должны стыдиться утраты былого положения.

И точно так же, как они гордились золотой скамеечкой для ног и сопутствующим преданием, согласно которому их бабушка была «урожденная леди», тайно вышедшая за дедушку, почти каждая семья в Ларк-Райзе гордилась фамильным преданием, которое, во всяком случае в их собственных глазах, возвышало их над общей массой ничем не примечательных людей. У кого-нибудь дядюшка или двоюродный дед владел коттеджем, который со временем разрастался до целой улицы домов; у кого-то один из членов семьи некогда держал лавку или трактир либо возделывал собственную землю. Кто-то похвалялся благородной кровью, пусть даже незаконной. Один человек утверждал, что он правнук графа, хотя и признавал, что, «разумеется, пригульный»; однако ему нравилось рассказывать об этом, и его слушатели, обратив внимание, возможно впервые, на его прекрасную осанку и большой крючковатый нос и припомнив репутацию некоего необузданного молодого аристократа давних времен, начинали верить, что эта история имеет под собой кой-какие основания.

Другое семейное предание Эдмунда и Лоры, более фантастичное и не столь хорошо подкрепленное доказательствами, как история с золотой скамеечкой для ног, гласило, что один из дядей их матери, будучи совсем юным, запер своего отца в сундуке, а сам сбежал на австралийские золотые прииски. В ответ на вопросы детей о том, зачем юноша запер отца в сундуке, как он его туда запихнул и когда отец выбрался, мама могла лишь ответить, что не знает. Все это произошло еще до рождения ее собственного отца. Семья была большая, а дедушка детей – самым младшим отпрыском. Но сундук мама видела: это был длинный дубовый кофр, в котором вполне мог уместиться взрослый мужчина, а историю эту ей рассказывали, сколько она себя помнила.

Это случилось, должно быть, лет восемьдесят назад, и о дяде с тех пор никто не слыхал, но дети никогда не уставали говорить о нем и гадать, нашел ли он в конце концов золото. Быть может, он сколотил на приисках состояние и умер, не оставив потомков и завещания. Тогда его деньги принадлежат им, верно? Возможно, они и сейчас находятся в канцлерском отделении[6], ожидая, когда семья заявит на них свои права. У нескольких ларк-райзских семей были деньги в канцлерском отделении. Им было об этом известно, потому что одна воскресная газета еженедельно печатала список людей, которых дожидалось состояние, и они «собственными глазами, провалиться мне на этом месте», видели свои фамилии. Правда, отец Лоры и Эдмунда замечал, что фамилии-то у них в большинстве своем распространенные, но если им на это указывали, они страшно обижались и намекали, что, когда наскребут несколько фунтов «на адвоката», чтобы заявить свои притязания, маловерных среди них не будет.

Дети своей фамилии среди напечатанных в газете не нашли, но им нравилось планировать, как они распорядятся «канцлерскими» деньгами. Эдмунд сказал, что купит корабль и побывает во всех странах мира. Лора думала, что хочет полный книг дом в лесу, а мама утверждала, что была бы вполне довольна, имей она доход тридцать шиллингов в неделю, «выплачиваемый регулярно и надежный».

Эти «канцлерские» деньги были химерой, и ни у кого из них на протяжении всей жизни не водилось больше нескольких фунтов одновременно, однако их желания более или менее исполнились. Эдмунд много раз пересекал океан и побывал на четырех из пяти континентов; у Лоры был полный книг дом, если не в самом лесу, то где-то поблизости; а их бедная мать к концу жизни обрела-таки свои скромные тридцать шиллингов в неделю, потому что именно такой суммой канадское правительство компенсировало ее небольшой доход, назначив ей «материнскую пенсию». Воспоминание об этом желании придавало еще бо́льшую горечь слезам, которые она проливала первые несколько лет при получении ежемесячного чека.

Но все это было еще в далеком будущем в те зимние вечера, когда брат с сестрой сидели возле камина на маленьких скамеечках у ног матери, пока она вязала им носки, рассказывала сказки или пела. Ужин к тому времени уже бывал окончен, а отцовскую тарелку, чтобы не остыла, помещали на кастрюлю с водой, стоявшую на плите. Лоре нравилось наблюдать за огоньками, которые метались по стенам, попеременно освещая предметы и их собственные фигуры, отбрасывавшие огромные, пугающе гротескные темные тени.

Эдмунд присоединялся к матери, когда она исполняла такие песенки, как «Есть в городке одна таверна» и «Коричневый кувшинчик», но Лора по просьбе матери и брата воздерживалась от пения, ибо у нее не было музыкального слуха и они утверждали, что она фальшивит и сбивает их. Однако девочка любила наблюдать за плясавшими тенями и слушать голос матери, выводивший приятные, меланхоличные мелодии, повествуя о бледном сонме прекрасных дев, которые истосковались и зачахли от любви. В их числе была песня о прелестной Лили Лайл, начинавшаяся так:

Ночь спокойна была и тиха, бледный свет проливала луна

Над безмолвным холмом и долиной.

Онемевши от горя, друзья вокруг смертного стали одра,

Где лежит Лили Лайл бездыханна.

Лили Лайл так прелестна была, словно лилия, сердцем чиста,

И не знала не лжи, ни коварства.

Было еще несколько песен об умирающих девах, на похожий мотив и с похожими словами. А еще романсы «Старое кресло», «Предостережение цыганки» и подборка деревенских песен, судя по всему, относившиеся к началу века, например:

Был ясный вечер, светила луна.

Часы ровно восемь пробили.

Мэри к калитке вышла одна,

Радость в душе затаила.

Но отчего погрустнела она?

Парень еще не явился.

Мэри вздохнула и произнесла:

«Должно быть, он припозднился».

Она у калитки ждала и ждала,

Часы уже девять пробили.

Мэри вздохнула и произнесла:

«Обо мне, должно быть, забыли».

Она у калитки ждала и ждала,

Часы уже десять пробили.

Тут руки Уилла, ее жениха,

В объятья ее заключили.

Уильям ходил кольцо покупать.

И невеста его простила.

Могла ли Мэри жестоко прогнать

Того, кого нежно любила?

В маленьком доме живут и сейчас

Счастливые муж и жена.

Мэри благословляет тот час,

Когда дождалась жениха.

Иногда дети болтали о том, чем будут заниматься, когда вырастут. Их будущее уже было распланировано за них. Эдмунда намеревались отдать учиться какому-нибудь ремеслу – лучше всего плотницкому, считала мама: оно почище, чем ремесло каменщика, плотники не пьянствуют в трактирах, как каменщики, и люди уважают их намного больше.

Лоре предстояло устроиться помощницей няни к одной из прежних подопечных своей матери, с которыми та поддерживала переписку. Со временем девушка должна была стать старшей няней в так называемом приличном семействе, где и осталась бы на всю жизнь, если не удастся выйти замуж, поскольку предполагаемое «приличное семейство» в представлении ее матери было из тех, где обожаемые старые нянюшки ходят в черных шелках и имеют собственную комнату, в которой ведут доверительные беседы с домочадцами. Однако куда больше детей занимала идея обзавестись собственным домом, где можно делать все, что заблагорассудится.

– И вы будете приезжать ко мне в гости, а я накануне буду делать генеральную уборку в доме и печь пироги, – обещала Лора, которая на примере матери знала, как положено принимать дорогих гостей. Эдмунд же мечтал, что на обед будет есть патоку с молоком и без хлеба, но тогда он был намного младше сестренки.

Ни сказки, ни песни, ни разговоры не могли продолжаться вечно. Обязательно наступало время, и всегда слишком рано, когда мама уводила детей спать, «потому что скоро явится отец», и задерживалась, чтобы послушать, как они творят молитвы: «Отче наш», «Кроткий Иисус» и, напоследок:

– Благослови, Господь, дорогую мамочку и папочку, и дорогого младшего братика (или сестричку), и всех родных и близких…

Лора точно не знала, кто такие «близкие», но ей было известно, что «родные» – это кэндлфордские тетушки, сестры отца, которые присылали им чудесные посылки на Рождество, а также кузины, чьи вещи она донашивала. Тетушки, судя по всему, были добрые, потому что, когда открывали посылки, мама говорила: «Как Эдит, право, добра» или, более теплым тоном, пусть даже посылка оказывалась не столь интересной: «Если и есть в этом мире добрая душа, так это ваша тетушка Энн».

Кэндлфорд был местом необычайным. Мама говорила, что там целые улицы магазинов, битком набитых игрушками, сластями, мехами, муфтами, часами с цепочками и другими восхитительными вещами.

– Видели бы вы их под Рождество, – рассказывала она, – с залитыми светом витринами, точно на ярмарке. И тогда все, что вам понадобится, – это полный кошелек!

У кэндлфордцев кошельки были полные, потому что жалованье там было выше, а в придачу к этому у них имелся газ, освещавший дома до самого отхода ко сну, и вода из крана, а не из колодца. Лора слышала, как об этом рассуждали ее родители.

– Что ему нужно, так это поработать в каком-нибудь городке вроде Кэндлфорда, – говорил отец о каком-нибудь многообещающем пареньке. – Это пошло бы ему на пользу. Здесь ведь ничего нет.

Это удивляло девочку, ведь она считала, что в Ларк-Райзе много интересного.

– А ручей в Кэндлфорде есть? – спрашивала она, втайне надеясь, что ручья там нет, но ей отвечали, что у них есть река, которая шире любого ручья и через нее переброшен каменный мост, а не шаткая старая доска. Воистину, это был великолепный город, и Лора рассчитывала вскоре увидеть его.

– Вот придет лето… – говорил отец, но лето приходило и уходило, и никто уже не упоминал о том, чтобы одолжить у трактирщика Полли и рессорную тележку. Затем непременно случалось нечто такое, что отодвигало мечту о Кэндлфорде в дальний уголок Лориного сознания. Как-то в унылом ноябре расхворались деревенские свиньи. Они отказывались есть и стали такими слабыми, что вынуждены были прислоняться к ограждению свинарника, чтобы не упасть. Несколько животных сдохло, и туши засыпали негашеной известью, которая, как было сказано, мгновенно разъела их. Как ужасно умереть и быть засыпанным негашеной известью, так что вскоре от некогда живого тела не останется ничего! Но мама возразила, что гораздо ужаснее, что бедняки лишились своих свиней, ведь все эти месяцы они тратились на их прокорм; и когда забили свиней у них в доме (оба животных избежали болезни), – она щедрее, чем обычно, накладывала на тарелки, которые всегда рассылали соседям в качестве угощения, печень, жир и другие остатки. Многие люди, потерявшие свиней, все еще были должны за их корм. Ведь они рассчитывали, что после забоя смогут заплатить натурой. Один мужчина начал браконьерствовать, его поймали и посадили в тюрьму, после чего односельчанам пришлось носить его жене краюхи хлеба и фунтики с чаем и сахаром, чтобы помочь пережить невзгоды, пока не прошел слух, будто у нее в доме целых три куска сливочного масла, пожертвованных ей людьми, которым она жаловалась на бедность, и что сам мировой судья прислал ей соверен. Узнав об этом, люди стали недоброжелательно коситься на нее и говорили:

– Похоже, нынче выгодно быть преступником.

IV

«Перекинемся словечком»

Иногда вместо того, чтобы сказать: «Здесь ничего нет», Лорин отец говорил: «Здесь никого нет», имея в виду, что в Ларк-Райзе нет никого заслуживающего внимания. Но Лора никогда не уставала проявлять внимание к односельчанам и, становясь старше, начала прислушиваться и запоминать то, что они говорили, так что в конце концов многому у них научилась. Больше всего ей нравились пожилые женщины, вроде старой Куини, старой Салли и старой миссис Праут, которые до сих пор носили чепцы, хлопотали по дому и в саду, совершенно не интересовались тем, что нынче в моде, и почти не интересовались сплетнями. По их словам, они не одобряли пустопорожних шатаний от дома к дому. Куини плела кружева и возилась со своей пасекой; старая Салли варила пиво и солила бекон; и если какой-нибудь соседке надо было их увидеть, она знала, где их найти. Некоторые женщины помоложе называли их «угрюмыми старухами», особенно когда одна из них отказывалась что-нибудь одолжить. Лоре же казалось, что они возвышаются, словно незыблемые твердыни, а окружающие вечно болтаются вокруг них в поисках новых ощущений. Однако тех, кто придерживался старинных деревенских обычаев, осталось уже немного, и другие женщины тоже заслуживали интереса. Хотя все они носили похожую одежду и жили в похожих домах, среди них не было и двух одинаковых.

В теории все жительницы деревни пребывали в дружеских отношениях, во всяком случае, обязательно здоровались при встречах, поскольку ужасно боялись кого-нибудь обидеть и из кожи вон лезли, стараясь угодить тем соседкам, которых предпочли бы вовсе не видеть. Как говорила Лорина мать, «ты не можешь позволить себе с кем-то враждовать в таком маленьком селении, как наше». Но здесь, как и в более светских обществах, люди тяготели к объединению в компании. Чуть более обеспеченные, в основном недавно вышедшие замуж и пожилые женщины, у которых не было детей на руках, днем переодевались в чистый фартук и тихо домовничали, шили или гладили, либо надевали шляпки и отправлялись навестить приятельниц, деликатно стуча в калитку, перед тем как поднять щеколду. Те, кто попроще, заявлялись к соседкам без шляпки, чтобы чем-нибудь одолжиться или сообщить захватывающую дух новость, весь день переговаривались через заборы и с порогов своих домов либо подолгу зубоскалили с пекарем, москательщиком или любым другим гостем, случайно заглянувшим в дом и обнаружившим, что у него нет возможности отделаться, не допустив откровенной невежливости.

Лорина мать принадлежала к первой категории, и в гости к ней приходили в основном ее близкие подруги. Впрочем, иногда наведывались и другие посетительницы, казавшиеся Лоре гораздо более занимательными, чем молодая миссис Мэсси, постоянно мастерившая детские одежки, хотя в то время ребенка у нее еще не было (когда она наконец родила, Лора решила, что это счастливое совпадение), миссис Хэдли, вечно твердившая о своей дочери, находившейся в услужении, или «не слишком крепкая здоровьем» миссис Финч, которой надо было уступать лучшее место у огня. Единственным, что интересовало в ней Лору, был синий пузырек с нюхательными солями, который та носила при себе, но он перестал вызывать интерес после того, как миссис Финч протянула его девочке и велела хорошенько понюхать, а когда по Лориным щекам покатились слезы, расхохоталась. Лоре такие шутки были не по вкусу!

Куда больше Лоре нравилась Рэйчел. Хотя ее никогда не приглашали, Рэйчел иногда являлась сама, «просто покалякать», как она выражалась. Ее «каляканье» стоило того, чтобы его послушать, ведь ей было известно всё, что случилось в округе, «и многое другое», утверждали ее враги.

– Спросите у Рэйчел, – говорила какая-нибудь несведущая особа, пожимая плечами, и если Рэйчел, когда к ней обращались за фактами, тоже бывала не совсем уверена, она своим громким, бодрым голосом отвечала:

– Ну, по правде сказать, я еще не докопалась до сути дела. Но обязательно вызнаю, что смогу, вот пойду к источнику и расспрошу.

И со всем добродушным нахальством, какое только можно вообразить, отправлялась к миссис Биби, чтобы спросить, правда ли ее младшенькая, Эм, покидает место службы еще до истечения года, или к матери Чарли – выяснить, действительно ли тот поссорился с Нелл по пути из церкви домой в прошлое воскресенье и помирились ли они уже или по-прежнему «не в ладах», как здесь называли размолвку.

Когда Рэйчел заглядывала «покалякать», ее примеру обязательно следовали другие. Лора, лежа на коврике у камина перед книжкой с картинками или вырезая в углу узоры из бумаги, слушала, как они то повышали, то понижали голоса, временами переходя на шепот, если обсуждалась тема, не годившаяся для детских ушей. Иногда девочке ужасно хотелось задать какой-нибудь вопрос, но она не осмеливалась, ведь в деревне существовало строгое правило: детей должно быть видно, но не слышно. Лучше было даже не смеяться, когда произносилось нечто смешное, ведь смех привлекал к ребенку внимание и кто-нибудь мог заметить:

– Этот ребенок начинает слишком много понимать. Надеюсь, она не из этих молодых да ранних, потому что я их не выношу.

Это задевало маму, и она говорила, что ее дочь вовсе не скороспелка и скорее отстает от своего возраста, а что до понимания, то навряд ли Лора слышала, что только что было сказано, и засмеялась лишь потому, что смеялись остальные. Вместе с тем, когда маме казалось, что разговор принимает неподобающий оборот, она старалась тут же отправить Лору наверх или послать за чем-нибудь в сад.

Иногда кто-нибудь из соседок отпускал замечание о тех далеких днях, что были еще до рождения Лоры и Эдмунда.

– Мой старый дедушка говаривал, что в прежние времена все земли отсюда до самой церкви – все общинные земли, тогда еще поросшие травой и вереском, – были завещаны приходским беднякам; но их украли и разбили на участки.

И кто-нибудь соглашался:

– Да, я тоже всегда это знала.

Порой одна из соседок изрекала нечто неожиданное, как сделала Пэтти Уордап, когда остальная компания обсуждала меховую накидку миссис Имс: та явно не могла ее купить, и, уж конечно, накидка не выросла у нее на спине сама собой, однако в прошлое воскресенье миссис Имс появилась в ней в церкви и ни словечком никому не обмолвилась, откуда взялась эта вещица. Правда, миссис Бейкер предположила, что накидка смахивает на кучерскую пелерину из темного, густого меха, так называемую медвежью шкуру, а ведь миссис Имс однажды упоминала, что у нее есть брат, который служит где-то кучером. И тут Пэтти, задумчиво вертевшая в пальцах ключ от двери и не принимавшая участия в обсуждении, тихо заметила:

– Раз в жизни к ногам каждого человека падает золотой мяч. Так утверждал мой дядя Джарвис, и я сама не раз была тому свидетельницей.

Какой золотой мяч? Кто был этот дядя Джарвис? И какое отношение имел золотой мяч к меховой накидке миссис Имс? Неудивительно, что все рассмеялись и сказали:

– Она, как обычно, грезит наяву!

Пэтти не была уроженкой тех мест, но приехала туда лишь несколько лет назад, поступив экономкой к одному старику, у которого умерла жена. По обычаю, если у мужчины не было родственниц, готовых вести хозяйство, он обращался в попечительский совет с просьбой об экономке, и ему подобрали Пэтти – наиболее подходящую на тот момент обитательницу работного дома. Это была упитанная маленькая женщина с гладкими русыми волосами и кроткими голубыми глазами, которые в день ее приезда прекрасно оттенял пучок незабудок на шляпке. Как она очутилась в работном доме, оставалось загадкой, поскольку этой еще крепкой женщине не исполнилось и пятидесяти, и она явно принадлежала к чуть более высокой общественной прослойке, чем ее новый хозяин. Свою историю Пэтти никому не рассказывала, и никто ее об этом не просил. «Не приставай с вопросами, и тебе не солгут, а кое-что выведать можно и без расспросов», – гласил девиз Ларк-Райза. Однако все считали Пэтти «важной птицей», ибо разве она не заплетала волосы в пять косичек ежевечерне вместо того, чтобы заплетать три косички на буднях и пять по воскресеньям? И не меняла после обеда белый передник на черный атласный фартучек, отделанный бисером? А еще Пэтти была отличная кухарка. Эймосу повезло. В первое же воскресенье после своего прибытия она приготовила мясной пудинг с такой тоненькой корочкой, что ее могло сдуть порывом ветра, и с густой, наваристой начинкой, которая изверглась потоком, как только в пудинг воткнули нож. Старик Эймос заявил, что от одного аромата у него потекли слюнки, и стал выяснять, сколько подобает выждать после смерти жены перед церковным оглашением нового брака. Все молча решили, что скоро будет свадьба.

Однако Пэтти вышла замуж не за Эймоса-старшего. У него был сын – Эймос-младший, он первый и сделал предложение, которое было принято. Деревенские женщины, по их словам, терпеть не могли, когда жена старше мужа, а Пэтти была на добрых десять лет старше своего нареченного; тем не менее они решили, что Эймос-младший неплохо устроился, особенно когда перед самой свадьбой прибыли повозка с мебелью и сундук с одеждой, которые Пэтти каким-то образом сумела спасти после разорения и где-то припрятать.

В Ларк-Райзе и прежде полагали, что Пэтти «важная птица», но лишний раз убедились в этом, когда стало известно, что среди мебели есть пуховая перина, обтянутый кожей диван с такими же стульями и чучело совы под стеклянным колпаком. Каким-то образом выяснилось, а может, об этом упомянул Эймос-младший, известный хвастун, что Пэтти уже была замужем – и не за кем-нибудь, а за трактирщиком! И потом очутилась в работном доме, бедняжка! Но, к счастью, у нее хватило ума припрятать свои пожитки. Не сделай она этого, вещи оказались бы в попечительском совете.

Пэтти и Эймос были образцовой парой, когда субботним вечером отправлялись в городок за покупками: Пэтти щеголяла в черном шелковом платье с воланами, разноцветной шали и с зонтиком с ручкой слоновой кости в блестящем черном водоотталкивающем чехле, защищающем шелковый купол. Но постепенно проявилась и оборотная сторона. Пэтти любила пропустить стаканчик стаута. Никто не винил ее за это, ибо было хорошо известно, что она может себе это позволить и, должно быть, пристрастилась к спиртному, когда была трактирщицей. Вскоре стали замечать, что в рыночные дни Эймос и Пэтти возвращались из городка все позднее и позднее, а затем, в один невеселый вечер, кто-то встретил их на дороге и сообщил, что Пэтти так накачалась стаутом или чем покрепче, что Эймос едва ее тащил. Некоторые утверждали, что он нес жену на руках. Вот и объяснение работному дому, сказали соседки и стали ждать, когда Эймос начнет избивать Пэтти. Но он не только не начал, но никогда не упоминал о ее слабости и никому не жаловался на жену.

Пэтти срывалась только по выходным и в пьяном виде была не шумной и не задиристой, а беспомощной. Ларк-Райз был уже погружен в темноту и большинство людей лежали в кроватях, когда супруги тихо прокрадывались домой и Эймос относил Пэтти наверх. Возможно, он даже полагал, что никто из соседей не знает о слабости его жены. Если так, то надеялся он напрасно. Иногда казалось, что у самих изгородей есть глаза, а у дороги – уши, ибо на следующее утро по округе разносился шепоток о том, какой трактир выбрала Пэтти, что и в каких количествах она пила и сколько сумела пройти своими ногами, возвращаясь домой, прежде чем ее одолел алкоголь. Но если Эймос не противился пьянству жены, с чего должны были возражать остальные? Она же не появлялась в скотском состоянии на публике. Так что Пэтти и Эймоса, с единственной оговоркой, продолжали считать образцовой парой.

Дети обожали, когда их приглашали в дом Пэтти полюбоваться чучелом совы и другими сокровищами, в числе которых были несколько засушенных цветков из Святой Земли в рамке, изготовленной из оливкового дерева с Масличной горы. И веером из длинных белых страусовых перьев, который владелица вынимала из футляра и показывала ребятам, а затем легонько обмахивалась им, забравшись с ногами на кожаный диван.

– Я знавала лучшие времена, – говорила Пэтти, если пребывала в словоохотливом настроении. – Да, я знавала лучшие времена, но никогда не видела мужа лучше Эймоса, и мне нравится этот маленький домик, где я могу запереться и делать все, что душе угодно. Ведь в трактире ты всегда на публике. Всякий, у кого имеется два пенни, может прийти и уйти, когда ему заблагорассудится, даже не постучавшись и не спросив позволения; а что такое роскошная мебель, если она тебе не принадлежит, ведь нельзя же называть ее своей, если ею пользуются другие!

И Пэтти сворачивалась клубочком на кушетке и закрывала глаза, потому что, хотя дома она никогда не бывала пьяной, у нее изо рта порой исходил странный сладковатый запах, в котором люди постарше распознали бы запах джина.

– Теперь уходите, – говорила хозяйка, приоткрывая один глаз, – и заприте за собой дверь, а ключ положите на подоконник. Гости мне больше не нужны, и сама я никуда не собираюсь. Визитов сегодня не будет.

Еще в Ларк-Райзе была молодая замужняя женщина по имени Герти, которая слыла красавицей исключительно благодаря тонкой талии и жеманной улыбке. Она была большая любительница любовных романов и особа весьма романтичная. До замужества Герти служила горничной в загородном поместье, где держали лакеев; их общество и комплименты избаловали будущую супругу доброго и честного работяги. Она обожала повествовать о своих победах, о том, как дворецкий, мистер Пратт, четырежды танцевал с ней на балу для прислуги и как ревновал ее Джон. Его пригласили на бал ради невесты, он явился в светло-сером воскресном костюме, с огромной, как блин, хризантемой в петлице, но танцевать не умел и потому весь вечер просидел, как неотесанный болван, на стуле, свесив большие красные руки между колен.

На Герти было белое шелковое платье, в котором она впоследствии вышла замуж, и волосы ей завивал настоящий парикмахер – служанки сбросились, чтобы оплатить его услуги; он потом остался на танцы и особое внимание уделял Гертруде.

– И видели бы вы, как свирепо наш Джон вращал глазами от ревности…

Но если ей и удавалось дойти в рассказе до этого места, ее прерывали. Никто не желал слушать о ее победах, зато женщины охотно выспрашивали про наряды. В чем была кухарка? В черном кружевном платье поверх красной шелковой нижней юбки. Звучало привлекательно. Потом Герти описывала туалеты старшей горничной, буфетчицы и так далее, вплоть до помощницы кухарки, которая, надо признать, не могла позволить себе ничего заманчивее серого выходного платья.

Герти была единственной из жительниц Ларк-Райза, кто обсуждал свои отношения с мужем.

– Думаю, наш Джонни больше меня не любит, – вздыхала она. – Сегодня утром он ушел на работу, не поцеловав меня.

Или:

– Наш Джон превращается в обычного мужлана. Вчера вечером после чая он уснул и храпел в своем кресле. Я почувствовала себя такой одинокой, что чуть не разрыдалась.

Самые бесцеремонные смеялись и спрашивали Герти, чего она ожидала от мужчины, который весь день пахал в поле, или говорили:

– Времена изменились, душечка. Вы уже не невеста.

Герти около года служила объектом насмешек всей деревни; затем родился маленький Джон, белое шелковое платье разрезали, чтобы сшить крестильную рубашечку, и Герти, произведя на свет такой образец совершенства, позабыла о былых триумфах.

– Разве он не красавчик? – спрашивала она, демонстрируя невзрачного красного младенца, и те, кого в прошлом больше всех раздражали ее излияния, первыми объявляли, что он чудесный малыш.

– Джон точная копия своего отца, но у него ваши глаза, Герти. Клянусь! В свое время он разобьет не одно сердце, вот увидите.

Время прошло, и Герти сама стала красной и невзрачной. Исчезли осиная талия и восковая бледность, которые она считала столь аристократичными. Однако она сохранила свою романтичность; в последний раз, когда Лора видела ее, в ту пору женщину средних лет, Герти уверяла, что недавний брак ее дочери с подручным конюха – итог «романа, какие только в книжках бывают», хотя, насколько поняла ее слушательница, свадьбу сыграли, чтобы, по выражению представителей предыдущего поколения, «покрыть грешок».

Лоре лицо Герти не нравилось. Черты лица были довольно сносные, но все портили выпуклые бледно-голубые глаза с вечно воспаленными белка́ми и нездоровый желтоватый оттенок кожи. Даже ротик, которым так восхищались местные ценители красоты, казался девочке отталкивающим. Он был такой маленький, что на губах образовывались крошечные складки, делая их похожими на обметанную петлю. Один невежа сравнил рот Герти с «куриной гузкой».

Зато среди заглядывавших к матери соседок была одна, которой Лора искренне любовалась, поскольку ее лицо напоминало профиль с камеи, которую мама по воскресеньям прикалывала к своему кружевному воротничку, а струящиеся черные волосы, уложенные на прямой пробор, будто тоже были вырезаны в камне. Красивая головка этой женщины всегда была полуопущена, что подчеркивало линию шеи и плеч, и, хотя одевалась она не лучше остальных, на ней платья смотрелись гораздо выгоднее. Миссис Мертон всегда ходила в черном, ибо не успевал закончиться полуторагодичный траур по двоюродному дедушке, двоюродному брату или троюродной сестре, как умирал кто-нибудь еще. Или, не дожидаясь кончины очередного перешагнувшего восьмидесятилетний рубеж или «дышавшего на ладан» дальнего родственника, она решала, что не стоит «носить цветное». Пусть даже миссис Мертон и знала, что черный цвет ей идет, она была слишком умна, чтобы упоминать об этом. Если бы она добровольно предпочитала черные одеяния в повседневной жизни, люди считали бы ее тщеславной или эксцентричной, траур же возражений не встречал.

– Мама, – сказала Лора однажды после ухода соседки, – разве миссис Мертон не красавица?

Мама засмеялась.

– Красавица? Нет. Хотя некоторые сочли бы ее привлекательной. На мой вкус она слишком бледная и унылая, и нос у нее длинноват.

Миссис Мертон, какой она помнилась Лоре спустя годы, могла бы позировать художнику в образе музы трагедии. Она была натурой меланхоличной.

– Я вдоволь хлебнула горя, – без устали твердила эта женщина. – Я вдоволь хлебнула горя, и скорбь всегда будет моим уделом.

Впрочем, как напоминала своей приятельнице Лорина мать, та не имела особых причин жаловаться. У нее был хороший муж и не слишком большая семья. Не считая дальних родственников, иных из которых миссис Мертон ни разу в жизни не видела, она потеряла лишь одного младенца, отца, который недавно умер от старости, и хряка, подохшего от чумы свиней два года назад, что, по общему признанию, являлось большим несчастьем; но такие утраты могли постичь любого. Многих они и постигали, и все же людям удавалось справляться с ними без разглагольствований о том, что они хлебнули горя.

Притягивает ли меланхолия несчастья? Или правду говорят, что прошлое, настоящее и будущее едины и разделены лишь нашим ощущением времени? Миссис Мертон суждено было в старости действительно превратиться в ту трагическую фигуру, какую она лишь изображала в молодости. Уже после того, как у нее умер муж, ее единственный сын и двое внуков погибли на войне 1914–1918 годов, и она осталась одна-одинешенька.

К той поре миссис Мертон переехала в другую деревню, и Лорина мать, сама потерявшая на войне близких, отправилась к приятельнице, чтобы повидаться и посочувствовать ей. Она нашла миссис Мертон печальной, но смирившейся со своей участью пожилой женщиной. Та уже не объявляла, что вдоволь хлебнула горя, и не сетовала на свои беды, но спокойно принимала мир таким, каким он был тогда, и твердо старалась бодриться.

Была весна, и комнату миссис Мертон украшали цветы в горшках и вазах. Ее гостья заметила, что они почти не источают аромат; затем, приглядевшись, она обнаружила, что это не садовые цветы. Во всех горшках, кувшинах и вазах стояли цветущие ветки боярышника.

Лорина мать была несколько шокирована этим, поскольку, будучи менее суеверной, чем большинство деревенских женщин, все же она никогда не стала бы держать боярышник в доме. Он мог накликать беду, а может, и не мог, однако было неразумно рисковать зря.

– Вы не боитесь, что боярышник принесет вам несчастье? – спросила она у миссис Мертон, пока они пили чай.

Хозяйка дома улыбнулась, и улыбка ее была почти столь же необычна, как цветы боярышника в доме.

– Разве это возможно? – возразила она. – Мне больше некого терять. А эти цветы я всегда любила. Поэтому и решила украсить ими комнату, чтобы услаждать взгляд. Что же до счастья, то мой запас исчерпался.

О политике женщины упоминали редко. А если и упоминали, то обычно когда комментировали чрезмерный пыл мужа.

– Почему он не может оставить политику в покое? Не его это дело, – говорила чья-нибудь жена. – Какая ему разница, кто у власти? Кто бы ни был, они ничего нам не дадут и ничего не смогут отнять, ведь из камня воду не выжмешь.

Некоторые проявляли пристрастность и говорили: жаль, что мужчины одержимы этими либеральными представлениями.

– Если необходимо участвовать в выборах, почему бы им не голосовать за тори, чтобы оставаться в хороших отношениях с джентри? Что-то мы не слыхали, чтобы либералы раздавали беднякам на Рождество уголь и одеяла.

Ясное дело, не слыхали, ведь каждый либерал в приходе сам покупал себе центнер[7] угля и почитал себя счастливым, если у его жены имелось одеяло на каждую кровать.

Некоторые мужчины постарше были столь же робки. Однажды в день выборов дети, возвращаясь из школы, встретили роскошный экипаж, в котором везли на избирательный участок их старого, почти не встававшего с постели соседа, обложенного подушками. Несколько дней спустя, когда Лора принесла ему небольшой гостинец, переданный ее матерью, он шепнул ей на прощанье:

– Скажи папе, что я голосовал за либералов. Хе-хе! Они подвели бедную старую клячу к самой воде, но она не стала пить из их корыта. Не стала!

Когда Лора передала это отцу, тот, кажется, был не так доволен, как ожидал сосед. И заметил, что, по его мнению, это «низко – добираться в их экипаже, чтобы проголосовать против них»; но мама рассмеялась и возразила:

– Так им и надо за то, что вытаскивают бедных стариков из постели в этакую погоду.

Помимо политики отношение жителей Ларк-Райза к тем, кого они именовали «джентри», было довольно своеобразным. Они гордились своими богатыми и влиятельными соседями-помещиками, особенно титулованными. Старого графа из соседнего прихода называли «нашим графом», и когда над верхушками деревьев показывался флаг, который поднимали на башне его загородного дома, чтобы сообщить, что хозяин сейчас здесь, в деревне говорили: «Вижу, наше семейство опять пожаловало домой».

Иногда он проезжал через деревню в карете – дряхлый старец, утопавший в подушках и укутанный пледами, зачастую настолько сонный, что поклоны деревенских жителей оставались незамеченными им. Граф никогда не разговаривал с ларк-райзцами и ничего им не дарил, ибо они жили не в его коттеджах, а что до раздачи рождественского угля и одеял, то у него был свой приход, о котором нужно было заботиться; однако люди трудились на его земле, и хотя нанимались не напрямую к нему, каким-то врожденным инстинктом они чуяли, что он принадлежит им.

К богачам без положения и происхождения особого почтения не испытывали. Когда богатый шляпник на покое купил имение по соседству и заделался помещиком, деревня негодовала.

– Кто он такой? – вопрошали ларк-райзцы. – Какой-то лавочник, корчащий из себя джентри. Я ни за что не стану работать на него, даже если он будет платить мне золотом!

Один мужчина, которого отправили чистить колодец на конном дворе у этого самого шляпника, говорил, что, когда увидел его, то хотел попросить продать ему шляпу; и на протяжении нескольких недель эти слова всюду повторяли как отменную шутку. Спустя годы Лоре поведали, что более образованные соседи ларк-райзцев испытывали к бывшему шляпнику почти такую же враждебность; они не ездили к недавно разбогатевшей семье с визитами. Это было еще до той поры, когда золотой ключ стал открывать любые двери.

Уважением пользовались землевладельцы с прочным положением в обществе и строгие или добрые мировые судьи, а также их жены. Некоторых отпрысков местных семейств называли «бешеными юнцами» и взирали на них с каким-то боязливым восхищением. Традиции Клуба адского пламени[8] еще не окончательно угасли, и некий молодой дворянин, по слухам, в один присест «продул» одно из своих поместий. Намекали и на грязные оргии, в которых якобы участвовала горстка деревенских красоток, и один праведный пастырь, седовласый старец, отправился увещевать молодого гуляку, в то время одиноко жившего во флигеле заброшенного фамильного особняка. Сведений о содержании этого разговора не сохранилось, но результат был известен. Старика вытолкнули с парадного крыльца, захлопнули за ним дверь и заперли ее на засов. Затем, как гласит история, пастырь встал на колени и громко помолился за «бедное многогрешное дитя». Садовник, проявив недюжинную смелость, довел старика до своего коттеджа и дал прийти в себя, прежде чем тот поплелся домой.

Впрочем, подавляющее большинство помещиков вели если и не очень полезную, по деревенским меркам, то, во всяком случае, достойную жизнь. Летом в три часа дня к дверям подъезжала коляска, и помещица и ее взрослые дочери, если таковые имелись, отправлялись с визитами. Когда хозяев дома не оказывалось, гостьи оставляли визитные карточки с загнутыми уголками, как полагалось по этикету. Или же проводили день дома, принимая посетителей, играя в крокет и потягивая чай под раскидистыми кедрами на ухоженных лужайках. Зимой помещики охотились с собаками; и летом, и зимой никогда не пропускали воскресную утреннюю службу в своей приходской церкви. Они обязательно улыбались и кивали менее состоятельным соседям, которые с ними здоровались, а обитателям коттеджей в своих владениях оказывали и более весомые знаки уважения. Что до их частной жизни, то простолюдины знали о ней не больше, чем бритты о римлянах, населявших виллы, разбросанные по сельской округе; и сомнительно, чтобы дворяне графства знали о своих скромных соседях больше, чем римляне о своих, хотя и говорили с ними на одном языке.

В иных местах кастовый барьер уже преодолевали: возможно – какой-нибудь молодой человек или девушка, которые опередили свое время и осознали, что население за воротами их парка – это не просто некая масса «бедняков», а отдельные личности, которым случилось появиться на свет в неимущей семье. О таких представителях знатной молодежи порой говорили:

– Он другой, мастер Раймонд; с ним можно покалякать о чем угодно, он больше похож на наших, чем на джентри. Такую, бывает, историю расскажет – животики надорвешь, к тому же он малый добрый и на все пуговицы не застегнут, как иные. Побольше бы таких, как он.

Или:

– Мисс Дороти, она другая. Не сыплет вопросами, когда является кого-нибудь навестить, а больше помалкивает, и если хочешь ей что-нибудь рассказать – можно смело рассказывать и быть уверенным, что она никому это не передаст. Я не возражала бы против ее визита даже в суматошный банный день, а это о чем-то да говорит.

А еще были старые няни и доверенные горничные, которых те, кому они служили, считали личностями и любили как настоящих друзей, невзирая на классовые различия. И когда хозяева во всеуслышанье называли своих слуг друзьями, тем это приносило более глубокое удовлетворение, чем любые материальные блага. Одна бывшая горничная, с которой Лора познакомилась уже позднее, много раз с большим чувством рассказывала о том, что, судя по всему, полагала венцом своего жизненного опыта. Она много лет служила у титулованной леди, вращавшейся в высшем обществе, одевала ее для приемов при королевских дворах, раздевала и укладывала в постель во время болезни, путешествовала с ней, потакала ее невинному тщеславию и знала (ибо, столь приближенная к ее особе, не могла не знать) самые сокровенные ее горести. И когда «ее светлость», уже состарившаяся, лежала на смертном одре, эта горничная, которая помогала ухаживать за умирающей, как-то оказалась с ней в комнате наедине, пока родственники леди, среди которых не было особенно близких, обедали внизу.

– «Приподними меня, – попросила хозяйка, я стала помогать ей, а она обхватила меня рукой за шею, поцеловала и проговорила: – Друг мой».

И даже двадцать лет спустя мисс Уилсон считала этот поцелуй и эти два слова более щедрой наградой за свою многолетнюю преданность, чем прекрасные коттедж и рента, доставшиеся ей по завещанию покойной леди.

V

Миссис Херринг

Заявив, что из гардеробной в спальне появилось привидение, Лора и не думала врать. Она искренне полагала, что видела духа. Однажды вечером, когда еще не совсем стемнело, но углы комнаты уже погрузились в сумрак, мама послала Лору наверх за какой-то вещью из сундука, и, когда девочка наклонилась над ним, с опаской косясь в тот угол, где находилась гардеробная, ей почудилось какое-то движение. В то время она была уверена, что там что-то зашевелилось, хотя не имела ясного понятия о том, что это такое. Возможно, то была прядь ее собственных волос, трепыхнувшийся край занавески или просто тень, замеченная краем глаза; но, что бы это ни было, его оказалось достаточно, чтобы Лора закричала и, спотыкаясь на бегу, бросилась вниз.

Сначала мама приласкала ее, потому что решила, что дочь упала с лестницы и ушиблась; но когда Лора сообщила, что видела привидение, мать сняла ее со своих колен и стала расспрашивать.

И тут девочка начала сочинять. На вопрос об облике призрака она сперва объявила, что тот был темный и лохматый, как медведь, затем – что он высокий и белый, и запоздало добавила, что глаза его напоминали фонари и ей почудилось, будто он держал что-то в руках, но она не уверена.

– Ясное дело, не уверена, – сухо ответила мама. – Если хочешь знать мое мнение – все это сплошные выдумки, и если ты не поостережешься, то падешь бездыханной, как Анания и Сапфира из Библии. – И для острастки принялась рассказывать эту историю.

После этого Лора никогда не говорила о гардеробной ни с кем, кроме Эдмунда; но она по-прежнему, как и всегда, сколько себя помнила, отчаянно боялась ее. Дверца, которая никогда не отпиралась и находилась в самом темном углу, наводила на девочку ужас. Даже мама никогда не заглядывала в гардеробную, поскольку ее содержимое принадлежало домовладелице, миссис Херринг, которая, съезжая из коттеджа, оставила кое-что из своих вещей, сказав, что очень скоро заберет их.

– Что же там хранится? – спрашивали друг друга дети. Эдмунд считал, что скелет, поскольку слышал, как мама говорила: «В каждом шкафу есть скелет», а Лора полагала, что нечто не столь безобидное.

Вечером, после того как брат с сестрой укладывались в постель и мама спускалась вниз, Лора поворачивалась к дверце спиной, но если она оглядывалась, а делала она это часто (иначе как можно быть уверенной, что дверца в это мгновение не открывается?), ей чудилось, будто в том углу скопился весь мрак комнаты. Там виднелись окно – серый квадрат, в котором порой появлялись одна-две звезды, – и смутные очертания стула и сундука, но в том месте, где находилась дверца гардеробной, была лишь темнота.

– Боишься запертой дверцы! – воскликнула однажды вечером мама, когда обнаружила дочь сидящей в постели и дрожащей от страха. – Что там хранится? Куча старого хлама и больше ничего, уж поверь. Будь там что-нибудь ценное, она бы давно его забрала. Ложись и спи, давай же, и не болтай глупостей!

Хлам! Хлам! Какое диковинное слово, особенно если снова и снова твердить его под одеялом. Как объяснила мама, оно обозначало негодные старые вещи, но Лоре по звучанию казалось, что это скорее ожившие черные тени, надвигающиеся на человека.

Ее родителям гардеробная тоже не нравилась. Они платили за аренду дома и не понимали, почему пусть даже небольшая его часть по-прежнему используется владелицей; и пока гардеробная не опустела, они не смогли осуществить свой план: снять ее переднюю стенку, чтобы расширить комнату и с помощью деревянной перегородки устроить отдельную спаленку для Эдмунда. Поэтому отец написал миссис Херринг, и в один прекрасный день она приехала, оказавшись маленькой, сухонькой старушкой с темно-коричневой родинкой на заскорузлой щеке и в черном чепце, украшенном агатовыми висюльками, похожими на крошечные удочки. Мама спросила, не желает ли она снять чепец, но миссис Херринг ответила, что не может, потому что не захватила домашний чепчик; а чтобы придать себе в доме менее официальный вид, развязала бант под подбородком и перебросила ленты через плечи. Незакрепленный чепец все сильнее съезжал набок и в сочетании с изысканными манерами домовладелицы выглядел странновато.

Эдмунд и Лора сидели на кровати и смотрели, как миссис Херринг вытряхивала старую одежду, проверяла, не трачена ли та молью, и сдувала пыль с посуды мехами, позаимствованными у жильцов, пока воздух в чистой, светлой комнате не сделался пропыленным, словно в известковой печи.

– Сколько пыли! – сказала мама, брезгливо наморщив хорошенький носик. Но миссис Херринг и глазом не моргнула. С какой стати? Она ведь в собственном доме; ее жильцы удостоились великой чести, снискав позволение тут поселиться. По крайней мере, именно так Лора поняла домовладелицу, надменно вздернувшую свой маленький заостренный нос.

Когда дверца гардеробной наконец распахнулась, за ней оказался просторный, уходящий вглубь, под наклонную крышу коттеджа, чулан с побеленными стенами. Он был битком набит разным барахлом, скопившимся за многие годы: старой одеждой и обувью, стульями без ножек, пустыми картинными рамами, чашками с отбитыми ручками и чайниками с отбитыми носиками. Главные ценности – валик для кружевоплетения на стойке, огромный зеленый зонт со спицами из китового уса и набор медных тазиков для варенья, которые, по словам Лориной матери, впоследствии будут стоить кучу денег, – уже были снесены вниз. В окно было видно, как мистер Херринг в серо-коричневых гетрах на тощих ногах укладывает их в двуколку. Для всех вещей места в двуколке не хватало, а арендовать ее еще на день было бы чересчур дорого. Так что теперь миссис Херринг предстояло решить, что предпринять дальше.

– Думаю, как мне лучше поступить, – то и дело повторяла она, обращаясь к матери Лоры и Эдмунда, однако так не получила полезного совета от той, которая терпеть не могла «старое барахло, распиханное по темным углам».

– Старая скопидомка, настоящая старая скопидомка! – прошептала мама Лоре, когда миссис Херринг спустилась вниз посовещаться с мужем. – И не вздумай попадаться мне на глаза с той рухлядью, которую она тебе отдала. Убери ее, а когда миссис Херринг уедет, мы ее постираем или сожжем.

Брат и сестра с неохотой убрали подарки. Эдмунд был рад получить сломанный штопор и маленький моток бечевки, а Лора восторгалась игольником в виде книжечки с фланелевыми страничками и полотняным переплетом с вышитой крестиком надписью «Будь прилежна». Все иглы внутри оказались ржавыми, но это не имело значения; игольник восхищал Лору как произведение искусства. Но прежде чем дети успели возразить матери, над перилами показалась голова миссис Херринг; ее чепец к тому времени еще сильнее съехал набок, а на лице повисла паутина.

– Не пригодится ли вам это, дорогая? – спросила она, протягивая связку легких стальных обручей, снятую с гвоздя на стене гардеробной.

– Без сомнения, это весьма любезно с вашей стороны, – последовал сдержанный ответ, – но, пожалуй, кринолин я носить не стану.

– Да. Он уже вышел из моды, – признала миссис Херринг. – И очень жаль, ведь это был удобный фасон для молодых замужних женщин. Я знавала таких, которые, нацепив кринолин побольше, дохаживали до самых родов, так что даже ближайшие соседи ничего не подозревали. Не то что нынешние бесстыдницы! А вот прекрасная фотография принца-консорта[9]. Уверена, вы о нем и слыхом не слыхивали, – обратилась она к детям.

Вовсе нет. Мама поведала Лоре и Эдмунду, что, когда умер принц-консорт, все женщины в стране облачились в траур, и, сколько бы им об этом ни рассказывали, дети каждый раз обязательно спрашивали: «Ты тоже носила траур, мама?» А мама отвечала, что в то время была маленькой девочкой, но надевала черный кушак и ленты. Дети знали, что принц-консорт был мужем королевы, хотя почему-то не королем, и что он был настолько хороший, что при жизни его никто не любил, кроме королевы, которая «души в нем не чаяла». Все это они выяснили постепенно, потому что у их соседки, носившей прозвище Старая Куини[10], была табакерка с портретами принца-консорта и королевы на крышке.

Однако миссис Херринг вернулась в чулан и, поскольку не могла забрать все свои вещи, решила проявить великодушие.

– А вот миленькая бисерная скамеечка для ног. Она попала ко мне из Тасмор-хауса после пожара, так что не сомневайтесь, вещь хорошая. Можете ее забрать, дорогая. Мне бы хотелось, чтобы она осталась у вас.

Лорина мать окинула взглядом маленькую круглую скамеечку с ножками в виде когтистых лап и шитой бисером обивкой. Ей эта вещица очень понравилась, но она положила себе ничего не брать. Возможно, ей также пришло в голову, что скамеечка все равно достанется ей, ведь миссис Херринг придется оставить все, что она не сумеет захватить с собой, потому что она снова произнесла:

– Без сомнения, это весьма любезно с вашей стороны, но я не знаю, пригодится ли она мне.

– Пригодится, пригодится! – заверила ее миссис Херринг. – Храни вещь семь лет, и ты обязательно найдешь ей применение! Кроме того, – довольно категорично добавила она, – скамеечка для ног необходима, когда кормишь грудью; вы же не станете делать вид, будто вам уже не доведется этого делать, и делать не единожды, – в вашем-то возрасте!

К счастью, в этот момент снизу донесся крик мистера Херринга, сообщавшего, что двуколка забита до отказа и он даже иголку больше не втиснет, поэтому его жена с глубоким вздохом заявила, что, судя по всему, остальное ей придется оставить тут.

– Возможно, вам удастся продать что получше и пустить деньги на оплату аренды, – с надеждой предложила миссис Херринг, но мама Лоры и Эдмунда решила, что лучший способ избавиться от хлама – костер в саду. Однако после отъезда домовладелицы она отобрала, почистила и сохранила несколько вещей, в том числе бисерную скамеечку для ног, медный половник и маленькие дорожные часы, которые после починки вызывали восторг у детей, поскольку бой часов сопровождался коротенькой мелодией: «дзынь, дзынь, дзынь, динь-динь-динь» – и так день за днем на протяжении целых сорока лет! Затем, отслужив, наконец, свой срок, они переселились на полку в мансарде Лориного дома.

На первом этаже накрыли «чай для гостей». На столе красовались лучший сервиз с широкими гирляндами из розовых роз по краям чашек, сердцевинки салата-латука, тонкие кусочки хлеба со сливочным маслом и хрустящие кексы, испеченные утром. Эдмунд и Лора чинно восседали на жестких «виндзорских» стульях. Сперва полагалось взять по кусочку хлеба с маслом. Хлеб с маслом всегда вначале: дети затвердили это как «отче наш». Однако мистер Херринг, самый старший из присутствующих, который был обязан подавать хороший пример, начал с кексов, внимательно осматривая каждый, а затем в два счета расправляясь с ним. Впрочем, не успел он доесть последние несколько кексов, как миссис Херринг положила ему на тарелку кусочек хлеба с маслом и многозначительно протянула латук; а когда он скрутил нежные молодые листья салата в тугой рулет и обмакнул в солонку, его жена взяла ложечку и насыпала соли на край его тарелки.

Миссис Херринг ела очень благовоспитанно: крошила кекс на тарелку, выбирала и отодвигала в сторону смородину, поскольку, как она объяснила, та была ей не по вкусу. Беря чашку, она округляла отставленный мизинец и отхлебывала чай, точно птица, подняв глаза к потолку.

Пока все сидели за столом, дверь была широко распахнута, и с улицы доносились аромат цветов и жужжание пчел, виднелись покачивающиеся верхушки фруктовых деревьев, словно обещая Лоре и Эдмунду, что скоро чопорное, церемонное чаепитие закончится и вся эта благодать будет ожидать детей в саду. Тут у дома остановилась какая-то женщина, внимательно осмотрела нагруженную двуколку, поставила ведра с водой и отворила калитку.

– Да ведь это Рэйчел. Чего ей надо? – сказала Эмма, несколько раздосадованная вторжением. А Рэйчел надо было знать, что за гости приехали и с какой целью.

– Уж не миссис ли Херринг это… и мистер Херринг вместе с ней! – воскликнула соседка с оттенком радостного удивления, приблизившись к двери. – Надо думать, вы притащились, чтобы разобрать этот ваш старый чулан! Я так и решила, когда увидела у калитки двуколку: «Это миссис Херринг наконец-то явилась за своим барахлом». Но я была не совсем уверена, ведь вы набросили сверху водонепроницаемую покрышку. Как вы оба поживаете там у себя?

Во время этой речи миссис Херринг на глазах оцепенела.

– У нас все хорошо, спасибо, – процедила она, – и нам очень нравится наше нынешнее жилище, хотя не понимаю, какое вам до того дело.

– О, это не в обиду вам, не сердитесь, – слегка смутилась Рэйчел. – Я лишь хотела узнать, так, по-дружески.

И, тяжело ступая, она отправилась восвояси, мимоходом бросив на двуколку последний любопытный взгляд.

– Нет, вы слыхали? – воскликнула миссис Херринг. – Я в жизни не видывала такого количества невеж! Женщина, с которой я, живя здесь, едва давала себе труд здороваться, смеет так панибратски ко мне обращаться!

– Она ничего дурного не имела в виду, – стала оправдываться Эмма. – Здесь так мало всего происходит, что люди интересуются приезжими куда больше, чем в городе.

– Эта особа мною интересуется! Какая бесцеремонность! – воскликнул до сих пор молчавший мистер Херринг. – Будь моя воля, я бы поучил ее, как вести себя с теми, кто выше ее по положению.

– Видит бог, пока мы здесь жили, я делала все возможное, чтобы указать им место, – вздохнула миссис Херринг, остывая, – но все без толку. Если бы вы спросили меня, почему мы вообще решили тут поселиться, я не смогла бы вам ответить, разве что сказала бы, что дом этот в то время, когда мистер Херринг ушел на покой, отдавали задешево, а в придачу шел отличный участок земли. В Кэндлфорде все совсем по-другому. Конечно, и там есть бедняки, но мы не водим с ними компанию; они обитают в своей части города, а мы – в своей. Видели бы вы наш дом: красивая чугунная ограда перед фасадом, и крыльцо с лестницей не такое, как здесь, где дверь выходит прямо на дорожку и, отворяя ее, вы тотчас натыкаетесь на кого-нибудь, не успев ничего сообразить. Не то чтобы сам дом нехорош, – поспешно добавила миссис Херринг, вспомнив, что является владелицей коттеджа, – но вы понимаете, о чем я. Кэндлфорд другой. Цивилизованный, как выражается мой зять, а ведь он работает в самой большой бакалейной лавке города, кому и знать, как не ему. «Цивилизованный город», – говорит он, и это правда. Деревню, подобную этой, не назовешь цивилизованной, не так ли?

Лора думала, что «цивилизованный» – это, должно быть, нечто очень хорошее, пока не спросила маму, что означает это слово, и та ответила: «Цивилизованное место – это место, где люди ходят в одежде, а не бегают голышом, как дикари». Так что ничего оно не значило, ведь в этой стране одежду носят все. Одна пожилая жительница Ларк-Райза зимой надевала целых три фланелевые нижние юбки. Лора решила, что если все кэндлфордцы похожи на мистера и миссис Херринг, они ей не очень нравятся. Как невежливо они обошлись с бедняжкой Рэйчел!

Впрочем, Херринги оказались забавными. Когда в тот вечер домой с работы вернулся отец, мама описала ему визит домовладельцев, изобразив сначала голос миссис Херринг, а потом мистера Херринга, придав первому еще больше жеманства, а второй сделав еще более отрывистым и скрипучим, чем в действительности.

Все долго смеялись, а потом отец сказал:

– Совсем забыл: вчера вечером я видел Харриса, и он сообщил, что мы можем одолжить пони и тележку в любое воскресенье, когда захотим.

Дети так обрадовались, что сочинили маленькую песенку:

Мы все поедем в Кэндлфорд,

Кэндлфорд, Кэндлфорд,

Мы все поедем в Кэндлфорд

С родными повидаться.

И так часто распевали ее в доме, что мама заявила, будто та вгоняет ее в тоску. Выяснилось, что мало одолжить пони и тележку; необходимо было скопить и отдать полугодовую плату за дом, ибо, как ни велик Кэндлфорд, Херринги прознают об их приезде. Этим любопытникам известно все, и если не выплатить им аренду, они решат, что у их жильцов нет денег. Этому никогда не бывать. «Не будь бедным и не выгляди бедным», – гласил семейный принцип. Кроме того, надо было переделать воскресные наряды и приобрести мелкие подарки, чтобы захватить их с собой. В те времена планирование летней воскресной прогулки означало нечто большее, чем нынешнее перелистывание автобусного расписания.

VI

В Кэндлфорд

Одним ранним воскресным утром, когда вся деревня еще спала, небо было розовым, а садовые цветы и смородиновые кусты матово-серебристыми от росы, у калитки послышался стук колес, и дети поняли, что прибыла старая трактирщикова пони с тележкой, которая должна была отвезти их в Кэндлфорд.

Родители ехали на переднем сиденье, отец надел свой лучший черный пиджак и брюки в серую полоску, мама блистала в бледно-сером подвенечном платье с бесчисленными ярусами воланов, окаймленных узкой голубой бархатной тесьмой. Свадебный капор мама давно не носила, поскольку, по ее словам, головные уборы слишком быстро выходили из моды, и в этот раз надела крошечную синюю бархатную шляпку, напоминавшую маленький круглый коврик с широкими бархатными лентами, завязанными бантом под подбородком, – новую вещь, приобретение которой послужило причиной задержки экспедиции. На коленях она держала корзинку с подарками: бутылкой бузинного вина собственного изготовления, специально откормленную курицу и полосу коклюшечного кружева, сплетенного на заказ соседкой, из которого, по маминому мнению, должны были получиться красивые воротнички для воскресных нарядов кузин. Отец, не желая уступать ей в щедрости, в последний момент завалил задок рессорной тележки, где предстояло сидеть Эдмунду и Лоре, отборными овощами со своего огорода, так что Лора всю дорогу ехала с задранными выше сиденья ногами, покоившимися на мешке с весенней капустой, самой ранней в сезоне.

Наконец детей пристегнули ремнями к высокому узкому сиденью, спиной к родителям, и семейство отправилось в путь. Отец уговаривал дряхлую серую лошадку миновать ворота конюшни, к которым та решительно устремлялась.

– Давай же, Полли, старушка. Ты совсем не устала. Мы ведь только выехали.

Позднее он потерял терпение и обзывал ее «убогой кобылкой», а один раз, когда Полли остановилась как вкопанная посреди дороги, выругался:

– Будь проклята эта кляча!

И мама оглянулась через плечо, точно боясь, что хозяин пони его услышит. В промежутках между остановками Полли бежала неровной рысью, и дети подпрыгивали на сиденье, словно резиновые мячики. Для них эта поездка была столь же захватывающей, сколь для современного ребенка полет на самолете.

С высокого сиденья были видны простиравшиеся за живыми изгородями лютиковые луга, на которых лежали коровы, жуя влажную траву; в утреннем тумане смутно вырисовывались большие упряжки, пахавшие землю. В одном месте на изгороди уже распустились первые цветы шиповника, и отец кнутом сорвал цветущую ветку и передал ее через плечо Лоре. Нежные бледно-розовые чашечки цветков были полны росы. Чуть дальше отец остановил Полли, передал поводья матери и спрыгнул на землю.

– А! Я так и думал! – проговорил он, просунув руку в живую изгородь в том месте, откуда на его глазах недавно выпорхнула птица, и вернулся с двумя ярко-синими яйцами на ладони, дал всем пощупать и погладить их, после чего положил обратно в гнездо. Яйца были теплые и гладкие, как атлас.

Копыта Полли цокали по пыльной дороге, сбруя скрипела, колеса с железными ободами дребезжали на каменистых участках. Казалось, большак проложили исключительно для удобства наших путешественников. Никакого движения по нему не было. Фермерские повозки и фургоны пекарей, сновавшие тут по будням, остались во дворах с задранными кверху оглоблями; помещичьи экипажи недвижно стояли в просторных, мощенных каменными плитами каретных сараях, а кучера, возницы и извозчики еще спали, ибо было воскресенье.

Шторы в придорожных коттеджах были опущены, сады пустынны, если не считать притаившейся кошки или дрозда, разбивающего улитку о камень, и дети, трясясь и подпрыгивая на ухабах, ехали по безмятежному утреннему миру, затаив в сердцах счастливое ожидание.

Они переезжали в Кэндлфорд. Поездка в другой город всегда называлась «переездом», ибо сельские жители никогда не говорили просто «поехать куда-то»; ведь по пути надо было совершать подъемы, спуски и объезды, преодолевать препятствия, и этих подъемов и спусков, а также маленьких ручьев, которые приходилось пересекать, дорожных ворот, которые надо было открывать, насчитывалось так много, что слово «переезд», кажется, лучше всего описывало это путешествие.

Ближе к полудню они проехали через какое-то село. Люди в воскресных нарядах стекались к воротам, что вели на церковное кладбище. Сквайр и фермеры, а также старший садовник сквайра, школьный учитель и деревенский плотник были в цилиндрах. Батраки надели котелки, старики – мягкие черные фетровые шляпы. Рядом с мужчинами в цилиндрах шествовали женщины в богатых, темных, тяжелых платьях, державшие мужей под руку, а дети чинно шагали впереди или, уже не столь чинно, позади. Другие селяне, в будничной одежде, очень чистых сорочках и не зашнурованных по случаю выходного ботинках, несли свои обеды в пекарню или стояли группками у ее дверей; а по дороге перед ними медленно переступали взад-вперед две холеные серые лошадки, впряженные в экипаж с кучером и лакеем на запятках, щеголявших в блестящих шляпах с кокардами. Школьники под предводительством учительниц парами направлялись из воскресной школы в церковь.

Село это с его очаровательными коттеджами по обеим сторонам улицы, обсаженной молодыми каштанами, было таким многолюдным и живописным, что Лора сначала приняла его за Кэндлфорд. Но нет, сообщили ей; это вотчина лорда Такого-то. Без сомнения, экипаж и серые лошадки принадлежали именно ему. Это была так называемая образцовая деревня, где в каждом доме было по три спальни и имелись насосы для подачи воды в коттеджи.

Лорин отец заявил, будто там позволяют селиться лишь порядочным людям. Вот почему в церковь явилось так много людей. Казалось, он говорил серьезно, но мама цыкнула языком, и, чтобы задобрить ее, муж заметил, что, по его мнению, пекарня – это отличная идея.

– Ты бы хотела отдавать туда свое воскресное жаркое, чтобы его испекли, и, выходя из церкви, получать его уже готовым? – спросил он маму. Но это, похоже, ей тоже не понравилось; она сказала, что хороший обед состоит не только из жаркого, а кроме того, можно ли быть уверенным, что тебе вернут весь вытопившийся из мяса жир? Забавно, ведь у пекарей частенько бывает в продаже топленый жир. Они уверяют, будто покупают его у поваров из загородных поместий. Но так ли это на самом деле?

Вскоре после того, как образцовое село осталось позади, Полли притомилась, остановилась на дороге, и мама предложила сделать привал, надеть на пони торбу[11], а самим немного перекусить. Итак, все вылезли из повозки и, рассевшись, словно цыгане, на куче камней, стали лакомиться кексами, пить молоко из бутылки, слушать жаворонков над головой и вдыхать запах дикого тимьяна под ногами. К этому времени семейство уже очутилось в чужой местности, среди больших лугов с одиночными деревцами, где паслись или глазели на путешественников сквозь железные ограды по обочинам дороги стада волов. Отец указал на какие-то земляные укрепления, возведенные, по его словам, еще римлянами, и так хорошо описал древних воинов в медных шлемах, что дети воочию представили их себе; но ни ему, ни Лоре с Эдмундом и в голову не пришло бы, что однажды, еще при их жизни, соседний луг окружат строения, называемые «ангарами», и с него будут взмывать в небо другие воины, вооруженные куда более смертоносным оружием, чем то, которое когда-либо было известно римлянам. Нет, пока тот луг, ровный и зеленый, мирно нежился на солнышке в ожидании будущего, о котором никто и помыслить не мог.

Вскоре после привала впереди показался Кэндлфорд. Сначала – придорожные коттеджи, утопавшие в цветниках, затем дома на две семьи с аккуратными палисадничками за чугунными оградами и мощенными плиткой дорожками, ведущими к дверям. Затем газгольдер (ведь Кэндлфорд уже был газифицирован!) и железнодорожная станция, откуда в город можно было добраться из любого района, кроме местности, где находился Ларк-Райз, поскольку туда еще не провели железную дорогу. Потом появились тротуары, фонари и люди – столько людей дети никогда в жизни не видели. Но еще в предместьях брат с сестрой почувствовали, как мама подтолкнула отца локтем, и услышали:

– Вот тебе твоя роскошь! И даже перья!

Затем мама воскликнула:

– Вон Этель и Альма, они идут нам навстречу. Это ваши кузины. Обернитесь и помашите им, ребята!

Все еще пристегнутая к сиденью Лора кое-как оглянулась и увидела, что к ним приближаются две высокие девушки в белом.

Над их мягкими соломенными шляпами развевались длинные белые страусовые перья, шокировавшие маму, вероятно, отчасти по контрасту с простенькой Лориной шляпкой из белой соломки и с розовым бантом в тон платью. Шляпы были совершенно одинаковые, перья на них – также одинаковой, вплоть до последней пушинки, густоты. И белые вышитые муслиновые платья Лориных кузин были копиями друг друга, потому что тогда было модно одевать сестер одинаково, независимо от типа внешности. Девушки заметили родственников и подбежали к тележке, демонстрируя длинные ноги в черных чулках и блестящих лакированных туфельках. После расспросов о здоровье кузин, их родителей и остальных членов семьи девушки подошли к задку повозки.

– Так это Лора? А это милый малыш Эдмунд? Очень приятно. Как поживаете?

Альме было двенадцать лет, а Этель тринадцать, но такими холодными, недетскими манерами могли бы обладать и двадцатипятилетние, и тридцатилетние женщины. Лора уже пожалела, что они не остались дома, когда, застенчиво покраснев, ответила за себя и Эдмунда. Ей с трудом верилось, что эти высокие, нарядные, почти взрослые девушки – ее кузины. Она ожидала чего-то совсем иного.

Однако девочка почувствовала себя непринужденнее, когда повозка двинулась дальше и Этель и Альма пошли рядом, по обе стороны задка, с легкой улыбкой отвечая на вопросы, выкрикиваемые их дядюшкой. Да, дядя, Альма до сих пор учится в кэндлфордской школе; а Этель поступила в пансион мисс Басселл, приезжает домой в пятницу вечером и в понедельник утром уезжает обратно. Она пробудет там, пока не наступит время идти в училище, где готовят школьных учительниц.

– Вот и правильно! – крикнул Лорин отец. – Ежели сейчас напичкаешь себя знаниями, в будущем сможешь пичкать ими других людей. А Альма, она тоже пойдет в учительницы?

О нет, Альма по окончании школы собиралась поступить в ученицы к придворной портнихе в Оксфорде.

– Превосходно, – одобрил дядюшка. – Когда Лору будут представлять ко двору, Альма сможет сшить ей платье.

Девушки неуверенно рассмеялись, словно не были уверены, шутит он или нет, и Эмма сказала мужу, чтобы он «не паясничал», но Лоре стало не по себе. Она решила, что речь идет о скотном дворе, и мысль о том, что ее зачем-то будут там представлять, была не особенно приятна.

Еще раньше было условлено, что ларк-райзское семейство будет обедать в доме Этель и Альмы – не потому, что их родители были самыми состоятельными из кэндлфордской родни, но потому, что их дом находился ближе всего ко въезду в город. После этого гости должны были навестить других родственников. Лоре показалось, что мама предпочла бы отправиться сразу туда, поскольку еще дома, при обсуждении предстоящих планов, она заявила, что терпеть не может шумиху и бахвальство и что деньги – это еще не все, хотя иные люди, у кого их много, могут так думать.

– Впрочем, – заключила мама, – это твои родственники, не мои, и я надеюсь, что ты понимаешь их лучше, чем я. Только, ради бога, не переходи с Джеймсом на политику, как на нашей свадьбе. Когда вы двое спорите до посинения, то никогда не соглашаетесь друг с другом, так какой же смысл спорить.

И ее муж довольно кротко, что было для него нехарактерно, пообещал не поднимать эту тему первым.

Кэндлфорд показался Лоре очень большим и величественным городом: тут было несколько сходившихся к площади улиц со множеством больших, зашторенных по случаю воскресенья витрин, дом врача с красной лампой над дверью, церковь с высоким шпилем, женщины и девушки в легких летних платьях, мужчины в элегантных костюмах и белых канотье.

Но тележка остановилась перед высоким белым домом, стоявшим в глубине небольшой лужайки, на которой рос каштан. Вывеска информировала публику о том, что «Джеймс Доуленд, строитель и подрядчик» производит «строительные, ремонтные и санитарно-гигиенические работы. Смета бесплатно».

Читатели, без сомнения, замечали, сколь редко строители живут в домах, возведенных ими самими. Вы попадаете в город или деревню, разрастающиеся во всех направлениях, с домами и особняками, являющими собой шедевры современности; однако, как правило, обнаруживаете, что их строитель обитает почти в самом центре, с уютом и удобством поселившись в более солидном, хотя и менее комфортабельном здании довольно давней постройки. Дом дяди Джеймса Доуленда, вероятно, относился к георгианской эпохе. Восемь красиво расположенных на фасаде окон обрамляли гирлянды глицинии, по сторонам лестницы, ведшей на крыльцо с козырьком, были врыты низкие белые столбики с цепями, окружавшие маленькую лужайку. Но Лора, успев составить лишь общее впечатление и подумать: «Какой милый дом», очутилась в ласковых объятиях тетушки Эдит, выразившей уверенность, что все семейство устало после долгой поездки под палящим солнцем и будет радо отдохнуть; дядюшка же скоро будет здесь. Теперь он церковный староста и должен присутствовать на утренней службе; и если Роберт отведет повозку к воротам во двор («Ты не забыл дорогу, Роберт?»), то Альма велит мальчику-слуге присмотреть за пони.

– Он приходит по утрам в воскресенье на час-два, чтобы почистить ботинки и ножи, ну, ты понимаешь, Эмми, и я намеренно задержала его сегодня. А вы поднимайтесь со мной в дом, и я найду лосьон против Лориных веснушек; а потом вы все должны выпить по бокалу вина, чтобы освежиться. Оно моего собственного изготовления, так что детям тоже можно, не бойтесь. Джеймс ни за что бы не допустил в доме хмельных напитков.

Интерьер дома после их собственного невзрачного коттеджа показался Лоре дворцом. По сторонам от входа располагались две гостиные, и в одной из них находился стол, уставленный графинами, бокалами для вина и блюдами с кексами, фруктами и печеньем.

– Какой чудесный обед, – прошептала Лора матери, когда они на мгновение остались в комнате одни.

– Это не обед, а легкая закуска, – тихо ответила та, и Лора решила, что «легкая закуска» означает праздничный обед, устраиваемый в подобных случаях. Потом вернулись отец и брат, ходившие мыть руки, и Эдмунд стал возбужденно рассказывать про цепочку, за которую можно потянуть, чтобы спустить воду:

– Воды там больше, чем в ручье у нас дома!

Мама шикнула на него и добавила, что про цепочку объяснит позднее. Лора этого чуда не видела. Они с матерью сняли шляпки и вымыли руки в парадной спальне – великолепной комнате с кроватью под зеленым балдахином и широким умывальником с двумя кувшинами и тазиками.

– Удобства вон в том углу, – сообщила тетушка, и «удобства» оказались неким подобием трона с ковровой обивкой на ступенях и открывающейся крышкой. Но Лора была старше Эдмунда и знала, что упоминать о таких вещах неприлично.

Наконец явился дядя Джеймс Доуленд. Это был крупный, внушительной наружности мужчина, который словно заполнил собой даже эту большую, просторную комнату. После его прихода поток добродушной болтовни тетушки Эдит иссяк, а Альма, порхавшая вокруг стола, накладывая себе понемногу со всех блюд, опустилась на диван и натянула короткую юбку на колени. Лора, которую в знак приветствия тяжело потрепали по голове, спряталась за спиной матери. Дядя Джеймс был так высок, дороден и смугл, у него были такие кустистые брови и густые усы, такой лощеный воскресный костюм и такая увесистая золотая цепочка для часов, что рядом с ним остальные присутствующие, казалось, отошли на второй план. Кроме Лориного отца, почти столь же рослого, хотя и более стройного, который стоял с Джеймсом на каминном коврике и беседовал об их ремесле. Впоследствии выяснилось, что это единственная безопасная тема.

Дядя Джеймс Доуленд был из числа тех ярых общественников, которых в то время можно было встретить в любом провинциальном городе или большом селении. Руководя собственной, отнюдь не маленькой, компанией по строительству новых домов, ремонту старых и поддержанию в исправном состоянии крыш и водостоков, вдобавок он являлся народным церковным старостой[12], певчим, иногда органистом, членом всех местных комитетов и аудитором всех благотворительных счетов. Но главным его увлечением было движение трезвенников, в ту пору – обычная примета приходской жизни. Ненависть Джеймса Доуленда к спиртным напиткам превратилась в фобию, и он частенько говаривал, что тот из его работников, кого он заметит у входа в трактир, перестанет у него трудиться. Однако дядя Джеймс не довольствовался тем, что установил трезвеннические порядки у себя дома и в компании; поле его деятельности распространилось на весь город, и если ему удавалось уговорить или подкупить какого-нибудь несчастного рабочего, чтобы тот отказался от своей вечерней полпинты, он так воодушевлялся, словно получил подряд на строительство особняка.

Дядя Джеймс стремился завербовать в трезвенники даже самых маленьких детей. Он водил их крошечными ручками, когда они подписывали зарок воздержания от алкоголя, и, чтобы удержать их в своих рядах, создал «Ансамбль надежды», который собирался раз в неделю, чтобы угощаться за его счет булочками и лимонадом и исполнять под аккомпанемент школьной фисгармонии такие духоподъемные песенки, как «Прошу, не продавайте выпивку вы моему отцу» или:

Мой дорогой отец, пойдем домой сейчас,

Часы на колокольне уж пробили час.

Ты обещал домой с работы приходить

И по пути нигде не пить и не кутить.

А в это время их собственные достойные отцы, выпив в любимом трактире свои скромные полпинты, уже сидели по домам, и припозднившимся певцам, вероятно, грозили неприятности.

В то первое воскресенье и Эдмунд, и Лора подписали красивый, с сине-золотыми узорами, лист с текстом зарока, тем самым пообещав впредь не прикасаться к хмельным напиткам, «и да поможет мне Господь». Они в точности не знали, что такое хмельные напитки, но листы им понравились, и они обрадовались, когда дядя предложил вставить их в рамочку и повесить у них дома над кроватями.

Тетушка Эдит приглянулась брату с сестрой куда больше. Она была розовая, пышная, с волнистыми седыми волосами и ласковыми серыми глазами. На ней было серое шелковое платье, и при каждом движении от нее исходил слабый аромат лаванды. Она казалась доброй и действительно была добра; но, как вскоре выяснилось и подтвердилось, о ней больше нечего было сказать. Когда рядом не было мужа и дочерей, тетушка Эдит неумолчно щебетала, перескакивая с темы на тему, словно журчащий ручеек. Она чрезвычайно восхищалась своим мужем, и каждое мгновение, проведенное в обществе Лориной матери, посвящала его восхвалениям. Джеймс говорил то, Джеймс сделал это, а вот история, доказывающая, насколько его ценят и уважают. В присутствии мужа Эдит как будто побаивалась его и, несомненно, боялась своих дочерей. Прежде чем выразить собственное мнение или условиться о чем-нибудь, она непременно осведомлялась у девочек: «Как по-твоему, дорогая?» или: «Что бы ты сделала на моем месте?» Затем хозяйка дома обращалась к невестке: «Ты, конечно же, понимаешь, Эмми, у них, с их-то образованием и знакомствами, совсем другие понятия». Эдит уже успела поведать гостье, что ее дочери иногда играют в теннис у дома священника.

Лора считала кузин самодовольными особами и, хотя не могла выразить это словесно, чувствовала, что они относятся к ней и ее матери покровительственно, как к бедным родственницам; впрочем, возможно, девочка ошибалась. Быть может, причина заключалась лишь в том, что мисс Доуленд были настолько далеки от ларк-райзской родни по обстоятельствам и интересам, что не имели с ними ничего общего. То был единственный раз, когда Лора и ее кузины при встрече общались более-менее на равных. Во время ее следующего визита девушки были в отъезде и стали взрослыми прежде, чем она увидела их снова. Лора успела заметить последний взмах их юбок, когда они начали стремительно взбираться по социальной лестнице, которая увела обеих сестер из ее жизни.

Обед, последовавший сразу за легкой закуской, оказался превосходным. На одном конце стола красовалась ножка ягненка, зажаренная на открытом огне, чтобы сохранить соки, на другом – пара отварных кур, украшенных ломтиками ветчины. А кроме того – желе, творожники и крыжовенный пирог со сливками.

Посуду приносила и убирала «девушка». В те времена в семьях ремесленников служанку, независимо от возраста, всегда называли «девушкой». В данном случае это была девушка лет пятидесяти, которая жила при тетушке Эдит со дня замужества последней и должна была остаться здесь до конца ее жизни. По словам Лориной матери, служанка была перегружена работой, но если и так, ее, по-видимому, это устраивало, ибо она была румяна и кругла, как бочка, а единственная жалоба, которую от нее когда-либо слышали, состояла в том, что «миссис» всегда раскатывает тесто сама, хотя знает, что она, Берта, со скалкой управляется ловчее. Берта убирала, чистила и натирала весь этот огромный дом, по понедельникам помогала прачке, готовила еду, штопала чулки, и все это за двенадцать фунтов в год. Она тоже была добра. Заметив в то первое посещение, что Лоре после «легкой закуски» уже не хочется обедать, Берта, пока остальные беседовали, тихонько убрала со стола тарелку девочки, к которой та едва притронулась.

Обед был роскошный и утонченный, но для ребенка с такими радужными ожиданиями ужасно скучный. Все вернулись в первую гостиную. Закуски исчезли, а на столе осталась лишь зеленая плюшевая скатерть. Этель и Альма ушли в воскресную школу, которую обе посещали, а Лоре дали посмотреть книгу с видами Рамсгита. Шторы опустили, поскольку солнце светило прямо в окна, и в комнате пахло воскресными нарядами, полиролем и ароматическими благовониями. Эдмунд успел прикорнуть на коленях у матери, Лору тоже стало клонить в сон, но тут приглушенный гул беседы, которую взрослые вели у нее над головой, нарушили громкие крики:

– Ирландия! Гомруль! Гладстон говорит… Лорд Хартингтон говорит… Джоуи Чемберлен говорит…

Мужчины все-таки обратились к теме, которой столь страшилась мама.

– Они такие же подданные королевы Виктории, как и мы, не так ли? – настаивал дядюшка Джеймс. – Что ж, пусть тогда ведут себя соответственно и будут признательны за то, что у них достойное правительство. Хорошенькое выйдет дело, если предоставить им самоуправление, они ведь не более чем свора пьяных дикарей.

– Понравилось бы тебе, если бы в Англию вторглись чужаки… – начал отец.

– Я бы посмотрел, как у них это получится, – перебил его Джеймс.

– …Если бы в Англию вторглись чужаки и начали лить кровь, как воду, жечь наши дома и мастерские, насаждать свою религию. Держу пари, ты захотел бы избавиться от них и вернуть себе независимость.

– Ну, мы же их завоевали, не так ли? Так что пусть знают, кто их хозяева, а если не будут ходить по струнке, пускай наши солдаты отправятся туда и заставят их.

– Скольких ирландцев ты за свою жизнь знал лично?

– Знай я всего одного, и этого было бы чересчур; но вообще-то на меня в разное время трудились несколько человек. А еще был полковник Диммок в Брэдли, он прогорел, и я потерял столько денег, сколько ты в жизни не заработаешь.

– Ну Боб! – взмолилась Лорина мама.

– Ну Джеймс! – подхватила тетушка. – Ты сейчас не на собрании, а дома, и сегодня воскресенье. Какое вам обоим дело до Ирландии. Вы никогда там не были и вряд ли когда-нибудь побываете, так что довольно спорить.

Мужчины усмехнулись, как будто устыдившись своей горячности, но дядюшка Джеймс не удержался от последней шпильки.

– Вот что я тебе скажу, – произнес он, вероятно, желая обратить все в шутку. – Как по мне, лучший способ уладить этот вопрос – отправить туда корабль с виски, а на следующий день – с оружием, все они надерутся до остервенения, перестреляют друг друга и тем самым избавят нас от хлопот.

Роберт встал, лицо его побелело от гнева, но он лишь холодно проронил:

– Всего хорошего, – и направился к двери. Его жена и сестра бросились к нему и стали хватать за руки, а зять сказал, чтобы он не дурил.

– Это всего лишь политика. Ты слишком серьезно ко всему относишься. Возвращайся, садись, а Эдит велит служанке принести чашку чая, прежде чем ты пойдешь к Энн.

Но Роберт вышел из дома и зашагал по улице прочь, перед уходом бросив жене через плечо:

– Увидимся позже.

Он был лишен чувства юмора. И все остальные в тот момент тоже его лишились. Мать Лоры рассыпалась в извинениях. Джеймс, все еще сердитый, но несколько пристыженный, признался, что ему неудобно перед Эммой. Тетушка Эдит вытирала глаза красивым носовым платком с кружевной каймой, и Лоре тоже требовался платок, ведь долгожданный день был непоправимо испорчен – вот к чему привела чудесная поездка на тележке, запряженной Полли.

И только мама, которая не притязала на благовоспитанность, однако всегда умела сделать или сказать нечто правильное, разрядила обстановку, заметив:

– Что ж, ему скоро придется вернуться, чтобы запрячь пони, и к тому времени он, сдается мне, уже достаточно раскается. Так что, пожалуй, выпью чашку чаю, если Берта согреет чайник. Только чаю. Я уже сыта, правда. А потом нам надо будет уходить.

VII

Родные и близкие

Выждав подобающее время, в течение которого все старались беседовать так, будто ничего не случилось, мать и двое детей отправились вслед за отцом к тетушке Энн. Лора плелась позади, потому что припекало солнце, она утомилась и уже сомневалась, что Кэндлфорд ей нравится.

Впрочем, вскоре она приободрилась: тут было на что посмотреть. Повсюду дома, дома, дома, но не одинаковые, как горошины в стручке, а большие и маленькие, высокие и низкие, соединенные друг с другом старыми серыми стенами с острыми бутылочными осколками на верхней кромке, за которыми виднелись сады с колышущимися фруктовыми деревьями; а еще причудливые дверные молотки и похожие на маленькие домики крылечки, и люди, шагающие по булыжной мостовой в нарядных тонких туфлях, с букетами цветов, молитвенниками или кувшинами с пивом в руках.

В одном месте они мельком заглянули в узкий проулок с домами бедняков; на веревках, натянутых между окнами, болталось рваное белье, на порогах сидели дети.

– Это трущобы, мама? – спросила Лора, догадавшись об этом по некоторым приметам, описываемым в рассказах из воскресной школы.

– Разумеется, нет, – раздраженно ответила та; а когда они повернули за угол, добавила: – Не говори так громко. Кто-нибудь может тебя услышать и обидеться. Тамошние жители не называют их трущобами. Они привыкли, и их все устраивает. С какой стати ты беспокоишься о подобных вещах? Тебе бы лучше не совать нос не в свое дело.

Не в свое дело? Разве это не ее дело – жалеть обитателей трущоб, у которых нет еды и кроватей, отец пьет, а домовладелец готов выставить их на улицу в снегопад? Ведь мама сама чуть не плакала, когда читала им вслух «Младшего братца Фрогги»! Лора едва не разрыдалась прямо в центре Кэндлфорда, вспомнив, как Фрогги принес домой копченую селедку, а его несчастный младший братишка был слишком болен, чтобы полакомиться ею.

Но тут семья добралась до места, откуда виднелись зеленые поля и извилистая речка с ивами по берегам. Перед ними простиралась окраинная улица с лавками, выходившими задворками на поля, а в витрине лавки, к которой они приблизились, не было ничего, кроме великолепно начищенного дамского сапожка, стоявшего на янтарно-желтой бархатной подушечке на фоне янтарно-желтой бархатной занавеси. Над витриной помещалась вывеска, которую Лора тогда прочесть не сумела, но впоследствии много раз перечитывала: «Дамские сапожки и туфли на заказ. Лучшие материалы. Безупречное качество. Подгонка гарантирована. Фирменный товар: дамские охотничьи сапоги».

Владельцем этого, как тогда выражались, «надежного маленького предприятия» был их дядя Том. В те времена люди всех классов, за исключением самых бедных, обычно шили обувь по меркам. В большом цехе, находившемся в конце двора, в задней части дома и лавки, весь день скоблили кожу, стучали молотками и шили рабочие и подмастерья, мастеря и починяя. В задней комнате дома была устроена личная мастерская дяди Тома с дверью, обращенной во двор, через который он десятки раз на дню ходил в главный цех и обратно. У себя хозяин изготавливал охотничьи сапоги и шил передки из дорогих материалов, а также принимал клиенток для подгонки, за исключением дам-охотниц, которые примеряли сапоги на ковре в парадной гостиной, а дядя Том становился перед ними на колени, словно придворный перед королевой.

Но все это Лора узнала потом. Во время того первого посещения парадная дверь распахнулась прежде, чем они успели до нее дойти, их окружили кузины, стали целовать, обнимать и повели ко входу, где на пороге стояла тетушка Энн.

Лоре еще не доводилось видеть никого, похожего на тетушку Энн. Деревенские соседи были по-своему добры, однако настолько поглощены заботами о себе и своем семействе, что проявляли мало сочувствия к окружающим, разве что в случае болезни или беды. Мама была добра, отзывчива и нежно любила своих детей, но не считала нужным проявлять слишком большую нежность к ним или «отдавать себя» миру вообще. Тетушка же отдавала себя миру с каждым выдохом. Никто из слышавших ее ласковый голос или смотревших в ее прекрасные темные глаза не сомневался в том, что у нее любящая натура. Муж смеялся над ее «мягкотелостью» и уверял, что рассерженные клиентки, явившиеся, чтобы пожаловаться, что им не доставили обувь вовремя, оставались, чтобы рассказать ей всю свою жизнь. Собственным детям тетушка Энн придумала милые, ласкательные прозвища, и вскоре Эдмунд тоже превратился в «дружка», а Лора – в «котиньку». Если не считать прекрасных глаз и темных шелковистых волос, уложенных гладкими волнами, это была невзрачная женщина, бледная, с худым лицом и плоской фигурой; она, с ее прямым пробором и длинными простыми платьями, напоминала Лоре жену Ноя из игрушечного ковчега, подаренного ею Эдмунду на Рождество. Это впечатление, объятия костлявых рук и мягкий, теплый поцелуй – вот и все, что успела получить Лора, прежде чем поток кузин увлек ее через весь дом к садовой беседке, где перед столом со стоящими на нем кувшином и стаканами сидели, покуривая трубки, ее отец и дядя. Мужчины дружелюбно беседовали, хотя только утром отец называл дядю Тома «сапожником», а мама возражала:

– Но он ведь не простой сапожник, Боб. Он мастер-обувщик и больше изготавливает, чем чинит обувь.

Если дядя Том и был сапожником, то никакого снобизма[13] в нем не было, поскольку он оказался одним из самых либерально мыслящих людей, которых Лора когда-либо знала, и одним из самых мудрых. В политике он также придерживался либеральных взглядов; этим, без сомнения, и объяснялись дружелюбие и непринужденность ее отца. Мужчины обсуждали ирландский вопрос, поскольку до слуха девочки донеслись прежние знакомые лозунги, а дядя был довольно рассеян, погладил племянницу по волосам и велел дочерям поиграть с нею в саду, но следить, чтобы малыш не свалился в речку, иначе мама не даст им кексов, которые она испекла.

Во фруктовом саду, на жесткой траве в глубине приусадебного участка, росло около десятка старых яблонь и слив, за которыми протекал маленький неторопливый ручей, наполовину заросший камышом и окаймленный ивами. Лора, которая до этого ощущала себя ужасно утомленной, внезапно сбросила усталость и стала бегать, кричать и играть с остальными девочками в салки вокруг стволов деревьев. Цветение яблонь почти закончилось, лепестки опадали, и дети принялись ловить их, потому что одна кузина сказала, будто каждый пойманный лепесток сулит счастливый месяц. Потом затеяли лопать ногами маленькие зеленые ягоды крыжовника и собирать незабудки. Лора набрала целый букет и не расставалась с ним, пока цветы не поникли, после чего их пришлось выбросить в ручей.

Постепенно она научилась различать новые лица и узнала все имена. Старшая из кузин, Молли, была по-матерински заботливая девочка с полной, рыхлой фигурой, золотисто-рыжими волосами и веснушками на переносице. У Энни волосы тоже были рыжеватые, но она была худее Молли и без веснушек. Смуглая, шустрая Нелли вечно веселила окружающих. «Острая, как иголка», – сказал потом отец Лоры. Самая младшая из сестер, Эми, была Лориной сверстницей.

Джонни являлся самым младшим из детей, но, безусловно, самым важным, ибо он был мальчиком, причем мальчиком, родившимся после длинной вереницы девочек. Джонни должен был получать все, что хотел, независимо от того, кому это принадлежало. Если Джонни падал, его надо было поднять и утешить, а когда он приближался к ручью, к нему тотчас стягивался целый отряд рыжих и темноволосых телохранительниц. Еще совсем малыш, подумала Лора, хотя того же возраста, что Эдмунд, который вообще не нуждался во внимании, однако самостоятельно отправился к берегу, встал там и принялся бросать в воду ветки, воображая, что это кораблики; потом умчался, точно молодой жеребенок, сверкая пятками, и лег на траву, задрав кверху ноги.

У берега была привязана старая облезлая плоскодонка, и когда детям надоело играть, кто-то предложил забраться в нее.

– Разве нам можно? – заволновалась Лора, потому что это была первая лодка, увиденная ею не на странице книжки с картинками, а после ручья в Ларк-Райзе здешняя речка показалась ей глубокой и широкой. Но Эдмунд был куда бойчее сестры; он тут же скользнул с берега в лодку с криком:

– Живее! Поторапливайтесь! Наше судно отходит в Австралию!

Мальчики взялись за весла, делая вид, что гребут, девочки сгрудились на корме, чтобы их ненароком не задело веслом, на фоне голубого неба серебрились листья ивы, в воздухе витали запахи мяты и речных водорослей, и дети отправились в воображаемое путешествие. А крепкий канат все это время надежно удерживал лодку у берега. Все радости приключений – но без малейшей опасности.

Позднее, рассуждая об этом семействе, Лорина мать заметила, что Молли – маленькая женщина, «настоящая вторая мать для младших», и ее мама, должно быть, доверяет ей, ведь дети весь тот день были предоставлены сами себе. А возможно, причина заключалась в том, что отцу и дяде необходимо было высказаться по ирландскому вопросу, в то время как мама и тетя удалились в дом инспектировать гардеробы и толковать о семейных делах.

Детям тоже было что обсудить.

– Ты умеешь читать? Когда ты пойдешь в школу? Какой он, Ларк-Райз? Всего несколько домов – а дальше одни поля? Где вы покупаете вещи, если у вас нет лавок? Тебе нравятся волосы Молли? Большинство людей не любят рыжих, и в школе Молли дразнят «морковкой»; но мистер Коллиер, это наш викарий, говорит, что она прелесть, а одна клиентка сказала маме, что, если Молли захочется отрезать волосы, она сможет получить за них кучу фунтов. Некоторые дамы отдали бы что угодно, чтобы носить их у себя на голове. Да, разве ты не знала, что у некоторых людей фальшивые волосы? Тетушка Эдит надела шиньон? Я видела его утром у нее на туалетном столике; вот почему волосы у нее на затылке такие пышные.

– У тебя тоже красивые волосы, Лора, – великодушно заметила Молли, похвалив лучшее, что было в Лориной внешности. – Мне нравится, как они струятся у тебя по спине, точно вода.

– Моя мама может сидеть на своих волосах, когда они распущены, – похвасталась Лора, произведя большое впечатление на двоюродных сестер, потому что в те дни волосы, как и другие вещи, ценили по их количеству.

Все сестры еще ходили в городскую школу, но Молли и Нелли вскоре должны были на год поступить в пансион мисс Басселл и «выпуститься». Когда позднее Лора спросила у отца, поступит ли к мисс Басселл Джонни, тот рассмеялся и ответил:

– Разумеется, нет. Это школа для девочек. Для дочерей джентльменов, как гласит медная табличка на двери, а значит, для дочерей трубочиста, если он может позволить себе оплатить их обучение.

– Тогда куда пойдет Джонни? – настаивала девочка, и отец сказал:

– Вероятно, в Итон. Однако сомневаюсь, что Итон сочтут вполне подходящим. Придется построить для Джонни специальную школу.

Но больше всего в разговорах кузин в тот день Лору поразило, что они отзывались о школе так, будто она им нравилась. Ларк-райзские дети ее ненавидели. Школа представлялась им тюрьмой, и они с самого начала считали годы, оставшиеся до ее окончания. Но Молли, Нелли и Эми утверждали, что в школе очень весело. Энни учеба нравилась меньше.

– Ха-а! Она ведь последняя ученица в классе! – засмеялась Нелл. Но Молли заявила:

– Не обращай на нее внимания, Энни. Пускай она хорошо учится, зато шить совсем не умеет, а ты непременно получишь награду конкурса рукодельниц за то детское платьице, которым сейчас занимаешься. Спроси у Нелли, что сказала мисс Придэм, когда проверила сделанный ею шов «елочка».

Затем детей позвали на чаепитие. Именно такое, как любила Лора: с хлебом, сливочным маслом, джемом, сладким пирогом и кексами. Стол, чуть более богатый, чем у них дома, был, однако, далек от пышного, ошеломляющего изобилия «легкой закуски» у Доулендов.

Дом кузин Лоре тоже понравился: старинный, с маленькими лестницами, которые сбегали вниз и поднимались наверх в самых неожиданных местах. В гостиной тетушки Энн в углу стояло фортепиано, а на полу лежал мягкий зеленый ковер цвета увядшего мха. Окна были распахнуты настежь, и в воздухе витал чудный аромат желтофиолей, чая, пирога и сапожного вара. В тот день чай пили из серебряного чайника за большим круглым столом в гостиной. Впоследствии чаепитие всегда устраивалось в кухне – самом уютном помещении дома, с подоконными сиденьями, медными кастрюлями, подсвечниками и полосатыми красно-синими дорожками на каменном полу.

В гостиной за столом места для всех не хватило, и Эдмунда с Джонни усадили за маленький приставной столик, спинами к стене, чтобы матери могли за ними присматривать. Но взрослые еще не наговорились, и о мальчиках забыли до тех пор, пока Джонни не попросил еще пирога. Когда мать протянула ему кусок, тот заявил, будто кусок слишком велик, когда его разрезали пополам – будто слишком мал, и в конце концов раскрошил его по тарелке, так и не съев, что шокировало Эдмунда и Лору, которых дома заставляли доедать все, что положено на тарелку, «до единой крошки».

«Ужасно избалованный ребенок» – таков был вердикт мамы, когда позднее они обсуждали Джонни, и, вероятно, в те дни он и впрямь был избалован. Мальчик едва ли мог избежать этой участи, будучи единственным и долгожданным сыном, родившимся после стольких дочерей, а впоследствии оказавшимся самым хрупким в семье. Джонни выглядел младше своего возраста и развивался медленнее, но в нем были заложены прекрасные качества. В молодости он был глубоко религиозен, не курил, не пил, не играл в карты и служил у алтарей, устанавливавшихся на многих полях сражений во время войны 1914–1918 годов, а в атмосфере армейской жизни для всего этого требовался характер.

В тот воскресный день Лора увидела маленького мальчика с бледным, веснушчатым лицом и жидкими светлыми волосами. Избалованного ребенка, за которого было немного стыдно даже его родителям. Но в последующие годы перед ней предстал больной солдат, томившийся в Куте, изнуренный недугом и голодом, измученный жарой и мухами; он же – некогда обожаемый маленький сын, окруженный сестрами-телохранительницами, – был вышвырнут оттуда после обмена больными пленными, получив от тюремщика-земляка прощальный пинок и пренебрежительное «Можете забрать и этого довеском. Он никуда не годится». Тот же Джонни, провалявшийся целое лето на шезлонге в саду, которого, кажется, каждые несколько минут поили из чайных чашек бульоном или яйцами, взбитыми с молоком, пока благодаря домашней обстановке, покою и материнскому уходу он не окреп настолько, что смог пройти медосмотр и отправиться во французские окопы. Ибо, когда мы становимся старше, близкие являются в наших воспоминаниях не только такими, какими они казались нам в детстве, но и какими сделались впоследствии. Первое яркое впечатление остается в памяти как картинка. Последующие – как вереница эпизодов повести, менее выразительных, зато более содержательных.

VIII

Утонуть или выплыть

То путешествие в Кэндлфорд ознаменовало конец детства Лоры. Вскоре после этого начались ее школьные будни, и за один день от тепличного домашнего существования она перешла к жизни, в которой те, кто мог, должны были сражаться за свое место и отстаивать его в борьбе.

Государственная приходская школа была построена в главном селе, в полутора милях от Ларк-Райза. Там жило всего около дюжины детей, в Ларк-Райзе же – в три раза больше; но, поскольку в селе находились церковь, дом священника и помещичья усадьба, оно перевешивало деревню по значимости. По длинной прямой дороге, соединявшей эти два селения, ларк-райзские дети передвигались большой компанией. По одному ходить не дозволялось. Тяга к прогулкам в одиночку, вдвоем или втроем считалась вредным чудачеством.

Большинство детей выходили из дома умытыми и более-менее опрятными, хотя одежда порой бывала слишком велика, слишком мала или вся перештопана. «Лучше заплата на заплате, чем дырки», – гласил один из принципов ларк-райзских матерей. Девочки носили платья длиной до щиколоток и большие белые или разноцветные передники, волосы гладко зачесывали назад и стягивали на макушке в узел или заплетали в тугую косу. В первое утро Лора появилась в школе с гребенкой в волосах и шляпке-пирожке, в прошлом принадлежавшей одной из ее кузин, но этот головной убор вызвал столько насмешек, что в тот вечер девочка упросила маму позволить ей носить «настоящую шляпку», а волосы заплетать в косу.

Ее спутниками были крепкие, рослые ребята в возрасте от четырех до одиннадцати лет. Всю дорогу они бегали, орали и дрались; толкали друг друга на кучи камней или в канавы; забирались в живые изгороди; предпринимали вылазки в поля за репой и ежевикой; гоняли овец, если пастуха не оказывалось рядом.

Кучи камней для починки дорог лежали на травянистых обочинах дороги, и каждая становилась чьей-то крепостью.

– Я король крепости. Убирайся отсюда, грязный негодяй! – кричал первый, кто добирался до кучи и вскарабкивался на нее, обороняясь от захватчиков пинками и ударами. Даже самые мирные игры сопровождались громкими криками:

– Врешь! Сам врешь! Не смей! А вот и посмею! Посмотрим, как у тебя получится!

И никаких «Заметано!» и «О’кей, шеф!» – ведь кино пока не изобрели, а более цивилизованное радио с его «Детским часом» было еще впереди. Даже всеобщее обязательное образование было сравнительно недавним нововведением. Дети являли собой в чистом виде местный продукт.

Бывало, ребята шагали спокойно, старшие беседовали, точно маленькие старички и старушки, а младшие, слушая их, расширяли свои познания о жизни. Так, обсуждалась история о змее толщиной с человеческое бедро и длиной в несколько ярдов, которая переползла дорогу в нескольких футах от пастуха, ранним утром возвращавшегося домой из овчарни, где родились ягнята. Взрослых змея немало озадачила, ведь в сезон ягнения змей под открытым небом не увидишь, так что вряд ли это был английский уж преувеличенных размеров. И все же Дэвид был степенный, трезвый мужчина средних лет и едва ли мог выдумать эту историю. Видимо, что-то он все-таки видел. Или же дети толковали о своих и чужих шансах на сдачу предстоящего школьного экзамена. Его мрачная тень объясняла их чинное поведение. А не то так кто-нибудь повествовал, как такой-то обошелся с мастером, когда тот «попытался его облапошить»; или сплетничали, что мать такого-то «собирается завести еще одного», к большому смущению бедняги такого-то. Ребята высказывались о деторождении с рассудительностью маленьких судей.

– Какой смысл заводить кучу шалопаев, которых все равно не можешь прокормить, – говорила какая-нибудь девочка. – Когда я выйду замуж, у меня будет только один ребенок, ну, может, два, на случай если один из них умрет.

Наутро после произошедшей в деревне кончины дети с серьезными лицами обсуждали признаки, якобы предвещавшие смерть: тиканье «стража мертвецов» – жука-точильщика, внезапную остановку часов, падение со стены картины или птицу, врезавшуюся в оконное стекло. Церемонии, совершавшиеся в комнате умершего, их завораживали. Они знали, зачем и как подвязывают подбородок, для чего на грудь покойнику ставят тарелку с солью, а на веки кладут новенькие пенни. Естественно, дальше начинались рассказы о привидениях, и дети помладше прекращали перешептываться между собой и жались к остальной компании, ища защиты.

Дети не проявляли намеренной жестокости, но они были сильны, выносливы, обделены воображением, переполнены энергией и весельем, которые должны были найти себе выход. Поэтому изредка имели место издевательства и часто – шумные насмешки.

Однажды, возвращаясь домой из школы, ребята обогнали старика, тащившегося по дороге. Такого дряхлого, что голова его склонялась до самой клюки, на которую он опирался. Старик был не из этих мест, иначе дети никогда не осмелились бы так глумиться над ним, теснить и оскорблять его. Они понимали, что родители и школьная учительница об этом вряд ли узнают.

Они его не били, но подталкивали и пихали в спину, крича:

– Старик Бенбоу! Старик Бенбоу!

Почему его окрестили Бенбоу, никто не знал, разве потому, что у него была согнутая дугой спина[14]. Сначала старик делал вид, что смеется над их вниманием к нему как над шуткой; но вскоре, устав от скорости, с которой его подгоняли, он остановился, окруженный юными забияками, взглянул на них снизу вверх, погрозил им клюкой и пробормотал проклятье. При этих словах дети со смехом разбежались и умчались вперед.

Был серый зимний день, и Лоре показалось, что немощная, одинокая фигура старика олицетворяет собой крайнюю заброшенность. Когда-то он был молод и силен, размышляла девочка, и они не посмели бы к нему приставать. Ведь дюжих бродяг ребята боялись, удирали и прятались от них. Теперь этот человек стар, беден, слаб и, возможно, бездомен. О нем некому заботиться. Какой смысл вообще жить, если все закончится вот так, подумала восьмилетняя малышка и всю оставшуюся дорогу до дома сочиняла историю, в которой старик некогда был богатым молодым красавцем, но после краха банка разорился (крах банка нередко фигурировал в детских книжках той поры), его прекрасная молодая жена умерла от оспы, а единственный сын утонул в море.

В течение первых лет учебы в школе Лору часто дразнили, как и еще двух-трех учениц, чья внешность, голос, родители или одежда чем-то не угодили большинству. Не то чтобы в них было нечто противное общепринятым нормам; просто они слегка отличались от утвердившегося школьного образца.

Например, в Ларк-Райзе девочки всех возрастов по-прежнему ходили в длинных платьях до щиколоток, тогда как во внешнем мире мода изменилась и девочки стали носить очень короткие платья. Поскольку Лоре повезло (или не повезло), что гардероб ее кузин претерпел изменения, ее преждевременно начали облачать в короткие платья. Она была рада и горда, когда однажды утром отправилась в школу в кремовом в красный горошек хлопчатобумажном платье, едва доходившем ей до колен, тем более что мама в последний момент нашла и погладила красную ленту для волос в тон. Но ее гордости был нанесен удар, когда дети встретили ее насмешками и криками «Глиста долговязая!», а девочка, обычно относившаяся к Лоре дружелюбно, всерьез выразила удивление, что такая милая женщина, как Лорина мать, позволяет дочери появляться в таком виде.

Явившись в тот вечер домой, Лора представляла собой плачевное зрелище, поскольку споткнулась, вывалялась в пыли и так рыдала, что лицо у нее сделалось полосатым, и мама на сей раз проявила участие, хотя не преминула напомнить дочери, что «палки и камни кости ломают, а обзывательства никого не ранят», после чего взялась за короткое платье и надставила его до икр. Впоследствии, когда кто-нибудь разглядывал Лору, она немного приседала – и проходила проверку.

Была в деревне девочка по имени Этель Паркер, превратившая жизнь Лоры в сплошные мучения. Она предложила Лоре дружбу и стала каждое утро заходить за нею.

– Как это мило со стороны Этель, – говорила Лорина мама. Но как только девочки оказывались вне поля зрения, Этель либо выдавала «подругу» остальной ораве (однажды она сообщила им, что на Лоре красная фланелевая нижняя юбка), либо тащила ее за собой сквозь колючие изгороди и через пашни, якобы срезая путь, либо дергала ее за волосы или выворачивала ей руки, «чтобы проверить ее силу», как она выражалась.

В десять лет Этель сравнялась ростом с большинством четырнадцатилетних девочек и была гораздо сильнее их.

– Наша Эт крепкая, как молодой бычок, – с гордостью говорил ее отец. Это была светловолосая девочка с круглым, пухленьким лицом и зеленоватыми глазами, формой и цветом напоминавшими крыжовник. На холодную погоду у нее имелся алый плащ, пережиток давней моды, и в нем она, вероятно, выглядела как великолепный образчик деревенского ребенка.

Одним из ее излюбленных развлечений была игра в гляделки.

– Ну-ка, посмотрим, сможешь ли ты меня переглядеть, – говорила Этель, и Лора покорно смотрела в эти безжалостные зеленые глаза, пока наконец не опускала взгляд. Наказанием за это служил щипок.

Взрослея, она уже реже применяла физическое насилие, хотя по-прежнему под предлогом игры обращалась с Лорой довольно грубо. Этель была, как выражались в деревне, «скороспелкой», и, когда она подросла, Лорина мать ее невзлюбила и велела Лоре как можно меньше с нею общаться, добавив:

– Но только не обижай ее. В таком месте, как наше, нельзя позволять себе оскорблять окружающих.

Затем Этель поступила в услужение, а год или два спустя Лора также покинула родной дом, думая, что больше не увидит Этель.

Однако пятнадцать лет спустя Лора, жившая тогда в Борнмуте, как-то, немного выбившись из привычной суеты, прогуливалась по Уэст-Клиффу и вдруг увидала идущую навстречу крупную молодую блондинку в хорошо сшитом костюме, с маленьким песиком под мышкой и пачкой квитанций в руке. Это была Этель, к той поре дослужившаяся до кухарки-экономки; она вышла из дома, чтобы оплатить домашние счета и выгулять хозяйскую собаку.

Этель страшно обрадовалась Лоре, «старой подруге и товарищу по детским играм». Какие чудесные времена они знавали и в какие передряги попадали вместе! Ах! Нет ничего лучше золотых деньков детства и старых друзей. Ведь Лора тоже так считает?

Этель преисполнилась энтузиазма и явно позабыла обо всех шероховатостях их былого общения, так что Лора почти дала себя убедить, что они действительно дружили, и уже собиралась пригласить старинную приятельницу на чай, но тут песик начал вертеться у Этель под мышкой, и та ущипнула его за шею, чтобы он успокоился. Лора еще помнила эти щипки, от которых глаза вылезали из орбит, и поняла, что за элегантной одеждой и улучшившимися манерами скрывается прежняя Этель Паркер. Тогда Лора видела ее в последний раз; правда, впоследствии она узнала, что Этель вышла замуж за бывшего дворецкого и открыла пансион. Остается лишь надеяться, что все ее постояльцы обладали твердым характером, ибо легко было представить, как малодушные трепещут под взглядом этих зеленых, как крыжовник, глаз, если осмеливаются обратиться к хозяйке с какой-либо просьбой.

Впрочем, не все девочки были такими. Многие, за исключением тех случаев, когда они соприкасались с Этель и ей подобными, проявляли дружелюбие, и вскоре Лора обнаружила, что ее особая жизненная миссия – выслушивать чужие откровения.

– Ты такая тихоня, – говорили ей, – я знаю, ты никому ничего не расскажешь.

А в конце замечали:

– Как славно поболтали!

Хотя болтали только они, Лорино же участие в разговоре ограничивалось краткими «да», «нет» и другими сочувственными односложными восклицаниями.

Те девочки, у которых были возлюбленные, говорили о них часами. Ведь Лора тоже считает Альфи интересным? К тому же он сильный, такой сильный, что, по словам его отца, может унести мешок картошки, который тот сам едва способен поднять, а по словам матери, ест в два раза больше своих братьев; и, хотя ты, возможно, со мной не согласишься, он умеет быть очень приятным, когда пожелает. Только на той неделе в субботу Альфи разрешил приятелю подержать свою рогатку, пока спускался с дерева – «того, что на краю луга, у кузницы, ну, ты знаешь, Лора; больше никто в школе не может на него взобраться. Вот так-то!» Примечательно, что герои этих романов обычно о них и не подозревали. Девочка выбирала себе возлюбленного, которого превозносила (по крайней мере, перед Лорой), мечтала о нем по ночам (во всяком случае, она так утверждала), хранила у себя какую-нибудь никудышную вещицу, которая ему принадлежала, но самое большее, чем отвечал предмет ее воздыханий, – бросал ей при встрече «привет!»

Иногда определиться с возлюбленным было трудно. Тогда надо было отыскать ясеневую веточку с девятью листочками и положить за пазуху, произнеся заклинание:

Девятилистную ветку найди,

Сорви ее и к сердцу прижми.

И первый встреченный тобой

Окажется милый избранник твой.

Если женат он, дай мимо пройти.

Холостяка же к себе подпусти.

Как правило, это срабатывало, ведь в сделке участвовала только одна сторона.

Еще чаще Лоре поверяли секреты о ссорах с другими девочками. Что «она сказала», что «я сказала», и сколько времени прошло с тех пор, как они последний раз разговаривали друг с другом. Каждой было что рассказать – хотя бы о том, что подавали дома к воскресному обеду, или о новом платье, которое девочка рассчитывала надеть в церковь на Пасху. Обычно описание начиналось с красного или синего бархата и заканчивалось сообщением, что «это платье нашей Нелл, перелицованное и укороченное». Тут уж Лора пыталась вставить словечко, потому что ей нравилось придумывать наряды. В то время ее идеалом было бледно-голубое шелковое платье, отделанное белым кружевом, и она всегда представляла, как едет, одетая в это платье, в вокзальном дилижансе, как приехала со станции одна из ее тетушек, наведавшаяся к ним в гости.

Эти девичьи откровения бывали весьма любопытны, разве что порой скучноваты; но были и другие, которые целиком занимали мысли Лоры и тяготили ее. Только у одной девочки в деревне была мачеха, причем мачеха, по понятиям Ларк-Райза, образцовая, поскольку своих детей она не имела, а приемных не била и голодом не морила. День смерти родной матери Полли был одним из самых ранних Лориных воспоминаний. Полли, хоть и была чуть старше, не помнила этого давнего события, Лора же в то время, должно быть, была совсем мала. Туманным утром, стоя на пороге своего дома, она услыхала петушиный крик, очень громкий и пронзительный, и мама, стоявшая рядом с ней, сказала:

– В доме, где поет этот петух, сегодня утром скончалась мать маленькой девочки.

В пору школьных откровений Полли была невзрачной толстушкой, бледной, с жидкими, мышиного цвета волосами, грузной и неуклюжей. Дыхание у нее было очень тяжелое, и она имела обыкновение при разговоре жаться к собеседнику. Лора почти ненавидела себя за то, что питала к Полли неприязнь; но ей было действительно жаль бедняжку. Ее мачеха, такая обходительная с посторонними, дома была тиранкой и своими придирками делала жизнь приемных детей невыносимой. Каждый день – точнее, каждый день, когда Полли удавалось присесть на уши Лоре, – она поверяла ей новую историю о притеснениях.

– Знаю-знаю, – сочувственно твердила Лора, подразумевая, что она понимает, а Полли возражала:

– Нет, не знаешь. Никому не под силу такое вынести.

И Лора чувствовала, что от беспросветности подобного существования у нее разрывается сердце. Однажды, после очередного откровения Полли, мама застала Лору в слезах и потребовала объяснить причину.

– Полли несчастна, – только и могла выдавить дочь, ибо поклялась никому не пересказывать того, что услыхала от Полли.

– Полли несчастна? Надо думать, – сухо ответила мама. – Никто из нас не может быть счастлив все время; но то, что ты тоже несчастна из-за нее, мне кажется, нисколько не облегчает положение. Ни к чему это, моя девочка, тебе необходимо усвоить, что нельзя взваливать на себя чужие беды. Делай все, что в твоих силах, чтобы помочь людям, любыми средствами, но их беды – это их беды, и тащить их они должны сами. Не успеешь оглянуться, как у тебя появятся свои горести, а Полли к той поре, возможно, окажется на вершине счастья. Всему свой черед; мы ослабеем к тому времени, когда придет наша очередь печалиться, если позволим себе терзаться вещами, которым не можем помочь. А теперь вытри слезы, заходи, накрывай стол к чаю, и чтобы больше я не видела тебя плачущей.

Но девочка сочла маму бессердечной и продолжала горевать, пока однажды ее вдруг не осенило, что Полли несчастна, только когда бывает наедине с ней, Лорой. В компании других подруг она забывала о своих бедах и бывала весела, насколько позволяла ее натура. С тех пор Лора старалась пореже оставаться с Полли вдвоем.

Ни один деревенский ребенок не умеет долго быть несчастным. Много счастливых часов провела Лора, собирая с какой-нибудь подругой ежевику, колокольчики или первоцветы или сидя в высокой луговой траве и сплетая из ромашек и лютиков гирлянды и венки, которые можно было носить на голове, шее или поясе. Когда Лора стала слишком взрослой (по мнению окружающих), чтобы надевать их самой, она по-прежнему могла плести их для кого-то из младших детей, которые стояли, точно маленькие статуи, украшенные цветами с головы до ног, в том числе цветочными серьгами и ножными браслетами.

Еще одним развлечением были зимние катания с ледяных гор. Не с большой горы, гладкой, как стекло, и тянувшейся через весь пруд. Эта гора предназначалась для самых сильных и боевитых ребят, которые умели поддерживать темп, а сбитые с ног, через мгновение вскакивали и сами тотчас подставляли обидчику подножку. Эдмунд вскоре сделался там одним из заправил, Лора же предпочитала небольшую отдельную горку, сооружаемую ею самой с несколькими подругами поближе к берегу. Щеки пылали, все тело на морозном воздухе покалывало от жара и возбуждения! И как же весело было представлять, будто руки, вытянутые для равновесия в стороны, – это крылья, а салазки – ласточка!

Но Лоре стало не до веселья, когда лед под ней проломился и она внезапно очутилась в ледяной воде. Дело было не на большом пруду, а на маленьком, но глубоком прудке, куда она и еще две девочки отправились, не спросив разрешения у родителей. Когда подружки увидели, что Лора, как им показалось, тонет, они с криками о помощи умчались, и Лоре, оставшейся одной, грозила опасность уйти под лед; но она находилась недалеко от берега, поэтому сумела ухватиться за ветку куста и вылезти, прежде чем осознала всю опасность своего положения.

Пока Лора шагала домой через поля, мокрая одежда примерзла к телу, а когда она, с капающей с подола водой, появилась на пороге, мать ужасно рассердилась; ее шлепки, равно как и горячие кирпичи в постели, предназначались для того, чтобы согреть дочь. Происшествие не причинило Лоре никакого вреда. После этого она даже не простудилась, хотя мама пророчила пневмонию. Девочке было сказано, что это еще один пример того, как «нечестивцы» процветают «подобно укоренившемуся многоветвистому дереву»[15].

IX

Лора наблюдает

Порой во время школьных занятий происходило что-нибудь захватывающее. Раз в год приезжал немецкий оркестр, и детей выводили на площадку послушать его. Для школы музыканты старались как могли, потому что учительница не только опускала в шапку для пожертвований целый шиллинг, но и сопровождала его улыбкой, благодарностями и приказывала детям аплодировать, и они хлопали от души, как хлопали бы любому, кто на несколько минут вывел их на солнечный свет. Когда стоившая шиллинг программа заканчивалась, прежде чем грянуть «Боже, храни королеву», руководитель оркестра на ломаном английском осведомлялся, не хочет ли «милостивая леди», чтобы они сыграли что-нибудь особенное. Обычно выбирали «Дом, милый дом», но однажды учительница заказала «Когда угасал росистый свет», гимн из сборника Сэнки и Муди, который тогда пленил всю округу. Когда музыкант покачал головой и промолвил: «Простите, не знать», его репутация заметно пошатнулась.

Однажды мимо проходила большая похоронная процессия, и учительница разрешила детям выйти и посмотреть на нее. По ее словам, это, возможно, был их последний шанс увидеть подобное шествие, ведь времена менялись и такой глубокий траур стал устаревать.

В этот сезон обочины дорог были усыпаны лютиками, живые изгороди стали белыми от цветов боярышника, и вот между ними с черепашьей скоростью двигался, покачиваясь, огромный черный катафалк, задрапированный черным бархатом и увенчанный по углам султанами из черных страусовых перьев. Его тащила четверка вороных с длинными развевающимися хвостами; кучер и сопровождающие с меланхоличными физиономиями и в цилиндрах, с которых свисали длинные черные креповые ленты, были предоставлены похоронным бюро. Далее на приличном расстоянии друг от друга, чтобы процессия оказалась как можно длиннее, следовали экипажи скорбящих, и каждый экипаж также был запряжен черной лошадью.

Кортеж медленно прошествовал между рядами изумленных, разинувших рты детей. У них было вдоволь времени, чтобы насмотреться на него, но Лоре он все равно казался нереальным. На фоне весенней красоты земли медлительная черная процессия выглядит фантастичной, похожей на огромную черную тень, думала девочка. И, несмотря на пышную показную скорбь, шествие не тронуло ее, как трогали деревенские похороны с фермерским фургоном в роли катафалка и немногочисленными бедными сопровождающими, рыдавшими в носовые платки.

Однако процессия произвела на Лору столь сильное впечатление, что она неумышленно пустила слух, заметив, что, по ее мнению, так торжественно должны хоронить какого-нибудь графа. В округе был один престарелый аристократ, уже доживавший срок, отпущенный ему природой, и «какой-нибудь граф» превратился в «нашего графа» еще до того, как эти слова были многократно повторены. К счастью для Лоры, учительница услышала их и объяснила детям, что хоронят одного фермера, семья которого раньше жила в приходе и имела семейное захоронение на церковном кладбище. Ныне подобного человека доставили бы к месту последнего упокоения в его собственном фермерском фургоне, а за ним следовали бы на паре машин его ближайшие родственники.

Еще был день всеобщих выборов, когда в школе почти не учились, поскольку дети слышали под окнами шаги стаек избирателей, крики «Маклин! Маклин за свободу! Маклин! Маклин! Он будет служить батракам!» и радовались, что избирательный участок устроили у них, а не в школе соседнего села. Но вместе с тем испытывали неловкость, поскольку знали, что их отцы голосовали за либералов, учительница же надела ярко-синюю розетку консерваторов, что свидетельствовало о ее солидарности с домом священника и помещичьей усадьбой, а не с деревенскими жителями. Детям было запрещено надевать одежду малинового цвета, олицетворявшего дело либералов, но большинство из них держали в карманах красные лоскутки, чтобы прицепить их к груди по дороге домой, а две-три самые смелые девочки вплели в волосы красную ленту. Кроме того, учительница имела право смотреть в окно, чего детям не дозволялось, и она вовсю пользовалась своей привилегией, вставая на цыпочки, чтобы открыть или закрыть створку либо поправить штору каждый раз, когда слышались голоса. В очередной раз приблизившись к окну, учительница оглянулась на учеников и произнесла:

– Сейчас спокойно идут на выборы два почтенных господина; и, как вы можете догадаться, они проголосуют за закон и порядок. Жаль, что в этом приходе больше нет таких, как мистер Прайс и мистер Хикман (это были помощник священника и садовник сквайра).

Все лица зарделись, а рты угрюмо поникли, ведь самые сообразительные восприняли это как упрек в адрес своих отцов; но все их негодование испарилось, когда в три часа учительница заявила:

– Полагаю, нам пора заканчивать. Вам лучше вернуться домой пораньше, ведь сегодня день выборов. – К сожалению, она прибавила: – Вы можете столкнуться с пьяными.

Но самым запоминающимся для Лоры был день, когда на освящение расширенного церковного кладбища приехал епископ, который обошел его в своем одеянии с пышными батистовыми рукавами, держа перед собой крест, в руках книгу, а за ним следовало духовенство округа. Школьников в парадной одежде построили там же, чтобы они наблюдали за обрядом.

– Хорошо вот так отдохнуть от школы, – заметил кто-то, но для Лоры эта церемония оказалась лишь прелюдией.

По какой-то причине после того, как другие дети ушли домой, девочка задержалась, и учительница, которую все-таки не пригласили на чаепитие в дом священника, как она рассчитывала, провела ее по церкви и рассказала все, что знала о ее истории и архитектуре, а затем пригласила к себе домой пить чай.

Учительнице был предоставлен небольшой двухкомнатный коттедж, примыкавший к школе, обставленный школьным руководством так, как, по его мнению, подобало особе ее звания. «Весьма комфортабельный дом», – утверждалось в опубликованном школой объявлении о вакансии, однако новой обитательнице жилище это должно было показаться довольно убогим. В гостиной на первом этаже имелись обеденный стол, четыре стула с плетеными сиденьями, какие до недавней поры можно было видеть в спальнях, сервант с беломраморной столешницей, отвечавший за роскошь, и плетеное кресло у камина, отвечавшее за комфорт. Плиточный пол был частично покрыт коричневым ковром.

Однако мисс Шеперд обладала «художественным вкусом», и ко времени Лориного визита эта комната уже преобразилась. Голый сосновый стол, стоящий в центре, был накрыт зеленой саржевой скатертью, отделанной бахромой с бамбошками; спинки плетеных стульев украшены связанными крючком салфетками, прикрепленными голубыми бантиками, а плетеное кресло – подушками и кружевной накидкой. Стены были так увешаны картинами, фотографиями, японскими веерами, вязаными кармашками для писем, подушечками для булавок и другими рукодельными творениями нынешней жилицы, что, как говорили дети, «яблоку было негде упасть».

– Как думаешь, удалось мне навести тут уют, милочка? – поинтересовалась мисс Шеперд, после того как гостья осмотрела гостиную и выразила подобающее восхищение каждым образчиком рукоделия учительницы. И Лора искренне согласилась, ибо комната показалась ей верхом элегантности.

Это было ее первое приглашение на взрослое чаепитие с печеньем и джемом – и джем еще не был намазан на хлеб, как дома, но ей самой надо было ложкой положить его к себе на тарелку и намазать так, как это делал для нее отец. После чая мисс Шеперд поиграла на фисгармонии и показала Лоре свои фотографии и книги, а в конце подарила ей книжку под названием «Сострадательные дети» и немного проводила до дома. В какое же волнение пришла девочка, когда учительница, прощаясь, сказала ей:

– Что ж, полагаю, мы все-таки неплохо скоротали время, Лора.

Тогда Лоре, судя по всему, было лет одиннадцать-двенадцать, она принадлежала к числу «старших девочек», помощниц мисс Шеперд, и уже не подвергалась травле. Игры к той поре стали менее грубыми, издевательства более редкими, потому что старшие дети, изводившие Лору в ранние школьные годы, окончили ученье, а среди сменивших их ребят задир не было. Цивилизация мало-помалу обтесывала их.

Но Лорина жизнь облегчилась еще раньше, после того как в школу поступил Эдмунд, ибо его привечали больше, чем ее; кроме того, он умел драться и, в отличие от большинства других мальчиков, не стеснялся, когда его видели с сестрой.

Часто они с Лорой шли в школу полевой тропинкой, проходившей мимо ручья, протекавшего у кромки соснового леса, где ворковали лесные голуби. Перепрыгнув через узкий поток, можно было навестить «могилы». Могил было две, они размещались рядом друг с другом в густой тени сосен, и надписи на надгробиях гласили: «В память о Руфусе» и «В память о Бесс». Брат с сестрой отлично знали, что Руфус и Бесс были любимыми гунтерами бывшего владельца поместья, однако предпочитали воображать, что это человеческие существа – возможно, влюбленные, которые при жизни часто встречались в этом глубоком, таинственном сумраке.

В другие дни Лора и Эдмунд спускались по берегу ручья к воде, чтобы нарвать жерухи и незабудок, построить запруду или наловить руками мальков. Но частенько они брели вдоль берега, не замечая ничего вокруг, поглощенные обсуждением какой-нибудь прочитанной книги. Брат и сестра были заядлыми читателями, хотя книг у них было мало и попадали они в дом случайно, без разбора. Это были томики из школьной библиотеки – конечно, лучше, чем ничего, и все же приторные, сентиментальные книжки из тех, что выдают в награду в воскресной школе, особого впечатления не производили. Однако у отца имелось несколько книг, некоторые издания одалживали соседи, и среди них были романы «уэверлийского цикла» Вальтера Скотта. Одной из первых книг, с большим интересом проглоченных Лорой, стала «Ламмермурская невеста». Она обожала мастера Рэвенсвуда, его мрачную, надменную красоту, развевающийся плащ и меч, разрушенный замок на высокой скале у моря, верного слугу Калеба и забавные уловки, на которые тот пускался, чтобы скрыть бедность своего хозяина. Девочка читала и перечитывала «Невесту», время от времени погружаясь в ее мир, пока вересковые холмы и пустоши Шотландии не сделались для нее такими же родными, как здешние бескрайние поля, а лорды и леди, солдаты, ведьмы и старые слуги – такими же знакомцами, как простые крестьяне, ее соседи.

В семь лет «Невеста» произвела на Лору такое впечатление, что она поделилась своим восхищением с Эдмундом, который еще не умел читать, и однажды ночью в спальне матери они разыграли сцену в покое новобрачных; Эдмунд настаивал, что он должен изображать Люси, а его сестра – жениха, хотя Лора объясняла ему, что женихом обычно бывает представитель его пола.

– Где же ваш прекрасный женишок? – вскричал он так натурально, что мама примчалась наверх, решив, что сын заболел. И увидела, что Лора корчится на полу в ночной рубашке, а Эдмунд стоит над ней с кинжалом, весьма напоминавшим двухфутовую линейку отца. Неудивительно, что мама забрала «Ламмермурскую невесту» и спрятала ее со словами: «Чтобы вы двое еще чего-нибудь не выдумали!»

Затем один сосед, купивший на распродаже за несколько пенсов связку старых книг, одолжил им «Старый собор Святого Павла»[16], и вскоре на двери уборной появился нарисованный мелом крест, а по саду стала колесить тачка под крики: «Выносите своих мертвецов!»

Между семью и десятью годами Лора превратилась в запойного книгочея и, когда под рукой не оказывалось других книг, штудировала отцовский словарь, пока он не исчез куда-то, поскольку мама полагала, будто мелкий шрифт вреден для детских глаз. Оставалась еще Библия, которую нельзя было отбирать, и девочка провела немало часов, наслаждаясь ветхозаветными историями об огненном столпе, Руфи и Есфири, Самуиле и Давиде, Ионе и ките или затверживая наизусть притчи из Нового Завета, чтобы пересказывать их в воскресной школе. Одно время она увлекалась псалмами, не столько из религиозного рвения, сколько из восхищения языком. Лора считала, что их следует декламировать вслух и, поскольку сама не осмеливалась, опасаясь, что ее подслушают, уговаривала Эдмунда или другого ребенка читать их вместе с ней, стих за стихом.

Однажды, когда больной корью Эдмунд лежал наверху в постели, а матери не было дома, Лора и ее подружка отлично проводили время внизу, изображая священника и псаломщика, читающих Псалтирь в церкви, и Эдмунд, слышавший все, что происходило на первом этаже, громко спросил, по чьей Библии читает Элис. Элис действительно взяла его Библию, и когда подозрения мальчика подтвердились, он так взбеленился, что бросился вниз по лестнице в ночной рубашке и гнал Элис через весь сад до самой калитки. Если бы мама увидела его на улице с сыпью, в ночной рубашке, потрясающего Библией и грозящего улепетывающей Элис, она пришла бы в ужас, ведь тогда больным корью предписывалось не высовывать из постели даже руку, иначе сыпь «уйдет внутрь» и обычная корь превратится в черную, после чего, скорее всего, наступит смерть. Но Эдмунда никто не увидел, он вернулся в постель, и подобное проветривание ему, очевидно, нисколько не повредило.

Чуть позднее в жизни детей появились поэмы Вальтера Скотта, и Эдмунд, шагая полевой тропинкой в школу, раскачиваясь, твердил: «Путь долгим был, и ветер ярым»[17], или останавливался, чтобы принять позу и продекламировать:

«А ну, кто первый? Я – скала,

Что остается, где была»[18].

Или, взмахнув воображаемым мечом, кричал Лоре: «Честер, в бой! Победа, Стэнли! Враг сражен!»[19] В то время, разговаривая наедине, дети уснащали речь фразами из любимых романов. Порой Эдмунд веселил сестру и себя, переводя обычные названия на высокопарный язык, и старое цинковое ведро превращалось в «старинную бадью», дерево, слегка поврежденное ветром, – в сосну, что «разбита ударом грозовым», а какой-нибудь трудяга сосед, которого дети увидали в поле, непременно отвесил бы Эдмунду «добрую оплеуху», услышь он, как его называют «презренным трусом».

Иногда брат с сестрой и сами пробовали сочинять стихи. На совести Лоры лежала никудышная нравоучительная рифмованная история о хорошем ребенке, который отдал шесть пенсов, подаренные ему на день рождения, нищему, а Эдмунд накропал песенку о катании на горке с припевом: «Скользи, спеши, спеши, скользи по гладкому пруду». Лоре песенка пришлась по вкусу, и она часто ее распевала. А также исполняла одну из песенок собственного сочинения, начинавшуюся словами: «Расцветает подснежник в морозы», где в каждом куплете рассказывалось о разных цветках и временах года, и всякий раз, увидев или вспомнив очередной цветок, Лора добавляла к песенке новый куплет. Однажды мама спросила ее, о чем эта «странная песенка», которую она пытается петь, и, улучив момент, добралась до клочков бумаги, на которых та была нацарапана. Она не выбранила девочку и даже не посмеялась над ее глупостью, хотя Лора чувствовала, что мама недовольна, но тем же вечером прочла дочери серьезную лекцию о ее рукодельном мастерстве.

– Ты не можешь позволить себе тратить время впустую, – заявила мама. – Тебе уже одиннадцать лет, но только посмотри на этот шов!

Лора посмотрела и отвернулась, чтобы скрыть смущение. Она старалась, как могла, но, несмотря на все усилия, нитки перепутались, а материю морщило. Предполагалось, что она сошьет себе из узких полосок миткаля – обрезков, остававшихся от раскроя больших вещей, – корсет, который, будучи дополнен пуговицами и бретелями, станет прочной и удобной вещью. Лора всегда носила такие корсеты, но не собственного изготовления. Когда она наконец дошивала те, над которыми корпела, они к тому времени оказывались ей слишком малы. Лет тридцать спустя она нашла этот корсет в старом сундуке с разным хламом: полоски ткани перекошены, игла в неоконченном шве заржавела; и Лоре вспомнился тот счастливый вечер, когда мама разрешила ей отложить шитье в сторону и снова взяться за вязание.

К восьмидесятым годам девятнадцатого века белошвейное искусство начала столетия считалось утраченным. Маленьких шестилетних девочек уже не держали взаперти, заставляя делать образцы, подрубать батистовые оборки или прокладывать швы такими крошечными стежками, что для их рассматривания требовался микроскоп. Детскому зрению нашлось лучшее применение. Однако обычное шитье по-прежнему считалось важным элементом образования девочки, как в школе, так и дома, поскольку предполагалось, что любая простая девушка до конца жизни должна будет сама шить себе по меньшей мере нижнее белье. В магазинах стала появляться готовая одежда, но те вещи, которые мог позволить себе рабочий люд, были грубыми, уродливыми и низкокачественными. Миткаль с жесткой отделкой, которая вылезала после первой же стирки, превращая материю в подобие марли, неровно подшитые, кривые кромки, вызывавшие в памяти пословицу «поспешишь – людей насмешишь», – словом, немногие уважающие себя женщины испытывали искушение отказаться от нижнего белья собственноручного изготовления.

Если бы женщинам, которые, пренебрегая радостями свежего воздуха, усердно работали иглой, чтобы, по их выражению, «комар носа не подточил», пригрезилась прекрасная одежда из вискозы и других современных материалов, которая нынче стоит дешевле, чем отрез ткани в те времена, причем совершенно готовая к употреблению, они бы решили, что приближается второе пришествие.

А возможно, и нет. Быть может, они сочли бы эти материи настолько непрочными, что они «не выдержат стирку», и настолько тонкими, что через них будет просвечивать тело. Им по душе была пышная отделка: кружева, прошвы, узорные швы на нижнем белье, воланы на платьях, вороха лент и искусственных цветов на шляпках. Лорина мать выказала почти революционный вкус, когда заявила:

– Я не питаю большой любви к пышным шляпам. Мне нравится нечто миниатюрное и изящное. Но, – добавляла она извиняющимся тоном, словно оправдываясь перед собеседницей, – возможно, это потому, что у меня маленькое лицо. Они мне не идут, в отличие от вас.

Шедевром моды в школьные годы Лоры было так называемое платье с подобранным подолом. Поверх гофрированной юбки этого платья крепилось нечто вроде длинного фартука из того же материала, собранного на бедрах в складки и убранного за спину. Прошло немало времени, прежде чем кто-то из деревенских жительниц обзавелся платьем с подобранным подолом, но такие наряды и раньше видели в церкви, а девушки, находившиеся в услужении, приезжали в них домой в отпуск; затем, когда во внешнем мире эта мода стала отмирать, платья с подобранным подолом начали добираться до Ларк-Райза либо в качестве подарка, либо скопированные с подарка какой-нибудь деревенской портнихой. А вместе с ними сюда добралась и история о том, будто этот фасон изобрел некий знаменитый парижский кутюрье, увидев на побережье рыбачку, которая надела платье поверх складчатой нижней юбки и подоткнула подол именно таким образом.

– Для меня, черт возьми, загадка, откуда женщины узнают о подобных вещах, – говорили мужчины.

X

Летние каникулы

После того, первого визита в Кэндлфорд у родителей Лоры вошло в обычай летом арендовать у трактирщика пони и рессорную тележку и ездить туда каждое воскресенье; а кэндлфордские тетушка, дядюшка и кузины каждое лето на ежегодный сельский праздник приезжали в Ларк-Райз.

Затем однажды, когда Лоре было одиннадцать лет, а Эдмунду девять, мама удивила их, спросив, смогут ли они дойти до Кэндлфорда вдвоем, без провожатых. Они ведь, напомнила Эмма детям, часто ходили пешком в городок и обратно. Тот располагался в шести милях от Ларк-Райза, а Кэндлфорд – всего в восьми. Но как они считают, можно ли им доверять («Не ходи в поле собирать цветы, Лора!»), не собьются ли они с дороги, уверены ли, что не вступят в разговор с незнакомцами, которых могут встретить в пути, не поддадутся ли на всякие уговоры и посулы? Школу распустили на летние каникулы, и тетушка Энн написала письмо, в котором приглашала племянников провести неделю-другую с нею и кузинами.

Так не собьются ли дети с пути? Что за вопрос! Конечно, не собьются. И Эдмунд начал рисовать карту дороги, чтобы убедить маму. Когда они смогут пойти? Не раньше субботы? Как долго ждать! Но мама сказала, что сначала должна написать тетушке и сообщить ей о прибытии Лоры и Эдмунда, тогда, возможно, кто-нибудь из кузин выйдет им навстречу.

Наконец наступила суббота, мама помахала детям от калитки и крикнула им вслед, чтобы не забывали про повороты, а главное, сторонились незнакомых мужчин. Очевидно, она имела в виду недавний случай похищения, о котором написали на первой полосе воскресной газеты; но ей не нужно было бояться, ведь по этим безлюдным проселкам, вероятно, не рыскал ни один преступник, а если бы и рыскал, встреча с двумя детьми не сулила стоящей добычи.

Оба надели мягкие старые хлопчатобумажные вещи – «для удобства», по маминому выражению: Лора – зеленое платьице, знававшее лучшие времена, но выглядевшее не столь уж плохо, хорошо выстиранное и выглаженное, а Эдмунд – белый матросский костюмчик, раньше именовавшийся воскресным, однако пониженный в звании, поскольку у него отвисли рукава и штанины и немного разошлись швы. На обоих были так называемые зулусские шляпы из тростника с очень широкими полями, в которых дети, должно быть, выглядели как парочка ходячих грибов. Большинство вещей, необходимых для пребывания в гостях, были отправлены почтовым фургоном, но брат с сестрой все равно были увешаны пакетами с едой, подарками для кузин и пальто на случай дождя. Лора едва отделалась от зонтика: мама убеждала ее, что, если не будет дождя, можно использовать его от солнца; но в последнюю минуту девочка ухитрилась сунуть его в угол и «забыть дома».

Брат с сестрой вышли из дома в семь часов прекрасного августовского утра. Восходящее солнце осушало поднимавшуюся туманом росу на колосьях пшеницы, еще остававшихся на частично убранных полях. На придорожных обочинах цвели неказистые желтые цветы, появляющиеся поздним летом: козлобородник, язвенник, высокие заросли якобеи и разнообразные кульбабы; солнце мягко светило сквозь туман; и все вокруг было окрашено в золотистые тона.

Очередная сжатая нива уже была готова к сбору колосьев, и первую милю Лора и Эдмунд прошагали в компании нескольких своих школьных товарищей и их матерей, очень веселых, ибо прошел слух, что конной волокушей на жатве управлял молодой Боб Тревор, который позаботился о том, чтобы оставить для собирателей побольше колосьев.

– Если бы пришел надсмотрщик и начал вынюхивать, Боб сказал бы, что с волокушей что-то неладно и она плохо гребет солому. Но тот угол между двумя изгородями он оставил для своей матери. Там собирать нельзя.

Женщины одна за другой подходили к Лоре и шепотом осведомлялись, как чувствует себя мама и легко ли переносит жару. В последнее время Лора часто бывала вынуждена отвечать на подобные вопросы.

Впрочем, вскоре сборщики колосьев гурьбой устремились в ворота и разошлись по стерне, торопясь занять себе участок. Затем Эдмунд и Лора миновали школу и очутились на менее знакомой территории. Они пустились в свое первое самостоятельное приключение, и детские сердца трепетали от неизведанного ощущения свободы. Впереди их ждал Кэндлфорд, до которого оставалось еще много миль, и было отрадно знать, что там им обеспечены ужин и ночлег; но удовольствие, которое они испытывали, предвкушая приятный визит, было ничто в сравнении с радостью путешествия. Вообще дети предпочли бы не знать, куда именно они направляются. Им хотелось быть настоящими исследователями, как Ливингстон в Африке; но, поскольку место назначения было определено без них, то экспедиции предстояло ограничиться чудесами, встреченными по дороге.

Чудеса же встречались им в изобилии, ибо, чтобы восхитить брата с сестрой, многого не требовалось. Струйка чистой воды, вытекающая из трубы в откосе под живой изгородью, была для них тем же, чем для более искушенных путешественников являлся водопад; а попадавшиеся по пути повозки с выведенными на передке незнакомыми именами фермеров и названиями ферм волновали не меньше, чем чужой язык. Стайка длиннохвостых синиц, перепархивающих с куста на куст, пара коров, наблюдавших за детьми сквозь забор, щебечущие ласточки на телеграфных проводах составляли им веселую и приятную компанию. Но и дорога не была безлюдна, ведь по обе стороны от нее на полях трудились мужчины, собирая урожай; брат с сестрой проходили мимо повозок, доверху нагруженных снопами, видели, как другие, уже опустевшие, повозки, громыхая, возвращаются за очередным грузом. Порой какой-нибудь возчик заговаривал с ними, и на его «Куда шагаешь, малец?» Эдмунд отвечал: «Мы идем в Кэндлфорд»; и брат с сестрой, понятное дело, улыбались, когда им говорили: «Одна нога здесь, другая там – и доберетесь засветло».

Волнующий эпизод случился, когда они проходили через село с лавкой, в которую смело зашли и купили бутылку имбирного лимонада, чтобы запить сэндвичи. Бутылка стоила два пенса, и когда детям сказали, что они должны доплатить еще полпенни, они заколебались. Но, вовремя вспомнив, что каждому из них выдали дома по целому шиллингу, больше, чем у них было когда-либо в жизни, они доплатили, будто миллионеры, а кроме того, приобрели два длинных розово-белых леденца с кончиками, обернутыми в бумагу, чтобы не прилипали пальцы, и отправились дальше.

Однако восемь миль – это немало для маленьких ножек да по августовской жаре; солнце нещадно пекло спины, от пыли слезились глаза, ноги ныли, и настроение падало. Напряжение между братом и сестрой достигло предела, когда они встретили стадо мирно бредущих, но запрудивших узкую дорогу дойных коров; Лора бросилась назад и перелезла через ворота, оставив Эдмунда одного. После этого он обозвал сестру трусихой, и она решила, что не будет с ним разговаривать. Но, как и большинство ее попыток надуться, эта также продолжалась недолго, ибо Лора не выносила плохих отношений с кем бы то ни было. Не по великодушию, ведь вообще-то она зачастую не прощала ни реальных, ни воображаемых обид, а потому что настолько хотела нравиться окружающим, что иногда извинялась, даже если знала, что не виновата.

Эдмунд был совсем другого склада. Этот держался своего слова твердо, как скала. Но зато никогда не высказывался поспешно и необдуманно: говорил лишь то, что собирался сказать, и если кто-то обижался, что ж, делать нечего. Истину, как он ее видел, это не меняло. Когда Эдмунд назвал Лору трусихой, он не собирался ее оскорбить, просто констатировал факт, скорее огорченным, чем сердитым тоном. А Лора возражала лишь против того, чтобы брат произносил это вслух, поскольку боялась, что это правда. Если бы он заявил, что она дура или жадина, Лора бы только рассмеялась, ибо знала, что ни той, ни другой не является.

К счастью, вскоре после этого им навстречу попалась двигавшаяся между живыми изгородями компания, по виду – вышедшая на прогулку школа для девочек. Это была группа кузин, постаравшихся собрать как можно больше своих школьных подруг и отправившихся на пикник с большой жестяной банкой лимонада и кексами в корзине. Девочки расселись на берегу небольшого ручья, пересекавшего в этом месте дорогу, и, обмахиваясь пучками ивовых веток, скинули туфли, чтобы поискать камешки, а потом окунули пальцы ног в воду, и вскоре вся компания стала шлепать по воде и плескаться, к изумлению Лоры, которой вечно твердили, что, если помочить ноги в холодной воде, от этого «кто угодно умрет».

Кажется, совсем скоро после этого путники достигли Кэндлфорда и были радостно и шумно встречены родными.

– Они добрались! И всю дорогу шли пешком! – крикнула тетушка Энн приятельнице, которой случилось проходить мимо ее дома; приятельница обернулась и заметила:

– Настоящие юные путешественники, не так ли?

Это заставило детей вновь почувствовать себя исследователями, которые так их восхищали.

Потом были чай, ванна и постель, хотя выспаться не удалось, потому что Лору положили в комнате двух ее средних кузин, а те ужасно много болтали. Разговоры в кровати были для нее в новинку, ибо дома это запрещалось. В доме кузин свободы было больше. В ту ночь кто-то из родителей раз или два кричал снизу, чтобы дочки утихомирились и дали бедной маленькой Лоре поспать; но болтовня, теперь немного приглушенная, продолжалась, пока они не услышали, как на входной двери задвигают засов и поднимают оконные рамы в нижних комнатах. О чем болтают девочки, когда остаются наедине? Умей мы помнить об этом, мы понимали бы молодое поколение чуть лучше. У Лоры в памяти осталось лишь, что тот конкретный разговор начался со слов двоюродной сестры: «Итак, Лора, мы хотим знать о тебе все», и что в его ходе одна из кузин поинтересовалась: «Тебе нравятся мальчики?»

Когда Лора ответила, что ей нравится Эдмунд, девочки засмеялись и возразили, что имеют в виду мальчиков, а не братьев.

Сначала Лора решила, что речь идет про возлюбленных, зарделась и смутилась; но нет, вскоре выяснилось, что ее сестры подразумевают обычных мальчиков, с которыми можно поиграть. Впоследствии она обнаружила, что знакомые мальчики кузин спокойно общались с девочками и брали их в свои игры, что поразило Лору, поскольку деревенские мальчишки презирали девчонок и стыдились заговаривать с ними на виду у других. Деревенские матери поощряли это отношение. Они учили сыновей взирать на девочек свысока, как на существ низшего порядка; в то время как девочка, проявлявшая склонность к дружбе или играм с мальчишками, считалась в лучшем случае «сорванцом», а в худшем – «прыткой юной бесстыдницей». Теперь же Лора очутилась в мире, где мальчики и девочки непринужденно общались между собой. Их матери даже устраивали вечеринки, на которые приглашали детей обоих полов; и мальчикам велели во всем уступать девочкам, а не наоборот: «Сначала дамы, Вилли!» Как странно это звучало!

Кэндлфорд был всего лишь маленьким городишком, и дом кузин находился на окраине. Дети из большого города сочли бы подобную поездку деревенскими каникулами. Лоре Кэндлфорд казался одновременно и городом, и деревней, и в этом отчасти крылось его очарование. Она привыкла преодолевать по многу миль пешком, чтобы купить катушку ниток или кулек чая; как же здорово, что можно было выскочить из дома без шляпки, чтобы купить что-нибудь для тетушки, а главное, целое утро напролет разглядывать вместе с кузинами витрины лавок! В кэндлфордских лавках было много удивительного, например, у крупных торговцев тканями имелась восковая дама, одетая по последней моде, в платье с турнюром; была витрина ювелира, сверкавшая золотом, серебром и драгоценными камнями, и магазины игрушек, и кондитерские, и, наконец, рыбная лавка, где на подстилке из зеленого тростника покоился целый лосось, усыпанный льдом (лед в августе! дома ни за что не поверят!), а рядом с прилавком, где рассчитывались покупатели, стоял аквариум с живыми золотыми рыбками, плававшими кругами.

Но столь же приятно было пить чай на лугу (первый пикник Лоры) или исследовать речные заросли на берегу, или спокойно сидеть в лодке и читать, когда все остальные заняты. Несколько раз дядя брал детей покататься на лодке; они отправились вверх по течению, и русло становилось все уже и уже, а берега все ниже и ниже, пока не стало казаться, что лодка скользит по зеленым полям. В одном месте они проплыли под мостом, таким низеньким, что детям пришлось лечь на дно лодки, а дяде опустить голову между колен, так что она тоже едва не коснулась дна. Лоре этот мост не понравился, она все время боялась, что лодка застрянет под ним и они никогда не выберутся. Каким облегчением было выскользнуть из дальней арки и увидеть серебристые ивовые листья на фоне голубого неба, таволгу, кипрей и незабудки!

Дядя здоровался с мужчинами, работавшими в полях на берегу, обменивался с ними замечаниями о погоде, но не часто обращался к ним по имени, потому что они не были его близкими соседями, какими приходились друг другу все ларк-райзские батраки; и даже фермеры в этом странном месте являлись не полноправными хозяевами, как в деревне, а обычными людьми, которые кормились сельским трудом, поскольку фермы, окружавшие Кэндлфорд, были гораздо меньше.

В один из первых дней каникул дети отправились собирать урожай в поле одного из дядюшкиных клиентов, и их участие в работе, после того как они притащили в повозку несколько снопов, свелось к тому, что они улеглись в тени живой изгороди, охраняли банки с пивом и корзины с обедом и время от времени принимались играть в прятки у штабелей, а нескольким счастливчикам удалось прокатиться на вершине груженой телеги.

Детям дали с собой ланч, который они съели в поле, но когда пришло время вечернего чая, жена фермера пригласила их на такое чаепитие, какое Лоре и не снилось. Им подали яичницу с ветчиной, кексы, булочки, томленые сливы, сливки, джем, желе, сладкий творог со сливками; стол был накрыт в огромной, величиной с весь их ларк-райзский дом, кухне с тремя окнами и подоконными сиденьями, прохладным, выложенным каменными плитами полом и камином в углу величиной с Лорину спаленку. Неудивительно, что мистеру Партингтону так нравилась эта кухня, что его жене, по ее словам, никогда не удавалось заманить его в гостиную. После того как он вернулся в поле, миссис Партингтон показала детям эту самую гостиную – с зеленым с розовыми розами ковром, фортепиано и мягкими креслами, разрешила пощупать мягкий, длинный ворс плюшевой обивки, полюбоваться картиной, на которой был изображен верный пес, охраняющий могилу хозяина, и большим альбомом с фотографиями, который, когда к нему прикасались, проигрывал коротенький мотив.

Затем Нелли должна была исполнить что-нибудь на пианино, потому что в те времена ни один дружеский визит не считался завершенным без музыки. Люди говорили, что Нелли хорошо играет, но Лора об этом судить не могла, хотя и восхищалась ловкостью, с которой пальцы кузины летали по клавиатуре.

Потом дети плелись в сумерках домой, трещал коростель, в лицо летели майские жуки и мотыльки, а когда они входили внутрь, то увидели, как один за другим гаснут огни города, похожие на золотые цветы. Никто не стал ругать их за то, что они припозднились. На кухонном столе стоял компот, в печи – рисовый пудинг для тех, кто проголодался, и всем полагалось по стакану молока. Но даже после этого детей не отправили спать, и они пошли помогать поливать сад, а дядя велел всем снять обувь и чулки и направил на них шланг. В результате платья, нижние юбки и панталоны промокли; но тетушка лишь велела все это свернуть и убрать в шкаф под лестницей, ведущей на чердак. В понедельник за вещами для стирки должна была прийти миссис Лавгроув. Как удивительно тут вели хозяйство!

Каждые несколько дней Лора и Эдмунд, выходя в город, по просьбе тетушки Энн навещали тетушку Эдит, чтобы та «не обижалась, что ею пренебрегают». Дядя Джеймс занимался своими делами; девочки уехали в гости, и даже самой тетушки Эдит зачастую не было дома: она ходила по магазинам, в швейный кружок или к портнихе. Тогда Берта проводила детей прямо на кухню и давала им по чашке молока, чтобы задержать их, ибо, хотя в присутствии взрослых служанка была настолько молчалива, что ее считали недалекой, при младших она становилась разговорчивой. Что Молли или Нелли думают о таком-то и таком-то происшествии, случившемся в городе? Чем занимался мистер Снеллгрейв, когда свалился с той каменной лестницы? Вам не кажется, что он туговат на ухо? Она слыхала, хотя до сведения хозяина этого доводить не следует, будто мистер Снеллгрейв каждый вечер наведывался в «Корону» пропустить стаканчик, а он ведь помощник церковного старосты и все такое. Возможно, Молли права и ступени в самом деле были скользкими после ливня. Но поневоле задумаешься! А слышали ли дети, что ее светлость устраивает в Бартонсе один из этих новомодных базаров? Он пройдет в картинной галерее, и все желающие, у кого есть шесть пенсов, могут там побывать; но леди ожидает, что они что-нибудь купят – вязаную шаль, тарелку с ручной росписью, подушечку для булавок, баночку для выпавших волос, – все это было пожертвовано джентри для продажи в пользу язычников.

– Нет, не кэндлфордских язычников. Придержи-ка свой язычок, юная Нелл. Чужестранных чернокожих язычников, что ходят голышом. Я рассчитываю, что миссис пойдет и ваша мать тоже, и некоторые из вас. Говорят, чай там будут продавать по шести пенсов за чашку. По мне, так грабеж, да и только! Но есть и такие, кто заплатит целый фунт, лишь бы попасть в Бартонс, не говоря уж о том, чтобы сесть и выпить чаю со знатью.

Берта не чуралась и школьных сплетен. Она проявляла большой интерес к детским ссорам, чайным вечеринкам и каникулам.

– Ну и ну, невероятно! Я просто поражаюсь! – восклицала она, внимая самой пустой болтовне, запоминала и еще долго комментировала услышанное, даже когда ссора бывала улажена, а вечеринка всеми забыта.

Несмотря на расплывающуюся фигуру и седеющие волосы, было в Берте нечто ребяческое. Она беспрекословно слушалась хозяев, но наедине с детьми, которых, по-видимому, считала равными себе, бывала шумлива и фамильярна. Эта женщина так радовалась всякому пустяку и так легко поддавалась внушению, что, кажется, была не способна принять решение ни по одному вопросу, пока ей не дадут подсказку. А еще она имела обыкновение порой сболтнуть лишнее, повинуясь порыву, а потом умолять, чтобы собеседник никому этого не передавал.

– Опять я выпустила этого дурацкого кота из мешка, – говорила Берта, – но я знаю, что могу вам доверять. Вы никому не расскажете.

Года два спустя Берта при Лоре выпустила из мешка здоровущего кота. Лора, отправившаяся в дом дяди Джеймса одна и обнаружившая, что тетушки Эдит нет дома, пила на кухне свое молоко, расплачиваясь за него светской беседой, когда к задней двери подошла очень миловидная девушка со свертком от портнихи тетушки Эдит, и ее представили Лоре как «нашу юную Элси». Элси не могла остаться и посидеть, но ласково поцеловала Берту, и та помахала ей рукой с порога, когда она пересекала двор.

– Какая хорошенькая! – воскликнула Лора. – С этими розовыми щечками и мягкими каштановыми волосами она похожа на малиновку.

У Берты сделался довольный вид.

– Замечаешь сходство? – спросила она, выпрямляясь и смахивая волосы со лба.

Лора сходства не заметила; но поняла, какого ответа от нее ждут, и отважилась сказать:

– Ну, пожалуй, цвет щек…

– Как думаешь, кем она мне приходится?

– Племянницей? – предположила Лора.

– Ближе. Ни за что не догадаешься. Но я тебе расскажу, если поклянешься на пальце, что никогда не расскажешь об этом ни одной живой душе.

Лора не особенно заинтересовалась, но, чтобы доставить Берте удовольствие, послюнявила палец, вытерла его носовым платком, провела рукой по горлу и произнесла требуемую клятву; однако Берта, раскрасневшаяся еще сильнее, чем обычно, только вздохнула с глуповатым видом.

– Я снова выставляю себя дурой, понимаю, – произнесла она наконец, – но я пообещала тебе рассказать, и теперь, когда ты поклялась, мне придется это сделать. Наша юная Элси – моя родная дочь. Я сама произвела ее на свет. Я ее мать, только она никогда меня так не называет. Дома она кличет мамой мою маму, а меня Бертой, будто я ее сестра. Об этом здесь никому не известно, только миссис, а еще, сдается мне, хозяину и твоей тетушке Энн, хотя они и виду не подают. Знаю, что ты в твоем возрасте не должна была этого слышать, но ты такая тихоня, к тому же сказала, что Элси хорошенькая и все такое, вот я и почувствовала, что обязана объявить про свою дочь.

Затем Берта поведала свою историю: как она, по ее выражению, спуталась с солдатом, когда ей было тридцать лет, а ведь в этом возрасте уже пора быть умнее, и как Элси родилась в работном доме, а тетушка Эдит, которая тогда собиралась замуж, помогла переправить ребенка домой, к Бертиной матери, выдала Берте аванс из ее будущего жалованья, чтобы та купила себе одежду, и взяла ее в свой новый дом служанкой.

Девочка чувствовала себя польщенной, но и обремененной подобным доверием; пока однажды, когда кузины говорили о Берте, Молли не осведомилась у Лоры:

– Она рассказала тебе про Элси?

Должно быть, у Лоры был смущенный вид, потому что кузина улыбнулась и продолжала:

– Вижу, что рассказала. Мне она тоже рассказывала, и Нелли тоже. Бедняжка Берта, она так гордится «нашей юной Элси», что ее распирает от желания с кем-нибудь поделиться.

За исключением этих посещений и официальных чаепитий у тетушки Эдит один-два раза за каникулы, брат и сестра обретались у тетушки Энн.

Класс, к которому принадлежали тетушка и ее муж, теперь совершенно вымер. Если бы дядя Том жил в наши дни, он, вероятно, был бы управляющим одним из сетевых магазинов, занимался бы обувью фабричного производства, с которой впервые сталкивался бы лишь уже в готовом виде. Возможно, получал бы хорошую зарплату, при этом подчиняясь нескольким «начальникам», стоящим между ним и главой фирмы, не неся личной ответственности за товары и не гордясь ими, ибо ремесленник превратился бы в обычного продавца. Но в те дни дядя Том еще оставался мелким предпринимателем, который мог работать по своим методам, в своем темпе, по своему расписанию, а затем наслаждаться плодами своего труда и мастерства, как в смысле удовлетворения от создания добротных вещей, так и в смысле комфорта, которым пользовался он и его семья, поскольку его доходы это позволяли. Каковы должны были быть эти доходы, решали его клиентки; если он угождал им, они являлись снова и присылали к нему новых покупательниц, а это означало успех. Кроме собственной совести мастерового, ему не с кем было считаться, кроме как с клиентками. Дважды в год дядя Том ездил в Нортгемптон закупать кожу, выбирал ее собственноручно и знал, что выберет только хорошую, поскольку не подписывал долгосрочных векселей, а потому не был привязан к определенным фирмам и мог приобретать товар, где ему заблагорассудится. Это была простая жизнь, которой в наши дни ожесточенной конкуренции и гнетущих забот можно только позавидовать.

По достатку его дом находился где-то посередине между роскошным жилищем другого дядюшки и скромным коттеджем Лориных родителей. В нем не было ничего претенциозного, отнюдь, ибо претенциозность в таких домах являлась единственным непростительным грехом. Зато его дом отличался комфортабельностью и не слишком пристальным надзором за каждым потраченным шиллингом. Когда тетушка Энн составляла список покупок, ей не приходилось вычеркивать некоторые продукты, как Лориной матери, и дети ни разу не услышали от нее привычного: «Нет-нет. На это не хватит», которое нередко повторялось дома.

Имелись тут и другие преимущества. Воду брали не из колодца, а из блестящего латунного крана над кухонной раковиной – раковина была еще одним новшеством; в Ларк-Райзе же грязную воду сливали в ведро, а когда оно наполнялось, его выносили на улицу и выплескивали в сад. И туалет – настоящий ватерклозет! – помещался хоть и не в доме, но совсем рядом, в углу двора, и к нему вела крытая дорожка. Тут не устраивали больших стирок, когда дом наполнялся паром и мыльными пузырями, а после образовывалась куча мокрой одежды, которую в плохую погоду приходилось сушить в помещении; каждый понедельник утром к тетушке Энн являлась поденщица и уносила грязное белье, скопившееся за неделю, а когда в конце недели возвращала чистые вещи, то оставалась, чтобы вымыть каменный пол на кухне и в коридоре, ополоснуть водой двор и протереть окна.

Воду каждое утро накачивал в бак на крыше мальчик-слуга, который подметал лавку и разносил клиенткам покупки, а в промежутках должен был учиться ремеслу, хотя, как сказал ему дядя Том, хорошего сапожника из него не выйдет, ведь у него шило в заднице – это означало, что он неусидчивый. Бенни был веселый, добродушный паренек, мастер по части всевозможных проделок и дурацких шуток, которые страшно нравились детям. Иногда, в качестве большого одолжения, он позволял им по очереди крутить ручку насоса. Но вскоре снова оттеснял их, потому что ни минуты не мог стоять на месте. Бенни оседлывал ручку и качался на ней; а не то так становился на голову, кувыркался или взбирался по водопроводной трубе на крышу уборной и сидел, гримасничая как обезьяна, на черепичном коньке. Он никогда не ходил спокойно, а передвигался прыжками или галопом, словно лошадь, и все это лишь из полнейшей беспечности.

Бедный Бенни! Ему было тогда четырнадцать лет, и он располагал всего лишь несколькими годами, чтобы вдоволь наиграться на всю жизнь. Этот сирота воспитывался в работном доме, где, как он рассказывал Лоре и Эдмунду, «не разрешали ни говорить, ни смеяться, ни даже шевелиться», и природная живость паренька, совсем недавно нашедшая выход, казалось, одурманила его.

Бенни жил не в само́м доме, а был отдан на попечение пожилой паре; тетушка Энн ужасно боялась, что те позабудут, что мальчик растет, и редко упускала возможность как следует накормить его при встрече. За то, что Бенни каждое утро накачивал воду, его премировали стаканом молока и толстенным ломтем хлеба с джемом, а возвратившись назад после выполненного поручения, он всегда получал от хозяйки яблоко, булочку или еще какой-нибудь лакомый кусочек.

Все, кроме самого бедного люда, в те времена низких цен не скупились на еду. Снеди, притом самого высокого качества, должно было быть не просто достаточно, а «навалом», как тут выражались. «Постарайтесь доесть этот последний кусочек. Придется отыскать для него местечко, выбрасывать-то жалко», – говорили друг другу за столом, и кто-нибудь да находил место для добавки; а если все-таки не удавалось, под рукой всегда имелись собаки и кошки, или же менее состоятельные соседи.

Многие чревоугодники в зрелом возрасте сильно полнели, но это не вызывало у них беспокойства; считалось, что с годами положено увеличиваться в объеме. Худыми никто не восхищался. Какими бы жизнерадостными и энергичными они ни выглядели, их подозревали в том, что они «вытапливают свой жир», и предупреждали, что скоро от них лишь «кожа до кости останутся».

Хотя Лорина тетушка Энн была исключительно худа, а у дяди Тома телосложение было не более чем «удовлетворительным», в их доме наблюдалось обычное изобилие. Здесь подавали к столу огромные куски местной говядины или баранины, обжаренные перед огнем, чтобы сохранить соки, молоко, сливочное масло и яйца, а также кексы и пироги, которые в больших количествах выпекались раз или два в неделю. Люди тогда говорили: «Это для меня пустяк, все равно что яйцо разбить», этим наивным беднягам и присниться не могло, что когда-нибудь яйца будут стоить по шесть пенсов за штуку. Пенни за яйцо в канун Рождества считалось тогда заоблачной ценой. На большой бисквитный торт, фирменное блюдо тетушки Энн, у нее уходило полдюжины яиц. Их нужно было взбивать в течение получаса, и детям разрешалось по очереди крутить ручку ее нового патентованного миксера с вращающимися колесиками. Другим кухонным чудом была длинная рыбоварка, стоявшая под комодом. Ее еще называли «рыбным чайником». Лора всегда представляла себе живую рыбу, плавающую кругами в обычном чайнике.

Не прошло и недели с начала пребывания детей в Кэндлфорде, как от отца пришло письмо, в котором говорилось, что у Лоры с Эдмундом появилась младшая сестричка. Это известие принесло Лоре такое облегчение, что ей захотелось, по примеру Бенни, стать на голову. Хотя взрослые ни словом не обмолвились о предстоящем событии, девочка знала, что должно вскоре произойти. Эдмунд тоже знал, потому что несколько раз, оставаясь с сестрой наедине, с тревогой говорил:

– Надеюсь, с нашей мамой все в порядке.

Теперь с ней действительно все было в порядке, и ребята могли со спокойной душой наслаждаться отдыхом.

В ту эпоху женщины, как правило, шли на любые неудобства и прибегали к любым уловкам, лишь бы их дети не заподозрили, что мама ждет нового ребенка. Некоторые прогрессивные молодые родители из более образованных кругов могли намекнуть на вероятный визит аиста или прибавить к произносимым ребенком молитвам просьбу о ниспослании нового младшего братика или сестрички; но и самым смелым из них не приходило в голову прямо поведать ребенку о предстоящем пополнении в семье. Даже пятнадцатилетние девочки в такие моменты должны были притворяться глухими и слепыми, и если с их уст случайно слетало замечание, указывавшее на то, что они осведомлены о положении матери, их считали чересчур «сведущими». Однажды Лорину школьную учительницу во время чтения Библии смутила сцена Благовещения. Она упомянула про девятимесячный срок; затем, покраснев и опустив глаза, торопливо произнесла:

– Кажется, девять месяцев – это срок, на протяжении которого мать должна молиться Господу о ниспослании ей младенца, прежде чем ее молитва будет услышана.

Никто не улыбнулся и ничего не сказал, но с первого ряда на нее жестко и холодно смотрели старшие ученики, и взгляды их говорили яснее всяких слов: «Вы, очевидно, считаете нас кучкой недоумков».

Если после рождения младенца маленькие дети интересовались, откуда он взялся, им отвечали, что из-под куста крыжовника или что его принесла повитуха в корзинке либо доктор в своей черной сумке. Лорина мать была разумнее большинства родителей. Когда ее дети, будучи совсем еще маленькими, задали этот вопрос, она ответила:

– Подождите, пока не вырастете. Вы слишком малы, чтобы это понять, а я, конечно, недостаточно умна, чтобы вам объяснить.

Возможно, это было лучше, чем смущать юные умы общепринятыми сказками про тычинки с пестиками или капусту, и, уж конечно, лучше, чем диалог матери и ребенка, описанный в одном недавнем романе. Он звучал примерно так:

«Мама, где тетя Рут взяла своего малыша?»

«Они сделали его с дядей Ральфом».

«А еще сделают?»

«Не думаю. Во всяком случае, не сейчас. Видишь ли, дело это очень хлопотное и чудовищно дорогое».

Такого не могло произойти в поколении, которое выучило свой катехизис наизусть и могло твердо повторить: «Меня и весь мир создал Бог».

Во время первых каникул, проведенных в Кэндлфорде, наибольшее впечатление на Лору произвело то, что там ежедневно можно было увидеть, сделать или узнать что-нибудь новое, познакомиться и пообщаться с новыми людьми, посетить новые места, и это делало жизнь непривычно красочной и богатой. Дома изо дня в день почти ничего не менялось; одни те же люди в одно и то же время, неделя за неделей, занимались одним и тем же. Там ты знал, что за завтраком непременно услышишь, как миссис Мэсси, дребезжа паттенами, идет к колодцу, что каждый понедельник первой начинает стирать миссис Уоттс, а второй – миссис Бродуэй, что разносчик рыбы будет являться по понедельникам, угольщик – по пятницам, а пекарь – трижды на неделе и кроме них ты, вероятно, никого ближе чем у поворота на большак не встретишь.

Конечно, в природе перемены происходили. Как восхитительно было солнечным февральским утром, в погоду, которую старики называют «затишьем», заметить на фоне голубого неба распустившиеся сережки орешника и ощутить в воздухе первое дыхание весны. Или с приближением лета искать в живой изгороди фиалки, снова любоваться первоцветами, колокольчиками, боярышником, наблюдать, как зеленеют, а потом становятся золотыми нивы. Но все это были ожидаемые восторги; их нельзя было пропустить, ибо разве не сказал Сам Господь, что «впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся»?[20] Таков был Его завет, когда Он «положил» в небе первую радугу, чтобы «она была знамением»[21].

Однако в Кэндлфорде эти вещи не казались Лоре такими важными, как дома. Наслаждаться ими можно было лишь в одиночестве, тогда как игры, веселье, красивая одежда и вкусная еда требовали компании. Приехав в гости, Лора около недели думала о том, как хорошо было бы родиться в Кэндлфорде, быть дочерью тетушки Энн, иметь много хороших вещей и чтобы тебя никогда не ругали. Затем, когда неделя или две, на которые их пригласили, растянулись почти до месяца, девочка начала тосковать по дому; гадать, как сейчас выглядит сад, на кого похожа новорожденная и скучает ли по Лоре мама.

Последний день каникул выдался дождливым, и одна из кузин предложила детям поиграть на чердаке, поэтому они – Лора, Энн, Эми и два мальчика – поднялись по крутой, не застеленной ковром лестнице, пока двух старших девочек учили замешивать тесто. Лора обнаружила, что чердак служил складом старых ненужных вещей, весьма напоминавшим коллекцию, которую миссис Херринг хранила в гардеробной. Однако эти вещи не принадлежали домовладелице; то было семейное имущество, с которым дети могли делать все, что им заблагорассудится. Они провели утро, переодеваясь для шарад – развлечения, о котором Лора раньше не слыхала, но теперь находила восхитительным. Облачившись в фартук и шаль, конец которой волочился по земле, она постаралась как можно правдоподобнее изобразить Старую Куини, их ларк-райзскую соседку, большинство речей которой начинались с «Гос-с-споди помилуй!», а затем, накинув вместо фаты старую кружевную занавеску и заменив букет метелкой из перьев, перевоплотилась в невесту. Без сомнения, уже не столь правдоподобно, ибо настоящей невесты Лора никогда не видела (в деревне девушки выходили замуж в новых воскресных нарядах), однако кузины заявили, что у нее хорошо получилось, и девочка осталась весьма довольна собой; у нее появилось множество идей для шарад, но она оставила их при себе для будущего использования дома, поскольку здесь еще чувствовала себя новичком и не отваживалась выдвигать свои предложения.

Все утро сначала одна двоюродная сестра, а потом другая бегали на кухню за советами относительно шарад. Они всегда возвращались, чем-то чавкая или вытирая крошки со рта, а раз или два приносили лакомства для всей компании. Наконец все дети, включая Эдмунда, удалились, Лора осталась одна и, воспользовавшись возможностью, решила хорошенько рассмотреть в высоком треснувшем зеркале, прислоненном к стене, свой «свадебный наряд». Но собственное отражение задержало ее внимание лишь на миг, ибо в зеркале она увидела ранее не замеченный ею альков, битком набитый книгами. Книги стояли на полках, лежали стопками на полу, валялись беспорядочными кучами, будто вытряхнутые из мешков. Да так оно и было в действительности, поскольку позднее ей сказали, что это книжное собрание являло собой нераспроданные остатки библиотеки, происходившей из одного богатого дома. Ее дядя, известный книголюб, побывал там на распродаже мебели, и ему разрешили забрать оставшиеся книги при условии, что он сам их вывезет. Несколько наиболее презентабельных томов уже водворились на первом этаже, однако основная часть собрания еще ожидала, когда у хозяина отыщется свободное время, чтобы разобрать книги.

Следующие четверть часа на чердаке было очень тихо, потому что Лора, до сих пор не снявшая «свадебную фату», стояла на коленках на голых досках, счастливая и оживленная, как молодой жеребенок на поле зеленой пшеницы.

Там были сборники старых проповедей, которые девочка оставила без внимания; естественная история мира, которая могла бы ее привлечь, если бы не обилие других возможностей для исследования; истории, грамматики, словари, «памятные альбомы» с пестрыми изображениями красивых томных дам, склоняющихся над могилами под плакучими ивами или красующихся перед зеркалами в бальных нарядах (надпись под иллюстрацией: «Придет ли он сегодня?»). Имелись там и старые романы, и поэзия. Труднее всего было решить, за что взяться в первую очередь.

Когда внизу Лору хватились и пришли звать на обед, она уже с головой погрузилась в чтение ричардсоновской «Памелы, или Вознагражденной добродетели», и потом домашние беспрестанно подшучивали над девочкой, ибо когда Эми протараторила ей в ухо: «Ты любишь яблоки в тесте?», она подскочила и вид у нее сделался совершенно ошеломленный.

– Лора – книжный червь, книжный червь, книжный червь! – распевала Эми сестрам с таким видом, будто сделала поразительное открытие, так что Лора задумалась: может, книжный червь – это что-то нехорошее? Но тут кузина добавила: – Совсем как папа.

Она притащила с собой первый том «Памелы», чтобы доказать безнадежное книгочейство Лоры, и теперь осведомлялась у своей матери, не может ли Лора оставить его себе. Просмотрев книгу, та явно засомневалась, ибо поняла, что это любовный роман, хотя и не смогла определить, насколько он неподходящий для читательницы в столь нежном возрасте. Но дядя Том, как раз в это время явившийся к обеду и слышавший всю историю, сказал:

– Пусть оставит ее себе. Тот, кто способен наслаждаться чтением, не бывает слишком юн или, если на то пошло, слишком стар для какой-то книги. Пусть читает, что ей нравится, а когда ей надоест читать про себя, она может прийти ко мне в мастерскую и почитать мне вслух, пока я работаю.

– Бедная Лора! Вот так вляпалась! – рассмеялась озорница Нелл. – Как только ты начнешь читать папе, он тебя уже не отпустит. Тебе придется вечно торчать в его вонючей лавке и бубнить его скучные старые книжки.

– А ну-ка! Чем меньше ты будешь об этом разглагольствовать, тем лучше, доченька. Кто приходил ко мне почитать и так осрамился, что я больше никогда их не звал?

– Я! Я! Я! – одновременно воскликнули все девочки, а их отец рассмеялся и сказал:

– Видишь, Лора, какие пустышки. Дай им один из маминых журналов с модными картинками, руководствами по изготовлению всяких финтифлюшек и слащавыми рассказами со свадебными колоколами в конце – их за уши не оттащишь; но предложи им почитать что-то, над чем необходимо немного поразмыслить, и они быстро притомятся, им станет слишком жарко, слишком холодно, вдруг выяснится, что они не переносят запаха сапожного вара, или им покажется, будто кто-то стучится в парадную дверь и надо идти открывать. Больше года назад Молли взялась читать мне «Путь паломника» – по собственному почину, потому что ей понравились картинки, – и довела беднягу только до «Трясины отчаяния». После этого ей пришлось отпрашиваться на денек для подгонки нового платья. Потом еще и еще для чего-то, так что бедный Христианин по ее милости до сих пор вязнет в болоте. Но когда ты будешь мне читать, Лора, мы примемся не за «Путь паломника». Для молодежи он скучноват. Я читал его много раз и надеюсь прочесть еще столько же, прежде чем потеряю зрение, зарабатывая на жизнь этим неблагодарным юным вертихвосткам. Великая старая книга «Путь паломника»! Впрочем, у меня есть нечто, что понравится тебе куда больше. «Крэнфорд»![22] Слыхала об этой книге, Лора? Нет, думаю, не слыхала. Что ж, тебя ждет упоительное наслаждение.

В тот же день они взялись за «Крэнфорд», и как же полюбилась Лоре милая мисс Мэтти! Дядя Том был доволен чтением племянницы, хотя ему не слишком нравилось исправлять ее ошибки. Усевшись на конце рабочей скамьи, он обеими руками вытягивал из кожи вощеную нить и, ласково поблескивая глазами из-под очков, говорил:

– Помедленнее, Лора, и не так театрально. Не переигрывай. Эти благородные пожилые леди, очень чопорные и благовоспитанные, не стали бы повышать голос, услышь они даже трубы ангелов, возвещающие конец света.

Или более мягко, будничным тоном, словно верное произношение не имеет большого значения, но все же неплохо ему соответствовать, замечал:

– Полагаю, это слово произносится так-то, Лора.

И Лора повторяла слово за дядей по слогам, пока более-менее не усваивала его. Прочитав про себя так много книг и будучи сообразительной читательницей, она знала значения сотен слов, которые никогда даже не пыталась произнести, пока не начала читать вслух дяде Тому. Хотя тот, должно быть, испытывал сильное искушение, он ни разу не улыбнулся, даже после самых нелепых ее промахов. Много лет спустя в одном разговоре дядя Том произнес вместо «благодарность» – «благодатность» и добавил:

– Как однажды прочитала Лора.

И оба они от души посмеялись над не столь уж ошибочным произношением.

XI

Чудаки дяди Тома

Чтение вслух продолжалось и следующим летом, когда Лора снова проводила летние каникулы у кузин, и позднее, когда Кэндлфорд на несколько лет сделался ее вторым домом. Каждый день, когда двоюродных сестер удавалось уговорить пойти куда-нибудь или заняться чем-нибудь без Лоры, она стучалась в дядину мастерскую, слышала знакомый вопрос: «Кто там?», отвечала: «Фирма „Книжные черви“», получив разрешение, входила, садилась у распахнутого окна, обращенного на сад и реку, и читала, а дядя Том работал.

Часто чтение приходилось прерывать, потому что в мастерскую являлись заказчицы, иногда устраивавшиеся в особом мягком «кресле для клиенток», чтобы поболтать. В этом кресле сиживали и те, кто оказывался здесь не по делу, потому что у дяди было много друзей, которые любили заглядывать на огонек, проходя мимо, особенно в те дни, когда в газете печатали что-нибудь особенно интересное.

– Просто хотел узнать, что вы об этом думаете, – говорили они, и Лора замечала, что, какое бы мнение ни высказал дядя Том, оно всецело принималось гостем, так что перед его уходом нередко выдавалось за свое собственное.

По вечерам дядина мастерская превращалась в своего рода клуб для окрестных молодых рабочих, которые садились на перевернутые ящики, курили, беседовали, играли в шашки или домино. Дядя Том говорил, что ему нравится видеть вокруг себя юные лица, к тому же «клуб» удерживает молодежь от посещения паба. Появление рабочих служило для Лоры сигналом закрыть книжку и уйти; но, когда являлись дневные посетители, она спокойно сидела в своем углу, читая или пытаясь совладать с каверзной модной головоломкой «зубы негра». Лицо «негра» было заключено в округлый стеклянный футляр, а роль зубов исполняли маленькие металлические шарики, которые никак не получалось загнать в рот: вооружившись бесконечным терпением, еще можно было уговорить один, два или три задержаться между толстыми губами, но следующее же осторожное движение, предназначавшееся для того, чтобы поставить на место четвертый зуб, вновь выбивало изо рта все шарики. Лоре никогда не удавалось приручить больше трех шариков. Вероятно, она не проявляла должного упорства; куда интереснее было слушать взрослых.

У дяди Тома было много друзей. Среди них, разумеется, были его коллеги, городские ремесленники, заглядывавшие к нему, чтобы, как они выражались, скоротать время, обсудить новости или какие-нибудь деловые осложнения. А также бедняки, приходившие посоветоваться по какому-либо вопросу, попросить дядю подписать бумагу, принести ему что-нибудь из своего сада или просто отдохнуть и перекинуться парой слов. С Лорой мало кто разговаривал, только здоровались, но девочка долго помнила их лица и голоса, тогда как лица других людей, гораздо более близких ей, со временем потускнели в ее памяти. Но больше всего ей нравились те, кого Нелли называла «папиными чудаками». Например, мисс Конни, которая даже в августе носила толстую твидовую накидку и ботинки на толстой подошве.

– Отдайте Лоре свою накидку, сядьте и немного остыньте, – говорил ей дядя Том, когда на улице палило солнце и в мастерской было нечем дышать даже при широко распахнутых окнах.

– Нет. Нет, спасибо, Том. Не трогай, пожалуйста, накидку, Лора. Я ношу ее, чтобы держать позвоночник в тепле. Позвоночник следует неукоснительно беречь.

Мисс Констанс держала девятнадцать кошек в большом доме, где жила совсем одна, потому что не доверяла прислуге; ей казалось, что они будут вечно шпионить за ней. Иногда, пока она говорила, между полами накидки просовывалась кошачья лапка.

– Не волнуйтесь, мисс Констанс, – говорил дядя Том. – Вы непременно получите свои деньги в день квартальных платежей. Известное дело, некоторые адвокаты – мошенники, но мистер Стирфорт не из их числа. Никто не сможет помешать вам содержать кошек, ведь в своем доме вы полноправная хозяйка. И не обращайте внимания на слова миссис Хармер; хотя, уж простите меня, мисс Констанс, я полагаю, у вас их и так предостаточно. На вашем месте я бы не стал больше спасать котят; и, если вы не выносите служанок в доме, почему бы не нанять какую-нибудь приличную, респектабельную женщину, которая приходила бы раз или два в неделю немного прибраться? Такую же любительницу кошек, как вы. Нет, она их не отравит и не обворует вас. Благодарение Господу, воров в мире куда меньше, чем честных людей. И не волнуйтесь вы, мисс Констанс, иначе лишитесь всех ваших кошечек. Вы же знаете, кошку погубило любопытство.

Эта часто повторяемая шутка вызывала у мисс Констанс улыбку, благодаря которой несчастная полубезумная затворница, в которую она быстро превращалась, вновь становилась похожа на жизнерадостную, счастливую девушку, которая в те дни, когда дядя Том впервые подогнал ей по ноге грубые ботинки, танцевала ночи напролет и без устали охотилась с собаками.

Но даже мисс Констанс со всеми ее странностями было далеко до большого, тучного мужчины в темном плаще с пелериной и мягкой черной фетровой шляпе. Лоре сообщили, что этот человек – поэт, вот почему он так одевается и носит длинные волосы. Поэт навещал дядю по ярмарочным дням, явившись пешком из деревни под названием Айледон, что находилась в шести или семи милях от Кэндлфорда, отдувался, сморкался, вытирал лоб, после чего вытаскивал из нагрудного кармана какую-то бумагу и заявлял:

– Я должен прочитать вам это, Том.

И дядя Том отвечал:

– Значит, вы опять взялись за свое. О поэты!

Хотя Лора внимательно слушала, ей, к ее великому разочарованию, так и не удавалось до конца ухватить суть его стихов. В большинстве из них фигурировали орлы, но не такие, о которых она читала, парящие над горами и уносящие ягнят и младенцев; его орлы в мгновение ока превращались в Гордость или Ненависть; а если в его виршах появлялись цветы, он всегда выбирал самые противные, например, белладонну или руту. Однако эти поэтические строки, произносимые его глубоким, звучным голосом, звучали очень учено и величественно, и Лора утешалась тем, что дядя тоже не мог уловить в них особого смысла, потому что много раз слышала, как он говорит:

– Вы же знаете, я не знаток поэзии. Проза другое дело… Но в ваших стихах определенно есть напор и мощь. Это я точно знаю.

После чтения стихов они садились и беседовали о цветах, птицах и о том, что происходит в полях, потому что поэт любил деревенскую жизнь, хотя и не писал о ней. А иногда он рассказывал о своем доме и детях, хвалил жену за то, что она позволила ему одному уехать на целое лето за город, чтобы писать стихи.

– Показывает, что верит в вас как в поэта, – заметил однажды дядя Том, и поэт встал со стула и ответил:

– Верит, и ее вера оправдается, хотя, возможно, не при моей жизни. Потомки меня оценят.

– Прекрасные, прекрасные слова! – сказал дядя Том, когда гость удалился. – Впрочем, я в этом сомневаюсь. Сомневаюсь.

Менее странным, а потому не столь занимавшим Лору, хотя и более дорогим сердцу дяди Тома гостем был молодой врач с умным, энергичным лицом и глубоко посаженными серыми глазами под густыми темными бровями. Спустя годы Лора, исходя из услышанного ею, рассудила, что он пытался наладить практику, но это давалось ему с трудом. У него, несомненно, имелось немало свободного времени.

– Стыд и срам! – восклицал он, врываясь в мастерскую и поднимая фалды сюртука, чтобы они не соприкоснулись с «креслом для клиенток».

«Стыд и срам» – этими словами начиналось большинство его рассуждений. Стыд и срам, что крыши коттеджей протекают, что дети, живущие на фермах, не знают вкуса свежего молока, что люди пользуются колодцами с зараженной водой или что беднякам приходится спать по восемь человек в одной комнате.

Дядя Том тоже сожалел обо всем этом; но он так не злился; хотя Лора однажды слышала, как он сказал, что то, о чем они говорили, ужасно.

– Очень уж близко к сердцу вы все принимаете, – заявил однажды дядя Том при Лоре. – Вы сердитесь, а это ни к чему. Делайте, что можете, ведь Господь знает, что вы прилагаете все усилия. Попомните мои слова, со временем жизнь наладится. Она уже налаживается: видели бы вы Госпитальный переулок во времена моего детства!

И когда молодой человек, сняв свой цилиндр с полки, которую, перед тем как поставить его туда, предварительно застелил чистой бумагой, нахлобучил его на голову и вышел, все еще разглагольствуя про стыд и срам, дядя Том сказал, обращаясь то ли к племяннице, то ли к самому себе:

– Этот юнец либо перевернет вверх дном весь мир, либо заведет солидную практику, женится и остепенится – вот уж не знаю, что для него будет лучше.

Именно этот молодой врач прозвал Лору Мышкой.

– Привет, Мышка! – говорил он, если случайно замечал ее. Такое случалось редко, потому что доктор не обращал внимания на невзрачных маленьких девочек с книжками на коленях, если только они не были больны или голодны. Когда в мастерскую ворвалась одна из хорошеньких кузин Лоры и в воздухе повеяло, точно свежим ветерком, ее бодрой жизнерадостностью, лицо молодого человека просияло, ведь эта девочка была того типа, к которому, по его мнению, должны были принадлежать все дети, если их правильно кормить и заботиться о них.

За исключением врача, ни у кого из так называемых чудаков дяди Тома, похоже, не было ни работы, ни дел, которыми нужно было заниматься, и кроме мисс Конни никто из них не был кэндлфордцем. Некоторые летом поселялись в фермерских домах, которые брали постояльцев; другие приезжали на рыбалку и останавливались в деревенских трактирах или же владели собственным домом в одной из окрестных деревень. Лучший друг дяди Тома, некий мистер Мостин, каждое лето снимал за городом меблированный коттедж. Как они с дядей познакомились, Лора так и не выяснила, но к тому времени, как она начала регулярно гостить в Кэндлфорде, мистер Мостин уже был завсегдатаем мастерской.

Всякий безошибочно принял бы мистера Мостина – даже в его выходном наряде, поношенном норфолкском костюме и сандалиях – за одного из тех, кого тогда открыто и беззастенчиво называли «джентльменами». Дядя Том был сельский обувщик. У него были черные пальцы, он работал в фартуке, и от него всегда исходил неистребимый запах кожи и сапожного вара; но он был самым равнодушным к классовому делению человеком на земле, и мистер Мостин выглядел таким же, хотя в этом, возможно, сказывалось его воспитание. Пока дядя Том шил, они часами беседовали о книгах, исторических личностях, новых открытиях в науке и исследованиях, обильно перемежая эти темы местными сплетнями и смехом, особенно когда Том рассказывал какую-нибудь историю на тамошнем диалекте. Или сидели в тишине, если кому-то из них хотелось помолчать. Мистер Мостин доставал из кармана книгу и читал; или посреди разговора Том вдруг говорил:

– Больше ни слова, пока я не закончу этот шов. Похоже, передок вышел коротковат.

В общем, Том и мистер Мостин были большими друзьями.

Но однажды летом, по приезде, Лора обнаружила, что их отношения изменились. Мистер Мостин по-прежнему раз или два в неделю наведывался в мастерскую, друзья по-прежнему беседовали, и даже больше, чем раньше, – но на новую тему. Мистер Мостин подумывал о том, чтобы сменить веру, «перейти в римскую», как выражался дядя Том, который, что удивительно для человека, верившего в абсолютную свободу мысли, не одобрял этого шага.

Было странно видеть, насколько серьезно он к этому относится; ведь, хотя дядя Том посещал церковь каждое воскресенье, раньше он как будто не слишком интересовался религией. А мистер Мостин, вероятно, и того меньше. Лора часто слышала, как он говорил, что по воскресеньям предпочитает хорошенько прогуляться, вместо того чтобы идти в церковь. Теперь же его что-то расшевелило; он уже несколько месяцев штудировал католическое вероучение и был близок к принятию католичества.

Дядя Том, должно быть, тоже когда-то изучал вероучение, потому что явно знал авторов, которых цитировал его друг.

– Это Ньюмен, – заметил он однажды. – Сдается мне, его светлость слишком много протестует.

А в другой раз сказал:

– Он может писать как ангел, признаю, но это все приманки.

Мистер Мостин заскрипел зубами.

– Том, Том, твое второе имя Дидима![23]

– Послушай-ка, – ответил Том. – Пора нам с этим разобраться. Если ты хочешь, чтобы все было просчитано за тебя, чтобы тебе говорили, что́ надо думать и делать, отдать свою совесть на сохранение какому-нибудь священнику, тогда переходи в римскую веру. Так будет лучше всего. Не отрицаю, ты обретешь покой, ведь на твою долю выпало много бед, столь же многочисленных и тяжких, как у большинства людей; но если, как существо разумное, ты предпочитаешь самостоятельно нести ответственность за собственную душу, ты выбрал не ту дорогу – воистину, не ту!

Мистер Мостин сказал что-то про душевное спокойствие, но Том возразил:

– Спокойствие в обмен на свободу!

И больше Лора ничего не услышала – или не поняла.

– Вот и еще одного хорошего человека приворожила дряхлая колдунья, – проговорил дядя, когда дверь за его другом закрылась; и Лора, которой тогда почти сравнялось четырнадцать, спросила:

– Вы считаете, что быть католиком неправильно, дядя?

Прошло некоторое время, прежде чем он ответил. Девочка решила, что дядя забыл о ее присутствии и говорит сам с собой. Но, протерев очки и снова взявшись за работу, Том ответил:

– Неправильно? Вовсе нет, если ты родился католиком или подходишь для этого. Когда-то я знавал нескольких добрых католиков; им эта религия приходилась впору, как перчатка по руке. Для них она годилась, но не для него. Мостин больше года размышлял о католичестве, изучал книги, но если ты вынужден целый год мыкаться и убеждать себя в чем-то, значит, это противоречит твоей натуре. Будь он создан для католичества, он бы просто погрузился в него много месяцев назад, как в пуховую перину, и ему не пришлось бы метаться, изводиться и портить себе глаза над книжками. Но, несмотря на все это, напрасно я пытался на него повлиять; повлиять, чтобы он не поддавался влиянию. Никогда не пытайся ни на кого влиять, Лора. Это неправильно. Жизнь других людей – это их жизнь, и они должны проживать ее сами; часто нам кажется, будто они делают что-то не так, тогда как они поступают верно – верно по их разумению, хоть и вопреки нашему. Поди возьми книгу и узнай, как Люси Сноу поладит с этим французом[24], а я займусь делом, как подобает всякому хорошему обувщику, и больше не буду высказывать свое мнение – до следующего раза.

Однажды в мастерскую заглянул коммивояжер, чтобы немного подлатать ботинки. Лоре он был незнаком, но не дяде, потому что тот почти сразу осведомился:

– Как ваша жена?

– Стала еще ленивее и строптивее, – последовал неожиданный ответ.

Дядя Том посерьезнел, но ничего не ответил. Посетитель, однако, не нуждался в дальнейшем ободрении; вскоре он разразился длинной историей о том, как утром принес жене завтрак в постель – столько-то ломтиков сыра, столько-то яиц и тостов с джемом. Завтрак, принесенный в постель человеку, который не болен, был для Лоры в новинку; но дядя Том, по-видимому, считал его обычным знаком внимания, который может оказать жене любой хороший муж, потому что лишь заметил:

– Это весьма любезно с вашей стороны.

– И что я получил в ответ на свою любезность? – почти вскричал посетитель. – Отнюдь не «спасибо», как вы могли бы подумать! Лишь угрюмый взгляд и приказ сегодня вечером хотя бы раз в жизни явиться домой вовремя. Вовремя! Я, которого, как ей пора бы уже знать, клиент может не отпускать целыми часами! Из всех злобных, противных мегер эта…

Дядя Том явно огорчился.

– Тише! Тише, мой друг, – перебил он коммивояжера. – Не говорите того, о чем потом пожалеете. Давно вы женаты? Два года, а ребенка до сих пор нет? Что ж, погодите, пусть пройдет десять лет, прежде чем вы начнете так говорить, и если до того времени вы сами будете поступать как до́лжно, десять к одному, что вам не будет нужды в подобных разговорах. Некоторые женщины просто не способны понять, что такое работа, пока не увидят все своими глазами. Почему бы вам разок-другой не взять ее с собой в поездку в этой вашей шикарной коляске, запряженной рысаком? Вижу, на сей раз в этом отношении фирма вам угодила. Великолепное животное, сколько я могу судить! Если последуете моему совету, она сама все увидит, а прогулка пойдет ей на пользу. Молодой женщине скучно торчать весь день взаперти, и когда вечером мужний ужин сохнет в печи, это действует ей на нервы, так что радушный прием – это, пожалуй, не то, чего вправе желать муж, явившийся после трудного дня без новых заказов в своем блокноте. Когда в вас поднимется раздражение, поразмыслите об этом, поразмыслите, мой мальчик; не открывайте рот, чтобы наброситься на окружающих. После этого они не станут лучше к вам относиться. Правда в том, что у большинства женатых пар бывают небольшие трения, особенно в первые годы брака; но им удается притворяться, что все хорошо, что супружеский сад цветет и благоухает, и в девяноста девяти случаях из ста прежде чем они осознают, что происходит, все становится хорошо, настолько хорошо, насколько вообще можно ожидать в этом несовершенном мире.

Во время этой длинной речи у молодого человека несколько раз вырывались восклицания вроде «Все это очень хорошо» и «Еще как», но он был избавлен от необходимости как-либо комментировать прослушанное наставление, почти лекцию, поскольку с улицы донеслись звуки какой-то возни и крики «Тпру-у!» и «Сто-ой!», заставившие его быстро натянуть ботинок, которым занимался Том, и выскочить наружу. Однако через несколько минут, весь красный и разгоряченный, он подошел к распахнутому окну и объявил:

– Моя кобыла воображает себя скакуном. Еще мгновение, и она бы убежала! У меня идея: на следующей неделе я возьму с собой жену; пока буду у клиента, она сможет держать поводья и читать книжку, да и прогулка пойдет ей на пользу. До скорого, мистер Уитбред. Я должен идти, иначе лошадь разнесет коляску вдребезги.

Лора так и не узнала, разнесла ли кобыла коляску вдребезги, опрокинулся ли экипаж супружеского счастья молодой пары или устоял; но она до сих пор воочию видит раскрасневшееся, искаженное негодованием лицо молодого мужа под белым канотье с черными завязками, продернутыми в петлицу согласно последней моде, и бледного, седого, серьезного дядю Тома, который смотрит на него сквозь очки и говорит:

– Поразмыслите об этом, поразмыслите, мой мальчик.

XII

Кэндлфорд-Грин

Во время одного из посещений Кэндлфорда Лора нашла себе друга, влияние которого определило весь внешний ход ее жизни.

Старинная приятельница ее матери по имени Доркас Лэйн управляла почтовым отделением в Кэндлфорд-Грине и однажды, узнав, что Лора сейчас совсем близко, пригласила девочку и ее кузин на чай. Согласилась пойти только Молли; остальные заявили, будто для прогулок слишком жарко, мисс Лэйн старомодна, а в Кэндлфорд-Грине не с кем перемолвиться словечком и не на что посмотреть. Поэтому Лора, Эдмунд и Молли отправились туда втроем.

Кэндлфорд-Грин в то время был отдельным селом. Через несколько лет он слился с Кэндлфордом. К нему уже тянулись ряды загородных вилл; но пока ни луг[25] с раскидистым дубом, окруженным белыми скамьями, ни крытый колодец с ведром на цепи, ни церковный шпиль, возвышавшийся над деревьями, ни скопления старинных коттеджей не были затронуты переменами.

Мисс Лэйн жила в длинном, низком, белом доме, в одном конце которого размещалась почта, а в другом кузница. На лужке перед дверью стояла круглая железная платформа с отверстием посередине, с помощью которой на колеса фургонов и телег надевали шины, поскольку хозяйка была не только кузнецом и почтмейстером, но и колесным мастером. Сама мисс Лэйн в кузнице не работала; она щеголяла в шелковых платьях, более ярких, чем обычно носили женщины ее возраста, и у нее были маленькие белые ручки, которые она редко пачкала. Мисс Лэйн была мозгом предприятия.

Поездка к кузине Доркас, как детям велели называть мисс Лэйн, была для Лоры и Эдмунда волнующим событием, ведь они надеялись, что им покажут ее знаменитый телеграфный прибор. О нем говорили дома, когда родители узнали, что его установили на почте, и мама, которой доводилось видеть подобное устройство, описала его: оно походило на циферблат, но с буквами вместо цифр, «а когда поворачиваешь рукоятку, стрелка вращается, и можно составлять по буквам слова, которые передаются на стрелку циферблата в том почтовом отделении, куда адресовано сообщение, а там его просто запишут, вложат в конверт и вручат получателю».

– И тогда получатель узнает, что у него кто-то умер, – вставил Эдмунд.

– После того, как заплатит три шиллинга шесть пенсов, – добавил отец – с некоторой горечью, потому что в Ларк-Райзе поднималось возмущение против необходимости платить за доставку телеграммы столь гигантскую сумму. На конверте писали: «За наем человека и лошади 3 ш. 6 п.», и нужно было сразу найти и заплатить данную сумму, чтобы человек на лошади отдал телеграмму. Однако примерно в то же время трактирщик, которому надоело всякий раз, когда приходила весть о «скоропостижно скончавшемся» или «мирно отошедшем сегодня утром» дедушке, брате или кузене кого-нибудь из селян, одалживать по три шиллинга шесть пенсов без особой надежды когда-либо получить их обратно, совместно с несколькими соседями, в том числе отцом Лоры и Эдмунда, составил официальный и тщательно продуманный протест, адресованный главному почтмейстеру, в результате чего приехали люди с длинными мерными цепями, чтобы точно измерить расстояние от Ларк-Райза до почтового отделения в ближайшем городке. Выяснилось, что оно на несколько футов меньше, а не больше трех миль, свыше которых доставка телеграмм должна была оплачиваться! Эту довольно любопытную маленькую историю Лора поведала кузине Доркас.

– Подумать только, скольким беднягам пришлось заплатить такие деньги! Это же плата за целых полтора дня тяжелого труда, – таков был комментарий мисс Лэйн, и в тоне ее было нечто, заставившее девочку почувствовать, что, хотя ее кузины и называли мисс Лэйн чудачкой, подобная чудаковатость ей, Лоре, по душе.

Наружность мисс Лэйн Лоре тоже понравилась. Это была маленькая женщина лет пятидесяти, чем-то напоминавшая птицу, в шелковом сине-зеленом, как оперение зимородка, платье, с блестящими черными глазами, чуть длинноватым носом и черными косами, уложенными короной на макушке.

Знаменитый телеграфный прибор стоял в гостиной на маленьком столике у окна. При доме имелась небольшая типовая контора, где велась обычная почтовая деятельность, но телеграф был устройством слишком секретным и священным, чтобы выставлять его там напоказ. Когда прибор не использовался, наборный диск с латунными кругляшами напротив каждой буквы алфавита хранился под бархатным, собственного изобретения мисс Лэйн чехлом, напоминавшим чехол на чайник. Она сняла его, чтобы продемонстрировать детям аппарат, и даже позволила Лоре составить свое имя, нажимая латунные кругляши (но, разумеется, не поворачивая рукоятку, иначе, по словам кузины Доркас, на почтамте долго гадали бы, что происходит в Кэндлфорд-Грине).

Эдмунд предпочел телеграфной станции кузницу, а Молли – сад, где служанка Зилла собирала лопающиеся от спелости сливы. Лоре все это тоже понравилось, но больше всего ее очаровала сама кузина Доркас. Она была так сообразительна и умна, что, кажется, проникала в мысли собеседника прежде, чем он произносил хоть слово. Она показала Лоре весь свой дом, от чердака до подвала, и что это был за дом! Когда-то в нем жили родители мисс Лэйн и ее бабушка с дедушкой, и она находила удовольствие в том, чтобы сохранять все старое фамильное имущество в том виде, в каком она его унаследовала. Другие люди могли бы выбросить солидную старинную мебель и заменить ее гарнитуром с плюшевой обивкой, разными безделушками, расписными табуреточками и японскими веерами; но у Доркас хватило и вкуса, чтобы предпочесть им старый добрый дуб, красное дерево и латунь, и силы духа, чтобы отважиться прослыть старомодной. Так что напольные часы на кухне по-прежнему отбивали время, как и в день битвы при Ватерлоо. Огромный, тяжелый дубовый стол, во главе которого мисс Лэйн нареза́ла мясо для работников и служанки, сидевших на высоких и низких стульях, в зависимости от ранга, был еще старше. По легенде, его сделал прямо в кухне тогдашний деревенский плотник: стол был слишком велик, чтобы его можно было вытащить оттуда, не разобрав на части. В спальнях до сих пор стояли старые кровати с балдахинами, один из которых, в бело-голубую клетку, был соткан из пряжи, спряденной бабушкой мисс Лэйн на прялке, недавно извлеченной с чердака, починенной и водворенной в гостиной рядом с телеграфным прибором. На буфетных полках были выставлены оловянные тарелки и блюда, а между ними помещалось несколько фарфоровых изделий с синей росписью, чтобы, по выражению Доркас, «оживить вид»; на одном выступе углового камина, рядом с которым сидела Лора, разглядывая квадрат голубого неба, видневшийся между черными замшелыми стенами, лежали кремень и трутница, с помощью которых зажигали огонь до того, как в обиход вошли спички, а на другом стоял глубокий латунный сосуд с длинным выступом, который погружали в тлеющие угли, чтобы подогревать пиво. На каминной полке красовались латунные подсвечники, а по бокам от них на стене висели две латунные грелки. Ими больше не пользовались, как и песочницей, употреблявшейся когда-то для просушки чернил вместо промокательной бумаги, и набором деревянных корыт для рубки капусты, и большим сусловарочным котлом в судомойне, но все эти вещи бережно хранились на своих исконных местах, а вместе с ними те старинные обычаи, которые можно было привести в соответствие с современными требованиями.

Напольные часы всю свою жизнь отставали ровно на полчаса, по ним домочадцы вставали в шесть, завтракали в семь часов и обедали в полдень; при этом почту и телеграммы разносили по новым часам, которые висели в конторе и показывали точное время по Гринвичу, передававшееся по телеграфу ежеутренне в десять часов.

Мисс Лэйн держала в голове оба отсчета времени. Хотя она любила старину и старалась сохранять ее дух и реликвии, в других отношениях она опережала свой век. Доркас много читала – не поэзию и не художественную литературу (у нее был не тот склад ума), но выписывала «Таймс» и была в курсе происходящего в мире, особенно по части изобретений и научных открытий. Вероятно, она являлась единственным человеком в Кэндлфорд-Грине и его окрестностях, кому было знакомо имя Дарвина. Также кузина Доркас интересовалась международными отношениями и тем, что ныне называют крупным бизнесом. Она владела акциями железных дорог и местной компании, обслуживающей канал, что было необычно для женщины ее положения, и впоследствии, когда Лора читала ей вслух газету, следила в новостях за так называемым делом «Компании по производству подстилки из исландского мха».

Живи мисс Лэйн позднее, она, должно быть, оставила бы свой след в мире, ибо обладала умением быстро и безошибочно разобраться в ситуации, воображением, способствовавшим предвидению, и силой, помогавшей довести дело до конца, что подразумевало несомненный успех. Но в те дни у женщин, особенно родившихся в маленьких деревнях, было мало перспектив, и Доркас пришлось довольствоваться руководством собственным небольшим заведением. Когда умер ее отец, оставив свое дело ей, своему единственному ребенку, поведение мисс Лэйн сочли странным и довольно неприличным, ведь вместо того, чтобы продать предприятие, удалиться на покой и жить, как подобает леди, в Лимингтон-Спа или Уэстон-сьюпер-Мэр, она, вопреки ожиданиям близких, просто заменила отцовское имя на бланках своим и продолжила управлять предприятием.

– А почему нет? – спрашивала Доркас. – Я годами вела бухгалтерские книги и писала письма, а Мэтью – отличный кузнец. Отец перед смертью целых десять месяцев не заглядывал в кузницу.

Ее соседи могли бы привести много причин, «почему нет», главная из которых заключалась в том, что раньше в этих краях женщин-кузнецов никогда не было. Суконная, бакалейная лавки и даже пивная могли достаться по наследству женщине, но кузница была мужским уделом, и люди считали мисс Лэйн, называющую себя кузнецом, неженственной. Мисс Лэйн не волновало, что ее считают неженственной. Ее вообще не волновало, что думают о ней соседи, и уже одно это отличало ее от большинства женщин той поры.

Начать с того, что она согласилась временно разместить у себя почтовое отделение, потому что Кэндлфорд-Грин и его окрестности испытывали крайнюю нужду в данном заведении, а других желающих взять на себя ответственность не нашлось. Однако вскоре это занятие стало доставлять мисс Лэйн удовольствие. Ее деловому уму импонировали работа в соответствии со строгим графиком, идея принадлежности к большой общенациональной организации и обладание некоторой долей государственной власти. К тому же ей нравилось быть в курсе частных дел своих соседей (этого отрицать нельзя) и общаться с разными людьми, порой незнакомыми и интересными. Руководя отделением, она могла наслаждаться ролью хозяйки, но при этом не несла хлопот и расходов, связанных с приемом гостей.

Свое почтовое отделение с его сверкающей конторкой, медными весами, марками, почтовыми ордерами и разнообразными официальными бланками, аккуратно разложенными по ячейкам, кузина Доркас устроила в помещении, которое некогда являлось широким коридором, тянувшимся через весь дом от парадного входа до сада. Дверь, которая вела отсюда в главное помещение кухни, где готовили еду, служила границей между новым и старым мирами. В последующие времена Лоре, уже немного знавшей историю, доставляло бесконечное удовольствие всякий раз отмечать мгновенный переход из одного мира в другой.

В этом ремесле до сих пор сохранился обычай, согласно которому неженатые работники жили в семьях хозяев; и вот, когда наступало время обеда и домочадцы уже сидели за столом, с мощеного двора доносились звуки накачиваемой воды и громкий плеск, сопровождавшие умывание. Затем появлялись «люди», как их всегда называли, которые закатывали кожаные фартуки к поясу и на цыпочках пробирались к своим местам за столом.

Мэтью, кузнец, был кривоногий, подслеповатый коротышка с рыжеватыми бакенбардами, настолько не соответствовавший расхожему представлению о деревенском кузнеце, насколько это вообще возможно. Зато – надежный и искусный мастер и, как утверждали, в кузнечном деле почти гений. Три коваля, работавшие под его началом, мускулистые молодые парни, в четырех стенах становились ужасно стеснительными; хотя, по слухам, надев перед выходом в деревню свои воскресные костюмы, смотрелись «настоящими франтами». В столовой подмастерья только хрипло шептались; но в те дни, когда они трудились в кузнице все втроем, их голоса, перекрывавшие вой мехов и лязг наковальни, когда они обращались друг к другу с замечанием или просьбой, или тянули нараспев, будто гимн, какую-нибудь будничную фразу (например: «Би-илл, переда-ай-ка во-он тот гаечный клю-у-уч»), можно было услышать даже в доме. В отсутствие Мэтью парни становились у дверей кузницы, чтобы, по их собственному выражению, «передохнуть», и обменивались любезностями с прохожими. Одному из них недавно попало от кузины Доркас за то, что он крикнул вслед какой-то девушке «Эй, Эмма!»; однако никто из тех, кто видел его только за столом, и помыслить не мог, что он на такое способен.

Место подмастерьев, разумеется, находилось в самом конце. Во главе же длинного, массивного дубового стола восседала перед огромным блюдом мяса хозяйка с разделочным ножом в руке. Далее следовало свободное место, иногда занимаемое посетителями, но чаще пустовавшее; затем стул Мэтью, а после него еще одно, более узкое свободное место, предназначавшееся лишь для того, чтобы обозначить разницу между мастером и подмастерьями. В конце стола, напротив хозяйки, сидели рядком три молодых работника. Служанка Зилла обедала за отдельным маленьким круглым столиком у стены. Если не было важных гостей, она непринужденно участвовала в разговоре, но трое подмастерьев редко открывали рты, разве когда подносили к ним ложки. Если по какой-либо случайности в их распоряжении оказывались настолько интересные сведения, что они считали нужным ими поделиться, их реплики всегда адресовались только мисс Лэйн и предварялись почтительным «мэм».

– Мэм, вы слыхали, что сквайр Бэшфорд продал свою Черную Красавицу?

Или:

– Мэм, я слыхал, что у Уилера сгорели два стога. Они считают, их запалил бродяга, который под ними ночевал.

Но обычно единственными звуками, доносившимися с их конца стола, были скрежет ложек по тарелкам или недовольное хмыканье, когда кто-нибудь слишком резко толкал локтем соседа. Чашки и блюдца у подмастерьев были особые, очень большие и толстые, а пиво они пили из рогов, а не из стаканов или кружек. На стол подавали кой-какие лакомства, им никогда не предлагавшиеся, и они предпринимали явные усилия, чтобы не замечать их. Когда молодые люди разделывались со своей трапезой, всегда превосходной, один из них говорил:

– Простите, мэм, – и все трое на цыпочках выходили. Затем Зилла вносила поднос с чаем, и Мэтью оставался выпить чашку, после чего тоже удалялся. Во время вечернего чаепития чай пили все домочадцы, но мисс Лэйн утверждала, что это ее собственное нововведение. Во времена ее отца чай пила только семья хозяина, ведь это была их единственная приватная трапеза, работники же в три часа прерывались на так называемый па́ужин, состоявший из хлеба, сыра и пива.

В детстве Лоре казалось, что с молодыми подмастерьями плохо обращаются, и она была склонна жалеть их, но впоследствии выяснила, что они подчинялись существовавшей искони дисциплине, которая, как считалось, каким-то загадочным образом подготавливала их к тому, что в будущем и они, в свою очередь, станут мастерами. По этой системе такие-то и такие-то продукты мужчинам не годились; им следовало подавать нечто существенное: вареную говядину с клецками, толстый ломоть окорока или кусок ростбифа. Когда холодным вечером они перед сном являлись домой, им можно было предложить горячее пиво с пряностями, но не бузинное вино. Их нельзя было вовлекать в разговоры, и вам никогда не следовало обсуждать в их присутствии семейные дела, чтобы не допускать фамильярности с их стороны; короче говоря, подмастерья должны были знать свое место, ведь они были всего лишь «люди».

До описываемого, а в более развитых районах несколько более раннего времени, эти различия вполне устраивали не только хозяев, но и самих работников. Обильное питание и кровать на просторном чердаке входили в состав заработной платы, и пока подмастерьям предоставляли отличную еду и постель с мягкой периной и множеством одеял, в доме им было больше нечего ожидать или желать. Нечто большее стеснило бы их. Вся жизнь этих людей протекала вне дома.

Когда подмастерье собирался жениться, ему полагалось уходить и искать мастерскую, где работники жили отдельно. Это не представляло никакой трудности, особенно в городах, где уже распространялась система отдельного проживания и хороший работник всегда мог найти себе место. Но некоторые молодые люди по-прежнему проживали у хозяев; они говорили, что там лучше кормят, чем на частных квартирах, кровати удобнее и не приходится вставать в шесть часов утра, чтобы пешком добираться на работу.

Отец самой мисс Лэйн явился в Кэндлфорд-Грин подмастерьем, в новом кожаном фартуке и с корзиной инструментов, перекинутой через плечо. Он пришел из Нортгемптона пешком не из-за бедности – отец его был мастером в хорошей кузнице в одной из пригородных деревень, – а потому, что в то время у молодых кузнецов существовал обычай после ученичества пускаться в путешествие по стране и работать в разных кузницах, чтобы набраться опыта. Вот почему их называли «странствующими подмастерьями», объясняла мисс Лэйн.

Но ее отец с тех пор больше не странствовал, потому что у его первого хозяина была дочь Кэти, мать мисс Лэйн. Она была единственным ребенком в семье, а дело процветало, и, хотя новый подмастерье был сыном кузнеца-мастера, родители девушки воспротивились этому браку.

Согласно рассказу дочери Кэти, Доркас, первая догадка о зарождающейся привязанности мелькнула у родителей, когда мать застала свою Кэти за штопкой носков подмастерья. Она выхватила у нее носки и швырнула в огонь, а отец заявил дочери, что лучше увидит ее в гробу, чем отдаст замуж за простого подмастерья. После всего, что они для нее сделали, она должна выйти замуж хотя бы за фермера. Однако старики, по-видимому, примирились с этим браком, потому что молодая пара все-таки поженилась и жила с родителями до тех пор, пока отец не умер и они не унаследовали дом и дело. В гостиной висел портрет родителей Доркас в свадебных нарядах: жених в лиловых брюках и белых лайковых перчатках (как удалось натянуть их на загрубевшие руки кузнеца?), а прелестная маленькая невеста – в лиловом шелковом платье с белой кружевной косынкой и белом капоре, украшенном зелеными листочками.

Когда малышка Доркас немного подросла, ее отправили в школу на недельный пансион, и школа эта, по-видимому, была еще старомоднее, чем дом мисс Лэйн. По словам последней, девочки даже во время игр обращались друг к другу «мисс такая-то» и каждый день лежали на голом дощатом полу в спальне, чтобы улучшить осанку. Наказание бдительно соизмерялось с проступком. Мисс Лэйн больше всего запомнилась кара, положенная за гордыню или тщеславие, которую она впоследствии часто высмеивала: провинившаяся стояла в углу классной комнаты и повторяла: «Смирись, гордое брюхо», похлопывая упомянутую часть тела. Девочек учили писать красивым четким почерком, «подсчитывать расходы» и заниматься изящным рукоделием, что восемьдесят–девяносто лет назад считалось достаточным образованием для дочери мелкого ремесленника.

Однажды, выдвинув ящик стола, чтобы показать Лоре какое-то сокровище, кузина Доркас наткнулась на белый шелковый чулок, который взяла и внимательно осмотрела.

– Как тебе моя штопка? – спросила она; но лишь когда Лора натянула чулок на свою руку, чтобы рассмотреть его повнимательнее, она увидела, что пятка, подъем и часть носка буквально состоят из штопки. Шелковые нитки были точно подобраны под цвет первоначального материала, а работа выполнена мелкими стежками, имитировавшими чулочную вязку.

– Должно быть, у вас ушла на это целая вечность, – не могла не заметить девочка.

– Точнее, целая зима. Причем потерянная впустую, ведь я так никогда и не надела этот чулок. Мама откуда-то доставала его и давала мне штопать, когда дома бывали мужчины. В ту пору считалось неприличным заниматься в присутствии мужчин обычным шитьем, за исключением мужских сорочек, разумеется; и речи не могло идти о том, чтобы приняться за женское нижнее белье или нечто подобное; что же касается чтения, его полагали напрасной тратой времени; сидеть сложа руки тоже не дозволялось, это значило показывать плохой пример; зато вырезать в чулках дырки и потом штопать их считалось похвальным трудолюбием. Радуйся, что ты родилась позднее.

Хотя мисс Лэйн владела искусством штопки, больше она никогда не штопала свои чулки, а отдавала их Зилле, чья штопка была видна с другого конца комнаты. Вероятно, кузина Доркас полагала, что наштопалась на всю жизнь.

Кузница располагала легкой рессорной двуколкой и красивой гнедой кобылой по кличке Пегги, и три раза в неделю Мэтью и два коваля, прихватив связки подков и ящики с инструментами, объезжали охотничьи конюшни. Иногда оставшийся подмастерье тоже уезжал, и остывшая кузница стояла холодная, безмолвная и темная, если не считать длинных полос дневного света, просачивавшихся сквозь щели в ставнях. Тогда Лора прокрадывалась туда через дверь, ведущую в сад, и вдыхала резкие запахи железа, масла, золы и обрезков копыт, трогала меха и наблюдала, как разгораются тусклые угли; поднимала большой молот, чтобы почувствовать его вес, и позвякивала маленькими по наковальне. Еще один приятный звук, имевший отношение к кузнице, часто слышался по ночам, когда домочадцы уже лежали в постелях: это возчик, вернувшийся с ярмарки, сваливал на лужайку перед мастерской длинные железные прутья – заготовки для подков. Раздавалось похожее на колокольный звон «дзын… дзын… дзын…». Затем возчик что-то ласково говорил усталой лошади, и тяжелые колеса ехали дальше.

В кузницу приводили подковывать всяких лошадей: тяжелых ломовиков, стоявших тихо и терпеливо; лошадей, таскавших фургоны пекаря, бакалейщика и мясника; несчастных старых кляч, принадлежащих цыганам или рыботорговцам; время от времени – гунтера какого-нибудь заезжего гостя либо обитателя местной конюшни, потерявшего подкову, не дождавшись подковки по расписанию. По соседству держали нескольких ослов, и их тоже нужно было подковывать; но это всегда делал самый молодой коваль, потому что старшие считали ниже своего достоинства становиться мишенью для остроумия прохожих.

– Иа-иа! Иа-иа! – кричали те. – А ну, скажите мне, кто главнее, человек или животное, будь я проклят, если вижу между ними разницу!

Большинство лошадей были очень терпеливы, но некоторые, когда к ним приближался коваль, вырывались, брыкались и вставали на дыбы. Этих Мэтью подковывал сам, и под его умелой рукой они тут же успокаивались. Ему и нужно было всего лишь провести рукой по гриве и прошептать животному несколько слов на ухо. Вероятно, лошадей успокаивали поглаживание и голос; но все считали, что кузнец нашептывает какие-то заклинания, которые имели над ними власть, а он охотно поддерживал эти представления и, когда его спрашивали, заявлял:

– Я просто говорю с ними на их языке.

Кузнецы знали всех местных лошадей наперечет и обращались к ним по кличкам. Даже раз в полгода выписывали счета: «Такому-то, эсквайру. За подковку всех (или передних, или задних, в зависимости от обстоятельств) копыт Фиалки (или Куколки, Белоножки, Серой Леди)». На стенах кузницы висели связки практически готовых к использованию подков, изготовленных в свободное время, но обычно требовалось немного подогнать их на наковальне, пока лошадь ожидала подковки.

– Не существует двух абсолютно одинаковых лошадиных копыт, – рассказывал Лоре Мэтью. – У каждой свои недочеты и особенности, как и у нас с тобой.

А на прощанье человек частенько говорил животному:

– Ну вот, старушка, так-то лучше. В этих сапожках ты сможешь пробежать десять миль без остановки.

Еще в счетах фигурировали изготовленные дверные петли, решетки для водостоков, ворота и перила, а также инструменты и предметы домашнего обихода. Однажды был послан счет за «пару парковых ворот по вашему проекту, 20 фунтов стерлингов», но Мэтью сказал, что должно было быть пятьдесят, потому что он трудился над воротами несколько месяцев, оставаясь в кузнице после того, как закрывали входную дверь, и вставая за час или два до обычного начала работы. Но Мэтью занимался любимым делом, и после того, как ворота навесили, был вознагражден: он, который столь редко выходил на улицу для собственного удовольствия, в воскресенье приоделся и отправился на прогулку, чтобы полюбоваться и восхититься своим творением.

Так текли один за другим дни, и кузнецы, уверенные в собственной значимости для существующего порядка вещей, похвалялись:

– Что бы ни случилось, хороший кузнец никогда не останется без работы, ведь, несмотря на всю эту новую чугунную дрянь, лошади всегда будут нуждаться в подковке, а в литейном цехе этим не занимаются!

Однако кузнецам, как и железу, нашлось другое применение. Двадцать лет спустя младшие представители этого поколения кузнецов уже выводили над дверями своих мастерских надпись: «Новинка: ремонт двигателей» и отважно разбирали механизмы на части, понятия не имея, как собрать их обратно. Они допускали множество ошибок, которые, поскольку владельцы знали о внутреннем устройстве «этой дурацкой штуковины» ничуть не больше, оставались незамеченными, а вскоре поднабрались опыта, уже позволявшего им строить из себя искушенных знатоков. После этого над дверью появлялась новая вывеска: «Специалист по двигателям», и многие из бывших кузнецов в поразительно короткие сроки действительно стали специалистами, поскольку обращались с новыми механизмами со свойственными мастерам бесконечным терпением и изобретательностью, а также умением приспосабливаться.

XIII

Нарастающая боль

Однако кэндлфордские каникулы занимали лишь малую часть Лориного года. Примерно через месяц из Ларк-Райза приходило письмо, в котором говорилось, что в следующий понедельник начнутся занятия в школе и дочке пора возвращаться. В отсутствие Лоры в деревне, кажется, никогда ничего не происходило, разве что появлялись на свет один-два младенца или на чью-нибудь яблоню прививался бродячий пчелиный рой. Соседи по-прежнему обсуждали одни и те же темы. Урожай был неплохой, «но средний», по погоде. Кто-то собрал почти на полбушеля пшеницы больше, чем другие, что озадачивало остальных жителей деревни, заявлявших, что они трудились так же усердно и провели в поле даже больше времени.

– Там без подворовывания из стогов не обошлось, ручаюсь.

После засушливого лета вода в колодцах опасно понижалась, но совсем не уходила.

– Пошли нам, Господи, хороший дождик. Мы уповаем, что скоро он прольется.

– Ну и уповайте! Ха-ха! Дождь прольется независимо от ваших упований. Вот увидите: не успеете опомниться, как зарядят ливни, и будете вы таскаться к колодцу по колено в грязи.

Каждый год Лора находила Ларк-Райз ничуть не изменившимся; однако природа вокруг менялась, ведь, когда она уезжала, было еще лето, а когда возвращалась, уже начиналась осень. Вдоль живых изгородей созревали шиповник, боярышник и дикие яблоки, а желтоватые шершавые цветы ломоноса становились серебристо-шелковистыми. Урожай был полностью убран, и голая стерня уже начинала зеленеть. Скоро в поля погонят пастись овец, а потом придут плугари, и земля снова станет коричневой.

Сливы на дереве перед фасадом Лориного коттеджа оказывались уже спелыми, и все осы в округе слетались на теплый фруктовый аромат кипящего варенья. На полках кладовой стояли в ряд другие варенья, соленья и желе. На крюках висели большие желтые кабачки, связки лука и пучки сушеного тимьяна и шалфея. Куча хвороста постоянно росла, и лампу снова начинали зажигать вскоре после вечернего чая.

Первые несколько дней после Лориного возвращения дом казался ей маленьким, а деревня убогой, и девочка любила строить из себя вернувшуюся путешественницу, повествуя о местах, которые она повидала, и людях, с которыми познакомилась на каникулах. Но вскоре это проходило, и Лора опять становилась прежней. Посещения Кэндлфорда были весьма приятны, а комфортабельный дом кузин и их образ жизни обладали очарованием новизны; но простота и опрятность ларк-райзского коттеджа с его скудными украшениями, не заслоняющими родных стен, тоже были ей милы. Лора чувствовала, что ее место здесь.

Однако с каждым годом свободы у Лоры становилось все меньше, ведь когда наступил последний год ее учебы, у мамы было уже пятеро детей. Одна младшая сестренка делила с ней кровать, другая спала в той же комнате; Лора должна была тихонько ложиться в темноте, чтобы не разбудить малышей. Днем, после школы, ей приходилось нянчиться с последним из детей дома и вывозить его на прогулки. Само по себе это не составляло труда, ибо Лора обожала маленького братца, а ее младшие сестрички, шедшие по обе стороны коляски, были очаровательны: одна с карими глазами и копной золотистых кудрей, другая – серьезная пухленькая малышка с каштановой челочкой надо лбом. Но Лора уже не имела возможности много читать дома или бродить, где ей вздумается, на улице, поскольку с коляской приходилось держаться дорог и пунктуально возвращаться домой ко времени кормления. Мамины сказки на ночь, хотя их рассказывали уже не Лоре с Эдмундом, а младшим детям, по-прежнему доставляли ей радость, так как она любила слушать и наблюдать, какое воздействие каждая история оказывает на ее сестричек. Также ей нравилось поправлять маму, когда та что-нибудь забывала и путалась, рассказывая давно знакомые истории из жизни, что не добавляло Лоре популярности, которой она и без того была обделена. Она достигла отрочества, которое в деревне называли «противным возрастом»: «еще не женщина, уже не ребенок, запереть бы ее в сундук годика на два».

Примерно в это же время у Лоры появилась первая школьная подружка; она страшно надоела матери постоянными «Эмили-Роуз сделала то», «Эмили-Роуз сделала это» и «так сказала Эмили-Роуз», и та в конце концов заявила, что уже слышать не может об Эмили-Роуз, так что пусть дочка для разнообразия поговорит о ком-нибудь другом.

Эмили-Роуз была единственным ребенком немолодых родителей, живших на другом конце прихода, в коттедже, напоминавшем картинку с рождественской открытки: оконные стекла в ромбик, остроконечная соломенная крыша, пышные старомодные цветы у порога. И даже извилистая тропинка, ведущая через луг к простой деревянной калитке. Лора часто мечтала жить в таком вот доме, подальше от назойливых соседей, а иногда почти жалела, что она не единственный ребенок в семье, как Эмили-Роуз.

Эмили-Роуз была сильная, крепкая невысокая девочка с нежным румянцем на щеках, большими голубыми глазами и льняной косой. У некоторых школьниц косички были тоненькие, как крысиные хвостики, у других – торчали на затылке колом, а у Эмили-Роуз коса была тяжелая, толстая, как канат, доходила до пояса и заканчивалась аккуратным бантиком и кисточкой локонов. Лора считала очаровательной ее манеру перекидывать косу через плечо и водить по щеке этим мягким кончиком.

Родители Эмили-Роуз были чуть позажиточнее обитателей Ларк-Райза; вместо обычной полудюжины детей, а то и больше, им приходилось содержать всего лишь одного ребенка, к тому же отец девочки, пастух, получал несколько более высокое жалованье, а мать хорошо шила. Словом, у Эмили-Роуз вдобавок к ее льняной косе имелась красивая одежда, приятный, уютный дом и безраздельная привязанность обоих родителей. Но, хотя Лорина подруга обладала самоуверенностью человека, которому редко противоречат, избалованной она не была. Ничто не могло испортить ее спокойный, уравновешенный, открытый нрав. Она была одной из тех натур, которые всегда добродушны, уживчивы, беззлобны и основательны во всем, что делают, возможно, немного упрямы, но, поскольку обычно упрямятся по уважительной причине, это тоже можно считать достоинством.

Спаленку Эмили-Роуз с белыми обоями в крошечных розовых бутонах, маленькой белой кроваткой и белыми занавесками с оборками, подхваченными розовыми бантами, Лора полагала достойной принцессы. У ее подруги не имелось братьев и сестер, которых надо было нянчить, и, по-видимому, на нее не возлагали никаких домашних обязанностей. Она могла бы читать весь день напролет и ночью в постели, если бы захотела, потому что ее комната находилась далеко от родительской спальни. Но Эмили-Роуз читать не любила; она обожала рукодельничать, в чем весьма преуспела, а также бродить по воде в ручьях и лазать по деревьям. Ее путь из школы домой пролегал по кромке леса, и она хвасталась, что в свое время забиралась на каждое из деревьев, росших рядом с тропинкой, – исключительно для собственного удовольствия, без зрителей, вовсе не потому, что ее на это подбили.

Дома Эмили-Роуз холили и лелеяли. Спрашивали, чего ей хочется, вместо того чтобы класть в тарелку то, что стояло на столе, а если заказанное дочерью блюдо не подавали, мать извинялась. Но в Колд-Харборе и без того было много вкусного. Однажды, когда Лора на каникулах заглянула к Эмили-Роуз, ее угостили бисквитными «пальчиками» и вином из примулы, которое Эмили-Роуз сама налила в настоящие бокалы. В другой раз был пирог с начинкой из ягнячьих хвостов. Хвосты отрезали у живых, еще совсем маленьких ягнят, поскольку, объяснили Лоре, если у овец останутся длинные хвосты, в сырую погоду они будут тяжелеть от дождя и грязи и причинять животным боль или раздражать их. Поэтому пастух отреза́л их и уносил домой, чтобы приготовить из них начинку для пирога, или раздавал связки хвостов знакомым в качестве дорогого подарка. Лоре вовсе не хотелось есть хвосты живых ягнят, однако пришлось, ведь ее учили, что невежливо оставлять что-нибудь на тарелке, кроме костей и фруктовых косточек.

В последний школьный год Эмили-Роуз и Лора вдвоем составляли первый класс и имели некоторые преимущества перед другими учениками, увы, не в смысле образования. Им разрешалось пользоваться «ключом» – сборником ответов на примеры, они проверяли друг у друга правописание и задания, которые надо было выучить наизусть, отчасти потому, что у преподавательницы, которая вела все остальные занятия в школе, совсем не оставалось времени на них, но и в знак ее доверия.

– Я знаю, что могу доверять старшим девочкам, – говорила учительница, ведь их было всего двое, а мальчиков в первом классе вообще не было. Большинство детей, учившихся с Лорой в младших классах, к той поре уже покинули школу и начали работать, а те, кто не сумел сдать экзамены, снова пошли в четвертый класс, чтобы попытаться еще раз.

Летом двум «старшим девочкам» разрешалось делать уроки под сиреневым кустом в саду учительницы, а зимой – уютно устраиваться у камина в гостиной ее коттеджа, при условии, что они будут поддерживать огонь и варить к обеду картофель. Этими привилегиями Лора была обязана Эмили-Роуз. Та являлась лучшей ученицей школы и успевала по всем предметам, особенно по рукоделию. Девочка настолько ловко управлялась с иглой, что ей доверяли шить одежду для самой учительницы, возможно, потому-то их и пускали в гостиную, ибо Лоре запомнилось, как Эмили-Роуз, забравшаяся с ногами на пуфик и обложившаяся ярдами белого нансука, кладет тысячи крошечных стежков на ночной сорочке, которую украшала узорными швами, а сама Лора стоит на коленях перед огнем и поджаривает для хозяйки дома копченую сельдь к вечернему чаю.

Вышеописанная картина запечатлелась в ее памяти оттого, что это происходило назавтра после Дня святого Валентина, и Эмили-Роуз рассказывала подруге о валентинке, которая ждала ее по возвращении домой накануне вечером. Она захватила ее с собой, чтобы показать Лоре эту открытку, вложенную между двумя листами картона, завернутую в несколько слоев почтовой бумаги, разукрашенную серебряными кружевами и шитыми шелком цветами, с надписью:

Розы красны,

А фиалки лиловы,

Гвоздики милы,

Так же, как ты.

И когда Лора спросила, знает ли Эмили-Роуз, кто это прислал, та притворилась, будто потеряла иголку, и наклонилась к полу, ища ее, а когда подруга стала настаивать, ответила, что селедка никогда не приготовится, если Лора будет подносить ее к окну, а не к огню.

Задания, которые давала добрая, но перегруженная работой учительница, – заучивание длинных столбцов словарных слов, названий городов, стран, имена королей и королев, или решение примеров по правилам, в которых Лора так никогда и не разобралась, – казались девочке напрасной тратой времени. Те немногие крупицы знаний, которые ей удалось усвоить, были почерпнуты из школьных учебников, в которых она столько раз перечитывала разделы истории и географии, что некоторые абзацы помнила наизусть всю оставшуюся жизнь. Еще были рассказы о путешествиях и сборники стихов, а когда они иссякали, Лора обращалась к личным книгам учительницы.

Уроки вскоре заканчивались; девочки, как попугаи, пересказывали друг другу заученные длинные списки; Эмили-Роуз делала за Лору примеры, а Лора писала за Эмили-Роуз сочинение, которое та переписывала своей рукой, и оставшийся часок-другой проходил в приятном обществе «Сострадательных детей» Марии Чарльзуорт, «Квичи» и «Огромного, огромного мира» Сьюзен Уорнер; или же Лора вязала, потому что любила вязание, Эмили-Роуз шила, и им было очень уютно вдвоем: в камине разгорался огонь, на плите пел чайник, а из-за стены, отделявшей гостиную от класса, доносились слабые, приглушенные звуки.

В последние несколько месяцев учебы подругам было что обсудить, потому что Эмили-Роуз влюбилась, а Лора стала ее наперсницей. На сей раз это была вовсе не детская фантазия, девочка действительно питала серьезное чувство, и это оказался один из тех редких случаев, когда первая любовь привела к браку и продолжалась всю жизнь.

Норман был сыном ближайших соседей семьи Эмили-Роуз, живших примерно в миле от их коттеджа. По вечерам, когда Лорина подружка оставалась после уроков на репетицию хора, Норман встречал ее, и они шли через лес, держась за руки, словно взрослые влюбленные.

– Но ты должен целовать меня, только когда мы прощаемся, Норман, – говорила возлюбленному разумная маленькая Эмили-Роуз, – ведь мы еще маленькие и не можем обручиться по-настоящему.

Она не рассказала Лоре, что ответил на это Норман и всегда ли он соблюдал это ее правило насчет поцелуев; но когда Лора спрашивала, о чем они беседуют, Эмили-Роуз широко распахивала голубые глаза и говорила: «Только о нас!», словно других возможных тем не существовало.

Эмили-Роуз и Норман решили, что, когда вырастут, поженятся и ничто на свете не сможет поколебать этого решения; впрочем, никакого сопротивления они и не встретили. Когда год или два спустя родители узнали о связавшем их детей чувстве, то сразу же стали приглашать молодых людей друг к другу в гости, точно признанных жениха и невесту, и когда Эмили-Роуз пошла ученицей к портнихе в соседнюю деревню, у нее на пальце уже красовалось маленькое золотое колечко со сложенными в молитве руками, а Норман темными вечерами не таясь провожал ее домой.

Когда Лора видела подругу в последний раз, та за прошедшие десять лет почти совсем не изменилась. Возможно, немного располнела и льняную косу теперь укладывала вокруг головы, но ее голубые, как цветы вероники, глаза остались такими же невинно-искренними, а свежее лицо, как и раньше, было кровь с молоком. В коляске сидели двое прелестных малышей – «вылитая мамочка», уверяла Лору другая знакомая; рядом стоял добрый, надежный супруг, который, по словам той же знакомой, сдувал с жены пылинки. Перед Лорой была прежняя Эмили-Роуз – добродушная, открытая и слегка деспотичная; убежденная, что мир – прекрасное место для благонравных людей.

Рядом с ней Лора чувствовала себя дряхлой старухой, и это ощущение ей нравилось, ведь уже наступили девяностые годы, когда молодежь любила строить из себя пресыщенных и разочарованных людей – утонченное порождение умирающего столетия. Новые Лорины друзья именовали себя fin de siècle, старшие же называли их беспутными, хотя все беспутство заключалось в том, что ненастными ночами они без шляп гуляли по Хайндхеду и, перекрикивая грозу, декламировали друг другу Суинберна и Омара Хайяма.

Но когда Лора закончила школу, девяностые только начинались, и где она окажется и что будет делать по их завершении, девочка понятия не имела. На протяжении нескольких месяцев это была ее главная головная боль, если не считать изменившейся обстановки в доме и растущего ощущения собственной неспособности соответствовать окружающей жизни.

Лорина мать, имевшая на руках пятерых детей, о которых нужно было заботиться, сбивалась с ног, главным образом потому, что по-прежнему стремилась жить в соответствии со своими старыми понятиями о том, что она называла «благоприличием». По ее представлениям, хороший дом – это дом, где каждый уголок сверкает чистотой, на всех кроватях чистые простыни, на каждом из семи членов семьи, ответственность за которых лежит на ней, – чистая одежда, на столе – хороший ужин, а в кладовой – пирог к полуденному воскресному чаепитию. Эмма до полуночи засиживалась за шитьем и поднималась до рассвета, чтобы постирать одежду. Но ей за это воздавалось. Она страстно любила маленьких детей – чем младше и беспомощнее, тем лучше – и могла часами сюсюкаться с младенцем, лежащим в люльке или у нее на коленях, изливая на него свою любовь и расточая ласки. Часто, когда Лора заговаривала с матерью, та перебивала ее просьбой пойти и что-нибудь сделать или вообще не обращала внимания на слова дочери – не по умышленной недоброжелательности, а просто потому, что у нее не было времени думать о своих старших детях. По крайней мере, так представлялось Лоре.

Спустя годы Эмма поведала дочери, что в ту пору очень беспокоилась о ней. Она считала, что Лора чересчур быстро растет, что она слишком тихая, слишком странная и не заводит друзей среди ровесников, что казалось Эмме неестественным. Ее будущее и будущее Эдмунда также вызывали у матери беспокойство.

Планы не изменились: Лора должна была стать няней, а Эдмунд – плотником; но изменились сами дети. Первым взбунтовался Эдмунд. Он не хотел быть плотником; по его мнению, это очень хорошая профессия, но только для тех, кто желает ее получить, а он не желает, твердо заявил Лорин брат.

– Но это такое респектабельное занятие, и платят хорошо. Взгляни на мистера Паркера, – настаивала мама, – у него отличное дело, красивый дом и даже цилиндр для погребальной церемонии имеется.

Однако выяснялось, что Эдмунд уже не претендует ни на цилиндр, ни на участие в погребальных церемониях. И вообще не хочет быть ни плотником, ни каменщиком. Он был бы не прочь стать машинистом, но чего ему действительно хотелось, так это путешествовать и повидать мир. Значит, надо идти в солдаты, сказала мать, а что такое отставной солдат? С его тягой к странствиям и почти непременным пристрастием к выпивке он непригоден к обычной жизни. Посмотри на Тома Финча, желтого, как гинея, изъеденного малярией, изредка копающегося в земле и живущего, хотя жизнью это назвать нельзя, от пенсии до пенсии. Но даже если бы Том был здоров, он не владеет никаким ремеслом, а что такое для молодого парня возделывать землю?

И тут Эдмунд поразил и ранил Эмму, как никогда в жизни.

– А чем плохо возделывать землю? – спросил он. – Людям нужна еда, и кто-то должен ее выращивать. Такая же работа, как и прочие. Я скорее предпочту прокладывать ровные борозды в поле, чем снимать стружку в столярной мастерской. Если мне нельзя стать солдатом и отправиться в Индию, я останусь здесь и буду трудиться на земле.

После этого мама немного всплакнула, но потом приободрилась и заявила, что Эдмунд слишком мал, чтобы в себе разобраться. У мальчиков иногда возникают подобные фантазии. Он вскоре одумается.

Несостоятельность Лоры беспокоила ее сильнее, ведь та была на два года старше Эдмунда и приближалось время, когда ей придется самой зарабатывать себе на жизнь. Возможно, у Эммы уже появились сомнения насчет будущей профессии дочери, и именно потому она казалась такой холодной и сдержанной в обращении с нею. Развязка наступила в тот день, когда Лора, нянчившаяся с малышом и державшая в руке книгу, рассеянно шлепнула по маленькой ручонке, пытавшейся вцепиться в ее длинные волосы.

– Лора, мне жаль это говорить, но я совершенно разочаровалась в тебе, – со всей серьезностью объявила мама. – Я уже десять минут наблюдаю, как ты сидишь, держа на коленях этого невинного малыша, а сама с головой погрузилась в дурацкую старую книжку и ни разу не взглянула на его прелестные ужимки. (Ах ты, мой бедняжечка, позабыть про такого чудесного ребенка! У того, кто способен читать книжку, держа тебя на коленях, должно быть каменное сердце. Иди же к мамочке. Уж она-то не оттолкнет тебя, милый крошка, когда тебе захочется поиграть с ее волосами!) Нет, так не пойдет, Лора. Из тебя никогда не получится няня, как ни жаль мне это говорить. Я знаю, ты любишь малыша, но у тебя просто нет навыка обращения с детьми. С тобой ребенок вырос бы совершенным тупицей. С ним надо разговаривать, играть и развлекать его. Ну не плачь. Надо полагать, ты такая, какая есть. Придется придумать для тебя что-нибудь другое. Возможно, я могла бы уговорить кузину Рэйчел взять тебя ученицей в ее портновскую мастерскую. Нет, это тоже не годится, потому что шьешь ты еще хуже, чем нянчишься с детьми. Надо будет посмотреть, не подвернется ли что получше; однако надо признать, что для меня это стало большим разочарованием, ведь мне уже было обещано место для тебя.

Итак, в тринадцать лет жизнь Лоры оказалась разрушенной, и не в последний раз, но тогда она горевала куда больше, чем после следующих катастроф, ведь тогда она еще не знала, что за падениями следуют взлеты и не бывает окончательных поражений, пока жизнь продолжается. Не то чтобы девочка особенно мечтала стать няней. Она часто задавалась вопросом, годится ли она для такой жизни. Детей Лора любила, но достанет ли у нее столь необходимого терпения? Она знала, что умеет развлекать детей постарше, однако с малышами становилась раздражительной и неловкой. Девочку терзало сознание собственной неудачи: она подверглась проверке и была признана непригодной.

Оставался также вопрос, чем она могла бы зарабатывать на жизнь. Лора подумала, что, как и Эдмунд, хотела бы возделывать землю. Эпоха сельскохозяйственных работниц еще не наступила, но несколько пожилых женщин из Ларк-Райза работали в поле. Лора гадала, пожелает ли фермер ее нанять. Она боялась, что не пожелает; а если и пожелает, то родители не дадут своего согласия. Но когда девочка сказала об этом Эдмунду, который застал ее плачущей в дровяном сарае, тот заметил:

– А почему бы и нет?

Как выяснилось, у него уже имелся план. Брат с сестрой должны были поселиться вместе в маленьком домике и оба трудились бы на земле; Лора могла бы заниматься домашним хозяйством, поскольку у батрачек рабочий день был короче, чем у батраков; а возможно, ей вообще не пришлось бы выходить в поле, она просто осталась бы дома и вела хозяйство брата, как другие женщины ведут хозяйство своих мужей. Они толковали об этом всякий раз, когда оставались наедине, даже подбирали себе коттедж и обсуждали, как будут питаться. Главное место в будущем меню отводилось пирогам с патокой. Но когда дети наконец поведали о своем плане матери, та ужаснулась.

– Не смейте даже упоминать об этой дурацкой затее, – отрезала она, – и ради всего святого, никому о ней не рассказывайте. Вы этого еще не сделали, надеюсь? И не делайте, если не хотите, чтобы вас сочли безумцами; ибо это безумие, и мне прямо-таки стыдно, что у вас могла появиться такая нелепая мысль. Вы должны выйти в люди, если у меня есть хоть какое-то право голоса, а возделывать землю предоставьте тем, кто на большее не способен. И ни слова вашему отцу. Я еще не говорила ему, что Эдмунд вознамерился пойти в батраки, потому что знаю, что он никогда этого не допустит. А что касается тебя, Лора, ты старшая, и у тебя должно было хватить ума не вбивать в голову брату такие бредовые идеи.

Итак, план никуда не годился; даже Эдмунд в этом убедился, хотя наедине по-прежнему говорил Лоре, что не пойдет в подмастерья.

– Я хочу побывать в разных местах и повидать разные вещи, но не делать их самому.

Очевидно, ремесленный дух предков с отцовской стороны миновал Эдмунда, чтобы вновь проявиться в каком-то из будущих поколений.

В тот год в Кэндлфорде была скарлатина, и Лора, против обыкновения, не поехала туда на каникулы. Вместо этого в Ларк-Райз приехал погостить Джонни, однако инфекцию не занес; очень уж тщательно его оберегали. Зато с его появлением в и без того переполненном доме стало одним ртом больше; хотя надо сказать, что под твердым руководством Лориной матери он замечательно поправился. Ведь мальчик больше не слышал: «Джонни, ты хочешь то или это?»

Вместо этого раздавалось:

– А теперь, дружок Джонни, доедай всё, или в следующий раз останешься без обеда.

Должно быть, свежий воздух и простая еда пошли пареньку на пользу, потому что он прибавил в весе и начал быстро расти. А возможно, то, что Джонни оказался в Ларк-Райзе в решающий для его здоровья момент, было счастливой случайностью, заслугу же приписали Лориной матери.

Всю ту зиму Лора продолжала предаваться невеселым размышлениям. Потом пришла весна, расцвели колокольчики, распустились свечки каштанов, развернулись молодые листья папоротников; но впервые с тех пор, как девочка себя помнила, подобные вещи не приносили ей радости. Однажды она сидела на низко нависшей над землей ветке бука и взирала на весеннее великолепие. «Вот сижу я, – думала Лора, – смотрю на все эти красоты, но в нынешнем году мне совсем не до них. Должно быть, со мной что-то происходит».

С ней действительно кое-что происходило. Лора взрослела и, как опасалась, входила в мир, которому была не нужна. Она несла бремя этой заботы месяцами, не всегда сознавая это; иногда девочка забывалась и вопреки себе становилась шумной и буйной; но тревога ни на секунду не отпускала ее, так что даже соседи замечали меланхоличное выражение ее лица и говорили:

– Этого ребенка что-то гнетет.

В конце концов Лора в один момент сбросила с себя всю месяцами копившуюся подавленность. Однажды, будучи в дурном настроении, она убежала в поле и стояла на маленьком каменном мостике, глядя вниз, на коричневый поток с брызгами светлой пены. Стоял унылый ноябрьский день, пасмурный и туманный. Маленький ручей был едва шире канавы для осушения полей, но над ним нависали колючие кусты, топорщившиеся голыми ветками; по крутым берегам вниз спускались, чтобы окунуться в ручей, дорожки плюща, и с каждой колючки, с каждого листика плюща свисали яркие, похожие на бусинки, капли воды.

При Лорином приближении из кустов с шумом выпорхнула скворчиная стая, а с пролегавшей неподалеку дороги послышался цокот копыт ломовой лошади, но и только. Из деревни, находившейся всего в нескольких сотнях ярдов, не доносилось ни звука, и виднелась лишь дымовая труба, окутанная, как и сама девочка, туманом.

Лора снова и снова оглядывалась вокруг. Непритязательный пейзаж, столь обыденный и в то же время милый, привел ее в восторг. Он находился совсем рядом с человеческим жильем и все же был так далек от людей и их забот. Свежий зеленый мох, блестящий плющ и красноватые ветки со сверкающими на них каплями, казалось, были созданы для нее одной, а стремительный пенный поток словно силился о чем-то ей рассказать. Девочка ощутила внезапный подъем. Ее беспокойство рассеялось. Она больше не размышляла. Довольно с нее размышлений. Пожалуй, их было слишком много. Лора просто стояла и ждала, когда все тревоги утонут, пока не почувствовала, что ее личные мелкие заботы не имеют значения. Что бы с ней ни случилось, этот и тысячи других непритязательных, милых пейзажей будут все так же существовать, а люди будут внезапно замечать их, любоваться и радоваться.

Волна абсолютного счастья пронизала все существо Лоры, и пусть она вскоре отхлынула, но унесла с собой бремя забот. Первой реакцией девочки был громкий смех: она смеялась над собой. Какой же глупой она была, что придавала всему этому такое значение. Должно быть, таких людей, которые, как Лора, не видят для себя места в мире, тысячи, а она тревожится о себе и беспокоит других, как будто ее случай уникален. И где-то в самой глубине ее души возникло скорее чувство, чем твердая уверенность, что впредь самые главные радости в жизни ей будут приносить такие пейзажи, как этот.

XIV

Лора уезжает

Мама наклонилась, чтобы вытащить что-то из печи, и, взглянув на нее сверху вниз, Лора впервые заметила, что внешность ее изменилась. Голубые глаза были голубее, чем когда-либо, но прежде столь свежее лицо обветрилось. Фигура тоже стала суше, грациозная стройность сменилась сухопаростью, а на висках появилось несколько седых волос. Мама стареет, скоро она умрет, с внезапным раскаянием подумала Лора, и тогда ее дочь пожалеет, что доставила ей столько хлопот.

Впрочем, мама, которой было всего сорок с небольшим, не считала, что стареет, и еще много лет не задумывалась о смерти. Как впоследствии оказалось, она едва добралась до середины жизни.

– Боже милостивый, как ты похорошела! – весело воскликнула Эмма, вставая и потягиваясь. – Скоро мне придется становиться на цыпочки, чтобы завязать тебе бант на волосах. Будешь картофельный пирог? Я обнаружила, что этим утром маленькая Бидди снесла свое первое яичко, еще не очень большое, поэтому решила испечь нам к чаю пирог из тех холодных картофелин, что лежали в кладовке. А немного сахара всегда можно наскрести. Не такой уж он дорогой.

Лора с большим удовольствием полакомилась пирогом, очень вкусным, прямо из печи; пирог был знаком особого расположения, ведь младшим кусочничать не позволялось.

Отец соорудил в «прачечной» качели для младших детей, и теперь до Лоры доносились их крики: «Выше! Еще выше!» За исключением младенца, спавшего в колыбели, они с мамой были одни в комнате, которую в этот пасмурный день освещало лишь пламя камина. На белой тряпице на краю стола по-прежнему лежали доска для раскатывания теста и мамина скалка, на плите томилось обеденное рагу, состоявшее в основном из овощей, но источавшее очень аппетитный аромат. Лора ощутила внезапный порыв сказать матери, как сильно любит ее; но в отрочестве подобные чувства невозможно выразить словами, и все, на что она оказалась способна, это похвалить картофельный пирог.

Но, вероятно, некоторые чувства все же отразились в Лорином взгляде, поскольку в тот же вечер мама стала рассказывать о своем отце, скончавшемся три-четыре года назад, а потом добавила:

– Ты единственная, с кем я могу поговорить о нем. С твоим отцом они никогда не ладили, а остальные дети были слишком маленькими, когда он умер, и не помнят деда. Многие вещи, случившиеся еще до их рождения, ты будешь помнить всегда, а мне всегда будет с кем побеседовать о прежних временах.

С этого дня между ними установились и выросли новые отношения. Мама не сделалась к Лоре добрее, чем раньше, потому что всегда была сама доброта, но стала больше доверять ей, и Лора снова стала счастливой.

Но, как это часто бывает, когда два человеческих существа достигают взаимопонимания, вскоре им приходится расставаться. Ранней весной из Кэндлфорда пришло письмо от Доркас Лэйн, которая сообщала, что ищет стажерку для работы на почте и считает, что Лора ей подойдет, если родители согласны отпустить девочку. По ее словам, она была не из тех, кто любит слоняться без дела, однако необходимость быть постоянно привязанной к дому в часы работы почтового отделения утомляла ее. «Я вовсе не рассчитываю, что Лора останется у меня навсегда, – добавляла Доркас. – Позднее ей захочется большего, и, когда это время придет, я переговорю с почтамтом; в общем, поживем – увидим».

Итак, однажды майским утром к калитке «крайнего дома» подъехала Полли, впряженная в рессорную тележку; на заднее сиденье водрузили Лорин чемоданчик, совсем новый, блестящий, черный, с ее инициалами, образованными латунными шляпками гвоздей, и Лора в новом платье – из серого кашемира, с белым кружевным воротничком и модными рукавами «бараний окорок» – взобралась на переднее сиденье рядом с отцом, который взял выходной, чтобы отвезти дочь.

– До свиданья, Лора! Прощай! Прощай! Не забывай писать мне!

– Мне тоже, мне тоже, и адресуй письмо на мое имя! – восклицали младшие сестры.

– Будь хорошей девочкой, делай, что велят, и все у тебя будет преотлично! – крикнула со своего порога доброжелательная соседка.

– И каждую грошовую марку сопровождай улыбкой! – посоветовал трактирщик, закрывая ворота за Полли.

Полли пустилась рысью, а Лора оглянулась, чтобы в последний раз увидеть за зеленеющими пшеничными полями кучку серых коттеджей, где, как ей было известно, думала о ней сейчас ее мама, и слезы навернулись девочке на глаза.

Отец удивленно воззрился на Лору, а затем ласково, хоть и неохотно, произнес:

– Что ж, полагаю, это твоя родина, какая бы ни была.

Да, Ларк-Райз, при всех его недостатках, был ее родиной. В этой деревне Лора провела самые восприимчивые годы, и, хотя ей уже никогда не доводилось жить там больше нескольких недель кряду, память о ней запечатлелась в душе на всю жизнь.

Кэндлфорд-Грин

I

Из одного мирка в другой

Лора устроилась рядом с отцом на высоком переднем сиденье рессорной тележки и махала соседям.

– Счастливо, Лора! До свидания! – кричали они. – Смотри, будь паинькой, в добрый путь!

И девочка, обернувшись, чтобы улыбнуться им на прощанье, старалась делать вид, будто ее не слишком волнуют ни недавно сшитое платье, ни шляпка, ни привязанный к заднему сиденью новенький чемоданчик с ее инициалами.

Тележка покатила по улице, и все больше женщин стали выглядывать из дверей, чтобы выяснить, почему столь ранним утром в деревне уже слышится стук колес. Ни угольщика, ни рыботорговца сегодня не ждали, пекарь должен был прибыть лишь через несколько часов, а появление любого другого колесного транспорта всегда рождало в этой уединенной деревушке легкую сенсацию. Увидев Лору с ее новым чемоданом, хозяйки, остановившись на порогах, махали ей вслед и, прежде чем повозка свернула с разъезженной улицы на проселок, начали собираться небольшими группками.

Лорин отъезд, кажется, вызвал в Ларк-Райзе настоящий переполох. Не потому, что там редко можно было увидеть юную девушку, отправляющуюся в большой мир, чтобы отныне самой зарабатывать себе на жизнь, – нет, все ларк-райзские девочки покидали для этого родной дом, и некоторые из них в гораздо более раннем возрасте, чем Лора, однако обычно они уходили пешком, неся узелок с вещами, или же их отцы накануне вечером на тачках отвозили сундучки дочерей на железнодорожную станцию в ближайшем городке, тогда как для переезда Лоры наняли трактирщикову пони с тележкой.

Причина, разумеется, была в том, что Кэндлфорд-Грин, хотя и отстоял от Ларк-Райза всего на восемь миль, располагался не на той железнодорожной ветке, которая проходила через ближайший городок, и добраться туда поездом можно было только с двумя пересадками и длительным ожиданием на узловой станции; тележка же придала Лориному отъезду оттенок новизны – тут «было о чем покалякать», как выражались местные жители. В начале тысяча восемьсот девяностых годов в подобных захолустных уголках ценилась любая новая тема для разговоров.

Лоре исполнилось четырнадцать с половиной лет, и ее толстая коса, раньше свисавшая вдоль спины, тем утром была уложена вокруг головы и завязана широкой черной лентой с бантом на затылке. Когда впервые стало известно, что она пойдет работать на почту в Кэндлфорд-Грин, ее мама задумалась, не сделать ли дочери модную взрослую прическу со шпильками, но, когда увидела за стойкой Шерстонского почтового отделения девушку с косой, уложенной вокруг головы и украшенной бантом, решила, что и Лоре следует причесаться точно так же. Посему была куплена лента – само собой, черная, ибо, по маминому утверждению, яркие ленты, предпочитаемые большинством деревенских девушек, придавали последним сходство с лошадьми, которым перед ярмаркой заплели гривы и украсили их лентами. «И не забывай почаще протирать ее губкой и гладить, – велела Эмма дочери, – ведь она стоила немалых денег. А когда будешь покупать одежду, всегда выбирай самое лучшее, что только сможешь себе позволить. В конце концов вещь обязательно окупится». Однако Лоре в тот миг было невыносимо думать о маме; слишком недавно они расстались.

Поэтому она стала думать о своем новом чемодане. В нем, помимо повседневных предметов одежды и дорогих сердцу сокровищ, в том числе коллекции засушенных цветков, пряди светлых волос самого младшего братишки и подаренной ей Эдмундом однопенсовой тетрадки с надписью «Лорин дневник», где она обещала делать ежевечерние записи, лежали три вещицы, которые мама называла «исподними», сшитые из плотного белого миткаля и отделанные связанной крючком каймой.

– Ни один из моих детей, – частенько говаривала Эмма, – не выйдет в люди без приличного гардероба. Я лучше буду голодать!

И вот, когда пришло время собирать Лору в Кэндлфорд-Грин, миткаль, который мама время от времени потихоньку приобретала, был извлечен из-под спуда, раскроен, сшит и отделан каймой, которую она вязала месяцами.

– Я ведь говорила тебе, что когда-нибудь он пригодится, – сказала мама, но по ее лукавой усмешке Лора поняла, что материя с самого начала предназначалась именно для нее.

Лорин отец изготовил и отполировал деревянный чемодан, который украсил ее инициалами, образованными яркими латунными шляпками гвоздей; в глубине чемодана лежала завернутая в папиросную бумагу новенькая полукрона, которую он подарил дочери.

Содержимое чемодана, одежда, которую носила Лора, ее молодость, здоровье, скудное образование плюс курьезная подборка обрывочных знаний, почерпнутых ею в книгах, были единственным ее достоянием. Снаряжая дочь в дорогу, родители сделали для нее все, что могли. Теперь кроме Лоры у них было четверо младших детей, о которых нужно было заботиться. Ее будущее должно зависеть от нее самой и от того, какие возможности ей представятся. Но Лора не догадывалась о скудости своего жизненного багажа и не страшилась простиравшегося перед ней отдаленного будущего – той долгой череды лет, в течение которых может случиться все что угодно. Девочка не могла вообразить себя замужней или старой, и уж тем более ей казалось немыслимым, что она когда-нибудь умрет.

Все сомнения, которые испытывала Лора, касались ближайшего времени: ей, до сих пор знавшей лишь собственный коттедж и дома нескольких родственников, предстояло поселиться под чужой крышей, поступить на службу и получать за нее плату, а службе этой прежде еще научиться. Девочка очень боялась, что не поймет, чтонадо делать, что где искать или будет допускать ошибки и прослывет бестолковой.

Правда, кэндлфорд-гринская почтмейстерша была не чужим человеком, а старинной маминой подругой детства. Лора несколько раз бывала в ее доме, и мисс Лэйн ей понравилась, а она как будто понравилась мисс Лэйн. Но это, кажется, лишь усложняло новые отношения. Должна ли она относиться к мисс Лэйн как к старому другу семьи или исключительно как к начальнице? Мама, когда Лора обратилась к ней с этим вопросом, рассмеялась и сказала:

– Боже, благослови это дитя! Вечно-то она в тревогах! О чем тут вообще беспокоиться? Просто будь сама собой, и Доркас, я уверена, тоже будет сама собой. Хотя, если уж на то пошло, пожалуй, лучше тебе впредь не звать ее кузиной Доркас. Это было в порядке вещей, когда ты приезжала в гости, но теперь правильнее будет обращаться к ней «мисс Лэйн».

Когда тележка свернула с разъезженной дороги, огибавшей деревню, на проселок, Лорин отец подхлестнул пони. Он был не из терпеливых, и на его вкус проводы затянулись.

– Что за народец! – пробормотал он. – В этой деревне даже повозку на день нельзя нанять, не вызвав шумиху!

Однако его дочь считала, что со стороны соседей весьма любезно желать ей на прощанье всего хорошего. «Езжай, становись богатой и толстой, – посоветовала добрая старая миссис Брэби, – и, чем бы ты ни занималась, не забывай своих домашних». Богатой Лора, наверное, никогда не будет (положенное ей для начала жалованье, полкроны в неделю, не оставляло возможности для сбережений), а уж толстой и подавно: это казалось высокой, долговязой («вылитый кузнечик – одни ноги», – часто говаривали соседи) четырнадцатилетней девице еще более невероятным; но своих домашних она не забудет: это Лора могла обещать твердо.

Девочка обернулась и устремила взгляд за зеленые пшеничные поля, к скоплению серых коттеджей, среди которых был и ее дом; представила, как мама гладит белье, а младшие сестренки играют у порога, и задумалась, будет ли ее любимый брат скучать по ней, когда возвратится из школы, не забудет ли поливать ее садик и давать ее белому кролику Флоризелю вдоволь зеленых листьев, пожелает ли прочесть ее новый дневник, который Лора ему пошлет, или сочтет его чепухой, как иные литературные творения сестры.

Однако был май, и теплый ветер скоро осушил девочке глаза и успокоил припухшие веки; придорожные откосы были усыпаны мелкими весенними цветочками, которые Лора так любила, – звездчаткой, чистотелом и вероникой, которую она знала под названием «глаза ангела», а где-то в уже зазеленевшей живой изгороди пел черный дрозд. Кто будет грустить в такой день! В одном месте Лора увидела на лугу первоцветы и попросила отца остановиться и подождать, пока она соберет букет, чтобы преподнести его мисс Лэйн. Вернувшись на место, девочка зарылась лицом в большую благоухающую охапку цветов, и с тех пор запах первоцветов всегда напоминал ей о том майском утре.

Когда около полудня они проезжали через какую-то деревню, отец передал Лоре поводья, зашел в трактир, чтобы купить себе пинту эля, и вынес ей высокий стакан со сладким шипучим оранжадом. Девочка чинно расселась на высоком сиденье и стала осторожно, по-взрослому, потягивать оранжад, совсем как виденные ею в Ларк-Райзе жены фермеров, которые смаковали свои напитки, сидя в двуколках перед трактиром, и ей было приятно вообразить, что пожилой священник, покосившийся на нее, проходя мимо, задался вопросом, кто эта интересная особа в рессорной тележке, хотя она отлично понимала, что в действительности он, скорее всего, размышлял о предстоящей воскресной проповеди или пытался решить, не пора ли наведаться с пастырским визитом в следующий дом на пути. В четырнадцать лет невыносимо отказывать себе в любых притязаниях на приметность. У Лоры были мягкие, густые каштановые волосы, довольно красивые карие глаза и свежее личико юной селянки, однако то были единственные достоинства ее внешности.

– Тебе никогда не будут досаждать люди, оборачивающиеся на улице, чтобы еще разок взглянуть на тебя, – часто говорила ей мама, и иногда, если у Лоры делался огорченный вид, добавляла: – Но это палка о двух концах: если ты не красавица, радуйся, что и не уродина.

Так что в этом смысле Лоре было нечем гордиться, к тому же, родившись в деревне и не получив хорошего образования, она сознавала свое невежество, а что до доброты, то никто, кроме нее самой, не ведал, насколько ей этого недостает; так что, вместо того чтобы горевать о собственной ничтожности, Лора предпочитала воображать себя интересной особой.

Когда они прибыли в Кэндлфорд-Грин, тот был погружен в послеобеденную дремоту. Большой, неправильной формы травянистый лужок, давший название селу[26], был пуст, если не считать пасущегося осла и стаи гусей, которые, гогоча и вытягивая шеи, с любопытством приблизились к тележке. Дети, которые в другое время использовали лужок для игр, теперь были в школе, а их отцы трудились кто в поле, кто в мастерских, кто на службе в Кэндлфорде. Двери ряда лавок, протянувшегося вдоль края лужка, были распахнуты. На пороге одной из них стоял, зевая и потягиваясь, бакалейщик в белом фартуке, прямо посреди дороги спала старая серая овчарка, церковные часы зазвенели, потом отбили три удара, но то оказались единственные признаки жизни, ибо был понедельник, и местные женщины были слишком заняты стиркой, чтобы, как в другие дни, прогуливаться с колясками перед лавками.

На дальней, более пустынной стороне лужка, у кузницы, стояла под деревом, ожидая своей очереди на подковку, белая лошадь, и, когда тележка подъехала, изнутри донесся звон наковальни и рев мехов.

К кузнице примыкал длинный, низкий белый дом, который можно было принять за обычный, внушительного вида коттедж, если бы не выкрашенный в алый цвет почтовый ящик, вделанный в стену под крайним окном. Над окном висела деревянная вывеска, уведомлявшая публику, что в сем здании размещается «Кэндлфорд-Гринское почтово-телеграфное отделение». На другом конце белого дома, над дверью кузницы, висела еще одна вывеска с надписью: «Доркас Лэйн. Подковка лошадей и кузнечные работы».

Если не считать звуков из кузницы и дремлющей белой лошади под дубом, эта сторона лужка казалась еще более сонной, чем торговый ряд. Впрочем, прибытие отца с дочерью не осталось незамеченным, ибо как только тележка подъехала к кузнице, оттуда выскочил молодой кузнец и, схватив Лорин чемодан, унес его на плече, словно тот весил не больше перышка. Когда он подошел к задней двери дома, послышался его крик:

– Мэм! Новая мисс пожаловала!

Миг спустя почтовый дверной колокольчик зазвенел, и на улицу вышла сама мисс Лэйн, чтобы поприветствовать свою новую помощницу.

Мисс Лэйн была невысокая женщина хрупкого телосложения, однако прямая осанка, властный вид и шуршащие при ходьбе дорогие шелковые юбки, к которым она питала слабость, придавали ей, как тогда выражались, «осанистость». Единственной достойной внимания чертой ее землистого, хотя в остальном вполне приятного лица был взгляд живых темных, почти черных, глаз. По большей части спокойно-внимательный, взгляд этот мог смутить своей внезапной проницательностью, сверкнуть злобой или, что бывало гораздо реже, сочувственно смягчиться. В тот день поверх платья темно-сливового цвета мисс Лэйн повязала маленький черный атласный фартучек, так плотно унизанный гагатовыми бусинами, что он почти не гнулся, а свои по-прежнему роскошные черные волосы уложила, по тогдашней моде, «короной» над завитой челкой.

Это была не совсем та Доркас Лэйн («подковка лошадей и кузнечные работы»), которую вы могли ожидать, прочитав ее вывеску. Живи она столетием раньше или полвека спустя, ее, вероятно, можно было бы отыскать в кузнице с кувалдой в руке, ибо она обладала неукротимой энергией и страстью к изготовлению вещей. Но Доркас жила в эпоху, когда любой труд вне дома для женщины, претендующей на благовоспитанность, был под запретом, и ей приходилось довольствоваться ведением бухгалтерии и корреспонденции старого семейного дела, которое она унаследовала. Выход своей энергии мисс Лэйн также обрела в работе на почте, попутно обеспечивая себе развлечение в виде наблюдения за делами соседей, изучения и анализа их побуждений.

Возможно, ныне это прозвучит отталкивающе, однако в Доркас не было ничего отталкивающего. Она с неукоснительной честностью хранила секреты, которые доверялись ей по долгу службы, а если и посмеивалась над некоторыми слабостями своих клиентов, то лишь втайне. «Умница» – так обычно называли мисс Лэйн в селе. «Она умная, эта мисс Лэйн, едкая, как уксус, но по-своему неплохая», – впоследствии говорили люди Лоре. Только два-три ее врага замечали, что, живи она в старину, ее бы сожгли как ведьму.

В тот день Доркас пребывала в самом благодушном настроении.

– Ты приехала как раз вовремя, – сказала она, целуя Лору. – У меня тут был ужасный наплыв, явилось сразу с полдюжины посетителей, кто за почтовым переводом, кто еще за чем, а телеграфный звонок трезвонил как сумасшедший. Но к данному моменту все, кажется, утихло, дневная почта должна быть через час, не раньше, так что заходите, заходите в дом, будем пить чай, пока не началась вечерняя работа.

Лора испытала легкое потрясение, услышав о недавней горячке на почке. Сможет ли она когда-нибудь справляться с подобными «наплывами»? Впрочем, бояться ей не стоило: наплывы на кэндлфорд-гринской почте существовали главным образом в воображении почтмейстерши, любившей представлять свою контору местом куда более оживленным и значимым, чем было на самом деле.

Лорин отец не смог остаться на чай, поскольку ему нужно было навестить своих кэндлфордских родственников, и девочка наблюдала за его отъездом с щемящей тоской человека, утрачивающего последнюю связь со знакомым миром. Но еще до окончания этого дня прежняя детская жизнь показалась Лоре давно минувшей и далекой, так много ей надо было увидеть, услышать и попытаться усвоить в ее новой жизни.

Когда она последовала за своей новой начальницей через маленькое помещение конторы в большую переднюю кухню-гостиную, стрелки напольных часов показывали без четверти четыре. На самом деле было всего четверть четвертого; почтовые ходики шли точно, однако домашние часы намеренно переводили на полчаса вперед, и время приема пищи и других домашних дел определяли по ним. Так было издавна принято во многих деревенских семьях, вероятно для того, чтобы прислуга вставала пораньше, ведь в те дни не считалось, что приниматься за работу в пять или даже четыре часа утра – это слишком рано. Кузнецы до сих пор начинали трудиться в шесть часов, служанка Зилла сходила вниз еще до семи, и к этой поре мисс Лэйн, а позднее и Лора тоже были уже на ногах и сортировали утреннюю почту.

Кухня представляла собой просторную комнату с вымощенным каменными плитами полом и двумя окнами, под которыми стоял длинный, внушительного вида стол, за которым во время трапез могли спокойно разместиться все домочадцы. В доме проживали старший кузнец и три неженатых молодых подмастерья, и у каждого из них было свое место за столом. Мисс Лэйн восседала во главе стола, на более высоком, чем у остальных, так называемом резном стуле, далее, лицом к окнам, располагались Лора и старший кузнец Мэтью, а между ними оставалось широкое пустое место, предназначавшееся для гостей. Без сомнения, Лоре отвели это почетное, на первый взгляд, место, потому что она умела проворно передавать чашки и тарелки. Три молодых подмастерья сидели рядком в дальнем конце стола, а у служанки Зиллы был отдельный маленький столик. Все блюда, за исключением чая, передавались в этом порядке.

Приготовлением пищи и мытьем посуды занимались в задней кухне; передняя кухня служила гостиной и столовой. Простой очаг несколько лет назад усовершенствовали, установив небольшую решетку с полкой для подогревания; однако открытый огонь и места в углах перед камином остались, и одно из них занимала длинная скамья с высокой спинкой, другим концом выдававшаяся в комнату. Отгороженное таким образом пространство было застелено красно-черным ковром, на котором стояли резной стул мисс Лэйн и несколько каминных кресел. Эту маленькую комнату в комнате называли «каминной». В остальной гостиной каменный пол был голым, если не считать нескольких циновок.

Высокую каминную полку украшали латунные подсвечники, пестик и ступка, на стенах были развешаны латунные грелки и несколько цветных эстампов; на одном из них был изображен первый англичанин, воспользовавшийся зонтиком: на улице льет дождь, и за обладателем диковинки следует глумливая, но очень красочная толпа. На комоде стояло бело-синее блюдо с апельсинами, утыканными гвоздикой. В это время года они были засохшими и жухлыми, но все же вносили свою толику в особый аромат, витавший в гостиной.

Тут все осталось в точно таком виде, как было унаследовано мисс Лэйн. Кроме пары мягких кресел у очага она ничего не добавила.

– То, что годилось для моих родителей, бабушки и дедушки, годится и для меня, – говорила Доркас, когда приятельницы, приверженные моде, пытались убедить ее осовременить дом. Но верность семье была скорее оправданием, чем причиной предпочтений мисс Лэйн; она берегла унаследованные ею старинные вещи потому, что ей нравилось обладать и любоваться ими.

В день Лориного приезда у камина уже был накрыт к чаю маленький круглый столик. И какие там были яства! Отваренные свежие яйца, коржики, мед, домашний джем и в довершение всего – блюдо со свежими банберийскими слойками со сладкой начинкой. Дюжину таких слоек по ярмарочным дням мисс Лэйн привозил рассыльный, имевший заказ на постоянную поставку.

Лора страшно жалела, что, когда ей, впервые в жизни, предложили сразу два яйца, она едва смогла доесть одно, а банберийская слойка, до сих пор казавшаяся ей восхитительным деликатесом, который дома появлялся лишь тогда, когда его привозили приезжавшие в гости тетушки, была раскрошена по тарелке и осталась почти нетронутой, поскольку девочка чувствовала себя слишком взбудораженной, чтобы лакомиться угощением. Зато Доркас ела за двоих. Еда была ее единственной слабостью. Она сдобрила коржик, уже намазанный свежим фермерским маслом, черносмородиновым джемом, а джем увенчала сливками, попутно справляясь о здоровье Лориной матери и объясняя девочке, в чем заключаются ее новые обязанности. Раз-другой звякал колокольчик над дверью почты, и мисс Лэйн, утерев рот, величаво удалялась продавать марки; впрочем, это раннее чаепитие происходило в самое спокойное время дня; позднее начался, по выражению почтмейстерши, «час пик», и Лоре было позволено ее сопровождать.

Удивительно было наблюдать, с какой сноровкой мисс Лэйн штамповала письма и наполняла корреспонденцией мешки, с какой церемонной вежливостью отвечала на вопросы, казавшиеся Лоре головоломными.

Люди являлись за дневной почтой, и дверной колокольчик трезвонил без устали. Письма доставлялись по утрам, и ожидавшие послания сельчане победнее заходили только во второй половине дня.

– Верно, для меня ничего, мисс Лэйн? – говорили они почти извиняющимся тоном и, в зависимости от ее ответа, принимали либо довольный, либо разочарованный вид. Более состоятельные жители деревни наведывались регулярно и зачастую вообще ничего не произносили, лишь просовывали голову в дверь и вопросительно поднимали брови. Никто из них не называл своего имени или адреса, ведь мисс Лэйн знала всех обитателей Кэндлфорд-Грина и его окрестностей и редко заглядывала в ячейки, помеченные буквами от «A» до «Z»: корреспонденцию она сортировала собственноручно и могла ответить по памяти. Часто Доркас знала, от кого ожидается письмо и каково должно быть его содержание, и утешала разочарованных посетителей словами:

– Утро вечера мудренее. Пока что у ваших не нашлось времени черкнуть ответ.

Зилла и работники пили чай на кухне. До конторы доносились звяканье чайных чашек и приглушенный гул их разговоров. Это была единственная трапеза дня, происходившая не под председательством мисс Лэйн. Чай разливала Зилла, однако служанка не занимала место хозяйки во главе стола – оно было священным; каждый раз, наполнив чашки, Зилла удалялась за свой столик. Во время других, более официальных приемов пищи беседу вели мисс Лэйн и старший кузнец, время от времени, если обсуждался вопрос местного значения, обращаясь к Зилле, тогда как подмастерья молча жевали в конце стола. За чаем, в отсутствие хозяйки, свободы было больше, и иногда в дружный хохот молодых работников врывался пронзительный смех Зиллы. Если веселья было в меру, его терпели, но однажды, когда кто-то из парней громко застучал чайной чашкой по столу и воскликнул (по утверждению мисс Лэйн, «заорал»): «Еще пинту, хозяйка!», дверь конторы распахнулась, и строгий, как у отчитывающей класс учительницы, голос потребовал: «Потише, пожалуйста!» Никто из них не негодовал, что с ними разговаривают как с детьми, и не возмущался, что молодых подмастерьев сажают на дальнем конце стола, а Зиллу – за отдельный столик. Для них все это было в порядке вещей. Для тогдашнего непробужденного поколения свобода значила куда меньше, чем хорошая еда, которой в доме было в избытке.

Чаепитие полноценной трапезой не считалось. Для работников, по заверению мисс Лэйн, оно было новшеством. Она помнила времена, когда в этот час в кузницу относили хлеб, сыр и пиво, и мужчины ели стоя. У них это называлось «послеполуденным па́ужином». Теперь их ждал щедро накрытый стол в доме. На тарелку каждому кузнецу клали ломтики хлеба со сливочным маслом, а также подавали так называемое угощение. «Какое угощение подадим мужчинам к чаю?» – почти ежедневно звучало в этом доме. Иногда на стол ставили бело-голубую миску с отварными свежеснесенными яйцами. Обычная порция составляла три яйца на человека, но «на всякий случай» готовили еще два-три яйца дополнительно, и в конце трапезы миска непременно пустела. В другие дни подавали зельц из свиных голов, в здешних краях именуемый «заливной головой», соленую сельдь, пирог со свининой или холодные сосиски.

Как только часы били пять, раздавался скрежет подбитых железными гвоздями сапог, и на кухню толпой вваливались кузнецы в кожаных фартуках с еще влажными после умывания под насосом во дворе лицами, неестественно чистыми на фоне измаранных роб. За едой они беседовали о лошадях, которых нынче подковали.

– Этот новый сквайров сивка чуть не куснул меня за ухо, чтоб ему провалиться. Конюху пришлось стоять рядом и держать этого дьяволенка.

Или:

– Бедная дряхлая Белоножка! Пора бы уж ей на пенсию. Нынче она задремала и едва меня не придавила, вот ведь. Как думаете-то, сколько ей уж стукнуло?

– Двадцать, никак не меньше. Еще отец мастера Эллиота ездил на ней на охоту, а он уже десять годков как помер. Но ты старуху Белоножку не хорони. Она будет таскать этот фургон еще лет пять. Ведь что ей приходится возить? Только молодого Джима, а он как перышко, ну, может, немного рыбы и пару свертков. Нет, поверь моему слову, старуха Белоножка еще нас переживет.

Или же толковали о погоде, урожае или каком-нибудь новом приезжем, выискивая в самых пустячных событиях хоть какие-то крупицы интереса, а в это время совсем рядом, за закрытой дверью, разгоралась куда более замысловатая деятельность.

В первый день в почтовой конторе Лора неловко мялась возле мисс Лэйн, страстно желая выказать свою готовность помочь, но не зная, с чего начать. Когда возник оживленный спрос на однопенсовые марки и вдобавок раздался телеграфный звонок, девочка робко попыталась продать одну марку, но ее мягко отодвинули в сторону, а потом объяснили, что она не должна трогать письма или продавать марки, пока не состоится некая таинственная церемония посвящения, которую мисс Лэйн именовала «приведением к присяге». Церемония должна было совершиться в присутствии мирового судьи, и было условлено, что на следующее утро Лора с этой целью отправится в один из местных особняков. И ей придется идти туда одной, ведь, пока она не присягнула, мисс Лэйн не может покинуть контору в рабочее время; посему Доркас выразила опасение, что Лора не поймет, в какую дверь звонить и что говорить в присутствии важного человека. О боже! Эта новая жизнь оказалась такой сложной!

Страх перед этим собеседованием преследовал Лору до тех пор, пока, по предложению мисс Лэйн, она не вышла прогуляться в сад, где, как ей было сказано, она всегда может дышать свежим воздухом, если в конторе наступает затишье. Девочка бывала в этом саду и раньше, но не в мае, когда тут вовсю цвели яблони и благоухали желтофиоли.

Одна часть сада соединялась с другой узкими дорожками, петлявшими между бордюрами высоких пышных клумб с нарциссами, примулами, незабудками и другими весенними цветами. Одна извилистая тропинка вела к ретираднику, расположенному в середине сада под сенью ореховых деревьев, другая – к огороду и находившейся за ним травянистой лужайке перед пасекой. Части сада разделялись между собой густыми зарослями кустарника с папоротниками, каперсами и купеной, настолько плотными, что длинная жесткая трава под кустами всегда была влажной. Хороший садовник назвал бы эти заросли неухоженными, но их тенистая зеленая прохлада была восхитительна.

К дому прилегал участок неправильной формы, полностью отведенный под цветы, которые росли не на клумбах или в бордюрах, а в полудиком изобилии. Там были и розы, и лаванда, и розмарин, и кустовая яблоня, на которой поздним летом поспевали маленькие полосатые красно-желтые яблочки, и астры-сентябринки, и книпхофии, и старомодные помпонные георгины, расцветавшие осенью, и пионы, и уже распускающиеся гвоздики.

Огород раз в неделю являлся обрабатывать один деревенский старик, а вот цветником никто не заведовал. Лишь сама мисс Лэйн время от времени надевала замшевые перчатки и высаживала несколько саженцев, да Мэтью мимоходом выдергивал сорняк либо привязывал растение к опоре, да подмастерья раз в год выбирались из мастерской, чтобы покопаться в земле и срезать сухие побеги. Между тем эти цветы чувствовали себя не хуже, чем на пышных клумбах, совершенные в своем несовершенстве.

Лора, приехавшая из местности, где часто испытывали нехватку воды, была поражена, обнаружив в саду не меньше трех колодцев: один под насосом, у заднего входа, снабжавший водой дом; «средний колодец» у двери кузницы, использовавшийся только для работы; и так называемый нижний колодец возле пасеки. Последний запирался на висячий замок. Его крышка была покрыта мхом, вокруг росла крапива. Когда-то он обеспечивал питьевой водой дом, но это было давным-давно.

История колодцев была известна каждому, кто имел какое-либо касательство к этому месту. Когда мисс Лэйн была еще совсем маленькой, никто и не подозревал о существовании того колодца, который находился рядом с домом, пока однажды некая гостья, явившаяся на чаепитие, не отправилась посетить то строение посреди сада, которое и по сию пору именовали «укромной будочкой». Лишь только она отошла на несколько шагов от задней двери, каменная плита на мощеной дорожке у нее под ногами провалилась, и несчастная обнаружила, что летит в пропасть. К счастью, она была женщиной крепкого телосложения и, расставив локти, сумела удержать верхнюю часть тела над землей, в то время как ноги ее болтались в пустоте. На крики гостьи вскоре прибежали и спасли ее, а поскольку современный метод лечения потрясения при помощи постельного режима и грелок был еще не разработан, мать Доркас, воспользовавшись тем, что было под рукой, щедро сдобрила чай пациентки ромом, и средство это подействовало столь хорошо, что, принимаясь за третью чашку, пострадавшая даже хихикнула и заявила:

– Эта вода намного вкуснее, чем та, из старого колодца!

Когда и почему колодец был заброшен, но не засыпан должным образом, так и осталось невыясненным. Бабушка и дедушка мисс Лэйн никаких сведений об этом не имели, хотя поселились тут в самом начале века, так что и они, и родители Доркас, и она сама в детстве тысячи раз ступали по нему, не подозревая о таившейся внизу опасности. Впрочем, все закончилось благополучно. После того как колодец был тщательно очищен, а вода исследована, он стал исправно обеспечивать дом, к тому же находился совсем рядом.

Когда в тот вечер Лора ложилась спать в своей новой маленькой спаленке с бледно-розовыми стенами, выцветшими ситцевыми занавесками и комодом, предназначенным только для ее вещей, она настолько устала, что нацарапала в своем новом дневнике всего одну строчку: «Сегодня, в понедельник, переехала жить в Кэндлфорд-Грин». После того как девочка забралась в постель, она услышала, как Зилла позвала кота, после чего, тяжело ступая, потащилась наверх. Затем поднялись мужчины, шаркая облаченными в чулки ногами, и, наконец, мисс Лэйн, постукивая высокими каблуками.

Лора села на кровати и отдернула оконную занавеску. Ни единого огонька, лишь тьма, плотная и сырая, напоенная ароматом влажной травы и садовых цветов. Вокруг царило безмолвие, если не считать резкого, внезапного свиста ветра в ветвях дерева рядом с кузницей. И такая тишина стояла всю ночь, разве только послышится топот копыт скачущей лошади, после чего раздается звон колокольчика у докторовой двери. В те времена на сельских дорогах не было привычного нам сегодня ночного движения.

II

На службе ее величества

Собеседование, имевшее место на следующее утро, вопреки ожиданиям Лоры оказалось не таким уж страшным. Сэр Тимоти очень ласково улыбнулся девочке, когда лакей ввел ее в рабочий кабинет со словами:

– Простите, сэр Тимоти, юная особа с почты.

– Какие за тобой водятся грешки? Браконьерство, поджог стогов, мелкие кражи? – осведомился сэр Тимоти после ухода лакея. – Если ты и в самом деле так невинна, какой кажешься на вид, к длительному сроку приговаривать тебя не стану. Ну-ка, подойди!

И он потянул девочку за локоть к своему креслу. Лора с готовностью улыбнулась, ибо по блеску проницательных голубых глаз под косматыми белыми бровями догадалась, что сэр Тимоти шутит.

Когда она наклонилась, чтобы взять перо и подписать толстую синюю бумагу, которую развернул сэр Тимоти, то вместе с окутывавшим его запахом табака, конюшен и деревенского твида ощутила атмосферу веселости, здравомыслия и добродушия.

– Сначала прочти! Прочти! – вскричал он потрясенным тоном. – Никогда не ставь свое имя ни под каким документом, пока не прочитаешь его, или однажды не глядя подмахнешь себе смертный приговор!

И Лора четко, насколько позволяла ее застенчивость, прочла «Заявление», которое в те серьезные времена обязаны были подписывать в присутствии мирового судьи даже самые скромные кандидаты в служащие ее величества.

«Я торжественно клянусь и заявляю, что не буду осуществлять, способствовать или потворствовать вскрытию или задержке любых писем или иных почтовых отправлений» – так начинался сей документ, после чего следовало обещание неизменно соблюдать конфиденциальность.

Прочитав текст до конца, Лора поставила свою подпись. Затем сэр Тимоти поставил свою и аккуратно сложил лист, чтобы девочка отнесла его мисс Лэйн, которая должна была отправить документ в вышестоящую инстанцию.

Сэр Тимоти, вероятно, был не слишком загружен делами в то утро, потому что долго беседовал с Лорой: спрашивал, сколько ей лет, откуда она родом, сколько у нее братьев и сестер, чему она училась в школе и понравится ли ей, по ее мнению, работать на почте.

– Тебя хорошо воспитали, – постановил он наконец веско, точно произносил приговор в суде. – И у тебя все должно получиться. Мисс Лэйн замечательная женщина – весьма деятельная и к тому же добрая к тем, кто ей по душе, хотя не приведи Господь с нею поссориться. Ей-богу! Помню, однажды, когда она была еще девочкой… Впрочем, пожалуй, лучше не рассказывать тебе эту историю. А теперь, полагаю, ты была бы не прочь немного подкрепиться. Пусть Перчис или Роберт покажут тебе дорогу в комнату экономки. Там в это время наверняка найдутся чай, кофе или что-нибудь еще.

Лора, слегка присев, ответила:

– Нет, спасибо, сэр Тимоти. Благодарю вас.

После чего вышла через дверь, которую сэр Тимоти любезно придержал перед нею, прошла по длинному, гулкому каменному коридору, который вел к боковой двери, и была очень рада, что никого не встретила, потому что, когда она входила, лакей нахально дернул ее за волосы и предложил поцеловаться.

Очутившись в парке, Лора обернулась, окинула взглядом длинный фасад особняка с белыми зубчатыми стенами, его террасы, фонтаны и цветочные клумбы и подумала: «Слава богу, все позади. Навряд ли я когда-нибудь еще раз увижу это место». Но она ошиблась в своем предположении. Каждое утро в любую погоду в течение почти трех лет ей предстояло пересекать этот парк, проскальзывать через дребезжащие железные ворота и под высокими вязами, в которых шумели грачи, шагать к особняку.

Первые несколько дней Лора боялась, что никогда не освоится с новыми обязанностями. Даже в этом маленьком сельском почтовом отделении использовали, как ей казалось, ошеломляющее количество самых разных бланков, которые мисс Лэйн, любившая придавать своей работе таинственность, именовала по номерам, а не по названиям. Но после должной практики «A/B35», «K.21», «X.Y.13» превратились в «синий бланк сберегательного банка», «почтовый ордер», «бланк платежного поручения» и так далее, и вскоре Лора обнаружила, что без малейшего колебания вытаскивает из нужной ячейки требуемый листок и относит его мисс Лэйн, сидевшей за кухонным столом и подводившей балансы.

А марки! Однопенсовые и полупенсовые, уже знакомые ей по виду, в марочных листах по пять или десять штук, потные, нервные руки частенько рвали, а более дорогие, для посылок и телеграмм, хранившиеся в книжечке с картонными страницами, надо было просто аккуратно отсоединить, начиная от левого нижнего угла. А кассовый ящик с тремя деревянными полукруглыми выемками для золотых, серебряных и медных монет, по меньшей мере наполовину заполненными, даже отделение для соверенов и полусоверенов! Как много, должно быть, в мире денег! Вечером, пересчитывая выручку и кладя ее в черную лаковую шкатулку, которую потом надо было для маскировки завернуть в старую шерстяную шаль, отнести наверх и поставить на верхнюю полку одежного шкафа мисс Лэйн, Лора запускала пальцы в сверкающие золотые монеты. Порой в шкатулке появлялась банкнота, но казначейских билетов не было, потому что их не выпускали; в те дни было много золота, которое и служило платежным средством. По стране текли обильные золотые потоки, но к потокам этим имели доступ только везунчики. Самым низкооплачиваемым работникам в субботу вечером выдавался всего один жалкий полусоверен; люди, владевшие каким-либо ремеслом, могли рассчитывать на соверен и несколько серебряных монет.

Поначалу, давая сдачу, Лора пугалась, сомневалась и несколько раз пересчитывала деньги, но, хотя в школе ее совсем немного учили арифметике, считала она быстро, и эта часть работы вскоре перестала ее тревожить. К тому же ей доставляло удовольствие общаться с посетителями почты и нравилось, когда люди сами заговаривали с ней, особенно те, что победнее: они рассказывали ей о своих делах и иногда спрашивали у нее совета. Более важные особы сперва в присутствии мисс Лэйн не замечали девочку, а если почтмейстерша отсутствовала, требовали вызвать ее; но вскоре все привыкли к новому лицу, и однажды, когда Лора ушла в дом пить чай, один джентльмен-фермер[27] из соседней деревни даже поинтересовался, куда делась «та очаровательная юная особа, которая у вас тут была». Так на Лору была наложена печать признания, и, к счастью, это был единственный столь недвусмысленно выраженный комплимент. Дальнейшие расспросы подобного рода могли прийтись не по душе мисс Лэйн. Она любила Лору и была рада обнаружить, что окружающие ею довольны, однако, естественно, ожидала, что первое место в глазах своих клиентов будет занимать она сама.

Работа в небольших почтовых отделениях вроде того, в котором трудилась Лора, начиналась тогда в семь часов, с доставкой утренней почты, и заканчивалась вечером, с закрытием конторы; еженедельного неполного дня перед выходным не полагалось, и воскресенье тоже не было совершенно свободным, поскольку утром прибывала входящая почта, а вечером надо было подготавливать исходящую. «Рабский труд», как говорили Лоре служащие крупных почтовых отделений, нанятые непосредственно государством и работавшие по восемь часов в день. И были бы правы, если бы тогда люди жили в нынешнем темпе. В ту пору жизнь была куда более неторопливой; количество операций, совершавшихся в подобных сельских почтовых отделениях, было меньше, а их характер проще, еще не существовало головоломных бланков с инструкциями по заполнению, раздававшимися посетителям, не выплачивались государственные пособия, лишь ежеквартальные пенсии бывшим военным, которых в подобном месте было не больше трех-четырех. В течение дня бывали длительные спокойные промежутки, когда удавалось в относительной тишине поесть, либо можно было читать или вязать, а если служащих было двое, как в Кэндлфорд-Грине, выдавалась возможность выходить на свежий воздух.

А самое главное, здесь оставалось свободное время для общения с людьми. Вместо того чтобы в последний момент толпой нестись на почту, деревенские жители после обеда, неспешно пройдясь по лужку, заглядывали на почту, чтобы отправить письма, оставались поболтать и частенько приносили Лоре яблоко, грушу или букет цветов из своего сада. В конторе всегда стоял по меньшей мере один кувшин со срезанными цветами: розовыми мускусными розами, летом – турецкой гвоздикой и полынью, осенью – старомодными желто-рыжими девичьими хризантемами, в ту пору заполонявшими сельские сады.

Со временем Лора свела с этими постоянными посетителями более близкое знакомство. Письмо или телеграмма, которые они получали или отправляли, способствовали откровенности, после чего к девушке нередко начинали относиться как к старому другу, и она могла осведомиться у клиента, оправилась ли после родов его дочь в Бирмингеме, пошли ли на лад дела у сына в Австралии, не донимает ли жену астма, удалось ли мужу занять место, на которое он претендовал. А те, в свою очередь, спрашивали Лору, как дела у ее родных, делали комплимент новому хлопчатобумажному платью, которое она надела, или интересовались, нравятся ли ей такие-то цветы, потому что у них в саду этих цветов полно и они могут нарвать для нее букет.

Утреннюю почту доставлял из главной конторы в семь часов пеший почтальон, и первой обязанностью Лоры за день было вскрытие почтового мешка и сортировка его содержимого в одной из многочисленных надворных построек, которая в былые времена служила то ли прачечной, то ли пивоварней, то ли кладовой. Ныне это была маленькая, но удобная сортировочная контора, с обновленными полом и потолком и расставленными кругом столами, хотя из-за отсутствия иных отопительных приборов, кроме керосинки, зимой там бывало холодно.

Каждое утро почтальон, прибывший с почтой, оставался, чтобы отобрать те письма, которые разносил по деревням он сам; две письмоноши, доставлявшие корреспонденцию в отдаленные дома и на фермы, также сортировали ее самостоятельно. Та, что постарше, миссис Габбинс, деревенская старуха, носила лиловый капор, фартук и шаль. Эта раздражительная карга, едва буркнув «Доброе утро», редко произносила хоть слово, если только не назревал какой-нибудь местный скандал, и тогда она могла сделаться довольно многословной. Другой письмоноше было всего тридцать с небольшим, и ее приятные манеры являли полную противоположность неприветливому обхождению миссис Габбинс. Звали эту женщину миссис Мэйси, и подробнее о ней будет рассказано ниже.

Утренний почтальон, Томас Браун, коренастый мужчина с седеющими волосами, насколько было известно, всегда вел тихое, респектабельное существование. До определенного времени он проявлял большой интерес к местным делам и обладал таким здравомыслием, что иногда его просили рассудить какой-нибудь спор. Браун не пил, не курил, и единственным общепризнанным его пороком была привычка ворчать, особенно по поводу погоды, которой, по его убеждению, заправлял некто испытывающий особую неприязнь к почтальонам.

Однако незадолго до того, как с ним познакомилась Лора, Браун побывал на собрании ривайвелистов[28] в часовне и обратился в их веру, так что люди, раньше караулившие его во время обхода, чтобы посоветоваться о своих мирских делах (сколько, например, можно спросить с хозяина гончих за тех трех куриц, которых утащил ночью старый фокс, или за капустное поле, потоптанное охотниками), теперь почти бежали, завидев его приближение, чтобы он не задавал им неуместных вопросов об их душах.

– Что с вашей душой? – бесцеремонно спрашивал Браун любого случайно встреченного знакомого или осведомлялся напрямик: – Вы уже нашли спасение?

На подобный вопрос любой человек мог лишь промямлить что-нибудь с глупым видом.

Любой, кроме мисс Лэйн, которая на заданный серьезным тоном неожиданный вопрос: «Мисс Лэйн, вы христианка?», высокомерно ответила:

– По-моему, вас совершенно не касается, христианка я или нет, но если вам так хочется это знать, я христианка в том смысле, что живу в христианской стране и стараюсь строить свою жизнь в соответствии с христианским учением. Истолкование догм я оставляю тем, кто лучше в этом подкован, и вам советую то же.

Последние слова представляли собой тонкий выпад, потому что Браун недавно стал местным проповедником, но еще не освоился в этой роли; посему он лишь покачал седой головой и печально проговорил:

– Ах, вижу, вы еще не обрели Христа.

Лора обрадовалась, когда узнала, что его жена тоже обратилась в ривайвелизм, ибо за пределами своего дома почтальон почти не встречал сочувствия. Его точка зрения была девочке вполне понятна. Браун, как ему казалось, нашел бесценное сокровище, которым могло бы обладать все человечество, если бы захотело, и мечтал поделиться им с другими. Жаль только, что сам старик являлся слишком неудачной рекламой того духовного перерождения, которого он желал и для всех остальных. Выражение его лица и голос, когда он рассуждал о божественной любви, не просветлялись и не смягчались, и, хотя ныне Браун провозглашал себя главнейшим из грешников, его жизнь внешне всегда была настолько образцовой, что в ней не произошло никаких внезапных перемен, которые могли бы проиллюстрировать и подкрепить его новую веру. Мало того, он остался таким же ворчуном и придирой.

Но, во всяком случае, у него хватило мужества поступать в соответствии со своими убеждениями. Лора обнаружила это, когда один из высокопоставленных чиновников посетил почтовую контору с инспекцией. Официально он считался очень важным человеком и прибыл в станционном фургоне, одетый в цилиндр и безукоризненную визитку. Проинспектировав контору и высказав несколько критических замечаний, не слишком суровых, ибо дело действительно было поставлено весьма хорошо, а приятное чаепитие после осмотра сгладило все шероховатости прежде, чем они успели возникнуть, чиновник объявил, что ему необходимо увидеть почтальона Брауна и переговорить с ним насчет выемки писем из ящиков. Лора, тихонько разбиравшая вечернюю почту, не могла удержаться, чтобы не прислушаться к их беседе.

– Я слыхал, – начал инспектор пронзительно-визгливым школярским тоном, – у вас имеются возражения против этой новой выемки по воскресеньям.

Почтальон (сдержанно, но не испуганно):

– Да, сэр, имеются.

Инспектор:

– На каком основании, могу я спросить? Ваши коллеги дали свое согласие, к тому же за нее полагается надбавка. Ваше дело, любезный, выполнять обязанности, возложенные на вас департаментом, и я советую вам для вашего же блага немедленно отозвать свое возражение.

Почтальон (твердо):

– Не могу, сэр.

Инспектор:

– Но почему, любезный, почему? Что вы обычно делаете воскресными вечерами? Нашли подработку? Ведь если так, то предупреждаю вас, что работа по совместительству противоречит правилам.

Почтальон (мужественно и с чувством):

– Моя работа в воскресный вечер, сэр, состоит в том, чтобы поклоняться моему Создателю, который Сам установил закон «Помни день субботний[29], чтобы святить его», и я не могу пойти против него, сэр.

К тому времени Браун уже трепетал. Он понимал, что его место и пенсия, которую он уже почти выслужил, висят на волоске. Старик вытащил большой носовой платок, красный в белый горошек, и вытер лоб. И все же в нем ощущалось некое достоинство, далекое от его обычного поведения.

Чиновник же предстал в не столь выгодном свете. Его непринужденные, светские, повелительные манеры как ветром сдуло, и в его словах засквозило гадкое ехидство:

– Полагаю, это почитание отнимает у вас много сил! Лучше занимайтесь-ка той работой, которая обеспечивает вам хлеб с маслом. Сейчас можете идти. Я сообщу ваше мнение кому следует, а о дальнейшем вас известят позднее.

После того как Браун вышел, скромно проговорив: «Всего хорошего, сэр», чиновник, обращаясь к Лоре, заметил:

– Вот вздорный старик! Знаю я таких, как он. От них одни неприятности. Но он поймет, что ему со своим воскресным псалмопением придется подстраиваться под работу.

Однако выяснилось, что мистер Кокрен, несмотря на свое высокое положение, отнюдь не всемогущ. Наверху к почитанию субботнего дня отнеслись гораздо благожелательнее, а возможно, за старика заступился старший почтмейстер, который и сам не чурался псалмопения, поскольку спустя несколько недель Браун был освобожден от воскресной работы. Другие почтальоны с удовольствием производили выемку за него, поскольку это давало им небольшую прибавку к жалованью, а он продолжал увеличивать и без того огромное количество еженедельно проходимых им миль, кочуя со своими проповедями по маленьким сельским часовням.

Дважды в год из Кэндлфорда для проверки отчетности приезжал старший почтмейстер и производил генеральную инспекцию. Официально этим визитам полагалось быть неожиданными, чтобы иметь возможность выявить нехватку наличных или пренебрежение служебными обязанностями, но мистер Раштон и мисс Лэйн были в таких отношениях, что утром в день намечавшегося визита старший почтмейстер сам подходил к телеграфному аппарату и собственноручно передавал сигнал Лоре: «Пожалуйста, передайте мисс Лэйн, что сегодня днем я посещу ее с неожиданным визитом».

Это избавляло от неприятностей всех. К тому часу, когда запряженная пони коляска мистера Раштона подъезжала к дверям почты, на кухонном столе уже были разложены бухгалтерские книги, марочные листы, почтовые ордера, лицензии и тому подобное, а также аккуратные столбики монет. Таким образом, служебные дела не занимали много времени, и по их окончании следовала светская часть мероприятия.

В дни визитов мистера Раштона чай накрывали на круглом столе в гостиной; мисс Лэйн в парадном шелковом платье с длинной золотой цепочкой, дважды обернутой вокруг шеи и заткнутой за пояс, разливала чай из лучшего серебряного чайника, мистер Раштон сполна воздавал должное деревенскому угощению (однажды на столе появилась холодная утка), а Лора металась между гостиной и конторой. Однажды ей впервые доверили перед завариванием подогреть чайник и насыпать в него чай из чайницы, но про чай она забыла и, когда хозяйка дома и гость непонимающе уставились на прозрачную струю, хлынувшую из носика, от ужаса чуть не лишилась чувств.

После чаепития полагалось проинспектировать сад, цыплят и свиней, а запряженную пони коляску загрузить дарами земли, в числе которых был и огромный букет цветов для миссис Раштон.

То был старомодный способ ведения дел, а мистер Раштон был старомодным почтмейстером. Этот опрятный маленький человечек средних лет с весьма педантичной речью и манерами, по мнению многих, обладал преувеличенным чувством собственной значимости. С теми из своих подчиненных, кто трудился исправно, мистер Раштон был любезен, хотя не без покровительственности, зато нерадивым и безответственным работникам спуску не давал. Он пребывал в уверенности, что те, кто работает под его началом, обожают его.

– Команда моего маленького корабля, – говаривал старший почтмейстер про своих подчиненных, – команда моего маленького корабля знает, кто тут капитан.

Увы, но приходится констатировать, что между собой «команда» называла своего капитана «святошей Джо». Причина заключалась в том, что в частной жизни мистер Раштон являлся столпом методистской общины в Кэндлфорде, заведующим воскресной школой, время от времени – проповедником и радушным хозяином для приезжих священников, словом, на местном уровне влиятельным человеком в своей церкви. Чем, возможно, объяснялась и его манера одеваться. В своих черных или темно-серых костюмах и круглой черной фетровой шляпе разъезжавший по улицам на толстом сером пони мистер Раштон сам вполне мог сойти за методистского пастора или даже священника официальной церкви. На свое жалованье, составлявшее не более двухсот пятидесяти фунтов в год, в те благодатные дни старший почтмейстер мог держать собственный выезд с пони, горничную для жены, угощать друзей и давать образование детям.

Кэндлфордским гражданам мистер Раштон нравился, но жильцы больших загородных домов его не привечали. Они считали старшего почтмейстера чересчур дотошным приверженцем официальных правил. Один из помещиков называл его «этот маленький чинуша»; ходила история о баронете, любителе лисьей охоты, который прервал беседу в кабинете с табличкой «Почтмейстер», швырнув в голову чиновнику глиняную бутылку с чернилами. К счастью, цели она не достигла, но кое-кто из клерков помоложе еще долго с гордостью демонстрировал выцветшие брызги на обоях.

На раннем этапе знакомства с Лорой мистер Раштон обещал взять ее стажеркой в свою контору, как только откроется вакансия. Но вакансия так и не открылась. Под началом старшего почтмейстера работали всего две женщины, обе – дочери пастора, его друга, которые жили в его семье. Это были тихие, благовоспитанные, приятные молодые леди лет тридцати с небольшим, принадлежавшие к тому типу, который тогда преобладал среди сотрудниц почты. В начале столетия появились «юные особы» с искусственным жемчугом и дурными манерами, которые исчезли перед прошлой войной. В Лорины времена служба на почте была по большей части уделом дочерей священников и учителей. Популярности она не обрела. В больших почтовых конторах стажеру платили весьма низкое жалованье, которого совершенно не хватало на самостоятельную жизнь вдали от дома, а в маленьких отделениях, где стажеры жили на полном пансионе, за обучение взимали плату. Лора, можно сказать, проникла на почту через черный ход, и впоследствии ей иногда напоминали об этом. «Почему это я должна тебя учить? Мои родители платили за то, чтобы меня учили» – подобные настроения были не чужды данному учреждению.

Некоторое время Лора уповала на то, что одна из мисс Рэпли выйдет замуж, но ни та, ни другая не выказали ни малейшего желания услужить ей подобным образом, так что постепенно ее надежды на вакантное место в Кэндлфорде угасли. И ничего подходящего ей больше не предлагали. Успеха Лора не добилась. На протяжении всей своей недолгой служебной карьеры она оставалась в должности помощницы. Однако получала за это и некоторое возмещение, которое, быть может, устроило бы не каждого, но ей пришлось по душе.

Телеграфный аппарат был установлен в гостиной, где на фоне старинной, розового и красного дерева мебели его белые циферблаты и латунная отделка, придававшие ему сходство с научным прибором, выглядели поразительно современно. Это был так называемый алфавитный указательный прибор, давно уже вытесненный телефоном даже в самых маленьких отделениях. Но в свое время он послужил на славу, был прост в освоении и надежен в работе. Более крупные и оживленные почтовые конторы были оборудованы клопферами и однострелочными телеграфами, использовавшими азбуку Морзе и преобразовывавшими ее сигналы в звуковые. В алфавитном телеграфе использовались буквы. С помощью рукоятки, похожей на ручку кофейной мельницы, стрелка перемещалась по циферблату, на котором по часовой стрелке был напечатан алфавит, а на другом конце буквы считывали со второго циферблата, поменьше. Вокруг большого циферблата располагались латунные кругляши, или клавиши, по одному на каждую букву, и телеграфист, одной рукой вертя рукоятку, пальцами другой нажимал на клавиши, таким образом составляя из букв слова. Маленький циферблат на верхней крышке, так называемый приемник, фиксировал входящие сообщения.

В течение нескольких дней Лора, положив перед собой раскрытую книгу, по которой она составляла слова, практиковалась в наборе сообщений. Круг за кругом вращала ручку, одну за другой нажимала клавиши, сначала медленно, рывками, потом все плавнее и быстрее. Иногда звенел звонок, прикрепленный к прибору, и приходила настоящая телеграмма, которую принимала мисс Лэйн, в то время как Лора напряженно следила за стрелкой на маленьком верхнем циферблате. Стрелка вращалась с бешеной скоростью, и девочка опасалась, что глаза никогда не будут за ней поспевать, но постепенно научилась подмечать краткие остановки на буквах и примерно через неделю уже умела управляться с этим нехитрым устройством.

Одна из главных трудностей мисс Лэйн заключалась в быстрой доставке телеграмм. Обычно эта задача возлагалась на девушку по имени Минни, жившую в одном из близлежащих коттеджей, если та оказывалась дома; но, хотя в среднем за день в Кэндлфорд-Грине принимали всего около дюжины телеграмм, они поступали скопом, по нескольку штук, и зачастую едва Минни отдалялась за пределы слышимости оклика, как приходило очередное сообщение. И тогда начиналась беготня в поисках другого посыльного, или же на помощь призывались Зилла либо один из кузнечных подмастерьев. Готовности ни один из них не выказывал, к тому же нередко без них было трудно обойтись в кузнице, но на почте существовало строгое правило: ни одна телеграмма не должна задерживаться. Было и еще одно досадное обстоятельство, связанное с доставкой телеграмм: даже когда два сообщения поступали одно за другим, они, как назло, были адресованы людям, жившим в противоположных направлениях. Многие – на фермы или в загородные дома в двух и даже трех милях от почты, так что Минни за день проходила по округе по многу миль.

Можно было бы сказать, что Минни плелась нога за ногу, поскольку походка у нее с виду была медленная, вялая, однако впечатление это оказывалось обманчивым, поскольку она ухитрялась преодолевать большие расстояния и обычно возвращалась вовремя. Это была хорошенькая пятнадцатилетняя деревенская девица с кукольным личиком и огромными, довольно бессмысленными голубыми глазами, большая щеголиха и модница. Как правило, она появлялась на почте в очень опрятном, хотя иногда и поношенном ситцевом платье и украшенной цветами шляпке. Однажды, очень знойным днем очень жаркого лета, мисс Лэйн извлекла из своих запасов старинный белый шелковый зонтик с кремовой кружевной оборкой и презентовала его Минни. И когда та, подняв над головой зонтик, отправилась доставлять телеграмму, на лице ее было выражение, которого Лора никогда не забудет, – выражение наивысшего блаженства.

Гостиная мисс Лэйн соединялась дверью с той частью конторы, которая предназначалась для посетителей, и порой случалось, что, вернувшись от телеграфного аппарата, Лора обнаруживала, что не имеет возможности снова попасть за стойку, поскольку мисс Лэйн ведет приватный и явно конфиденциальный разговор с клиентом. Тогда она тихонько прикрывала дверь и направлялась прямиком к книжному шкафу. Некоторые из имевшихся в доме изданий, такие как «Кулинария и ведение домашнего хозяйства», «Справочник кузнеца» и «Словарь» доктора Джонсона, хранились на одном из кухонных подоконных сидений, но все лучшие книги стояли на полках за стеклянными дверцами над бюро в гостиной. Когда Лора одалживала один из томиков, первым делом она была обязана обернуть его в коричневую бумагу, поскольку мисс Лэйн весьма бережно относилась к своим книгам, большинство из которых принадлежали еще ее отцу.

Подборка изданий была необычна для гостиной ремесленника той эпохи; но отец Доркас и сам был необычным человеком: любил поэзию, особенно Шекспира, изучал историю и астрономию.

Там были и «Произведения Уильяма Шекспира» в двух больших плоских томах, и «История Англии» Юма – не меньше дюжины маленьких толстых томиков, и «Поэтические произведения» Вальтера Скотта, и несколько романов «уэверлийского цикла», стихи Каупера, Кэмпбелла и Грея, «Времена года» Джеймса Томсона и многие им подобные книги. Лоре позволено было брать любые из них, за единственным исключением – байроновский «Дон Жуан», ужасная книга, как объяснили девочке, и совершенно неподходящая для чтения.

– Не знаю, почему я давным-давно его не уничтожила, – сказала мисс Лэйн. – В следующий раз, когда в саду разведут костер, надо так и сделать.

Лора понимала, что ей должно быть стыдно, и действительно стыдилась, когда при всяком удобном случае, устроившись перед книжным шкафом, то и дело виновато поглядывая на дверь, она с широко распахнутыми глазами поглощала очередные полпесни «Дон Жуана». Однажды вечером девочка сунула книгу в карман и взяла ее с собой в постель, так что мисс Лэйн чуть не застигла свою помощницу на месте преступления, внезапно войдя в ее комнату, чтобы дать какие-то указания относительно утренней почты. Лору спасло то, что она успела сунуть книгу под одеяло, но из-за острого края переплета, впившегося ей в бок, едва могла говорить, и мисс Лэйн с подозрением оглянулась на нее.

– Больше в постели не читай, – велела она. – Не стоит портить себе глаза, к тому же я не желаю заживо сгореть во сне.

И Лора тихим, послушным тоном ответила:

– Да, мисс Лэйн.

Однако читать продолжала. И ничего не могла с собой поделать. Какой увлекательной оказалась эта книга! Девочка чувствовала, что просто обязана узнать, что будет дальше, а голубые небеса и моря этих чужих краев, прибрежные пещеры и золотые пески, остроумие автора, точность его языка и богатство рифм пленили ее. Некоторые похождения героя шокировали, но чаще приводили ее в восторг. Лора многое постигла, читая «Дона Жуана».

Проглотив этот запретный плод, она обратилась к Шекспиру. Мисс Лэйн говорила, что Шекспир величайший поэт из всех, когда-либо живших на свете, и клялась, что, когда у нее будет время, перечитает все его пьесы. Но так и не сделала этого. Некогда Доркас прочла их все, вероятно, в угоду отцу, и до сих пор помнила сюжеты и несколько стихотворных строк. Иногда, когда начальница пребывала в хорошем настроении, Лора начинала: «Отец мой, здравствуй!», а та отвечала: «Будь благословен! Чей ласковый привет так рано слышу?»[30] и продолжала за монаха, а Лора – за Ромео. Но гораздо чаще в свободные от работы часы мисс Лэйн углублялась в «Происхождение видов» или одну из книг по психологии, приобретенных ею на распродаже мебели у какого-то доктора. Она была любительницей подобных книг и передовиц «Таймс». Однако благодаря своему отцу понимала любовь Лоры к совсем иного рода литературе.

Когда девочка прочла большую часть книг с полок в гостиной, мисс Лэйн предложила ей, раз уж она так любит читать, записаться в библиотеку кэндлфордского механического училища. Лора вняла совету и целый год смеялась и плакала над страницами книг Чарлза Диккенса, прочитала те романы «уэверлийского цикла», которые ей прежде не попадались, и познакомилась со многими другими авторами, дотоле ей неизвестными. «Барчестерские башни» и «Гордость и предубеждение» привили ей вкус к творчеству Энтони Троллопа и Джейн Остин, и это стало ценным приобретением на всю жизнь.

Ночной сторож училища днем выполнял обязанности библиотекаря. Это был одноногий калека по фамилии Хасси, по части манер и профессиональных качеств не имевший ничего общего с современными библиотекарями. Казалось, он затаил лютую злобу на слишком часто являвшихся абонентов.

– Не пора ли уже выбрать? – ворчал он на читателя, задержавшегося у полок. – Берите первую подвернувшуюся. В ней будет не больше лжи, чем в других.

Если же предостережение не действовало, Хасси брал метлу и начинал мести ею по ногам посетителя, не щадя ни пальцев, ни пяток. Лора иногда задавалась вопросом, не было ли в его роду какой-нибудь мегеры, которой он обязан своей фамилией[31].

Зато в библиотеке не было недостатка в книгах. После отъезда из родного дома Лора уже никогда его не испытывала. Современные писатели, утверждающие, будто в ту эпоху бедняки были обделены книгами, должно быть, имеют в виду книги как собственность; ведь книги, которые можно взять на время, были вполне доступны.

III

Кэндлфорд-Грин

В Лорины времена Кэндлфорд-Грин еще был селом, и, несмотря на близость к маленькому городку, с которым он впоследствии слился, жизнь там по-прежнему оставалась деревенской. И жизнь эта, как вскоре обнаружила девочка, так же отличалась от жизни крохотной деревушки вроде той, в которой она выросла, как жизнь провинциального городка отличается от жизни большого города.

Все без исключения жители Ларк-Райза принадлежали к одному классу; все выполняли одинаковую работу, все были бедны и равны. Население Кэндлфорд-Грина оказалось куда разнообразнее. Тут были и собственный священник, и врач, и имевшие самостоятельный доход леди, проживавшие в богатых коттеджах с примыкавшими к ним конюшнями, и ремесленники, и батраки, обитавшие в коттеджах поменьше и победнее, хотя таких маленьких и бедных домов, как в Ларк-Райзе, здесь не было. А еще – лавочники, школьный учитель, строительный подрядчик и обитатели «вилл» в новом поселке за пределами села, большинство из которых работали в Кэндлфорде, в паре миль оттуда. Кэндлфорд-Грин представлял собой отдельный маленький мир; Ларк-Райз же был всего лишь частью мирка.

В больших загородных домах, разбросанных по округе, жили сквайры, баронеты и лорды, содержавшие армию домашних слуг, садовников и батраков. Кэндлфорд-Грин они тоже считали своим: посещали здешнюю церковь, были постоянными покупателями в местных лавках и имели влияние на его дела. По утрам здесь можно было встретить их жен и дочерей в нарядах из мягкого твида и приплюснутых шляпках, которые посещали лавки, приносили цветы для украшения церкви к какому-нибудь празднику, заглядывали в сельскую школу, чтобы удостовериться, что там все идет так, как, по их мнению, положено. Днем те же самые дамы в шелках, атласе и с огромными боа из перьев проезжали по селу в своих экипажах, улыбаясь и кланяясь каждому прохожему, поскольку в их обязанности, как они их понимали, входило знакомство со всеми местными жителями. Некоторые из пожилых обитательниц Кэндлфорд-Грина по-прежнему почтительно приседали перед ними, но этот милый, старомодный, хотя и несколько подобострастный обычай уже уходил в прошлое, и люди более молодые, более образованные или занимавшие чуть более высокое положение в обществе в ответ, как правило, лишь улыбались и кивали, изображая таким образом поклон.

Каждый член тамошнего сообщества знал свое место, и немногие помышляли о том, чтобы его поменять. Беднякам, разумеется, хотелось получать жалованье повыше, торговцам – иметь лавку побольше и оборот побыстрее, а богачи, возможно, грезили о более высоком ранге и более обширных поместьях, но мало кто желал переступать границы своего класса. У представителей высших кругов не было причин стремиться к переменам, а другим слоям общественное устройство представлялось настолько устоявшимся, что у них не возникало ощущения его несправедливости.

Если сквайр и его жена были щедры к беднякам, приветливы с торговцами и не скупились, выписывая чеки на какие-либо местные нужды, считалось, что они оправдывают существование своего класса. Если лавочник в тяжелые времена назначал хорошую цену и предоставлял разумный кредит, а ремесленник, пройдя должную выучку, трудился на совесть, никто не выражал недовольства их прибылями или более высокими заработками. Что до рабочих, то это был самый консервативный класс.

– Я знаю свое место и держусь его, – говорил кто-нибудь с оттенком гордости в голосе, а если в ком-то из них, помоложе и поэнергичнее, просыпалось честолюбие, нередко первыми их высмеивали и расхолаживали их собственные родственники.

Общественное здание в его тогдашнем виде, внешне прочное, но уже расшатанное, в прошлом выполнило свое назначение. Оно не могло устоять в меняющемся мире, где то, что прежде делали люди, теперь выполняли машины, а то, что раньше являлось роскошью, доступной единицам, стало необходимостью для многих; однако в конце существования оно имело свои положительные стороны, и не все в нем было достойно презрения.

Вдоль одной стороны большого продолговатого лужка, давшего название селу, проходила дорога в Кэндлфорд – приятный двухмильный отрезок пути с тротуаром для пешеходов под тенистой буковой аллеей. Лавки, дома и стены садов, обращенные на дорогу и лужок, располагались довольно близко друг к другу, образуя одностороннюю улицу. Это место именовалось «самолучшей стороной лужка», и многие тамошние жители жаловались, что почтовое отделение расположено на противоположной, более тихой стороне, «далеко от дороги и неудобно». Ту сторону лужка, которая примыкала к почте, называли «скучной», но мисс Лэйн ее таковой не считала, поскольку из ее окон открывался прекрасный вид на оживленную улицу и все, что там происходило.

На второй, более тихой, улице размещались только почта, кузница и еще один высокий старый георгианский фермерский дом из красного кирпича, в котором, судя по его размерам и облику, некогда, видимо, обитали важные люди, а теперь лишь старый пастух с женой занимали один его угол. На окнах их комнат висели белые кружевные занавески и стояли горшки с цветами; длинные ряды других окон смотрели на лужайку пустыми глазницами. Ходили слухи, что несколько раз в год по ночам можно увидеть за окнами верхнего этажа бегущие призрачные огоньки, ибо считалось, что в доме водятся привидения: так в то время думали обо всех нежилых или полужилых больших строениях. Но старый пастух Джоллиф и его жена смеялись над этими россказнями и заявляли, что им слишком уютно зимними ночами в своих комнатах, чтобы искать привидений на чердаках.

– Нам и так неплохо живется, – говорил пастух, – три отличные комнаты безо всякой платы, да молоко, да картофель; не такие мы дураки, чтобы рыскать тут в поисках того, что может нас погубить!

Между этими немногочисленными зданиями на тихой стороне лужка располагались сенной двор, фруктовый сад и окружавшие его стены с нависавшими над ними сиренью, ракитником и плодовыми деревьями. Зеленая листва, золотистая или коричневатая солома островерхих стогов, а также краски и звуки фермы и кузницы придавали этой стороне лужка деревенский вид, возмущавший кое-кого из самых предприимчивых обитателей этого места. Они заявляли, что землю, занятую садами и огородами, необходимо застроить. Там как раз есть местечко для новой баптистской часовни и ряда хороших лавок, которые поспособствуют развитию торговли и побудят людей тут строиться. Но «скучной стороне» лужка еще несколько лет суждено было сохранять прежний вид. Типично деревенские звуки – петушиное пение, мычание коров и звон наковальни – смешивались с граммофонными мелодиями и автомобильными гудками, а потом фермерский дом снесли, скот перегнали на дальнее поле, кузница же уступила место современному автосервису с бензоколонкой и рекламными щитами.

Эти две улицы практически и составляли все село; кроме них на одном краю лужка стояли церковь и дом священника, прятавшиеся среди деревьев, из-за которых виднелась лишь церковная башня, а на другом краю – вместительный старый трактир, который знавал бойкие времена, а ныне, после длительного упадка, начал именовать себя гостиницей. В полях располагались коттеджи батраков, и группка таких коттеджей, именуемая «Голодным концом», находилась сразу за селом, у дальней его окраины, а на дороге в Кэндлфорд недавно появился новый поселок, но все эти дома с почты видны не были.

Между двумя улицами располагался собственно лужок, где росли ромашки и одуванчики, пасся осел, играла детвора и стояли две скамейки без спинок, на которых грелись под солнышком старики, а в дождливую погоду было пустынно, если не считать редких прохожих, пересекавших его в разных направлениях с зонтами и письмами в руках.

Улица, на которой находились лавки, была излюбленным местом прогулок и встреч, однако несколько дней в году в центр внимания попадал сам лужок, и главным из них было утро первой субботы января, когда перед старым трактиром собирались члены охотничьего клуба. Всадники в алом осаживали лошадей, чтобы дотянуться до прощального кубка[32], леди в облегающих амазонках с длинными развевающимися подолами оборачивались в дамских седлах и махали хлыстиками своим друзьям или съезжались группками, чтобы посплетничать, их лошади пятились назад или переступали копытами, а теснящаяся свора гончих, заслышав псаря, которого в тех краях называли выжлятником, начинала дружно вилять белыми хвостами. Если одна из собак случайно отбивалась хоть на ярд, псарь окликал ее по имени: «Эй, Минни (Пестрый, Цветик, Трубач)!», и животное, с преданной любовью заглядывая ему в лицо, покорно возвращалось на место, что всегда изумляло Лору, ведь спустя всего несколько часов тот же самый пес уже мог разрывать на части живое существо.

Но о лисах там мало кто думал, разве что надеялись, что первая же нора принесет удачу и охота окажется успешной.

Посмотреть на охотников собиралась вся округа. Обочины обеих улиц были заставлены запряженными пони маленькими плетеными дрожками, в которых сидели пожилые леди в мехах, двуколками-«гувернантками» с няньками и детьми, фермерскими телегами с воткнутыми в кучу навоза вилами, мясницкими, бакалейными и пекарскими повозками с наклоненными белыми кузовами, тележками с ослами, в которых сидели краснолицые лоточники, хрипло оравшие и вскакивавшие с мест, чтобы лучше видеть происходящее. Мэтью очень забавляло, что в день собрания охотничьего клуба у всех непременно отыскивались дела поблизости.

На самом лужке толкались, протискиваясь вперед, чтобы ничего не упустить, учительницы, викарии, джентльмены в бриджах, гетрах и с ясеневыми тростями, босяки в рваных пальто и кашне, нарядно одетые девицы из Кэндлфорда и местные жительницы в белых фартуках и с младенцами на руках, в то время как дети постарше носились туда-сюда с криками: «Ату! Ату!», лишь чудом избегая лошадиных копыт.

Каждый год, как только охотничий клуб оказывался в сборе, Мэтью вешал кожаный фартук на гвоздь, надевал свой лучший, не считая выходного костюма, пиджак и говорил, что должен ненадолго заглянуть на лужок, поскольку сквайр, или сэр Остин, или мастер Рэмсботтом из Пилвери якобы просил его проверить копыта своей кобылы. Однако подмастерья обязаны были продолжать работу и «ртов не разевать», небось не раз уж видали и коней, и наездников, хотя, как поглядишь, можно решить, будто одно от другого не отличат.

Как только он скрывался, подмастерья бросали наковальню, инструменты, кузницу и огонь на произвол судьбы и спешили на небольшой холмик в нескольких ярдах от двери кузницы, где стояли, тесно прижавшись друг к другу, а разлохмаченные кожаные фартуки хлопали им по ногам.

В то утро у людей едва ли обнаруживались какие-нибудь дела на почте, однако надо было присматривать за телеграфным аппаратом, и хотя он был снабжен сигнальным звонком, который слышали во всем доме, мисс Лэйн и Лора считали нужным постоянно находиться поблизости от него.

Из окна рядом с аппаратом можно было с комфортом наблюдать за лужком, беспокойными лошадьми и колышущимися толпами людей с яркими пятнами алых мундиров и белых свор гончих. Мисс Лэйн сразу же узнавала почти каждого из присутствующих и делала для Лоры небольшие зарисовки их характеров. Вон тот джентльмен на высоком сером жеребце «жил не по средствам»: за столько-то лет он промотал такое-то состояние и теперь «гол как сокол». Даже лошадь, на которой он гарцует, ему не принадлежит; он всего лишь ее объезжает, как случайно выяснила мисс Лэйн; не далее как вчера ей поведал об этом ветеринар Том Байлс. А леди с развевающейся вуалью – прямо королевна; ты только погляди на всех этих мужчин, которые вьются вокруг нее, нет, ну надо же! Вон та очаровательная скромница – кузина сэра Тимоти, а этот ладный молодой красавец – всего лишь фермер.

– Бедняжки! – сказала мисс Лэйн однажды, когда какой-то молодой человек и девушка-наездница отделились от основной массы охотников, якобы для того, чтобы унять своих норовистых скакунов, и, пустив лошадей шагом, стали ездить туда-сюда перед окнами почты. – Несчастные юные создания, пытающиеся перемолвиться словечком наедине. Без сомненья, решили, что сумели улизнуть, тогда как на них устремлены взгляды всего поля. Ах, так я и думала! Вот и ее мамаша. Никогда этому не бывать, страдальцы вы мои, нет, не бывать, ведь он младший сын – без гроша за душой, как говорится.

Но Лора в те времена еще не питала сочувствия к влюбленным. Ее взгляд был прикован к девочке примерно ее возраста в алом пальто и черной бархатной жокейской шапочке, пытавшейся совладать со своим пони. К ней быстро подошел конюх и взял поводья. Лора подумала, что хотела бы надеть такой же наряд и в это погожее январское утро пуститься вскачь с гончими через поля и ручьи. Ей представлялось, как она перемахивает через ручей, волосы ее развеваются, а руки в перчатках так умело управляются с поводьями, что другие всадники кричат ей: «Молодчина!»: так некогда, еще дома, кричали у нее на глазах всадники, оказавшиеся свидетелями ловкого маневра.

Когда охотники отправлялись к заранее выбранной норе, мужчины и женщины, мальчики и девочки бежали за ними, пока хватало дыхания. Два-три батрака покрепче сопровождали охоту целый день, продираясь сквозь колючие живые изгороди и перепрыгивая или переходя вброд ручьи – якобы в надежде сшибить один-два шестипенсовика за то, что они открывали ворота для несмелых наездников или указывали дорогу отставшим, но на самом деле исключительно ради забавы, которая, по их мнению, стоила потери дневного заработка и хорошей взбучки от хозяйки, которую они получали, возвращаясь вечером домой измотанные, усталые и голодные.

Летом лужок скашивал владелец пасшегося там осла. Навряд ли он имел какие-либо права на эту траву, но в любом случае взамен достававшегося ему бесплатного сена для осла община наслаждалась ароматом свежескошенного луга, который витал по селу чуть не все лето. Одним из незабываемых Лориных воспоминаний о Кэндлфорд-Грине стал тихий, темный летний вечер, когда девочка, выглянув из окна своей спальни, ощутила разлитое в воздухе благоухание только что скошенной травы и цветущей бузины. Ночь, по-видимому, еще не наступила, поскольку на дальней стороне лужка горело несколько тусклых огоньков и какой-то мальчик или юноша, возвращаясь домой, насвистывал «Энни Лори». Лоре казалось, что она могла бы вечно стоять так, вдыхая ласковый, душистый вечерний воздух.

Запомнилась ей и другая сцена, относившаяся к тому времени года, когда лето еще не закончилось, но вечерело все раньше. Молодежь запускала зеленых воздушных змеев, на которых ухитрялась закреплять зажженные огарки свечей. На фоне сумеречного неба и темнеющих верхушек деревьев в вышине парили, мерцая, точно светлячки, маленькие светящиеся точки. Зрелище было красивое, хотя сама забава, вероятно, представляла опасность, потому что один из змеев вспыхнул и горящим факелом устремился вниз. Несколько мужчин, которые пили пиво за порогом трактира, чтобы прохладиться, бросились туда и положили развлечению конец. Безумие, твердили они, чистейшее безумие, и спрашивали молодых людей, не вознамерились ли те поджечь все село. Но сколь невинным и мирным это кажется теперь в сравнении с нынешними воздушными тревогами!

Те, кому не нравилась «скучная сторона» лужка, с гордостью указывали на приметы прогресса на противоположной стороне: прекрасную новую витрину с зеркальным стеклом в бакалейной лавке; гипсовый муляж трехъярусного свадебного торта, недавно появившийся среди булочек и коржиков в соседней с ней пекарне; рыбную лавку, где, по правде говоря, после доставки утренних заказов в богатые дома главными экспонатами служили ящики с копченой сельдью. Но многие ли села вообще могли похвастаться, что у них есть торговец рыбой? А лавка на углу, именовавшаяся «универсальным магазином», где можно было изучать последние (кэндлфорд-гринские) моды! Отставал только мясник. Его лавка располагалась в глубине сада, и одна-единственная маленькая витрина с ягнятами, зайцами и бараньими ногами была обрамлена лишь розами и жимолостью.

Между лавками стояли дома; в одном из них, длинном, низком коричневом строении, жил доктор Хендерсон. Его красная лампа, зажигаемая по вечерам, горела веселым ярким огоньком. Гораздо меньше те, кто жил поблизости, ценили беспокойный трезвон его ночного колокольчика, после которого чей-нибудь встревоженный голос кричал в переговорную трубу. Некоторые ночные вызовы поступали из отдаленных деревушек и ферм, расположенных на расстоянии шести, восьми и даже десяти миль, и бедняки вынуждены были добираться до врача пешком, ибо велосипеды в ту пору были еще редкостью, а о телефоне там и слыхом не слыхивали.

Доктору, которого в полночь вытаскивали из теплой постели, часто приходилось самому седлать или запрягать лошадь, прежде чем отправиться в долгое путешествие, ведь даже если он держал кучера, который возил его днем, в ночное время этот слуга мог быть недоступен. И все же, как бы врач ни бранился, что нередко и делал в пути, проклиная лошадь, вестника, дороги и погоду, он приносил в дом пациента утешение, свое мастерство и заботу.

– Теперь, когда приехал наш доктор, с ней все будет в порядке, – восклицали женщины, встречавшие его внизу. – К тому же он такой веселый, что в перерывах между схватками заставляет ее смеяться. «Я пью уже пятую чашку чая, – сказал он. – Еще один глоток и…» Но лучше я не буду продолжать, что, по его словам, могло случиться; главное, это рассмешило Мэгги, а значит, не так уж она и плоха.

И речь шла про человека, которого после тяжелого рабочего дня подняли с постели, чтобы он коротал ночь в крошечной спаленке без камина, принимая трудные роды!

Мать Лоры утверждала: «Все доктора – герои», и говорила это с чувством, ведь в ночь перед рождением Лоры врач приехал к ней из ближайшего городка, невзирая на снежный буран, один из сильнейших на памяти тогдашних людей. Ему пришлось оставить лошадь и двуколку у фермерского дома на большаке и пройти последнюю милю пешком, так как окружную ларк-райзскую дорогу совсем замело. Неудивительно, что, когда Лора наконец появилась на свет, он произнес:

– А вот и ты! Та самая особа, которая и устроила весь этот переполох. Будем надеяться, ты того стоила!

Эту фразу запомнили и пользовались ею как заготовленной впрок розгой, когда Лора плохо себя вела в детстве.

Летом из окна почты Лора могла разглядеть возвышавшуюся над густой зеленой листвой серую церковную башню с флагштоком и витые краснокирпичные трубы дома священника. Зимой сквозь голые деревья виднелись узоры на алтарном окне церкви, старинный кирпичный фасад пастората и грачи, трепыхавшиеся и кричавшие над вершинами высоких вязов, в которых они гнездились ранней весной.

Ко времени приезда Лоры в Кэндлфорд-Грин попечением о душах тамошних жителей занимался священник старой школы. Это был осанистый, как тогда выражались, пожилой человек, высокий, скорее крупный, чем дородный, с румяными щеками и копной седых волос, державшийся с сознанием своей власти. Жена его, маленькая коренастая толстушка, расхаживала по селу в удобном старом платье, ведь, как она однажды сказала, «Здесь все меня знают, так стоит ли наряжаться?» Однако, направляясь в церковь или нанося послеобеденные визиты тем, кто был равен ей по положению, она одевалась в шелка, атлас и страусовые перья, приличествовавшие ее рангу внучки графа и жены священника, обладавшей немалым личным состоянием. Сельчане говорили, что женщина эта «немного своевластная», но в целом она пользовалась у них популярностью. Навещая обитателей коттеджей или совершая покупки в лавках, пасторша обожала выслушивать и обсуждать последние пикантные сплетни, которые не гнушалась затем повторять, причем, по утверждению некоторых, кое-что прибавляя от себя.

Церковные службы были долгими, старомодными и скучными, зато все делалось как следует и в надлежащем порядке, а музыка и пение для тогдашней сельской церкви казались исключительно хорошими. В своих проповедях мистер Кулздон призывал бедных прихожан довольствоваться предназначенной им свыше участью и повиноваться установленному на земле порядку. Богатым же напоминал об ответственности, налагаемой на них высоким рангом, и долге благотворительности. Будучи человеком состоятельным, занимая видное положение в маленькой общине и искренне любя деревенскую жизнь, сам он, естественно, не усматривал в общественном устройстве никаких недостатков, а поскольку по натуре был щедр, обязанность помогать бедным и страждущим также доставляла ему удовольствие.

В холодные, суровые зимы в пасторатском стиральном баке дважды в неделю варили суп, который без лишних вопросов наливали в бидоны всем явившимся. К этому супу – наваристому, аппетитному, с перловкой, кусочками постного мяса, золотистыми кружочками моркови и маленькими пухлыми клецками, настолько густому, что в нем, как говорили, ложка стояла, – не могли придраться даже самые неимущие бедняки, многоопытные знатоки и ценители благотворительных супов. Больным посылали карамельные пудинги, домашнее желе и полбутылки портвейна, а кроме того, в приходе существовал неписаный закон, согласно которому, любой выздоравливающий, отправив в воскресенье ровно в половине второго в дом священника тарелку, получал порцию пасторского жаркого. На Рождество раздавали одеяла, девочкам, впервые отправлявшимся в услужение, – сорочки из небеленого миткаля, старухам – фланелевые нижние юбки, старикам – жилеты на фланелевой подкладке.

Так продолжалось целую четверть века; мистер и миссис Кулздон, их толстый кучер Томас, горничная Ханна, лечившая сельчан от мелких недомоганий травяным чаем и мазями, повар Гэнтри, пятнистый далматин, бежавший за экипажем миссис Кулздон, тяжелая резная мебель из красного дерева и роскошные парчовые портьеры в доме священника казались местным жителям почти столь же вечными и незыблемыми, как церковная башня.

Но однажды летним днем миссис Кулздон, одетая в выходное платье, укатила в своей коляске на большой модный базар и организованную знатью графства благотворительную ярмарку, а обратно, в придачу к своим многочисленным покупкам, привезла микроб, который прикончил ее в течение недели. Мистер Кулздон тоже подхватил инфекцию и через несколько дней последовал за женой; супругов похоронили в одной могиле, к которой их гробы сопровождало все население прихода, искренне оплакивавшее усопших по меньшей мере один день, даже те, кто раньше о них почти и не думал. «Кэндлфорд ньюс» поместила трехколоночный отчет о похоронах под заголовком «Трагедия в Кэндлфорд-Грине: похороны всеми любимого священника и его супруги» с фотографией могилы и прилегающей лужайки, заваленных венками, крестами и трогательными букетиками садовых цветов; выпуск этот продавали по четыре пенса за штуку; статью вставляли в рамки и вешали на стены коттеджей.

Потом прихожане начали задаваться вопросом, каким будет новый священник.

– Нам повезет, если следующий будет таким же хорошим, как мистер Кулздон, – говорили люди. – Тот был настоящий джентльмен, а жена его – леди. Никогда не вмешивался ни в чьи дела и был добр к бедным.

– А покупал только в местных лавках и расплачивался сразу, – подхватывали лавочники.

Несколько месяцев спустя после того, как рабочие заново отделали в пасторате все комнаты, а сад и загон перерыли вдоль и поперек, чтобы добраться до сточных труб, что, само собой, вызывало подозрения, прибыл новый священник, но он сам и его семья относились уже к совершенно новому порядку вещей, а посему о них в этой летописи будет рассказано ниже.

Иногда нам чудится, что привычное земное окружение усопших должно нести на себе их отпечаток. Мы видели их в такой-то день, в таком-то месте, в такой-то позе, улыбающихся или не улыбающихся, – и сцена эта столь глубоко запечатлелась в наших сердцах, что нам кажется, будто они должны были оставить после себя более прочный, хотя и невидимый для глаз простых смертных, след. Или, быть может, лучше сказать: след, невидимый ныне, ибо с открытием звуковых волн проявилось бесконечное множество вариантов.

Если же в мире сохранились подобные отпечатки старого доброго мистера Кулздона, то, возможно, один из них – тот облик, в каком однажды увидела его Лора, когда священник во время одной из своих ежедневных прогулок остановился на лужке. Откормленный и холеный, он стоял посреди мира, казалось, созданного специально для него, важно качал головой, взирая на ужимки резвившегося поодаль сельского дурачка, и точно задавал себе обычный вопрос простых смертных: «Как же так? Как же так?»

Ибо в Кэндлфорд-Грине был свой дурачок – парень, родившийся глухонемым. От рождения он, вероятно, не был умственно отсталым, но появился на свет слишком рано, чтобы употребить себе на пользу замечательную современную систему обучения ему подобных несчастных, и в детстве ему позволяли разгуливать без надзора, пока другие дети были в школе, так что изоляция и отсутствие каких бы то ни было способов общения с ровесниками сильно на нем сказались.

В то время, когда его знала Лора, это был уже взрослый, крепко сбитый мужчина с небольшой золотистой бородкой, которую ему подстригала мать, и в те моменты, когда он вел себя тихо, выражение его лица было скорее наивным, чем бессмысленным. Мать глухонемого, вдова, была прачкой, и он носил ей корзины с бельем, таскал воду из колодца и вертел ручку гладильного катка. Дома они использовали меж собой примитивный язык знаков, который придумала его мать, но с внешним миром он общаться не мог, и по этой причине, а также из-за периодических приступов бешенства, никто не брал его на работу, хотя он был силен и, вероятно, сумел бы научиться любому простому ручному труду. Его прозвали Полоумным Джо.

Все свое свободное время, то есть большую часть дня, Джо бездельничал на лужке, наблюдая за людьми, работавшими в кузнице и столярной мастерской. Иногда, спокойно поглазев на них, он вдруг разражался громкими нечленораздельными воплями, которые окружающие принимали за хохот, после чего разворачивался и мчался за околицу, где у него было много убежищ в лесу и живых изгородях. Тогда работники смеялись и замечали:

– Полоумный Джо – вылитая обезьяна. Те тоже при желании могли бы говорить, но полагают, что тогда мы бы заставили их трудиться.

Если Джо мешался у работников под ногами, они брали его за плечи и выставляли на улицу, и прозвище свое он получил главным образом за то, что в такие моменты начинал бешено жестикулировать, кривляться и громко, нечленораздельно орать.

– Полоумный Джо! Полоумный Джо! – кричали ему вслед дети, уверенные в том, что он ничегошеньки не слышит. Однако Джо был глухонемым, но не слепым, и пару раз, когда ему случилось оглянуться и увидеть, что детвора преследует и дразнит его, он грозил им ясеневой тростью, которую всегда носил с собой. В пересказе эта история обрела яркие краски, и вскоре люди стали поговаривать, что Джо становится опасным и его пора упрятать в психушку. Но мать решительно боролась за свободу сына, и доктор ее поддерживал. Джозеф вполне нормален, утверждал он; мнимые странности объясняются его недугом. А те, кто ополчился на него, следили бы лучше за поведением собственных детей.

Что творилось в голове у Джо, никто не ведал, хотя любившая его мать, вероятно, имела об этом какое-то представление. Лора много раз видела, как он стоял и, нахмурив брови, таращился на лужок, будто недоумевая, почему другие парни могут играть в крикет, а его не берут. Однажды несколько мужчин, которые разгружали дрова, привезенные для мисс Лэйн на зиму, разрешили Джо снять с телеги несколько самых тяжелых чурбанов, и какое-то время на лице его было написано выражение совершенного счастья. К сожалению, немного спустя бедняга вошел в раж, начал неистово швырять поленья на землю, задел по плечу одного из работников и был прогнан взашей. После этого Джо обуял один из свойственных ему приступов гнева, и впоследствии люди говорили, что Полоумный никогда еще так не бесновался.

Но Джо мог быть и очень нежным. Однажды Лора встретила его в уединенном месте среди деревьев, на узкой тропинке, и ей стало страшно, ведь она была одна. Но потом девочка устыдилась собственной трусости, потому что, когда они прошли мимо друг друга, так близко, что соприкоснулись локтями, этот детина, кроткий, как ягненок, протянул руку и погладил цветы, которые несла Лора. Кивнув и улыбнувшись ему, Лора пошла дальше и, признаться, ускорила шаг, но ей больше чем когда-либо захотелось как-то помочь ему.

Через несколько лет после отъезда Лоры из тех краев ей сообщили, что после смерти матери Полоумного Джо упекли в местную психиатрическую лечебницу. Несчастный Джо! В те дни мир, который к некоторым людям был весьма добр, с сирыми и убогими обходился сурово. И со стариками, и бедняками тоже. Это было задолго до появления пенсий по старости, и для многих из тех, кто всю жизнь гнул хребет, сохраняя при этом самоуважение, единственным прибежищем в старости становился работный дом. Там пожилых супругов разлучали, муж отправлялся в мужское отделение, а жена – в женское, и можно представить, как эта разлука влияла на иные преданные сердца. С помощью нескольких шиллингов в неделю, выделяемых приходом, и еще пары шиллингов, которые могли выкроить их дети, в основном такие же бедняки, некоторые пожилые пары ухитрялись доживать век под собственной крышей. Лора хорошо знала несколько таких пар. Время от времени на почте появлялся согнувшийся чуть не вдвое старик, опиравшийся на трость, но чистый и опрятный: он приходил за почтовым переводом на крошечную сумму, присланным ему дочерью, работавшей в услужении, или женатым сыном.

– Благодарение Господу, у нас хорошие дети, – с гордостью и благодарностью в голосе говорил он, и Лора отвечала:

– Да, Кэти (или Джимми) молодец!

В те дни бытовал обычай: если в деревне кто-нибудь заболевал, соседи приносили ему маленькие лакомства. Даже Лорина мать, несмотря на всю свою бедность, посылала понемножку всего, чего, по ее мнению, мог захотеть занедуживший односельчанин. Мисс Лэйн, средства которой в десять раз превосходили возможности ее ларк-райзской приятельницы, все делала с размахом. Только прослышав, что какой-нибудь больной пошел на поправку, она закалывала или покупала курицу, готовила ее, и Лоре как самой проворной рассыльной поручалось отнести накрытую тарелку с угощением через лужок. Сей добрый поступок приносил пользу как благодетельствуемому, так и благодетелю, ибо лучший кусок куриной грудки всегда приберегался на обед для самой мисс Лэйн. Впрочем, этот образ действий, вероятно, был не столь уж плох; предвкушение удовольствия от лакомого кусочка, возможно, пробуждало благое намерение, и в итоге недужным доставались почти самые лучшие куски мяса, а позже для них варили бульон из костей.

Приготовление курицы можно было доверить Зилле, но однажды, когда заболел один из друзей мисс Лэйн, она сама вынула откуда-то кухонный фартук из тонкого белого льна и собственноручно приготовила ему винное желе. По своему происхождению это желе весьма далеко от того баночного желе, которое мы ныне покупаем в бакалейном магазине. Для начала надо было приобрести телячьи ноги и целый день вываривать их на медленном огне, чтобы извлечь питательные вещества.

Затем содержимое кастрюли процеживали, и бульон еще раз долго варили, чтобы добиться желаемой крепости и количества. После этого опять процеживали, подслащивали, заправляли портвейном для придания темно-рубинового цвета, избавлялись от кислого вкуса с помощью яичной скорлупы и снова процеживали. Далее наливали бульон во фланелевый мешочек в виде колпака, который должен был всю ночь висеть на крюке, вбитом в потолок кладовой, чтобы его содержимое свободно стекало в расположенный под ним сосуд, и когда, наконец, сей сложный процесс завершался, будущее желе переливали в небольшую форму и оставляли еще на одну ночь застывать. Желатин не использовался.

Для мисс Лэйн в чайной чашке оставляли так называемую пробу, и она давала Лоре и Зилле по чайной ложке получившегося желе, чтобы они тоже его попробовали. На вкус неискушенной Лоры оно было хуже красного мармелада, который она обожала, но более опытная Зилла заявляла: желе такое крепкое и смачное, что «мертвого на ноги поставит».

В наши дни мало кто захотел бы взять на себя такие хлопоты ради нескольких ложек желе. Лорины тетушки восхищались подобными деликатесами, и мать ее тоже с удовольствием стряпала бы такие лакомства, позволяй ей средства, но во многих семьях это уже считалось напрасной тратой времени. На первый взгляд, действительно кажется нелепым тратить целую неделю на небольшую порцию желе, и вскоре у женщин появилось другое применение своему времени и энергии, но те, кто тогда был привержен подобной кулинарии, смотрели на нее как на искусство и не находили, что долгие часы и силы потрачены впустую, если в результате получалось нечто совершенное. Мы можем называть женщину Викторианской эпохи невежественной, бездеятельной, докучливой и вздорной – она уже ничего не возразит на эти обвинения, – но нам по меньшей мере следует признать, что готовить она умела.

Еще один кулинарный метод, который Лоре никогда и нигде больше видеть не доводилось и который, вероятно, практиковался только в семьях кузнецов, – это «подрумянивание». Тонкие ломтики бекона или ветчины выкладывали на большую тарелку и относили в кузницу, где тарелку ставили на наковальню. Затем кузнец докрасна раскаливал прикрепленный к пруту большой плоский железный кругляш, так называемую саламандру, и водил им над тарелкой с беконом, пока ломтики не становились хрустящими и не закручивались. К этому блюду подавали сваренные в скорлупе или без нее яйца.

Банные дни в Кэндлфорд-Грине устраивались согласно старому деревенскому обычаю. Рядом с задней дверью находилась старая надворная постройка – бывшая пивоварня. Мисс Лэйн помнила времена, когда все пиво для домочадцев и подмастерьев варили именно там. При Лоре его уже привозили с пивоваренного завода в девятигаллоновых бочонках. Домашнее пивоварение в фермерских и ремесленных семьях постепенно уходило в прошлое; покупка готового пива в бочонках избавляла от множества хлопот и трат; однако некоторые представители старшего поколения еще варили пиво для себя и своих работников самостоятельно. В кэндлфорд-гринском почтовом отделении Лора выдавала в год около полудюжины четырехшиллинговых лицензий на домашнее пивоварение. Еще одна местная женщина держала лавку, торговавшую спиртным навынос, и варила собственное пиво. В глубине ее сада рос большой старый тис, клиенты устраивались под его раскидистыми ветвями на лужайке, находившейся за оградой сада, и, в соответствии с законом, употребляли купленные напитки «вне торгового заведения». Но поскольку она варила пиво на продажу, у нее, по-видимому, имелась более дорогая лицензия, выдававшаяся, вероятно, мировым судьей.

Пивоварня мисс Лэйн была превращена в баню. Ни мисс Лэйн, ни Зилла в ней не мылись. Мисс Лэйн, по ее выражению, «плескалась как канарейка» у себя в спальне, в большой неглубокой, похожей на блюдце ванне, наливая на несколько дюймов теплой дождевой воды и щедро добавляя в нее одеколон. Зимой, когда она мылась еженедельно, в спальне разжигали камин, и в любое время года ванна была защищена ширмой – не для того, чтобы соблюсти викторианские приличия, как можно было бы подумать, а с целью защиты от сквозняков. В дни, когда на ферме сбивали масло, в дом доставляли кварту пахты для туалета мисс Лэйн. Пахта использовалась для лица и рук. Когда, где и как мылась Зилла, оставалось загадкой. Когда речь заходила о банях вообще, служанка выражала надежду, что знает, как поддерживать чистоту тела, не ошпаривая себя кипятком, как свиные щечки. Поскольку Зилла всегда выглядела очень свежо и опрятно, Лора предполагала, что она, по-видимому, мылась, как издавна было принято в деревнях, – обтирала все тело водой из таза. Кузнецы, занимавшиеся грязной, черной работой, нуждались в частых помывках, и пивоварня была переоборудована в баню в первую очередь для них. Их банными днями были среда и суббота. Лора мылась по пятницам.

В одном углу бани стоял старый пивной котел, ныне соединявшийся длинным шлангом, выведенным в окно, с насосом во дворе. Вскипяченную воду наливали с помощью крана, расположенного в нескольких футах от земли. На кирпичном полу стояла глубокая цинковая ванна в человеческий рост, которой пользовались кузнецы, а в углу хранилась перевернутая ванна, предназначавшаяся для Лоры и тех гостей, которые, по их выражению, предпочитали «как следует отмокнуть в горячей ванне, а не полоскаться в блюдце». Обстановку довершали свернутая в рулон циновка, которую во время мытья стлали под ноги, а также занавески на окне и двери, которые были призваны защищать моющихся от любопытных взоров и холодного воздуха.

Лоре баня-пивоварня казалась роскошеством. Дома она мылась в прачечной, где воду грели над очагом в котле, но там ее таскали с далекого колодца, топливо тоже берегли, и потому на долю каждого человека приходилось совсем немного горячей воды. «Хорошенько отскреби тело, ополоснись и уступи место следующему», – инструктировала девочку мама. В Кэндлфорд-Грине же горячей воды было вдоволь, причем самого настоящего кипятка, наполнявшего небольшое помещение паром, поскольку огонь под ним разжигал кузнечный подмастерье, перед тем как закончить работу, и к восьми часам вечера котел уже бурлил. Занавески на окне и двери были задернуты, под медным котлом мерцали красные угольки, и Лора, подтянув колени к подбородку, погружалась по шею в горячую воду и блаженствовала.

В последующие годы она нередко вспоминала ту баню, когда залезала в тепловатую воду в своей чистой, но холодной современной ванной или косилась на счетчик газовой колонки, задаваясь вопросом, не слишком ли расточительно будет дать ему поработать еще. Но, пожалуй, эта баня-пивоварня на всю жизнь запомнилась Лоре не благодаря изобилию горячей воды, а потому, что тогда она была молода, здорова и беззаботна.

Припасами община в значительной мере обеспечивала себя сама. В каждом хозяйстве выращивали собственные овощи, получали собственные свежеснесенные яйца и вялили собственный окорок. Джемы и желе, вина и соленья готовились дома как нечто само собой разумеющееся. В большинстве садов имелись пасеки. В домах зажиточных сельчан подобной пищи было в избытке, и даже бедняки ели досыта. Проблема низкооплачиваемых работников заключалась не столько в том, как обеспечить продовольствием себя и свои семьи, сколько в том, как раздобыть множество других необходимых предметов, таких как одежда, обувь, топливо, постельные принадлежности и посуда, за которые нужно было расплачиваться наличными.

Те, чей доход составлял десять–двенадцать шиллингов в неделю, часто испытывали недостаток в подобных вещах, хотя некоторые женщины проявляли поразительную хозяйственность и сметливость. Любой старый лоскут, который им удавалось сберечь или выпросить, шел на коврики для каменных полов или, разорванный на клочки, использовался для набивки подушек и одеял. Изношенные пододеяльники перелицовывали, а после того, как те опять изнашивались, снова и снова латали, так что под конец уже трудно было определить, какая его часть состоит из первоначальной ткани. «Поднять флаги!» – кричали они друг другу, развешивая утром по понедельникам на улице белье, и тот, кто умел видеть и чувствовать, усматривал за этими словами нечто большее, чем обычную шутку. Сельские женщины с честью несли свои развевающиеся флаги, но давалось им это огромной ценой.

IV

«Однопенсовые чтения»

Когда молодые или передовые обитатели Кэндлфорд-Грина жаловались в те дни на скуку деревенской жизни, более степенные возражали:

– Может, в некоторых селах и скучно, но не у нас. Здесь вечно что-нибудь да происходит!

И недовольные не могли этого отрицать, ведь хотя Кэндлфорд-Грин не располагал таким досугом, о котором они мечтали, посредственные развлечения имелись в избытке.

Не было, разумеется, ни кино, ибо прошло еще двадцать лет, прежде чем в Кэндлфорде появился свой «Хэппидром», ни танцев для обычных сельчан, не считая тех, что затевались по праздникам на лужке. Зато зимой устраивались встречи прихожан с легкими закусками и комнатными играми, а также ежемесячные «однопенсовые чтения»[33] и ежегодный концерт в школе. В промежутках между этими мероприятиями – главными общественными событиями года – члены швейного кружка по очереди организовывали у себя вечера, на которых одна из женщин читала вслух, остальные шили одежду для язычников или городской бедноты, а хозяйка мероприятия подавала чай. Участницами были дамы зажиточные. Обитательницы бедных коттеджей проводили собрания кружка матерей, очень похожие на заседания швейного кружка, за исключением того, что на них шили одежду для себя и своих семей, материалами по сниженной цене их обеспечивали комитетские дамы, и чаепитий не было.

Чтение вслух, видимо, продвигалось туго, судя по обилию пересудов на «швейных вечерах» обоих типов. Любому пикантному нюансу деревенской сплетни обычно предшествовали фразы: «Миссис Такой-то на „швейном вечере“ сообщили…» или: «Я слыхала, как на собрании кружка матерей кто-то сказал, что…» Словом, оба кружка являлись центрами распространения сплетен, но это не делало их менее приятными.

Летом устраивались «выездные экскурсии». Кружок матерей, после нескольких недель обсуждения более или менее желательных морских курортов, всегда принимал решение в пользу Лондона и зоопарка. Церковный хор еще затемно отправлялся на экскурсию в Борнмут или Уэстон-сьюпер-Мэр; а ученики школы, размахивая флагами и распевая песни, выезжали в линейке на пикник, проходивший на пасторском загоне в соседнем селе, где под деревьями устанавливали длинный стол на козлах и угощались чаем с булочками. После чая дети бегали взапуски и играли в разные игры, а по приезде домой, усталые и грязные, но все еще не угомонившиеся, обнаруживали на лужке толпу встречающих побольше той, что их провожала, которая приветствовала вернувшихся участников пикника и присоединялась к их дружному «гип-гип-ура!»

Такой вид развлечения, как «однопенсовые чтения», в большинстве мест уже вышел из моды, но в Кэндлфорд-Грине в девяностые годы по-прежнему сохранял популярность. Для него, как указывалось в рекламных листках, бесплатно, «с любезного разрешения дирекции», предоставляли школьный класс, а плата в один пенни, собиравшаяся у входа, шла на покрытие издержек на отопление и свет. Это было любимое и притом недорогое развлечение сельских жителей. На чтения являлись целыми семьями, и все соглашались с тем, что волнующий выход из дома после наступления темноты с фонарями в руках и пребывание в теплом помещении в окружении множества других людей стоит пенни, и это не считая самого́ развлекательного мероприятия.

Гвоздем программы был пожилой джентльмен из соседнего села, который в юности присутствовал на публичном выступлении Диккенса, читавшего свои произведения, и теперь стремился воспроизвести в собственном исполнении интонации и манеры мэтра.

Старый мистер Гринвуд вкладывал в чтение огромное количество нервной энергии. Черты его лица были столь же выразительны, сколь и голос, а свободная рука никогда не покоилась в праздности, и хотя при передаче речи женских персонажей его фальцет порой граничил с визгом, изображая молодого весельчака, он доходил почти до гротеска, и некоторым его слушателям становилось неловко, когда из-за глубоких, низких интонаций, которые мистер Гринвуд приберегал для патетических пассажей, его голос срывался и ему надо было делать паузу, чтобы утереть непритворные слезы, в его исполнении все же звучал подлинный пафос, который, на вкус любителей Диккенса, был, как выражались местные обитатели о других вещах, «достоин внимания».

Основная часть аудитории его не критиковала; она наслаждалась. Комические эпизоды с участием Пиквика, Дика Свивеллера или Сэйри Гэмп сопровождались взрывами смеха. Оливер Твист, просящий добавки, и смерть маленькой Нелл исторгали из женщин слезы, а из мужчин покашливания. Чтеца регулярно вызывали на бис, так что он вынужден был сократить количество номеров программы до двух; по сути же их получалось четыре. Когда он завершал чтение последнего отрывка и, прижав руку к сердцу, кланялся с подмостков, люди вздыхали и говорили друг другу:

– После такого все, что бы ни было дальше, будет скучнее!

Жители Кэндлфорд-Грина проявляли к чтениям такой интерес, что, естественно, можно было ожидать, что они будут брать книги Диккенса, в небольшом количестве имевшиеся в приходской библиотеке, чтобы почитать самим. Но, за весьма немногими исключениями, люди этого не делали, ибо, хотя им и нравилось слушать, до чтения они были не охотники. Эта публика ожидала появления радио и кино.

Еще одним чтецом, бравшимся за любимые Лорины произведения, была миссис Кокс, обитательница Дауэр-хауса в одном из соседних поместий, как утверждали, американка по происхождению. Эта немолодая уже дама одевалась в причудливые свободные, как правило, зеленые платья без воротника и носила короткие, не убранные назад седые локоны, напоминавшие современную стрижку боб. Миссис Кокс всегда читала из «Сказок дядюшки Римуса», и своей трактовкой Братца Кролика, Братца Лиса и Смоляного Чучелка, возможно, была обязана какой-нибудь старой чернокожей нянюшке из собственного детства. Мягкая хрипотца в ее голосе, негритянский говор и ослепительная улыбка, с какой она произносила очередную убийственную шутку, были очаровательны.

Что до остальных чтений, то иногда произведения были подобраны удачно, а иногда нет. Между прозаическими отрывками попадались и стихотворения, но чтецы редко поднимались выше уровня «Эксельсиора», «Деревенского кузнеца» или «Гибели „Геспера“» Лонгфелло. Однажды Лоре выпала честь выбрать два отрывка для отца одной из ее подруг, которого пригласили выступить на чтениях и который, по его словам, под страхом смерти не смог бы придумать ничего подходящего. Девочка остановила свой выбор на сцене из «Эдинбургской темницы» Вальтера Скотта, где Джини Динс получает аудиенцию у королевы Каролины, и главе о битве при Ватерлоо из теккереевской «Ярмарки тщеславия», которая заканчивается так: «Мрак опустился на поле сражения и на город; Эмилия молилась за Джорджа, а он лежал ничком – мертвый, с простреленным сердцем»[34]. Мужчина, который читал эти отрывки, потом заявил, что они, кажется, очень понравились слушателям, но Лора особого интереса не заметила.

Считалось, что на «однопенсовые чтения» новое парадное платье надевать не обязательно, вполне достаточно старого; этот наряд, протертый влажной губкой, отглаженный и освеженный новым бантом из ленты и кружевным воротничком, мог отслужить в качестве парадной одежды еще один срок, прежде чем его переводили в разряд повседневных. А вот на ежегодном концерте публика щеголяла в лучших выходных нарядах. Юные леди, участвовавшие в программе, надевали белые или светлые платья со скромным V-образным вырезом и рукавами до локтей, а сельские девушки ступали на подмостки в платье, которое носили прошедшим летом, с цветком или бантом из яркой ленты в волосах либо в венке из плюща. На встречу прихожан девушки тоже наряжались в летние платья, в большинстве случаев прошлогодние, но в некоторых случаях – новые, сшитые для следующего лета, заправляя воротничок внутрь, чтобы придать им вечерний вид. Женщины постарше предпочитали черные шелковые платья, если таковые у них имелись; если же нет, то наряд из самой жесткой и богатой материи, какая у них была или какую они могли позволить себе приобрести для такого случая.

Мода к тому времени сделалась более простой, чем раньше. Турнюры были давно позабыты, а с ними и кринолины, шлейфы-«водопады», пышно задрапированные юбки. Им на смену пришла однотонная юбка, длинная, широкая, немного жесткая по подолу, чтобы не путалась в лодыжках, а к ней прилагалась блузка или лиф, как до сих пор называли верхнюю часть платья, с большими рукавами-фонариками и свободной передней частью, нередко контрастного цвета. Узкая талия оставалась в моде, однако стандарты миниатюрности изменились. Женщины больше не стремились к обхвату талии в восемнадцать–двадцать дюймов, довольствуясь двадцатью двумя–двадцатью четырьмя, а для этого уже не требовалось затягиваться до обморока; прежняя безжалостная шнуровка осталась в прошлом.

Что касается волос, то последним писком была «королевская» («как у принцессы Александры») челка. Для этого волосы надо лбом подстригали и завивали мелкими колечками почти до самой макушки. Учитывая, что эта прическа была введена в моду тогдашней принцессой Уэльской, чья красота, доброта и безупречный вкус были неоспоримы, странно, что многие осуждали подобный стиль, считая его «фривольным». Мужчины и немолодые женщины категорически возражали против челок, так же как впоследствии, во время прошлой войны, возражали против коротких стрижек; но им пришлось привыкать к этому, потому что эта прическа, как и боб, вошла в моду и не собиралась сдавать позиции. Кудрявые челки носили на протяжении всех девяностых.

Лора, облачаясь перед встречей прихожан в кремовое платье из шерстяной вуали, которое надевала на конфирмацию, а до нее в нем конфирмовались ее кузины Молли и Нелли, подумала: может, ей осмелиться подстричь и завить волосы на лбу? Если мисс Лэйн или ее мама заметят это и выскажут свое неодобрение, она скажет, что завила лишь несколько посекшихся прядей, чтобы прическа выглядела аккуратнее, а если не заметят, то можно будет срезать побольше и таким образом приобрести кудрявую челку в рассрочку. Щипцы для завивки ей заменил черенок новой глиняной трубки, позаимствованный из спальни Мэтью, который Лора нагревала в пламени свечи, и прежде, чем спуститься вниз, девочка надвинула шляпку на лоб. Замечаний и критики избежать не удалось. Лорин брат заявил, что она похожа на молодого призового бычка, а мама сказала:

– Тебе, конечно, идет, но ты еще слишком юна, чтобы думать о моде.

Но постепенно у Лоры все же появилась челка – а сохранение кудряшек в сырую погоду оказалось делом чрезвычайно хлопотным.

Встреча прихожан была мероприятием, предназначенным исключительно для жителей Кэндлфорд-Грина. Сюда не приходили обитатели окрестных поместий, а священник заглядывал всего один раз за вечер. Благопристойность обеспечивало присутствие викария и учительниц воскресной школы. После чаепития, когда длинные столы на козлах уносили, матери, оказав помощь в уборке со стола, рассаживались вдоль стен и наблюдали за играми. После «почтальона», «музыкальных стульев» и «мы водили хоровод» ребята вставали в большой круг, чтобы поиграть в «платочек», и тогда начиналось главное веселье.

– Я письмецо любимой написал, но по пути случайно потерял. Один из вас его поднял и к себе в карман убрал, – скандировал водящий, обходя круг играющих с носовым платком в руке; наконец он приближался со спины к тому, на кого пал его выбор, и клал платок ему или ей на плечо. За сим следовали настолько долгие догонялки с выбеганием в конце концов через одну из дверей, что в кэндлфорд-гринской версии игры был не один, а два платка, и по залу носились сразу две пары. Целоваться не полагалось, ведь мероприятие было церковное, но когда преследователь где-то за дверью ловил преследуемого замызганным полотенцем, никто не ведал, что там происходило. Возможно, юноша изображал условный поцелуй. А может, и нет.

Вечер продолжался, молодые женщины и мужчины, девушки и юноши быстрее и быстрее кружились в хороводе, раздувались похожие на колокольчики голубые, розовые и зеленые юбки, лица молодых людей становились все румянее, и наконец кто-нибудь выкрикивал:

– Пора петь «Старое доброе время»!

И тогда все, по обычаю, брались за руки, предварительно скрестив их, и пели старинную песню, после чего семьями или парами, в зависимости от возраста, расходились по домам. Вероятно, танцы были бы лучше, но и «платочек» на этом бесхитростном празднике служил почти той же самой цели.

Кое-кого из девиц постарше с подобных празднеств провожали молодые люди. Помолвленным, разумеется, сопровождение было уже обеспечено, а за честь оказать эту услугу незамужним и популярным красавицам тут ожесточенно соперничали. Совсем юные и ничем не примечательные девушки вроде Лоры вынуждены были самостоятельно искать дорогу домой в темноте или же пристраиваться к какой-нибудь семье или дружеской компании, с которой им было по пути.

Всего единожды на встрече прихожан, уже после того, как было исполнено «Старое доброе время», к Лоре приблизился один молодой человек и, серьезно поклонившись, спросил, как тут полагалось:

– Могу я иметь удовольствие проводить вас домой?

Это вызвало среди окружающих настоящую сенсацию, поскольку молодой человек был репортером местной газеты и на подобных встречах считался за постороннего. В прошлые годы его предшественник сидел со скучающим видом, а один раз, когда ему тоже предложили взяться за руки во время заключительной песни, отказался и стал в углу, что-то строча в своей записной книжке. Но то был немолодой мужчина, имевший к тому же склонность задирать нос. А новый репортер, который в тот вечер впервые появился в Кэндлфорд-Грине, был всего на год или два старше Лоры; он участвовал в играх, смеялся и кричал так же громко, как и все остальные. У него были красивые голубые глаза, заразительный смех и, конечно, блокнот, в котором он делал стенографические записи, тоже привлекавший Лору. Поэтому, когда молодой человек попросил разрешения проводить ее домой, она с упоением пробормотала традиционное:

– Это было бы очень любезно с вашей стороны.

Пока они прогуливались в мягком, влажном воздухе зимнего вечера по лужку, репортер рассказывал Лоре о себе. Он окончил школу всего несколько месяцев назад, и редактор «Кэндлфорд ньюс» взял его в газету на месячный испытательный срок. Месяц был почти на исходе, и через день или два молодой человек собирался покинуть Кэндлфорд – не потому, что не выдержал испытание (по крайней мере, он надеялся, что выдержал), а потому, что родители подыскали для него гораздо более подходящее место в газете его родного города где-то в центральных графствах.

– А потом вам, вероятно, светит Флит-стрит? – предположила Лора; оба посмеялись над этой удачной шуткой и согласились, что когда-то и где-то уже непременно встречались прежде. Затем надо было обсудить только что закончившийся вечер и пройтись по поводу здешних странных обыкновений. Что было дурно со стороны Лоры, которую строго наставляли никогда не высмеивать отсутствующих. Единственное оправдание, которое можно ей найти, состоит в том, что девушка впервые встретила человека из внешнего мира, схожего с ней по возрасту и положению, и это, вероятно, немного вскружило ей голову.

Они смеялись и болтали, пока не подошли к дверям почтового отделения; там они понизили голоса и стояли, пока у них не замерзли ноги, после чего Лорин спутник предложил еще раз обойти лужок, чтобы восстановить кровообращение. Они сделали несколько кругов по лужку, потому что заговорили о книгах и совсем позабыли, что уже поздно; наверное, эти двое могли бы гулять и разговаривать всю ночь напролет, если бы за дверью почты не зажегся свет. И когда девушка, тотчас пожелав молодому репортеру доброй ночи, поспешила в дом, то обнаружила там ожидающую ее мисс Лэйн.

Лора больше никогда не видела Годфри Пэрриша, но они на протяжении нескольких лет переписывались. Он писал ей забавные письма на лучшей редакционной бумаге, плотной и дорогой, с тисненым черным заголовком. Письма эти нередко занимали семь или восемь страниц, так что редактор Годфри, должно быть, порой удивлялся тому, с какой быстротой истощаются его личные запасы бумаги. В ответ Лора рассказывала приятелю о разных забавных маленьких происшествиях и о том, какие книги читает, но в конце концов обмен письмами постепенно сошел на нет, как обычно и случается при такой дружбе по переписке.

Хотя мисс Лэйн время от времени навещал какой-нибудь друг или родственник, гостей она принимала редко. Говорила, что за почтовой стойкой может общаться с соседями, сколько душа пожелает. Однако раз в год устраивала праздник, который сама называла «ужином в честь сенокоса», и для ее домочадцев он являлся большим событием.

У мисс Лэйн позади сада имелись два небольших пастбища, на одном из которых обычно отдыхала старая гнедая кобыла Пегги, когда ей не надо было везти рессорную тележку с кузнецами с их инструментами в конюшни местных охотников. Каждую весну одно из пастбищ закрывали, чтобы скосить на нем траву. С участка получали всего один небольшой стожок сена, и это ничтожное количество казалось совершенно несоизмеримым с суматохой и волнением, сопровождавшими домашний праздник, однако заготовка сена на зиму для пони и ужин для всех тех, кто в течение года трудился на мисс Лэйн, были неотъемлемой традицией старинного предприятия и домашнего хозяйства, доставшихся Доркас от родителей и их родителей. За исключением Лоры, молодых кузнецов и нестареющей мисс Лэйн, все участники ужина в честь сенокоса были людьми пожилыми. Стол окружали серебристые и белые головы, а сам обычай был настолько древним, что это торжество, вероятно, являлось последней данью ему.

На сенокос нанимали забавных пожилых супругов по фамилии Бир, но не на день, неделю или сезон: этот подряд был закреплен за ними навсегда. В одно прекрасное летнее утро Бир, безо всякого предварительного уведомления, подходил со своей косой к задней двери дома мисс Лэйн и говорил:

– Передайте хозяйке, что трава теперь поспела, да и погода, похоже, установилась; так что я, с ее позволения, приступлю к покосу.

Когда он скашивал траву, оставляя за собой валки, появлялась его жена, и они вместе грабили и ворошили сено, часто освежаясь пивом или чаем из кувшинов, которые для них приготавливала мисс Лэйн, а на пастбище приносила Зилла.

Бир был типичный старый селянин, краснолицый, морщинистый, с очень яркими глазами, иссохшим худым телом и подгибающимися коленями, но еще полный сил. Жена его тоже была краснолицая, но круглая, как бочонок. Вместо привычного капора на сенокос она надевала белый муслиновый чепчик с оборками, завязанный под подбородком, а поверх него широкополую черную соломенную шляпу, которая делала ее похожей на валлийку былых времен. Когда эта веселая старушка заходилась громким, кудахчущим смехом, лицо ее сморщивалось так, что глаз уже было не видно. Она была весьма востребованной повитухой.

Когда сено было высушено и сметано в копны, Бир снова приближался к двери.

– Мэм, мэм! – звал он мисс Лэйн. – Мы управились.

То был сигнал для кузнецов выходить и собирать копны в большой стог, для чего использовали Пегги, которую впрягали в рессорную тележку. В тот день было много суеты, криков и веселья. В доме кухонный стол был уставлен пирогами, пирожными и карамельными пудингами, а на самом почетном месте в начале стола красовалось главное праздничное блюдо – фаршированная свиная шея. После того, как компания собиралась, из больших кувшинов наливали пенистое пиво тем мужчинам и женщинам, которые предпочитали этот напиток. На дальнем конце стола стоял кувшин с домашним лимонадом, на поверхности которого плавала веточка огуречника.

Фаршированную шею приходилось подавать на самом большом блюде в доме. Это был большой круглый кусок мяса – целая свиная шея, которую завяливали специально для праздника в честь сенокоса. Щедро начиненная шалфеем и луком, она получалась весьма сытной и ароматной. Современные желудки не сумели бы переварить это блюдо, но большинство присутствовавших на ужине в честь сенокоса потребляли его в больших количествах и наслаждались им. Старый мистер Бир в небольшой речи, которую он произносил после ужина, никогда не забывал упомянуть сей деликатес.

– Я кошу траву на этих полях вот уже сорок шесть лет, – говорил он. – Косил и при вас, мэм, и при вашем батюшке, и при вашем дедушке, и фаршированная шея, которую я ел на этих ужинах, всегда была наилучшего качества; но та, остатки которой я вижу перед собой сейчас (если это заслуживает названия остатков, ведь, чтобы увидеть их, нужны очки), оказалась самой вкусной, жирной и аппетитной!

После того как мисс Лэйн отвечала на эту благодарственную речь, приносили домашнее вино, раздавали курительный и нюхательный табак, а затем наступал черед песен. Согласно строгому этикету, участвовать в программе обязан был каждый гость, независимо от музыкальных способностей. Песни исполнялись без сопровождения, и у многих из них не было узнаваемого мотива, но даже если им и недоставало благозвучности, этот недостаток с лихвой искупался их продолжительностью.

Все годы, когда на этом празднике присутствовала Лора, мистер Бир исполнял свою знаменитую балладу, наполовину песню, наполовину поэму, в которой повествовалось о приключениях оксфордширца в Лондоне. Начало было такое:

Вот, помню, в прошлый Михайлов день, когда урожай собрали,

Пшеницу сжали и овес, и все стога сметали…

Затишье в работе после летней страды натолкнуло некоего Сэма на смелую идею совершить поездку в столицу:

Ведь Сэл уж год как там живет, сестра моя родная,

Служанкой сквайр Браун ее увез, а может, кухаркой, не знаю.

Хозяева платья и туфли ей дарят, и ею довольны вполне,

А Сэл уже подкопила деньжат, бока наела себе.

И вот Сэм решил, что, если «господин» его отпустит, он навестит свою сестру.

А если откажет мне господин, —

рассуждал Сэм во вполне современном духе, —

То старый Грогрейн работу мне даст, чудак из чудаков!

Пускай он ворчит порой на нас, нам дела нет до него.

Однако ему надо было отпроситься еще и у матери. Та, «страшась разлуки, ревела ревмя»; однако затем приободрилась и стала изыскивать способы ему помочь:

Ладно, упрямец, коль едешь ты, в дорогу тебя соберу.

Я постираю сорочку тебе и немного тебя подстригу.

А на прощанье дала совет:

Что ж, Сэм, веди себя хорошо, куда бы ты ни попал,

А если будут тебя обижать, чтоб сдачи ты не давал!

На что Сэм ответил:

Вот это мило, хорош буду я, какая чушь, ну и ну!

Пусть только кто-нибудь тронет меня, я тотчас ему покажу.

И, прежде чем надеть «блузу голландскую, почти как новую» и пешком отправиться в «Лондон-городок», парень вырезал себе хорошую, толстую ясеневую палку.

К неудовольствию Лориных детей, дальнейшие приключения Сэма в ее памяти не сохранились: она оставила его, только что прибывшего в столицу, на Лондонском мосту, где он расспрашивал прохожих, знают ли они «нашу Сэл иль, может, сквайра Брауна», но после этого там было еще великое множество куплетов – собственно говоря, баллада занимала немалую часть праздника. Однако никому из присутствующих она не казалась слишком длинной, ведь подмастерья один за другим выскальзывали за дверь, а оставшиеся, если не считать Лоры и мисс Лэйн, были стариками, и старомодное неторопливое веселье на деревенский манер было им по душе.

Так они и сидели вокруг стола: миссис Бир со скрещенными на уютном брюшке руками, краем уха всегда прислушивавшаяся к тому, что она называла «россказнями» («Дорогая, это истинная правда, что младенцы любят появляться на свет по наступлении темноты. Почему? Да чтобы никто не увидел, что их благословенные маленькие души прилетают на крыльях»); сам Бир, лучезарно улыбавшийся всем окружающим и к концу вечера обычно начинавший икать; старая прачка, теребившая натруженными пальцами муслиновый чепчик, который надевала лишь по особым случаям; важничающая и хлопотливая Зилла, игравшая роль второй хозяйки; и Мэтью, поблекшие голубые глаза которого сияли от удовольствия при виде смеха, которым встречали его шутки. Мисс Лэйн, восседавшая во главе стола в бордовом шелковом платье, выглядела как высокая гостья из совсем других сфер, хотя тяжелые золотые цепочки, часы, броши и медальон тянули ее к земле; а Лора, одетая в розовое платье, бегала туда-сюда с тарелками и бокалами, потому что у Зиллы в этот праздничный вечер был выходной. Таков был ужин в честь сенокоса – пережиток прошлого, хотя, возможно, не слишком старый, насчитывавший всего пару сотен лет, – совершенное ничто в сравнении с древностью ежегодного сельского праздника.

Майское дерево давно пустили на дрова, танец моррис уходил в прошлое вместе с доживавшими свой век исполнителями, а Пахотный понедельник[35] превратился в обычный рабочий день; но сельский праздник в Кэндлфорд-Грине по-прежнему отмечали все, как повелось исстари, со дня освящения местной церкви, которое произошло много столетий назад.

Возможно, и до того на лужке проводилось нечто вроде празднества – какой-нибудь языческий ритуал, ибо даже во второй половине почтенного девятнадцатого века подобным гуляньям был присущ скорее языческий, чем христианский дух.

Праздник этот по сути своей был народным. Духовенство и местные дворяне участия в нем не принимали. В тот день они обходили лужок стороной. Даже самые юные обитатели загородных особняков еще не открыли для себя прелести колесной лиры и керосиновых фонарей, качания на качелях, когда можно было всласть, до хрипоты, наораться, и катания на механических страусах среди развевающихся бумажных лент. За одним исключением, которое будет упомянуто ниже, в понедельник, на второй день праздника, на лужке появлялись лишь несколько младших слуг из богатых домов.

Для тех, кто любил гулянья, здесь были и балаганы, и киоски, и «кокосовые тиры», и качели-лодочки, и карусель, и духовой оркестр для танцев. Словом, все ярмарочные развлечения. С раннего утра сюда стекались люди из соседних сел и самого Кэндлфорда.

Жители Кэндлфорд-Грина гордились этим действом. По их словам, оно показывало, каким стало это место, ведь теперь гостей со всех концов сюда привлекала самая большая, пестрая и ярко освещенная карусель в графстве. Старики же помнили времена, когда в Кэндлфорд-Грине был всего один балаган с двухголовым теленком или толстой женщиной, и несколько убогих прилавков, где торговали имбирными пряниками или глиняными фигурками, изображающими супругов в ночных колпаках, лежащих в кровати, из-под которой торчит ночная ваза, – их до сих пор еще можно было увидеть в некоторых коттеджах.

В те далекие времена каруселей еще не было, но детей, рассказывали в Кэндлфорд-Грине, катали на «вертушке старика Хикмана», по-видимому, предшественнице нынешней карусели. Она была полностью сделана из дерева; на кольцевом помосте, вращавшемся с помощью расположенного в центре ручного устройства, помещались гладкие деревянные сиденья. В движение ее приводил всего один человек. Когда старик Джим Хикман уставал, он предлагал какому-нибудь околачивавшемуся рядом пареньку заменить его, обещая плату за каждые двадцать минут работы – одно катанье на «вертушке». Когда местные старики были еще мальчиками, эта примитивная карусель развалилась, и они сочинили об этом стишок:

Пришел конец «вертушке»,

Девчоночьей игрушке.

Была б она из дуба,

Вертелась бы покуда.

«Вертушка старика Хикмана» была отправлена в костер полстолетия назад, и интересовалась ею только Лора. А все потому, говорили ей, что она «из породы старомодных тихонь». Однако «в тихом омуте черти водятся», напоминали ей, а кавалеров много, для каждой кто-нибудь да найдется.

В праздничный понедельник кавалеров на лужке и впрямь было много, повсюду гуляли парочки: девушки – в выходных летних платьях, с цветами или перьями на шляпках, молодые люди – в воскресных костюмах, с розовыми или голубыми галстуками. Обнявшись за талию, они прогуливались из одного конца в другой, лакомясь конфетами или кусочками кокоса; а не то так катались на каруселях или качелях. Карусельный орган весь день напролет пиликал популярные мотивы из своего репертуара, соревнуясь с духовым оркестром, который на противоположном конце лужка играл другие мелодии. Над холщовыми крышами балаганов появлялись и исчезали качели-лодочки, сидевшие в них юноши и девушки визжали от возбуждения и подзадоривали друг друга, взлетая все выше и выше, а внизу, на утоптанном дерне люди всех возрастов, пробираясь по узким проходам между шатрами, смеялись, кричали и ели – обязательно ели.

– Ну и толчея! – восторгалась публика. – Это лучший праздник из тех, какие у нас устраивались. Было бы на лужке всегда так! Да и хорошая музыка мне по сердцу.

Шум стоял оглушительный. Те немногие любители спокойствия, которые оставались дома, затыкали уши ватой. Как-то раз, когда в праздничный понедельник в коттедже недалеко от лужка умирала одна бедная женщина, ее близкие вышли на улицу и умоляли, чтобы оркестр хотя бы на час перестал играть. Оркестр, конечно, перестать играть не мог, однако музыканты предложили обмотать барабанные палочки тряпками, и остаток дня «бум, бум, бум» барабана звучало среди всеобщего ликования как memento mori. Это заметили очень немногие, ведь там хватало других громких звуков, а ко времени вечернего чаепития барабан снова загрохотал в полную силу, ибо женщина умерла.

Каждый год на сельском празднике среди обитателей коттеджей, балаганного люда, слуг и батраков присутствовала и одна аристократическая персона. Это был молодой человек, старший сын пэра, в течение многих лет исправно посещавший все деревенские гулянья, ярмарки и клубные прогулки. Лора хорошо знала этого господина в лицо, потому что его родовое поместье находилось недалеко от ее родного дома. Однажды она увидела его из окна кэндлфорд-гринской почты: он праздно прислонился к кассе кегельбана, окруженный стайкой девиц, которые пробовали сбивать кокосы за его счет. Одет он был как типичный тогдашний помещик – в твидовый норфолкский костюм и кепку-двухкозырку, которые, вкупе с ироничной отчужденностью, выделяли его из толпы и подчеркивали чайльд-гарольдовскую рисовку.

Весь день вокруг молодого джентльмена вились деревенские девицы, ожидавшие, что он будет водить их по разным балаганным представлениям; из них он выбирал одну фаворитку, с которой танцевал весь вечер. Его компания являлась центром всеобщего внимания.

– Видели лорда Такого-то? – спрашивали люди тем же тоном, каким осведомлялись: «Видели бородатую женщину (или потешную панораму)?», и без стеснения указывали друг другу на него как на одну из забав сельского праздника.

Героиня современного романа воспользовалась бы подобной возможностью, чтобы выйти «в народ» и узнать немного о жизни из первых рук; но это правдивая история, и Лора была не из того теста, из которого сделаны героини. Прирожденная наблюдательница, она предпочитала смотреть на праздник из окна, если не считать одного года, когда в Кэндлфорд-Грин приехал Эдмунд, вытащил сестру из дома и сбил в «кокосовом тире» столько орехов, что владелец тира отказал ему в очередной попытке, заявив обиженным тоном:

– Знаю я таких ушлых. Ты напрактиковался.

В начале вечера разбирали и увозили карусель. Она делала здесь остановку всего на день по пути на более крупную и прибыльную ярмарку в той же местности. После того, как умолкал карусельный орга́н, становились слышны звуки оркестра, и количество танцующих возрастало. Из Кэндлфорда являлись молодые продавщицы с собственными кавалерами, из отдаленных сел под ручку со своими девушками приходили батраки; из богатых домов тайком, на часок, прибегали лакеи и горничные, тут же оказывались и случайные прохожие, привлеченные звуками гулянья и тоже находившие себе пару.

Киоски и балаганы прекращали торговлю, их хозяева разъезжались; усталые семьи в пыли тащились домой, холостяки ретировались в трактиры, но для многих веселье только начиналось. Музыка продолжалась, и светлые летние платья танцующих девушек радостно мерцали в сумерках.

V

Соседи

В начале девяностых годов перемены, уже происходившие во внешнем мире, добрались и до Кэндлфорд-Грина. Там по-прежнему имелись деревенские дома старого образца, вроде дома мисс Лэйн, особенно у представителей фермерского сословия, а бок о бок со вновь созданными или модернизированными фирмами до сих пор существовали старинные семейные предприятия; но по мере того, как пожилые домовладельцы умирали, а хозяева традиционных предприятий уходили на пенсию или в мир иной, старое уступало место новому.

Менялись вкусы и представления. Качество ценилось все меньше. Старые добротные изделия ручной работы, для которых требовались дорогие материалы и многочасовой терпеливый труд искусного мастера, стоили сравнительно дорого. Новые товары машинного производства оказывались дешевле и к тому же привлекали своим мишурным шиком. Кроме того, они были в моде, и большинство людей предпочитали их именно по этой причине.

«Время, сей вечно бурлящий поток, уносит своих сыновей»[36], и дочерей тоже, заодно увлекая с собой, точно обломки, вкусы и представления каждого поколения вместе с его идеалами и условностями. Но поскольку поколения какое-то время сосуществуют, изменения происходят постепенно. В те дни, о которых идет речь, эпоха искусных мастеров, хотя и клонилась к закату, еще не окончательно ушла в прошлое.

На дальней стороне лужка, почти напротив почты, высился солидный коттедж, к которому примыкала столярная мастерская. В любую погоду большая двустворчатая дверь мастерской была распахнута, и за нею можно было заметить рабочих в белых фартуках, по щиколотку утопавших в стружках, которые, пилили, тесали и строгали на верстаках, а за ними окно, через которое виднелся сад со старомодными цветами и виноградной лозой, увивающей серую стену.

Там жили и трудились три Уильяма Стоукса – отец, сын и внук. В то время из-за границы не привозили ни готовых дверных полотен, ни каминных полок, ни оконных рам, и с помощью пары подмастерьев Уильямы не только выполняли все плотницкие и столярные работы в округе, но кроме того изготавливали мебель для живых и гробы для мертвых. Конкурирующих мастерских тут не было. Уильям-старший был единственным кэндлфорд-гринским плотником, так же как мисс Лэйн – почтмейстершей, а мистер Кулздон – священником.

Хотя столярная мастерская являлась менее популярным местом встреч, чем кузница, у нее тоже были свои завсегдатаи: как правило, серьезные пожилые мужчины, в первую очередь хористы, поскольку Уильям-старший играл на церковном органе, а Уильям-средний был регентом. Старый мистер Стоукс не только играл на органе, но и построил его собственными руками, каковые заслуги перед церковью и музыкой обеспечили ему особое положение в обществе. Но почти так же его ценили за огромный опыт и общепризнанную мудрость. Если житель Кэндлфорд-Грина оказывался в беде или затруднении, он обращался к Уильяму-старшему, ведь было известно, что тот никогда не подведет. Мистер Стоукс некогда был близким другом отца мисс Лэйн, а затем стал и ее другом.

Когда с ним познакомилась Лора, ему было уже под восемьдесят, и его сильно беспокоила астма, но время от времени он еще занимался плотницким ремеслом, обернув свою длинную сухощавую фигуру белым фартуком и заправив густую белую бороду в жилет; а летними вечерами, когда из распахнутых дверей церкви лился раскатистый рев органа, прохожие говорили:

– Готов поспорить, это играет старый мистер Стоукс! И я не удивлюсь, если он исполняет собственную музыку.

Иногда он действительно исполнял собственную музыку, ибо мог часами импровизировать, но куда больше ему нравилось для собственного удовольствия играть сочинения великих мастеров.

Невысокий, коренастый Уильям-средний внешне не походил на отца: старик был так же прям и почти так же тонок, как доска. Лицом Уильям-сын был вылитый Данте Габриэль Россетти, и много позже Лора, увидев портрет этого поэта и живописца, воскликнула: «Мистер Уильям!», ибо все, разумеется, называли Стоукса-среднего мистером Уильямом. Отца его всегда почтительно именовали мистером Стоуксом, а племянника – «молодым Вилли».

Как и отец, мистер Уильям одновременно был и музыкантом, и ремесленником старой школы, посему, естественно, ожидалось, что эти таланты, как само собой разумеющееся, унаследует и Уильям-младший. Тот день, когда с молодым Вилли был подписан договор об ученичестве, стал для старого мистера Стоукса великим днем, ведь он рассматривал этот документ как гарантированное будущее старинного семейного предприятия. Когда он и его сын упокоятся с миром, в Кэндлфорд-Грине все равно останется Уильям Стоукс, плотник и столяр, а потом, возможно, появится еще один Уильям.

Но сам Вилли не был в этом столь уверен. Он официально поступил в ученики к своему деду, как было принято в те дни в семейных заведениях, скорее потому, что принадлежал к ремесленной династии, а не потому, что хотел стать плотником. Работа в мастерской была для него всего лишь работой, а не искусством или религией, к музыке же, столь священной для его деда и дяди, он питал лишь небольшую склонность.

Это был высокий, стройный шестнадцатилетний парень с красивыми карими глазами и светлым (чересчур светлым) розовато-белым лицом. Будь живы его мать или бабушка, они усмотрели бы в чередующихся приступах апатии и бесшабашной оживленности признаки того, что мальчик слишком быстро растет и это наносит вред его здоровью. Однако единственной женщиной в дедовском доме была немолодая двоюродная сестра Уильяма-среднего, выполнявшая обязанности экономки, – суровая, тощая, угрюмая женщина, чьи мысли и энергия были сосредоточены на поддержании в жилище безукоризненной чистоты. Когда входная дверь их дома открывалась и за ней показывалась маленькая полупустая передняя с напольными часами и линолеумом с узором из лилий, в нос любопытствующему ударяли свежие, холодные запахи мыла и полироля. Все, что можно надраить, в этом доме было надраено до снежной белизны; ни на одном стуле, коврике или картинной раме не было ни пылинки; набитые конским волосом кресла и диваны были отполированы до ледяного блеска, столешницы можно было использовать вместо зеркал, и повсюду царил дух неуютного порядка. В смысле чистоты это действительно был образцовый дом, но для чувствительного, добросердечного мальчика-сироты он не подходил.

Общим помещением в доме являлась только кухня. Там три поколения Стоуксов принимали пищу и там же обязательно снимали обувь, прежде чем удалиться к себе в спальни, служившие исключительно для сна. Вернуться домой в дождливый день в мокрой одежде считалось преступлением. Сушка вещей «учиняла в доме беспорядок», поэтому Вилли – единственный из всех троих, кто выходил на улицу в такую погоду, – переодевался тайком и оставлял свою одежду сохнуть, где придется. Из-за частых простуд он кашлял до самой весны. «Кладбищенский кашель», – говорили деревенские старики и многозначительно качали головами. Но дед Вилли, казалось, этого не замечал. Хотя он нежно любил паренька, у него было слишком много других интересов, чтобы внимательно следить за самочувствием внука. Он предоставлял это родственнице, которая была поглощена домашними хлопотами и уже начинала тяготиться этим «великовозрастным увальнем», который пачкает полы и ковры и которому нужно столько еды и чистой посуды, что хватило бы на целый полк.

Музыкой, которую любили его дед и дядя, Вилли не увлекался. Органным фугам он предпочитал игру на банджо и популярные песенки вроде «Ах, эти золотые туфельки» и «Прекрасные черные очи» – и только в церкви иногда исполнял гимны, похожий в своем белом стихаре на ангела.

Однако в остальном он испытывал огромную любовь и тягу к красоте.

– Мне нравятся глубокие, насыщенные цвета – фиолетовый, малиновый, синий, как у тех дельфиниумов, а тебе? – спросил он однажды у Лоры в саду мисс Лэйн. Лора тоже любила эти цвета. Она даже стеснялась отвечать на вопросы анкет своих следивших за модой подружек: «Любимые цвета?» Пурпурный и малиновый. «Любимые цветы?» Красная роза. «Любимый поэт?» Шекспир. Это выглядело так тривиально. Она почти завидовала предыдущим опрошенным и их предпочтениям, когда читала: «Любимые цветы? Петуния, орхидея, душистый горошек». Лоре в это время еще недоставало светского остроумия, чтобы отвечать: «Любимый цветок? После розы, конечно?» или воздавать должное Шекспиру лишь на словах, и потому она была вынуждена казаться неоригинальной.

Вилли тоже любил читать и не чурался поэзии. Каким-то образом у него в собственности очутилась старая потрепанная поэтическая антология под названием «Тысяча и одна жемчужина»; когда паренек приходил на чай к мисс Лэйн, знавшей его мать и питавшей к нему особую привязанность, он приносил эту книгу, и после окончания рабочего дня они с Лорой устраивались под ореховыми деревьями в глубине сада и по очереди читали из нее вслух.

Для Лоры в те дни почти все в литературе оказывалось ново, и каждое открытие было подобно Китсовым «створкам тайного окна над морем сумрачным». Под потрепанной ветхой обложкой той книги содержались и «Ода соловью», и «Жаворонок» Шелли, и «Ода долгу» Вордсворта, и другие перлы, заставлявшие сердце трепетать от восторга. Вилли воспринимал их совместные чтения спокойнее. То, что Лора любила, ему всего лишь нравилось. Но нравилось искренне, и это много значило для Лоры, ведь никто из тех, с кем она успела свести знакомство за свою недолгую жизнь, за исключением ее брата Эдмунда, поэзию ни в грош не ставил.

Но один эпизод с участием Вилли запечатлелся в ее памяти ярче, чем чтение стихов или передряги, в которые он попадал с другими мальчишками, например, когда его спустили на цепи в колодец, чтобы спасти утку, которая провела там целые сутки, громко крякая и тщетно пытаясь найти берег в этом глубоком тесном пруду, куда она угодила; или тот случай, когда, невзирая на советы взрослых мужчин, Вилли забрался на вершину загоревшегося стога, чтобы сбить оттуда граблями пылающую солому.

Однажды Лора явилась к Стоуксам с сообщением от мисс Лэйн экономке и, не застав никого дома, пересекла двор, и вошла в сарай, где работал Вилли. Он был занят сортировкой досок и, желая подразнить, а быть может, напугать девочку, указал на груду досок, лежавшую в полутемном дальнем конце сарая.

– Взгляни-ка! Подойди и положи на них руку. Знаешь, для чего все эти доски? Что ж, я скажу тебе. Для гробов. Интересно, кому достанется эта доска и эта, и вон та? Эта ровная узенькая планочка, возможно, твоя; она как раз нужного размера. А та, внизу, – Вилли дотронулся до доски пальцами ноги, – может, для того самого парня, который сейчас вовсю рассвистелся на улице. Все они кому-то предназначаются, и по большей части – тем, кого мы знаем, хотя никаких имен на них нет.

Лора притворно рассмеялась и назвала Вилли ужасным мальчишкой, но ей почудилось, будто яркий дневной свет внезапно померк, и впоследствии всякий раз, проходя мимо этого сарая, девочка вздрагивала и вспоминала груду досок, ожидающих в полутьме, пока кому-нибудь из тех, кто сейчас беззаботно направляется по своим делам через лужок и без содрогания минует сарай, не понадобится гроб. Тот вяз или дуб, из которого предстояло изготовить гроб для нее, в ту пору, должно быть, еще зеленел, Вилли же гробовой доски не досталось, ибо он упокоился в братской солдатской могиле в южноафриканском велде.

Он, самый младший из трех Уильямов, ушел в мир иной первым. Вскоре после этого прямо за верстаком внезапно скончался Уильям-средний, а следующей зимой за ним последовал его отец. Потом столярную мастерскую снесли, чтобы освободить место для торгового салона с ваннами, изразцовыми каминами и унитазами в витрине, и тем, кто знал трех Уильямов, отныне о них напоминали лишь церковный орган и прекрасные столярные изделия в домах местных жителей.

Между «универсальным магазином» и столярной мастерской, чуть в глубине, оставив место для небольшого палисадничка, втиснулся высокий узкий коттедж с тремя подъемными окнами, расположенными одно над другим и занимавшими почти весь фасад. В нижнем окне-витрине помещалось несколько бутылочек с драже и другими леденцами, а над ними висела картонка с надписью: «Пошив дамского платья и швейные работы». Это был дом одной из двух письмонош, каждое утро доставлявших корреспонденцию в отдаленные дома, не относившиеся к участку почтальона.

В отличие от своей старой, сварливой и раздражительной коллеги, миссис Мэйси не была обычной деревенской женщиной. У нее была правильная речь, изящные, тонкие, хотя и несколько изнуренные черты лица, милые серые глаза и фигура того типа, про который в деревне говорят: «Такая-то выглядела бы нарядно, даже если бы завернулась в кухонное полотенце». И миссис Мэйси действительно ухитрялась выглядеть нарядно, хотя обычно ходила в поношенных, а то и странноватых вещах. Большую часть года, доставляя письма, она носила длинное серое суконное, так называемое ольстерское, пальто, а в качестве головного убора – черный мужской котелок, задрапированный черной кружевной вуалью со свисавшими сзади концами. Мисс Лэйн утверждала, что эта шляпка – пережиток моды десятилетней давности. Лора никогда таких не видала, но этот котелок, который миссис Мэйси надевала поверх маленького тугого узла темных волнистых волос, собранных на затылке, определенно ей шел. Вместо того чтобы праздно брести или тащиться прогулочным шагом, как принято на селе, миссис Мэйси шла твердо и быстро, словно направляясь к некой цели.

Друзей в селе у миссис Мэйси не было, не считая мисс Лэйн, скорее покровительницы, чем подруги. Она родилась и провела детство на ферме близ Кэндлфорд-Грина, где ее отец был в ту пору бейлифом; но семья уехала из этих краев, когда миссис Мэйси была еще девочкой, и о целых пятнадцати годах ее жизни местным жителям было известно только то, что она вышла замуж и жила в Лондоне. Затем, за четыре-пять лет до того, как с ней познакомилась Лора, она вернулась в деревню со своим единственным сыном, в то время семилетним мальчиком, сняла коттедж рядом с «универсальным магазином» и повесила в витрине картонку. Когда представилась возможность, мисс Лэйн добыла для нее должность письмоноши, и на жалованье четыре шиллинга в неделю, еженедельные почтовые переводы на ту же сумму от какой-то таинственной организации (шептались, что от масонов, но это были лишь слухи) и деньги, которые миссис Мэйси зарабатывала шитьем, она в те дни и в той местности могла вполне сносно существовать и растить сына.

Миссис Мэйси не была вдовой, но сама никогда не упоминала про мужа, а если ее спрашивали, отвечала, что он «за границей со своим господином», из чего окружающие заключали, что мистер Мэйси камердинер или нечто в этом роде. Кое-кто поговаривал, что у нее нет и никогда не было мужа, она его выдумала для отвода глаз, чтобы скрыть прижитого ребенка, но мисс Лэйн пресекала подобные подозрения в зародыше, решительно заявляя, что имеет веские причины утверждать, что муж у миссис Мэйси есть и все еще жив.

Лоре миссис Мэйси была по душе, и по вечерам девочка частенько ходила к ней через лужок, чтобы купить леденцов или на примерку вещи, которую та шила, перелицовывала или удлиняла для нее. Это был самый уютный дом, какой только можно себе представить. На нижнем этаже раньше была одна довольно большая комната с каменным полом, но миссис Мэйси, отгородив ширмой окно и камин, чтобы не дуло от передней, где хранились ведра для воды и кухонная утварь, устроила крошечную гостиную. Там помещались обеденный стол, диван и кресло, а также швейная машинка. Тут были и коврики на полу, и картины на стенах, и множество подушек, причем все хорошего качества – без сомнения, они происходили из гораздо более просторного дома, в котором она жила во времена замужества.

Лора устраивалась у огня и играла с Томми в настольную игру, держа на коленях белого кота Снежка, а миссис Мэйси, сидя по другую сторону очага, занималась шитьем. Разговаривала она мало, но иногда поднимала взгляд, и глаза ее приветливо улыбались. По-настоящему она улыбалась редко и почти никогда не смеялась, отчего некоторые сельчане называли ее «угрюмой».

– Угрюмое создание, – говорили они, но любой более-менее проницательный человек понял бы, что миссис Мэйси не угрюмая, а печальная.

– Ах! Как ты молода! – сказала она однажды, когда Лора разболталась. – У тебя вся жизнь впереди! – словно собственная ее жизнь закончилась, а ведь ей было немногим больше тридцати.

Томми, тихий, задумчивый парнишка, напускал на себя серьезный вид главы семейства, какой иногда бывает у единственного сына, оставшегося без отца. Он любил заводить часы, выпускать кота и запирать на ночь входную дверь. Однажды, когда мальчик принес Лоре домой блузку, перешитую для нее миссис Мэйси из старого муслинового платья, а вместе с ней счет на какую-то невероятно ничтожную по нынешним временам сумму (самое большее шиллинг, а скорее, девятипенсовик), девочка в шутку протянула ему карандаш и предложила:

– А ты не дашь мне расписку в получении денег?

– С удовольствием, – с важностью взрослого ответил Томми, – но вообще-то в этом нет необходимости. Мы же не выставим тебе счет еще раз.

Это его «мы», указывавшее на партнерство, в котором младший партнер был так юн, вызвало у Лоры улыбку, но потом ей стало грустно, когда она подумала об этих двоих, державших в этом узком доме оборону против всего мира, и об их таинственном прошлом, которое подспудно ощущалось, но оставалось непроницаемым.

Какова бы ни была подоплека тайны, окружавшей отца Томми, мальчик ничего об этом не знал, потому что дважды в присутствии Лоры спрашивал свою мать:

– Когда наш папочка вернется домой? – и миссис Мэйси, после долгой паузы, отвечала:

– О, еще не скоро. Ты ведь знаешь, он за границей, а его господин еще не готов вернуться.

В первый раз она прибавила: «Кажется, они стреляют тигров», а в следующий: «До Испании далеко».

Однажды Томми без всякой задней мысли достал и показал Лоре фотографию своего отца. С нее смотрел привлекательный, кичливого вида мужчина, позирующий в фотоателье на фоне пасторального задника. На маленьком столике рядом с ним были аккуратно положены цилиндр и перчатки. Явно не рабочий человек, но и на джентльмена не слишком похож, подумала Лора, однако это было не ее дело, и когда она заметила страдальческий взгляд миссис Мэйси, забиравшей фотографию, то порадовалась, что лишь мельком взглянула на снимок.

На одной стороне лужка, прямо напротив дома доктора на противоположном конце, стоял «приличный дом», как называли здесь жилища больше коттеджа, но меньше помещичьего особняка. В окрестностях Кэндлфорд-Грина было несколько подобных домов, где проживали в основном пожилые леди, незамужние или вдовые, но здесь обитал одинокий джентльмен. Белое строение с зеленым балконом и зелеными ставнями окружала ухоженная лужайка с подстриженными тисами. Тут всегда стояла тишина, ибо мистер Репингтон был очень стар, и в доме не было молодежи, которая носилась бы по дому, ходила в гости или на охоту. Служанки у мистера Репингтона были немолодые и необщительные, а камердинер, мистер Гримшоу, такой же седовласый и нелюдимый, как и его хозяин.

Иногда летними вечерами у ворот дома останавливалась карета с нетерпеливыми лошадьми, сверкающей сбруей, кучером и лакеем с кокардами, и из комнат через растворенные окна слышались позвякиванье чайных чашек и жеманные голоса сплетничающих дам, а каждый год в сезон клубники мистер Репингтон затевал в саду праздник, на который местная знать являлась пешком, потому что и его конюшня, и стойла трактира были до отказа забиты экипажами гостей, прибывших из более отдаленных краев. Вот и все развлечения, которые он устраивал. В силу своего возраста этот джентльмен уже давно отказался от званых ужинов как у себя дома, так и в гостях.

Каждое утро ровно в одиннадцать часов мистер Репингтон выходил из парадной двери, которую перед ним церемонно распахивал Гримшоу, заглядывал на почту и в столярную мастерскую, останавливался на несколько минут, чтобы поговорить со священником или другими представителями своего класса, которые встречались по пути, гладил по голове детишек и угощал осла кусочком сахара. А затем, обогнув лужок, исчезал за порогом своего дома, и до следующего утра его уже никто не видал.

Одежда мистера Репингтона была образчиком превосходного стиля. Бледно-серые костюмы, которые он предпочитал летом, всегда выглядели так, словно только что доставлены от портного, а гамаши и серые замшевые перчатки были безукоризненно чистыми. На прогулки он брал трость с золотым набалдашником и носил в петлице цветок, обычно белую гвоздику или розу. Однажды, повстречав Лору на улице, мистер Репингтон снял панаму и так низко поклонился, что девочка почувствовала себя принцессой. Но пожилой джентльмен неизменно отличался утонченностью манер. Неудивительно, что ходил слух, будто раньше он занимал какую-то должность при дворе королевы Виктории. Может, так, а может, и нет, ибо в действительности о нем никто ничего не ведал, кроме того, что он, очевидно, богат и явно стар. Лора и мисс Лэйн знали, да и почтальон, вероятно, заметил, что ему поступало множество писем с гербами и коронами на клапанах конвертов, а еще Лоре было известно, что однажды мистер Репингтон отправил телеграмму, подписанную своим именем, одной действительно очень важной персоне. Но, вследствие замкнутости его прислуги, подобные вещи не давали пищи для деревенских пересудов.

Как и у всех людей благородного происхождения, которых Лора встречала, работая на почте, у мистера Репингтона был спокойный, непринужденный голос и приятные манеры. Однажды утром он застал Лору в конторе одну и, вероятно, намереваясь развлечь одинокую, как ему показалось, девочку, осведомился:

– Тебе нравятся цифры?

Лора не совсем поняла, какие цифры он имеет в виду, однако ответила:

– Наверное, да.

И мистер Репингтон крошечным золотым карандашиком вывел на листке, вырванном из его блокнота:

Эта циферка в родстве

С буквой алфавита,

Но без циферок других

Она не родовита.

Увидев ее озадаченный взгляд, пожилой джентльмен объяснил, что это ноль. А в другой раз вручил ей такую загадку:

Начало вечности, времен, вещей,

Конец годов, веков, миров.

Вскоре выяснилось, что ответ – буква «В».

В более зрелые годы Лора задавалась вопросом, как, когда и где мистер Репингтон сочинял эти самые загадки, чтобы позабавить других девочек, не похожих на нее ни в чем, кроме возраста.

Лужок окружало несколько небольших коттеджей, и большинство из них были куда живописнее того, который арендовала миссис Мэйси. Лора была довольно коротко знакома с каждым из тамошних жильцов, потому что встречала их на почте. Она знала их не так близко, как обитателей своей родной деревни, где всю жизнь была в курсе соседских обстоятельств. В Кэндлфорд-Грине Лора занимала скорее позицию сторонней наблюдательницы, чему способствовал ее предыдущий опыт. Очевидно, здешние семьи вели примерно такое же существование, как в Ларк-Райзе, и обладали примерно теми же добродетелями, слабостями и недостатками. Говорили с тем же деревенским акцентом и использовали многие старинные местные выражения. Словарный запас их, возможно, был чуть больше, поскольку они успели усвоить многие новые выражения своей эпохи, но, как впоследствии считала Лора, использовали их не столь уверенно. Впрочем, одну новую старую поговорку Лора впервые услышала именно в Кэндлфорд-Грине. Это случилось, когда недавно овдовевшая женщина попыталась на похоронах мужа броситься в его могилу. И один свидетель этой сцены в присутствии Лоры сухо заметил:

– А, погодите. Ревущая корова всегда первая забывает про своего теленка.

Коттеджи рабочих в Кэндлфорд-Грине были лучше, чем в Ларк-Райзе, и многие их обитатели получали более высокое жалованье. Не все они батрачили, среди них были и искусные ремесленники, а некоторые нанимались к местным и кэндлфордским торговцам возницами фургонов. Но заработки были невелики, и жизнь у большинства из них, по-видимому, была тяжелая.

Любимым местом послеобеденных прогулок у женщин с колясками и без таковых являлся тротуар перед соблазнительными витринами «универсального магазина». Там можно было на дармовщинку полюбоваться модными новинками с прикрепленными к ним ярлычками: «Писк моды» и «Последнее поступление», покупка же катушки ниток или пачки булавок давала право на вход и продолжение осмотра. По воскресеньям в церкви две сестры, мисс Пратт, демонстрировали шедевры из своих товарных запасов на себе. Это были высокие, худые молодые женщины с кудрявыми, «как у Александры», челками соломенного цвета, высокими скулами и анемичными нарумяненными лицами.

При крещении им дали красивые старомодные имена Пруденс и Рут, но сестры – в деловых, как они объясняли, целях – поменяли их на более звучные и современные: Перл и Руби. Новые имена вошли в обиход скорее, чем можно было ожидать, поскольку мало кто из покупательниц желал обидеть мисс Пратт. Они ведь могли отомстить: сбыть обидчице негодную шляпку или поскупиться на рукава нового воскресного платья. Так что в лицо их величали «мисс Перл» и «мисс Руби», за глаза же чаще всего именовали «эта Руби Пратт, как она себя называет», или «Перл, а на самом деле Пруденс».

Мисс Руби управляла одежным отделом, а мисс Перл царила в шляпном. Обе сестры являлись признанными авторитетами по части того, что сейчас носят и как это следует носить. Если какая-нибудь кэндлфорд-гринская жительница планировала обзавестись новым летним нарядом, но сомневалась насчет стиля, она говорила: «Надо посоветоваться с мисс Пратт», и хотя некоторые из получившихся творений могли бы удивить нездешних законодательниц моды, клиентки «универсального магазина» считали их образцовыми. В Лорины времена покупательницами мисс Пратт было все женское население Кэндлфорд-Грина, за исключением богачек, имевших возможность приобретать наряды в других местах, и тех, кто был слишком беден, чтобы вообще покупать новые вещи.

Обе сестры были неплохие девушки, предприимчивые, трудолюбивые и умные, и если Лора считала их самодовольными, то, возможно, лишь потому, что ей передали, будто мисс Перл сказала покупательнице в торговом зале:

– Я удивлена, что мисс Лэйн не могла подобрать себе в помощницы кого-нибудь более благовоспитанного, чем эта маленькая деревенская простушка.

Говорили, что некогда их мать считалась богатой невестой, унаследовавшей не только «универсальный магазин» (тогда еще обычную текстильную лавку со штуками миткаля и красной фланели в витрине), но и коттеджи, и пастбища, сдававшиеся внаем, а потому, вероятно, считала себя вправе выйти замуж за кого пожелает. Это привело ее к браку с толковым молодым коммивояжером, который во время своих разъездов периодически наведывался в лавку, и вместе они внедрили там современные усовершенствования.

Когда были сооружены новые зеркальные витрины, открыты одежный и шляпный отделы, а лавка переименована в «универсальный магазин», энергия супруга иссякла, и он счел, что заслужил пожизненное право проводить большую часть времени в баре «Золотой лев», поучая других, не столь преуспевших коммерсантов.

– Вон идет старик Пратт, хлипкий, как осиновый лист, и тощий, как жердь, – говорила мисс Лэйн, производя из окна утренний обзор лужка; Лора, подняв глаза от работы, устремляла взгляд на худую фигуру в кричащем твидовом костюме и белом котелке, направлявшуюся к двери трактира, и, не глядя на часы, уже знала, что сейчас ровно одиннадцать. В определенный час дня мистер Пратт являлся домой перекусить, после чего снова возвращался на свое личное место в баре, где и торчал до закрытия.

Дома его жена мало-помалу превратилась в старую высохшую брюзгу, а дочери выросли и взвалили на свои плечи семейное дело, вовремя воспрепятствовав его упадку. В пору, когда их знала Лора, «ма», как называли ее дочери, сделалась инвалидом, и они самым нежным образом заботились о ней, покупая разные экзотические лакомства, чтобы пробудить у нее аппетит, украшая ее комнату цветами и устраивая там частные выставки последних новинок, прежде чем показывать их публике.

– Нет. Только не это, прошу вас, миссис Перкинс, – сказала однажды при Лоре мисс Перл одной покупательнице. – Мне очень жаль, но это самоновейшая мода, и ма ее еще не видела. Я бы отнесла его наверх, чтобы она полюбовалась, но сейчас у нее небольшая сиеста. Что ж, если вы и впрямь не против заглянуть завтра утром…

Если по рассеянности или потеряв ориентацию, в торговый зал в шляпе и пальто забредал па, его ласково, но твердо выпроваживала оттуда дочь, беря притворно шутливый тон.

– Дорогой па! – восклицала мисс Перл. – Ему так интересно! Но пойдем же, родной. Твоя маленькая Перли тебя проводит. Осторожно, ступенька! Вот так, не торопись. Что тебе нужно, так это чашка хорошего крепкого чая.

Неудивительно, что «девочки Пратт» выглядели, по словам некоторых людей, так, будто несли на собственных плечах тяжесть всего мира. Должно быть, сестры и в самом деле тащили на себе громадное бремя забот, и если они пытались замаскировать это нарочитой оживленностью и жеманными улыбками вкупе с толикой безобидного лицемерия, то это следует поставить им в заслугу. Такова уж человеческая природа; уловки и притворство мисс Пратт предназначались лишь для развлечения клиенток. Но к тому времени, когда Лора переехала в Кэндлфорд-Грин, семейство Пратт не вызывало былого интереса, пока однажды летним утром среди сельчан не распространилась захватывающая сенсация: новость об исчезновении мистера Пратта.

Старик ушел из трактира в обычное время, перед закрытием, но до дома так и не добрался. Его дочери, дожидаясь отца, засиделись допоздна, после полуночи сходили в «Золотой лев», чтобы навести справки, на рассвете отправились на поиски по закоулкам, но никаких следов не нашли, и тогда в дело вступила полиция, которую забросали вопросами первые появившиеся на улице рабочие. Будут ли развешивать его фотографию? Объявят ли награду? А главное, куда он подевался? «Пусть он худой как щепка, но не мог же сквозь землю провалиться!»

Поиски продолжались не один день. Были опрошены начальники станций, прочесаны леса, колодцы и пруды, но мистера Пратта так и не обнаружили, ни живым, ни мертвым.

Когда первое горе утихло, Руби и Перл стали советоваться с друзьями, надевать ли им траур. Однако решили не надевать, ведь «бедный па» еще может вернуться. Сестры пошли на компромисс и в церкви появлялись в лавандовых с оттенками лилового платьях, наполовину или, возможно, на четверть траурных. Шло время, заднюю дверь, которую прежде оставляли на ночь незапертой на случай возвращения блудного отца, снова начали запирать, и, возможно, оставшись наедине с ма, дочери со вздохом признавали, что, вероятно, все к лучшему.

Однако о «бедном па» они еще услышали. Однажды утром, почти год спустя, мисс Руби поднялась очень рано и, поскольку горничная была еще в постели, сама отправилась за хворостом, чтобы вскипятить воду для чая, в дровяной сарай, где и нашла своего отца, мирно спящего на поленьях. Где он был все эти месяцы, старик не смог или не захотел объяснить. Мистер Пратт считал (или прикидывался), что никуда не отлучался: он, как обычно, вернулся домой из «Золотого льва» накануне вечером, обнаружил, что дверь заперта, и, не желая беспокоить домашних, отправился в дровяной сарай. Единственным ключом к разгадке тайны, не поспособствовавшим, впрочем, ее разрешению, было то, что на рассвете дня, предшествовавшего возвращению мистера Пратта, в нескольких милях от Оксфорда какой-то велосипедист обогнал по дороге высокого, худого старика в кепке-двухкозырке, который шел, повесив голову и всхлипывая.

Где мистер Пратт пропадал и на что жил, пока отсутствовал дома, так и не выяснилось. Он снова стал посещать «Золотого льва», а его дочери снова взвалили себе на плечи бремя забот. Впоследствии они всегда называли этот эпизод «потерей памяти у бедного па».

Бакалейная лавка по соседству с Праттами также была процветающим, почтенным торговым заведением. С деловой точки зрения, у лавки Тармана было преимущество перед «универсальным магазином»: торговцы мануфактурой зависели преимущественно от средней прослойки сельского общества, так как бедняки не могли позволить себе купить их изделия, а джентри их презирали, бакалейщик же обслуживал всех. В то время влиятельные сельчане, такие как врач и священник, принципиально закупали провизию в местных лавках. Они считали ниже своего достоинства ездить куда-то, чтобы сэкономить несколько лишних шиллингов, и даже богачи, проводившие в загородных имениях или охотничьих домиках лишь часть года, полагали своим долгом поддерживать местную торговлю. Если в деревне была не одна лавка, заказы делали в каждой поочередно. Даже у мисс Лэйн было два пекаря: один являлся на одной неделе, другой на следующей, но в ее случае это, возможно, объяснялось скорее деловыми, чем принципиальными соображениями, поскольку обоим пекарям нужно было подковывать лошадей.

Этот обычай поддерживать местные предприятия шел на пользу всем жителям. Лавочник благодаря обширной клиентуре мог держать на складе больше разнообразных и качественных товаров, его уютное, хорошо освещенное торговое заведение украшало сельскую улицу, а сам он получал прибыль, позволявшую вести комфортную жизнь. В ту пору бакалейщик должен был быть настоящим бакалейщиком, потому что товары не поступали к нему уже упакованными и готовыми к продаже с прилавка, их следовало сортировать, развешивать и паковать самостоятельно, и за качество перед покупателями отвечал непосредственно он. Мясник тоже не получал замороженные, завернутые в простыни туши по железной дороге, но должен был быстро и умело распознать достоинства живого животного на местном рынке, чтобы жаркое оказалось сочным, а старомодные отбивные и бифштексы таяли во рту. Даже суповая баранина и шестипенсовые говяжьи обрезки, которые он продавал бедным, обладали вкусом и сочностью, которые в современном мясе, похоже, уничтожает заморозка. Однако нельзя иметь все сразу, и большинство сельских жителей согласятся с тем, что притягательность кино, радио, танцев и автобусов до города, а также выросшие доходы перевешивают те немногие жалкие преимущества, которыми располагали их бабушки и дедушки.

В больших, удобных комнатах над лавкой обитали бакалейщик, его жена и их подрастающие дети. Это семейство нравилось не всем; кое-кто говорил, что Тарманы забыли, кто они и где их место в жизни, главным образом потому, что своих детей они отправили в школу-пансион; но их лавку посещали практически все, поскольку это было единственное бакалейное заведение в округе, а кроме того, там продавали продукты, в качестве которых можно было не сомневаться.

Мистер Тарман был дородный великан в белоснежном фартуке. Когда он наклонялся вперед и опирался своими ручищами на прилавок, чтобы поговорить с покупателем, массивная столешница красного дерева чуть ли не прогибалась под его весом. Его жена, миниатюрная и светлокожая «крохотулечка», по местному выражению, в ту пору уже несколько поблекла, хотя все так же гордилась цветом своего лица, которое умывала исключительно теплой дождевой водой. Несмотря на тонкие морщинки вокруг рта и глаз, против которых дождевая вода оказалась бессильна, это средство оправдало ее веру в его эффективность, поскольку щеки миссис Тарман по-прежнему не утратили свежести и нежного, как у ребенка, румянца. Она была щедрым, великодушным существом и не скупясь жертвовала на любое благое дело. У бедных имелись основания ее благословлять, потому что в трудные времена в лавке им предоставляли неограниченный кредит, и за многими семьями в ее книгах значился постоянный долг, который, как было известно и должникам, и кредитору, никогда не мог быть выплачен. Немало костей вареного окорока, на которых еще оставались отборные кусочки мяса, и ломтиков бекона подкладывала миссис Тарман в корзинки бедных матерей семейств, а новую одежду ее детей частенько оценивающим взглядом окидывали те, кто надеялся заполучить ее, когда она станет мала.

Соседи, равные ей по положению, считали миссис Тарман экстравагантной, и, вероятно, так оно и было. За ее столом Лора впервые попробовала клубнику со сливками, и свою одежду и одежду для своих дочерей она покупала явно не у мисс Пратт.

Пекарь и его жена были примечательны преимущественно тем, что каждые полтора года их семейство пополнялось новым ртом. У них было уже восемь детей, и вся энергия матери и те ее остатки, которые еще имелись у отца, своим трудом зарабатывавшего им на жизнь, направлялись на то, чтобы нянчить младших и содержать в порядке старших членов многочисленного выводка. Но семья у них была веселая, беззаботная. Единственной шпилькой, которую недоброжелательные соседи могли отпустить в адрес миссис Бретт, была старая фраза, которую нередко слышали молодые матери:

– А! Погоди! Сейчас у тебя из-за них ноют руки, а когда они подрастут, будет ныть сердце.

Старшие представители семейства Бретт были слишком взрослыми и поглощенными своими заботами, а ребятишки слишком малы, чтобы подружиться с Лорой, и впоследствии она так и не узнала, что с ними сталось, но не удивилась бы, выяснив, что у этих здоровых, умных, хотя и несколько своенравных детей все сложилось хорошо.

Вокруг лужка было еще несколько небольших лавок, в том числе один коттедж, в котором по вечерам пожилая дама продавала деревенским мальчишкам тарелки риса с вареным черносливом по одному пенни. Еще она делала ириски, такие мягкие, что их можно было растягивать, как жевательную резинку. Но эта дама так часто нюхала табак, что никто из тех, кому уже исполнилось двенадцать, этими ирисками не прельщался.

Но мы должны вернуться в почтовое отделение, где Лора, исполняя свои обязанности, постепенно перезнакомилась почти со всем Кэндлфорд-Грином.

VI

В почтовом отделении

Иногда заходил сэр Тимоти, в теплую погоду тяжело дыша и вытирая лоб.

– Ха-ха! – говорил он. – Вот наша будущая главная почтмейстерша. Сколько стоит телеграмма из тридцати трех слов в Тимбукту? А! Так я и думал. Ты сама не знаешь, пока не заглянешь в книжку, поэтому сегодня я отправлю телеграмму в Оксфорд и надеюсь, что в следующий раз ты будешь осведомлена получше. Вот! Разберешь мой почерк? Будь я проклят, если сам всегда его разбираю. Ну-ну. Глазки у тебя молодые. Будем надеяться, их никогда не затуманят слезы, а, мисс Лэйн? Я вижу, вы и сами такая же молодая и красивая, как всегда. Помните тот день, когда я застиг вас за сбором первоцветов в Годстоун-Спинни? Вы вторглись в чужие владения, да, вторглись; и я очень правильно оштрафовал вас прямо на месте, хотя тогда не был мировым судьей – я стал им лишь через много лет. В тот раз вы легко отделались, хотя подняли такой шум из-за простого…

– Ох, сэр Тимоти, любите вы ворошить прошлое! И не вторгалась я ни в чьи владения, как вам прекрасно известно; ваш отец не имел права перекрывать проход по той тропинке.

– Но там ведь дичь, женщина, дичь…

И, если не было других посетителей, они долго еще болтали о своей молодости.

Леди Аделаида, жена сэра Тимоти, обычно посылала с поручением лакея и дожидалась его в карете, но иногда сама, шелестя платьем и распространяя вокруг аромат духов, входила в контору и томно опускалась на стул для клиентов, стоявший у стойки. Наблюдать за движениями этой изящной дамы было одно удовольствие. Лора, которая сидела позади леди Аделаиды в церкви, восхищалась тем, как та преклоняла для молитвы колени: не бухалась на пол, подставив под солидный зад пятки, как большинство ее ровесниц, а грациозно наклонялась вперед, так что подошва одной ее элегантной туфельки оказывалась чуть позади другой. Она была высокой, стройной и, как представлялось Лоре, аристократичной.

Некоторое время леди Аделаида обращала на Лору внимания не больше, чем обратили бы сейчас на автомат для продажи марок. Но затем оказала девочке честь, лично пригласив ее вступить в Лигу первоцвета, главной местной патронессой которой являлась. Ежегодно в середине лета в парке сэра Тимоти устраивалось грандиозное празднество, в котором участвовали филиалы Лиги из окрестных селений; для членов Лиги первоцвета устраивались дневные экскурсии, а зимой – вечерние развлечения. Неудивительно, что церковь по воскресеньям пестрела прелестными эмалевыми значками в виде цветка первоцвета, которые носили в качестве броши или прикрепляли к лацкану пиджака.

Но Лора смутилась и покраснела, как пион. Учитывая любезность ее светлости, отказаться было бы невежливо; но что скажет отец, отъявленный сторонник либералов и противник всего, за что выступала Лига первоцвета, если его дочь перейдет на сторону врага?

Да и самой ей не хотелось становиться членом Лиги. Лора никогда не хотела делать то же, что все остальные; ей часто говорили, будто это – свидетельство ее строптивой натуры, но в действительности причина была в том, что ее представления и вкусы отличались от представлений и вкусов большинства.

Леди Аделаида в упор посмотрела на девочку, и на ее лице впервые отразился интерес. Возможно, благородная дама заметила ее смущение, и Лора, которая искренне восхищалась ею и хотела ей нравиться, уже собиралась сдаться, но тут внутренний голос сказал ей: «Осмелься быть Даниилом!» Это был лозунг той поры, заимствованный из гимна Армии спасения: «Осмелься быть Даниилом! Осмелься остаться один!», и чаще звучавший в насмешку над человеком, отказавшимся выпить бокал пива в компании или сделать новомодную прическу, чем всерьез, как призыв к совести; однако на сей раз он помог Лоре.

– Но наша семья – либералы, – извиняющимся тоном пробормотала Лора. Леди улыбнулась и ласково ответила:

– Что ж, в таком случае тебе лучше спросить позволения у родителей, прежде чем вступать в Лигу.

И вопрос, по мнению ее светлости, был исчерпан. Однако для Лоры это стало настоящей вехой в духовном развитии. Потом она смеялась над тем, что осмелилась быть Даниилом по столь пустяковому поводу. Могущественная Лига первоцвета с ее колоссальной численностью определенно не нуждалась в еще одном скромном члене. Лора догадалась, что знатная леди предложила девочке членство по доброте душевной, чтобы та смогла получить билет на близящееся празднество, и, вероятно, уже забыла об этом эпизоде. С кем бы ты ни разговаривал, лучше ясно и просто говорить, что ты имеешь в виду, и всегда помнить, что слова одного человека могут не иметь ни малейшего значения для другого.

То был единственный раз, когда Лора заняла решительную позицию в политике. Всю оставшуюся жизнь она с такой готовностью восхищалась всем хорошим и презирала все плохое, что усматривала у разных политиков, что это не давало ей возможности поддерживать определенную партию. Она уважала либералов, а затем и социалистов за их стремление улучшить участь бедняков. Лорины проза и поэзия перед войной четырнадцатого года публиковались в «Дейли ситизен», а после войны ее стихи под литературной редакцией мистера Джералда Гулда одними из первых появились в «Дейли геральд»; однако, как известно из авторитетного источника, «каждый мальчик, каждая девочка, что приходят в этот мир, либо маленький либерал, либо к тому же маленький консерватор»[37], и, несмотря на полученное в раннем детстве воспитание, врожденный склад ума с его любовью к старине и английской глубинке часто увлекал ее в противоположном направлении.

Завсегдатаем почты являлся старый отставной военный по имени Бенджамин Троллоп, прозванный Стариной Беном. Это был высокий, прямой старик, очень опрятный, всегда аккуратно причесанный, с темным морщинистым лицом и ясным, открытым взглядом, который часто можно увидеть у бывших военных. Вместе с однополчанином он поселился в маленьком, крытом соломой коттедже за селом, и их холостяцкое жилище могло служить образцом порядка и чистоты. Казалось, даже цветы в их саду вымуштрованы, герани и фуксии построены шеренгой от калитки до дверного порога, каждое растение подвязано к опоре и не выходит из строя.

Друг и сосед Бена, Том Эшли, был человеком более замкнутым. Он принадлежал к числу тех стариков, которые с годами словно усыхают, и к той поре, когда с ними познакомилась Лора, сделался маленьким и сгорбленным. Том по большей части сидел дома, застилал постели, готовил карри, стирал одежду и лишь раз в квартал являлся на почту за своей армейской пенсией, причем, независимо от сезона и погоды, жаловался на холод. Бен, ухаживавший за садом, делавший покупки и занимавшийся другой деятельностью вне дома, был, так сказать, главой семьи, а Том выполнял обязанности домохозяйки.

Бен говорил Лоре, что они решили снять именно этот коттедж потому, что у крыльца рос жасмин. Его запах напоминал обоим старикам об Индии. Индия! Это название было ключом к сердцу Бена. Он долго нес там службу, и чары Востока пленили его воображение. Он обладал даром красноречия, и благодаря его рассказам Лора как въяве представляла себе знойные сухие равнины, курящиеся джунгли, языческие храмы и городские базары, на которых кипела пестрая жизнь страны, которую этот человек так любил и не мог позабыть. Но было там и нечто, чего Бен выразить не умел: виды, запахи и звуки, о которых он только и мог заметить:

– Они будто проникают в самую душу.

Однажды, рассказывая Лоре о путешествии в горы, которое он совершил с разведывательной партией в каком-то скромном качестве, Бен произнес:

– Видела бы ты цветы. Я в жизни не встречал ничего подобного, ни разу! Гигантские алые пространства, плотным ковром покрывающие находящуюся под ними зелень, а еще примулы, лилии и всякие редкости, которые здесь увидишь лишь в оранжереях, и прямо из них вырастают огромные горы, сплошь покрытые снегом. Ах! Вот это было зрелище! Сегодня утром, когда оказалось, что идет дождь и моего товарища снова бьет лихорадка, он сказал мне: «Ах, Бен, хотел бы я снова вернуться в Индию, под жаркое солнышко»; а я ему ответил: «Пустые мечты, Том. Наше время безвозвратно ушло. Индию мы больше не увидим».

Странно, думала Лора, что другие знакомые ей пенсионеры, служившие в Индии, покинули эту страну без сожалений и особых воспоминаний. Если их расспрашивали об их приключениях, они говорили:

– У тамошних городов смешные названия, а еще там ужасно жарко. На обратном пути в Бискайском заливе нас всех подкосила морская болезнь.

Большинство этих людей проходили там краткосрочную службу и охотно вернулись за плуг. Казалось, они были счастливее Бена, но Лоре он нравился больше.

Однажды на почту явился мужчина по прозвищу Долговязый Боб, смотритель шлюза на канале, с небольшим пакетом, который желал послать заказным отправлением. Посылка была неряшливо завернута в грязную коричневую бумагу и туго перетянута бечевкой, хотя сургучных печатей, которые требовались по правилам, на ней не было. Когда Лора предложила Долговязому Бобу конторский сургуч, он попросил ее заново упаковать посылку, пояснив, что у него самого руки не оттуда растут, а женщины, которая могла бы выполнить за него такую кропотливую работу, при нем сейчас нет.

– Но, может быть, – добавил он, – прежде вы захотите взглянуть, что там внутри?

Боб развернул пакет и вытряхнул оттуда разноцветное вышитое панно. Это оказалось изображение Адама и Евы, стоящих по обе стороны от Древа познания; за ними виднелась роща с цветущими и плодоносящими деревьями, на переднем плане помещались ягненок, кролик и другие маленькие животные. Панно было очень тонкой работы, цвета, хотя местами поблекшие, прекрасно сочетались между собой. Волосы Адама и Евы были вышиты настоящими человеческими волосами, а мех животных – какой-то шерстью. То, что рукоделие это весьма старое, с первого взгляда определила даже неопытная Лора, скорее потому, что в обнаженных человеческих фигурах и форме деревьев чувствовалось нечто необычное, старинное, нежели по каким-либо видимым признакам изношенности или ветхости ткани.

– Вышивка очень старая, не так ли? – спросила девочка, ожидая, что Долговязый Боб объяснит, что она принадлежала его бабушке.

– Верно, она старинная, – ответил он, – и мне сказали, что в Лондоне есть какие-то ученые люди, которые хотели бы увидеть эту картинку. Говорят, она сделана вручную, притом давным-давно, еще до старой королевы Бесс.

Заметив, что Лора вся глаза и уши, Боб рассказал ей, как панно попало к нему в руки.

Оказалось, примерно за год до этого он нашел вышивку, небрежно завернутую в газетный лист, на конской тропе, идущей вдоль канала. Руководствуясь скорее принципами неукоснительной честности, чем пониманием того, что панно представляет ценность, смотритель шлюза отнес его в кэндлфордский полицейский участок, и дежурный сержант велел на время расследования оставить вышивку там. Затем ее, по-видимому, осмотрели эксперты, поскольку в дальнейшем Долговязый Боб узнал от полиции, что рукоделие старинное и дорогое и расследование относительно того, кому оно принадлежит, продолжается. Полицейские сочли, что это, должно быть, часть добычи каких-нибудь взломщиков. Однако в этой части графства вот уже несколько лет не случалось ни одной кражи со взломом, и сведений о кражах подобных предметов в более отдаленных местностях полиции добыть тоже не удалось. Владельца вышивки так и не отыскали, и по истечении установленного законом срока она была возвращена нашедшему ее вместе с адресом лондонского аукционного зала, куда смотрителю шлюза и посоветовали ее отправить. Несколько недель спустя он получил за панно крупную, по его мнению, сумму – пять фунтов.

Так закончилась история с вышитым панно. Каково было его происхождение? Как оно, завернутое в свежую газету, очутилось тем туманным ноябрьским утром на конской тропе канала? Никто этого так и не узнал. Мисс Лэйн и Лора считали, что панно каким-то образом оказалось в собственности обитателей одного из бедных коттеджей, которые, не подозревая о его ценности, берегли его, однако как редкостную диковинку. А затем, быть может, отправили с ребенком в подарок какой-нибудь родственнице или решили передать кому-то как наследство от недавно умершей бабушки. Ребенка, потерявшего «этот старый образчик бабушкиного рукоделья», всего лишь отшлепали и отругали; ведь бедным людям и в голову не придет поднимать из-за подобной пропажи, как тут выражаются, «шум-гам» или обращаться в полицию. Но то было лишь предположение; кому принадлежало панно и как оно очутилось в столь неожиданном месте, как берег канала, осталось загадкой.

Почтовое отделение закрывалось для публики в восемь часов вечера, но ежегодно в конце лета несколько субботних вечеров Лора оставалась в конторе до половины десятого. Она сидела за закрытыми дверями, читала или вязала, а заслышав на улице шаги, открывала дверь одному или нескольким диковатого вида взъерошенным бородачам с загорелыми лицами и в одежде странного покроя – не заправленных в штаны пестрых рубахах. То были ирландские батраки, приезжавшие в Англию помогать на жатве. Эти усердные трудяги работали сдельно и не могли позволить себе отлучаться с поля в светлое время дня. Им надо было отправлять часть жалованья женам и детям в Ирландию, а к тому времени, когда они завершали работу, все почтовые отделения уже закрывались, по воскресеньям же почтовые переводы не принимали, и, чтобы помочь беднягам преодолеть это затруднение, мисс Лэйн на протяжении ряда лет продавала им почтовые ордера[38] тайно, после официального закрытия почты. Теперь же она поручила продажу Лоре.

Лора привыкла к ирландским сборщикам урожая с детства. Однажды кто-то из ларк-райзских соседей попытался припугнуть ее, когда она капризничала:

– Вот отдам тебя этим ирландским проходимцам, поглядишь тогда!

И хотя этой угрозы девочка страшилась только в раннем детстве (кто же будет бояться людей, которые никому не причиняли вреда, разве что досаждали тем, что чересчур много болтали, а трудились при этом усерднее и зарабатывали куда больше местных), они оставались для нее иноземными чужаками, прибывали в ее края вместе с первыми ласточками, а затем уезжали за море, в страну под названием Ирландия, где люди мечтают о гомруле, восклицают «Begorra!»[39], бахвалятся и питаются исключительно картофелем.

Теперь она знала по именам и ирландских работников – мистера Маккарти, Тима Дулана, Джеймса-большого и Джеймса-маленького, Кевина и Патрика, и всех остальных сборщиков урожая в округе. По мере распространения информации об отзывчивой почтмейстерше из Кэндлфорд-Грина, которая разрешает отправлять переводы домой после окончания рабочей недели, на почту стало являться все больше народу из других мест. К тому времени, как Лора покинула село, эту любезную услугу приходилось оказывать уже и по воскресным утрам, а мисс Лэйн изо всех сил пыталась ожесточиться и изобрести какой-нибудь повод не предоставлять льготу, сделавшуюся серьезной дополнительной нагрузкой.

В то время, о котором идет речь, в субботние вечера подобных клиентов являлось около дюжины. Из мужчин постарше писать никто не умел, и когда Лора впервые познакомилась с ними, они отправляли своим женам в Ирландию письма, написанные за них кем-нибудь из более молодых сотоварищей. Но вскоре эти неграмотные батраки стали украдкой приходить к ней поодиночке.

– Будьте ангелом, миленькая мисс, черкните за меня пару слов на этом вот листке бумаги, а? – шепотом просили они, и Лора писала под их диктовку следующие письма:

«Дорогая женушка, благодарение Господу, Пресвятой Богоматери и святым, ныне я пребываю в добром здравии, работы уйма, и денег будет столько, что будущую зиму с Божьей помощью проживем лучше, чем давешнюю…»

Далее, после расспросов о «здоровьице» самой супруги, детей, престарелых отца и матери, дядюшки Дулана, кузины Бриджит и поименно каждого из соседей, как бы между прочим упоминалась истинная причина написания письма. Жена получала распоряжение либо «рассчитаться в лавке», либо продать такую-то вещь, запросив такую-то цену, либо не забыть «отложить немного в чулок», но при этом ни в чем себе не отказывать, и если желание отправителя письма будет выполнено, она может жить как королева, а он останется ее любящим мужем.

Девочка замечала, что, диктуя послания, эти мужчины не делали долгих пауз, обычных для Лориных пожилых соотечественников, за которых она тоже иногда писала письма. Ирландец сразу подбирал нужные слова и использовал яркие, эмоциональные фразы, звучавшие как поэзия. Какому англичанину его класса пришло бы в голову выражать пожелание, чтобы его жена жила как королева? Самым ласковым выражением, которое можно было найти в их письмах, было «береги себя». Да и манеры у ирландца были получше, чем у англичанина. Оказываясь в помещении, он тотчас снимал шляпу, чаще говорил «пожалуйста», точнее «пожалста», и не скупился на изъявления благодарности за любую небольшую услугу. Мужчины помоложе были не прочь полюбезничать, но это выходило у них столь очаровательно, что никого не оскорбляло.

Часто по соседству останавливались цыгане, располагаясь табором на определенных местах в придорожных ложбинах. Места эти по многу недель бывали безмолвными и пустынными, и только черные пепелища указывали на то, что здесь когда-то были костры, да на кустах развевались пестрые обрывки ткани. И вот однажды, ближе к вечеру, там появлялись люди, ставили шатры, разжигали костры, распрягали и пускали пастись лошадей; мужчины с ищейками, следовавшими за ними по пятам, осматривали живые изгороди (в поисках отнюдь не кроликов, о нет, всего лишь хорошей ясеневой палки, чтобы погонять ею своего старого пони), а женщины и дети, собравшись вокруг котлов, кричали, препирались и звали мужчин на языке, отличном от того, который использовали для деловых целей у дверей коттеджей.

– Те, давешние цыгане снова вернулись, – говорили жители Кэндлфорд-Грина, завидев голубой дым, стелющийся над верхушками деревьев. – Пора их гнать отсюда взашей, этих немытых прохвостов. Наш бедняк только взглянет на кролика, и мигом очутится в каталажке, а у цыган котлы никогда не пустуют. Болтают, будто они едят ежей! Ежей! Ха-ха! Ежей с пушистой шкуркой!

Лоре цыгане нравились, хотя иногда ей хотелось, чтобы они не вваливались со своими корзинками в контору по три-четыре человека разом. Если там уже находилась какая-нибудь местная жительница, та бочком выскальзывала за дверь, зажимая нос: распространяемый ими душок действительно был невыносим, хотя в нем чувствовался не только запах немытых тел, но и ароматы дыма и влажной земли.

Письма в их шатры и фургоны не доставлялись. Цыгане должны были сами являться за ними на почту.

– Есть письма для Марии Ли (миссис Илай Стэнли, Кристины Босуэлл)? – осведомлялись они, и если таковых не оказывалось, что случалось весьма часто, переспрашивали: – Вы точно уверены, дорогая? Просто посмотрите еще раз. Я оставила своего младшенького в оксфордской лечебнице.

Или:

– Моя дочь ожидает прибавления.

Или:

– Мой мальчик идет из Винчестера, чтобы присоединиться к нам, он уже должен быть здесь.

Все это казалось Лоре, которая прежде считала цыган изгоями, похитителями кур и детей, жуликами, выманивающими пенни из карманов таких же, как они сами, бедняков, удивительно человечным. Теперь, когда у девочки были деловые отношения с цыганами, они никогда не просили у нее милостыню и крайне редко пытались продать ей гребень или отрез кружева из своих корзинок, но как-то раз пожилая женщина, за которую Лора написала письмо, предложила ей погадать. Такой поразительной внешности Лоре, пожалуй, больше никогда не доводилось видеть: старуха была очень высокая для цыганки, с горящими черными глазами и черной шевелюрой без единого седого волоса, хотя щеки ее изрезали глубокие морщины. Кто-то отдал ей пестрый мужской халат с узором «огурцы», и она носила его в качестве верхней одежды, дополняя котелком. Звали эту женщину Синдерелла Доу, и письма ей так и адресовали, безо всякого «мисс» или «миссис».

Синдерелла предсказала девочке счастливую судьбу. А разве когда-либо бывало иначе? Никакого светлого или темного человека, никакого врага, которого следует остерегаться, и хотя Лоре и посулили любовь, но любовь необычную.

– Ты будешь любима, – сказала цыганка, – любима людьми, которых раньше не видела и не увидишь.

Изысканный способ поблагодарить человека за помощь в написании письма.

Подруги и знакомые, приходившие на почту, часто говорили Лоре:

– Как тебе, наверное, здесь скучно!

Но хотя порой девочка кротко соглашалась, дабы не показаться чудачкой, она вовсе не считала работу на почте скучной. Лора была юна и только вступала в жизнь, а потому мелочи, которых люди постарше, возможно, и не заметили бы, ее удивляли и радовали. Весь день сюда являлись интересные люди (во всяком случае, интересные Лоре), а если между этими визитами случались промежутки, всегда находилось какое-нибудь дело. Порой мисс Лэйн заставала помощницу за чтением книжки, взятой в гостиной или библиотеке механического училища. Хотя вообще она не запрещала развлекательное чтение в рабочие часы, но и не совсем его одобряла, поскольку считала, что со стороны это выглядит не по-деловому. А потому довольно ехидно осведомлялась:

– Ты уверена, что больше ничего не можешь почерпнуть из свода правил для сотрудников?

И Лора опять снимала с полки большой том в кремовом картонном переплете, который уже многократно штудировала, так что многие правила знала наизусть. Но даже эта скучнейшая книга доставляла ей некоторое удовольствие. Например, на одной странице, в абзаце, составленном из сухих официальных предложений, обнаружилось слово «нежно-розовый». Оно относилось всего лишь к цвету бланка или чему-то в этом роде, но Лоре представился засушенный цветок, еще источающий слабый аромат.

И хотя такие экзотичные посетители, как цыгане и ирландские батраки, пробуждали Лорино воображение, еще больше ее занимали обычные сельские жители, потому что она была лучше знакома с ними и их историями. Например, знала девушку, влюбленную в мужа своей сестры, которая вскрывала письма от него дрожащими руками; или старую мать, вот уже три года не имевшую вестей от сына, уехавшего в Австралию, но все равно ежедневно с надеждой являвшуюся на почту; или неотесанного рабочего, который спустя десять лет после женитьбы узнал, что у его жены есть незаконнорожденная шестнадцатилетняя дочь, страдающая от чахотки, и заявил: «Немедленно поезжай и привези ее домой, чтобы ходить за нею. Твое дитя – мое дитя, и твой дом – ее дом». Знала Лора семьи, которые еженедельно клали в сберегательный банк больше денег, чем получали жалованья, и другие семьи, которых забрасывали требованиями оплатить счета; знала, какой лондонский магазин поставляет наряды миссис Щеголихе и кто отправил посылку с дохлой мышью миссис Любопытный Нос. Но эти истории она никогда не сможет поведать полностью, без околичностей, из-за заявления, подписанного ею в присутствии сэра Тимоти.

А еще были личные переживания: моменты восторга при созерцании красоты; периоды религиозных сомнений и часы религиозных исканий; горькое разочарование, когда обнаруживалось, что некоторые люди не такие, какими представлялись, и угрызения совести из-за собственных недостатков. Лору часто печалили чужие беды, а иногда и свои. Случайно увиденная разложившаяся туша животного заставила ее несколько недель размышлять о бренности человеческого тела. Девочка стала смотреть с обожанием на одного немолодого джентльмена и вообразила, что это любовь. Если этот человек и обратил на нее внимание, то, должно быть, счел ее самой внимательной и услужливой работницей почты, какую он когда-либо встречал. Лора никогда не встречала его вне конторы. Она выучилась ездить на велосипеде, стала интересоваться модой, сформировала собственный вкус к чтению и написала много плохих стихов, которые именовала «поэзией».

Однако печатное слово столь часто описывало, как реагирует на жизнь чувствительный, наделенный богатым воображением подросток, что в данной книге не предполагается давать еще одно описание. Умственное и духовное развитие Лоры может быть интересно лишь тем, что оно показывает: люди подобного типа развиваются во многом сходно, как бы ни разнилась окружающая их обстановка.

Некоторые клиенты подъезжали к дверям почты верхом. Для таких были предусмотрены монтуар[40] и железный крюк в стене, чтобы привязывать поводья. Но крюк во внешкольное время использовался редко, потому что, если на лужке играли мальчишки, полдюжины из них тотчас бросались к всаднику с криками:

– Подержать вашу лошадку, сэр?

– Позвольте мне, сэр.

– Дайте я подержу!

И если лошадь не была, что называется, норовистой, верховой выбирал мальчишку повыше и покрепче, а потом награждал его за старания однопенсовой монеткой. В конторе препоручивший свою лошадь чужим заботам клиент то и дело подбегал к двери, чтобы посмотреть, «как там этот чертенок», и в тревоге старался побыстрее покончить с делами, однако ни один всадник не подумал отказать ребятам, предложившим свои услуги, ибо таков был обычай. Мальчишки считали эту работу и вознаграждение в один пенни своим законным правом.

В большинстве своем владельцами лошадей были джентльмены-фермеры со свежими, румяными лицами и непринужденными манерами, носившие франтовские костюмы для верховой езды. Среди них встречались и охотники; они были женаты на настоящих леди, а детей отсылали в школы-пансионы; их фермерские дома были прекрасно меблированы, к столу подавали лучшие блюда и напитки, ибо в ту эпоху, казалось, на земле благоденствовали все, кроме батраков. Иногда верхом приезжал конюх окрестной охотничьей конюшни. Быстро управившись с недолгими делами, он спрашивал мисс Лэйн, проходил на кухню, и вскоре оттуда доносился звон бокалов. Для этих людей специально приберегали бутылки с бренди и виски, хранившиеся в так называемом конюховском буфете. Никто в доме к этим напиткам никогда не прикасался, но ими следовало угощать некоторых клиентов в интересах дела. Таков был обычай.

Гораздо реже, чем стук лошадиных копыт, с улицы доносилось позвякиванье прислоняемого к стене велосипеда; но велосипедисты тут уже были, и число их быстро возросло, когда старый «пенни-фартинг» сменил низкий велосипед нового типа, именуемый «безопасным». Иногда субботним днем раздавался звук сигнального рожка, сопровождаемый топотом спешивающихся людей, и в тесную контору вливался поток хохочущих и толкающихся молодых людей, явившихся, чтобы отправить шуточные телеграммы. Это были члены самых первых велоклубов, обладавшие развитым чувством собственной значимости и одевавшиеся, в соответствии со своей ролью, в форму: облегающий темно-синий костюм, состоявший из брюк гольф, украшенного красной или желтой тесьмой пиджака и маленькой темно-синей шапочки-таблетки с вышитой на ней эмблемой клуба. На плече у их предводителя болтался сигнальный рожок на цветном шнуре. Езда на велосипеде считалась настолько опасным времяпрепровождением, что члены клуба телеграфировали домой о своем благополучном прибытии в конечный пункт поездки. А возможно, посылали телеграммы для того, чтобы доказать, что действительно проделали долгий путь, ибо сообщения велосипедистов о дневном пробеге сравнивали с отчетами рыболовов о пойманном улове.

«Ехал два часа и сорок с половиной минут. Сбил всего двух кур, свинью и возницу» – вот типичный пример такой телеграммы. Сбитая якобы живность была пустой похвальбой; отправители этих посланий, скорее всего, не наносили никакого вреда живым существам; некоторые из них, возможно, даже спешивались на обочине, чтобы пропустить конный экипаж, но каждому из них нравилось представать в образе «сущего дьявола».

Это были горожане, которые выбирались в деревню, чтобы развлечься; подкрепившись в гостинице, они играли в чехарду или пинали на лужке старую жестянку. У велосипедистов был собственный жаргон. Самые обычные вещи они именовали «первостатейными», «чертовски хорошими», «никуда не годными» или попросту «прескверными». Сигареты называли «цигарками», свои велосипеды – «лошадками», «машинками» или «верными скакунами», жителей Кэндлфорд-Грина – «туземцами», а к Лоре обращались «прекрасная дама». Любимым их восклицанием было: «Что за черт!» («Что за черт, куда она прет!»)

Но им суждено было недолго сохранять свое положение дерзких первопроходцев-авантюристов. Вскоре на велосипеде уже катались все мужчины, юноши или мальчики, даже из семей, находившихся за чертой бедности. По какой-то непонятной причине мужской пол изо всех сил старался сохранить привилегию крутить педали за собой. Если мужчина видел или слышал, что женщина ездит на велосипеде, он ужасался:

– Это неженственно. Совершенно неженственно! Бог знает, куда катится мир!

А вот женщины, за исключением тех, которые были толсты, стары, угрюмы или завистливы, воздерживались от подобных суждений. Они увидели возможность, которой вскоре не преминули воспользоваться. Первой велосипедисткой в округе стала жена врача из Кэндлфорда.

– Хотелось бы мне спихнуть ее с этой штуки и отшлепать по хорошенькому маленькому задику, – заявил один старик, в бешенстве скрипя зубами.

Другой, более мягкосердечный, вздохнул и промолвил:

– У меня разобьется сердце, если я увижу свою жену на велосипеде.

И те, кто знал, как выглядит фигура его немолодой жены, сочли это вполне правдоподобным.

Протесты мужчин были тщетны; одна за другой появлялись женщины на сверкающих новеньких велосипедах. Конечно, по-прежнему в длинных платьях, но нижние юбки уже оставались в спальнях. Бо́льшую свободу движений обрели даже те, кто еще не стал велосипедистками, поскольку прежние две-три объемные нижние юбки сменили аккуратные саржевые панталоны – по сравнению с нынешними толстые и неудобные, со множеством пуговиц с жесткими петлями, с батистовой подкладкой, которую приходилось пришивать долгими субботними вечерами, но после нижних юбок это было громадное достижение.

И – о! – какую радость доставляло новое средство передвижения. Рассекать воздух будто на крыльях, бросая вызов времени и пространству, за пару часов покрывая расстояние, которое пешком можно пройти за день! Лишь слегка посигналив и небрежно кивнув проноситься мимо словоохотливых приятельниц, которых раньше приходилось выслушивать у обочины часами!

Поначалу на велосипедах катались только сравнительно состоятельные дамы, но вскоре педали начали крутить почти все женщины, которым не исполнилось сорока лет, ведь те, кто не мог позволить себе приобрести велосипед, брали его напрокат за шесть пенсов в час. Свершившийся факт заставил шокированных критиков из числа мужчин умолкнуть, и с тех пор они довольствовались лишь ироничными выпадами:

Мамаша на велосипед забралась увлеченно.

Сестра с ухажером все утро крутили педали.

Служанка с кухаркой железных коней оседлали.

Папаша на кухне готовит обед обреченно.

И поделом папаше. До сих пор все веселье доставалось ему; теперь настала очередь его жены и дочери. Уходящего в мир иной себялюбивого, барственного отца семейства вместо погребальных колоколов провожал велосипедный звонок.

VII

«Такова жизнь!»

Кэндлфорд был местом приятным и мирным, но отнюдь не Эдемским садом. Время от времени, зачастую спустя несколько месяцев безмятежного существования, происходило нечто такое, что нарушало ровное течение сельской жизни.

Иногда событие было печальным: кого-то забодал бык, кто-то сломал себе шею, упав с воза на жатве; или же умирала молодая мать, оставив сиротами маленьких детей, либо игравший у реки маленький мальчик оказывался в воде и тонул. Такие трагедии проявляли все самое лучшее, что было в деревенских жителях. В дом, который постигла беда, стекались соседи, чтобы утешить скорбящих, взять оставшихся без матери детей на свое попечение, пока для них не найдут постоянное прибежище, предложить в долг либо безвозмездно все, что, по их мнению, могло пригодиться страждущему.

Впрочем, случались и другие происшествия, менее трагичные, но даже более неприятные. Какой-нибудь безобидный тихоня вдруг надирался вдрызг и принимался шататься по лужку, выкрикивая непристойности; в ходе дела об установлении отцовства вскрывались неприглядные подробности; мужчина бросал многолетнюю возлюбленную ради девицы помоложе и посвежее; становилось известно о жестоком обращении с каким-нибудь ребенком или животным; а обычно невинные и сравнительно безвредные деревенские пересуды внезапно делались ядовитыми. Подобные вещи внушали неискушенной молодежи, что жизнь в действительности не такая, какой казалась, что под залитой солнцем поверхностью скрывается неведомая темная бездна.

Люди постарше и поопытнее смотрели на вещи более разумно, ибо прожили достаточно, чтобы понять, что человеческая природа есть любопытная смесь добра и зла – и, к счастью, добро преобладает.

– Такова жизнь! – вздыхала мисс Лэйн, когда до ее ушей доходило что-нибудь подобное, а однажды на одном дыхании, но более оживленно продолжила: – Хочешь еще пирога с джемом, Лора?

Лора была шокирована, ибо в ту пору полагала, что пирог следует хотя бы ради приличия отделять от драмы паузой. Ей еще предстояло узнать, что, хотя горе, утрату и боль разочарования суждено познать всем, если не сразу, то потом, близкие страдальца в какой-то мере облегчают бремя его скорби, а у людей, напрямую к этому не причастных, жизнь по-прежнему должна идти своим чередом.

Серьезных преступлений в Кэндлфорд-Грине не случалось. Об убийствах, кровосмесительстве, жестоких ограблениях – вещах, наводивших ужас, живо обсуждавшихся и способствовавших появлению разных теорий, но далеких от реальности, – его обитатели узнавали лишь из воскресных газет. Немногие местные судебные дела, скорее, приятно щекотали нервы, чем шокировали или огорчали.

Двум мужчинам были предъявлены обвинения в браконьерстве, и поскольку это произошло в поместье сэра Тимоти, он на время рассмотрения дела вышел из судейской коллегии. Но, как передавали, перед тем попросил других судей обойтись с преступниками помягче.

– Иначе, – якобы добавил он, – кому придется раскошеливаться на содержание их семей, пока они в тюрьме, если не мне?

Приговор был вынесен с должным учетом финансовых интересов сэра Тимоти. Данный случай не вызвал у публики ни пристального внимания, ни каких-либо разногласий. Все решили, что браконьер знает, на какой риск идет, а если ему кажется, что игра стоит свеч, что ж, пускай расплачивается за свои поступки.

Еще было дело человека, систематически воровавшего у соседа помои для свиней. Сосед, державший на участке в некотором отдалении от своего жилища нескольких свиней, покупал и привозил помои из какого-то кэндлфордского заведения. Вор в течение нескольких недель вставал спозаранок и каждое утро кормил свою свинью соседскими помоями; затем недостачу обнаружили, выставили караул и поймали похитителя с черпаком в руке.

– Грязное, подлое ухищрение! – негодовали обитатели Кэндлфорд-Грина. Две недели тюремного заключения показались им слишком коротким сроком.

А вот дело Сэма и Сьюзен заставило многих соседей разругаться, а друзей разойтись. Эти молодые супруги с тремя маленькими детьми, насколько было известно, всегда жили мирно, пока однажды вечером между ними не вспыхнула ссора, в ходе которой Сэмми, парень сильный и рослый, набросился на свою хрупкую миниатюрную жену и жестоко избил ее. Когда об этом прознали, что произошло почти сразу, ведь такие кровоподтеки и фонарь под глазом, как у Сьюзен, долго скрывать невозможно, все страшно возмутились. Не то чтобы синяк под глазом жены был в Кэндлфорд-Грине зрелищем совершенно незнакомым, хотя и являлся редкостью, поскольку большинство местных умели улаживать семейные ссоры, если таковые возникали, келейно, но на сей раз негодование было вызвано несоразмерностью габаритов мужа и жены. Сэмми был очень большой, высокий и могучий, а Сьюзи такая тоненькая и по-детски слабая, что каждый, кто слышал про ее заплывший глаз или видел его, немедленно восклицал:

– Какой задира!

До поры до времени общественное мнение было единодушно.

Но Сьюзи отнеслась к своему избиению не так, как прочие. Другие жены, появляясь на людях с синяком, всегда рассказывали, что кололи дрова, а одно полено случайно подскочило и угодило в лицо. Это объяснение было столь же понятно и общеупотребительно, как и «Меня ни для кого нет дома» у светских дам, и благовоспитанность требовала принимать его за чистую монету. Но Сьюзен вообще не давала никаких объяснений своему состоянию. Как всегда быстрая и решительная, она сновала возле коттеджа, занимаясь повседневными делами, и не просила у соседей ни сочувствия, ни совета. Минуло несколько дней, прежде чем стало известно, что Сьюзен с подбитым глазом и свежими синяками отправилась в полицейский участок в Кэндлфорде и заявила на Сэмми.

Уж тут-то в Кэндлфорд-Грине нашлось о чем поговорить, и пересудам не было конца и краю. По признанию некоторых людей, они были в ужасе оттого, что такой бугай, как Сэм, оказался таким грубияном и поднял лапищу на свою прелестную маленькую женушку, добрую мать и образцовую хозяйку, безусловно, слишком хорошую для него. Они считали, что Сьюзен поступила совершенно правильно, обратившись в полицию. Показала, значит, характер! Другие утверждали, что она сущая мегера, как и все маленькие белобрысые худышки, и кто знает, что там приходилось терпеть этому бедолаге, ее мужу. Она заклевала Сэма, это точно, пилила каждую минуту, когда он был дома, а коттедж содержался в такой безумной чистоте, что несчастный был вынужден снимать черную от угольной пыли одежду в сарае и мыться, прежде чем ему позволяли садиться ужинать. Тотчас образовались две партии. Одна записала Сэма в дикари, а Сьюзен – в героини, другая же если и не считала Сэма героем, то, во всяком случае, утверждала, что обращались с ним дурно, а Сьюзен настоящая дрянь. В этом деле одна семейная перепалка породила множество ссор.

Но у Сьюзен был припасен для соседей еще один сюрприз. В надлежащий срок Сэм предстал перед судом и был приговорен за избиение жены к месяцу тюремного заключения. Сьюзен вернулась из суда домой и, опять ни слова никому не сказав о своих намерениях, усадила троих малышей в коляску, заперла дом и отправилась в кэндлфордский работный дом, на пребывание в котором, как выяснилось, имела полное право, поскольку осталась без официальных средств к существованию, пока ее муж сидел в тюрьме. Женщина вполне могла продолжать жить дома, потому что торговцы предоставили бы ей кредит, а соседи помощь, или поселиться у своих родителей в соседнем селе, но она сама выбрала свой путь. Этот шаг лишил Сьюзен многих преданных сторонников, которые с нетерпением ждали возможности поддержать ее своим сочувствием и материальной помощью, а хулителей заставил еще ожесточеннее ее осуждать. Впоследствии она заявляла, что сделала это, дабы пристыдить Сэма, и, без сомнения, преуспела в этом, ведь его унижение, должно быть, усугублялось тем, что содержание его жены и детей легло на приход. Однако время, проведенное в работном доме, по-видимому, стало наказанием и для Сьюзен. Общеизвестно, что жизнь в подобных заведениях для респектабельной молодой женщины отнюдь не сахар.

Впрочем, закончилась эта история благополучно. Возвращение воссоединившегося семейства в свой дом после того, как истек срок заключения Сэма, запомнилось Лоре на всю жизнь. Супруги прошествовали мимо почты, приветливо беседуя друг с другом, Сэм толкал перед собой коляску, а Сьюзен тащила сетку с разными лакомствами, которых они накупили по дороге домой, чтобы отпраздновать второе новоселье. Малыши сжимали в ручонках игрушки, один мальчуган дудел в жестяную дудку, извещая о своем приближении окружающих. Впоследствии Сэмми сделался образцовым супругом, едва ли не чрезмерно нежным и внимательным, а Сьюзен, по-прежнему державшая бразды правления в своих руках, старалась не слишком их натягивать, чтобы не ущемлять мужа.

В свое время большое волнение вызвал семейный спор из-за земли. Один местный старик много лет назад унаследовал от родителей коттедж и два небольших поля, которыми до поры до времени пользовался безо всяких возражений. Затем племянница этого человека, дочь его давно умершего младшего брата, заявила свои притязания на часть земель, которая, как она утверждала, по закону должна была достаться ее отцу. Требование это не имело под собой оснований, ибо по завещанию дом и земля были оставлены старшему сыну, который всегда жил с родителями и помогал им управлять небольшим хозяйством. Отец Элайзы унаследовал небольшую сумму денег и кое-какую мебель. Очевидно, женщина считала, что, хотя деньги и мебель могут быть оставлены по завещанию в соответствии с волей завещателя, земля должна делиться между всеми сыновьями поровну. Будь это даже и справедливое требование, по истечении срока давности его надлежало урегулировать в суде, но Элайза, будучи особой самоуверенной и властной, решила присвоить себе землю силой.

В то время она жила в другой деревне, и ее дядя впервые узнал о намерении племянницы, когда однажды утром на одном из полей появилась артель работников и начала уничтожать живую изгородь. По их словам, им было велено подготовить участок под новый коттедж, который владелица земли миссис Киббл собиралась здесь возвести. Старый Джеймс Эшли был человек миролюбивый, убежденный методист, и пользовался в Кэндлфорд-Грине большим уважением, но такой афронт, ясное дело, вызвал у него приступ гнева, и работников немедля отправили заниматься более законными делами. Но то было только начало раздора, длившегося целых два года и весьма развлекавшего непричастных к нему людей.

Племянница Эшли, высокая, довольно красивая женщина, носившая длинные золотые серьги и часто щеголявшая в красной шали, заявлялась в Кэндлфорд-Грин примерно раз в неделю. Она неизменно отказывалась заходить в дом, чтобы спокойно все обсудить, как предлагал ей дядя, а вместо этого располагалась на участке, который называла своим, и орала. Громогласность миссис Киббл и людское любопытство вполне обеспечивали ей аудиторию, но для пущей надежности она обзавелась старомодным обеденным колокольчиком, служившим для того, чтобы объявлять о ее прибытии, а также заглушать любые возражения оппонента. Бедному старику не оставляли никаких шансов в этом противоборстве. Участие в шумных перепалках противоречило как его характеру, так и религиозным убеждениям. Зачастую мистер Эшли уходил в дом, запирался и опускал шторы, явно надеясь, что племяннице скоро надоест выкрикивать оскорбления, если он покажет, что не обращает на них внимания. Когда Элайза произносила нечто такое, что нельзя было оставить без ответа, старый Джим открывал дверь, высовывал голову и сдержанно протестовал, но, поскольку все, что он говорил в такие моменты, заглушал звон колокольчика, его слова почти не оказывали воздействия ни на мнение деревни, ни тем более на поведение его племянницы.

Его права на свои скромные владения были настолько очевидны, что оставалось только изумляться, сколь многие жители Кэндлфорд-Грина приняли сторону Элайзы. Стыд и срам, заявляли они, что старый Джим завладел всей землей прежде, чем тело его отца успело остыть, хотя, по справедливости, ее следовало разделить. Они восхищались характером Элайзы и выражали надежду, что она будет настаивать на своих правах, вероятно, подсознательно рассчитывая на то, что она и в дальнейшем продолжит их развлекать. Люди более вдумчивые и осведомленные утверждали, что правда на стороне старого Джима.

– Кто правый, за тем и правда, – назидательно цитировали они. Однако верх, кажется, одерживал неправый, вооруженный обеденным колокольчиком.

Но старый Джим, хотя и был не от мира сего, со своим имуществом расставаться не собирался. Когда выяснилось, что письма адвоката на племянницу никакого влияния не возымели, он, наконец, передал дело в суд, где оно было быстро улажено в его пользу, и Элайза с ее длинными сережками наконец исчезла с кэндлфорд-гринской сцены. После этого жизнь в селе какое-то время казалась неправдоподобно мирной.

Но такие потрясения были равномерно распределены во времени и происходили нечасто – слишком нечасто, на вкус некоторых. У единственного констебля, несшего службу в Кэндлфорд-Грине, оставалось столько свободного времени на возню в саду, что он неизменно удостаивался на ежегодной цветочной выставке первых мест за лучшую коллекцию овощей и за самый ухоженный сад. После того как в обиход вошли велосипеды, констебль от случая к случаю давал показания в суде на тех бедолаг, которых уличали в превышении скорости или в езде без фонаря в темное время суток; и все же на протяжении трехсот дней в году его официальные обязанности состояли в том, чтобы в определенные часы дня чопорно прогуливаться в форме по лужку, а вечерами отправляться проведать своего коллегу, стоящего на посту.

Хотя по долгу службы констебль был не лишен чувства собственной значимости, это был человек благожелательный и уравновешенный; однако его, кажется, никто не любил, и они с женой вели несколько обособленное существование – жили в селе, но как бы отдельно от него. В те дни деревенские жители в большинстве своем были законопослушными, и мало у кого имелись личные причины бояться полиции, однако многие по-прежнему считали деревенского констебля потенциальным врагом, которого власти приставили шпионить за ними. В детстве Лора знавала женщину, которая уверяла, что при виде полицейской формы она «вся обмирает», что с иными чувствительными людьми случается, когда они нюхают розу или в комнату входит кошка. А у мальчишек была дразнилка, которую они скандировали при появлении полисмена из-за живой изгороди, находясь на почтительном расстоянии:

Бобби, бобби,

В черной шляпе,

Жирный, как свин,

На носу блин.

Надо полагать, это был отголосок тех времен, когда полицейские еще не носили шлемов.

Выпадали на долю Кэндлфорд-Грина и другие происшествия, не попадавшие в сферу действия закона и все же способные нарушить покой в селе. В ту пору, когда сельские женщины читали мало, а кино еще не изобрели, острые ощущения, которых, по-видимому, требует человеческая природа, приходилось выискивать в реальной жизни. Эту потребность с лихвой удовлетворяли сплетни. В Кэндлфорд-Грине было несколько одаренных кумушек, умевших так раздуть, исказить и приукрасить любое пустячное событие, что к тому времени, как история облетала деревню, тут и там обрастая обстоятельными подробностями, и наконец добиралась до ушей причастных людей, она уже имела так мало сходства с реальными фактами, что с негодованием опровергалась.

И действительно, исполненную чувства собственного достоинства хозяйку крайне рассердило, когда ей сказали, будто в прошлом месяце она была вынуждена то ли продать свое единственное кресло, то ли вернуть его компании, торговавшей товарами в рассрочку, за неуплату взноса, тогда как на самом деле кресло увезли, чтобы заменить на нем обивку, и его владелица в тот момент отнюдь не сидела без гроша, ибо смогла накопить денег на подновление. Еще больше рассердило одного молодого человека, что недавняя холодность его возлюбленной объяснялась распространившимся слухом о том, будто его видели на пороге дома очаровательной молодой вдовы. Он действительно побывал у нее, но вовсе не потому, что пал жертвой женских чар – просто его работодатель, а по совместительству ее домовладелец, попросил выяснить, отчего в доме дымит камин.

Такие истории большого вреда не причиняли. Те причастные, коим посчастливилось обладать чувством юмора, смеялись над измышлениями старых пустомель, которым не мешало бы перебрать собственное грязное белье. Другие же ходили от дома к дому, пытаясь разыскать первоначальный источник сплетни. Им это никогда не удавалось, хотя в какой-то мере вина за распространение слуха лежала на большинстве опрошенных ими людей; зато расследование помогало снизить накал их негодования.

Однако каждые несколько лет в Кэндлфорд-Грине, как, несомненно, и в других деревнях, возникали столь же неправдоподобные слухи, которые все же наносили определенный вред. Так, например, одну находившуюся в услужении и приехавшую домой погостить молодую девушку оговорили, будто она беременна. Ни капли правды в этой истории не было. Бедняжка страдала малокровием и истощением, и добросердечные хозяева отправили ее на несколько недель к родителям восстановить силы на свежем воздухе, но уже вскоре пошла молва не только о ее интересном положении, но и о личности соблазнителя. Эта скромная, чувствительная девушка, будучи слаба здоровьем, очень страдала.

Еще один выход своей энергии немногочисленные злопыхатели обретали в рассылке так называемых шуточных валентинок, написанных измененным почерком. Обычай посылать друзьям и возлюбленным открытки с изящными картинками и кружевами к тому времени уже сошел на нет. Лора родилась слишком поздно, чтобы получать настоящие валентинки. Однако так называемые шуточные валентинки в сельской местности еще сохраняли популярность. Это были аляповатые, отпечатанные на тонкой бумаге открытки с отталкивающими карикатурными изображениями, имевшими более или менее отдаленное отношение к адресату. Можно было найти «шуточную валентинку» для отправки человеку любого ремесла, профессии или наклонностей, всегда с оскорбительным и часто непристойным текстом, рассчитанным на то, чтобы задеть получателя, и в канун Дня святого Валентина через сельские почтовые отделения проходили поразительные количества подобных посланий, как правило, без марки.

Однажды Лора вытащила из почтового ящика адресованную ей открытку с изображением уродливой особы, выдающей однопенсовые марки, и напечатанными стишками, начинавшимися со слов: «Себя красоткой воображаешь и нос все выше задираешь…» Далее получательнице советовали, выходя на улицу, обязательно надевать плотную вуаль, чтобы не пугать коров. Под виршами было нацарапано от руки карандашом: «А лутше маску». Девочка бросила открытку в огонь и никому про нее не сказала, но какое-то время страшно огорчалась из-за собственной внешности и оттого, что у нее обнаружился тайный недруг.

Впрочем, клеветнические сплетни и рассылка анонимных валентинок были делом рук всего лишь нескольких зловредных личностей, каких можно отыскать в любом селении. Большинство обитателей Кэндлфорд-Грина, как и большинство в любом другом месте, были добры. Образование уже приносило свои плоды и в деревенской жизни. Дремучие старинные суеверия исчезли. Бедных и некрасивых одиноких женщин больше не подозревали в колдовстве, хотя в Кэндлфорд-Грине еще жил человек, который твердо верил, что в детстве знавал одну ведьму, умевшую насылать всевозможные несчастья. От наведенной ею порчи чахли и умирали дети, хромели лошади, теряли телят коровы, горели скотные дворы.

Во времена, когда этот человек был ребенком, распространилась болезнь, называвшаяся тут паршой, которая опустошала овчарни и разоряла фермеров, а поскольку было известно, что одна старая бабка собирает с кустов зацепившиеся клочки овечьей шерсти, вероятно, для того чтобы как-то согреться, жители деревни возложили ответственность на нее. Они заявили, будто старуха по вечерам сжигает эту шерсть, потому что якобы чуяли запах паленого, проходя мимо ее дома; когда сжигаемая шерсть сморщивалась, у овец, со спин которых она происходила, появлялась парша. Женщины, обижавшие ведьму, быстро лишались красоты, а с ней порой и любви своих мужей, или у них падала с полок и разбивалась посуда. И вообще, как сказал однажды кто-то из слушавших этих женщин, старуха, похоже, навела порчу на все село. Но все это было задолго до появления на свет и самой Лоры, и ее родителей. В девяностые годы прошлого столетия в этих краях обычные люди либо вообще не верили в колдовство, либо считали его одной из злосчастных напастей старины, вроде виселицы и каторги.

От ведьмовства к той поре остались лишь несколько невинных заклинаний и суеверий. Бородавку по-прежнему заговаривали, привязав к ней на сутки большого черного слизня. Затем больной отправлялся ночью на ближайший перекресток и перекидывал слизня через левое плечо, надеясь таким образом избавиться от бородавки. Ребенку в качестве средства от недержания давали жареную мышь. Ему говорили, что это мясо, и он без возражений съедал ее, но каков был результат, неизвестно. За столом никто никогда не солил пищу другого человека: «присолю твою еду, присолю твою беду». После Михайлова дня воздерживались от употребления ежевики, потому что «черт по ней хвост проволок». Если девушка начинала насвистывать песенку, кто-нибудь из окружающих закрывал ей ладонью рот, ведь «свистящая девица, что кукарекающая курица, не к добру». С другой стороны, здесь Лору всегда уверяли, что можно без опасений проходить под приставными лестницами, и спустя годы она ощущала благодарность за это послабление, когда опасность запачкать одежду краской уже казалась пустячной по сравнению с риском, обходя лестницу, сойти с тротуара и быть сбитым машиной.

Чрезвычайно трогательным зрелищем в то время являлись похороны деревенских бедняков. В родной деревне Лоры фермер одалживал для перевозки гроба свежевыкрашенную или недавно отдраенную телегу пестрой красно-сине-желтой расцветки. Ее дно для предотвращения тряски устилали чистой соломой, и усталый труженик отправлялся к месту последнего упокоения в той же повозке, в которой много раз возвращался с жатвы домой. В Кэндлфорд-Грине гроб ставили на ручную тележку, которую везли близкие усопшего. И там, и тут практиковались «пешие» похороны, когда скорбящие шагали за гробом пешком. Иногда их насчитывалось всего трое или четверо, или только вдова, которую поддерживали под руки ее юные отпрыски. В других случаях процессия оказывалась довольно длинной, особенно если покойник был солидного возраста, и за гробом следовали его сыновья, дочери и внуки, вплоть до самых маленьких, едва научившихся ходить, женщины – в приличных, но поношенных и немодных траурных одеяниях, нередко заимствованных по частям у разных соседок, мужчины – с черным крепом на шляпах и рукавах. Деревенский плотник, изготавливавший гроб, исполнял и обязанности могильщика, а стоимость похорон, всего три-четыре фунта, покрывалась страховкой. В гроб обычно клали цветы, но венки были редкостью; мода на них появилась позже.

Расточительно тратиться на похороны, когда не можешь себе этого позволить, у сельских жителей было не принято. За погребением, разумеется, следовала поминальная трапеза, и близкие покойника подавали лучшие блюда, какие только могли достать. Во многом эти бедняцкие поминки понимались неправильно и толковались в ложном свете. Сельская беднота и, вероятно, большинство городских бедняков устраивали их отнюдь не ради того, чтобы пустить пыль в глаза, а вследствие настоятельной необходимости как можно скорее подкрепиться. Пока умерший оставался в крошечном коттедже, ели там очень мало – слишком уж близко находилось скорбное доказательство человеческой смертности. Приехавшие издалека взрослые, дети и другие родственники, возможно, ничего не ели с самого завтрака. Поэтому окорок, или часть окорока, подавали на стол не для того, чтобы потом похвастаться: «На поминках у нас был окорок», а потому, что это готовое блюдо было сытным и достать его не представляло труда.

Кому-то эти поминки казались скорее трогательными, чем курьезными. После возвращения с кладбища, после окончательного прощания с покойником, имели место всплески дотоле подавляемого горя. Затем, по мере успокоения, окружающие мягко пытались уговорить безутешных родителей, вдову или вдовца немножко поесть ради тех, кто еще остается в живых. За трапезой скорбящие постепенно оживлялись. Они по-прежнему украдкой вытирали слезы, но уже начинали печально улыбаться, и наконец за столом воцарялась сдержанная веселость. Надо продолжать жить, говорили они себе и слышали от других, а ведь ничто не ободряет нас, несчастных смертных, лучше, чем хороший обед в компании любящих друзей! Возможно, херес и печенье, которые подавались тогда после похорон в более зажиточных семьях, люди искренние и простодушные иногда все же употребляли из необходимости подкрепиться, а не для того, чтобы дать возможность какому-нибудь викторианскому патриарху, греющему у камина свой зад, изрекать высокопарные банальности.

В ходу по-прежнему были истории о духах и домах с привидениями. Люди попроще, возможно, еще принимали их за чистую монету. Кое-кто любил эти россказни из-за острых ощущений, как мы сегодня любим читать детективы. Более образованная публика высмеивала нелепые старушечьи выдумки. Наступила эпоха материализма, и те, кто хоть как-то соприкоснулся с современными представлениями, не верили ни во что, чего нельзя ощутить, увидеть или понюхать.

Единственным в Лорином тогдашнем окружении человеком, который критически относился к сверхъестественному, была ее мать, склонявшаяся, скорее, к неверию в него. Она говорила своим детям, что в свое время ей рассказывали много историй о привидениях, и некоторые из них почти убедили ее в существовании чего-то неведомого по ту сторону обычного земного бытия, но, по ее словам, лазейка для сомнений оставалась всегда. Тем не менее на земле нет людей, которым известно все; возможно, когда-то призраки являлись смертным и могут явиться вновь, хотя, рассуждала женщина, сомнительно, чтобы какой-нибудь счастливый дух захотел отречься от небесного блаженства, дабы темными, холодными зимними ночами скитаться по земле, а что до тех, кто отправился в преисподнюю, то им такой возможности не дадут.

Лорина мать так и не заняла определенную точку зрения. Однако из близких Лоре людей, за абсолютную честность которых девочка могла поручиться, Эмма была единственной, кто столкнулся со случаем, который можно объяснить лишь допустив сверхъестественное. Случай этот был связан не с умершим, а с умирающим человеком.

У Лоры были кузины, родственницы по материнской линии, одна из которых вышла замуж и жила в ту пору в соседнем с Ларк-Райзом селе. Ее сестра, тоже замужняя, поселилась в другом селе, и эти два села вкупе с родной деревней Лоры образовывали как бы три вершины треугольника. Одна из сестер, Лили, сильно занемогла, и другая сестра, Пэйшенс, больше недели ежедневно ходила ухаживать за ней, а вечером возвращалась к своим домашним обязанностям. Но в то утро, о котором идет речь, собираясь к сестре, Пэйшенс внезапно решила по пути завернуть в Ларк-Райз, чтобы взять плату с арендатора принадлежащего им коттеджа. Арендатор был человеком обязательным, и накануне вечером было решено, что с платой можно подождать. Однако в тяжелые времена деньги нужны всегда, и Пэйшенс, вероятно, захотелось немного побаловать больную сестру. О том, что она не пошла прямым путем, никто не знал, а на безлюдном проселке, соединявшем два селения, женщина никого не встретила.

Она взяла арендную плату, а затем, проходя мимо коттеджа тетушки Эммы, заглянула внутрь и увидела, что та занята глажкой. В доме, если не считать младенца в колыбели, больше никого не оказалось: муж тетушки был на работе, а старшие дети – в школе. В ответ на встревоженные расспросы родственницы Пэйшенс печально проговорила:

– Очень, очень больна. Боюсь, теперь это всего лишь вопрос нескольких дней. Она может уйти даже сегодня.

– Тогда, – заявила Эмма, – я пойду с тобой.

Она отложила белье, посадила ребенка в коляску, и женщины ушли, снова никого не встретив и ни с кем не перемолвившись ни словом. Их путь большей частью лежал через поля и вересковую пустошь, и они по-прежнему не увидели на дороге ни одного знакомого, который догадался бы, куда они спешат.

Тем временем в селе, куда они направлялись, сиделка умывала и устраивала больную поудобнее. В доме больше никого не было. Бедняжка Лили из-за слабости (как оказалось впоследствии, она и в самом деле умирала) была несколько раздражена и не желала, чтобы сиделка ее беспокоила.

– Ну же, дайте мне привести вас в порядок! Скоро явится ваша сестрица, – бодро сказала сиделка.

– Знаю, – ответила Лили. – Я ее вижу. С ней тетушка Эмма. Они сейчас идут по Хардвикской пустоши и собирают по пути ежевику.

– Ах нет, милая, – возразила сиделка. – Ваша тетушка сегодня навряд ли вас навестит. Она ведь даже не знает, что вы так плохи, и ей нужно присматривать за своим малышом. Да и ежевику они не стали бы собирать, а сразу поспешили бы к вам.

Вскоре после этого пришли Пэйшенс и Эмма. И ежевика у них действительно была, потому что тетушка, не успевшая нарвать цветов в своем саду, собрала по дороге букетик колокольчиков и других луговых цветов, которые дополнила ветками ежевики с малиново-желтыми по осенней поре листьями и спелыми ягодами.

VIII

«Та-ра-ра-бумбия!»

Привыкнув к своему новому кэндлфорд-гринскому окружению, Лора стала счастливее или, по крайней мере, веселее, чем была с самого раннего детства. То ли с возрастом, то ли благодаря щедрому изобилию стола мисс Лэйн, то ли потому, что здешний воздух и быт ей подошли, худенькая Лорина фигурка наконец округлилась, румянец на щеках стал ярче, и девочка теперь ощущала такой прилив энергии и бодрости, что скорее танцевала, чем ходила по дому и саду, и ей казалось, что она никогда не устанет.

Возможно, одной из причин являлось освобождение от прежних семейных забот. Дома Лора была второй матерью для своих младших братьев и сестер и разделяла с Эммой многие обязанности. Теперь она была самой младшей обитательницей дома, хозяйка которого обращалась с ней как с ребенком. Мисс Лэйн порой даже баловала Лору, называла ее «моя крошка» и дарила ей прелестные безделушки, наперед зная, что они понравятся девочке. Старая служанка Зилла ее терпела, поскольку обнаружила, что теперь под рукой есть кто-то, кого всегда можно отправить за чем-нибудь наверх, «а то мои бедные ноги совсем не идут», снять с веревки белье и принести его в дом, если начался дождь, или послать в низенький тесный курятник за яйцами. Зилла по-прежнему иногда называла Лору «маленькая фря», пророчила ей всяческие беды, а однажды, будучи в чрезвычайно дурном настроении, заявила, что «наша хозяйка еще пожалеет о том дне, когда привела сюда эту безмозглую девицу», но лишь потому, что Лора случайно наследила на только что вымытых плитах пола. Часто служанка бывала довольно благодушной, и в целом их отношения можно охарактеризовать как состояние вооруженного нейтралитета.

Мэтью нейтралитета не придерживался. По его словам, если ему кто-то понравится – то уж понравится; а если нет – лучше тому человеку держаться от него подальше. Его симпатия к Лоре приняла форму добродушного подтрунивания. Он подсмеивался над ее нарядами и уличал девочку в том, что она по два раза в месяц переделывает свою парадно-выходную шляпку. Однажды Лора в очередной раз трудилась над нею, а Мэтью случайно застал ее за этим занятием на кухне и поинтересовался, что это она задумала. Девочка ответила, что пытается сделать тулью чуть ниже, и он предложил отнести шляпку в кузницу, положить на наковальню и стукнуть по ней кувалдой; эта шутка стала дежурной, Мэтью повторял ее всякий раз, когда Лора появлялась в какой-нибудь обновке. У него имелся большой запас подобных острот, которые он постоянно повторял с намерением повеселить девочку.

Мэтью был маленький сгорбленный старик с водянистыми голубыми глазами и рыжеватыми бакенбардами. По его виду никто не догадался бы, насколько это важная персона в глазах местных фермеров и землевладельцев. Он был не только кузнецом, но и коновалом, и, как утверждали, таким могла похвастаться не каждая местность. В самом деле, казалось, что к лошадям Мэтью относится лучше, чем к людям; он понимал и умел лечить их от многих недугов, так что кэндлфорд-гринские владельцы лошадей редко посылали за ветеринаром.

В так называемом шкафчике Мэтью, висевшем высоко на стене кухни, хранились снадобья, которые он применял. Когда кузнец открывал дверцы, за ними можно было увидеть сосуды всех форм и размеров: большие флаконы с мазями, закупоренные пробками стеклянные пузырьки с порошками и кристалликами, а также несколько синих бутылочек с ядом, на одной из которых, объемом не меньше пинты, имелся ярлычок с надписью: «Лауданум». Мэтью подносил эту бутылку к свету, слегка встряхивал ее и говорил:

– Бокал этого зелья не повредил бы некоторым моим знакомым. Оно навсегда избавит их от мигреней, а заодно и от капризов – и всех окружающих тоже.

Это была еще одна из шуточек Мэтью. Врагов у него не было и, насколько известно, близких друзей среди ему подобных тоже. Вся его любовь без остатка была отдана животным, особенно тем, которых он вылечил от какой-нибудь болезни или травмы. Если случался тяжелый отел у коровы, отказывалась от корма свинья или предстояло распрощаться с дряхлым, немощным псом, посылали за Мэтью. У него был ручной дрозд, которого он нашел в поле со сломанным крылом и принес домой, чтобы вылечить. Ему в какой-то мере удалось выправить крыло, но птица по-прежнему могла только махать крыльями, но не летать, поэтому он купил для нее круглую плетеную клетку, которую повесил на стену на улице у задней двери. Ежедневно во время перерыва на обед Мэтью выпускал дрозда погулять, и тот скакал за хозяином по саду, точно мячик.

Молодые подмастерья, называвшие Лору «мисси», редко обращались к девочке на людях, но, встречаясь с ней наедине в саду, предлагали принести ей грушу, сливу или показать недавно распустившийся цветок, интересовались, видела ли она новых котят старушки Тибби в дровяном сарае, и при этом отчаянно краснели, что приводило в восторг Лору, которая любила бесшумно подкрадываться к ним в своих новых туфлях на резиновой подошве.

Эта легкая обувь, в которой Лора скакала и прыгала, тогда как ей следовало чинно ходить, представляла собой тонкие туфли с потрепанного вида серовато-черным матерчатым верхом, ныне известные под названием «кеды». Незадолго до описываемого времени такая обувь приобрела популярность у женщин и детей из состоятельных семей, которые носили ее на морских курортах. Теперь же «мягкие туфли» появились и в сельской местности, летом в них щеголяли и мужчины, и женщины, и девочки, и мальчики. Вскоре было сочтено, что они не годятся для сырой погоды и неровных проселков, и их вытеснили новые модели из оленьей кожи или парусины для игры в теннис и крокет, но одно-два лета «мягкие туфли» были писком моды, и молодежь, приученная к жесткой, тяжелой кожаной обуви, блаженствовала.

Мисс Лэйн до сих пор придерживалась старого деревенского обычая, бытовавшего у женщин среднего класса, – одна большая стирка раз в полтора месяца. В ее юности считалось, что стирка раз в неделю или через неделю – свидетельство бедности. Чем зажиточнее была семья, тем больше смен белья имелось у ее членов и тем реже его стирали. Вот почему наши бабушки считали предметы нижнего белья дюжинами. А нижнее белье, которое тогда носили, в тазу между делом не простирнешь. Его надо было кипятить, подсинивать и долго отглаживать. Возможно, прачечные уже существовали, хотя Лора никогда не слыхала ни об одной прачечной в окрестностях. Несколько обитательниц бедных коттеджей подрабатывали стиркой, но в основном женщины стирали белье сами, у себя дома.

К мисс Лэйн на большую двухдневную стирку приглашали профессиональную прачку, которая прибывала в понедельник в шесть часов утра в чистом фартуке и капоре, с висевшей на руке большой открытой корзиной, в которой лежали второй, дерюжный, фартук и пара паттенов. Уборщицы тоже брали с собой такие корзины – «на всякий случай», как они говорили, то есть в надежде, что хозяева что-нибудь им отдадут. Чаще всего их надежда оправдывалась.

На всем протяжении двухдневной стирки из окна и двери небольшой отдельно стоящей прачечной большими клубами вырывался пар и распространялся запах мыльной пены, задний двор затапливали сточные воды, стекавшие по желобу в канаву, старая прачка сновала туда-сюда, громыхая паттенами, или, стоя у деревянного корыта, терла, полоскала, отжимала и синила белье, а Зилла, красная, как индюшачья бородка, и чертовски злая, надзирала за работой и была на подхвате. Лора мыла на кухне посуду и накрывала на стол. Если мисс Лэйн чего-нибудь хотелось, она должна была приготовить это самостоятельно, но, как правило, в эти дни питались холодными блюдами. Обычно подавали окорок (или пол-окорока), который отваривали накануне стирки.

Вскоре на веревке, протянутой через весь сад, уже развевались на ветру простыни, наволочки и полотенца, тогда как более интимные предметы гардероба мисс Лэйн скромно сушились на веревке у курятника, «где не увидят мужчины». Если погода была хорошая, все шло своим чередом. Если же нет – то в точности наоборот. Про человека неприятной внешности в деревне говорили: «Пригож как ненастье в день стирки», но в наши дни это ироничное выражение совершенно утратило смысл.

Вечером второго дня стирки прачка отбывала, унося в кармане три шиллинга (свое жалованье за два дня), а в корзинке – все, чем ей удалось разжиться. Остаток недели семья проводила за складыванием, спрыскиванием, катаньем, глаженьем и проветриванием одежды. Единственной радостью во всей этой постирочной вакханалии являлось зрелище стопок белоснежного, выглаженного, проветренного, заштопанного и переложенного мешочками с сухой лавандой белья на полках бельевого шкафа, а также осознание того, что до следующей кутерьмы еще целых шесть недель.

Скромного Лориного запаса из трех «исподних» вещиц на такой долгий промежуток, разумеется, не хватало; поэтому перед ее отъездом в Кэндлфорд-Грин было решено, что она будет каждую неделю отправлять свое белье к матери. Вещи, отосланные в Ларк-Райз, мама возвращала через неделю, так что каждую субботу Лора получала из дома посылку. Посылке этой приходилось добираться на перекладных, двумя телегами, но по прибытии от нее, казалось, еще пахло родным домом.

Открытие посылки было для Лоры главным удовольствием недели. Она небрежно вываливала чистую, тщательно отглаженную и сложенную одежду на кровать и хватала маленькую коробочку или сверток, в которых всегда обнаруживала несколько кексов, испеченных для нее мамой, одну-две домашние колбаски, крошечную баночку с джемом или желе или цветы из домашнего сада. Без гостинца никогда не обходилось.

Но прежде, чем поставить цветы в воду или попробовать лакомство, Лора обязательно прочитывала мамино письмо. Написанное изящным, заостренным почерком, который у маленькой Эммы выработала одна девяностолетняя леди, послание обычно начиналось со слов «Дорогая Лора!» Только в особых случаях мама, чуждая всякой наигранности, писала: «Родная моя». Далее следовала обязательная формула: «Надеюсь, что ты по-прежнему здорова и счастлива, как и все мы. И что тебе понравятся те маленькие гостинцы, которые я вложила в посылку. Знаю, что там, где ты живешь, много всяческих лакомств и получше, но, может быть, тебе захочется отведать вкусностей (или вдохнуть аромат цветов) из отчего дома».

Затем помещался отчет о семейных и соседских новостях, которые Эмма пересказывала простым, безыскусным языком, но с толикой остроумия и иногда язвительности, которые придавали ее речи колоритность. Она всегда исписывала четыре-пять страниц и часто заканчивала свои послания словами: «Мое перо опять увлеклось», но Лоре вечно было мало. Она хранила письма матери в течение многих лет и впоследствии жалела, что в конце концов не уберегла их. Они заслуживали того, чтобы их прочел еще кто-то кроме маленькой девочки.

В то время Лора стояла, так сказать, одной ногой в первом своем мирке, а другой – во втором. За ее плечами остались деревенское детство и деревенские традиции, многие из которых до сих пор соблюдались и в Кэндлфорд-Грине. Там по-прежнему процветали заведение мисс Лэйн и несколько ему подобных; но из внешнего мира туда уже просачивались новые представления и обыкновения, еще неизвестные в Ларк-Райзе, и о них Лора узнавала через подруг, которых завела среди своих ровесниц.

С некоторыми она свела знакомство, обсуждая с ними их почтовые дела; с другими – через своих кэндлфордских родственников или потому, что они принадлежали к семьям, одобренным мисс Лэйн. Большинство из этих девочек воспитывались в обстановке, отличной от той, в которой росла она сама, и рассуждали о «бедняках» и «коттеджном люде» в тоне, раздражавшем Лору; но это были живые, занятные создания, и в целом их общество ей нравилось.

Когда она встречала одну из этих своих приятельниц на улице, ее иногда приглашали «заглянуть в вигвам и побалакать»; девочки поднимались по устланной ковром лестнице в забитую мебелью гостиную над лавкой и секретничали. Или же подружка играла для Лоры на фортепиано последнюю разученную «пьеску», а Лора слушала, или не слушала, а просто сидела и размышляла о своем.

В каждой гостиной обязательно имелись и фортепиано, и пальмы в горшках, и обитые ковровой тканью мебельные гарнитуры, и расписанные вручную скамеечки, и каминные экраны, и подушки, и накидные салфетки наимоднейших оттенков; но, за исключением подшивок журналов для семейного чтения вроде «Куивера» или «Санди эт хоум» и нескольких случайных экземпляров популярных романов, в основном полурелигиозного характера, книг там не было. Единственный читающий отец хранил верность тем произведениям Диккенса, главы которых печатались в журналах, выписывавшихся его родителями. В большинстве своем отцы семейств довольствовались чтением «Дейли телеграф», а матери по воскресеньям после обеда дремали над «Квичи» или «Огромным, огромным миром». Самые смелые и передовые из дочерей, любившие захватывающее чтение, тайком поглощали романы Уиды, пряча книжки под матрасами своих кроватей. На людях они читали «Газету для девочек».

И это в последнее десятилетие девятнадцатого века, которому следующее поколение (по всей видимости, более невинное) дало название «шальные девяностые»! Без сомнения, в некоторых окрестных особняках читали умные, острые, но – о! – такие возмутительные книги новых писателей той поры, возможно, попадавшие даже в дома священников; но ни один слух о том, какой переполох они производили во внешнем интеллектуальном мире, в обычный сельский дом так и не проник. Чуть позже суд над Оскаром Уайльдом несколько повысил осведомленность местных жителей, ибо разве не начали тут говорить, что он «один из этих новых поэтов»? И это лишь доказывает, что все они безнравственные люди. Благодарение Господу, что выразитель сего мнения всегда недолюбливал поэзию.

Трагедия Уайльда не поборола их врожденное недоверие к интеллекту, зато просветила молодое поколение в более нежелательном отношении. Выходит, в мире уже давно существовали пороки, о которых никто прежде не слышал, – пороки, на которые даже теперь лишь расплывчато намекали, но никогда не расписывали подробно. Отцы неделями запирали газеты вместе со своими бухгалтерскими книгами. Матери, когда к ним обращались за разъяснением, вздрагивали и в ужасе восклицали:

– Чтобы я больше никогда не слышала от тебя этого имени!

Мисс Лэйн, когда ее напрямую спросили, из-за чего весь сыр-бор, ответила:

– Я только знаю, что есть какой-то закон насчет мужчин, живущих вместе, но тебе не стоит забивать голову подобными вещами!

– А как же Старина Бен и Том Эшли?

Лора настаивала, и ей поведали, что этим двум ни в чем не повинным старым товарищам после наступления темноты уже разбили камнями окна. Люди считали, что после этого те уедут из села, но не тут-то было. Разве старый солдат сбежит с поля боя? Напротив, Том, который раньше большую часть времени проводил в доме, теперь гораздо чаще выходил на улицу, а Бен стал еще прямее держать спину, словно проглотил шомпол. Это те, кто бросал в окна камни, теперь при приближении Бена или Тома прятались за углом.

Но хотя до сей поры жители Кэндлфорд-Грина не только находились вне процесса развития общественной мысли, но и не подозревали о его существовании, еще до окончания последнего десятилетия века у них появилась собственная «Желтая книга»[41] – всепобеждающий еженедельник под названием «Ответы». К тому времени почти в каждом доме уже выписывали популярный лондонский журнал «Тит-битс», и почерпнутые с его зеленых страниц бесполезные сведения воспринимались весьма серьезно. Очевидно, информация о том, сколько лет жизни человек проводит в постели, сколько месяцев мужчина тратит на бритье, а женщина на прически, приносила молодым людям глубокое удовлетворение.

– Как думаете, если все сосиски, съеденные в этой стране на завтрак за одно воскресное утро, выложат в линию, на сколько миль она растянется? – экзаменовал недавно прочитавший об этом мужчина своего соседа. А в более игривом настроении вопрошал: – Что сказал велосипедист фермеру, задавив его петуха?

И ответ чаще всего попадал в точку, ведь сосед тоже выписывал «Тит-битс». Авторитетом журнала всегда можно было прикрыться, если кто-нибудь обнаруживал непривычное пристрастие или высказывал необычное мнение. Звучало язвительное:

– Можете не умничать. Мы читали про вас в «Тит-битс»!

На жаргоне той эпохи это означало истину в последней инстанции.

Большинство Лориных тогдашних приятельниц были дочерьми торговцев, жили с родителями и занимались исключительно ведением приходно-расходных книг отцов или необременительной помощью матерям по дому. Таких называли «домоседками»; другие девушки, из таких же семей, уезжали на заработки, устраивались продавщицами в крупные лондонские универсальные магазины, школьными учительницами или нянями. Так, одна обучалась сестринскому делу в лондонской больнице, другая служила счетоводом и портье в гостинице. Дочери торговцев уже не нанимались в услужение, и только одна из них, пройдя обучение швейному, а потом парикмахерскому ремеслу, поступила в горничные к какой-то леди. С прислугой из больших домов они тоже почти не общались, и не из снобизма, а потому, что вели совсем иную жизнь и имели иные интересы. Деревенское общественное устройство, при котором старшему лакею по этикету положено ухаживать за дочерью бакалейщика, а младшему – за девушкой с почты, относится к области фантастики.

Не все домоседки довольствовались посильными домашними обязанностями и скромными развлечениями вроде хорового пения, чаепитий и деревенских концертов, которых их матерям в свое время было вполне достаточно. Самые смелые уже начали поговаривать о своем праве вести такую жизнь, какую им хочется. Главным препятствием для этого, по их словам, являлись устарелые представления их родителей.

– Папаша такой старомодный. Можно подумать, он родился в допотопные времена, – рассуждали девушки. – И мамаша ненамного лучше. Заставляет нас жеманничать, быть дома после десяти и даже не смотреть на парня, пока он не предъявит ей свидетельство о своем благонравии.

Эти девицы были весьма далеки от того, чтобы считать себя хоть сколько-нибудь обязанными тем, кто их воспитал и, как думала по своей неопытности Лора, проявлял к ним такую щедрость; они как будто полагали, что родители существуют главным образом для того, чтобы удовлетворять все их сиюминутные прихоти – новый «безопасный» велосипед, котиковую шубку или поездку в Лондон. Родители, со своей стороны, внушали дочерям, что их первейшие обязанности – осмотрительное поведение, послушание и благодарность, что порождало множество стычек.

Одна девушка, по ее словам, заявила отцу: «Я же не просила меня рожать, верно?» И приводила его ответ («Верно; если бы попросила, тебя бы и на свете не было, знай я тебя так, как знаю сейчас») как пример невежества и жестокости, с которыми ей приходится бороться.

– Я рвусь из клетки на волю! Рвусь на волю! – драматически воскликнула Альма, посвятив в эту историю Лору, и та, оглядев прелестную спальню и новый летний наряд в комплекте с белыми лайковыми перчатками и зонтиком, разложенный на кровати специально для того, чтобы гостья им полюбовалась, подумала, что клетка, по крайней мере, недурная. Но вслух этого не произнесла, ибо даже она, воспитанная в куда более суровой обстановке, могла понять, что, должно быть, очень досадно, когда в двадцать лет с тобой обращаются как с ребенком, запрещают делать то или это, потому что «так нельзя», и в приобретении любой мелочи приходится зависеть от родительской щедрости.

Впрочем, непокорная дочь была исключением. Большинство Лориных приятельниц были довольны своей участью. Им нравилось помогать по дому, вынуждать маму придавать ему более современный вид, устраивать чаепития и играть на фортепиано. Некоторые из них принадлежали к тому типу девушек, который тогда называли «солнечными лучиками»: славные, сердечные, простодушные существа, явно созданные для брака; большинство из них действительно вышли замуж и, без сомнения, стали для своих мужей прекрасными спутницами жизни.

Нельзя сказать, что Лора пользовалась у кого-либо из них большой популярностью. В какой-то мере за девочку говорили ее кэндлфордские родственные связи, однако собственное ее происхождение было слишком скромным, а гардероб и образование не вполне соответствовали их стандартам, так что Лору нельзя было с уверенностью причислить к этому кругу. Возможно, больше всего ее ценили за способность чутко выслушивать чужие откровения и умение «пикироваться», то есть поддерживать легкую, ироничную беседу, какие были тогда в моде. Однако Лоре нравилось их общество, оно шло ей на пользу. Она уже не выглядела так, будто на ее плечах, по выражению некоторых ларк-райзских соседей, лежит вся тяжесть мира.

В те дни в страшную моду вошла танцевальная песенка знаменитой Лотти Коллинз «Та-ра-ра-бумбия!», ее слова и мелодия прокатились по сельской местности, как эпидемия. Повсюду в воздухе витал этот мотивчик. Его распевали, идя за плугом, пахари, мурлыкали жнецы на жатве, скандировали деревенские маляры, красившие стены домов, насвистывали рассыльные, горланили школяры. Даже домохозяйки подхватили эту заразу и, развешивая в своих садах белье на веревках, устало пытались выделывать модные па под неизменное «Та-ра-ра-бумбия!»

Ранним утром, когда трава на лужке еще была шероховатой от росы, Лорина подружка, дочь бакалейщика, протирая пыль в гостиной, при виде открытых клавиш пианино роняла тряпку, опускалась на табурет, и из распахнутого окна слышался всем известный напев:

Что за прелесть, как я мила,

Только что в свет выходить начала,

Очаровательна и весела.

Та-ра-ра-бумбия!

Ах, красота моя расцветает.

Папа уже расходы считает,

Старые девы меня проклинают,

А кавалеры обожествляют.

Та-ра-ра-бумбия!

Потом ею овладевало безумие, и она начинала танцевать по комнате, при этом так стуча каблуками, что ее отец, честный торговец, подбегал к лестнице и торопливо окликал снизу дочь, напоминая, что гостиная располагается прямо над лавкой, куда в любой момент могут войти покупатели. Но даже он, справившись с раздражением и вернувшись к своим гроссбухам или весам, начинал вполголоса напевать сквозь зубы самомоднейший мотив.

В течение дня, лишь только хозяин отворачивался и в лавке на мгновение не оказывалось покупателей, молодые люди за прилавком подхватывали белые фартуки и отплясывали пародийный танец. Та-ра-ра-бумбия! Та-ра-ра-бумбия! Существовали ли в том мире такие вещи, как смерть, нужда, горе и невзгоды? Если да, то «Та-ра-ра-бумбия!» с присущим ей обаянием юности напрочь изгоняла их из мыслей.

Казалось бы, глупые, беспечные слова этой песенки идеально ложились на мелодию, но их нередко «улучшали». Один такой вариант распевали молодые парни, бездельничавшие под каштаном на лужке:

У Лотти Коллинз нет панталон.

Не одолжите свои ей, пардон?

Она будет петь для стаи ворон

«Та-ра-ра-бумбия»!

Но это пелось с намерением позлить девушку, случайно прошедшую мимо. И девушка, разумеется, злилась. К тому же была шокирована упоминанием на публике столь интимного предмета гардероба, мало задумываясь о том, что сей предмет под стать самой песенке.

В Кэндлфорд-Грине Лора вкушала радость жизни. Летом, казалось, неизменно светило солнце, а зима пролетала прежде, чем девочка успевала сделать хотя бы половину того, что откладывала на долгие холодные вечера. Она была юна, обзавелась новыми веселыми подружками, красивой одеждой, какой у нее никогда еще не бывало, и, лихо отплясывая под мелодию «Та-ра-ра-бумбии», постепенно взрослела.

Но в душе Лора по-прежнему ощущала какую-то неудовлетворенность. У нее были часы досуга. Каждое второе воскресенье, если мисс Лэйн имела возможность ее отпустить, что случалось не всегда, она тщательно одевалась и отправлялась в Кэндлфорд на чай к своим родственникам. Ее приветливо встречали, и она приятно коротала время с любимыми дядюшкой и тетушкой, даже несмотря на то, что кузины, ее ровесницы, уже не жили дома. В Кэндлфорд-Грине Лора наслаждалась деревенскими развлечениями и веселой, жизнерадостной компанией подруг, провела много счастливых часов в прекрасном, зеленом, уединенном саду мисс Лэйн. Но ни одна из этих радостей, казалось, не приносила ей полного удовлетворения. Она скучала, отчаянно скучала и даже тосковала по привольным просторам Ларк-Райза.

Кэндлфорд-Грин был небольшим селом, окруженным нивами, лугами и лесами. Вид на них открывался сразу за порогом дома. Но одного вида Лоре было мало; ей хотелось уйти одной далеко в поля, как в детстве, чтобы слушать пение птиц, журчание ручьев и шелест ветра в колосьях. Вдыхать запахи, прикасаться к теплой земле, цветам и травам, стоять там, где ее никто не мог видеть, и любоваться всем этим.

Девочка никогда и никому не рассказывала об этом своем страстном желании. Она стыдилась своего недовольства и внушала себе: «Нельзя иметь все сразу», но не могла побороть свою страстную тоску, пока внезапно не удовлетворила ее, причем способом, который показался ей совершенно восхитительным, хотя очень немногие из ее знакомых были склонны с этим согласиться.

IX

Письмоноша

Однажды холодным зимним утром, когда земля была покрыта снегом, а пруды льдом, Лора в перчатках и шарфе сортировала утреннюю почту, мечтая, чтобы Зилла поторопилась с чашкой чая, которую обычно приносила в это время. Висевшая над ее головой керосинка едва успела прогреть помещение, и единственный в штате почтальон, который сидел у боковой сортировочной стойки и разбирал письма, предназначенные для доставки, ненадолго прервался, чтобы ударить себя в грудь кулаками и воскликнуть, что будь он проклят, но в такие утра, как назло, есть письма для каждого дома, даже для тех, где их не получали целую вечность.

– Закон подлости, – проворчал он.

Две письмоноши, у которых было больше причин жаловаться, чем у почтальона, ведь он совершал обходы в основном по улицам, а они – по полям, спокойно работали за своей стойкой. Старшая, миссис Габбинс, подготовилась к ненастной погоде, повязав на голову красную вязаную шаль и надев вместо гетр отрезанные штанины мужских вельветовых брюк. Миссис Мэйси накинула старую, траченную молью меховую накидку, сильно отдававшую камфарой. Становилось все светлее, и окно превратилось в серый квадрат с налипшим в углах стекол снегом. С улицы доносился скрип телеги по насту. Лора завернула перчатки и потерла замерзшие кисти рук.

И тут скуку утренней рутины внезапно нарушил негромкий горестный возглас той почтальонши, что была помоложе. В руке у нее было вскрытое письмо, в котором, очевидно, содержались плохие новости, но в ответ на сочувственные расспросы миссис Мэйси сумела лишь выдавить:

– Мне нужно уйти. Прямо сейчас. Немедленно, теперь же.

«Немедленно уйти? Но куда? И зачем? Куда ей еще идти, кроме как на свой ежедневный обход? Неужто она оставит почту наполовину неразобранной?» – недоуменно вопрошали друг друга взглядами трое ее коллег. Когда Лора предложила позвать мисс Лэйн, миссис Мэйси воскликнула:

– Нет, не зовите ее сюда, пожалуйста. Я должна увидеться с ней наедине. И сегодня я не смогу разнести письма. О, Господи! Господи! Что же делать?

Мисс Лэйн сидела внизу на кухне одна, поставив ноги на каминную решетку и прихлебывая чай. Лора ожидала, что начальница рассердится оттого, что ее побеспокоили раньше положенного, но та, казалось, даже не удивилась, и через несколько минут миссис Мэйси уже сидела в кресле у камина и подносила к губам чашку с горячим чаем.

– Выпейте чаю, – сказала мисс Лэйн. – А уж потом все расскажете.

И велела Лоре, которая, намереваясь вернуться к сортировке писем, уже приблизилась к выходу:

– Скажи Зилле, чтобы не начинала готовить завтрак, пока я ей не скажу. – И, подумав, добавила: – Пускай поднимается наверх и приступает к уборке моей комнаты.

Распоряжение мисс Лэйн крайне раздосадовало Зиллу: она поняла, что ее отослали на второй этаж, дабы она не подслушала разговор у замочной скважины, и что Лора тоже об этом догадалась.

Сортировка почты закончилась, почтальон неохотно отправился в путь, задержавшись на пять минут, а старая миссис Габбинс делала вид, что ищет потерянную бечевку, тоже стремясь отсрочить свой уход. Вошла мисс Лэйн и осторожно прикрыла за собой дверь.

– Как? Вы еще здесь, миссис Габбинс? – сухо осведомилась она, и миссис Габбинс отреагировала на намек, напоследок хлопнув дверью в знак неудовлетворенного любопытства.

– Хорошенькое дельце! Ума не приложу, как быть, Лора. Сегодня миссис Мэйси не сможет разнести утреннюю почту. Ей придется немедленно выехать поездом к мужу, который опасно болен. Сейчас она ушла домой, чтобы разбудить Томми и собраться. Она забирает его с собой.

– Но я думала, что ее муж за границей, – озадаченно проговорила Лора.

– Возможно, когда-то был, но теперь нет. Он в Девоншире, ей потребуется целый день, чтобы добраться туда, и бедняжку ждет невеселое путешествие. Но я расскажу тебе об этом позже. Теперь вопрос в том, что делать с письмами, а также с почтой сэра Тимоти. Зилла не пойдет. Я не унижусь до того, чтобы просить ее об этом, после того как она, в отместку мне, с грохотом поднялась по лестнице, к тому же у нее больные ноги и ревматизм. А Минни сильно простужена. Вчера она, как тебе известно, не смогла доставить телеграммы. И кузнецов в такой мороз из кузницы не заберешь, у них наплыв лошадей, которых надо подковывать на шипы; а время не ждет, ты же знаешь старого фермера Стеббинга: если его письма опаздывают хотя бы на десять минут, он тут же строчит жалобу главному почтмейстеру, хотя сегодня утром он вполне мог бы сделать скидку на снег и опоздавшую почту. Как я, должно быть, сглупила, что взяла эту контору. Одно сплошное беспокойство…

– А меня вы, наверное, не отпустите? – осторожно спросила Лора.

Мисс Лэйн имела склонность пересматривать свои взгляды, когда приходила в волнение. И теперь, к огромной радости своей помощницы, эта леди с признательностью воскликнула:

– О, ты смогла бы? Думаешь, твоя мама не будет возражать? Что ж, ты сняла камень у меня с души! Но ты не уйдешь не позавтракав, пусть даже времени совсем нет и тебя ждут все фермеры и сквайры мира. – И, открыв дверь, она крикнула: – Зилла! Зилла! Завтрак для Лоры, немедленно! И принеси побольше. Почту доставит она. Бекон и два яйца, и побыстрее, пожалуйста.

Лора позавтракала, надела самую теплую одежду, а также котиковую шапочку и накидку, которые ей вручила мисс Лэйн, и поспешила в заснеженный мир, точно выпущенная на волю лань.

Как только Кэндлфорд-Грин остался позади, Лора пустилась бегом, взвихряя ногами снег и скользя по замерзшим лужам, и сумела добраться до дома фермера Стеббинга, совсем немного опоздав ко времени доставки его писем, установленному почтовыми властями. Затем, пройдя через парк, достигла особняка сэра Тимоти, после чего навестила домик его старшего садовника, домашнюю ферму, обошла полдесятка коттеджей – и все письма были разнесены.

Лора запомнила ту утреннюю прогулку на всю жизнь. Пятьдесят лет спустя она могла восстановить ее в памяти во всех подробностях. Снег выпал за несколько дней до того, потом подмерз, после чего наст снова покрылся снегом, который, словно мягкий пух, окутал ровные открытые пространства парка, смягчая очертания холмов и изгородей. На белом фоне четко вырисовывался кружевной узор темных ветвей и сучьев деревьев. Небо было низкое, серое и казалось мягким, как перина.

Закончив разносить письма и слегка запыхавшись от бега, Лора остановилась на тропке, петлявшей среди деревьев, чтобы съесть корочку хлеба и яблоко, лежавшие у нее в кармане. Дорогой этой редко ходили люди, и единственными человеческими следами, которые на ней виднелись, были отпечатки Лориных ног, но она была тут вовсе не одна. Повсюду, и на тропинке и под деревьями, снег был испещрен крошечными следами когтистых лапок, и постепенно девочка стала различать тихое, беспокойное хлопанье крыльев и щебет птиц, укрывавшихся в подлеске. Бедные птички! Земля замерзла, пруды покрылись льдом – зимой им действительно приходилось туго, но все, что она могла для них сделать, это разбросать по снегу пригоршню крошек. Кроликам повезло больше: у них имелись глубокие теплые норки; фазаны знали, где найти зерно, которое в такую погоду рассыпа́л для них егерь. Лора услышала, как где-то далеко в лесу закричал фазан, закаркали пролетевшие над головой грачи, часы на конюшне сэра Тимоти пробили одиннадцать. Пора назад!

Несмотря на поздний выход и неспешную дорогу обратно, Лора ухитрилась вернуться в контору всего на несколько минут позже официально установленного окончания разноски писем, что обрадовало мисс Лэйн, поскольку избавило ее от необходимости составлять отчет, и это, видимо, сделало ее несколько разговорчивее, чем обычно, поскольку при первой же возможности она поведала Лоре все, что ей было известно из истории миссис Мэйси.

И Лора узнала, что муж миссис Мэйси вовсе не был камердинером, хотя когда-то, возможно, находился в услужении, и не путешествовал со своим господином. По профессии он был букмекером, что весьма заинтересовало Лору, поскольку сначала она решила, что он каким-то образом причастен к книгоизданию. Но мисс Лэйн, больше знавшая о жизни, поспешила объяснить, что букмекеры занимаются приемом ставок на бегах. По ее словам, во время своей букмекерской деятельности мистер Мэйси оказался замешан в трактирную ссору, которая переросла в потасовку, а потасовка в драку, в результате которой был убит человек. Вину за это возложили на него, и он получил длительный срок за непредумышленное убийство. Теперь муж миссис Мэйси сидел в тюрьме в Дартмуре и скоро должен был выйти на свободу. Долгий, очень долгий путь предстояло проделать бедняжке в эту зимнюю стужу; но тюремные власти сообщили, что мистер Мэйси опасно болен пневмонией и что тюремный врач счел нужным послать за его женой.

Мисс Лэйн все это время знала о местопребывании мистера Мэйси (хотя ей было неизвестно, за какое преступление он туда угодил), но не обмолвилась ни одной живой душе ни словечком, заверила она Лору, и не сделала бы этого сейчас, если бы миссис Мэйси, уходя, не попросила:

– Не могла бы Лора покормить Снежка? Я заплачу за молоко, когда вернусь. И расскажите ей все, что сочтете нужным, о том, куда мы направляемся. Она умная девочка и никому ничего не передаст, если вы попросите ее об этом.

Бедная миссис Мэйси! Неудивительно, что она так встревожилась. Ее беспокоили отнюдь не только тяготы пути в этакое ненастье и испытание, ожидавшее ее в конце дороги. Томми считал, что его отец служит камердинером у джентльмена и сейчас путешествует со своим господином за границей. Но теперь миссис Мэйси придется поведать сыну правду и подготовить его к дальнейшему развитию событий.

Кроме того, срок заключения мистера Мэйси истекает через год, а при хорошем поведении его могут освободить и раньше, если… если только… ну, если только он не умрет сейчас от этой болезни, что, по мнению мисс Лэйн, было бы лучшим исходом для всех сторон. И все же муж есть муж; зачастую плохих супругов оплакивают больше всего. Она, Доркас, не станет притворяться, будто знает, что почувствует его жена – облегчение или сожаление, – если Господь сочтет нужным его прибрать. Все, что она может сказать, – ей никогда не доводилось видеть, чтобы человек был так подавлен дурными вестями, и сердце ее разрывается при мыслях о бедняжке, отправляющейся в метель чуть ли не на край света, о тюремной больнице и обо всех унижениях, которые ей предстоят. Однако обед уже готов: Зилла испекла восхитительный рулет со сливовым джемом. Лора, должно быть, проголодалась после прогулки в такой холод, да и сама мисс Лэйн не прочь подкрепиться.

– Пойдем; и никому ни слова о том, что я тебе рассказала. Если кто-нибудь тебя спросит, скажешь, что у миссис Мэйси заболела матушка и она уехала в Лондон, чтобы ухаживать за нею.

Неделю спустя миссис Мэйси вернулась, печальная и подавленная, но, вопреки ожиданиям мисс Лэйн, не в трауре. Она провела ночь в Лондоне и оставила Томми у знакомых, поскольку возвратилась лишь для того, чтобы уладить разные дела и упаковать мебель. Ее супруг пошел на поправку и вскоре должен был выйти на свободу, а посему она решила обустроить для него дом, ведь муж есть муж, как мудро заметила мисс Лэйн; и, хотя миссис Мэйси явно страшилась будущего, она считала, что должна смело встретить его. Но позволить своему мужу приехать в Кэндлфорд-Грин и устроить сенсацию женщина не могла. Она снимет пару комнат в Лондоне, рядом со своими друзьями, а люди из общества помощи бывшим заключенным подыщут ему работу, а если нет, она сможет сама зарабатывать им на жизнь шитьем. Бедняжке было жаль покидать свой чудесный маленький коттедж, ведь там она провела несколько спокойных лет, но, как предстояло узнать Лоре, в этом мире невозможно всегда делать то, что тебе нравится, или быть там, где тебе хочется.

И миссис Мэйси со своими коробками, свертками и Снежком, мяукавшим в корзинке, уехала. В ее коттедже поселился кто-то другой, и очень скоро письмоношу забыли, как, в свою очередь, забыли Лору и всех прочих незначительных персон, какое-то время проживавших в Кэндлфорд-Грине.

Однако ее отъезд оказал большое влияние на жизнь Лоры, ибо после долгих обсуждений начальства, надежд и опасений самой девочки было решено, что она возьмет на себя доставку тех писем, которые раньше разносила миссис Мэйси. Мисс Лэйн охотно согласилась ежеутренне отпускать ее на два с половиной часа. Она сама и выдвинула этот план, отметив, что он не только предполагает полезный моцион на свежем воздухе, но и добавит к недельному жалованью Лоры еще четыре шиллинга.

Это было весьма щедро со стороны мисс Лэйн; в те дни четыре шиллинга в неделю считались довольно существенной прибавкой и к более высокому доходу, чем у Лоры; однако когда ее отправили домой на выходные, чтобы заручиться согласием родителей, выяснилось, что те довольны этим планом меньше, чем она ожидала. И мать, и отец узнали о существовании женщин-почтальонов только из Лориных писем, а прежде и слыхом о них не слыхивали, и мысль о том, что письма может разносить кто-то кроме человека в форме, казалась им странной. Отец считал, что Лора унизит свое достоинство и, разгуливая по сельской местности с почтальонской сумкой на плече, сделается грубой и неженственной. Возражение матери состояло в том, что люди сочтут это странным. Однако, поскольку предложение внесла мисс Лэйн, а самой Лоре до смерти хотелось его принять, родители в конце концов неохотно согласились, но отец выдвинул условие, чтобы девочка строго соблюдала официальный график доставки и никому не оказывала предпочтения, а мать – чтобы Лора не забывала переобуваться в сырую погоду.

Сапожнику, Лориному дяде Тому, немедленно отправили заказ на прочные непромокаемые ботинки за счет отца девочки, и здесь в качестве свидетельства в пользу старинного изделия ручной работы можно отметить, что эта пара обуви продержалась у Лоры все время, пока та доставляла письма. Ее можно было бы носить еще несколько лет, если бы Лорины предпочтения не изменились. Впоследствии цыганка, выменявшая эти ботинки на плетеную корзину, наполненную мхом и папоротником, пылко воскликнула: «Да благословит вас Бог, миледи», и они того вполне заслуживали.

Лора отсутствовала в Ларк-Райзе почти семь месяцев, и там как будто ничего не изменилось. Мужчины по-прежнему целыми днями трудились в поле, обрабатывали свои наделы, по вечерам в деревенском трактире толковали о политике. Женщины все так же ходили на паттенах к колодцу и в свободную минутку сплетничали через заборы. Деревенские дела, как и раньше, были для них важнее всего, что происходило во внешнем мире. Люди остались такими же, какими были со дня Лориного рождения, но теперь они казались ей более грубыми и неотесанными. Когда они подтрунивали над подросшей девочкой, замечая, что в Кэндлфорд-Грине, видно, кормят на убой, обсуждали ее новую одежду или спрашивали, не нашла ли она себе кавалера, Лора отвечала так коротко, что одна добрая старушка обиделась и заявила, что не стоит дичиться тех, кто в детстве менял тебе пеленки. После этого вполне заслуженного упрека девочка старалась быть более общительной с соседями, но она была юна, глупа и в течение нескольких лет сторонилась всех, кроме нескольких любимых старых друзей, бывавших в доме. Потребовались время, горе и жизненный опыт, чтобы Лора познала подлинную ценность старых домашних добродетелей.

Но дома все было по-прежнему; тут ничего не изменилось. Брат заранее вышел Лоре навстречу, а две младшие сестры поджидали ее на улице неподалеку от дома. Когда все четверо в обнимку приблизились к коттеджу, Лора увидела отца, который делал вид, что рассматривает ветку сливы, сломанную прошедшей снежной бурей, но при этом не сводил глаз с дороги. Он поцеловал дочь с большой сердечностью, какой обычно не выказывал.

– Ну, Лора! – воскликнул отец. – Рад тебя видеть! – Затем, поспешно отбросив сентиментальность, которую терпеть не мог, добавил: – Прямо-таки блудная дочь. Что ж, откормленного теленка мы не закололи, потому что у нас его не было, но мама зарезала свою лучшую курицу, и сейчас та уже почти готова.

Как же радостно было сидеть в знакомой комнате, в окружении старых, привычных вещей, у жаркого пламени «аж до середины дымохода», как сказала мама, обычно такая бережливая. Какими восхитительными оказались долгий секретный разговор с братом в дровяном сарае и объятия младших сестер, с каким упоением Лора катала на спине по саду младшего братишку, а ветер весело трепал их волосы.

В понедельник в пять часов утра к ней вошла мама, чтобы разбудить ее и подготовить к долгой обратной дороге; Лора на цыпочках спустилась вниз, увидела залитую светом лампы комнату, с удовольствием позавтракала жареным картофелем с беконом, и новые интересы, вошедшие в ее жизнь, показались ей незначительными по сравнению с постоянством жизни родного дома, к которому она до сих пор принадлежала душой. Отец уже ушел на работу. Дети еще спали наверху. Впервые за время своего визита Лора осталась наедине с матерью.

Пока девочка ела, они разговаривали шепотом. По словам мамы, та была рада узнать, что Лора счастлива, и увидеть, как выросла дочь.

– Ты будешь ни капельки не похожа на меня. Никто никогда не назовет тебя «карманной Венерой». – Это, разумеется, навряд ли пришло кому-нибудь в голову, и не только из-за Лориного роста.

Потом Эмма сообщила деревенские новости, некоторые из них в ее устах звучали очень забавно, некоторые немного опечалили; наконец, очередь дошла и до Лориных дел. Прежде всего мама хотела знать, почему Лора не побывала дома раньше. Договорились же, что дочь будет приезжать каждые несколько недель, напомнила Эмма, а она отсутствовала целых семь месяцев. Но мисс Лэйн все время повторяла: «Надо подождать, пока не услышим, что кто-то собирается в ту сторону, и тогда тебя подвезут». Однако на это объяснение мама возразила:

– Разве нельзя было пойти пешком? Ты вполне могла добраться сама, а на следующий день вернуться обратно, как сейчас.

Лора согласилась. Она не раз мечтала сходить домой пешком и несколько раз сообщала о своем желании мисс Лэйн, но ей вечно недоставало твердости и упорства, чтобы отмести все возражения начальницы.

– Ты должна была настоять на своем праве, дорогая, – сказала мама тем утром. – И не забывай, что́ я всегда тебе говорила: не следует умничать или дурно отзываться о других лишь ради того, чтобы блеснуть остроумием. Я знаю, это случается с такими умными людьми, как Доркас Лэйн. Они полагают, что видят окружающих насквозь, и в какой-то мере это действительно так, но с этой своей зоркостью они порой замечают то, чего нет, и упускают то, что есть. И, конечно, с ее стороны было очень любезно подарить тебе эту хорошенькую накидку и меховую шапочку. В такие холода тебе будет тепло. Но ты же не хочешь продолжать принимать подобные подарки от женщины, с которой мы даже не в родстве. Теперь ты сама зарабатываешь и можешь купить, что захочешь, а если не сможешь, мы тебе купим; если же тебе понадобится совет насчет того, что и где приобретать, у тебя в Кэндлфорде есть две тетушки.

При этих словах Лора снова покраснела: она должна была навещать своих кэндлфордских родственников по воскресеньям, но уже несколько недель у них не бывала. Вечно ей что-нибудь мешало. То снег, то дождь, то сильная мигрень у мисс Лэйн, из-за которой Лоре ничего не оставалось, как предложить разобрать воскресную вечернюю почту, хотя была не ее очередь.

– Не хочу препятствовать твоему общению с родными, – говорила мисс Лэйн, – но мне действительно нужно прилечь на часок.

Или:

– Ты же не хочешь выходить на улицу в такое ненастье. Когда закончишь с почтой, мы жарко натопим камин в гостиной, устроимся поудобнее и почитаем. Или принесем сверху ту шкатулку, про которую я тебе рассказывала, и я покажу тебе переписку отца с тем джентльменом о Шекспире. В конце концов, воскресенье – единственный день недели, когда мы предоставлены сами себе и рядом нет ни Зиллы, ни мужчин.

И если на лице девочки по-прежнему было написано сожаление, мисс Лэйн добавляла:

– Кажется, о своем дяде Томе ты думаешь больше, чем обо мне.

Так оно и было. В каком-то отношении об этом своем дяде Лора думала больше, чем о ком-либо из тех, кого знала, ибо была уверена, что никто не сравнится с ним в мудрости, остроумии и основательном, безыскусном здравомыслии. Правда, мисс Лэйн она тоже любила и не хотела ее огорчать, а потому оставалась.

Лора не пыталась описать матери ситуацию, которую едва начала осознавать; но по ее взгляду и тону та, видимо, о чем-то догадалась, потому что повторила:

– Ты должна настаивать на своем праве, детка. Никто не станет думать о тебе лучше, если ты превратишься в размазню. Но с тобой все будет в порядке. Уверена, у тебя есть и голова на плечах, и совесть, чтобы отличать хорошее от дурного.

И они заговорили о других вещах, а потом Лоре настало время уходить.

Эмма надела теплую накидку и проводила дочь до поворота. Было сырое, серое зимнее утро, за завесой стелющегося из труб дыма мерцали тусклые звезды. Мужчины, уже выдвигавшиеся на работу, стояли, покуривая трубки, у калиток или тащились мимо Лоры и Эммы, бросая на ходу хриплое «Здрасте!» Воздух, хотя и не морозный, был холодным, и мать с дочерью жались друг к другу, держась под накидкой за руки. Девочка так выросла, что ей приходилось наклоняться к Эмме, и обе смеялись над этим, вспоминая те времена, когда совсем маленькая Лора говорила: «Когда я вырасту, то стану мамой, а ты – моей маленькой дочкой».

У поворота они остановились, и после крепких объятий мама произнесла на прощанье, как исстари повелось в деревне:

– До свидания. Да благословит тебя Господь!

А дальше почти сразу же, как потом казалось Лоре, наступила весна. Сельская местность вокруг Кэндлфорд-Грина была красивее и разнообразнее, чем окрестности Ларк-Райза. Вместо ровных пахотных полей здесь были невысокие зеленые холмы, долины, рощи и маленькие извилистые ручьи. Почтовый маршрут Лоры пролегал через обширные пастбища, и по возвращении ее новые ботинки нередко бывали покрыты желтой пыльцой лютиков. Перелески изобиловали колокольчиками, по берегам ручьев росли калужницы и незабудки, а на заливных лугах – примулы и бледно-лиловые сердечники. Лора редко возвращалась со своего ежедневного обхода без огромной охапки цветов, которую не знала куда девать. Ее спаленка превратилась в благоухающий сад, а на кухне она ставила букеты во все горшки и вазы, которые разрешала взять Зилла.

Времени на обход участка почтовые власти отвели с лихвой, и Лора обнаружила, что если вначале поторопиться, то после разноски всех писем у нее останется целый час на прогулку и исследование местности, прежде чем пора будет возвращаться домой. Очевидно, график составлялся в расчете на более взрослых и степенных, чем Лора, почтальонов.

Вскоре девочка уже знала каждое дерево, цветочную поросль и куст папоротника на своей тропинке, а также все сады, дома и лица людей, встречавшиеся на пути. Вот полуготический коттедж старшего садовника, который кажется таким внушительным на фоне сверкающих оранжерей, а вот и языкастая жена садовника, валлийка, – женщина добрая, только отделаться от нее трудно; вот доярка с фермы, которой велено каждое утро давать Лоре кружку молока и следить, чтобы она его выпивала, потому что фермерша считает, будто девочка слишком быстро растет; вот выстроившаяся в ряд полудюжина коттеджей, абсолютно одинаковых что снаружи, что внутри, но отличающихся степенью комфорта и опрятности. Тогда Лора впервые задалась вопросом, над которым часто раздумывала в последующей жизни: почему в совершенно одинаковых домах и при совершенно одинаковых доходах у одной женщины комнаты уютны и со вкусом обставлены, а у другой напоминают скорее убогую конуру в трущобах?

Обитательницы коттеджей, среди которых тоже имелись как опрятные, так и не очень опрятные женщины, всегда были добры к Лоре, особенно когда она приносила им долгожданные, но такие редкие письма. Ей далеко не каждое утро нужно было идти к коттеджам, потому что писем для тамошних жильцов часто не было, и у нее оставалось еще больше времени на то, чтобы бродить у пруда и, протягивая руку над водой, рвать прудовые лилии, как называли там маленькие желтые кубышки, размышлять над гнездом с птичьими яйцами или, сидя на солнышке, дуть на одуванчики. Летом Лора совершала обход в чистеньком ситцевом платье и широкополой соломенной шляпе, которую иногда украшала венком из полевых цветов. В сырую погоду надевала свои новые прочные ботинки и темно-фиолетовый непромокаемый плащ, подаренный одной из кэндлфордских тетушек. На плече несла сумку с письмами, а также, первую часть пути, – замкнутую на ключ собственную почтовую сумку сэра Тимоти, сделанную из кожи.

Лориному абсолютному счастью мешали лишь лакеи и коровы. Коровы собирались вокруг перелазов, которые ей приходилось преодолевать, и оставались глухи ко всем ее робким шиканьям. Лора с рождения привыкла к коровам и в поле их не боялась, однако мысль о необходимости спускаться с перелаза в это море голов и рогов тревожила ее. Она знала, что буренки – кроткие существа и никогда не нападут на нее, но ведь недаром у них такие острые и длинные рога. Как-то утром пастух увидел, что девочка колеблется, и крикнул ей:

– Смелее!

Он объяснил, что, если Лора подойдет и быстро переберется через перелаз, коровы разойдутся в стороны.

– Они не знают о твоих намереньях. Покажи им, что у тебя есть дела по другую сторону перелаза, что ты спешишь, и они уступят тебе дорогу. Коровы – твари сообразительные.

Все вышло так, как сказал пастух: когда Лора подошла и решительно перебралась через перелаз, коровы вежливо посторонились, пропуская ее, и вскоре так привыкли к девочке, что сами расходились при ее приближении.

Лакеи вели себя отнюдь не столь благовоспитанно. В тот утренний час, когда Лора ежедневно являлась в особняк, они несли службу, вернее бездельничали, в задних комнатах, рядом с черным ходом, к которому следовало доставлять почту сэра Тимоти. При звуке дверного звонка двое или трое из них выскакивали за дверь, хватали из рук Лоры кожаную сумку и начинали перебрасываться ею, а иногда и пинали ее. Они ненавидели эту сумку, ведь в ней находилась их личная корреспонденция, и если сэр Тимоти объезжал поместье или занимался делами в своем рабочем кабинете, они были вынуждены дожидаться, пока он не сможет или не захочет ее открыть. Слуги винили хозяина в том, что он изучал почерк и почтовые штемпели на их письмах и допытывался, что внутри. Возможно, чем-то подобным сэр Тимоти действительно занимался, потому что во времена Лоры лакеям на почту приходили до востребования рекомендации по ставкам и рекламные проспекты букмекеров.

Вот почему почтовая сумка породила у них враждебное отношение к Лоре. Когда девочка впервые принесла в особняк почту, лакеи попросили, точнее, велели ей доставлять им на дом и письма до востребования. Мисс Лэйн, сторонница строгого соблюдения официальных правил, не позволила этого делать. Если письмо адресовано до востребования, сказала она, его надо востребовать. И хотя Лора, которая считала несправедливым, что корреспонденцию лакеев проверяют, точно они несмышленые школяры, смягчила послание мисс Лэйн, передавая его слугам сэра Тимоти, те все равно злились и, притворяясь, что дурачатся, отыгрывались на Лоре.

Они бесшумно подкрадывались к ней сзади и сильно хлопали по плечам, нахлобучивали ей на глаза шляпку, ерошили волосы или пытались ее поцеловать. Горничные, часто присутствовавшие при этом, поскольку домоправительница в это время пила с дворецким утренний кофе в своей комнате, только смеялись над замешательством девочки или присоединялись к забаве, бросая ей за шиворот камешки или щекоча лицо метелками для вытирания пыли.

– Выглядишь так, будто тебя задом наперед протащили сквозь живую изгородь, – заметила однажды жена старшего садовника, когда Лора оказалась особенно растрепанной; но, когда девочка поведала о том, что с ней случилось, только рассмеялась и заявила: – Ну, молодость дается всего раз. Надо получать от нее как можно больше удовольствия. Дай им достойный отпор, и они сразу научатся тебя уважать.

Лора не осмелилась рассказать об этом мисс Лэйн, потому что знала, что та пожалуется сэру Тимоти и раздует изрядную шумиху. Она предпочитала терпеть издевательства: в конце концов, они отнимали от прогулки, предоставлявшей ей щедрую компенсацию, всего несколько минут.

За исключением полевых работников, во время своего обхода Лора редко видела кого-либо среди домов. Порой она встречала плотника с мешком инструментов, который направлялся чинить изгородь или калитку, а иногда замечала самого сэра Тимоти с лопаткой в руках, совершавшего, по его собственному выражению, «проминку по поместью»; он приветствовал девочку со свойственным ему благодушием, называя ее «нашей маленькой главной почтмейстершей», и говорил, чтобы она пошла к старшему садовнику Гирингу и попросила его показать ей оранжереи и нарвать цветов. Это было весьма любезно со стороны сэра Тимоти, но мистер Гиринг и без его позволения, под свою ответственность, несколько раз водил Лору по длинным, теплым, сырым, благоухающим теплицам, срывая то тут, то там цветы и добавляя их к ее букету. Садовник говорил: «мои оранжереи», а его жена – «наши»; настоящий же владелец называл их просто оранжереями. Вот что такое хозяйская привилегия!

Однажды Лора повстречала сэра Тимоти в более серьезном настроении. Это было после того, как ночью сильный ветер повалил два великолепных вяза у края подпорной стенки канавы, и сэр Тимоти позвал девочку пойти с ним и посмотреть на повреждения. Зрелище оказалось печальное. Деревья были выворочены с корнями, стволы их повисли над канавой, касаясь ее дна поломанными ветвями и сучьями. Сэр Тимоти так расстроился, словно это были его единственные деревья. В его глазах стояли слезы, когда он твердил:

– Я бы ни на что их не променял! Они росли тут всю мою жизнь. Собственно, эти вязы были первое, что я увидел, ведь я родился вон в той комнате. Видишь окно? Во всем повинна проклятая подпорная стенка. С этой стороны для корней не было места. Я бы ни на что их не променял!

И Лора оставила его сокрушаться в одиночестве.

Хотя в тот ранний час, когда в парке появлялась юная письмоноша, людей там было совсем мало, он был открыт для всех. Летними воскресеньями туда ходили гулять влюбленные парочки, бедным сельчанам разрешалось собирать там валежник для каминов; однако в рощи и перелески доступ был закрыт, особенно весной, когда гнездилась пернатая дичь. В таких местах имелись предупреждающие таблички, грозившие нарушителям карой, и хотя Лора считала себя в какой-то мере лицом привилегированным, она забиралась в эти места украдкой, посматривая, нет ли рядом егеря. Но он был стариком и, как говорили, уже не справлялся со своей работой; его коттедж стоял на лесной поляне на другом краю поместья, и Лора его ни разу не видела.

Она бродила из рощи в рощу, собирала колокольчики или цветущую черешню, искала птичьи гнезда и почему-то не находила. Но как-то майским утром, на второй год своей работы почтальоном, Лора зашла в рощицу, где росло несколько ландышей, и обнаружила с полдюжины гнезд, а когда спускалась с высокой насыпи, окружавшей рощу, столкнулась лицом к лицу с незнакомцем. Это был молодой человек в костюме из грубого твида и с ружьем на плече. Девушка решила было, что это один из племянников сэра Тимоти или другой гость из особняка, хотя, конечно, ей следовало помнить, что в это время года гости сэра Тимоти с ружьями не расхаживали. Но когда незнакомец указал на предупреждающую табличку с надписью «Нарушители будут привлечены к ответственности» и довольно резко осведомился, какого черта она здесь шляется, Лора сообразила, что это, должно быть, лесник. Выяснилось, что он – новый младший егерь, которого наняли для выполнения работы за недужившего старика, отказавшегося, однако, уходить на пенсию.

Это был высокий, хорошо сложенный молодой человек лет двадцати пяти, с небольшими светлыми усиками и очень светлыми голубыми глазами, которые на фоне его смуглой кожи казались еще светлее. Черты его лица можно было бы назвать красивыми, если бы не застывшая в них жесткость. Они немного смягчились, когда Лора в качестве извинения за свое вторжение протянула молодому егерю букетик ландышей. Он выразил уверенность, что девушка не хотела причинить никакого вреда, но фазаны еще высиживают яйца, и он не может позволить, чтобы их тревожили. В последнее время тут чересчур много подобных посягательств (Лора задумалась, чьих именно) и слишком много расхлябанности, слишком много расхлябанности, повторил он, точно только что изобрел это слово и был им очень доволен, но это пора прекращать. Затем, все еще следуя за Лорой по пятам по узкой тропке, будто не желая спускать с нее глаз, егерь спросил, не подскажет ли она ему дорогу до Фоксхиллской рощи, поскольку это его первое утро в поместье и он еще не изучил местность. Когда Лора показала дорогу и молодой человек понял, что ее собственный путь пролегает мимо этой рощи, он смягчился настолько, что предложил идти вместе.

К тому времени, как они добрались до рощи, Лорин спутник совсем оттаял. Он поведал, что его зовут Филип Уайт. До сих пор он работал под началом своего отца, старшего егеря в одном имении близ Оксфорда, но теперь приехал в Кэндлфорд-парк с расчетом занять место старшего егеря, после того как бедняга Читти скончается или уйдет на покой. Вслух Филип этого не сказал, но сумел создать впечатление, что, согласившись немного послужить под руководством Читти, сделал одолжение не только сэру Тимоти, но и всей округе. Отцовское поместье (он называл его отцовским, как Гиринги называли «нашими» оранжереи) было больше и сохранилось лучше, чем это, оно принадлежало весьма знатному вельможе с древним титулом. На титул, в отличие от поместья, Филип не претендовал, но явно ощущал на себе отблеск его славы.

Лора покосилась на молодого человека. Нет. Он говорил совершенно серьезно. На его лице не было улыбки, в светлых глазах – ни тени насмешки, лишь слабый интерес к своей собеседнице. Перед тем как они расстались, Филип показал Лоре фотографию своей сестры, работавшей в магазине тканей в Оксфорде. Это была улыбающаяся девушка в вечернем платье, предназначенном для какого-то танца, с белокурыми локонами, собранными на макушке. На Лору она произвела большое впечатление.

– В нашей семье все хороши собой, – заявил Филип, убирая фотографию в нагрудный карман. Также он описал образцовый коттедж своих родителей в знаменитом поместье и поведал о великолепных охотах, устраивавшихся его хозяином, куда валом валили герцоги, лорды и миллионеры; вероятно, Лора услышала бы еще много занимательного, если бы, ощутив укол совести, не пробормотала:

– Мне действительно пора идти, иначе придется бежать всю дорогу.

Она ничего не рассказала ему о себе, а он не задавал никаких вопросов, лишь поинтересовался, где она живет и часто ли ходит этой дорогой. Взбираясь на перелаз, Лора случайно оглянулась и увидела, что Филип все еще стоит там, где они попрощались. Он неловко помахал ей рукой, и девушка решила, что больше не встретится с молодым егерем.

Но она видела Филипа Уайта не в последний раз. После этого он чуть ли не ежедневно в какой-то момент возникал на пути во время ее прогулки. Поначалу выскакивал из какой-нибудь рощицы с ружьем и делал вид, что удивлен; но уже вскоре открыто шагал по тропинке навстречу Лоре, разворачивался и шел рядом с ней через парк, пока их было не видно из окон особняка. Лора лишь в самое первое утро сообщила мисс Лэйн новость о появлении нового помощника егеря, который спросил у нее дорогу до Фоксхиллской рощи, впоследствии же никому не рассказывала об этих свиданиях, а поскольку встречались они на самом безлюдном участке ее маршрута, никто из ее знакомых никогда не видел их вместе. Однако на протяжении нескольких недель молодые люди почти ежедневно виделись и разговаривали, вернее, говорил Филип, а Лора слушала. Иногда он брал ее руку и держал в своей, пока они шли рядом. В шестнадцать лет было приятно сделаться объектом такого внимания со стороны взрослого мужчины, которого жители деревни с почтением именовали молодым егерем Уайтом, тогда как для нее наедине он был Филипом.

– Зовите меня Филипом, – сказал он при их второй встрече. – Я никому из местных не позволил бы так ко мне обращаться, но очень хочу, чтобы вы звали меня по имени.

И девушка, бывало, называла его Филипом. Не Филом – ему это не шло. Он называл ее Лорой и раз или два, когда они проходили через «поцелуйные ворота»[42], робко, сдержанно и неловко поцеловал ее сквозь деревянные планки.

Лора полагала, что они с Филипом – влюбленные, и иногда, пытаясь заглянуть в будущее, представляла, как кормит фазанят, вылупившихся из подложенных под наседок яиц в маленьких клетках на зеленой поляне, где стоял коттедж старого Читти. Она чувствовала, что могла бы быть счастлива в этом прелестном коттедже на опушке, окруженной колышущимися верхушками деревьев. Прошлой весной на одной из своих прогулок она видела эту поляну и белые ветреницы под деревьями, качавшиеся на ветру, и тогда это место показалось ей совершенным раем. Но потом девушку настигла отрезвляющая мысль: Филип тоже будет там находиться, по крайней мере время от времени, а она отнюдь не была уверена, что молодой человек настолько ей нравится, что она сможет постоянно выносить его общество.

Он был слишком самодоволен, слишком уверен в идеальности своей персоны и всего, что ему принадлежит, к тому же не питал интереса ни к чему, кроме собственных дел. Если Лора пыталась побеседовать о других людях, о цветах, на которые она набрела, или о книге, которую читала, Филип всегда переводил разговор на себя.

– Совсем как у меня, – говорил он.

Или:

– Лично мне кажется…

Или:

– Я подобных вещей не выношу.

И Лоре, которая любила слушать людей и почти всех их находила интересными, хотелось унестись через парк и поля, оставив Филипа разговаривать с самим собой.

Но девушка была органически неспособна на это. И даже попытайся она затеять с Филипом ссору, у нее бы это не получилось. Лора поняла это по тому, что он сам о себе рассказывал, не догадываясь, что свидетельствует против себя. Если бы она открыто сказала ему, что, по ее мнению, им не стоит видеться, поскольку это идет вразрез с официальными правилами, ей все равно пришлось бы постоянно сталкиваться с ним, поскольку одной из обязанностей егеря являлся обход всего поместья. Казалось, ничего нельзя поделать, разве что при приближении к «поцелуйным воротам» опережать его на несколько шагов.

А потом, когда Лора меньше всего этого ожидала, внезапно наступила развязка. Однажды вечером, перед закрытием конторы, она отнесла несколько бланков мисс Лэйн, которая уже сидела за кухонным столом и собиралась приступить к сведению баланса, но тут звякнул дверной колокольчик, девушка поспешила вернуться и обнаружила вошедшего Филипа. Прежде всего она испытала удивление, поскольку молодой человек никогда раньше не заходил на почту, а потом смутилась, ведь она знала, что мисс Лэйн, тихо сидевшая на кухне прямо за широко распахнутой дверью, услышит каждое слово. Но Филип уже вошел, напустив на себя важный вид, и все, что Лора могла сделать, чтобы овладеть ситуацией, – это сугубо деловым, как она надеялась, тоном произнести: «Добрый вечер». Девушка почти молилась, чтобы Филип сказал: «Марок на три пенни», или что-нибудь в этом роде, и ушел. Если ему угодно, он мог бы пожать ей руку; Лоре было все равно, поцелует он ее или нет, лишь бы целовал тихо и мисс Лэйн этого не услышала. Но бедняжке было не суждено так легко отделаться.

Без всяких формальных приветствий молодой егерь вытащил из кармана письмо и сказал:

– Не могли бы вы отпроситься на несколько дней в конце недели? Ну, если уж на то пошло, вы обязаны отпроситься. Я получил письмо от нашей Кэти (это была его сестра), она говорит, и наша мама тоже, чтобы я привез вас погостить. Она пишет – с субботы до понедельника и даже дольше, если это возможно, но я, разумеется, не смогу. Меня надолго не отпустят – слишком уж много тут бродит подозрительных личностей. Однако я полагаю, что заслужил пару дней отдыха, да и сэр Тимоти человек покладистый, так что вам лучше отпроситься прямо сейчас, а я подожду.

Лора оглянулась на открытую дверь; она буквально спиной чувствовала, что мисс Лэйн чутко слушает.

– Мне ж-жаль… – нерешительно промямлила она, но мысль о том, что кто-то пытается отклонить приглашение его родных, для Филипа была невозможна.

– Идите и отпроситесь, – приказал он; затем чуть мягче, но все же слишком, слишком громко повторил: – Идите и отпроситесь. У вас есть на это право. Все возят своих девушек знакомиться с семьей; а вы ведь моя девушка, не так ли, Лора?

Раздался шорох бумаг на кухонном столе, затем вновь воцарилась мертвая тишина, но Лора больше не думала о том, что ее подслушивают, она размышляла, что ей ответить.

– Вы ведь моя девушка, не так ли, Лора? – снова спросил Филип, и впервые с тех пор, как они познакомились, Лора уловила в его голосе легкий оттенок беспокойства. Сама она уже тряслась от ужаса, но когда пролепетала: «Вы же меня не спрашивали», голос ее звучал беспечно и, вероятно, кокетливо, потому что Филип взял ее дрожащую руку и, свысока улыбнувшись ей, великодушно сказал:

– Ну, я думал, вы поняли. Но не пугайтесь. Вы будете моей девушкой. Не так ли, Лора?

Эти слова недотягивали до признания в любви, но ответ Лоры тоже никуда не годился.

– Нет-нет, благодарю вас, Филип, – ответила она, и самая неромантичная любовная сцена в истории завершилась, ибо Филип, не промолвив больше ни слова, повернулся и ушел из конторы – и из Лориной жизни. Девушка никогда больше не встречалась и не разговаривала с ним. Однажды, несколько месяцев спустя, она заметила мелькнувшую вдали фигуру с ружьем на плече, шествовавшую по поляне парка, но если Филип когда-нибудь и ходил теми же дорогами, что Лора, он, должно быть, выбирал то время, когда ее, вероятнее всего, там не было.

Однако мисс Лэйн никуда не делась, и с ней нужно было объясниться. Лора ожидала, что получит по меньшей мере суровый выговор. Возможно даже, обо всем будет сообщено в письме ее матери. Но когда она вернулась на кухню, мисс Лэйн, старательно проводившая по линейке черту красными чернилами, даже не подняла взгляд.

– Кто это был? – непринужденно осведомилась она, закончив, и Лора, тоже стараясь придать голосу непринужденность, ответила:

– Новый егерь сэра Тимоти.

Мисс Лэйн ничего не ответила, но, сложив бумаги и убрав их в большой конверт из коричневой бумаги с печатным адресом: «Начальнику финансовой службы Главпочтамта, Лондон», пристально посмотрела на Лору и проговорила:

– Похоже, ты очень хорошо знаешь этого молодого человека.

– Да, – призналась Лора. – Я иногда встречала его, разнося почту.

И мисс Лэйн ответила:

– Хм! Я так и подумала.

И никаких упреков. Напротив, остаток вечера мисс Лэйн провела в лучшем расположении духа, чем обычно. Когда зажигали свечки, чтобы лечь спать, она задумчиво произнесла:

– Не знаю, зачем тебе уезжать отсюда. Мы с тобой прекрасно ладим, и, возможно, когда я уйду на покой, ты сможешь занять мое место в конторе.

В последующие годы Лора иногда мечтательно вспоминала тот вечер, когда ей предложили ясный выбор между двумя совершенно разными жизненными путями. Было бы здорово прожить свои дни в относительной беззаботности и безопасности, среди людей, которых знаешь и понимаешь. Наблюдать, как сменяют друг друга годы в окружении, которое она любила и к которому принадлежала по рождению. Но дано ли кому-нибудь из нас самостоятельно выбирать свой жизненный путь или судьба и внутренний демон толкают нас на уже предопределенную дорогу? Кто знает?

Имелся у Лоры выбор или нет, но ей суждено было прожить в Кэндлфорд-Грине всего несколько лет. И будь выбор за ней и останься она там навсегда, ее жизнь, возможно, не была бы столь счастливой и мирной, как она впоследствии грезила. Мама, чьи суждения обычно бывали здравыми, часто говорила Лоре:

– Ты не создана для приятной, легкой жизни. Ты слишком много думаешь! – И иногда снисходительно добавляла: – Но, полагаю, мы таковы, какими созданы.

X

Перемены на селе

Подтверждением перемен, которые постепенно превращали некогда тихий и уединенный Кэндлфорд-Грин в пригород маленького провинциального городка, явились смерть мистер Кулздона и приезд нового священника. Мистер Делафилд был молод, лет тридцати с небольшим, и несколько склонен к преждевременной грузности; большое, розовое, гладко выбритое лицо придавало ему младенческий вид, и светлые, довольно длинные вьющиеся волосы только усиливали это впечатление. Чувство собственного достоинства его характеру присуще не было. Он выбегал из дома, чтобы отправить письмо или купить огурец на обед, в одной сорочке, но даже когда был полностью одет, единственным свидетельством его духовного звания являлся воротничок. Его обычной повседневной одеждой были поношенные фланелевые брюки и норфолкская куртка с поясом. Разумеется, темно-серые; более светлый оттенок показался бы чересчур революционным, так же как и более смелый, чем черно-белое в крапинку канотье, головной убор: мистер Делафилд носил его летом вместо круглой черной фетровой шляпы, принятой у других местных священнослужителей.

Он выглядел как неопрятный мальчишка-переросток. Мисс Лэйн однажды сказала, что ей очень хочется взять иголку с ниткой и перешить верхнюю пуговицу у него на брюках, чтобы он мог спрятать брюшко. Вероятно, новый священник тоже считал облик мисс Лэйн неудовлетворительным, ведь он явился сюда с городскими представлениями о деревне, согласно которым деревенская почтмейстерша должна была носить белый фартук и говорить на диалекте. Однако мистер Делафилд приехал с твердым намерением сохранять дружеские отношения со всеми своими прихожанами, и хотя Лора была уверена, что новому пастору не по душе насмешливые огоньки, загоравшиеся в глазах Доркас, когда он пытался заводить с нею нравоучительные беседы, ему всегда была присуща приятная непринужденность манер, и мисс Лэйн со временем признала его мальчишеское обаяние.

Вердикт остальных обитателей Кэндлфорд-Грина не был единодушным. Прежние установления менялись, но эти перемены еще не успели добраться до глубинки. Некоторые жаловались, что их раздражает панибратство мистера Делафилда со всеми подряд. Конечно, в церкви все люди братья, но за ее пределами священник должен «сохранять достоинство».

– Вспомните бедного старого мистера Кулздона! Уж кто-кто, а он был настоящим джентльменом!

Другим мистер Делафилд нравился, потому что «не был гордым и заносчивым», как некоторые всем известные священники. Большинство же не спешили выносить суждение. «Проживи с человеком лето и зиму, прежде чем говорить, что знаешь его», – гласила старинная деревенская пословица, которую нередко повторяли в те времена. Однако все прихожане сходились в одном: проповедником новый священник оказался прекрасным. У него был удивительно глубокий и звучный для его мальчишеской наружности голос, и он с выгодой использовал это преимущество за кафедрой.

Спесь среди недостатков мистера Делафилда, безусловно, не числилась. Он с очаровательной непринужденностью забирал тяжелую ношу у любой пожилой женщины, которую встречал на пути. Однажды Лора видела, как молодой пастор пересекал лужок с охапкой хвороста на плече, а в другой раз – как он помог кому-то дотащить до дома корзину с выстиранным бельем.

Выйдя с почты, мистер Делафилд перемахивал через ограждение лужка, чтобы загнать в «калитку» старую жестянку, которой мальчишки играли в крикет. Но так бывало вначале; вскоре крикет в Кэндлфорд-Грине был поставлен на должную основу: появились команда из одиннадцати юношей и вечерние тренировки для мальчиков. Летом по субботам мистер Делафилд и сам вступал в игру; вскоре был брошен вызов другим местным командам, и отныне приятную летнюю зелень лужайки оживляли белые фланелевые штаны тех игроков, у которых они имелись.

Вскоре священник организовал клуб для мальчиков, который зимними вечерами собирался в школьном классе. Шум, который производили ребята, по словам тех, кто обитал поблизости, делал жизнь совершенно невыносимой; однако родители мальчишек были довольны, что их отпрысков отвлекают от шалостей, не жалели об этом и люди, около домов которых раньше любили безобразничать зимой шумные ватаги. Помимо этого, регулярно проводившиеся церемонии конфирмации способствовали встречам актива Гильдии девочек, штаб-квартира которой разместилась в ныне заброшенной людской пастората. Президентом гильдии являлась миссис Делафилд, но поскольку у нее было двое детей и в ее доме, где раньше держали четверых слуг, теперь трудилась всего одна молодая служанка, проводить еженедельные собрания ей было некогда, и ничего не оставалось, как обращаться к помощи приходских дам. Сестры Пратт, которых священник и его жена в разговоре с девочками неукоснительно величали мисс Руби и мисс Перл, воспользовались этой возможностью, и вскоре то, чего они еще не разузнали про пасторат, можно было, как говорили люди, легко уместить на трехпенсовой монете.

Делафилды были бедны. Вскоре по прибытии они объявили, что, поскольку доход у них незавидный, а личными средствами они не располагают, им придется свернуть благотворительную деятельность, которую вел прошлый священник.

– Я сам знаю, что значит быть бедным, – откровенно говорил мистер Делафилд, сочувствуя одной из обитательниц коттеджей, и хотя она недоверчиво улыбалась, мысленно сравнивая его представления о бедности со своими, чистосердечие пастора ей льстило.

Через некоторое время торговцы стали намекать, что семья нового священника слишком долго тянет с оплатой своих счетов.

– Впрочем, – добавляли они, – до сих пор Делафилды в конце концов все же расплачиваются, а задолжав вам несколько фунтов, не норовят тут же сбежать со своей скудной наличностью в другую лавку, к тому же они не расточительны.

А это отнюдь не самая плохая характеристика, которую может дать клиенту лавочник.

У Делафилдов перебывала целая череда неопытных молодых служанок, от которых они ожидали безукоризненной службы и, как следствие, частенько оставались вовсе без прислуги. С женщинами, которых приглашали «помочь по хозяйству», дело обстояло немногим лучше. Одна прекрасная поденщица, занимавшаяся стиркой и уборкой, при первом же своем появлении в пасторате была так поражена, когда ей сунули в руку список блюд, которые она должна приготовить на ужин, что, схватив свой рабочий фартук и корзину, тотчас убралась восвояси.

Но куда больше, чем скверные обеды и пыльные комнаты пасторского дома, обеих мисс Пратт поражала, как они говорили, «странность» миссис Делафилд. Мисс Руби называла ее манеру одеваться «богемной». Жена священника носила волочившиеся по полу свободные платья терракотовых или грязно-зеленых тонов, с низким вырезом, открывавшим горло, тогда как другие женщины чопорно прикрывали шею до самых ушей.

В церковь по воскресеньям дочери Делафилдов надевали белые детские тапочки и ажурные носочки, но в остальное время бегали босиком, что шокировало сельчан и, наверное, было не очень-то правильно, хотя им, судя по всему, нравилось бороздить пальцами ног пыль и оставлять в грязи отпечатки своих ступней. Обычной повседневной одеждой им служили короткие коричневые голландские платьица с искусной вышивкой, которые удобством и красотой могли бы выгодно отличаться от более строгих одеяний других девочек, принадлежавших к тому же классу, не будь они вечно измаранными.

Иные называли пасторских дочек «этими ужасными детьми», однако другим казалось, что сообразительность и миловидность восполняют девочкам отсутствие хороших манер.

– А главное, хвала небесам, – заметил кто-то, – что мы не обязаны говорить им «мисс»!

Это была своего рода привилегия – беседуя с дочерьми мистера Делафилда или о них, иметь возможность называть их Элейн или Оливия, тогда как к другим детям из высокопоставленных семей окружающие с колыбели обращались «мастер» или «мисс». В этом отношении деревня брала пример с самого священника, который всегда называл своих дочерей просто по имени. Другие родители добавляли титул, часто делая на нем акцент. Одну знакомую Лоре девочку – самую младшую дочь в семье, которую до сих пор называли «малышкой», – при слугах и работниках поместья родители величали «мисс Бэби».

Перемены в пасторате, как ничто иное, способствовали упадку прежнего раболепства небогатых сельчан. При всех своих недостатках, действительных или мнимых, мистер Делафилд, по крайней мере, относился к беднякам по-человечески и разговаривал с ними на равных, а не свысока. Окрестные сельские джентльмены до сих пор казались им значительными величинами, но священник жил среди них, они ежедневно видели его и общались с ним, поэтому его пример и влияние оказывались сильнее. Некоторые еще вздыхали по котлам с супом и одеялам, которые были при старом режиме, другие сожалели о конце этого режима из любви к его величию, но большинство людей наслаждались, пусть и бессознательно, новой демократической атмосферой приходской жизни. Вскоре паства уже гордилась своим священником.

Проповеди мистера Делафилда с самого начала были высоко оценены его прихожанами.

– Он не даст вам уснуть, – говорили те, кто раньше имел привычку во время проповеди клевать носом. Сами по себе темы проповедей – наш долг по отношению к ближнему, значение честности и правдивости – были слишком привычны, чтобы заставить человека бодрствовать, но когда проповедь начиналась со слов «На днях я слышал, как один человек из нашего прихода заявил…» или «Вероятно, на прошлой неделе вы читали в газетах, что…», люди встряхивались и внимательно слушали.

Нередко эти примеры недавно услышанного или прочитанного в газетах оказывались довольно забавными, и хотя в церкви, разумеется, не было места смеху, легкие проблески понимающих улыбок помогали разрядить атмосферу и давали пастве возможность устроиться поудобнее и выслушать последующее наставление или мораль. Наставление это никогда не бывало суровым. Мистер Делафилд не упоминал про ад, а впрочем, и про небеса тоже, земля же представала в его изображении местом, которое, в конце концов, может быть вполне сносным, если люди будут облегчать бремя друг друга и держаться вместе. Если порой его глубокий, мелодичный голос и проповедовал с кафедры покаяние, то покаяние не столько в обычных деревенских грехах, сколько в грехах мира вообще. То, о чем говорилось в проповедях, никогда не задевало и не оскорбляло никого из присутствующих. И действительно, как-то воскресным утром на церковном дворе один из прихожан заметил:

– После такой проповеди чувствуешь себя на два дюйма выше.

Утешительные слова, красноречие и выразительные паузы, которые делал мистер Делафилд, когда перегибался через край кафедры, всматриваясь в лица своих прихожан и точно заглядывая в их сердца, вскоре снискали ему репутацию лучшего проповедника в округе – а некоторые утверждали, что и во всем графстве. Вскоре, чтобы послушать его проповедь, стали являться люди из окрестных приходов и даже из самого Кэндлфорда. Летними воскресными вечерами церковь часто так переполнялась, что опоздавшие вынуждены были стоять в проходе. Службы посещала даже мисс Лэйн, нечасто ходившая в церковь. Вернувшись домой, она удостаивала ее единственным комментарием:

– Что ж, очень мило! Однако передай мне, пожалуйста, моего Дарвина. Мне, как птицам, необходимо заглатывать с пищей немного песка.

Впрочем, отсутствие энтузиазма, выказываемое одной язвительной немолодой женщиной, было всего лишь песчинкой на морском берегу в сравнении с растущей волной популярности проповедей нового священника, достигшей наивысшей точки в воскресный праздник благодарения за урожай, когда газета «Кэндлфорд ньюс» отправила в село репортера дословно записать речь мистера Делафилда. Экземпляры выпуска с проповедью охотно раскупали, чтобы отправить их сыновьям и дочерям в Лондон, на север Англии или в колонии.

– Пусть знают, – говорили их родители, – что Кэндлфорд-Грин теперь вовсе не убогая глухомань, как им, наверное, чудится.

По мере роста популярности мистера Делафилда как проповедника, принесшей славу и Кэндлфорд-Грину, его небольшие чудачества стали считать забавными и милыми особенностями гения. У его жены больше не возникало трудностей со служанками и поденщицами, потому что одна пожилая дочь фермера предложила ей свою материнскую помощь, и та была принята. К тому времени, как Лора покинула Кэндлфорд-Грин, прихожанки чуть ли не ссорились из-за украшения церкви и по очереди пособляли миссис Делафилд справляться с семейными хлопотами. Для мистера Делафилда сшили так много теплых домашних туфель, что износить их все смогла бы только сороконожка, а Элейн и Оливию так часто приглашали на чай и так усердно потчевали, что, если бы девочек не отправили в школу-пансион, их пищеварение было бы безнадежно испорчено. Хотя бедная паства, вероятно, почитала нового священника меньше, чем мистера Кулздона, любили его все-таки больше, ведь он был более человечен.

Мистеру Делафилду недолго было суждено исцелять души в Кэндлфорд-Грине. Через год или два после того, как Лора оттуда уехала, ей сообщили в письме, что священник получил приход в столице и собирался провести в своей новой церкви специальную службу в день ежегодной лондонской поездки «кружка кэндлфорд-гринских матерей». Но он оставил свой след в селе не только тем, что сумел принести многим людям духовное утешение, но и тем, что ломал предрассудки.

Далее, примерно в эту же пору выросла оплата труда. Батракам вместо десяти–двенадцати шиллингов в неделю стали выплачивать пятнадцать, а квалифицированные рабочие перешли с прежнего недельного жалованья, не зависевшего от проработанного времени, на почасовую оплату, и хотя цены после этого тоже подросли, но не так сильно, как заработки. К резкому росту цен привела война с бурами, но это случилось лишь через несколько лет.

Тем временем королева Виктория отметила свой бриллиантовый юбилей, и лозунгом страны было «Мир и изобилие». В сельской местности были образованы советы, и передовые жители Кэндлфорд-Грина получили возможность обнародовать свои проекты по улучшению местной жизни и осуществлять некоторые из них. Ходили слухи о стипендиях для деревенских школьников; совет графства отправил специалиста по кулинарии читать лекции в школе; для старших мальчиков по вечерам были организованы занятия, которые уже не назывались «вечерней школой».

Жилищное строительство по-прежнему оставлялось на откуп частным предприятиям, однако запрос на более современные дома не остался без внимания. Когда одному из жителей Кэндлфорд-Грина улыбалась удача в виде более перспективной работы или более высокого жалованья, как правило, его жена, услышав хорошую новость, тут же восклицала:

– Теперь мы сможем поселиться на «вилле»!

Иногда ее честолюбивые устремления воплощались в жизнь, и семья переезжала из своего старого, неудобного, зато толстостенного и теплого коттеджа с плодородным садом в одну из небольших «вилл» в недавно построенном поселке на Кэндлфордской дороге.

Новый дом из-за тонких стен и плохо подогнанной деревянной обшивки мог оказаться сырым и насквозь продувался сквозняками, а сад за домом, прежде являвшийся частью топкого, кочковатого луга и оставленный застройщиком в почти первозданном состоянии, разумеется, превращался, по выражению мужа, в «головную боль»; зато жена наслаждалась престижными роскошествами в виде шикарной входной двери с медным молотком, эркера в гостиной и кухонного водопровода. Плюс реноме обитательницы «виллы».

Хотя задачу обустройства сада за домом спекулянт-застройщик сваливал на жильцов, небольшой газон перед домом разбивал он сам, уложив вокруг небольшой центральной клумбы несколько футов дерна. Этот скромный палисадник был огорожен узорчатой чугунной решеткой, к входной двери вела дорожка, мощенная красно-синей плиткой. За палисадником, у края тротуара, были высажены молодые деревья; некоторые из них уже погибли, другие готовились зачахнуть, однако на самой популярной и застроенной улице осталось достаточно деревьев, чтобы оправдать ее название – Каштановая аллея.

В Лорины времена в нескольких «виллах» проживали честолюбивые семейства, переехавшие сюда из Кэндлфорд-Грина; еще больше домов было занято кэндлфордскими клерками и лавочниками, любившими сельскую жизнь или желавшими снизить расходы на жилье. Шесть шиллингов в неделю за пятикомнатный особняк, разумеется, не были непосильной платой, но, без сомнения, окупали издержки, которые понес застройщик, он же владелец этих домов. Лорин кэндлфордский дядюшка, тоже строитель, утверждал, что «виллы» сооружены из старых, подержанных материалов, без надлежащих фундаментов, и первый же сильный ветер снесет половину из них; его пессимизм, возможно, объяснялся профессиональным соперничеством, хотя справедливости ради следует упомянуть, что он не кривил душой, когда, хмурясь и качая головой, заявлял:

– Никогда не возьмусь за дешевую работу. Это не по моей части.

Дома на Каштановой аллее выстояли и, вполне вероятно, стоят там и посейчас, сдаваемые внаем работникам, зарабатывающим ныне втрое больше и вносящим утроившуюся арендную плату; каштаны давно выросли и усыпаны цветущими свечками, а в каждом саду за домом высится радиомачта. Новые жильцы въехали в только что построенные «виллы», едва успела высохнуть краска, повесили на окнах кружевные занавески, подхватив их голубыми или розовыми лентами, и вывели на воротах самостоятельно выбранные ими названия: «Чатсуорт», «Неаполь», «Солнечный уголок» или «Херн-Бей».

Лора, хотя и сознавала, что предает «ремесло», представителями которого были ее отец и дядя, все же считала дома на Каштановой аллее стильными. У нее было достаточно вкуса и чувства юмора, чтобы понимать, что названия некоторых «вилл», выбранные для них жильцами, нелепы (из последних можно вспомнить «Балморал»), но не видела ничего плохого в широких голубых и розовых лентах, которыми подхватывали занавески, хотя сама предпочла бы зеленые или желтые. За исключением бывших сельчан, которых Лора хорошо знала, «виллы» в основном снимали новые представители нижней прослойки среднего класса, с которыми ей предстояло столкнуться гораздо позднее.

Первым знакомством с этим новым для нее образом жизни девушка была обязана миссис Грин из «Хижины», жене клерка кэндлфордского почтового отделения. Лора познакомилась с мужем миссис Грин по работе, тот представил ее своей жене, после чего она получила приглашение на чай.

«Виллу» Гринов отличали от других только название и папоротник венерин волос, стоявший у окна гостиной на маленьком столике, точно посередине между пышными занавесками, вместо обычной аспидистры. Хозяйка дома сказала, что аспидистры слишком заурядны, и вскоре выяснилось, что она испытывает огромную неприязнь к заурядным вещам и особенно заурядным людям. Люди, живущие рядом, говорила миссис Грин Лоре, «жутко заурядные». Сосед был приходящим садовником (она называла его «неотесанным»), а его жена, развешивая белье, надевала мужнину матерчатую кепку. Они с утра до вечера жарили селедку, и запах ее был «просто омерзительным». Миссис Грин считала, что домовладелец должен быть более взыскателен при выборе жильцов. Лора, привыкшая к обыкновениям тех людей, которых миссис Грин называла «неотесанными», и сама любила на ужин хорошую копченую селедку, поджаренную на углях, а потому была удивлена, услышав такое. Девушка испугалась, что ее тоже сочтут заурядной; однако бояться не стоило, потому что эту даму она вообще не интересовала, разве как обладательница глаз и ушей.

Миссис Грин, невысокой белокурой женщине, еще не исполнилось тридцати лет, и ее можно было бы счесть хорошенькой, если бы не сходившее с ее лица озабоченное выражение, заострявшее черты и уже стиравшее румянец. Ей недоставало утонченности или, возможно, средств, чтобы посещать дантиста, и гнилые зубы она скрывала за тонкой полуулыбкой, для которой не требовалось разжимать губы. Но у нее по-прежнему были очень красивые, ухоженные волосы, а также прекрасные руки, которые она после мытья чайных чашек мазала кольдкремом.

Супруг миссис Грин тоже был невысок и белокур, однако манеры у него были более простые, а выражение лица более открытое и искреннее, чем у жены. Когда он смеялся, то смеялся в голос, и тогда миссис Грин укоряюще смотрела на него и с болью в голосе восклицала: «Альберт!» В отличие от жены мистер Грин неважно владел искусством соблюдения приличий: если она, по ее собственному выражению, утратила прежнее положение в обществе, поскольку родилась в семье, которую несколько расплывчато именовала «благородной», то он начал зарабатывать на жизнь разносчиком телеграмм и постепенно возвысился до нынешнего положения, которое, хотя и было весьма скромным, в те дни считалось достижением. Сам по себе мистер Грин был простым, приятным человеком, он с удовольствием работал бы в своем саду, а потом сидел бы в одной сорочке и пил чай с копченой селедкой или консервированным лососем. Но его угораздило жениться на женщине благородного происхождения, и та, не жалея сил, прививала ему собственные понятия.

Супруги трогательно гордились своим домом, и Лоре во время ее первого визита продемонстрировали каждый его уголок, включая содержимое шкафов. Внутри «вилла» была обставлена в соответствии с ее архитектурным стилем. В гостиной, которую Грины называли «залой», имелся полный мебельный гарнитур с зеленой гобеленовой обивкой, на полу лежал зеленый ковер, правда, не совсем подходящего к обивке оттенка. На маленьких столиках стояли фотографии в затейливых рамках, на стенах висели картины, иллюстрировавшие историю отношений унылой на вид парочки: «Встреча влюбленных», «Письмо», «Ссора влюбленных» и «Поженились». В комнате не было ни книги, ни цветка, ни даже сдвинутой с места подушки, которые указывали бы на то, что здесь кто-то живет. Собственно, здесь никто и не жил. Это был скорее музей, храм или мебельный салон, чем гостиная. Воскресными вечерами супруги чинно усаживались в эркере и глазели на проходящих мимо соседей, а обедали и остальное время проводили в кухне – гораздо более уютном помещении.

В спальне, размещавшейся над гостиной, стояли модный туалетный столик «герцогиня» и гардероб с высокой зеркальной дверцей. Эти предметы обстановки миссис Грин назвала «новейшими» – данный эпитет она применяла и ко многим другим ценным вещам, которые считала образчиками стиля и элегантности. Лоре, знакомой лишь с простой обстановкой своего родного коттеджа и солидной, но старомодной комфортабельностью домов мисс Лэйн и своих кэндлфордских родственников, приходилось верить этому на слово. Люди, которых она знала до этого, просто обставляли свои дома тем, что у них имелось или получалось раздобыть, старые вещи соседствовали с новыми, и лишь иногда удавалось прикупить несколько ярдов нового мебельного ситца или ведерко краски, чтобы навести лоск. Поэтому они, ясное дело, не похвалялись своими домами, разве что иногда демонстрировали какую-нибудь ценную реликвию, которая «принадлежала еще бабушке» или «хранилась в нашей семье много-много лет».

В доме Гринов подобных вышедших из моды вещей не было; вся обстановка была куплена ими самими при новоселье или позднее; и дата покупки, и даже цена являлись темами для бесед. За гарнитур в зале отдали семь фунтов, за тот, что в спальне, – десять! Лора была поражена; но, с другой стороны, подумала она, Грины вполне обеспечены; недельное жалованье мистера Грина составляло, должно быть, не меньше двух фунтов.

Все содержалось в прекрасном состоянии: мебель и полы тщательно были отполированы, окна сверкали, занавески и стеганые покрывала без единого пятнышка, маленькая кухня в задней части дома являла собой образец опрятности. Впоследствии Лора узнала, что миссис Грин загоняла себя почти до смерти. У нее был всего один ребенок, а дом ненамного просторнее кэндлфорд-гринских коттеджей, но трудилась она вдвое усерднее, а энергии тратила вдесятеро больше, чем обитательницы коттеджей. Те, стоя у своих порогов со скрещенными на груди руками и наслаждаясь пересудами с соседкой, часто жаловались, что женскую работу вовек не переделать; но пока они сплетничали, такие вот миссис Грин занимались делом, а пока они «чаевничали» в доме, эти трудолюбивые пчелки, натянув перчатки, полировали серебро. Ибо вилки, ложки и прочие металлические предметы, имевшиеся у Гринов, разумеется, именовались «серебром», даже если ни на одном из них не было никаких проб.

За чайным столом главным объектом похвальбы становилась единственная дочь Гринов. Дорин было семь лет, и, по словам ее родителей, никогда в мире не бывало и больше не будет такого умного ребенка.

– До чего же смышленая! Только послушай, что она недавно сказала.

И сказанное девочкой немедленно повторялось, а сама она тем временем застенчиво жевала пирог. Дорин, прелестное, благонравное дитя, всегда нарядное и ухоженное, была не настолько избалована, как можно было ожидать. Родители ее обожали, и Лора была поражена, услышав, как один из них сказал, а другой повторил, что детей они больше иметь не намерены. Не намерены? Разве можно на это повлиять? Если у женатых людей рождался один ребенок, за ним почти всегда следовали другие – в большинстве случаев множество других детей. Порой при Лоре мать седьмого или восьмого ребенка выражала надежду, что этот будет последним («прошу тебя, Господи»), но девушка никогда раньше не слышала, чтобы кто-нибудь уверенно заявлял об этом. Мисс Лэйн, когда ей пересказали этот эпизод, ответила, что она невысокого мнения о Гринах, раз они позволяют себе так разговаривать с девочкой Лориного возраста, но, если уж на то пошло, отрадно, что в наши дни люди научились ограничивать численность своих семей.

– Впрочем, тебе не стоит забивать себе голову всем, что имеет отношение к семейной жизни, – заключила мисс Лэйн, – и если ты последуешь моему совету, то и впредь никогда не станешь этого делать. Оставь брак тем, кто для него создан.

Однако Лора подумала, что хотела бы иметь детей, пожалуй, девочку и двух мальчиков, а также собственный дом с большим количеством книг и безо всяких там мебельных гарнитуров, но с разными необычными и интересными вещами, как у мисс Лэйн.

Благодаря знакомству с Гринами Лора впервые соприкоснулась с людьми, среди которых ей предстояло провести большую часть жизни. Это была недавно возникшая в стране прослойка между рабочим и средним классами. Ее основные представители обладали множеством достоинств: были трудолюбивы, бережливы, домовиты. Они исправно вели дом, умело распределяли доходы, их честолюбивые замыслы в отношении собственных детей не знали границ. Родители были готовы на любые жертвы, лишь бы обеспечить своим отпрыскам лучшую жизнь, чем у них самих. В среднем заводили двоих детей, но часто семья имела одного ребенка или вообще была бездетной; трое детей были редкостью.

Жены тщательно чистили костюмы своих мужей, протирали их губкой и утюжили; женщины могли сотворить прекрасный наряд буквально из ничего. Многие из них умели шить, перешивать и перелицовывать одежду. Они были отличные кухарки и экономки; дома́ их, хотя зачастую безвкусные, были хорошо меблированы и содержались в безупречном порядке; оставаясь одни, они могли поесть и на кухне, однако у них всегда имелись и искусно отделанные скатерти для послеобеденного чаепития, и модные лакомства для праздничного стола.

Таковы были направления их развития. В духовном плане эти люди скорее потеряли почву под ногами, чем обрели ее. Их предки из рабочего класса имели религиозные или политические идеалы, не утратили исконной колоритности речи, приправленной природным остроумием, порой грубоватым, но подлинным. Немногие их сыновья и дочери, принадлежащие к вышеописанной прослойке, посещали церковь или раздумывали над религиозными вопросами. Когда заходил разговор о религии, они заверяли, что согласны с ее догмами, и бывали шокированы, если поднимался вопрос об устарелости последних; на самом же деле их кредо заключалось в соблюдении приличий. Они читали только массовую литературу. Прежде чем открыть книгу, им надо было удостовериться, что ее читают все. Огромной популярностью у них пользовались романы Мари Корелли и Нэта Гулда. Они не обладали развитым чувством юмора и заимствовали шутки из эстрадных номеров и юмористических газет, воспроизводя сии перлы голосом плоским и бесцветным в сравнении со старинной деревенской речью.

Но тех, кто распрощался с деревенской жизнью и всем, что с ней связано, было немного, большинство оставались дома и ждали, когда перемены сами придут к ним. Перемены приходили хоть и верно, но медленно, даже в первые годы нынешнего столетия старый сельский образ жизни во многом сохранялся, и те, кто еще придерживался старинных обычаев, во многом походили на деревенский люд, каким он был на протяжении поколений. Они стали чуть более образованными, чуть более демократичными, чуть более зажиточными, чем их родители, но остались такими же простыми, сердечными людьми с толикой ехидства, придававшей остроту их уму, и возраставшим ощущением несправедливости, заставившим их, наконец, интересоваться, когда придет их очередь наслаждаться плодами земли, которую они возделывали.

А еще им или, скорее, их детям и внукам суждено было подойти к перепутью, на котором надо было сделать выбор: либо полностью принять массовые стандарты новой цивилизации, либо приспособить лучшие из новшеств к собственным потребностям, сохраняя при этом те качества и обычаи, которые придавали сельской жизни ее своеобразие. Этот выбор, возможно, не сделан и сейчас.

Но лишь немногие мудрецы предвидели возникновение необходимости такого выбора в то время, когда Лоре представилась возможность, показавшаяся ей отличным шансом, и, движимая благонамеренными советами, а также беспокойным стремлением юности увидеть и испытать жизнь во всей ее полноте, она исчезла с деревенской сцены. Исчезла, чтобы часто возвращаться, но никогда уже не быть ее частью, ибо это было возможно лишь в родном графстве Лоры, где остались ее корни.

Когда Лора в последний раз разносила почту, подходя к тропинке между деревьями, где она когда-то рассматривала птичьи следы на снегу, девушка обернулась и окинула взглядом привычный пейзаж. Было утро, по земле стлался туман, сияло желтое солнце, в просветах между белыми облаками виднелись голубые небеса. Листва на деревьях еще была густой, но унизанные капельками росы паутинки, висевшие на кустах, и пронзительные крики беспокойных ласточек, носившихся над зелеными парковыми полянами, свидетельствовали о наступающей осени и переменах.

Лора увидела конюшенную башню с часами; за ней находился, хотя его не было видно отсюда, внутренний двор особняка, в котором она некогда сердилась (что было с ее стороны весьма глупо, как она теперь считала) на шалости лакеев. Главные обидчики давно покинули поместье, а тем, кто пришел на их место, она не дала бы спуску, вздумай они ее обижать (но они и не думали), потому что с тех пор девушка стала почти на три года старше. Там, где тропинка вилась между двух рощ, Лора когда-то встретила Филипа Уайта (он тоже уехал из поместья), слева лежали луга, где ей преграждали путь коровы. Дальше, вне поля зрения, располагалось почтовое отделение, где в этот момент мисс Лэйн, вне всякого сомнения, с видом верховной жрицы продавала марки, все еще немного обиженная дезертирством Лоры, но не настолько, чтобы не пообещать ей в качестве прощального подарка одни из своих часов и цепочку. А вокруг почты и лужка раскинулось село, где Лора знавала хорошие и не очень хорошие времена, перезнакомилась со всеми его жителями и считала большинство из них своими друзьями.

Чуть ближе, рядом с тропинкой, по которой она ходила каждый день, были деревья, кусты и поляны с дикими цветами. Пруд, где росли желтые кубышки; небольшая березовая роща, куда слетались длиннохвостые синицы; лодочный сарай, где Лора укрывалась от грозы и наблюдала за тем, как капли дождя свинцовыми пулями решетят свинцовую воду; и холм за ним, с которого она любовалась совершенной радугой. Ей было не суждено вновь увидеть все эти красоты, но она должна была запечатлеть в памяти их мысленные образы, чтобы по первому требованию вызывать их в меняющихся обстоятельствах своей жизни.

Всю дорогу путь ей преграждали тонкие нити паутины, тянувшиеся от куста к кусту, и, прорываясь через эти волшебные баррикады, Лора думала: «Они пытаются связать и удержать меня». Но нити, связывавшие ее с родным графством, оказались прочнее паутины. Они были сотканы из любви, родственных связей и дорогих воспоминаний.

Примечания

1

Сражение на реке Альме в Крыму произошло 20 сентября 1854 года между англо-франко-турецким и русским войсками в ходе Крымской войны 1853–1856 годов.

2

Найтингейл Флоренс (1820–1910) – знаменитая английская сестра милосердия, работавшая во время Крымской войны в полевом госпитале в Балаклаве.

3

Лярд (смалец) – вытопленное нутряное сало.

4

Деян. 5: 5.

5

Сладкое мясо – деликатесное блюдо из зобной или поджелудочной железы.

6

Канцлерское отделение Высокого суда Англии (Chancery Division of the High Court) рассматривало, помимо прочего, наследственные тяжбы.

7

Английский центнер равен 112 фунтам, или 50,8 кг.

8

Клуб адского пламени (Hellfire Club) – название нескольких закрытых клубов вольнодумцев, первый из которых был открыт в Лондоне в 1718 году герцогом Уортоном.

9

Имеется в виду Альберт Саксен-Кобург-Готский (1819–1861), супруг королевы Виктории, носивший титул принца-консорта.

10

Квини (Queenie) – производное от queen (англ. «королева»).

11

Торба – мешок с овсом, надеваемый на морду лошади.

12

Народный церковный староста (People’s Churchwarden) избирался прихожанами.

13

Snob (англ.) – сапожник.

14

Фамилия Бенбоу означает «лучник».

15

Пс. 36: 35.

16

Роман У. Х. Эйнсворта (1805–1882) «Старый собор Святого Павла» (1841) посвящен событиям Великой чумы и Великого пожара, происходившим в Лондоне в 1665–1666 годах.

17

Песнь последнего менестреля (пер. Вс. Рождественского).

18

Дева озера. Песнь пятая (пер. И. Ивановского).

19

Мармион (пер. В. Бетаки).

20

Быт. 8: 22.

21

Быт. 9: 13.

22

«Крэнфорд» (1851) – один из самых известных романов английской писательницы Э. Гаскелл (1810–1865), по сути, относящийся к тому же жанру, что и трилогия Ф. Томсон.

23

В античном малоазиатском городе Дидима (Дидимы) находился храм Аполлона со знаменитым оракулом.

24

Люси Сноу и Поль Эманюэль – персонажи романа Ш. Бронте «Городок» («Виллетт»).

25

«Грин» в названии Кэндлфорд-Грин означает «лужайка, луг».

26

«Грин» в названии Кэндлфорд-Грин означает «лужайка, луг».

27

Джентльмен-фермер – человек благородного происхождения, не сдающий свои земли в аренду, а занимающийся фермерской деятельностью самостоятельно.

28

Ривайвелизм (от англ. revival – возрождение) – зародившееся в Северной Америке движение в протестантизме, делающее акцент на эмоциональной стороне веры.

29

Под субботой (Sabbath Day) имеется в виду седьмой, последний день недели: «Шесть дней работай и делай в них всякие дела твои, а день седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в тот день никакого дела» (Исх. 20:9–10).

30

У. Шекспир. Ромео и Джульетта. Акт II. Сцена 3 (пер. А. Радловой).

31

Фамилия Хасси (Hussey) созвучна англ. hussy – «нахальная девка».

32

Прощальный кубок (stirrup-cup) – по старинному обычаю, последний кубок, который выпивают уже сидя в седле, перед дальней дорогой или отъездом на охоту.

33

«Однопенсовые чтения» (Penny Readings) – вид общественного досуга, распространенный в Британии с середины XIX века. Благодаря невысокой стоимости были доступны представителям рабочего класса.

34

Пер. М. Дьяконова.

35

В Англии Пахотный понедельник (как правило, первый понедельник после Богоявления, отмечаемого 6 января) традиционно знаменовал собой начало сельскохозяйственного года.

36

Строка из гимна английского священника, теолога и поэта, автора многочисленных гимнов И. Уоттса (1674–1748).

37

Строка из популярной оперетты композитора А. Салливана и либреттиста У. Гилберта «Иоланта» (1882).

38

Почтовый ордер – бланк почтового перевода упрощенной разновидности. Он приобретается отправителем в одном почтовом отделении и обналичивается получателем, указанным в ордере, в другом отделении.

39

Ей-богу (ирл.).

40

Монтуар – лесенка или подставка для посадки на лошадь.

41

«Желтая книга» (The Yellow Book) – английский литературный ежеквартальник, издававшийся в 1894–1897 годах.

42

«Поцелуйные ворота» (англ. kissing gate) – устанавливаемые на загонах и пастбищах полукруглые, трапециевидные или V-образные проходы специальной конструкции, сквозь которые могут пройти люди, но не животные.

Content

Флора Томпсон
В Кэндлфорд!

В Кэндлфорд!

I Такие, как есть

II Малая родина

III «Давным-давно»

IV «Перекинемся словечком»

V Миссис Херринг

VI В Кэндлфорд

VII Родные и близкие

VIII Утонуть или выплыть

IX Лора наблюдает

X Летние каникулы

XI Чудаки дяди Тома

XII Кэндлфорд-Грин

XIII Нарастающая боль

XIV Лора уезжает

Кэндлфорд-Грин

I Из одного мирка в другой

II На службе ее величества

III Кэндлфорд-Грин

IV «Однопенсовые чтения»

V Соседи

VI В почтовом отделении

VII «Такова жизнь!»

VIII «Та-ра-ра-бумбия!»

IX Письмоноша

X Перемены на селе

Примечания