Мертц Барбара

Пруд гиппопотамов

ПРУД ГИППОПОТАМОВ

Элизабет Питерс

АМЕЛИЯ ПИБОДИ - 8

Перевод с английского Викентия Борисова

От переводчика

Восьмой роман, повествующий об Амелии Пибоди и её семействе, начинается с биографической справки. Внимательный читатель без труда может заметить несоответствие дат сведениям из предыдущих романов. Так, если в первом романе Амелия сообщала, что действие происходит на рубеже XIX и XX веков, и ей к тому времени уже перевалило за тридцать, то в этом – что она «не существовала» до 1884 года, когда ей было немногим более двадцати. Общепринятый хронологический список произведений, повествующих о её жизни (приводится ниже) также имеет в качестве отправной точки 1884 год.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Подобный приём в литературе встречается достаточно часто. Например, в романе Ж. Верна «Дети капитана Гранта» действие начинается в 1864 году. А в романах «Двадцать тысяч льё под водой» и «Таинственный остров» – второй и третьей частях трилогии – сообщается, что эти события происходили на десять лет раньше, поскольку иначе герои разных произведений не смогли бы встретиться.

Мне почему-то кажется, что Э. Питерс собиралась ограничиться четырьмя, от силы пятью романами, но героиня оказалась сильнее. В результате на свет появились девятнадцать романов, повествующих о семье Эмерсонов (двадцатый написан совместно с Джоан Хесс – вернее, завершён ею и, по-моему, довольно сильно отличается от всех остальных). Естественно, без коррекции временны́х рамок не обошлось.

Однако качество, на мой взгляд, от этого не пострадало.

В. Борисов

Copyright © 1996 by Elizabeth Peters

© Copyright: Викентий Борисов: перевод, предисловие, комментарии, оформление. 2021

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ СПИСОК РОМАНОВ ИЗ СЕРИИ «АМЕЛИЯ ПИБОДИ»

1. 1884-85, Амарна, Крокодил на песке

2. 1892-93, Долина Царей, Проклятье фараона

3. 1894-95, Мазгунах, Неугомонная мумия

4. 1895-96, Дахшур, Лев в долине

5. Лето 1896 года, Лондон и Кент, Не тяни леопарда за хвост (Деяния возмутителя спокойствия)

6. 1897-98, Затерянный оазис (Судан), Последний верблюд умер в полдень

7. 1898-99, Амарна, Змея, крокодил и собака

8. 1899-1900, Дра-Абу-эль-Нага, Пруд гиппопотамов

9. 1903-04, Долина Царей, Увидеть огромную кошку

10. 1906-07, Долина Царей, Обезьяна, стерегущая равновесие

11. 1907-08, Затерянный оазис (Судан), Страж горизонта (опубликована вне хронологии)

12. 1910, Палестина, Река в небесах (опубликована вне хронологии)

13. 1911-12, Завиет-эль-Ариан, Сокол у портала

14. 1914-15, Гиза, Он станет громом небесным

15. 1915-16, Гиза, Повелитель безмолвия

16. 1916-17, Газа и Дейр-эль-Медина, Золотая Властительница

17. 1919-20, Дети бури

18. 1922-23, Долина Царей, Змей на короне

19. 1922-23, Долина Царей (гробница Тутанхамона), Гробница золотой птицы

20. 1912, Амарна, Раскрашенная королева (совместно с Джоан Хесс) (вне хронологии)

Элизабет Питерс (Барбара Мертц)

Джорджу и Деннису

СОДЕРЖАНИЕ

БЛАГОДАРНОСТЬ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА РОМАНА

ВСТУПЛЕНИЕ

1. БЕДА С НЕВЕДОМЫМИ ВРАГАМИ В ТОМ, ЧТО ИХ ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛОЖНО РАСПОЗНАТЬ

2. ДАМА НЕ ВИНОВАТА В ТОМ, ЧТО ПРИГЛЯНУЛАСЬ ГЕНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

3. ВОЗДЕРЖАНИЕ, КАК Я ЧАСТО ЗАМЕЧАЛА, ПАГУБНО ВЛИЯЕТ НА ХАРАКТЕР

4. ИСКРЕННОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ХАРАКТЕРНОЙ ЧЕРТОЙ ПРЕСТУПНИКОВ

5. РОКОВОЕ ПАДЕНИЕ ФЕЛЛАХА

6. ЕЩЁ ОДНА РУБАШКА ИСПОРЧЕНА!

7. МЯГКИЙ ГОЛОС ОТЦА ПРОКЛЯТИЙ ПОДОБЕН РЫЧАНИЮ РАЗЪЯРЁННОГО ЛЬВА

8. НИ ОДИН БЕЗВИННЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ВЕСТИ ЖИЗНЬ, СВОБОДНУЮ ОТ БЕЗВРЕДНОГО ПОРОКА

9. ПОХОРОНЕН ЗАЖИВО!

10. МУЖЧИН МОГУТ СИЛЬНО ПРИВЛЕКАТЬ КАЧЕСТВА, КОТОРЫЕ НЕ СРАЗУ БРОСАЮТСЯ В ГЛАЗА

11. Я ЗНАЛА ЗЛОДЕЕВ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ИДЕАЛЬНЫМИ ДЖЕНТЛЬМЕНАМИ

12. ЛУЧШЕ ДРУЖИТЬ С ДЕМОНОМ, ЧЕМ ВРАЖДОВАТЬ С НИМ

13. ЮМОР – ОТЛИЧНЫЙ СПОСОБ ДЕРЖАТЬ В УЗДЕ БЕЗРАССУДНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ

14. БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ПОВИНУЮТСЯ ПРИКАЗАМ ЧЕЛОВЕКА, НАВОДЯЩЕГО НА НИХ ОРУЖИЕ

15. НЕ СУЩЕСТВУЕТ НЕРАЗРЕШИМЫХ ТАЙН – ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ И ЭНЕРГИИ ЧЕЛОВЕК ГОТОВ ПОТРАТИТЬ НА НИХ

БЛАГОДАРНОСТЬ

Я умудрилась измотать и затравить работой над этой книгой почти всех своих друзей-египтологов. Особенно я чувствую себя обязанной за предоставление оттисков, фотографий, предложений и изъявление поощрений следующим лицам:

Деннису Форбсу, редактору журнала «Кемет. Современный журнал Древнего Египта» (именно он предложил название);

Джорджу Б. Джонсону, его опытному коллеге и незаурядному фотографу;

Уилбурской библиотеке египтологии Бруклинского музея;

доктору Дональду Райану, который передал добрые пожелания Тетишери;

всему персоналу Эпиграфического исследовательского центра Чикагского дома в Луксоре[1], особенно мудиру[2], Питеру Дорману, который с пинками и криками дотащил меня до вершины Дра-Абу-эль-Нага;

доктору Дэниэлу Ползу, который вежливо воздержался от поиска гробницы Тетишери[3], пока его не завершу я;

Восточному институту, его библиотеке и директору, доктору Уильяму Самнеру;

доктору Питеру Дер Мануэльяну, разработавшему карту и план гробницы. Он следовал моим (часто сбивавшим с толку) инструкциям, поэтому любые ошибки и/или аномалии – на моей совести.

И доктору Эдне Руссман, которая первой упомянула при мне возможность того, что статуэтка Тетишери может быть копией древнего оригинала, а не просто подделкой. Она любезно признаёт, что Эмерсон, возможно, натолкнулся на эту идею раньше.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА РОМАНА

Абд эль Хамед – торговец древностями и фальсификатор, живущий в Гурнехе

Абдулла ибн Хасан аль-Ваххаб – реис (мастер) египетских рабочих Эмерсона

Али – суфраги (коридорный) в отеле «Шепард»

Али, Мохаммед, Селим и так далее – сыновья Абдуллы, которые работают на Эмерсонов вместе с отцом

Али Мурад – торговец антиквариатом и американский консульский агент в Луксоре

Амхерст, Уильям – ассистент Сайруса Вандергельта, молодой египтолог, имеющий очень небольшое отношение к повествованию

Берта – таинственная женщина, одна из бывших врагов Эмерсона

Бругш, Эмиль[4] – помощник Масперо, первый археолог, вошедший в тайник королевских мумий в Дейр-эль-Бахри[5]

Бадж, Уоллис[6] – хранитель египетских и ассирийских древностей в Британском музее, печально известный своими сомнительными методами приобретения предметов для музея

Вандергельт Сайрус – американский миллионер-археолог и энтузиаст-любитель египтологии

Вашингтон, сэр Эдвард – младший сын с незаурядными способностями к археологической фотографии и сомнительной репутацией среди дам

Дауд – племянник Абдуллы

Картер, Говард[7] – недавно назначенный инспектор древностей в Верхнем Египте

Квибелл, Дж. Э.[8] – недавно назначенный инспектор древностей в Нижнем Египте

Лейла – третья и самая интересная жена Абд эль Хамеда

Махмуд – управляющий дахабии Эмерсонов

Мармадьюк, Гертруда – нанята Эмерсоном для обучения детей

Масперо, Гастон[9] – повторно назначен в 1899 году на прежнюю должность директора Ведомства древностей

Мёрч, Чонси – американский миссионер и торговец древностями в Луксоре

Ньюберри, Перси[10] – английский египтолог

О’Коннелл, Кевин – наиболее выдающийся репортёр «Дейли Йелл»

Питри, Уильям Флиндерс[11] – главный конкурент Эмерсона как основателя научной археологии

Риччетти, Джованни – ранее контролировал незаконную торговлю древностями в Луксоре, нынче намерен восстановить это положение любой ценой

Сети, он же Гений Преступлений, ранее контролировал сеть добычи незаконных древностей в Египте и торговли ими, главный противник Амелии и Эмерсона (а также Рамзеса)

Тодрос, Давид – внук Абдуллы

Уиллоуби, доктор – английский врач, проживающий в Луксоре

Форт, Нефрет – подопечная Амелии и Эмерсона, внучка покойного лорда Блэктауэра

Шелмадин, Леопольд Абдулла, он же мистер Салех – реинкарнация Верховного жреца Гериамона? Член банды расхитителей гробниц? Или – и то, и другое?

Эмерсон, Амелия Пибоди – дама викторианской эпохи, археолог и эксперт по преступлениям

Эмерсон, Эвелина – жена Уолтера, внучка покойного графа Чалфонта[12]

Эмерсон, Рэдклифф – муж Амелии, «самый выдающийся египтолог как этой, так и любой другой эпохи», которого египтяне называют «Отец Проклятий», а собственная жена – «Эмерсон»[13]

Эмерсон, Уолтер – брат Рэдклиффа, специалист по языкам древнего Египта

Эмерсон, Уолтер Пибоди – сын Амелии и Эмерсона, которого друзья называют «Рамзес», а почти все остальные – африт (демон зла).

ВСТУПЛЕНИЕ

Для удобства читателей, которые впервые встречаются с записками миссис Эмерсон, мы получили разрешение на перепечатку нижеследующей выдержки из Национального автобиографического словаря (45-е издание).

Дата моего рождения не имеет значения. Я по-настоящему не существовала до 1884 года, когда мне уже было за двадцать (Sic?[14] Это не согласуется с другими источниками. Однако издатель придерживался мнения, что было бы неучтиво подвергать сомнению слова леди). Именно в этом году я отправилась в Египет с молодой леди-компаньонкой Эвелиной Форбс и обнаружила там три предмета, придавшие смысл и цель моей жизни: преступность, египтологию и Рэдклиффа Эмерсона!

Эмерсон (начало его знаменательной карьеры в археологии описано в другой статье настоящего словаря) и его брат Уолтер занимались раскопками в отдалённом районе Амарны[15] в Среднем Египте. Вскоре после того, как мы с Эвелиной присоединились к ним, работа была прервана серией неординарных событий, казалось, связанных с ожившей мумией. Разоблачение злодея, устроившего эту инсценировку, не помешало исключительно успешному сезону раскопок («Крокодил на песке»).

Вскоре после этого я вступила в брак с Эмерсоном, а Эвелина – с его братом, Уолтером. Рождение нашего единственного сына, Уолтера Пибоди Эмерсона, известного под прозвищем «Рамзес», вынудило нас ненадолго прервать ежегодные экспедиции в Египет. Лишь осенью 1889 года просьба вдовы сэра Генри Баскервиля, чья смерть при загадочных обстоятельствах прервала его раскопки королевской гробницы в Фивах, вернула нас (читатель сам может представить, с каким восторгом) в Египет. Мы, конечно, смогли завершить работу сэра Генри и разгадать тайну его смерти («Проклятье фараона»).

В тот сезон мы оставили сына у тёти и дяди в Англии, поскольку крайняя юность (и некоторые привычки) поставили бы под угрозу его (и всех, кто его окружал). Тем не менее, он с раннего возраста продемонстрировал выраженную склонность к египтологии, поэтому (по настоянию любящего отца) сопровождал нас в Египет на следующий год. В тот сезон мы надеялись поработать на великом поле пирамид Дахшура, но злоба и ревность (миссис Эмерсон отказалась изменить это утверждение, несмотря на возражения издателя в отношении его предвзятого характера) тогдашнего директора Ведомства древностей предоставили нам соседний участок в Мазгунахе – возможно, самый скучный и наименее важный археологический памятник в Египте. К счастью, наша работа была оживлена первой встречей с загадочным выдающимся преступником, известным как Сети[16], или, как я предпочитала называть его, Гением Преступлений.

Детали карьеры этого удивительного человека окутаны тайной, но, похоже, его деятельность началась в конце 1880-х годов в районе Луксора. Спустя несколько лет он избавился от всех соперников и полностью взял в свои руки незаконную торговлю древностями. Все предметы, грабительски изъятые из могил и храмов нелегальными землекопами, как египетскими, так и европейскими, проходили через его руки. Превосходный интеллект, поэтическое воображение, полная безжалостность и несравненный талант маскировки способствовали полному успеху; лишь самые доверенные приспешники знали об истинной личности главаря.

В тот год нам удалось сорвать попытку Сети ограбить могилы принцесс в Дахшуре и избежать его покушений на нашу жизнь («Неугомонная мумия»). Ему удалось скрыться, но в следующем сезоне он вновь встал на нашем пути. Тем не менее, некоторые события частного характера (не входящие в предмет этой статьи) дали нам основания полагать, что мы видели его в последний раз. (Сдержанность миссис Эмерсон по упомянутому вопросу трудно понять, учитывая то, как она описала эти события в четвёртом томе своих «Воспоминаний» – «Лев в долине».)

Осенью 1897 года мы отправились в Судан, отвоёванный египетскими войсками под руководством Британии после длительного периода оккупации дервишами[17]. Мы планировали раскопки в руинах древней столицы кушитов Напате[18], но сообщение Уилли Форта, старого друга Эмерсона, пропавшего без вести более десяти лет назад, отправило нас в пески Западной пустыни на поиски его самого и его семьи. Детали этого удивительного приключения (возможно, самого замечательного в нашей жизни) описаны в другом месте («Последний верблюд умер в полдень»); оно привело к спасению дочери Форта Нефрет из отдалённого оазиса, где она жила с самого рождения.

Зимой 1898–99 годов мы с Эмерсоном снова оказались в Амарне. Мы оставили Рамзеса и Нефрет (которую взяли под опёку) в Англии, и я с нетерпением ждала воскрешения приятных воспоминаний о первой встрече с моим выдающимся супругом. Из ряда вон выходящие события, прервавшие наши раскопки в том году, затрагивают личные и интимные вопросы, неуместные в официальной биографии. (Детали этих личных и интимных вопросов изложены в «Змее, крокодиле и собаке».) Достаточно сказать, что мы в третий раз столкнулись с нашим великим и ужасным противником, Гением Преступлений, и некоторыми из его подручных, а также загадочной женщиной, известной нам под именем Берты. Во время захватывающей развязки этого приключения Сети был сражён пулей убийцы, сам убийца – уничтожен Эмерсоном, а Берта и приспешники исчезли...

Меня часто просили объяснить частоту наших встреч с нарушителями закона разных сортов. По моему мнению, это неизбежно обусловлено двумя причинами: во-первых, отсутствием контроля над состоянием раскопок в тот период, о котором идёт речь, и во-вторых, характером моего мужа. С самого начала – и с самого начала почти в одиночку – Эмерсон боролся с расхитителями гробниц, бездарными инспекторами Ведомства древностей и беспринципными коллекционерами. По сути дела, он объявил крестовый поход с целью сохранить исторические сокровища Египта. Излишне уточнять, что я всегда оставалась на стороне мужа в погоне за знаниями и злодеями.

1.

БЕДА С НЕВЕДОМЫМИ ВРАГАМИ В ТОМ,

ЧТО ИХ ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛОЖНО РАСПОЗНАТЬ

Через открытые окна бального зала мягкий ночной бриз Египта охлаждал покрасневшие лица танцоров. Шёлк и атлас светились; сверкали драгоценности; золотая тесьма блестела; звуки сладкой музыки наполняли воздух. Новогодний бал в «Шепард-отеле» всегда становился выдающимся событием в высшем обществе Каира, но угасание нынешнего декабрьского дня значило больше, нежели обычно. Не прошло и часа, как куранты возвестили начало нового века: первого января тысяча девятисотого года[19].

Закончив энергичный шоттиш[20] в компании капитана Картера, я отыскала тихий уголок за пальмой в горшке и предалась тем же размышлениям, что и любой серьёзный человек на моём месте в аналогичной ситуации. Что принесут следующие сто лет в мир, где до сих пор страдают от всех древнейших болезней человечества – нищеты, невежества, войн, угнетения женского пола? Несмотря на то, что я оптимистка и одарена превосходным воображением (чрезмерно живым, по словам моего мужа), я всё же не могла предположить, что никакое столетие не в состоянии решить эти проблемы. Но была уверена, однако, что мой пол, наконец, достигнет справедливости, в которой нам так долго отказывали, и что и я сама доживу до этого славного дня. Карьера для женщин! Голоса за женщин![21] Женщины-адвокаты и женщины-хирурги! Женщины-судьи, законодатели, лидеры просвещённых наций, где женщины будут стоять с мужчинами плечом к плечу и спиной к спине!

Я чувствовала, что заслуживаю некоторого уважения, если говорить о достижениях, которые ожидала увидеть с полной в том уверенностью. Ибо лично преодолела один из барьеров: став первым среди сестёр по полу полевым археологом в Египте, я доказала, что «заурядная» женщина может переносить те же опасности и неудобства и соответствовать тем же профессиональным стандартам, что и мужчина. Искренность и любовь заставляют меня признать, что я никогда не смогла бы этого достичь без искренней поддержки замечательного человека – Рэдклиффа Эмерсона, самого выдающегося египтолога как этого, так и любого иного столетия, и моего преданного супруга.

Хотя комната была заполнена людьми, мои глаза притягивало к нему, как магнитом. Эмерсон выделялся в любой группе. Великолепный рост и спортивная фигура, точёные черты лица и ярко-голубые глаза, тёмные волосы, обрамлявшие интеллектуальный лоб, – но я могла бы занять несколько страниц, описывая исключительные физические и умственные данные Эмерсона. Я смиренно признавала благословение Небес. Что я сделала, чтобы заслужить привязанность подобного человека?

Вообще-то, на самом деле довольно много. Я первой готова заявить, что не обладаю особой привлекательностью (хотя, когда мы находимся наедине, Эмерсон положительно отзывается о некоторых особенностях строения моего тела). Жёсткие чёрные волосы и серые глаза со стальным оттенком, больше свидетельствующие о достоинстве, а не изяществе, фигура неопределённых размеров – не те качества, которые способны завоевать сердце мужчины. И всё же я завоевала сердце Рэдклиффа Эмерсона, да не один, а два раза[22]; да, я стояла рядом с ним и сражалась на его стороне во время невероятных приключений, так часто прерывавших нашу профессиональную деятельность. Я спасала его от опасностей, выхаживала при болезнях и травмах, подарила ему сына...

И вырастила этого сына до его нынешнего возраста – двенадцати с половиной лет. (С Рамзесом в счёт идут месяцы, если не дни.) Хотя я встречалась с бешеными собаками, Гением Преступлений и убийцами обоих полов, но считаю воспитание Рамзеса своим наиболее выдающимся достижением. Когда я вспоминаю то, что творил Рамзес, и то, что другие люди (зачастую оправданно) пытались сотворить с Рамзесом, то чувствую некоторую слабость.

Именно с Рамзесом и его приёмной сестрой Нефрет болтал теперь Эмерсон. Золотисто-рыжие волосы девочки и светлое лицо резко контрастировали с арабской смуглостью и мрачным обликом моего сына, но я с удивлением обнаружила, что теперь он не уступает ей в росте. Я даже не замечала, как он подрос за прошедшее лето.

Рамзес говорил. Как всегда. Я задавалась вопросом, что он мог сказать, чтобы вызвать такое грозное и хмурое выражение на лице Эмерсона, и лишь надеялась, что он не читает отцу лекцию по египтологии. Удручающе заурядный в других отношениях, Рамзес был чем-то вроде лингвистического гения, и с детства занимался изучением египетского языка. Эмерсон испытывает естественную отцовскую гордость за способности своего сына, но ему не нравится, когда их слишком навязчиво демонстрируют.

Я собиралась встать и подойти к ним, когда музыка заиграла вновь, и Эмерсон, ещё сильнее нахмурившись, отмахнулся от подрастающего поколения. И, стоило ему отвернуться, к Нефрет тут же подошло несколько молодых джентльменов, но Рамзес взял её за руку и повёл – или, если придерживаться точности, утащил её за собой. Разочарованные кавалеры со смущённым видом рассеялись, за исключением одного – высокого, хрупкого юноши со светлыми волосами, который, оставшись неподвижным, следил за движениями девушки прохладным оценивающим взглядом, приподняв брови.

Хотя манеры Рамзеса и оставляли желать лучшего, я не могла не одобрить его действий. Красивое лицо и изящная фигура девушки привлекали мужчин, как роза – пчёл, но она была слишком молода для поклонников, а тем более слишком молода для того, чтобы стать предметом восхищения светловолосого джентльмена. Я не встречала его, но слышала о нём. У милых дам из каирского европейского общества нашлось бы много чего сказать о сэре Эдварде Вашингтоне. Он происходил из респектабельной семьи, проживавшей в Нортгемптоншире, однако был младшим сыном[23], не имевшим перспектив на карьеру, но зато оказывавшим разрушительное воздействие на чувствительных молодых женщин. (Не говоря уже о чувствительных пожилых женщинах.)

Чарующая мелодия вальса Штрауса заполнили комнату, и я с улыбкой подняла глаза на графа Страдивари, который приближался ко мне с явным намерением пригласить меня на танец. Он был лысым, толстым коротышкой, не намного выше меня, но я люблю вальс, и уже собиралась прикоснуться к руке, протянутой ко мне, как граф мгновенно был уничтожен – удалён, заменён – другим.

– Не окажешь ли ты мне честь, Пибоди? – спросил Эмерсон.

Эмерсон собственной персоной: никто больше не использовал мою девичью фамилию как ласковое и интимное обращение; но на мгновение я подумала, что заснула или грежу наяву. Эмерсон не танцевал. Эмерсон часто высказывался – как всегда, не стесняясь в выражениях – о нелепости любых танцев вообще.

Как странно он выглядел! Сквозь загар пробивалась мертвенная бледность. Сапфирово-голубые глаза потускнели, резко очерченные губы плотно сжались, густые чёрные волосы торчали во все стороны, широкие плечи напряглись, словно от удара. Он выглядел... он выглядел встревоженным. Эмерсон, который не боится ничего на земле, испугался?

Я взглянула, как загипнотизированная, в его глаза, и увидела искру, освещавшую их глубины. Я знала эту искру – порождение его характера, знаменитого характера Эмерсона, из-за которого восхищённые египтяне-рабочие наградили моего мужа прозвищем «Отец Проклятий». Лицо снова обрело естественный цвет; щель в выдающемся подбородке зловеще задрожала.

– Отвечай, Пибоди, – прорычал он. – Нечего сидеть столбом, уставившись в одну точку. Ты окажешь мне честь, чёрт побери?

Не скажу, что мне не хватает смелости, но для этого понадобилась вся смелость, которой я обладала. Я отнюдь не считала, что Эмерсон имеет хоть малейшее представление о том, как вальсировать. Вполне в его стиле предположить: если он решится что-то сделать, то осуществит это без необходимости обучения или практики. Но бледность его мужественного лица послужила доказательством, что эта идея испугала его чуть ли не больше, чем меня, и любовь восторжествовала над беспокойством о пальцах моих ног и хрупких вечерних бальных туфельках. Я положила руку на предложенную широкую мозолистую ладонь (он забыл надеть перчатки, но сейчас уж точно не время напоминать ему об этой маленькой ошибке).

– Спасибо, мой дорогой Эмерсон.

– О, – выдохнул Эмерсон. – Ты согласна?

– Да, дорогой.

Эмерсон глубоко вздохнул, расправил плечи и схватил меня.

Первые несколько мгновений оказались чрезвычайно болезненными, особенно для моих ног и рёбер. Я с гордостью могу заявить, что ни единый звук не вырвался из моих губ, и ни малейшие признаки страдания не омрачили безмятежность улыбки. Через некоторое время отчаянная хватка Эмерсона ослабла.

– Хм-м, – протянул он. – Не так уж и плохо, а, Пибоди?

Я сделала первый глубокий вдох, которым смогла насладиться с тех пор, как он схватил меня, и поняла, что моё мученичество вознаграждено. Эмерсон, несмотря на свои размеры, может двигаться с кошачьей грацией, когда пожелает. Воодушевлённый моим очевидным удовольствием, он тоже стал испытывать сходные ощущения и целиком погрузился в ритм музыки.

– Совсем неплохо, – повторил Эмерсон, улыбаясь. – Они сказали, что мне это понравится, как только я уловлю суть.

– Они?

– Рамзес и Нефрет. Знаешь, они брали уроки прошлым летом, и одновременно учили меня. Я заставил их пообещать хранить молчание. Хотел сделать тебе сюрприз, моя дорогая. Я знаю, как тебе нравятся такие вещи. И должен сказать, что это намного приятнее, чем я ожидал. Я полагаю, ты... Пибоди? Ты плачешь? Проклятье, я оттоптал тебе ноги?

– Нет, милый. – В шокирующем вызове обычаям я вплотную прильнула к нему, орошая слезами его плечо. – Я плачу, потому что невероятно тронута. Думать, что ты принёс такую жертву ради меня...

– Лишь незначительная благодарность, моя дорогая Пибоди, за жертвы, которые принесла ты, и опасности, с которыми ты столкнулась из-за меня. – Слова прозвучали глухо, потому что его щека касалась моей макушки, а его губы прижимались к моему виску.

Запоздалое чувство приличия вернулось. Я поспешно отстранилась. Слегка.

– Люди смотрят, Эмерсон. Ты держишь меня слишком близко.

– Нет, ничуть, – возразил Эмерсон.

– Нет, – повторила я, бесстыдно уступая его объятиям. – Ничуть…

Эмерсон, «уловив суть», не позволил бы никому вальсировать со мной. Я отказалась от всех других партнёров не только потому, что знала, как это ему понравится, но и для того, чтобы иметь возможность отдышаться в промежутках между вальсами. Эмерсон вальсировал так же, как выполнял любую другую работу – с исключительным энтузиазмом. Крепость его объятий и энергия движений не раз сбивали меня с ног, так что мне требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Передышки дали мне возможность наблюдать за другими гостями. Изучение человеческой природы во всех её проявлениях – это то, что никто из разумных людей не должен игнорировать; и что может быть лучше, чем наблюдать в такой обстановке?

Я считала, что модные стили этого года приобрели изысканную красоту, отказавшись от чрезмерно пышных контуров, которые в прошлом искажали (и, увы, в скором времени снова принялись искажать) женскую фигуру. Юбки изящно спадали с талии, без обручей и турнюров; лифы были скромно драпированы. Чёрный пользовался популярностью у пожилых женщин, но насколько богатым было мерцание оттенков чёрного атласа тонкой тесьмы, паутинкой охватывавшей горло и локти! Сияние драгоценных камней и гагата, бледный блеск жемчужин достойно украшали владелиц. Как жаль, размышляла я, что мужчины позволили себя ограничить бессмысленными капризами моды! В большинстве культур, от древнеегипетских до сравнительно недавних времён, мужчина блистал не меньше женщины и, по-видимому, получал столько же удовольствия, сколько и она, приобретая как драгоценности, так и одежду, расшитую и отделанную кружевом.

Единственным исключением среди однотонности мужской одежды являлись блестящие униформы офицеров египетской армии. В действительности ни один из этих господ не был египтянином. Как и все другие области деятельности правительства, армия находилась под британским контролем и управлялась англичанами или европейцами. Униформа, означавшая принадлежность к нашим собственным вооружённым силам, выглядела попроще. В тот вечер военных было немало, и в своём воображении я, казалось, видела слабую тень, падавшую на эти покрасневшие от смеха молодые лица, украшенные лихо торчащими усами. Скоро они отправятся в Южную Африку, где бушует битва[24]. Некоторые никогда не вернутся.

Вздохнув и пробормотав молитву (всё, чем может помочь обычная женщина в мире, где судьбу молодых и беспомощных определяют мужчины), я вернулась к изучению человеческой природы. Те, кто не танцевал, сидели или стояли у стен комнаты, наблюдая за хитросплетениями котильона[25], или беседуя друг с другом. Многих из них я знала. Мне было интересно заметить, что миссис Арбутнот приобрела ещё несколько камней, и что мистер Арбутнот заманил в укромный уголок неизвестную мне молодую женщину. Я не видела, что он делал, но выражение лица молодой леди подсказывало, что в ход пошли старые уловки. У мисс Мармадьюк (о которой подробнее будет рассказано в дальнейшем) не было партнёра. Она сидела на краю стула, похожая на потрёпанную чёрную ворону, а по лицу блуждала тревожная улыбка. Рядом с ней, игнорируя её с ледяной неучтивостью, сидела миссис Эверли, жена министра внутренних дел. По выражению лица миссис Эверли, беседовавшей через голову мисс Мармадьюк с соседкой последней, я пришла к выводу, что женщина в чёрной вуали была Важной Персоной. Овдовела ли она недавно? Никакая меньшая потеря не могла бы вынудить к подобному строгому трауру; но если это так, что она делает в нашем обществе? Возможно, продолжала размышлять я, её потеря была не такой уж недавней. Возможно, как некая царственная вдова, она решила никогда не отказываться от видимых признаков скорби[26].

(Я воспроизвожу предыдущие абзацы, чтобы продемонстрировать Читателю, как много способен извлечь серьёзный исследователь человеческой натуры даже в такой легкомысленной общественной обстановке, как эта.)

Это было моё последнее появление в обществе перед долгим перерывом. Всего через несколько дней мы оставим комфорт лучшего отеля Каира для того, чтобы отправиться...

Ну, только Небеса и Эмерсон знали – куда. Одна из очаровательных привычек моего мужа – до самого последнего момента скрывать от меня, где в этом году мы займёмся раскопками. Это раздражало, но одновременно и заинтриговывало, поэтому я развлекалась, рассматривая возможности. Дахшур? Мы так и не закончили исследовать внутреннюю часть Ломаной Пирамиды, а надо признаться, что пирамиды – моя страсть. Однако Амарна устраивала меня ничуть не меньше, поскольку именно там произошли мои первые романтические встречи с Эмерсоном. В области Фив также имелись свои достопримечательности: королевские гробницы в Долине Царей, величественный храм королевы Хатшепсут...

Мои размышления были прерваны появлением Нефрет и Рамзеса. Девушка, пылая румянцем на розовых щеках, рухнула на стул рядом со мной и одарила сердитым взглядом своего приёмного брата, стоявшего со скрещёнными на груди руками и безразличным лицом. В этом году Рамзес перешёл на длинные брюки – внезапное удлинение нижних конечностей сделало это решение целесообразным с эстетической точки зрения, если не по каким-либо другим причинам. С курчавыми волосами, зачёсанными в какой-то буйно разросшийся хохол, он напоминал аиста-критикана.

– Рамзес заявляет, что я не могу танцевать с сэром Эдвардом! – воскликнула Нефрет. – Тётя Амелия, скажи ему…

– Сэр Эдвард, – начал Рамзес, выпятив дрожащий нос, – не подходит для Нефрет. Мама, скажи ей...

– Угомонитесь, вы оба, – отрезала я. – Я буду решать, кто является достойным кавалером для Нефрет.

– Хм, – отреагировал Рамзес.

Нефрет пробормотала что-то, чего я не поняла. Но предположила, что это одно из ругательств на нубийском языке, к которому она прибегала, когда гневалась. И её характер, и жара в комнате привели бы к тому, что любое другое женское лицо превратилось бы в уродливую потную красную маску, но Нефрет по-прежнему оставалась красавицей; васильково-голубые глаза злобно сверкали, а блеск пота, покрывавший кожу, заставлял её мерцать, словно освещая изнутри.

– Рамзес, – сказала я, – пожалуйста, пойди и пригласи мисс Мармадьюк потанцевать. Вежливо, потому что она будет вашим наставником.

– Но, мамочка… – голос Рамзеса сломался. Обычно мой сын умел контролировать неизбежные колебания от сопрано до баритона, сопровождающие юность мальчика; но в данном случае чувства заставили его потерять самообладание, и использование детской формы обращения, от которой Рамзес отрёкся совсем недавно, явилось ещё одним признаком возмущения.

– Кажется, у тебя нелады со слухом, Рамзес, – заметила я.

Лицо Рамзеса приняло свою обычную бесстрастность.

– Нет, мама, это не так, и я уверен, что ты осведомлена об этом. Я, безусловно, осознаю, что обязан подчиниться твоему приказу, несмотря на то, каким образом он был сформулирован, хотя и не могу не рассматривать использование слова «пожалуйста» в его контексте как бессмысленное…

– Рамзес, – громко прервала я, потому что прекрасно понимала, что он задумал; с него вполне станется бесконечно продолжать эту фразу, пока не станет слишком поздно, чтобы пригласить несчастную мисс Мармадьюк.

– Да, мама. – Рамзес повернулся на каблуках.

Хорошее настроение вернулось к Нефрет. Она рассмеялась и заговорщически пожала мне руку:

– Так ему и надо за дерзость, тётя Амелия. Мисс Мармадьюк – совершенный портрет старой девы!

Мне пришлось признать точность описания. Мисс Мармадьюк, по её собственному признанию, ещё не достигла тридцати лет, но выглядела несколькими годами старше. Будучи выше среднего роста, она привыкла сутулиться; каштановые волосы торчали клочьями из-за булавок и заколок, которые пытались справиться с беспорядком. Тем не менее, комментарий был грубым и недобрым, и я чувствовала себя обязанной указать на это:

– Комментарий был грубым и недобрым, Нефрет. Она простая и бедная, и с этим ничего нельзя поделать. Нам повезло найти её, так как тебе с Рамзесом не следует зимой пренебрегать своим образованием, и мы не смогли нанять подходящего наставника до того, как покинули Англию.

Нефрет поморщилась. Я продолжила:

– Я не хотела говорить этого в присутствии Рамзеса, поскольку он чрезмерно склонен считать себя всеведущим, но в данном случае вынуждена с ним согласиться. Сэр Эдвард обладает сомнительной репутацией в отношении женщин – особенно очень молодых женщин. Тебе всего пятнадцать, и ты особенно уязвима для подобных знаков внимания.

– Прошу прощения, тётя Амелия. – Она явно вышла из себя; её глаза пылали. – Мне кажется, я лучше разбираюсь в предмете, о котором ты упоминаешь, чем пятнадцатилетняя англичанка.

– Ты и есть пятнадцатилетняя англичанка, – ответила я. – А в определённом смысле тебе едва исполнилось два года. – Я остановилась, размышляя об этом поразительном факте. – Как интересно! Я никогда не думала о твоём положении с этой точки зрения, но она верна. Обычаи странного общества, в котором ты провела первые тринадцать лет своей жизни, настолько не похожи на обычаи современного мира, что тебе пришлось начинать всё сначала – и забыть многое из того, что ты знала, особенно об... э-э… определённых отношениях с лицами противоположного пола. Я всего лишь пытаюсь защитить тебя, дитя.

Её очаровательное личико смягчилось, и она снова взяла меня за руку.

– Я знаю, тётя Амелия. Мне жаль, если я была грубой. Я разозлилась на Рамзеса, а не на тебя; он относится ко мне так, как будто я – несмышлёныш, а он – строгий опекун. Я не буду издеваться над маленьким мальчиком!

– Конечно, он моложе тебя, – согласилась я. – Но в сердце он желает тебе только самого лучшего. Неужели ты и теперь продолжишь смотреть на него свысока?

Я не смогла сдержать улыбку, наблюдая, как Рамзес упрямо проводит мисс Мармадьюк через лабиринты танца. Она пыталась свести к минимуму свой рост, ссутулившись и наклонив голову, так что её высокий помпадур[27] постоянно утыкался в лицо мальчика. Гримасы, с помощью которых Рамзес героически контролировал свою потребность чихать, заставили меня подобреть к сыну. Он бы не вёл себя как джентльмен, если бы я не воспитала его надлежащим образом, но теперь, когда он закусил удила, то храбро преодолевал значительные трудности. У мисс Мармадьюк было не больше чувства ритма, чем у верблюда, а чёрное платье с длинными рукавами и высоким воротником совсем не годилось для бала.

Мои бальные платья обычно малиновые, так как это любимый цвет Эмерсона. Но то, что я надела в тот вечер, было совсем другого оттенка. Нефрет увидела, что выражение моего лица изменилось, и тихо прошептала:

– Ты думаешь о малышке.

Именно Нефрет я искала тем ужасным июньским утром, после того, как позвонил Уолтер. Телефон нам установили только месяц назад, и я не представляла, что он станет источником таких страшных новостей.

Роза, моя бесценная и мягкосердечная горничная, рыдала, закрыв лицо фартуком, а наш дворецкий Гарджери со слезами, застывшими в глазах, пытался успокоить её. Нефрет не было в доме. Когда я обыскала конюшни и сады, то поняла, куда она должна была пойти.

Некоторые могут подумать, что на территории тихого английского загородного дома подобный памятник выглядит довольно странно. В то время фальшивые руины и пирамиды вошли в моду, и многие богатые путешественники в Египет привозили оттуда стелы и саркофаги, чтобы украсить свою собственность. Однако небольшая кирпичная пирамида, расположенная на тихой лесной поляне, не была модным украшением. Её воздвигли над останками принца Куша. Он потерял свою жизнь в тщетной, но героической попытке вернуть Нефрет в её семью, и по просьбе его брата, завершившего это деяние триумфальной кульминацией, мы воздали доблестному юноше дань памяти в точности так, как было принято у его соплеменников. У основания памятника стояла маленькая молельня с резной перемычкой, диском, изображавшим солнце, и именами и титулами погибшего юноши. Нефрет время от времени навещала могилу; она хорошо знала Табирку, потому что он был её приятелем в юности[28]. Иногда и я сама добрый час тихо грезила возле пирамиды, в этом тихом месте, окружённом деревьями и полевыми цветами.

Нефрет сидела на каменной скамье возле молельни и плела цветочную гирлянду. Услышав, как я приближаюсь, она подняла голову. Очевидно, моё лицо отражало пережитое потрясение, потому что она сразу поднялась и подвела меня к скамье.

– Я отправляюсь в замок Чалфонт, – рассеянно промолвила я. – Я пыталась связаться с Эмерсоном и Рамзесом, но их не оказалось ни в лондонском доме, ни в музее, поэтому пришлось оставить им сообщение. Я не смею откладывать, я должна немедленно поехать к Эвелине. Ты поедешь со мной?

– Конечно, если ты хочешь.

– Может быть, это успокоит Эвелину, – вздохнула я. – Как ей выдержать такое? Я разговаривала с Уолтером...

Я бы и дальше сидела там в оцепенении и горе, если бы Нефрет не заставила меня встать и не повела к дому.

– Я помогу тебе собрать вещи, тётя Амелия. И, конечно, поеду вместе с тобой. Как это произошло?

– Внезапно и… слава Богу… мирно, – ответила я. – Она была совершенно здорова накануне вечером, когда Эвелина укладывала её в кроватку. А сегодня утром няня обнаружила…

Я разрыдалась. Тонкая рука Нефрет обхватила мою талию.

– Не печалься, тётя Амелия. Я попросила Табирку присмотреть за ней. Его храбрость так же сильна, как нежно его сердце; он защитит её от опасностей тьмы и благополучно проводит в объятия бога.

В то время я почти не обратила внимания на небольшую речь Нефрет, чувствуя только утешение, которое она принесла мне. Но, вспомнив этот разговор спустя некоторое время, я испытала странное чувство. Разве я рассказывала ей о смерти малышки? Я не помнила ничего подобного, и всё же Нефрет знала – знала раньше, чем я произнесла хоть слово. Ещё более тревожной была её ссылка на древнюю (и, безусловно, ошибочную) религию, от которой она предположительно отреклась. Не поэтому ли она тайком ушла в молельню близ могилы своего приёмного брата – чтобы прошептать молитвы и принести подношения старым богам, которым тайно поклонялась?

(Маленькие подношения, иногда оставляемые мной на алтаре, были просто символом уважения, и я считаю, что по этому поводу не требуется никаких объяснений. И я уверена, что аккуратно выстроенные в ряд бутылки с Лучшим Коричневым Тёмным Пивом Бикла, появились с той же целью. Кстати, не от Нефрет, так как покупка спиртных напитков была для неё невозможна. Равно как юридически невозможно и для Рамзеса, но у моего сына имелись свои методы – скорее всего, здесь приложил руку Гарджери, его преданный поклонник.)

Эвелина и её муж Уолтер, младший брат Эмерсона и тоже выдающийся египтолог, были нашими лучшими друзьями, а также нашими ближайшими родственниками. Они всецело посвящали себя своим детям, и я ожидала, что найду Эвелину в прострации. Но когда дворецкий Уилкинс, чьи глаза явно покраснели, объявил о нашем прибытии, она тут же спустилась к нам. И – по крайней мере, внешне – выглядела менее расстроенной, чем он.

– Нам повезло больше, чем большинству семей, дорогая сестра, – изрекла она с застывшей улыбкой. – Бог оставил нам пятерых здоровых детей. Мы должны смириться с Его волей.

Было трудно критиковать эту замечательную демонстрацию христианской силы духа, но к исходу лета я пришла к выводу, что Эвелина явно перегнула палку. Лучше слёзы и истерия, чем эта ужасная улыбка. Эвелина не носила траура и чуть ли не злилась, когда видела, что его ношу я. И когда после беспокойных совещаний с Эмерсоном и Уолтером я сказала ей, что мы решили остаться на зиму в Англии вместо того, чтобы, как обычно, отправиться в Египет, она впервые обратилась ко мне с горькими упрёками. Я непременно должна уехать. Я так плохо думаю о ней, что полагаю, будто она не может обойтись без моей поддержки? Я ей не нужна. И никто ей не нужен.

Включая её собственного мужа. Они с Уолтером теперь занимали отдельные спальные комнаты. Уолтер не стал бы говорить об этом со мной: он был слишком скромен и слишком верен Эвелине, чтобы жаловаться. Но в разговорах с Эмерсоном он сдерживался заметно меньше, а Эмерсон вообще никогда не отличался сдержанностью:

– Будь оно всё проклято, Пибоди, что за чертовщина? Она убьёт Уолтера; он преданно любит её и никогда не подумает о том, чтобы… э-э… уйти к другой женщине. У мужчин есть свои потребности...

– Полная чушь! – завопила я. – Что за идиотский бред! Если уж на то пошло, так и у женщин есть свои потребности, и уж тебе-то должно быть известно об этом лучше других... Эмерсон, немедленно отпусти меня! Я не собираюсь сейчас отвлекаться!

– Проклятье, – чертыхнулся Эмерсон. – Она делает это, чтобы наказать его. Как Лисистрата[29]. Пибоди, если бы ты когда-либо осмелилась провернуть со мной такой трюк…

– Но, дорогой, со стороны Эвелины это не уловка. Я сомневаюсь, что она сама знает, почему действует именно так. А вот я – знаю. Она злится – злится на Небеса. Она не может расквитаться с Богом и поэтому наказывает всех вокруг, а больше всего – себя. Она винит себя в смерти ребёнка.

– Не забивай мне голову своими псевдопсихологическими россказнями! – заорал Эмерсон. – Это абсурдно. Как она может обвинять себя? Врач сказал…

– Дух человека не рационален, Эмерсон, – поэтически произнесла я. – Я знаю, о чём говорю. Я сама зачастую испытывала угрызения совести за несуществующую вину, когда Рамзес попадал в неприятные ситуации, даже если это случалось из-за его собственных ошибок. Эвелина также чувствует вину и страх. И не хочет, чтобы у судьбы появились другие заложники.

– А, – кивнул Эмерсон. И призадумался. – Но, Пибоди, есть способы…

– Да, дорогой, я знаю. Оставим в стороне эффективность этих методов и невозможность в настоящее время обсуждать их с Эвелиной... Это всё не относится к делу, Эмерсон; нам сейчас нужны не практические решения, нам нужен способ разбудить её, а я… я не знаю, как это сделать. – Я отвернулась. На этот раз, когда Эмерсон обнял меня, я не протестовала.

– Ты что-нибудь придумаешь, Пибоди, – мягко сказал он. – Ты всегда что-нибудь придумываешь.

Но у меня ничего не вышло, и с того разговора прошло четыре месяца. Мы задержали отъезд на больший срок, чем обычно, в надежде увидеть улучшение, которое, увы, не наступило, а также и потому, что в этом году произошли некие изменения. Рамзес и Нефрет впервые должны были сопровождать нас, и я решила, что их образование не должно прерываться. Но найти репетитора любого пола оказалось намного сложнее, чем я ожидала. Большинство претендентов, с которыми я беседовала, отказалось от должности после того, как узнали, что им придётся провести зиму в палатке или египетской гробнице. (Несколько более стойких исчезли после разговора с Рамзесом.)

Поэтому, когда вскоре после нашего прибытия в «Шепард-отель» ко мне подошла мисс Мармадьюк, я расценила это, как неожиданный подарок судьбы. Её документы были безукоризненны, рекомендации исходили из самых высоких слоёв общества, а причина поиска работы только повышала ценность мисс Мармадьюк в моих глазах, поскольку, как она объяснила, во время туристической поездки, организованной компанией Кука[30], она просто влюбилась в Египет[31]. Услышав от общих знакомых о нашем скором прибытии и о том, что мы нуждаемся в наставнике для обучения детей, она отложила отъезд в надежде получить место у нас – и в надежде, как смущённо объяснила, узнать что-нибудь о древностях страны. Это порадовало Эмерсона, который при первой встрече отнюдь не пришёл в восторг. Он надеялся начать подготовку женщины-египтолога, но не мог найти подходящего кандидата. В то время женщин среди студентов было мало, так как большинство профессоров предпочли бы, чтобы в их классах находился маньяк-убийца, нежели женщина. Кроме того, у мисс Мармадьюк имелся некоторый секретарский опыт, и она была вполне готова разделить обязанности по оформлению документов, что требуется при всех археологических раскопках, если те проводятся по правилам.

(А тот факт, что Эмерсон не слишком увлёкся ею, стал дополнительным аргументом в её пользу. Эмерсон очень скромный человек. Он понятия не имеет о том, какое влияние оказывает на женщин.)

Когда начался следующий вальс, и Эмерсон подошёл ко мне, я встала ему навстречу, решив забыть о заботах, отдавшись удовольствию танца. Однако вместо того, чтобы вывести меня в круг танцующих, он взял меня под руку.

– Пойдёшь со мной, Пибоди? Мне очень жаль лишать тебя терпсихорианских[32] удовольствий, но я уверен, что, если предоставить тебе выбор, ты бы предпочла предложенную мной альтернативу.

– Эмерсон, милый!.. – воскликнула я, краснея. – То, что, очевидно, ты имеешь в виду, всегда приоритетно для меня, но разве дело не может подождать? Было бы неправильно оставлять детей без присмотра.

Эмерсон удивлённо посмотрел на меня, а затем рассмеялся.

– Это действие, безусловно, придётся отложить – хотя, дорогая моя Пибоди, надеюсь, что ненадолго. У нас назначена встреча. Она может оказаться пустой тратой времени, но есть шанс, что этот тип обладает полезными сведениями. Так что хватит вопросов, мы уже опаздываем. И не суетись из-за детей. Они достаточно взрослые, чтобы вести себя хорошо, а присутствие мисс Мармадьюк позволит соблюсти приличия. В конце концов, провалиться мне на этом месте, она здесь, чтобы присматривать за детьми.

– С кем мы собираемся встретиться?

– Я не знаю. Но, – продолжал Эмерсон, предупреждая возражение с моей стороны, – сообщение, которое я получил от него сегодня утром, содержало интригующие сведения. Зная, где я планирую раскопки в этом сезоне, он предложил…

– Выходит, он знает больше меня, – резко прервала я. – Когда ты решил это, Эмерсон, и почему совершенно незнакомый человек лучше знаком с твоими мыслями, чем твоя собственная жена и профессиональный партнёр?

Потянув меня вперёд, Эмерсон пересёк лестничную клетку и приступил к преодолению последнего лестничного пролёта.

– Будь я проклят, если знаю, Пибоди. Это-то и разожгло моё любопытство. Оставленное мне сообщение было вдвойне странным: автор, безусловно, умный и образованный человек, но явно встревожен, требует сохранения тайны и намекает на неназываемые, но ужасные опасности, угрожавшие ему. Его утверждение о том, что он знает местонахождение неразграбленной гробницы, несомненно, вздор…

– Что? – Вопрос прозвучал хрипло, потому что от стремительности мужа у меня перехватило дыхание. – Где? – выдавила я. Эмерсон остановился и укоризненно посмотрел на меня.

– Тебе не нужно кричать, Пибоди. В Фивах, конечно. Конкретно... но это то, что нам предстоит разузнать. Идём, дорогая, идём, иначе у нашего таинственного гостя могут возникнуть сомнения.

Перед дверью нашей гостиной стоял мужчина. Но не таинственный гость Эмерсона; он был одет в униформу, отличавшую служащих «Шепарда», и я узнала суфраги, дежурившего в ночные часы. Увидев нас, он вытянулся в струнку:

– Эмерсон-эффенди! Я всё сделал, как вы просили. Я охранял вашу дверь. Этот человек…

– Какой человек? – поинтересовался Эмерсон, озирая пустынный коридор.

Прежде чем Али успел ответить, из-за угла в коридоре возникла некая фигура. Посетитель двигался так же тихо, как призрак, на который был похож: покрытый от плеч до пяток складками из тёмной ткани, в широкополой шляпе, низко натянутой на лоб. Он остановился в нескольких футах[33] от нас. Ближайшая лампа находилась за ним, и я была уверена, что он сознательно выбрал именно эту позицию, чтобы поля шляпы скрыли его черты.

– Ах, – сказал Эмерсон, снова придя в хорошее настроение. – Вы джентльмен, который попросил о встрече? Я прошу прощения за опоздание; во всём виновата миссис Эмерсон. Надеюсь, вы не против, чтобы она присоединилась к нам?

– Ни в коем случае. – Комментарий был коротким, голос низкий и хриплый – явно изменённый.

Эмерсон открыл дверь.

– После тебя, моя дорогая Пибоди. И вы, сэр, входите.

Я оставила одну лампу горящей, потому что ряд неприятных событий научил меня, что неразумно входить в комнату без единого проблеска света. Лампа давала достаточно света, чтобы увериться, что меня не поджидают ни убийцы, ни грабители. Я собиралась нажать на выключатель, чтобы включить верхний свет, но гость схватил меня за руку. Я вскрикнула от неожиданности, а Эмерсон рявкнул:

– Что, к дьяволу…

– Мои искренние извинения, миссис Эмерсон. – Незнакомец выпустил мою руку – и как раз вовремя, потому что Эмерсон уже схватил его за воротник. – Я не хотел вас напугать. Пожалуйста, не включайте свет. Я смертельно рискую, приходя сюда. Позвольте мне сохранить анонимность, пока мы не достигнем соглашения – если это удастся.

– Проклятье! – воскликнул Эмерсон. – Я предупреждаю вас, мистер Салех... Ах, но могу ли я считать, что имя, которое вы назвали, действительно принадлежит вам?

– Этого достаточно в настоящее время. – Незнакомец отступил в тень и поднял руки к лицу. В молитве? Я так не думала. Мои конечности задрожали в волнении, будто предвкушая нечто.

Эмерсон издал громкий стон.

– О Всемогущий Боже! Очередное мелодраматическое развлечение? Похоже, мои надежды на один-единственный сезон заурядных археологических раскопок без вмешательства преступников оказались чрезмерны. Если бы я только знал... Ладно, чёрт вас побери, хуже уже не будет. Даже если бы я последовал своим инстинктам, которые советуют мне выбросить вас за дверь, прежде чем вы успеете произнести хоть слово, миссис Эмерсон будет настаивать на том, чтобы выслушать вас. Она помешана на мелодраме. Если вы удовлетворены маскарадом, мистер Кто-бы-вы-ни-были, присаживайтесь и начните говорить. Я терпеливый человек, но моё время ценно, и я сильно подозреваю, что меня ожидает...

– Он не может начать говорить, пока ты не замолчишь, Эмерсон, – прервала я. – Устраивайтесь в кресле, мистер… э-э… Салех. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить? Чай, кофе, бренди, виски?

– Виски. Благодарю вас.

Бормоча про себя, Эмерсон махнул мне в сторону дивана и подошёл к серванту. Игнорируя его недовольство, я уселась и принялась с любопытством изучать незнакомца. Чёрный плащ упал на пол; под ним оказалась обычная европейская одежда. Имя, которое наш гость назвал, было египетским, но тот факт, что он попросил алкоголь, означал, что наш посетитель не мусульманин – или, по крайней мере, не такой уж правоверный. Я не могла разглядеть его черты, так как маска из чёрного шелка покрывала всё лицо и была застёгнута – не пойму, каким образом – под подбородком. Отверстие, приблизительно овальное по форме, обнажало губы, и я предположила, что имелись и другие отверстия для зрения, хотя под шляпой не было видно даже блеска глазных яблок.

Эмерсон протянул мне стакан и предложил другой нашему посетителю. Он протянул руку, чтобы взять его.

Должно быть, гость следил за мной так же внимательно, как я его осматривала; видя, как я напряглась, он издал лёгкий кашляющий звук, очевидно, обозначавший смех:

– А вы сообразительны, миссис Эмерсон. Вот почему вы предложили мне угощение?

– Шансы ничтожны, – спокойно ответила я. – Но замаскировать руки сложнее, чем лицо. Можно скрыть пятна старости, но не выступающие вены, которые достаточно характерны. Шрамы, мозоли, родимые пятна, сама форма ладони и пальцев – или, как в вашем случае, некий предмет ювелирного искусства... Поскольку вы не озаботились снять кольцо до того, как пришли сюда, могу ли я считать, что вы не будете возражать, если я попрошу рассмотреть его более внимательно?

– Я собирался позволить вам сделать это в подтверждение истории, которую намерен рассказать. – Он снял кольцо с пальца и положил мне на протянутую ладонь.

Даже необразованный турист признал бы характерные черты. Во времена фараонов скарабеи были популярными амулетами, и на их плоскую нижнюю поверхность наносились иероглифическая надпись или имя. Точные копии – часть из которых честно провозглашались таковыми, а другие выдавались за истинные реликвии – продавались туристам сотнями. В данном случае скарабей был вырезан не из обычного фаянса или камня, но являлся или казался чистым золотом. Хвостовик прикреплялся к кольцу способом, знакомым мне по прежним примерам: витые золотые проволоки по обеим сторонам ободка позволяли скарабею вращаться в гнезде. Когда я перевернула его, то не удивилась, увидев имя, записанное иероглифами. Я знала это имя, но оно не было одним из тех, которые обычно встречаются на таких безделушках.

Я передала кольцо Эмерсону, он нахмурился и приступил к изучению. Тем временем мистер Салех начал говорить:

– Этот драгоценный камень передавался из поколения в поколение на протяжении более трёх тысяч лет. Это символ должности Верховного жреца Ка[34] царицы Тетишери, чьё имя вы видите на скарабее. Погибает только тело; бессмертный дух, Ка египтян, переходит из одного плотского обиталища в другое. В течение долгих веков моей священной обязанностью было обеспечить выживание и возрождение этой великой королевы. В моём первом воплощении я носил имя Гериамона из Фив и был её верным…

– Ад и проклятие! – Рёв Эмерсона заставил зазвенеть оконное стекло.

– Эмерсон! – воскликнула я. – Успокойся. И будь осторожен с кольцом, оно содержит двадцать два карата золота и довольно хрупкое.

– Пибоди, будь я проклят, если смирюсь с такими вещами. – Кровь, прихлынувшая к загорелому лицу, придала ему оттенок красного дерева, но он осторожно положил кольцо в мою руку, прежде чем сжать собственную в кулак и трясти им перед моим носом. – Реинкарнация! Либо он сумасшедший, либо выдумал эту сумасшедшую историю, чтобы скрыть более зловещий план! – Он вскочил и бросился на незнакомца.

Предупреждённый первым криком ярости Эмерсона, незнакомец также поднялся. Пистолет, появившийся у него в руке, мгновенно остановил даже моего стремительного мужа.

– Ад и проклятие, – повторил Эмерсон более мягким, но ещё более зловещим голосом. – Чего вы хотите? Если вы посмеете прикоснуться к моей жене...

– Я не собираюсь вредить никому из вас, – последовал быстрый ответ. – Я вооружён по другим причинам, но совсем не ожидал подобной реакции. Просто выслушайте меня. Разве от этого вам станет хуже?

– Продолжайте, – отрезал Эмерсон.

– То, что я сказал вам, правда. Это тело является лишь последним из многих, где обитала моя Ка. Можете верить этому или нет, мне безразлично. Я упомянул это только для того, чтобы объяснить источник знаний, которые собираюсь предложить вам. Я знаю местонахождение гробницы Тетишери. Я могу привести вас к ней – к могиле королевы, со всеми её сокровищами, оставшимися в неприкосновенности.

У Эмерсона перехватило дыхание. Он не верил в это – но как ему хотелось! Он не продал бы свою душу ни за богатство, ни за лицо, что бросило бы на путь скитаний сонмы морских судов могучих[35]p> – но за королевскую гробницу! Сам Мефистофель, возможно, не нашёл бы более соблазнительного предложения для сердца египтолога, даже для учёного, который ценит знания выше вульгарной славы. Вклад Эмерсона в область египтологии принёс ему признание коллег (и, к сожалению, также известную степень вульгарной славы), но ему ни разу не выпал случай совершить выдающееся открытие, о котором мечтают все археологи. Может ли это стать таким открытием?

– Где? – резко спросил он.

– Дра-Абу-эль-Нага[36]. – Незнакомец отступил назад и опустил пистолет. Как и я, он разглядел признаки не веры, но желания верить.

В те дни, когда у него была борода, Эмерсон в моменты глубоких размышлений обычно тянул или дёргал её. Избавившись от бороды по моему настоянию, он удовольствовался потиранием ямочки на подбородке.

– Логично, – пробормотал он. – Но если вы знаете хоть что-то о египтологии – а это, очевидно, так – то могли бы объяснить. Чёрт возьми, Салех, или кем бы вы ни были, что вы на самом деле ищете? Если вы знаете, где находится эта гробница, зачем предлагаете её мне?

– Если бы я сказал вам правду, вы бы мне не поверили. Нет, – я пыталась вернуть ему кольцо, – оно больше не принадлежит мне. Мой долг исполнен.

– Послушайте, – прорычал Эмерсон, сдерживаясь гораздо успешнее, чем я могла себе представить. – Если вы намекаете, что миссис Эмерсон – ваш преемник… будущее воплощение… о, дьявол!

– Вы, а не она, – последовал спокойный ответ.

Я затаила дыхание, ожидая угрожающего взрыва. К моему удивлению, Эмерсон успокоился, и искра веселья озарила его суровое лицо.

– Это более вероятная альтернатива, нежели другая. Как происходит передача личности и/или священного долга, мистер Салех? Надеюсь, вы не ожидаете от меня прохождения стандартных ритуалов очищения. Миссис Эмерсон не одобряет бороду, но я сомневаюсь, что она позволит мне побрить голову, и даже за честь быть Верховным жрецом Тетишери я не откажусь от ростбифа и… м-м… кое-чего другого.

– Издевательство – ваша защита от истины, профессор. Вы скоро узнаете, что наши судьбы предопределены; ваша судьба постигнет вас, и вы примете её. А до этого, раз уж вам так хочется, верьте, что я обратился к вам за помощью по чисто практическим причинам. Тайна не продержится долго. В течение тысяч поколений мы защищали гробницу от грабителей Гурнеха[37], от греческих, римских и византийских воров, от хищников Европы и Америки. Существуют пути, чтобы ввести искателей в заблуждение. Но если всё это не удаётся...

– Убийство? – выдохнула я.

– Когда безуспешно всё остальное. Однако нынче слишком много охотников за сокровищами, и их число продолжает расти. Иностранные археологи пчёлами роятся над обрывами западных Фив, а у фиванских воров заметно прибавилось работы. Если гробнице суждено быть обнаруженной, лучше пусть её найдут учёные, чем местные грабители; они уничтожат то, что не могут унести, продадут сокровища первому попавшемуся, разбросают их по всем сторонам земли. Вы дадите мне обещание, торжественную клятву. – Рука с оружием безвольно упала вниз; он шагнул ближе к Эмерсону. – Вы не позволите, чтобы мумия была осквернена. Вы сохраните её погребальное оборудование в целости и сохранности и отнесётесь к её останкам с почтением. Вы клянётесь?

Глубокий, торжественный тон прозвучал, будто молитва или проклятие. Эмерсон слегка поёжился, но смело взглянул Салеху в глаза.

– Я не могу поклясться, – произнёс он. – Если бы это было в моих силах, я бы поступил именно так, как вы просите, хотя, сказать по чести, мои мотивы не такие, как у вас. Такая находка была бы уникальной; научный принцип требует, чтобы она оставалась в неприкосновенности, охранялась и тщательно сберегалась. Ваша оценка верна: если расхитители могил найдут гробницу первыми, они разорвут мумию на части и уничтожат то, что не могут унести. Это была бы трагедия в научном плане... О Боже, почему я трачу время на бесполезные домыслы? Такой гробницы нет, и даже если бы она существовала, я не мог бы дать вам своего слова, ибо не мне принадлежит право окончательного решения.

– Вы сказали достаточно. Вы сказали правду. Мало кто поступит так. И ни один человек не будет сражаться так, как вы, чтобы сохранить её могилу.

– Верно, – вступила я в разговор, потому что Эмерсон молчал. – И знаешь, Эмерсон, существует хороший шанс, что мы сможем добиться успеха. Как лица, проводящие раскопки, мы можем высказать определённые претензии на содержимое гробницы; если мы откажемся от этих прав в пользу Музея[38] в обмен на обещание месье Масперо, что он будет хранить обнаруженные предметы все вместе...

– Пибоди, замолчи! – Эмерсон обернулся и бросил на меня недвусмысленный взгляд. Мой дорогой Эмерсон никогда не бывает красивее, чем когда приходит в ярость. Большие белые зубы оскалились, глаза светились, как восточное небо, когда приближение ночи окрашивает его тёмной лазурью, худые щёки вспыхнули. Безмолвно, с восхищением (и с невозможностью пересилить своим голосом его рёв), я пристально смотрела на него.

– Вы планируете целую кампанию на основе пустых фантазий, – с горечью продолжил Эмерсон. – Моё терпение иссякает, Салех. Я даю вам, – он достал часы, – ровно шестьдесят секунд. Если к концу этого времени вы не представите ничего более осязаемого, чтобы доказать свои заявления, я выгоню вас.

Салех вернул пистолет в карман. Затем хладнокровно уселся на стул и поднял свой стакан.

– Кольцо не является достаточным доказательством? – Эмерсон фыркнул, и Салех продолжил с иронией: – Похоже, не для такого прямолинейного разума, как ваш. Но что удовлетворило бы ваши требования?

– Точные указания, – быстро ответил Эмерсон. – Вход должен быть хорошо спрятан, иначе его бы уже давно нашли. В местности, о которой вы упомянули, множество акров[39] необработанного, разбитого грунта.

– Я так и думал, что вы скажете это. – Салех допил виски. Поставив стакан на стол, он полез в карман и достал свёрнутый листок бумаги. – Мне сказали... Я…

Голос прервался ужасным, дребезжащим бульканьем. Одной рукой Салех схватился за горло, другую сжал, смяв бумагу, которую держал. Эмерсон прыгнул вперёд, но опоздал; сильное судорожное движение выбросило гостя из кресла на пол.

– Отойди, Пибоди! – прорычал Эмерсон, усиливая предложение резким толчком. Я вовремя увернулась, чтобы избежать удара от лежавшего человека; его конечности дрожали от неконтролируемых, судорожных спазмов, дёргавших всё тело взад-вперёд, как будто Салех исполнял какой-то примитивный танец, распростёршись на полу. Эмерсон бросился на извивающееся тело и прерывал красноречивые проклятия лишь для того, чтобы отдать распоряжения: – Приведи доктора, Пибоди… сама, не посылай… проклятье!.. капитана Картрайта или… о, Всемогущий Боже!

Эмерсон всей своей невероятной мощью с трудом удерживал страдальца, чтобы предотвратить возможные повреждения не только предметами мебели, но и из-за насильственных спазмов собственных измученных мышц нашего гостя. Я не нуждалась в дальнейших наставлениях и бросилась прочь, подняв юбки.

К тому времени, когда смогла добраться до бального зала, я с трудом дышала и была в полном беспорядке. Люди отступали перед моим диким порывом. Сначала в комнате мелькали лишь разноцветные пятна; из-за огромного количества проклятых униформ я не могла найти ту, что мне требовалась. Вынудив себя успокоиться, я увидела капитана Картрайта, который вёл величественную престарелую даму в пурпурном плюше по лабиринтам котильона. Я бросилась к нему и схватила его за руку.

– Скорее со мной, капитан Картрайт! Катастрофа… отравление стрихнином... судороги...

– Боже мой! – воскликнула особа в пурпуре, и тогда я вспомнила, что она – жена начальника Картрайта. – Что это означает? Женщина сошла с ума или пьяна?!

Мы оказались в центре круга ошеломлённых лиц, потому что мой голос был достаточно пронзительным, чтобы привлечь внимание.

– Скорее! – трясла я капитана за плечи. – Он умирает! Моя гостиная…

– Да, конечно, миссис Эмерсон, – быстро ответил Картрайт. – Где ваш номер?

– Сюда, – послышался голос позади меня. И всё; когда Картрайт последовал за отозвавшимся, я увидела, что это был Рамзес. Он стремительно рассекал толпу, извиваясь, как угорь.

Теперь, когда на помощь уже поспешили, я почувствовала, что следует отдышаться, прежде чем торопиться назад. Медленно и глубоко дыша, я размышляла о появлении Рамзеса. Конечно, виной всему его ненасытное любопытство, но он мог хотя бы проявить любезность и предложить руку своей матери.

За него это сделал другой джентльмен. Мистер Дженкинс, помощник управляющего. Возможно, его побудило действовать желание положить конец беспорядкам, а не беспокойство обо мне. Танцы полностью прекратились, и люди злобно смотрели на меня.

– Что случилось, миссис Эмерсон? – спросил мистер Дженкинс, уводя меня из центра зала.

Понимая, что он не слышал моего призыва к капитану Картрайту, я решила не просвещать его. Лишняя суета ни к чему. Управляющие отелями не любят узнавать о погибших или умирающих гостях.

– Обо всём позаботятся, мистер Дженкинс, – ответила я, надеясь, что это соответствует истине. – Спасибо.

Тревожась о необходимости вернуться на место происшествия, я не могла с чистой душой последовать наверх, пока не буду уверена, что Нефрет, оставленная Рамзесом, находится в безопасности в компании мисс Мармадьюк. Но кресло этой дамы было занято кем-то другим, и когда я огляделась вокруг, то увидела Нефрет, одну и без сопровождения, входившую со стороны мавританского зала.

Её вид вызвал бы самые серьёзные подозрения в любой материнской груди – слабая улыбка, покрасневшие щёки, лёгкий беспорядок в волосах. Мавританский зал с его мягкими диванами и инкрустированной жемчугом мебелью – самая романтичная обстановка, какую только можно представить; машрабии[40] и раскрашенные арки прикрывают затенённые ниши, которые так привлекают влюблённых.

Пробормотав: «Великий Боже», я поспешила к ней. Когда она увидела меня, её лицо покрылось ещё более предательским румянцем.

– О, тётя Амелия… – начала она.

– Немедленно иди со мной.

– Я только...

– Не сейчас, Нефрет. Поторопись.

По счастливой случайности лифт ждал внизу. Я приказала служителю закрыть дверь и отвезти нас прямо на третий этаж. Присутствие других мешало беседе между мной и моей заблудшей подопечной; она стояла, глядя прямо перед собой, кусая губы и – я не сомневалась – изобретая алиби. Однако когда я заставила её чуть ли не бежать по коридору, до неё дошло, что моё волнение может быть вызвано более серьёзной причиной, чем её дурным поведением.

– Что случилось? – воскликнула она. – Что-то случилось? О Боже – только не профессор! – Ибо так она называла Эмерсона, который отрицательно отреагировал бы на то, что его зовут «дядя Рэдклифф». Он не любит своё имя, и это – одна из причин, почему я никогда не произношу его.

Только услышав вопрос Нефрет и волнение, заставившее её голос зазвенеть, я поняла, что Рамзес мог сделать такой же вывод, хотя и ошибочный. Не удивительно, что он так спешил.

– Чёртов мальчишка, – пробормотала я, – я бы успокоила его, если бы он подождал хоть минуту. Сам виноват.

Однако и он, и капитан ненамного опередили нас. Рамзес, обхватив руками плечи, выглядел особенно загадочно. Картрайт опустился на колени у лежавшего тела. Когда я вошла, он поднял глаза и сказал:

– Должно быть, я неправильно понял, миссис Эмерсон. Вы будете рады узнать, что нет никаких признаков отравления; это просто…

Длинный сдавленный крик прервал его. Крик вырвался из моего горла, ибо я увидела, что тело, без чувств лежавшее на полу, мне знакомо.

Оттолкнув доктора в сторону, я упала на колени и схватила руками окровавленную голову.

– Эмерсон! О мой дорогой Эмерсон!

– Всего лишь удар по голове, миссис Эмерсон, – объяснил Картрайт, поднимаясь. – Нет причин для беспокойства, уверяю вас.

– Нет причин для беспокойства! – неистово завопила я. – Вы не знаете, о чём говорите, сэр! В прошлый раз он получил такой удар... Эмерсон! – Его глаза открылись, и взгляд остановился на моём лице. – Мой дорогой Эмерсон, поговори со мной! Кто я такая?

2.

ДАМА НЕ ВИНОВАТА В ТОМ,

ЧТО ПРИГЛЯНУЛАСЬ ГЕНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

– Ответь по чести, Пибоди, – посоветовал Эмерсон. – Вполне естественно, что бедняга посчитал тебя истеричкой. Это был чертовски… м-м… на редкость идиотский вопрос.

Я потёрла щеку. Она болела до сих пор.

– Фразеологию, безусловно, можно было интерпретировать неверно, – призналась я. – Но стоит ли удивляться моему возбуждению? Ты уверен...

– Ты – моя жена, – прервал Эмерсон. Вынув трубку изо рта, он использовал черенок в качестве указателя. – Это наш сын Рамзес. Это наша дочь Нефрет. Животное, в настоящее время занимающее её колени – кошка Бастет. Более крупное четвероногое существо – другой кот по имени Анубис. Этот кусок материи на моей голове, помещённый туда вопреки моим настоятельным возражениям, называется пластырем. Он прикрывает, хотя в этом и нет ни малейшей необходимости, небольшую шишку и крошечную ранку.

– Я бы предпочла, чтобы ты оставил сарказм, Эмерсон. Это – чрезмерное испытание для моих нервов.

– Я стараюсь сменить тему, моя дорогая.

Напоминание было оправданным. Никто из детей не знал всей правды об ужасных событиях прошлой зимы, когда очередной удар по голове заставил Эмерсона забыть даже обо мне.[41]

Мои попытки удержать Рамзеса в неведении относительно амнезии его отца потерпели неудачу, но он так и не узнал о нашей последней встрече с великим и ужасным противником, Гением Преступлений. Не представлялось возможным объяснить всё, что случилось, не признав, что к определённым мерам Сети подтолкнула недозволенная страсть к моей скромной персоне.

Не то чтобы мне было за что стыдиться. Дама не виновата в том, что приглянулась Гению Преступлений. Однако я не хотела обсуждать эту тему с сыном.

По крайней мере, я искренне надеялась, что Рамзесу неизвестно об этих фактах. Хотя особо не рассчитывала на удачу, потому что у Рамзеса имелись способы выяснить правду. И наши рабочие и другие люди (которым бы следовало быть умнее) верили, что он – джинн, в то время как в действительности он был всего лишь одним из самых выдающихся дознавателей[42] в мире. В молодости он исключительно охотно обсуждал сведения, полученные весьма сомнительными с моральной точки зрения средствами, но в последнее время стал более молчаливым. Не знаю, что хуже. Дискуссии часто ввергали меня в смущение, но размышлять о том, что творится в голове у Рамзеса – бесполезное занятие.

Бал все ещё продолжался, сквозь открытое окно доносились далёкие звуки музыки и смеха. Температура резко упала, как и всегда в Египте после захода солнца. Прохладный ветерок приподнял шторы и пошевелил тонкие шифоновые рюши, обрамлявшие свободный воротник и рукава моего халата.

Отвесив мне пощёчину (с самыми добрыми намерениями, как указал Эмерсон) и убедившись, что Эмерсон не нуждается в его услугах, молодой хирург удалился. Очевидно, он расценил моё прежнее упоминание о яде как банальный пример женской истерии, и хотя при нормальных обстоятельствах я чувствовала бы себя обязанной поставить его на место (во имя справедливости для себя и своего пола), в данном случае я позволила врачу оставаться в заблуждении.

Вчетвером – вшестером, если считать кошек – мы собрались в гостиной, где и уселись, потягивая чай и восстанавливая силы. Я облачилась в свободную одежду, и, по-моему, выглядела в неглиже из белого шёлка en princesse[43]. Эмерсон также сменил одежду – не потому, что вечерний костюм пострадал (бо́льшая часть крови пролилась на меня, когда я прижала его голову к груди), а потому, что он предпочитает носить как можно меньше. Помимо вечерних туфель он снял куртку, жилет, галстук и рубашку. Последняя отличалась жёстко накрахмаленной манишкой и прикреплённым воротником, застёгивающимся сзади, так что я не могла оспорить утверждение мужа, что эта рубашка – «самый дьявольски неудобный предмет одежды из существующих, кроме… о, да, Пибоди, согласен, кроме корсетов, но ты всё равно их не носишь». Он заменил снятое одной из своих рабочих рубашек, с расстёгнутым воротником и закатанными до локтей рукавами. Он курил трубку и гладил кота, лежавшего у него на коленях.

Как и его сотоварищ женского пола Бастет, Анубис – тигровый египетский кот, более крупный и дикий, чем европейские сорта кошачьих. Он принадлежал Эмерсону или, если выражаться точнее – поскольку нельзя утверждать, что кошки принадлежат кому-либо – он снизошёл до того, чтобы сосредоточить своё внимание на моём муже. Бастет, жившая с нами дольше, обожала Рамзеса до такой степени, что некоторые суеверные особы считали Бастет кошачьим фамильяром[44] Рамзеса и приписывали ей обладание собственными магическими силами. Она, безусловно, была предана мальчику (хотя в последнее время распространила свою благосклонность и на Нефрет), и Рамзес без неё и шагу не мог ступить. Мы привезли и Анубиса, так как наши слуги в Кенте отказались остаться с ним наедине. Признаюсь, что Анубис и мне причинял некоторые неудобства. Он был крупнее и темнее, чем Бастет, и не обладал её доброжелательным характером. Нельзя сказать, что они были друзьями. При первой встрече Анубис попытался привлечь внимание Бастет, а она сбила его с ног. Так что в настоящее время их отношения лучше всего было бы назвать «перемирием по взаимному согласию».

Свернувшись на коленях у Нефрет, Бастет хрипло мурлыкала, пока рука девушки гладила её по голове. Нефрет не стала переодеваться. Встревоженно сверкая глазами, она потребовала предоставить ей отчёт о том, что произошло.

– Если только, – добавила она, изящно округлив губы и устремив ярко-голубой взгляд на Эмерсона, – вы, сэр, не принадлежите к школе, считающей, что женщины должны оставаться в неведении и не подвергаться опасности.

– Не затевай со мной свои маленькие игры, юная леди, – ответил Эмерсон добродушно. – Даже если бы я придерживался такого мнения, опыт научил меня тому, что бесполезно настаивать на подобном. – И спокойно продолжил: – Я намеревался рассказать вам с Рамзесом всю историю, потому что у меня странное предчувствие… э-э… мне кажется, что случившееся сегодняшним вечером предвещает некие опасности.

После чего приступил к повествованию. Несколько многословному, но достаточно чёткому и ясному, поэтому я не перебивала.

В отличие от Рамзеса.

– Хм-м, – погладил он подбородок. – Очень интересно. Могу ли я сначала спросить, не мог ли приступ мистера Салеха быть притворным? Кто тебя ударил – он сам или кто-то другой? Где...

– Я не знаю, – громко вставил Эмерсон. – Если ты позволишь мне закончить, Рамзес...

– Прошу прощения, отец. У меня сложилось впечатление, что ты закончил, иначе я бы не стал...

– Хм-м, – фыркнул Эмерсон. – Дело в том, что судороги, будь они истинные или притворные, завершились вскоре после того, как ты ушла, Пибоди. Парень обмяк и ни на что не реагировал, поэтому я направился к серванту, чтобы принести ему стакан бренди. Вот и всё, что я помню. Должно быть, по голове меня ударил всё-таки Салех, так как я отвернулся всего на несколько секунд, и уверен, что услышал бы, как открылась дверь.

– Нет, если другой человек уже находился в комнате, – вмешалась я, опередив Рамзеса. – Спрятавшись за драпировками или на балконе.

– Смешно, – сказал Эмерсон, потому что понимал, куда приведёт эта аргументация. – Как мог другой человек войти? Суфраги…

– Охотно примет взятку. Я предлагаю немедленно допросить его.

– Не может быть и речи, Пибоди. Твоя теория – чистая фантазия.

– Следует предположить, – снова начал Рамзес, – поскольку не наблюдалось никаких признаков присутствия другого человека, и поскольку существует ряд технических трудностей – например, как он мог войти, оказавшись не замеченным суфраги, и как он мог уйти, таща бессознательное тело...

– О, ради Бога, Рамзес! – перебила я. – Дай и другим иногда высказаться. Нефрет уже пять минут пытается вставить хоть слово. Замечания, выдвинутые тобой, верны, хотя моё первоначальное предположение, что суфраги был подкуплен или временно отсутствовал на своём посту, объяснило бы кажущиеся аномалии. Кроме того, я не могу понять, почему мистер Салех появился, явно желая предоставить нам некоторые сведения, а затем внезапно передумал и прибегнул к физическому насилию, чтобы уйти, поскольку, если он действительно передумал, ему достаточно было просто сообщить об этом; и, натурально, не было никакой необходимости...

У меня перехватило дыхание. На сей раз первой оказалась Нефрет.

– Совершенно верно, тётя Амелия, это именно то, что я собиралась сказать. Гораздо вероятнее, что какой-то неизвестный со стороны хотел заставить замолчать Салеха, прежде чем он выдаст секрет. И это означает... Но ты же сама понимаешь, что это значит, тётя Амелия!

– О Господь всемогущий, – простонал Эмерсон, вынимая трубку изо рта. – Нефрет, не поощряй её. Она может посчитать это одобрением.

– Он опять решил пошутить, – сказала я Нефрет.

Эмерсон чертыхнулся и выбил трубку о пепельницу.

– Язык, Эмерсон, пожалуйста, – ответила я.

– Ты вынудила меня, Пибоди, – отозвался Эмерсон.

– Но Нефрет права, Эмерсон. То, что произошло с мистером Салехом, точь-в-точь похоже на отравление стрихнином, и я отчётливо почувствовала запах горького миндаля.

– Прошу прощения, мама, – вновь вмешался Рамзес, поскольку его отец побагровел и явно был неспособен к артикуляции. – Но я боюсь, что ты перепутала яды. Миндальным экстрактом пахнет синильная кислота. Кроме того, и синильная кислота, и стрихнин действуют очень быстро. Ты предполагаешь, что некий яд содержался в поданном мистеру Салеху виски? Это была единственная субстанция, которую он усваивал в течение необходимого периода времени, но если бы яд содержался в виски, то это затронуло бы и вас с отцом.

– Именно это я и хотел сказать, – прохрипел Эмерсон.

– Ты видел карту, отец? – спросил Рамзес.

– Какую карту? О, ты имеешь в виду бумагу, которую Салех собирался показать мне? Я не знал, что это была карта. Я просил – требовал, по сути – сообщить точные сведения. Он ответил: «Я так и думал, что вы скажете это». И затем вытащил бумагу из кармана.

– Вот именно, – кивнул Рамзес. – Так что, вероятно, это была карта или её словесный эквивалент.

– Или чистый лист бумаги, – проворчал Эмерсон. – Проклятье, Рамзес, ты ничуть не лучше всех остальных. Самое логичное объяснение состоит в том, что этот тип – сумасшедший. Он верит в собственную фантазию, что является реинкарнацией или потомком древнеегипетского жреца, но когда был вынужден представить доказательства, то забился в припадке вместо того, чтобы сказать правду мне или себе. Сейчас он находится в безопасности у себя дома, где бы этот дом ни располагался, и, без сомнения, твёрдо убеждён, что мы с ним подверглись нападению демонов или воображаемого врага. Люди подобного типа думают именно так.

– Вот как, Эмерсон! – воскликнула я. – Ты читал труды по психологии?

– Чушь, – фыркнул Эмерсон. – Ни к чему тратить время на такую ерунду. К сожалению, я был знаком с достаточным количеством сумасшедших, чтобы понять, как работает их разум. А теперь все слушайте меня. История этого типа – чистая выдумка, но если он поверит в неё, то способен снова обратиться к нам, и может быть опасен. Будьте начеку – по крайней мере, пока мы не покинем Каир.

– А когда это будет? – спросила я.

– Скоро. – Эмерсон улыбнулся мне. – У меня есть небольшой сюрприз для тебя, Пибоди, и я уверен, что он тебе понравится.

– Когда? – Я старалась сохранять твёрдость, потому что его поведение действительно сводило с ума; но трудно быть твёрдым с Эмерсоном, когда острые голубые глаза смягчаются, а резко очерченные губы расплываются в улыбке.

– Завтра. Я хочу начать пораньше, поэтому нам лучше пойти спать. Это был утомительный день.

– Особенно для тебя, мой дорогой Эмерсон, – подхватила я, пристально глядя на Рамзеса.

– Отец, безусловно, должен отдохнуть, – согласился молодой лицемер, который явно не собирался позволить отцу осуществить это намерение. – Один вопрос, если можно. Кольцо, которое вы упомянули...

– Отсутствует, – прервала я. – Рамзес…

– Ты забыла положить его в безопасное место?

– Я бросила его на стол, когда мистер Салех упал, больше заботясь о его состоянии, чем о безжизненном металле, – ответила я с максимально возможным сарказмом. – Когда я вернулась, его уже не было. Полагаю, Рамзес, что твой вопрос не подразумевает критику моего поведения?

– Конечно, нет, мама. Я знаю, что ты горько сожалеешь о том, что не смогла сохранить это примечательное доказательство, и ни за что в мире не стал бы добавлять…

– Отправляйся спать, Рамзес.

Нефрет покорно встала. Опустив глаза и сложив руки, она подошла к Эмерсону.

– Спокойной ночи, сэр.

Он взял золотую головку в руки и поцеловал Нефрет в лоб.

– Спокойной ночи, дорогая. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, тётя Амелия. – Она подошла ко мне, и я поцеловала её, как и Эмерсон.

Рамзес недавно решил, что уже слишком стар, чтобы целовать – родителей, во всяком случае. Пожалуй, иначе не выразишься. Он серьёзно пожал руку своему отцу – процесс, изрядно удививший Эмерсона.

– Спокойной ночи, отец. Спокойной ночи, мама.

– Спокойной ночи, Рамзес. Не оставляй свою куртку на стуле; возьми её с собой и обязательно повесь.

Нефрет уже исчезла и унесла с собой Бастет. Дверь её комнаты открывалась из гостиной, как и наша. Рамзес занимал комнату рядом с нашей, но без выхода в гостиную.

– Редкостное везение: у нас такие умные, послушные дети, – бездумно подытожил Эмерсон. – Я говорил тебе, Пибоди, что Нефрет не доставит тебе хлопот.

– Твоя наивность не перестаёт меня удивлять, Эмерсон. Я не знаю, что побудило Рамзеса выполнить приказ без возражений, хотя бы раз в жизни, но Нефрет пыталась избежать нравоучений. Мне придётся поговорить с этой юной леди. Сегодня вечером она вела себя крайне неуместно. Я поймала её выходящей из мавританского зала – ты знаешь, что это за место, Эмерсон! – и сильно подозреваю, что она находилась там наедине с мужчиной!

– Ты противоречишь себе, Пибоди. Если она находилась с мужчиной, то уже была не одна.

– Ты не принимаешь это всерьёз, Эмерсон.

– А ты относишься к этому слишком серьёзно, Пибоди. У тебя нет доказательств того, что что-то случилось. Если нужно, предостереги малютку, но разве предостережение не может подождать до утра? – Эмерсон зевнул и потянулся.

И тогда я удостоверилась, что пуговицы на старых рубашках Эмерсона пришиты двойными нитками, так как на новых рубашках они всегда отскакивали, когда он спешно раздевался или, вздыхая, расширял впечатляющую грудь. Сейчас на нём была старая рубашка; пуговицы легко выскользнули из петель, и когда он вытянул руки, моему взору предстала покрытая ровным загаром изрядная часть торса, которая вполне могла бы послужить моделью для художника.

– Послушай, Эмерсон, тебе должно быть стыдно, – протянула я. – Если ты думаешь, что можешь отвлечь меня от материнских обязательств таким грубым, неуклюжим способом...

– Неуклюжим? Моя дорогая Пибоди, ты сама не знаешь, что говоришь. Смотри, если я сделаю так... или так...

Оставив Анубиса в гостиной, мы удалились к себе.

Воздух был прохладным и свежим, когда на следующее утро мы покидали отель. Я всегда рано вставала, и моё любопытство по поводу сюрприза, обещанного Эмерсоном, явилось дополнительным стимулом для того, чтобы пораньше оказаться на ногах. Но не верь, Читатель, что любопытство или некие знаки внимания со стороны Эмерсона заставили меня пренебречь своим материнским долгом.

Я вошла в комнату Нефрет сразу же после пробуждения. Во сне она являла собой картину девичьей невинности, локоны рыжевато-золотых волос обрамляли лицо, губы сладко изогнулись. Имя, данное девушке отцом, исключительно подходило ей, поскольку на древнеегипетском языке означало «Прекрасная».

Я стояла и смотрела на неё, запутавшись в мыслях и предчувствиях. Я первой готова признать, что мои материнские инстинкты недостаточно развиты – однако хочу добавить в свою защиту, что воспитание Рамзеса любую женщину полностью выбило бы из колеи. Исполнив этот долг и миновав, как надеялась, самый опасный период жизни, я вдруг обнаружила, что материнство навязано мне повторно. Уверена, что меня нельзя упрекнуть в преувеличении, когда я утверждаю, что ни одна мать не сталкивалась с таким уникальным испытанием, как Нефрет. Только её быстрый интеллект и желание угодить позволили ей приспособиться к образу жизни, столь отличному от того, к которому она привыкла.

Хотя и не без возражений. Её уверенность и вера в нас неуклонно росли, но одновременно с этим усиливалась критика условностей цивилизации. Зачем ей напяливать на себя тяжёлые, неудобные одежды? Почему ей не следует без присутствия сопровождающего открыто и свободно говорить с молодыми людьми? Почему она должна опускать глаза, краснеть и молчать в компании, когда её мнение не менее интересно, чем мнения других?

Да, эти правила были абсурдными. Но, признавая этот факт, мне приходилось настаивать, чтобы она следовала им. Юная и неопытная, в те годы, когда определённые физиологические изменения придают женщине восприимчивость к уговорам мужского пола, она была призом в честной игре для мужчин, подобных сэру Эдварду Вашингтону, и состояние, которое она унаследует, достигнув совершеннолетия, заставит женихов толпами роиться вокруг, подобно пчёлам. Мы были её единственными защитниками – и достаточно эффективными, можете мне поверить, ибо очень немногие мужчины, даже полностью обезумев от любви, рискнули бы вызвать гнев Эмерсона, посягнув на его подопечную. Я размышляла, и уже не в первый раз, о том, чтобы удочерить её по всем правилам. Можем ли мы осуществить это? Хотелось бы ей этого? Она, несомненно, любила нас, но, возможно, такая близость не пришлась бы ей по душе.

Вздохнув, я отбросила размышления и перешла к насущным потребностям, разбудив Нефрет ласковым прикосновением.

Она отвечала на мои вопросы без притворства и молча выслушала нравоучение, но сохраняла недовольное выражение лица, пока Эмерсон помогал ей сесть в коляску.

Эмерсон не видел надутых губ. Он бы не заметил их (мужчины такие, какие они есть), даже если бы его ничего не отвлекало. Череда звуков, напоминавших крики гигантского гуся, предвещала появление чудовищного устройства, перед которым разбегалась толпа нищих, торговцев, туристов и ослов. Автомобили пока что были редкостью в Каире, и эта машина двигалась с изрядной скоростью – добрых пятнадцать миль в час, если я не ошибалась. Сам автомобиль был ярко-красным, а шофёра, чьё лицо сияло гордостью и удовольствием, украшала не менее блестящая малиновая куртка.

– «Стэнли Стимер»[45], – выдохнул Эмерсон. – Пибоди, что бы ты подумала о…

Наклоняясь вперёд, я ткнула кучера своим зонтиком:

– Вперёд, будьте любезны.

Однако экипаж не мог сдвинуться с места, так как автомобиль преградил путь. Вместо того чтобы, как обычно, возражать против задержки, Эмерсон наклонился вперёд, изучая автомобиль жадными глазами. До сих пор мне удавалось сопротивляться его предложениям купить одну из этих ужасных железяк, но я боялась, что теряю позиции.

Впрочем, другие отличались меньшей терпимостью, чем Эмерсон. Пассажиры экипажа позади нас возвысили голоса в громкой жалобе, и несколько женщин, ожидавших прибытия своих колясок, закрыли носовыми платками лица и отступили назад, когда транспортное средство с диким грохотом выпустило клуб зловонного дыма.

Владелец автомобиля, о чём свидетельствовали длинное пальто и кепка с козырьком, вышел из отеля. Все глаза повернулись к нему: некоторые – с гневным упрёком, некоторые (женские) – с изучающим интересом. Улыбаясь, он предложил свою руку (и, очевидно, свои извинения) даме, запутавшейся при отступлении в собственных длинных чёрных юбках. Передав даму её кавалеру, он медленно спустился по ступенькам и занял место за рулём.

– Кто этот молодой выскочка? – раздражённо осведомился Эмерсон, чья страсть (к машине) заставила его пренебречь завершением фразы, которую прервало моё распоряжение кучеру. – Он выглядит знакомым.

Нефрет плюхнулась на сиденье и отвернулась. Ответил Рамзес, окинув свою сестру подозрительным взглядом:

– Это сэр Эдвард Вашингтон, отец, и он не очень молод. Тридцать лет, если не больше.

– Совсем пожилой, не спорю, – отозвался Эмерсон. – Как я уже говорил, Пибоди, что бы ты подумала о... –

– Куда мы едем, Эмерсон? – спросила я.

– Проклятье, Пибоди, если бы не ты...

– Кучер ждёт распоряжений, мой дорогой.

Машина уехала. Эмерсон согласился отдать распоряжения, но придвинулся вплотную к кучеру и что-то бормотал ему на ухо, чтобы не дать мне услышать. Я улыбнулась:

– Значит, это часть секрета? А если бы знала пункт назначения, то угадала бы?

– Вряд ли, – заявил Эмерсон. – Но ты уже собаку съела в таких делах, моя дорогая, и вечно заявляешь, что всё знала уже с самого начала. Вот если я завяжу тебе глаза…

– Маловероятно, – заверила я его, крепко держась за зонтик.

Эмерсон засмеялся. К нему вернулось хорошее настроение, об автомобиле забыли, и я поняла, что дети причастны к тайне. Узкое лицо Рамзеса выглядело почти приветливым, а серебристый смех Нефрет смешался с глубоким похохатыванием Эмерсона. Признаю, что у девушки не было угрюмого нрава. Она преодолела раздражение, вызванное моей беседой; хотя, если начистоту, я своего раздражения, вызванного её поведением, полностью не преодолела. Нефрет была с сэром Эдвардом – и в мавританском зале!

– Но он вёл себя, как идеальный джентльмен, тётя Амелия. И даже не пытался поцеловать меня, хотя хотел.

– Господь Всеблагий! Откуда ты это знаешь? Он осмелился…

– Нет, конечно же, нет. Но я видела. Я сделала всё возможное, чтобы ободрить его – разумеется, как подобает леди – но, возможно, я ещё не научилась, как…

– Нефрет!

– Ты всегда говоришь мне, что я должна расширять свой жизненный опыт. Это и был самый подходящий случай. И, как я заметила, очень приятный.

Я не сомневалась, где и при каких обстоятельствах маленькая шалунья имела возможность заметить это. Эмерсон – импульсивный человек, и зачастую небрежно закрывает двери. Определённая застенчивость заставила прочитать лекцию о женском поведении мягче, чем следовало бы.

В то утро Нефрет выглядела, как настоящая маленькая леди, в бледно-зелёном платье в мелкую клетку и очаровательной плетёной шляпке из сине-зелёной соломки, напоминавшей перья. В нынешнем году в моду для юных девушек вошли шляпы с широкими полями или канотье, но эта шляпка пришлась Нефрет по душе, и я не видела причин препятствовать умеренным проявлениям индивидуальности в вопросах одежды.

Рамзес тоже выглядел довольно презентабельно, но я знала, что такое состояние долго не продержится. Мы оставили Анубиса в отеле, но Бастет, сидевшая в карете между Рамзесом и Нефрет, с интересом оглядывалась вокруг, как обычная туристка. Я подражала ей. Не то чтобы я хотела лишить Эмерсона невинного удовольствия, заявив, что предвидела его сюрприз, но мне было любопытно узнать, смогу ли я это сделать.

У меня появились намёки на решение задачи, когда мы пересекли мост Каср-ан-Нил и увидели на дальнем берегу вымпелы, флаги и трубы множества судов. С моих первых дней в Египте панорама значительно изменилась: туристические пароходы и буксиры весьма существенно потеснили изящные парусные суда, носившие имя дахабий[46]. Судя по тому, что я слышала, пароходы Кука были достаточно удобны, и пассажирам на них предлагалось всё: от традиционного английского завтрака с яйцами, беконом, овсянкой и мармеладом до армии слуг в красных фесках.

Путь от Каира до Луксора пароходы преодолевали за пять с половиной дней.

Только представьте себе, подумала я, когда услышала, как некто хвастается подобной скоростью. Пять с половиной дней на все чудеса Египта; пять с половиной дней в обществе ограниченных, поверхностных людей, «путешествующих» по Египту на максимальной скорости и в полной изоляции от страны и «грязных туземцев». Я полностью соглашалась с Эмерсоном: если нам требовалось куда-то спешить (что для него вполне обычно), то лучше выбрать железную дорогу, не претендовавшую на знакомство с культурой.

И всё же, пока повозка тряслась вдоль берега, мной овладели приятные воспоминания. Хотя я и знала, что это глупость, мои глаза искали исчезнувший силуэт – силуэт моей дорогой дахабии под названием «Филы»[47], на которой я путешествовала во время моей первой, незабываемой поездки в Египет. Но мне ещё предстояло увидеть воочию несколько изящных лодок. Многие наши друзья оставались приверженцами старых добрых обычаев, и я с радостью узнала «Истар», принадлежавшую преподобному мистеру Сейсу, а чуть дальше – лодку Сайруса Вандергельта, «Долину Царей».

– А, так и Сайрус здесь? – спросила я; мне показалось, что я разгадала незатейливую хитрость Эмерсона и удивилась, стоило ли так суетиться из-за обеда со старым другом. – Вот в чём… Ах! О, Эмерсон!

Ибо моему взору предстало видение, мечта воплотилась в реальность. Узнала сердцем я её своим, как сказал бы любой поэт (возможно, в совершенно ином контексте), хотя она невероятно изменилась, сияя свежей краской и яркими новыми навесами, а также хвастаясь новым именем. И это имя... это имя было... моим собственным.

Я разрыдалась.

– Боже, Пибоди, не надо, умоляю! – обнял меня Эмерсон. – Это не в твоих правилах. А тут дважды за два дня! Да что с тобой стряслось?

– Я так счастлива, – выдавила я между рыданиями.

– Хм-м, – задумался Эмерсон. – Не припомню, чтобы ты реагировала подобным образом на моё предложение о браке или… м-м… в памятных мне некоторых других случаях с такой же силой чувств, хотя и уверяла обратное.

– Эмерсон, это совсем не одно и то же.

– В самом деле? Ну что ж, обсудим вопрос в другое время. Выпрямись, поправь шляпу, высморкайся и скажи мне, что ты довольна.

Рамзес предложил мне платок. Грязный и противный, как и все платки Рамзеса, поэтому я с благодарностью отказалась и вытащила свой.

– Потерять дар речи от восторга – вот самое точное определение, Эмерсон. Это действительно милая старая «Филы»?

– Уже нет. Теперь она – «Амелия Пибоди Эмерсон», твоя по имени и по сути.

Я с трудом овладела своими чувствами.

– Исключительно благородный жест, любимый мой. И удивительное самопожертвование – уж я-то знаю, как тебе не нравится путешествовать таким образом…

– Это самый разумный ход действий, – прервал Эмерсон. – Ты же помнишь, что мы ещё не решили, где планируем раскопки в течение следующих нескольких лет, и пока не остановимся на определённом участке, не сможем построить постоянное жилище. Так что лодка послужит нам убежищем до того, как мы определимся. Адское неудобство – ежегодно упаковывать книги и бумаги, и теперь нам не придётся останавливаться в этом прок… процветающем отеле.

– Да, Эмерсон, конечно, – пробормотала я, чувствуя слабую дрожь. – Но знаешь, дорогой, потребуется некоторое время, чтобы привести в порядок наши каюты.

– Всё готово, – просиял Эмерсон, с трудом скрывая самодовольство. – Я несколько месяцев занимался этим, Пибоди. Я начал искать лодку прошлой весной, перед тем, как мы покинули Египет, и когда увидел «Филы», то понял: это именно то, что нужно. Конечно, она пребывала в печальном состоянии, но я приказал сделать надлежащий ремонт, и, как видишь, он завершён.

– Постельные принадлежности, – начала я. – Бельё, посуда…

– Всё в наличии. Прошлым летом я отправил несколько посылок. Но почему мы сидим здесь и разговариваем? Иди и осматривай своё новое владение, Пибоди. – Он легко выпрыгнул из коляски и подал мне руку. – Без сомнения, тебе захочется кое-что изменить, как и любой женщине – поторопись, Рамзес, протяни Нефрет руку, берег дьявольски скользкий, – но я уверен, что всё, что ты обнаружишь, тебе понравится.

Дьявольски скользкий берег был завален множеством мерзких предметов – от гниющих фруктов до мёртвых крыс. Я вцепилась в руку Эмерсона и нервничала, ибо хотела задать вопрос и страшилась получить ответ.

– Кто обустраивал судно, Эмерсон? Это был… Конечно, это был не...

– Абдулла, конечно, кто же ещё, – ответил Эмерсон, поддержав меня, когда я пошатнулась. – Смотри, куда ты ступаешь, Пибоди.

– Абдулла, – слабо повторила я. – Конечно…

Он ждал на вершине трапа, и когда я увидела знакомую фигуру в белоснежных одеяниях и тюрбане, соперничавшем по белизне с бородой, любовь преодолела мой страх перед тем, что он совершил – или, точнее, скорее всего, не совершил. Абдулла уже много лет был нашим реисом (главным мастером). Эмерсон обучил научным методам раскопок и его самого, и членов его обширной семьи, и эти родственники стали не только незаменимыми и ценными помощниками, но и надёжными друзьями. Жаловаться на тот факт, что, как и все мужчины, Абдулла не имел ни малейшего представления о том, что представляет собой надлежащее ведение домашнего хозяйства, было бы неразумно.

Поэтому я почтительно обратилась к нему, как к «моему отцу» и знала, что это доставляет ему удовольствие, хотя собственное достоинство и наблюдавшая аудитория – вышеупомянутые члены его семьи, подпрыгивавшие и выкрикивавшие приветствия – не позволили ему проявить какие-либо чувства. Официальные арабские поздравления могут занять довольно много времени. К моему вящему удивлению, Абдулла оборвал их и бросил на Эмерсона странный взгляд:

– Здесь находится некто, желающий увидеть тебя, Отец Проклятий.

– Что? – Эмерсон высвободился из нежных объятий Дауда, племянника Абдуллы, и направил грозный хмурый взор на реиса. – Здесь? О чём, чёрт побери, ты думал, позволяя чужаку подняться на борт, когда ожидается празднество в узком семейном кругу? Вышвырни его.

– Он настаивал… – начал Абдулла.

Грубая ошибка, и кому, как не Абдулле, знать об этом? От рёва Эмерсона у меня зазвенело в ушах.

– Настаивал? Ах, он настаивал, вот как? Где он? Ко всем чертям, я сам выброшу его за борт!

Бородатые губы Абдуллы задрожали.

– Этот подвиг не под силу даже тебе, Эмерсон. Он на верхней палубе.

Эмерсон рванулся к лестнице. Я последовала за ним по пятам, потому что не рискнула позволить Эмерсону, в очередной раз пришедшему в ярость, встретиться с посетителем. Мне пришло в голову – как, вероятно, и вам, читатель – что на сцене снова появился «мистер Салех», но я тут же отвергла эту идею. Только исключительно важная персона могла убедить Абдуллу нарушить приказы моего мужа. Хедив[48]? Генеральный консул Великобритании? Лорд Китченер[49]? В своём нынешнем состоянии Эмерсон вполне мог выбросить любого из этих выдающихся персонажей за борт, а то и всех сразу.

Верхняя палуба, образовывавшая крышу кают, была оборудована стульями и шезлонгами, навесами и столиками для создания приятной гостиной на открытом воздухе. Мой хозяйский взгляд не мог не заметить, что навесы провисали и что ковры совершенно не соответствовали обивке стульев, но сейчас внимание полностью сосредоточилось на человеке, который растянулся на самом большом из диванов – и, как я опасалась, едва ли достаточно большом, чтобы устоять под такой ношей.

Мужчина занимал всю длину дивана, его голова и плечи покоились на куче подушек, а невероятная тучность простиралась от подбородка до ног, маленьких, как у женщины. На стопах красовались изящные домашние туфли, так сильно расшитые золотом и блёстками, что под ними не было видно ткани. Изумруд размером с куриное яйцо украшал сверкавший золотом тюрбан. И, по контрасту, халат был пуританским, простого покроя и без тесьмы; светло-серый и объёмный, как палатка, он ловил свет, откликаясь богатым отблеском бархата. За спиной непрошеного гостя сидели на корточках, неподвижные, как статуи, двое мужчин в ливреях, состоявших из свободных брюк, жилетов им в тон и тюрбанов того же серого цвета без каких-либо украшений.

Эмерсон резко остановился.

– Так-так, – протянул он. – Вы до сих пор живы. А я-то надеялся, что один из ваших бесчисленных врагов прикончил вас.

Хотя огромное тело напоминало кита, лицо посетителя было тяжёлым, а не толстым, особенно в области чисто выбритых челюстей и подбородка. Они выступали вперёд, как морда животного, и когда широкие губы разошлись, на свет появились жёлтые зубы, похожие на старую слоновую кость.

– Отец Проклятий учтив и любезен, как и всегда, – произнёс он по-английски почти так же чисто, как и Эмерсон. – Разве вы не представите меня уважаемой Ситт[50], вашей жене и вашим красивым и талантливым детям?

Красивые и талантливые дети, как я и ожидала, последовали за нами. Казалось, они поразили нашего гостя – особенно Нефрет. Он пялился на неё, открыто и грубо, пока Эмерсон не встал перед девушкой, будто пытаясь защитить её от этого пристального взгляда.

– Нет, не намерен, – ответил он. – Нефрет, мы скоро присоединимся к вам в салоне. Иди с ней, Рамзес.

Когда Эмерсон говорит таким тоном, даже Рамзес не смеет его ослушаться. Посетитель рассмеялся.

– Тогда я назовусь сам. Вы не нуждаетесь в представлении, Ситт Хаким; ваша слава гремит на улицах, на суках[51] и во дворцах. Я Джованни Риччетти.

– Святые Небеса! Конечно же, мне известно ваше имя. – Я не солгала. Эмерсон неоднократно рассказывал о нём. В своё время Риччетти был самым известным торговцем древностями в Египте.

– Вы оказываете мне слишком большую честь, Ситт. Я так давно ждал этого момента!

– Ерунда, – прервал Эмерсон. – Что вы здесь делаете? Мне говорили, что вы оставили свою деятельность.

– Так и есть. Я живу в академическом уединении, наслаждаясь скромными плодами моих трудов – цветами и фонтанами, книгами, учёбой, другими безобидными...

– Ха! – фыркнул Эмерсон. – Ваши привычки не всегда были такими безобидными, Риччетти. Перейдём к сути дела. Чего вы хотите?

– Оказать вам услугу. Только уважение, которое я испытываю к такому выдающемуся человеку, могло вырвать меня из моего тихого обиталища, где звенят фонтаны и плывёт аромат роз... – Он умолк и поднял длинную бледную руку, сверкавшую драгоценными камнями. – Так вот, мой друг, удержитесь от проявлений вашего пресловутого характера, это плохо отражается на здоровье. Да и по сукам бродят слухи, которые могут повлиять на ваше здоровье не в меньшей степени. Посетил ли вчера вечером вас некий гость?

Прилив гнева исчез с лица Эмерсона, оставив застывшую маску, непроницаемую, как гранит.

– Вам это и так известно, иначе вы бы не спрашивали.

– Не могли бы вы рассказать мне, что произошло на этой встрече?

– Нет. А не могли бы вы сказать мне, почему набрались наглости спрашивать об этом? Вы знаете этого типа?

– Он пользовался широкой известностью в определённых кругах.

– В тех самых кругах, где когда-то вы достигли столь выдающихся успехов?

– Любые мои связи разорваны давным-давно. Но до меня по-прежнему... доходят слухи… о тех или иных событиях.

Никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания. Не отводя глаз, они быстро обменивались вопросами и ответами, как фехтовальщики, наносящие и отражающие удары. Я заподозрила, что они не впервые сталкиваются друг с другом, и что Эмерсону известно: он должен играть по правилам своего противника, если надеется получить какие-либо сведения.

Однако мой муж не отличается терпением. Его следующий вопрос: «О каких событиях?» – был слишком глуп; в ответ последовали лишь слабая улыбка и пожимание плечами.

Эмерсон попробовал ещё раз.

– Он назвал себя Салехом. Как его настоящее имя?

– Леопольд Абдулла Шелмадин. Его отец был англичанином. Работал клерком в Министерстве внутренних дел.

Эмерсон умолк. Он не ожидал такого прямого ответа. Прежде чем он успел отреагировать, Риччетти продолжил:

– Вы можете получить его адрес в министерстве, но поиск окажется пустой тратой времени. Он не вернулся домой прошлой ночью, и его не видели с тех пор, как он вошёл в отель.

– Боже мой, Эмерсон! – воскликнула я. – Разве это не подтверждение...

Эмерсон повернулся ко мне, испепеляя взглядом:

– Амелия, я прошу, чтобы ты держалась подальше от этого. Разве ты не видишь, что он пытается вырвать у тебя неосторожное высказывание?

– У меня? – негодующе воскликнула я. – Если он знает меня, то должен знать и то, что подобные попытки никогда не увенчаются успехом.

– Это уж точно. – Эмерсон оскалил зубы так, что я посчитала неизмеримо более разумным воздержаться от дальнейших комментариев, хотя бы временно.

– Это уж точно, – повторил Риччетти. – Ваш муж несправедливо относится к нам обоим, миссис Эмерсон. Я дал ему больше сведений, нежели он – мне, и добавлю ещё одно слово дружеского предупреждения, прежде чем уйду. – Он поднял руки; мужчины, сидевшие сзади, вскочили и помогли ему встать. – Будьте начеку, друзья мои. Есть те, кто намерены помешать вам осуществить свои планы, и те, кто намерены помочь вам, если это будет в их силах. Прежде чем действовать, будьте уверены, что сможете отличить одних от других. Всего хорошего, миссис Эмерсон; для меня было честью встретиться с вами. Прощайте, Эмерсон – до тех пор, пока мы не встретимся снова.

Опираясь на слуг, он побрёл к лестнице.

Мы молча смотрели, пока вершина золотого тюрбана не скрылась из виду. Затем Эмерсон подвёл меня к перилам. Должно быть, на борт дахабии, хотя я этого и не заметила, подняли носилки; теперь они медленно двигались по трапу, плотно закрытые серыми шёлковыми шторами. Мускулистые руки носильщиков напрягались, чтобы удержать груз на одном уровне. Эмерсон заговорил только тогда, когда носилки достигли берега и скрылись из виду.

– Должно быть, ему что-то очень сильно требовалось, раз он предпринял все эти усилия. Интересно, получил ли он желаемое?

– Он хотел знать, что случилось с мистером Салехом – вернее, с мистером Шелмадином. – Эмерсон кивнул, и я продолжила: – Не стоило так повелительно принуждать меня к молчанию, милый. Я отлично понимала, на что рассчитывает Риччетти, и никогда бы не выдала ничего важного.

Эмерсон отреагировал коротким смешком. По лестнице загремели ноги, идущие вверх, и он обернулся к своему сыну и наследнику:

– Чёрт возьми, Рамзес, я приказал тебе оставаться в салоне.

– При всём моём уважении, сэр, вы не этого сделали. Вы приказали мне, если память не изменяет, а я уверен, что это так, сопровождать Нефрет в ту комнату, что я и сделал, и, поскольку у меня сложилось чёткое впечатление, что вы хотели, чтобы она оставалась там, хотя это распоряжение также не было особо оговорено, я также остался в салоне, поскольку Нефрет явно стремилась покинуть комнату – что, – заключил Рамзес, внезапно задохнувшись и содрогнувшись, – она и осуществила.

Нефрет, чья золотая головка виднелась за спиной Рамзеса на лестнице, очевидно, резко толкнула его, вызвав сбой в дыхании и содрогание. Однако он не двинулся с места и вытянул руки, чтобы она не могла пройти дальше.

– Вернись назад, – распорядился Эмерсон.

– Но, отец, этот джентльмен… – снова начал Рамзес, и тут Нефрет произнесла по-нубийски громкую фразу. Я разобрала только имя Рамзеса, но не питала иллюзий относительно содержания.

– Ад и проклятие! – завопил Эмерсон. – Провалиться мне на этом месте, я приехал сюда, чтобы продемонстрировать твоей дорогой маме сюрприз, приготовленный для неё, и показать ей всё до мелочей – каждый чёртов шкаф, каждый проклятый уголок и каждый дьявольский гвоздь в каждой клятой стене! Убирайтесь с лестницы, вы оба, или я… я…

– Да, отец, конечно. Нефрет должна идти первой. – Рамзес оглянулся через плечо и ухмыльнулся так, что любая здравомыслящая женщина отвесила бы ему пощёчину. Нефрет попыталась. Затем она отправилась вниз, щёлкая каблуками, как кастаньетами, а Рамзес последовал за ней на безопасном расстоянии.

– Такие милые, послушные дети, – невинно бросила я.

– Нормальные, во всяком случае, – усмехнулся Эмерсон. – Ну всё, иди за мной и визжи от восторга через определённые промежутки времени, иначе я… я…

Он выполнил своё обещание – но очень быстро и кратко, так как снизу доносились звуки перепалки.

Я неустанно делала одну заметку за другой во время обхода. Внизу – так памятные мне! – располагались четыре каюты, две с каждой стороны узкого прохода, и ванная комната с наполненной ванной. Салон тоже выглядел так, как я его помнила, с высокими окнами в изогнутой стене; обшивку из слоновой кости недавно покрасили, а позолоченную отделку обновили. С неописуемым взрывом чувств я поняла, что тёмно-красные шторы вполне могут быть теми же, что мы с Эвелиной выбрали много лет назад. Конечно, они поблёкли и истрепались. Несмотря на эмоции, их придётся заменить. Я сделала заметку.

Эмерсон всё больше унывал по мере удлинения моего списка, поэтому мне пришлось увеличить частоту и интенсивность восторженных воплей. Что оказало аналогичное успокаивающее воздействие на Абдуллу. Его взгляд, полный мрачных предчувствий (поскольку у него и у меня имелись небольшие разногласия в вопросе о надлежащем обустройстве), вскоре сменился улыбкой; и действительно, у меня не хватало духу жаловаться. Я поняла, что мне нужно изобрести какую-то уловку, чтобы совершить необходимые покупки, так как и Абдулла, и Эмерсон абсолютно не осознавали наличие каких бы то ни было недостатков.

– Что ж, до завтра, – объявил Эмерсон. – Мы приедем рано, Абдулла. Всё должно быть готово.

– Э-э… возможно, нам следует поговорить с капитаном, Эмерсон, – предложила я.

Он вместе со всей командой уже ждал нас; бурный обмен приветствиями с Абдуллой и яростная реакция Эмерсона на новости о посетителе помешали нам приветствовать их, как полагалось бы. Я поспешила компенсировать эту неучтивость избыточной приветливостью. Реис[52], высокий, мощный малый с аккуратной чёрной бородой, был исключительно похож на моего бывшего капитана Хасана, и я не удивилась, узнав, что он – сын последнего.

– Я слышал множество историй о вас, Ситт Хаким, – сообщил он; в спокойных чёрных глазах сверкали те же весёлые искорки, с которыми его отец часто смотрел на меня.

– Держу пари, так и есть, – согласился Эмерсон. – Надеюсь, ваш уважаемый отец здоров? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Итак, Хасан, мы отправляемся завтра.

Египтяне давно привыкли к манерам Эмерсона, которые по арабским меркам были чрезвычайно неуместны. Хасан улыбнулся и сообщил с максимально возможной вежливостью, что мы не сможем отплыть на следующий день. Повар не смог раздобыть овощи надлежащего качества, рулевой повредил спину и так далее. Я ожидала этого, потому и не спорила с Эмерсоном о времени отъезда. После некоторого обсуждения и (со стороны Эмерсона) ряда ругательств удалось достичь компромисса. Отбытие назначили на четверг, через два дня.

Мы вытащили кошку, Нефрет и Рамзеса из салона, где они осматривали библиотеку, и вернулись в наш экипаж. При выезде из гостиницы у Рамзеса была шляпа. Когда я спросила его, что с ней случилось, он ответил ещё бесстрастнее, чем обычно:

– С сожалением признаюсь, что не знаю, мама. – И, не переводя дыхание, продолжил: – Кто был этот тучный джентльмен и чего он хотел?

– Надеюсь, он не твой друг, – подхватила Нефрет. – Какой ужасный человек! Он похож на статуэтку Таурт[53].

Меня поразили неожиданность и точность сравнения. Богиня Таурт часто изображалась как гиппопотам, стоявший на задних лапах. По внешнему виду она являлась, безусловно, одним из самых гротескных среди всех египетских божеств, но производила благоприятное впечатление, поскольку была покровительницей деторождения. Я автоматически отреагировала:

– Не суди людей по их внешности, Нефрет.

– Но Нефрет права, – заявил Эмерсон. – Он ужасный человек. Его зовут Риччетти. Несколько лет назад он был австрийским консульским агентом в Луксоре и одним из самых успешных торговцев антиквариатом в стране.

– Ах, – вмешался Рамзес. – Под словом «успешный», как я полагаю, подразумевается «бесчестный».

– Это зависит от определения нечестности, – уточнил Эмерсон. – В большинстве случаев консульские агенты фактически не нарушали закон, поскольку сами законы о продаже предметов старины были слишком расплывчаты, чтобы чрезмерно ограничивать чью-либо деятельность. Они действовали, как и любые другие торговцы, в рамках более-менее дружеской конкуренции. Риччетти кардинально отличался от них. Ходили слухи, что он был членом «Красной руки»[54] или какого-то иного тайного террористического общества, и, безусловно, его методы поддерживали это предположение.

– Всемогущий Боже! – охнул Рамзес. – Как же он действовал?

– Не бери в голову, – отрезал Эмерсон.

Рамзес снова охнул.

Эмерсон улыбнулся Нефрет, чьи широко раскрытые глаза не отрывались от его лица.

– Выбрось из головы Риччетти, моя дорогая, он навестил нас только для того, чтобы… м-м… поздороваться. Он удалился от дел несколько лет назад, скопив достаточно денег, чтобы хватило на всю жизнь. Торговля хорошо окупается, особенно в районе Фив. Я рассказывал вам о деревне Гурнех, построенной посреди древнего кладбища. Жители этой дружелюбной небольшой общины – опытные грабители гробниц и создатели подделок, некоторые из которых достаточно хороши, чтобы обмануть даже экспертов. Бадж из Британского музея…

– Прошу прощения, отец, – прервал Рамзес, – но Нефрет знает всё это. Я рассказывал ей.

В данном случае я не обвиняла Рамзеса в неучтивости. Когда Эмерсон начинает рассказывать о мистере Бадже из Британского музея, он склонен использовать нецензурную лексику и не обращать внимания на то, что именно говорит.

Эмерсон сердито посмотрел на сына.

– О, действительно? Ну, никому из вас не повредит услышать это снова. Если ты избавишь меня от критики, Рамзес, я перейду к вопросам, с которыми даже ты не знаком, а именно – к карьере Джованни Риччетти.

Рамзес утих, дрожа от нетерпения, а Эмерсон тем временем неторопливо набивал и зажигал свою трубку. Я знала, чем вызвана эта задержка; он не хотел обсуждать причины появления Риччетти у нас.

– Говорят, – наконец продолжил Эмерсон, – что добыча из тайника королевских мумий в Дейр-эль-Бахри попала в руки Риччетти и была продана им. Некоторые из погребальных папирусов и ушебти[55] оказались в европейских коллекциях, что в конечном итоге привело к аресту воров и обнаружению властями могилы, но я подозреваю, что наиболее ценные предметы достались богатым коллекционерам, которые предпочитают не выставлять свои экспонаты. Мания коллекционирования... – И продолжал болтать, вспоминая историю, которую мы все знали наизусть, пока вдруг не прервал повествование фальшиво-весёлым тоном: – А, вот мы и вернулись в гостиницу!

– Ещё один вопрос, отец, если можно, – сказал Рамзес.

Эмерсон, считавший себя в безопасности, насторожился:

– Да, сын мой?

– Все ли торговцы антиквариатом такие жирные? Помнишь Абд эль-Атти[56]?

Эмерсон вздохнул с облегчением.

– Только те, кто практикует турецкие привычки, Рамзес. Полагаю, они могут считаться профессиональным риском для людей с чрезмерным богатством и отсутствием самоконтроля.

– Турецкие привычки, отец? Ты имеешь в виду, что синьор Риччетти любит...

– Еду, – громко перебил Эмерсон, бросив на меня страдальческий взгляд. – Еду, напитки, сладости, вино, спиртные напитки всех видов...

– Злоупотребление всем этим и недостаточные физические нагрузки, – похватила я, отвечая на невысказанную мольбу. – Mens sana in corpore sano[57], Рамзес, как я постоянно повторяла.

– Да, мама. Но…

– Время обедать, – заявил Эмерсон, вытаскивая часы. – Прямо сейчас, мои дорогие, согласны? Я голоден. Пибоди, позволь помочь тебе спуститься. Нефрет, милая...

Он чуть ли не втолкнул нас в столовую. Рамзес, похоже, понял намёк, ибо я отнюдь не предполагала, что он забыл предмет обсуждения. Я пообещала себе побеседовать с ним о целесообразности обсуждения определённых тем в присутствии его сестры. Однако у меня оставалось неприятное ощущение, что Нефрет, вероятно, гораздо лучше, чем Рамзес, разбирается в подобных вещах. Пожалуй, не помешает побеседовать и с Нефрет…

После завтрака Эмерсон рассыпался в извинениях:

– Несколько важных дел, мои дорогие. Я не задержусь. Э-э, Пибоди, почему бы тебе не устроить для нас один из этих восхитительных званых вечеров? Встречаться с друзьями по прибытии в Египет уже давно стало нашей отрадной традицией.

– Отрадной традицией? – недоверчиво повторила я. – Восхитительных званых вечеров? Эмерсон, ты презираешь официальные званые ужины и не устаёшь рассыпаться в куче горьких жалоб по этому поводу.

– Не представляю, с чего тебе взбрела в голову такая ерунда, – абсолютно искренне заявил Эмерсон. – Вандергельт ещё не приехал, но некоторые из наших знакомых археологов должны быть в городе; Ньюберри, Сейс и... э-э… Ньюберри.

– С удовольствием, Эмерсон, – ответила я, побеждая своё изумление и удивляясь, что, чёрт побери, с ним стряслось. Вообще-то его предложение отлично соответствовало моим собственным целям.

– Отлично, отлично. Я с нетерпением жду встречи с Ньюберри и… э-э… другими. До чаепития[58], мои дорогие.

И он исчез, не дав никому из нас возможности спросить, куда он идёт. Впрочем, мне казалось, что я знала ответ. Я бы настояла на том, чтобы сопровождать его, если бы его отсутствие не предоставило мне возможность начать покупки. Кроме того, я обещала себе, что вытащу из него правду попозже – и не ставя в известность детей.

Но почему, чёрт возьми, он так хотел увидеть мистера Ньюберри?

Я поспешно набросала несколько записок и отправила их, а затем мы пошли на Хан-эль-Халили[59]. Нефрет была в Каире только один раз, и всего три дня. Всё для неё было новым и захватывающим. С широко раскрытыми глазами, приоткрыв губы, она без устали вертела головой, озирая ювелирные изделия и шелка на прилавках. Естественно, я реагировала на это со своим обычным добродушием. Рамзес бродил по всему рынку, что уже вошло в привычку. Как и отец, он обзавёлся знакомыми повсюду, и я смирилась с тем, что его приветствуют карманники, нищие и продавцы поддельных древностей.

Нашей последней остановкой стал торговый дом «Пашаль и Компания» в Эзбекие[60], где я раздобыла ряд предметов домашнего обихода, забытых Эмерсоном. Взглянув сначала на мой список, который оказался ещё далёк от завершения, а затем на солнце, я пришла к выводу, что для одного дня вполне достаточно, и повела своё окружение обратно в отель.

Бурный всплеск воды и ревущее немелодичное пение из ванной комнаты сообщили мне, что Эмерсон уже вернулся. Я приводила себя в порядок, когда муж появился в нашей комнате, и, к моему удовольствию, в отличном настроении. Первое, что Эмерсон потребовал – чтобы я возблагодарила его должным образом за доброту, к чему я и приступила, но голоса в соседней гостиной заставили меня прервать выражение благодарности.

– Дети уже готовы, – сказала я. – Просто потрясающе! Я сказала им спуститься к чаю через пятнадцать минут, но даже не ожидала, что Рамзес так быстро управится. Поторопись, Эмерсон; так, дай-ка я завяжу тебе галстук. Где твоя шляпа?

– Я не буду носить клятую шляпу, – спокойно ответил Эмерсон. – Какие новости от друзей, Пибоди? Ты устроила ужин?

– Я не проверяла, почту, Эмерсон, но сделаю это сейчас.

На столе не было ни писем, ни записок; я искала суфраги, но не нашла его на своём посту. Сделав вывод, что он, должно быть, выполняет поручения какого-то другого гостя, я двинулась вниз. Несколько сообщений ожидали нас на стойке регистрации; забрав их, мы вышли на террасу и выбрали столик.

Должна сказать, что мы представляли собой красивую группу. Внушительная фигура Эмерсона всегда привлекает внимание, особенно женское. Белое платье Нефрет было сшито по последней моде, с высоким воротником и длинными плотно прилегавшими рукавами. Волосы стекали по спине волнами красного золота, а шляпу, опущенную на один глаз, сплели из тонкой белой соломки, отделанной шёлковыми бантами и цветами. Рамзес выглядел удивительно нарядным. В последнее время я наблюдала у него признаки франтовства; он находился в той неудобной промежуточной стадии между ребёнком и мужчиной, когда мальчик способен мгновенно превратиться из настоящего молодого джентльмена в грязного ежа. Тем больше оснований, подумала я, ценить юного джентльмена. Я одарила его одобрительной улыбкой.

Но он не смотрел на меня. А наблюдал за Нефрет, которая привлекла наше внимание, вытянув руку и воскликнув:

– Смотри, тётя Амелия! Разве не красиво?

И это действительно было красиво. Прелестный браслет из мелкой золотой сетки сиял на тонком запястье. Несколько часов назад Нефрет восхищалась им в магазине Сулеймана-паши.

– Откуда он у тебя? – резко спросила я.

Она поняла, о чём я думаю. Её губы скромно изогнулись:

– Как откуда? От Рамзеса, тётя Амелия. Разве неправильно принимать подарок от брата? Я уже поблагодарила его.

Чарующая улыбка, подаренная моему сыну, была бы достаточной благодарностью для большинства мужчин. Я ни разу не видела, чтобы Рамзес краснел, но сейчас его высокие скулы потемнели.

– Для тебя, мама, – протянул он мне пакет, завёрнутый в ткань.

Это была маленькая фигурка сидящего кота из сине-зелёного фаянса. В ухе виднелась крошечная золотая серёжка, а петелька из золотой проволоки на шее позволяла повесить фигурку на цепочку.

– О, Рамзес! – воскликнула я. – Как заботливо с твоей стороны! И... должно быть, чрезвычайно дорого.

Вежливость – качество, которого заслуживают даже дети – помешала мне поставить вопрос более откровенно, а именно: «Где ты взял деньги?»

– Позаимствовал у отца, – ответил Рамзес. – Однако я намерен выплатить долг при первой же возможности, частично из моих сбережений и частично из карманных денег.

– Спасибо, Рамзес, – улыбнулась я, затем с помощью Нефрет сняла цепочку с шеи и добавила кота Рамзеса к скарабею – свадебному подарку Эмерсона. – Попозже я повешу его на отдельную цепочку.

Моя признательность была искренней, но не уменьшала существенные сомнения относительно истинных мотивов Рамзеса. Не так давно я улучила минуту и немного побеседовала с ним, указав, среди прочего, что, хотя я могу только одобрить его братскую заботу о репутации Нефрет, маловероятно, что он сумеет повлиять на неё с помощью брани и запугивания.

– Запугивание только придаст ей решительности, – объяснила я. – И так отреагирует любая женщина с характером.

– Ага, – кивнул Рамзес. – Чрезвычайно интересно. Признаюсь, я не рассматривал этот аспект. И не в силах представить, как я мог оказаться настолько тупым, поскольку у меня имелось достаточно возможностей увидеть достоверность произведённого тобой анализа на твоём собственном... Хм-м. Спасибо тебе, мама. Больше можешь ничего не говорить. Я надеюсь, что смогу научиться на представленном мне примере, и намереваюсь поступать так, что это одобрите и ты, и папа.

Но я совсем не была уверена, что одобряю случившееся. Женщина всегда оценит маленький подарок, но при нынешнем уровне дохода Рамзес погрязнет в долгах на много месяцев. Он был опытным махинатором, но подарки должны стоить немалых денег, особенно браслет. Неужели Рамзес думал, что сможет добиться покорности от Нефрет, подкупив её?

Она поворачивала руку, восхищаясь искрами солнечного света на золоте, и счастливо улыбалась.

Возможно, ему и удастся…

Прочитав послания, я сообщила Эмерсону, что ужин назначен на вечер пятницы.

– Но мы отплываем в четверг, Пибоди.

– Нам придётся отложить отъезд до субботы, вот и всё. Именно ты попросил меня устроить званый вечер, Эмерсон; подобные мероприятия не могут быть осуществлены мгновенно, у людей назначены и другие встречи.

– А, ерунда, – отмахнулся Эмерсон.

Как я и ожидала, он не спросил, присоединится ли к нам мистер Ньюберри. В тот момент я ещё не получила от него известий. Лишь поздним вечером мне доставили записку с согласием, и я должным образом сообщила об этом Эмерсону.

Но казалось, он потерял интерес к этому вопросу. Он не отрывался от бумаг, в которые зарылся после того, как мы вернулись с обеда, и просто что-то неразборчиво бормотал себе под нос. Только когда я начала готовиться ко сну, он отвлёкся от своих трудов.

Я чувствовала, что лучше потерпеть, пока у Эмерсона не пройдёт период наиболее уязвимого настроения, прежде чем расспрашивать о его передвижениях.

– Что ты узнал о мистере Шелмадине? – спросила я.

– О ком? – Эмерсон бросил рубашку примерно в направлении стула.

– О Салехе, как он представился. Ты сегодня ходил в его контору?

– Нет. Зачем, к дьяволу, мне это нужно?

– Тогда где ты был?

– В Музее, во Французском институте, в Ведомстве древностей. Это, – объяснил Эмерсон, садясь и снимая обувь, – это археологическая экспедиция, Амелия. Я не удивлён, обнаружив, что этот факт ускользнул от твоего разума, но для меня он имеет первостепенную важность. Я занимался необходимыми исследованиями.

– Тогда тебя не заинтересует то, что я узнала сегодня.

– Почти наверняка нет, – снова встал Эмерсон.

Его синие глаза приобрели знакомый блеск, когда он посмотрел на меня. Я потянулась за халатом.

– Что ты делаешь? – поинтересовался Эмерсон.

– И так понятно. О Боже, кажется, у меня рука не в том рукаве. Помоги мне, Эмерсон.

Эмерсон выполнил просьбу. Швырнув злосчастную одежду на кровать, он обнял меня и смиренно произнёс:

– Хорошо, Пибоди, ты полна решимости рассказать мне, поэтому давай покончим с этим. Что стряслось: нападение, воровство, убийство?

– Это может быть убийство. Тело исчезло.

– Чьё тело?

– Тело Али.

– Какого Али? Среди наших знакомых – дюжины с таким именем.

– Али-суфраги. Сегодня вечером дежурил другой человек. Когда я спросила Али, парень сказал, что он покинул свой пост – исчез, не сказав ни слова. Сам понимаешь, что это значит, Эмерсон.

– Конечно, – ответил Эмерсон. – Он был убит. Что ещё могло случиться? Нет другой мыслимой причины, по которой человек не может прийти на работу. Интересно, куда пропал труп...

– Нил под рукой, Эмерсон.

– Как и опиумные притоны, Пибоди. И публичные дома.

В этом он, к сожалению, был прав. Сразу за отелем находилась зона, в которую ни одна женщина не рискнула бы сунуться, даже если бы её сопровождали.

– Эмерсон, ты сегодня без всякой нужды болтал по поводу расхитителей гробниц и тому подобного. Это для того, чтобы Рамзес не мог продолжать расспросы о привычках синьора Риччетти?

– Безусловно, это не та тема, которую я хотел бы обсуждать. Особенно в присутствии Нефрет.

– Но мне-то ты сказать можешь!

Эмерсон некоторое время колебался. Затем пожал плечами и раздражённо выпалил:

– Я не знаю, почему я пытаюсь держать тебя в неведении, Пибоди. Твоё собственное мрачное воображение, вероятно, уже подсказало тебе ответ. Для Риччетти не существовало ничего, что он мог бы посчитать слишком отвратительным. Предательское уничтожение, убийства, пытки и устрашение. Его соперники знали: бросая ему вызов, рискуют не только они сами, но и их друзья и семьи. И даже их дети.

Этого оказалось достаточно. Интеллект и воображение (а я исключительно одарена и тем, и другим), объединившись, вызвали появление перед моими глазами серии ужасных картин. Невозможно каждое мгновение охранять всех, кого любишь, а дети особенно уязвимы.

Даже мои.

– Эмерсон! – воскликнула я. – Рамзеса и Нефрет нужно предупредить. Она не такая робкая и беспомощная, как ты полагаешь, и сможет лучше защитить себя, если узнает правду.

– Успокойся, Пибоди. – Эмерсон сжал меня в объятиях. – Ты думаешь, этот ублюдок осмелится напасть на мою жену или моих детей? Он достаточно хорошо знает меня. Ложись спать, дорогая, и забудь о своих фантазиях.

И всё же странное предчувствие (часто возникающее в моей душе) подсказывало мне, что он был уверен в сказанном не больше меня.

3.

ВОЗДЕРЖАНИЕ, КАК Я ЧАСТО ЗАМЕЧАЛА,

ПАГУБНО ВЛИЯЕТ НА ХАРАКТЕР

С точки зрения общества наша вечеринка прошла с большим успехом. Да и как могло быть иначе, когда множество старых знакомых собрались вместе, обсуждая египтологию и безобидно (а на иное меня не уговоришь) сплетничая об отсутствующих друзьях? Среди последних были профессор Питри и женщина, на которой он недавно женился. Неважно, по какой причине, но они отсутствовали, хотя Эмерсон, скорее всего, назвал бы Питри дружелюбным соперником, нежели другом. (И вполне мог опустить прилагательное.) Что касается меня, я испытывала только самые добрые чувства к миссис Питри, хотя она постоянно отказывалась от моих приглашений и (как мне сообщили) отпустила в мой адрес несколько критических замечаний.

Преподобный мистер Сейс весьма занимательно описал миссис Питри. Его первое знакомство с ней произошло, когда она спускалась по лестнице, и клерикальные очи были потрясены, узрев под свободной туникой голые икры и бриджи, доходившие только до колена[61].

Осознав с некоторым запозданием, что уничижительный комментарий о дамах в штанах может выглядеть критикой некоторых из присутствующих, он поспешно добавил:

– Но вы, миссис Эмерсон – это совсем другое. Ваши турецкие… э-э… брюки довольно... Они не так...

– Демонстрируют формы?

Преподобный вспыхнул. Я не удержалась от того, чтобы поддразнить его, и весело продолжала:

– Но вы ещё не видели мой новый рабочий костюм, мистер Сейс. Те самые турецкие… э-э… брюки были слишком просторны для удобства; я заменила их брюками менее щедрого покроя, но, конечно, вместе с ними ношу длинную куртку, закрывающую – если вы извините за упоминание о них – бёдра. Я просто при следующей встрече дам миссис Питри несколько дружеских советов. Где они работают в этом году?

Преподобный с благодарностью воспользовался сменой темы.

Несколько наших друзей не смогли присутствовать на ужине. Месье Масперо, который (при всеобщем ликовании) вернулся на пост главы Ведомства древностей, находился в Луксоре вместе с Говардом Картером, новым инспектором древностей в Верхнем Египте. Для Говарда это назначение стало блестящим достижением, и по моему предложению мы все подняли бокалы, чтобы поздравить его и мистера Квибелла, занимавшего соответствующий пост в Нижнем Египте.

Я усадила мистера Ньюберри между собой и Эмерсоном. Поскольку мы с Нефрет являлись единственными дамами среди присутствовавших, надлежащий баланс между мужчинами и женщинами было невозможно соблюсти, и я вполне могла проигнорировать это правило, так как мне было чрезвычайно любопытно узнать, почему Эмерсон так увлёкся званым ужином, поскольку он вечно огрызался и возражал против подобных мероприятий. С тем же успехом я могла вообще ничего не предпринимать. Эмерсон не произнёс ни слова, которое дало бы мне хоть малейшую подсказку, и не намеревался обсуждать эту тему позже, когда мы остались наедине. Я была так недовольна им, что всерьёз подумывала отказаться реагировать на действия, предпринятые им, чтобы отвлечь меня. Но поскольку я знала, что отвлечение было не единственной причиной, по которой Эмерсон начал эти действия, отсутствие реакции выглядело бы детской обидой и мелочным поведением.

На следующее утро мы отправились на борт дахабии. Три дня миновали без особых происшествий, и ни словом никто не обмолвился ни о Человеке-Гиппопотаме, как его прозвала Нефрет, ни о таинственном мистере Шелмадине. И никаких тел, извлечённых из Нила. Так, по крайней мере, мне сообщил джентльмен из управления полиции, которого я как-то посетила днём, в то время как Эмерсон думал, что я наношу визиты. (Я действительно наносила визиты – в полицию. Я порицаю увиливание и прибегаю к нему только тогда, когда этого требуют обстоятельства.)

Моё отвращение к увиливанию заставляет меня добавить, что Али-суфраги тоже не извлекали из Нила по той простой причине, что Али никогда в реке и не был. Он вернулся к своим обязанностям на следующий день после того, как я заметила его отсутствие, и заявил, что захворал. Казалось, Али очень тронул мой интерес к его здоровью (хотя это не помешало ему запросить дополнительный бакшиш[62]). Сведения, которые он предоставил, не стоили дополнительного бакшиша (хотя это не помешало мне дать его, исходя из общих принципов). Он не видел, как наш посетитель уходил, и не заметил той ночью ничего необычного. Он был занят выполнением поручений и обслуживанием других гостей, находившихся в его ведении.

Весьма обескураживающе. Оставалось только надеяться, что вскоре произойдёт что-то интересное.

Однако удовольствие от того, что я снова на борту корабля, и неисчислимые обязанности, ожидавшие меня – вешать шторы, проверять запасы, обсуждать меню с поваром, инструктировать стюарда, как правильно приготовить чай – заставляли полностью погрузиться в пучину дел. Как и вспышки гнева и общего раздражения, преобладавшие среди членов экипажа и слуг. Начался месячный пост Рамадана[63]; между восходом и заходом солнца запрещается есть и пить, а воздержание, как я часто замечала, пагубно влияет на характер. Неумеренное ночное обжорство, начинавшееся после захода солнца, приводило к столь же неудачным последствиям. Всё это являлось частью жизни в Египте, и я привыкла справляться с этими трудностями.

Я пребывала в абсолютной уверенности, что через несколько дней Эмерсон пожалеет о своём решении и начнёт жаловаться на медлительность нашего прогресса. Вместо этого он организовал буксир, чтобы сопровождать нас. Никакой романтики, но уродливое маленькое судно было предпочтительнее старого обычая – приказывать членам экипажа тянуть дахабию на буксирных тросах всякий раз, когда ветер стихает. Тем более, что Эмерсон имел привычку раздеваться до пояса и присоединяться к команде, чтобы «поддержать бедолаг».

Он не жаловался. Но был полностью поглощён каким-то таинственным исследованием, занимавшим его весь день и чуть ли не полночи. К моему крайнему раздражению, он отказался обсуждать его со мной, бросив только:

– Всё будет разъяснено в надлежащее время, Пибоди. Я хочу привести аргументы в порядок, прежде чем представить их тебе. – Пришлось удовлетвориться и этим.

Когда мои обязанности позволяли, я сидела на верхней палубе. Пейзаж по пути из Каира к пирамидам достаточно однообразен, но зрелище берегов, медленно скользящих мимо, и чередование зелёных полей и живописных скал создаёт у зрителя настроение ленивого удовлетворения. Нефрет тоже проводила на палубе много времени, читая и занимаясь, а также, несомненно, мечтая о предметах, занимающих девушку её возраста. Оставалось только надеяться, что героем этих грёз являлся не подлый сэр Эдвард.

Стюарды боролись за привилегию обслуживать её. Она покорила их сердца, обращаясь с ними с той же улыбчивой вежливостью, с которой относилась ко всем (кроме Рамзеса – он вернулся к своим старым привычкам, чего и следовало ожидать, и Нефрет ответила так, как и следовало ожидать от неё). Всю свою жизнь она провела среди темнокожих людей. Одни из них были её слугами, другие – повелителями; одни – злодеями самого низкого пошиба, другие – самыми благородными из всех живущих. Нефрет знала то, что так и остаётся неведомо многим: любого следует ценить за его собственные достоинства, а бросающиеся в глаза физические характеристики не имеют ничего общего с характером.

Как бы я ни была занята, но не пренебрегала египтологическими изысканиями. Я приобрела известность своими переводами египетских сказок и легенд. И в этом году у меня появилась очередная работа, и каждый день я проводила в салоне несколько часов в компании Эмерсона (хотя вся получаемая мной помощь сводилась к набору невнятных ругательств, когда он оказывался в затруднении).

Воодушевившись собственным растущим умением переводить иероглифы, я решила попробовать свои силы в иератическом[64], рукописном шрифте, используемом на папирусе вместо декоративного, но громоздкого графического письма, которое использовалось на памятниках. Иератика выбранного мной папируса была особенно изящна и довольно близка по форме к иероглифам, но спустя трое суток после нашего отъезда я целый день ломала голову над очередной невразумительной закорючкой, и тут Эмерсон отбросил ручку, поднялся и заговорил:

– Как продвигается, Пибоди?

– Чудесно, – ответила я, небрежно скользя листом бумаги по одной из книг. Эмерсон подошёл ко мне и посмотрел через плечо.

– Иератика? Да ты авантюристка, моя дорогая. А мне казалось, ты вечно просила Уолтера транслитерировать подобные документы в иероглифы.

– Он был слишком занят в этом году, и я не хотела его отвлекать. Как видишь, просто замечательная иератика.

– Обычная иератика, – фыркнул Эмерсон, чьи интересы – раскопки, а не лингвистика. – Что за текст?

– «Апопи и Секененра»[65]. Я намерена, естественно, дать ему новое название: «Пруд гиппопотамов».

Эмерсон не ответил, поэтому я продолжила объяснять:

– Помнишь исторический контекст? Вторгнувшись, гиксосы завоевали бо́льшую часть Египта, но доблестные принцы Фив выступили против них. Затем правителю Фив, Секененре, пришло наглое послание от языческого царя из города Аварис, расположенного в сотнях миль севернее Фив: «Рёв гиппопотамов в твоих прудах мешает мне спать! Отправляйся на охоту и убей их, чтобы я мог отдохнуть».

– Достаточно вольное толкование, – сухо прокомментировал Эмерсон. Прежде чем я смогла помешать ему, он выдернул лист из моей руки. – А, ты заимствуешь из перевода Масперо.

– Я не заимствую у него, – с достоинством возразила я. – Я ссылаюсь и на эту, и на другие версии – просто чтобы сравнить одну с другой.

– Совершенно верно, – согласился Эмерсон. – Но не хочешь ли прервать работу? И послать за детьми, если не возражаешь. Нам пора провести небольшое совещание.

– Ах, в самом деле? Ты снизошёл до того, чтобы известить нас о наших будущих планах?

– Я уже объяснял, что хочу привести мысли в порядок. И добился такого выдающегося результата, что готов рискнуть и подвергнуть эти мысли опасности разрушения, вступив в дискуссию с нашим сыном. Не будешь ли ты так любезна доставить сюда его и Нефрет, дорогая?

Я послала одного из стюардов за Нефрет, которая, как обычно, сидела на палубе, но посчитала целесообразным лично отправиться за Рамзесом. Слуги отказывались входить в комнату Рамзеса с тех пор, как один из них пошёл туда, чтобы сменить постельное бельё, и столкнулся со странным мужчиной с шишкой на лбу и отвратительным шрамом, уродовавшим верхнюю губу, из-под которой доносилось рычание. (Принципы маскировки, в которой Рамзес достиг небывалых вершин, в то время скатились к дешёвой мелодраме.) Я заставила его разгримироваться и продемонстрировать шишку, шрам и рычание в присутствии всей команды, но персонал по-прежнему предпочитал верить в магические силы моего сына.

В тот день я столкнулась не с персонажем из пьесы, ставшей гвоздём сезона, а с таким ужасающим зловонием, что отступила назад, зажав ноздри:

– Рамзес, ты снова мумифицируешь?

Рамзес отвернулся от своего рабочего места.

– Я говорил тебе, мама, что временно оставил изучение мумификации, убедившись, что моя базовая теория верна. Чтобы уточнить эту теорию, мне было бы необходимо мумифицировать человеческий труп, что с учётом существующих законов и общественного мнения кажется трудным, если не невозможным...

– Благодарю за это Небеса. Что ты… Нет, неважно, не говори мне. Идём, твой отец хочет нас видеть.

– Значит, он готов почтить нас своим доверием?

– Очевидно. Поторопись и вымой руки. И лицо. И смени рубашку. Что это за жуткое… нет, ни слова. Просто переоденься.

Рамзес повиновался, скромно удалившись за ширму, чтобы заменить вызывающий наряд – достаточно абсурдная процедура, поскольку, как и отец, он привык ходить на раскопках голым по пояс. Когда он был готов, мы отправились в салон.

– Пожалуйста, воздержись от прерывания отца каждые несколько минут, Рамзес, – сказала я. – Он самый ласковый из родителей, но эта привычка раздражает любого, и я не хочу, чтобы он отвлекался.

– Да, мама, – кивнул Рамзес.

Эмерсон расставил стулья полукругом напротив стола, который использовал в качестве кафедры, и сидел за этим столом, пытаясь выглядеть по-профессорски, но безуспешно, потому что Нефрет расположилась на подлокотнике его кресла. Когда все заняли свои места, Эмерсон прочистил горло и начал:

– В этом сезоне мы будем работать в западных Фивах, на кладбище Семнадцатой династии. Я с нетерпением жду открытия королевской гробницы – гробницы королевы Тетишери.

– Но, Эмерсон! – воскликнула я. – Ты говорил…

Эмерсон бросил на меня тяжёлый взгляд:

– Если ты позволишь мне, Пибоди…

– Прошу прощения, дорогой. Но ты говорил…

– Кольцо Салеха-Шелмадина... Почему многие люди, с которыми мы сталкиваемся, носят более одного имени? Ни кольцо, ни фантастическая история Шелмадина не повлияли на моё решение. Я принял его ещё до того, как мы прибыли в Каир. Как все вы знаете, третий том моей «Истории Египта», над которым я сейчас работаю, начинается с правителей Семнадцатой династии. Это очень запутанный период, о котором мало что известно, и некоторое время назад я осознал, что необходимо провести дальнейшие раскопки в этом районе, прежде чем я смогу представить связный отчёт. Это решение окрепло прошлой весной, когда мы провели несколько недель в Абидосе, прежде чем вернуться в Англию. Несмотря на то, что наша работа была снова прервана событиями, о которых мне не нужно рассказывать, так как они известны всем вам – хотя Нефрет и не была с нами, но я уверен, что вы оба вместе с Гарджери подробно рассказали ей обо всём...[66] – Он остановился, на мгновение потеряв нить изложения, и начал снова: – Несмотря на эти перерывы, мы обнаружили храм со стелой, в которой упоминается королева Тетишери.

– Замечательное открытие, – подхватил Рамзес. Обратившись к Нефрет, он объяснил: – Абидос был самым святым городом в Египте, местом захоронения бога Осириса[67]. Памятники умершим часто возводились в Абидосе, даже когда почитаемых людей хоронили в другом месте. Так было и в случае с Тетишери. Надпись на найденной нами стеле описывает, как внук королевы, король Ахмос[68], воздвиг ей мемориальный храм в Абидосе. Согласно моему переводу текста стелы…

– У меня есть, – громко перебил Эмерсон, – перевод текста, сделанного твоим дядей Уолтером. Ты признаёшь его авторитет, я надеюсь? Спасибо. Он оценит твою снисходительность. Ныне, как вам известно, стела вызвала переполох в археологических кругах. Многие знали об этом, и некоторые, возможно, ожидали моего решения…

– Вернуться в Абидос в этом сезоне? – спросила я. Уверена, что ни голос, ни выражение лица не отражали разочарование, испытанное мной. В Абидосе предстоит ещё много работы, но это не та местность, которая относится к моим излюбленным. Там нет даже пирамид, достойных упоминания.

– Нет, моя дорогая, – процедил Эмерсон; его тон явно подсказывал, что он имел в виду другой эпитет. – Надпись ясно показывает, что настоящая могила Тетишери находится в Фивах. И, по странному совпадению, Дра-Абу-эль-Нага, упомянутая нашим многоимённым посетителем, является именно той областью, где, скорее всего, и будет расположена могила того периода.

– Абсолютно верно, – нетерпеливо вмешался Рамзес. – У нас есть данные о папирусе Эбботта[69] и обнаружение Мариеттом[70]> гробов в…

Через полчаса мы все, собравшись за столом, рассматривали бумаги, карты и фотографии и участвовали в оживлённой дискуссии.

Все – кроме Эмерсона. Сложив руки за спиной, он смотрел в окно и тихо жужжал себе под нос.

Или напевал?

– Эмерсон, – осторожно произнесла я.

Он обернулся, лицо расплылось в доброжелательной улыбке.

– Да, любимая? Я тебе нужен?

Последнее предложение определённо имело подтекст. Я поспешила заметить:

– Я просто хотела сказать, мой дорогой Эмерсон, что, хотя я и знакома с блеском твоего интеллекта, это превосходит всё, что ты когда-либо делал. Мы будем искать могилу Тетишери в Фивах! Должна признать, что я сомневаюсь в собственных рассуждениях относительно того, где именно на этом огромном холме, расположенном на Западном берегу, ты намерен начать, но уверена, что у тебя уже всё решено, и в надлежащее время ты просветишь нас.

– Хм-м, – протянул Эмерсон. – Возможно, я уже просветил бы тебя, Пибоди, если бы вы с Рамзесом всё время не перебивали меня. Тем не менее, разумнее дать объяснения, когда вы увидите реальную местность. До тех пор мы и отложим оставшуюся часть лекции. Для меня большая честь – услышать, как вы одобряете моё решение.

– Безусловно, – согласился Рамзес. – Однако, отец, если я могу выдвинуть незначительное возражение…

– Рамзес, вечно ты возражаешь! – воскликнула Нефрет. Она взяла Эмерсона под руку и улыбнулась ему. – Я убеждена, что профессор точно знает, что делает. Гробница королевы! Это захватывающе.

– Хм-м, – отозвался Эмерсон гораздо более приветливым тоном, чем тот, который использовал ранее. – Спасибо, милая.

– Ты абсолютно права, Нефрет, – добавила я. – Профессор всегда знает, что делает. По моему мнению, историки никогда не уделяли достаточного внимания женщинам, и какой же замечательной женщиной, очевидно, была эта Тетишери – первая из линии великих королев, обладавших таким влиянием во время Восемнадцатой династии.

– Полагаю, отец, – снова вмешался Рамзес, – что, по твоему мнению – равно как, спешу добавить, и по моему – она была матерью того короля Секененры, чью ужасно изуродованную мумию нашли в королевском тайнике[71]. Его раны говорят о том, что он погиб в бою.

– А когда-то ты считал, что его убили обитательницы харима[72], – прервал Эмерсон. В голубых глазах плескалась смесь теплоты и удивления.

– Мне было тогда всего три года, – с исключительным достоинством ответствовал Рамзес. – Рукопись о Пруде гиппопотамов, которую сейчас переводит мама, предполагает, что война между гиксосами и фиванскими князьями должна была возобновиться. Раны, которые привели к смерти Секененру, и поспешная форма мумификации поддерживают предположение о смерти на поле битвы.

Нефрет просматривала кучу фотографий на столе Эмерсона.

– Это его мумия?

Это было отвратительное лицо, даже несмотря на то, что мумифицированные лица искажаются – и немногие из них выглядели бы хорошо в рамке или радовали бы взгляд на каминной полке. Сморщенные губы искажались в злобной гримасе. Кости лица разбиты сильными ударами; одна длинная симметричная прорезь в черепе, вероятно, проделана острым оружием, топором или мечом.

Большинство девушек завопили бы и зажмурили глаза, если бы столкнулись с подобным изображением. Голос Нефрет был спокоен, и на её лице мелькнул разве что отблеск сочувствия. Впрочем, подумала я, в своё время она постоянно сталкивалась с мумиями. Отличный опыт для будущего археолога.

– Да, это он, – ответил Эмерсон. – Трудно представить, глядя на эти сморщенные останки, но при жизни он был красивым, хорошо сложенным мужчиной, и ему едва исполнилось тридцать, когда он встретил смерть.

Я присоединилась к Нефрет, продолжавшей смотреть на фотографии.

– Достаточно неприглядная портретная галерея, – заметила я. – Отрезвляющие размышления о том, что эти ужасные останки, нынче совершенно иссохшие, обнажённые и разбитые, некогда были божественными монархами и их прекрасными королевами. Конечно, никогда не следует забывать то, чему учит наша вера: тело должно вернуться в прах, откуда и пришло[73], тогда как душа человека...

– Бессмертна? – Эмерсон язвительно-сардонически закончил предложение, которое я сознательно оборвала – потому что с опозданием поняла, к чему оно приводит. Беспокоясь по поводу сомнительных религиозных убеждений Нефрет, я подумывала провести небольшой урок о христианских догмах. Но забыла, что бессмертие души являлось также и египетской догмой, и Эмерсон может не захотеть вспоминать о нашем странном госте и его разговоре о реинкарнации.

– Э-э… да, – промычала я.

Нефрет была слишком поглощена своими мумиями, чтобы прислушаться к обмену репликами.

– Все они выглядят так, будто сражались на войне, – пробормотала она, созерцая истощённый труп, нос которого бесспорно свернули на сторону.

– Конечно, он участвовал в войне, – согласился Эмерсон. – Это Ахмос, внук Тетишери, победивший гиксосов и объединивший Египет. Но его травмы посмертны – нанесены ворами, разворачивавшими мумии в поисках драгоценностей[74]. Бедные тела переживали крайне тяжёлые времена: их разворачивали и уродовали грабители, заново оборачивали благочестивые жрецы (часть которых была недостаточно благочестива, чтобы воздержаться от изъятия предметов, пропущенных грабителями), затем они снова подвергались насилию, перемещались из одного укрытия в другое в тщетной надежде сохранить хотя бы то ничтожное, что осталось от них. Однако и при жизни не все из покойных были прекрасны и любимы. К тому времени, когда эта маленькая старушка оказалась в руках бальзамировщиков, она уже была практически лысой, а выступавшие вперёд зубы не добавляли ей очарования.

– Кто она такая? – спросила Нефрет.

Эмерсон пожал плечами.

– Мумии перемешаны, что не удивительно, если учесть, сколько раз их перемещали. Часть не идентифицирована, а многие, я считаю, помечены неправильно. Вероятно, потребуются годы, чтобы разобраться в них, если это вообще возможно осуществить.

– Методы мумификации менялись с течением времени, – заметил Рамзес. – Таким образом, можно определить приблизительный период, когда человек жил.

– Хватит мумий, – прервала я с отвращением.

– Полагаю, это тебе больше придётся по вкусу, – улыбнулся Эмерсон, когда Нефрет подняла фотографию массивного золотого браслета.

– Я помню, как видела эти драгоценности в Каирском музее, – восхищённо выпалила Нефрет. – Вы уверены, что они принадлежали королеве Аххотеп? Это картуш[75] короля Ахмоса – её сына, да?

– Они были найдены в её гробу, – ответил Эмерсон. – Значит, их подарил Ахмос, который действительно был её сыном. Если бы дары, поднесённые им своей бабушке Тетишери, были такими же богатыми, как эти...

– Конечно, весьма сложно ожидать, что её могила не была ограблена в древности, – кивнул Рамзес.

– Мы и не должны надеяться, – согласился Эмерсон. – В наши дни был обнаружен ряд предметов, принадлежащих королевским персонам Семнадцатой династии, в том числе ювелирные изделия Аххотеп. И только на одной статуэтке значилось имя Тетишери.

Статую сфотографировали спереди, сзади и с обеих сторон – всего четыре снимка. Нашим глазам предстало изображение молодой женщины, сидевшей в жёсткой формальной позе, обычной для таких скульптур. Одежда была простой, плотно облегавшей тело рубашкой, которую носили в те времена женщины всех рангов, поддерживаемой ремнями, обрамлявшими маленькую грудь, но на голове красовалась корона – стервятник королевы[76]. Крылья с перьями обрамляли нежное молодое лицо.

Рамзес начал:

– Если это достали из её могилы…

– Определённо из района Фив. Впервые я увидел её в 1889 году в лавке торговца антиквариатом в Луксоре, – ответил Эмерсон. – Одна из пары.

– Я этого не знал, – признался Рамзес с огорчением.

– И мало кто знает. На самом деле существует только основание второй, и оно сильно повреждено, но является точной копией основания этой статуэтки. Перед тем, как мы покинули Каир, я отправился во Французский институт[77], где сломанное основание гнило с тех пор, как этот осёл Буриан[78] приобрёл его – Бог знает, где и когда, так как он никогда не заботился о ведении записей. Моя кровь вскипает, – заскрежетал зубами Эмерсон, – когда я думаю думать, сколько знаний было потеряно из-за небрежности археологов. Нельзя ожидать большего от неграмотных расхитителей гробниц, но учёные ничуть не лучше, особенно этот ублюдок…

– Эмерсон!

– Э-э… гррр, – замялся Эмерсон, хмуро уставившись на меня, как будто я виновата в том, что он использовал язык, который не должна слышать ни одна юная леди. Он действительно старался, бедняга, но его не случайно называли «Отец Проклятий», а старые привычки трудно сломать. Я более-менее перестала ворчать по этому поводу. По-видимому, это не беспокоило Нефрет, чей нубийский словарь включал в себя ряд слов, которые я никогда не просила перевести.

– Это прекрасно, – сказала я, изучая фотографию и размышляя о том, что в ней было такого странного. Я видела статуэтку несколько раз, потому что она находилась в Британском музее. Но никогда прежде это не затрагивало меня так, как сейчас. Нахмурившись, я продолжила: – Кажется, мистер Бадж не покупал её для музея до 1891 года. Если бы ты знал об этом раньше, то мог бы отказаться от своих принципов на один-единственный раз. Такой подарок вполне покорил бы моё сердце.

– Если твоим заявлениям можно поверить, твоё сердце уже завоёвано, – холодно процедил мой муж. – Ты знаешь, как я отношусь к покупкам у дельцов, Амелия. Твои принципы более эластичны, поэтому я никогда даже не упоминал о статуэтке. И потом…

Он замолчал.

– Что потом, Эмерсон?

– Он запросил слишком много.

Прямой, откровенный характер Эмерсона мешает ему лгать мне. Выражение его лица в тот момент полностью выдавало его – смесь стеснительности и попытки безразличия. Он что-то скрывал.

Рамзес (чёрт бы побрал этого ребёнка!) был абсолютно прав. Анализ Эмерсона проливал новый свет на запутанную историю Семнадцатой династии и завоевал признание, когда был опубликован несколько лет спустя, но не помогал определить точное местоположение захоронения, о котором мы говорили. Эмерсон не говорил бы так уверенно, если не обладал иными сведениями, которыми не поделился с нами.

И получить эти сведения он мог из единственного источника. Мне следовало бы устыдиться за то, что я подозревала Эмерсона в обмане, но он уже не в первый раз позволял себе подобное. Предположим, подумала я, мистер Шелмадин оправился от приступов и смог общаться с Эмерсоном до того, как его оглушили? Если так, единственной причиной, по которой Эмерсон скрывал правду – её знание поставило бы меня под угрозу. (По крайней мере, так всегда заявлял Эмерсон.) А следствие – обратите внимание на мои рассуждения, Читатель – заключалось в том, что это в равной степени поставит под угрозу и самого Эмерсона.

Я отбросила мрачное предчувствие, навеянное этими мыслями. У меня не было доказательств их правдивости. В противном случае я бы так или иначе добилась ответа от Эмерсона.

Рамзес изучал фотографии статуи Тетишери с обычной сосредоточенностью. Затем посмотрел прямо на Нефрет. Она отвернулась, и когда взгляд Рамзеса переместился с её тонкого профиля на фотографию и снова на Нефрет, я тоже увидела это.

Ерунда, сказала я себе. Сходство совершенно случайно. Все молодые женщины определённого типа очень похожи друг на друга. Зрелость ещё не наложила на их черты печать характера. У тысяч девушек имеются нежные заострённые подбородки и округлые щёки.

Остаток путешествия прошёл без происшествий, за исключением одного случая, когда Эмерсон скрылся от меня, и затем я обнаружила его на нижней палубе с Хасаном и прочей командой. Собравшиеся рассказывали грубые истории и курили гашиш. По крайней мере, команда курила гашиш. А Эмерсон – трубку. У меня не было причин сомневаться в его утверждении, что он не курил ничего, кроме табака.

Если я не упомянула мисс Мармадьюк (что соответствует истине), то лишь потому, что она первые несколько дней провела в своей каюте, страдая, как утверждала, от лёгкой простуды. Такие страдания – обычное явление для новичков, поэтому, за исключением тех ежедневных посещений, когда я передавала лекарства и осведомлялась о её состоянии, я уважила её просьбу – оставить её в покое. Я надеялась, что не ошиблась, наняв такую слабую женщину и, к тому же, похоже, испытывающую недостаток той ясности ума, которую я от неё ожидала. Я была готова смириться со слабыми неприятными запахами, исходившими из её комнаты – причиной являлась не болезнь, а травы или благовония, которые, как я предполагала, имели отношение к медицине – но постоянное упоминание молитвы и медитации как средств восстановления здоровья заставило меня предупредить её, чтобы она не повторяла эти фразы при Эмерсоне. Он верит, что Бог помогает тем, кто помогает себе – или, осмелюсь предположить, верил бы, если бы верил хоть в какого-то бога.

Будь то молитва, благовония, мои лекарства, или просто целительное действие времени, но мисс Мармадьюк вернулась в мир, явив нашим взорам значительное улучшение как внешности, так и поведения. В тот вечер за ужином я немало удивилась, увидев её в платье цвета листвы, которое польстило желтоватому цвету её лица и продемонстрировало фигуру более стройную, чем я ожидала. Впервые с тех пор, как я встретила её, она выглядела такой же молодой, как утверждала – слегка за двадцать, если придерживаться точности.

Когда я отпустила комплимент её платью, она потупила глаза.

– Надеюсь, вы не считаете меня легкомысленной, миссис Эмерсон. Моё недомогание, пусть даже кратковременное и несущественное, заставило меня понять, что я сбилась с пути. Физическое тело и его атрибуты скорби или тщеславия бессмысленны; я вновь посвятила себя Высшему Пути.

Господь Всемогущий, подумала я. Она почти такая же напыщенная, как Рамзес.

И именно Рамзес разразился в ответ многословной лекцией о системе гегелевской, каббалистической и индуистской мистики. Понятия не имею, откуда он взял эти сведения. Через некоторое время Эмерсон, которому быстро наскучила философия, перевёл разговор на египетскую религию. Мисс Мармадьюк внимала с широко раскрытыми глазами и задавала вопросы прерывающимся от волнения голосом. Только и слышалось: Профессор то, Профессор это, а каково ваше мнение, Профессор?

Будучи мужчиной, Эмерсон отнюдь не возражал против подобного внимания. Только под конец вечера я смогла коснуться более важного предмета – занятий.

– Как только вы скажете, миссис Эмерсон, – последовал немедленный ответ. – Я была готова всё это время...

– Не нужно извиняться, – резко прервала я. – Вы не могли не заболеть, а до этого мы были заняты подготовкой к отъезду. Значит, завтра? Отлично. Французская, английская история – вы можете начать с «Войны Роз»[79], дети уже дошли до неё – и литература.

– Да, миссис Эмерсон. Касательно последней я думала, что поэзия...

– Не поэзия. – Не знаю, что вызвало этот ответ. Возможно, воспоминание о смущающей дискуссии с Рамзесом по поводу некоторых стихов мистера Китса[80]. – Поэзия, – продолжила я, – слишком сильно потрясает юные умы. Я хочу, чтобы вы сосредоточились на забытых шедеврах литературы, созданных женщинами, мисс Мармадьюк – Джейн Остин[81], сёстрами Бронте[82], Джордж Элиот[83] и другими. Я захватила книги с собой.

– Как пожелаете, миссис Эмерсон. Э-э… вам не кажется, что, например, «Грозовой перевал» – слишком сильное потрясение ума для молодой девушки?

Нефрет выразительно взглянула на меня. Она почти не разговаривала весь вечер – верный признак того, что новая наставница отнюдь не пришлась ей по душе.

– Я не предлагала бы изучать его, если бы так считала, – ответила я. – Итак, завтра в восемь.

Всё это время Эмерсон нетерпеливо ёрзал. Он полагал, что я излишне волнуюсь по поводу образования детей, поскольку, по его мнению, единственными предметами, достойными изучения, были египтология и языки, необходимые для занятия этой наукой. Теперь он перестал постукивать ногой и одобрительно посмотрел на меня.

– Восемь часов, а? Да, совершенно верно. Вам лучше пораньше лечь, мисс Мармадьюк, сегодня первый день, как вы встали с постели. Рамзес, Нефрет, уже поздно.

Получив это ободряющее напутствие, остальные удалились, оставив нас, как и предполагал Эмерсон, в покое.

– Мисс Мармадьюк, безусловно, стала совсем другой, Эмерсон.

– А по-моему, ничуть не изменилась, – неопределённо ответил Эмерсон. – Ты говорила с ней о брюках, Пибоди?

– Я имела в виду не её одежду, Эмерсон, а её поведение.

– А-а. Ну, это почти то же самое. Ляжем сегодня пораньше, Пибоди, а?

Позже, когда глубокое дыхание Эмерсона заверило меня, что он надёжно погрузился в объятия Морфея, лунный свет чертил на нашем ложе серебристую дорожку, а робким вздохам ночного ветерка и журчанию воды полагалось навеять мне покой и сон – позже я лежала без сна, размышляя о преображении мисс Мармадьюк или Гертруды, как она попросила меня называть её.

Существовало лишь одно очевидное объяснение улучшения её внешности и манер. Великолепные физические качества и рыцарское поведение Эмерсона (по отношению к дамам) часто побуждали женщин влюбляться в него (и вряд ли стоит упоминать, что безнадёжно). Подобное случалось не впервые.

Я призадумалась и осознала, что это происходило почти каждый год! Юная журналистка; египетская красавица с трагической судьбой, отдавшая жизнь за моего мужа; безумная верховная жрица; немецкая баронесса; и совсем недавно – таинственная женщина по имени Берта, которую Эмерсон считал смертельно опасной и лукавой, как змея. Впрочем, он отрицал, что она была влюблена в него, как тогда, так и впоследствии (либо из-за присущей ему скромности, либо из-за боязни обвинений).

Да, это становилось однообразным. Я надеялась, что мисс Мармадьюк не станет очередной жертвой Эмерсона. Возможно, она являлась чем-то более зловещим. Был ли это пример моей известной способности к предвидению, которая заставила меня видеть её в образе огромной чёрной птицы? Но не вороны и не грача – неизмеримо более крупной и зловещей хищной птицы.

Стервятники слетались.

Когда победитель уходит, мелкие людишки разбивают его завоевания на осколки и делят их между собой. Вспомните, например, события после смерти Александра Македонского, когда его генералы превратили империю без правителя в собственные королевства. Возможно, нелепо сравнивать Александра с Сети, нашим великим и злобным противником, но у них было много общего: беспощадность, интеллект и, прежде всего, неопределимое, но мощное качество, называемое харизмой[84]. Как и империя Александра, монополия Сети в незаконной торговле древностями в Египте зависела только от его способностей. Как и у Александра, его империя осталась без лидера – и теперь в небе парили падальщики.

Риччетти являлся одним из них. Его уход от дел десять или более лет назад, вполне вероятно, не был добровольным. Нет, не добровольным, подумала я; его изгнал Сети, а теперь и самого Сети убрали со сцены. Была ли «мисс Мармадьюк» наёмницей Риччетти или конкуренткой? Сколько других появилось после сражения в гробнице[85]? И кто из них – те самые, «намеревающиеся помочь вам, если это будет в их силах»? Это заявление Риччетти должно было подразумевать, что он тоже принадлежит к желающим помочь, но, конечно, ему не следовало безоговорочно верить. Честность не принадлежит к наиболее ярким чертам преступного характера.

Смерть Сети не освободила нас от опасности. А наоборот, увеличила число наших врагов. Бесконечная война Эмерсона (и моя) с незаконной торговлей древностями сосредоточила на нас всю ярость мошенников-торговцев, и если бы могила, которую мы искали, оказалась действительно неизвестной и не разграбленной, каждый вор в Египте попытался бы всеми возможными способами добраться до неё раньше, чем мы.

Естественно, я не собиралась обсуждать эти интересные мысли с Эмерсоном. Он, конечно, пришёл к такому же выводу; но, будучи Эмерсоном, решил игнорировать опасность, и намерен идти вперёд, пока кто-нибудь не швырнёт в него камень. Как обычно, мне придётся принимать меры предосторожности, от которых отказался Эмерсон: охранять его и детей, постоянно быть начеку и подозревать всех подряд. Что ж, пусть так. Я готова. Я положила голову на плечо моего неосмотрительного мужа и погрузилась в сладкий сон без сновидений.

К полудню десятого дня лодка обогнула изгиб реки, и мы увидели раскинувшуюся перед нами величественную панораму Фив. На Восточном берегу колонны и пилоны храмов Луксора и Карнака светились в лучах заходящего солнца. На западе вал утёсов окружал ярко-зелёные поля и граничившую с ними пустыню.

Нашим пунктом назначения был Западный берег, и когда дахабия маневрировала по направлению к земле, мы все столпились у перил. Мисс Мармадьюк не смогла влезть в мои брюки, хотя я и предложила ей. (Поскольку на самом деле оказалась намного шире в определённом регионе, чем выглядела.) Выполняя – как она объяснила с ненужным многословием – мои пожелания, она надела прогулочную юбку, достаточно короткую, чтобы демонстрировать аккуратно обутые ноги, а также блузку с длинными рукавами и пробковый шлем. Талию обозначал широкий кожаный ремень. Она выглядела довольно презентабельно, но ни один мужской взгляд не задерживался на ней в присутствии Нефрет. Я заказала для девочки костюмы, схожие с моими: брюки и куртки из фланели и саржи с множеством полезных карманов. Ансамбль дополняли крепкие маленькие ботинки, рубашка и аккуратно завязанный галстук, а также традиционный пробковый шлем. Её волосы были заколоты на затылке, но она совсем не выглядела симпатичным мальчиком.

Первым, кого мы увидели, был Абдулла. Он со всей командой приехал на поезде ещё на прошлой неделе, и я не сомневалась, что он заставил людей высматривать наше прибытие, чтобы оказаться под рукой, когда мы начнём пришвартовываться. Все прибывшие жили в Гурнехе. У Абдуллы в деревне имелись бесчисленные друзья и родственники, а сама деревня располагалась в удобной близости к области, где мы собирались работать.

Когда встречавшие поднялись на борт, мы направились в салон для беседы и угощения – виски и содовая для нас, сплетни для остальных, так как законы Рамадана все ещё действовали. Абдулла, величественный, как библейский патриарх, уселся в резное кресло. Другие – Дауд, племянник Абдуллы, его сыновья Али, Хасан и Селим – удобно расположились на полу, а Рамзес сел рядом с Селимом, который в один незабываемый сезон оказался его близким компаньоном (то есть соучастником преступления)[86]. Хотя Селим был всего на несколько лет старше Рамзеса, теперь он стал женатым мужчиной, отцом растущей семьи. Но при этом сохранил ребяческую joie de vivre[87] и вскоре завязал оживлённую беседу с Рамзесом.

– Всё в порядке, Эмерсон, – сказал Абдулла. – Мы закупили заказанные тобой материалы и сообщили, что ты будешь нанимать рабочих. Сказать им, чтобы приходили завтра?

– Думаю, нет, – ответил Эмерсон. Он вынул свою трубку. Пока он возился с чёртовым устройством и зажигал его, Абдулла, отлично знавший Эмерсона, пристально наблюдал за ним. Такая неторопливость со стороны человека, всем известного своим нетерпением, предвещала важное объявление.

– Все мы, собравшиеся здесь – друзья, – начал Эмерсон. – Я верю вам, как собственным братьям, и знаю, что мои слова останутся в ваших сердцах, пока я не дам вам разрешения поделиться ими.

Он говорил по-английски для Нефрет и Гертруды, но формальные, звучные фразы принадлежали классическому арабскому языку. Вступление достигло желаемого эффекта: последовали торжественные кивки и восклицания «Машаллах!» и «Йа салам!»[88].

– На холмах Дра-Абу-эль-Нага находится утраченная гробница, – продолжил Эмерсон. – Могила великой королевы. Мне поручили разыскать её те, чьи имена не должны быть названы. Я дал великую клятву найти эту гробницу и спасти её. Вы знаете, о мои братья: существуют те, кто с радостью помешали бы мне, если бы знали мои намерения, а есть и такие, кто... о, проклятье!

Трубка погасла. И как раз вовремя: он увлёкся собственным красноречием и мог перестараться с мелодраматизмом. Я поймала взгляд Абдуллы, чьё лицо было сверхъестественно серьёзным, и лишь сверкавшие глаза выдавали истинные мысли, и вмешалась:

– Отец Проклятий говорит хорошо, друзья мои, вы согласны? Я уверена, что вы, его братья, дадите такую же великую клятву помогать ему и защищать его.

Другие были не так критичны, как Абдулла; последовали решительные заверения на арабском и английском языках, и на длинных ресницах Селима от избытка чувств засверкали слёзы. Эмерсон посмотрел на меня с укоризной, потому что ему действительно нравится выступать с речами, но поскольку я так аккуратно подвела итог, ему ничего больше не оставалось добавить.

– Ясно, – сказал Абдулла. – Когда вы начнёте нанимать людей?

– Через два-три дня. Я дам тебе знать.

Вскоре после этого рабочие удалились. Рамзес и Нефрет проводили их до трапа, и я стала перебирать почту, доставленную Абдуллой.

– Боюсь, что для вас ничего нет, мисс Мармадьюк, – заметила я.

Она поняла намёк. И, поднявшись, произнесла:

– Сообщения, которые я жду, не будут приходить по почте. С вашего разрешения…

– Она читала слишком много стихов, – сказала я после её ухода. – Я надеялась найти что-то от Эвелины, но здесь только письмо от Уолтера. Оно адресовано тебе, Эмерсон.

Конверт содержал один лист бумаги, который Эмерсон вручил мне, как только пробежал его взглядом.

– Не так уж много сведений, – резюмировал он. – Он здоров, она здорова, дети здоровы.

– Она ещё не оправилась, иначе он бы обязательно упомянул об этом, – пробормотала я. – А что-нибудь ещё... Что это такое?

– Как видишь, вырезка из газеты. – Тяжёлые брови Эмерсона во время чтения сошлись на переносице. Я протянула руку, и Эмерсон передал мне бумагу, прошипев: – О, будь оно всё проклято.

Это оказалась короткая заметка из каирской англоязычной газеты, датированная несколькими днями позже нашего отъезда, и в ней сообщалось, что из Нила извлекли тело. Мужчина среднего возраста, пяти футов десяти дюймов роста, но точная идентификация ещё не произведена, так как на теле не обнаружено никаких личных вещей, а лицо было неузнаваемо. Полиция обратилась за помощью к населению с просьбой сообщить о лицах, подходящих под это описание и отсутствующих в своих обычных местах обитания.

– Мистер Шелмадин! – воскликнула я. – Мы должны немедленно связаться с Каиром, Эмерсон!

– Если вы сделаешь шаг в сторону телеграфа, я запру тебя, – щёлкнул зубами Эмерсон. – Сдержи своё возмутительное воображение, Пибоди. Описание может соответствовать половине мужского населения Египта.

– Он не вернулся в свой дом, Эмерсон; так говорил Риччетти. Требуется приблизительно три дня, чтобы тело поднялось на поверхность из-за образования газов.

Яростный жест Эмерсона предупредил меня о возвращении Нефрет.

– Газы? – повторила она. – О чём ты говоришь, тётя Амелия?

– Ни о чём. – Эмерсон скорчил мне гримасу.

– Один из принципов уголовного расследования, – объяснила я, зная, что, если я не скажу ей, она пойдёт расспрашивать Рамзеса, а уж он будет более чем счастлив возможности пустить пыль в глаза.

Нефрет уселась и скрестила тонкие лодыжки.

– Что за газы, тётя Амелия? Я наблюдала это явление, но никогда не понимала его причины.

Эмерсон вскинул руки и с грохотом удалился, предоставив мне объяснять процессы разложения. Нефрет слушала с интересом и задала множество уместных вопросов.

На следующий день рано утром мы спустились на берег. Думаю, что Эмерсон хотел уйти один, но эта надежда была обречена с самого начала. Кратко приказав мне остаться (приказ, который я бы категорически отказалась выполнять, о чём он отлично знал), он, тем не менее, не мог воспрепятствовать мне сопровождать его, и я была полна решимости пойти, потому что подозревала, что он собирался исследовать нечто важное и не желал поделиться со мной. Рамзес выказал ничуть не меньшую решительность, и, как только Эмерсон уступил Рамзесу, ему пришлось согласиться и на просьбу Нефрет. Единственной, кто остался на судне, оказалась мисс Мармадьюк, потому что она являлась единственной, кто должен был подчиняться его приказам. Вручив ей пачку листов, Эмерсон попросил её переписать их.

Я не слышала, чтобы Эмерсон рассказывал Абдулле о своих планах, но, должно быть, он нашёл способ сделать это, поскольку Абдулла уже ждал его. Я также пришла к выводу, что Абдулла не ожидал моего прибытия, так как не мыл ослов.

Эмерсон долго ругался, когда я настояла на мытье. Но исключительно по привычке: Эмерсон всегда добр к животным, а о бедных маленьких ослах никогда не заботились должным образом. Я довела этот процесс до уровня искусства. Потребовалось меньше часа, чтобы вымыть животных, нанести мазь на язвы под грязными чепраками и заменить их чистыми, которыми я заблаговременно запаслась. Рамзес помогал с лечением. Нефрет держала головы ослов и что-то сочувственно нашёптывала им в уши, и, признаюсь, животные вели себя намного лучше, чем обычно, когда их мыли.

Эмерсон неустанно жаловался, пока мы усаживались на ослов.

– Если бы у нас был автомобиль... – снова начал он.

– Послушай, Эмерсон, будь благоразумным, – прервала я. – Зачем нам автомобиль в Луксоре? Там нет дорог.

Ответ Эмерсона я не расслышала, потому что его осёл, продолжая капризничать из-за непривычного омовения, сорвался в рысь.

Как я и предполагал, нашим пунктом назначения оказалась деревня Гурнех.

Нам и раньше приходилось получать удовольствие, встречаясь с жителями этого нездорового места. Расположенные на холме возле Дейр-эль-Бахри, деревенские обиталища смешиваются с могилами древних мертвецов. В прежние времена в этих жилищах находились гробницы, и оккупанты сопротивлялись, порой и силой, любым попыткам властей переселить их. Их отношение вполне понятно. Зачем заниматься строительством дома, когда имеется хорошая прохладная гробница? Кроме того, как однажды заметил Эмерсон, люди предпочитают жить неподалёку от работы. Гурнехцы были непревзойдёнными расхитителями египетских гробниц.

Другим процветающим промыслом Гурнеха являлось изготовление подделок, которые предлагались туристам и, в некоторых известных случаях, доверчивым археологам, как подлинные древности. Наши с Эмерсоном отношения с гурнехцами осложнялись тем фактом, что часть жителей приходилась родственниками Абдулле. Что частично ставило в неловкое положение и самого Абдуллу. Его преданность Эмерсону (и, надеюсь, могу сказать, мне) была первостепенной, но мы старались избегать мелких неприятностей вроде заключения под стражу племянников и двоюродных братьев.

Оставив наших ослов у подножия склона, мы последовали за Эмерсоном по восходящей дорожке, которая вела мимо входов в гробницы и кирпичных домов, а иногда проходила и через внутренние дворы. Эмерсон остановился неподалёку от довольно претенциозного обиталища, превышавшего большинство других по размеру и находившегося явно в лучшем состоянии, чем соседние. Я заметила, что Абдулла отстал, и у меня хватило дыхания, чтобы задать вопрос Эмерсону.

– Эмерсон, ты хочешь навестить семью кого-то из родственников Абдуллы?

Эмерсон остановился и протянул мне руку.

– Малость не в форме, Пибоди? Как дети?

– Оба скачут не хуже коз. Они перестали разговаривать... Всемогущий Боже, какой злодейский вид у этих мужчин! Наверное, знакомые Рамзеса. Ответь на мой вопрос.

– Какой вопрос? А... Нет.

И пошёл дальше, таща меня за собой.

Обнесённый стеной внутренний двор находился позади дома. Наше появление заметили; как только мы подошли, дверь дома открылась, и появился человек. Тяжёлая палка в одной руке и мальчик, на плечо которого он опирался, поддерживали его сутулое тело. Подняв голову, он моргнул и каркнул:

– Мархаба – добро пожаловать. Это ты, о Отец Проклятий? Даже старые, больные глаза, такие, как мои, без ошибки распознают твою величественную осанку; и рядом с тобой, очевидно, почтенная Ситт, твоя жена, хотя она – лишь смутное очарование прелести…

– Да, да, – прервал Эмерсон. – Эссаламу алейкум и тому подобное, Абд эль Хамед. Ты пригласишь нас?

– Вы оказываете честь моему дому, – угрюмо ответил Абд эль Хамед.

Повернувшись, он перенёс весь свой вес на костлявое коричневое плечо помощника. Мальчик напрягся и прикусил губу; пальцы Хамеда напоминали когти, и ногти сильно вонзились в детское тело. Которого было не так уж много. Я могла бы пересчитать все его рёбра, так как он носил только пару рваных подштанников до колен. Мальчик казался на год или два моложе Рамзеса, хотя возраст таких несчастных, недоедающих и подвергающихся скверному обращению, трудно оценить. Голые голени пестрели синяками, а большой палец на правой ноге был сплошной гнойной раной.

Эмерсон видел то же, что и я. Со сдержанным арабским ругательством он отодвинул мальчика в сторону, схватил старика под руку и прошёл в дом.

Комната была похожа на любую другую в подобных домах – пол из взрытой земли, стены из глиняного кирпича, высокие и узкие окна. Помимо дивана, стоявшего у стены, единственным предметом мебели был низкий стол. Эмерсон устроил старика на диване, сбросив кур, которые там ночевали, и пригласил меня сесть.

– Да, отдохни, уважаемая Ситт, – кивнул Хамед. – Я позову своих женщин, чтобы приготовить…

– Не нужно их беспокоить, – мягко прервал Эмерсон. – Я обожаю приобретать древности, Хамед; давайте посмотрим, что у вас есть, а? – Одним длинным шагом он добрался до занавешенного дверного проёма сзади и вошёл в соседнюю комнату.

Визг удивления и тревоги приветствовал его появление, и Хамед, чудесным образом оправившись от немощи, вскочил и поспешил за Эмерсоном. За ним последовали мы с Рамзесом и Нефрет.

Комната была мастерской, а кричал малыш, которого Эмерсон ухватил за воротник грязной галабеи[89]. На полках, теснившихся на стенах, располагалась коллекция ушебти, скарабеев и других мелких предметов старины. Вокруг валялись простые инструменты торговли – небольшая печь для выплавки фаянса[90], различные формы, долота, резцы и пилки.

Эмерсон отпустил ребёнка, сбежавшего через другую дверь. Выбрав предмет с полки, он протянул его мне.

– Не так плохо, а, Пибоди? Мастерская Хамеда славится лучшими подделками в Луксоре. Но это – не высший сорт, который предлагается серьёзным коллекционерам, таким, например, как Уоллис Бадж.

Рамзес подобрал большого скарабея из зелёного фаянса.

– Это действительно неплохо, отец. Однако иероглифы ошибочны. Он скопировал текст Аменхотепа III, но знак совы…

Удивительно, но его прервал мальчик, а не Хамед. Вырвав скарабея у Рамзеса, он подступил к нему вплотную, сверкая глазами:

– Всё верно, сын слепого верблюда! Я знаю знаки!

Эмерсон, казалось, не наблюдал за Хамедом, но его сапог перехватил палку, прежде чем та нанесла удар по голени мальчика.

– Так это сделал ты, сын мой? Как тебя зовут?

Парень обернулся. Гнев придал воодушевление тонкому лицу; он был бы весьма симпатичным, если бы лицо не искажалось грязью, синяками и угрюмой яростью.

– Как тебя зовут? – настоятельно повторил Эмерсон.

– Давид. – Ответ последовал от Абдуллы, стоявшего в дверях. – Его зовут Давид Тодрос. Он – мой внук.

4.

ИСКРЕННОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ

ХАРАКТЕРНОЙ ЧЕРТОЙ ПРЕСТУПНИКОВ

– Что твой внук делает в таком месте, как это, Абдулла? – сурово спросила я.

Абдулла потупил глаза под моим возмущённым взглядом.

– Это не моё дело, Ситт Хаким. Я бы взял его в свой дом. Но он не согласен. Он предпочитает голодать и получать побои от этого преступника, нежели…

– Быть слугой инглизи[91], – прервал мальчик. Его глаза, дикие, как у пойманного животного, метались по комнате. Я стояла в одной двери, а Эмерсон – в другой, поэтому побег был невозможен. Парня загнали в угол, но не заставили сдаться; он поджал губы и плюнул – не в меня или Эмерсона, поскольку не был опрометчивым, но между ног Рамзеса. Выражение лица моего сына заметно не изменилось. Однако я могла бы объяснить Давиду, что он допустил серьёзную ошибку в своих рассуждениях.

– Ты предпочитаешь быть рабом этого человека? – бесстрастно спросил Эмерсон. – Инглизи не бьют своих слуг.

Губы мальчика скривились.

– Они нанимают их, как «принеси-унеси», а затем вышвыривают прочь. А здесь я изучаю торговлю. Я учусь... – Он размахивал скарабеем перед носом Эмерсона. – Знаки верны. Я знаю, что там написано!

– Ах, так, – ответил Эмерсон. – Тогда прочитай эту надпись.

Она была скопирована с одного из памятных скарабеев Аменхотепа III. Я узнала имена и титулы, которые выкрикивал Давид, указывая на знаки грязным пальцем, но через некоторое время он умолк. Рамзес, несомненно, знавший текст наизусть, открыл рот. Поймав взгляд отца, он снова закрыл его.

– Очень хорошо, – кивнул Эмерсон. – И сработано не хуже. Что ещё ты сделал для Хамеда?

Мальчик настороженно посмотрел на хозяина и пожал плечами. Хамед, усевшись на стул, решил, что пришло время заявить о себе.

– Отец Проклятий, ты величайший из людей, но по какому праву ты врываешься в мой дом и спрашиваешь моего ученика? Я покажу тебе свою жалкую коллекцию, если хочешь. Отпусти мальчика. Он ничего не знает.

– Мальчик может уйти, когда захочет, – мягко произнёс Эмерсон. Хамед, отлично знавший эту интонацию, громко сглотнул. – И куда захочет. Давид, мы нанимаем рабочих. Если ты придёшь к нам сейчас или в любое другое время, с тобой будут хорошо обращаться.

Он отошёл от двери.

Давид перевёл взгляд с него на Хамеда, а затем – и впервые – прямо на своего деда. Суровое лицо Абдуллы не изменилось. И, похоже, я была единственной, кто видел выражение его глаз.

Пригнув голову, мальчик выбежал через заднюю дверь.

– О, верни его! – воскликнула Нефрет. – Мы не можем оставить его с этим ужасным стариком.

– Выбор остаётся за ним, – ответил Эмерсон.

– Да, да. – Хамед выстрелил в Нефрет злобным взглядом. – У молодой ситт нежное сердце, она ничего не знает о зле. Вы ошиблись, предложив ему место у себя, Эмерсон-эффенди. Мальчик опасен, он нападает, как дикий пёс. Я держу его только из милосердия.

– Качество, которым ты известен всем вокруг, – проронил Эмерсон. Он небрежно бросил скарабея в воздух и поймал его в последнюю секунду. Хамед пронзительно завопил. – Ну, дорогие мои...

Его прервали крики, грохот и шум ударов, доносившиеся из-за двери, за которой исчез мальчик. Эмерсон тут же исчез вслед за ним, потому что он, как и я, узнал слишком знакомый голос. Как Рамзес выскользнул незамеченным, я не знала, но факт остаётся фактом: в комнате его не было.

Короткий проход, больше похожий на грубый туннель, чем на коридор, вёл в комнату, вырезанную в скале на склоне холма. Единственный свет исходил от нескольких маленьких необработанных гончарных ламп, но мне хватило его, чтобы увидеть не только следы краски на стенах, но и живую картину, возникшую передо мной.

Эмерсон разнял мальчишек и держал их поодаль друг от друга, одной рукой смяв воротник рубашки Рамзеса, а другой – вцепившись в костлявое плечо Давида. Я не могла определить, какой ущерб Рамзес нанёс своему противнику, но было очевидно, что, по крайней мере, один удар поразил Рамзеса, поскольку из выдающегося носа текла кровь.

Вначале оба затаили дыхание. Затем Рамзес провёл порванным рукавом по лицу и выдохнул:

– Он подслушивал, отец. Он рванулся прочь, когда я столкнулся с ним, и я бросился в погоню, и когда я загнал его в угол, потому что, как видите, это тупик, он...

Давид обозвал Рамзеса чем-то чрезвычайно грубым по-арабски. Рамзес обозвал его в ответ чем-то настолько грубым, что даже Эмерсон моргнул, а глаза Давида расширились – по-моему, с определённой степенью восхищения. Эмерсон как следует встряхнул обоих.

– Здесь присутствуют дамы, – сказал он по-арабски. – Инглизи не используют такие слова в присутствии женщин. Возможно, ты этого не знал, Давид. Но ты, Рамзес...

– Я прошу прощения, мама, – пробормотал Рамзес.

– Тебе лучше извиниться перед Нефрет, – сказала я, продвигаясь дальше в комнату, чтобы Нефрет могла войти.

– О, Всемогущий Боже. Я и не видел её. Однако не думаю, что она поняла.

– Ты опять неправ, – хмыкнула Нефрет. – Ты назвал его…

Рамзес повысил голос.

– Мама, папа, он…

– Подслушивал? – Эмерсон отпустил мальчишек. Они обменялись угрожающими взглядами, но посчитали разумным остаться на местах. – Он живёт здесь, Рамзес, а ты – гость. То, чем он занимается, не твоё дело.

– Я не буду извиняться перед ним, – угрюмо буркнул Рамзес. – Он ударил меня первым.

– Какое трусливое оправдание! – воскликнула Нефрет. – Он моложе и меньше тебя. Стыдно, Рамзес! Бедный мальчик, он тебя обидел?

Она нежно коснулась руки Давида. Рамзес выглядел ошеломлённым – и, вероятно, к этому примешивалось негодование. Давид был удивлён ещё сильнее. Он перевёл взгляд с тонких пальцев, таких бледных по сравнению с его кожей, на лицо, которое так очаровательно ему улыбалось и на мгновение... Но я решила, что, должно быть, попросту вообразила этот мимолётный ответ, потому что Давид выскочил, пронёсся мимо Нефрет и врезался в Хамеда, пославшего вслед ему шквал проклятий.

– Посмотри, Пибоди, – предложил Эмерсон, поднимая одну из глиняных ламп и приближаясь к ближайшей стене. – Старый негодяй построил свой дом на могиле времён Восемнадцатой династии. Коридор, ведущий к этой комнате, был туннелем древнего вора. Без сомнения, одного из предков Хамеда.

– Откуда ты знаешь, что это Восемнадцатая династия? – полюбопытствовала я. – От настенных изображений почти ничего не осталось.

– Большинство частных гробниц в этом районе относятся именно к её периоду. Вот здесь можно различить несколько контуров, – он переместил лампу, – и здесь тоже. Похоже, изображена банкетная сцена, такая же, как в гробницах Ра-мосе и Небамона[92]. А эту могилу не закончили. Обрати внимание, что задняя стенка осталась грубой; её не загладили и не оштукатурили, чтобы обеспечить ровную поверхность для чертёжников, наносивших контур сцены, и художников, которые следовали за ними. Хамед расширил оригинальный туннель, который был неудобно узким. И, вероятно, для того...

Мы внимали с интересом: не каждому посчастливится услышать, как эксперт уровня Эмерсона излагает методологию; но когда он приблизился к неровной дыре в задней стене, Хамед протестующе завопил:

– Отец Проклятий, ты заходишь слишком далеко! Это мои личные покои. Там… там женщины...

– Ты держишь своих женщин в такой тёмной дыре? – хмыкнул Эмерсон. – Как я уже говорил, Пибоди, этот коридор должен был вести в другую каменную камеру, но так и не был завершён; и в результате у Хамеда появился удобный чулан для хранения.

Площадь комнаты пяти футов высотой равнялась приблизительно десяти квадратным футам. Она была переполнена скульптурами. На нас смотрели каменные лица, наброски людей, гротескные симулякры[93] зверей и птиц – соколиной и кошачьей голов, ибиса и крокодила. Полуприкрытые глаза сфинкса с вытянутой мордой испускали отблеск отражённого света от пятнышка слюды в камне.

– Хранилище скульптур, – отметил Эмерсон после того, как Хамед топнул и выругался.

– Да, это копии, – пробормотал Хамед. – В чём тут преступление?

– Ни в чём – если их не продают, как подлинные. – Некоторое время он колебался, а затем качнул головой. – Пойдём, Пибоди.

Я подождала, пока мы не вышли из дома, и только тогда заговорила:

– Честное слово, Эмерсон, совсем неожиданный уход. Почему ты не остался, пока не достиг своей цели? Я не могу поверить...

– Я не достиг своей цели, верно. Но при сложившихся обстоятельствах было бесполезно заниматься этим вопросом. Мне придётся вернуться в другой раз. Без, – добавил Эмерсон, окинув нас беспристрастным взглядом, – всех вас. С тем же успехом я мог бы громко кричать о своих делах всему Гурнеху!

– Чем ты сейчас и занимаешься, – указала я. Пока мы были внутри, у дома собралась группа любопытных бездельников, а Нефрет осадили оборванные мальчишки, требовавшие бакшиш.

– О, проклятье, – выругался Эмерсон. Сунув руку в карман, он вытащил горсть монет и швырнул их.

Для любого другого это стало бы роковой ошибкой: единственный способ избежать повторных требований – не давать ни гроша, но Эмерсон был хорошо известен гурнехцам, даже детям. Подобрав монеты и перессорившись из-за них, зеваки неохотно разошлись, и мы двинулись обратно вниз по склону.

– Итак, Абдулла, – сдержанно прорычал Эмерсон, – о чём, чёрт побери, ты думал, не предупредив меня, что один из твоих потомков служит этому старому негодяю? Если бы я знал, я бы поступил иначе.

– Я не знал, куда ты идёшь, – пробормотал Абдулла. – Я думал, что вы собираетесь посетить наш дом.

– Конечно. Мы туда и идём. Так что же, Абдулла? Кто этот мальчик?

– Сын моей дочери.

– Где его мать? – спросила я.

– Мертва.

– А отец?

– Мёртв.

– Послушай, Абдулла, – раздражённо выпалила я. – Почему мы должны клещами вытягивать из тебя каждое слово? Ну ладно, кажется, я начинаю понимать. Ты назвал его Давидом, а не Даудом. Его отец был христианином? Коптом[94]?

– Он был ничем! – взорвался Абдулла. – Даже христиане являются Людьми Писания[95], но он предался пьянству и безбожию.

– Хм, – задумался Эмерсон. – Звучит очень разумно – ай!

Я ущипнула его. Мнения Эмерсона о религии довольно неортодоксальны. (Пожалуй, точнее будет назвать их еретическими.) Свобода совести – это право каждого человека, и я не собиралась по этому поводу допрашивать Эмерсона, но бывают случаи, когда откровенное выражение мнения не только является грубым, но и приводит к совершенно обратным результатам.

Шагая перед нами, Абдулла бросал фразы через плечо:

– Моя дочь жила здесь со своим дядей. Он устраивал для неё брак – прекрасный брак, который принёс бы счастье любой девушке. Михаэль Тодрос похитил её, и когда мой брат нашёл их, она уже собиралась родить его ребёнка. Кто из мужчин согласился бы взять её? И она... – Слова давались ему тяжело, даже сейчас. – Она отказалась оставить его. Когда она умерла, родив ребёнка, я попытался забрать его, но Тодрос не согласился, а теперь – теперь он тоже мёртв, мёртв из-за пьянства и наркотиков, которыми его снабжал Абд эль Хамед в качестве платы за работу Давида, и всё же мальчик не отказался от следования по пути зла. Тодрос научил его ненавидеть семью своей матери, и нынче он живёт здесь, в деревне своих родственников, заставляя их краснеть от позора.

Нефрет, шедшая позади, сказала:

– Не грусти, Абдулла. Мы вернём его.

– Совершенно верно, – решительно подтвердила я.

Рамзес хмыкнул.

Абдулла лишь слегка преувеличил, когда заявил (хотя и не такими словами), что его внук-ренегат живёт чуть ли не под нашим носом. Дом, который он снял со своими людьми, находился на окраине деревни; резиденция Хамеда виднелась через дверь. Мы нанесли им короткий визит, чтобы я могла осмотреть жилище, ибо чувствовала себя обязанной (по дружбе и по долгу службы) убедиться, что их разместили достаточно удобно. Поскольку мужчины, наиболее вероятно, измеряют комфорт по степени грязи и беспорядка, я пришла к выводу, что они устроились просто идеально.

После обязательной трапезы, состоявшей из чая и хлеба, мы оседлали ослов.

– Пока мы здесь, можно немного осмотреться, а? – сказал Эмерсон. – И познакомь Нефрет с местностью. Раньше она здесь не бывала.

– Гробницы знати, – предложил Рамзес.

– Нет, нет, день слишком хорош, чтобы проводить его под землёй. – Тон Эмерсона исключал возможность спора. В Западных Фивах есть много достопримечательностей, но я знала, что у него на уме; его взгляд был устремлён на холмы к северу от того места, где мы стояли – коричневые бесплодные склоны Дра-Абу-эль-Нага.

Мы миновали храм Дейр-эль-Бахри, где Эмерсон спешился, чтобы идти рядом с Абдуллой и Даудом, сопровождавшими нас. Уверена, что он всего лишь пытался пощадить бедного осла, но истина в том, что Эмерсон выглядит нелепо, сидя на маленьком осле, и превосходно, когда смело шагает вперёд, расправив плечи и подвергая удару всех стихий непокрытую голову.

Восхищаясь симметрией его фигуры и размышляя, где, чёрт побери, он потерял шляпу, я не обращала внимания на монотонно-ритмичный голос Рамзеса. Он ехал рядом с Нефрет. Похоже, они восстановили дружеские отношения, возможно, потому, что Нефрет так жаждала новых знаний, что была готова мириться со снисходительной лекцией Рамзеса. Однако я не сомневалась, что в должное время мой сын с лихвой заплатит за это снисхождение. У женщин для этого имеются свои маленькие способы.

К тому времени, когда мы остановились, солнце стояло высоко над головой, и я призадумалась, удастся ли сегодня перекусить. Но ничуть не беспокоилась. Прищуренные глаза Эмерсона сапфирово сверкали, и этот блеск указывал на то, что мой муж напал на какой-то горячий археологический след, и потребовалось бы больше, чем просто еда, чтобы отвлечь его. Я убедила Эмерсона позволить остальным немного отдохнуть – сам бы он пренебрёг подобным предложением – и угостила всех холодным чаем из фляги, висевшей у меня на поясе.

Тени было мало. Холмы Дра-Абу-эль-Нага – это не крутые скалы, как иные фиванские горы, они более пологие и достигают высоты около пятисот футов над равниной. Неровные склоны испещрены тёмными проёмами, входы в гробницы нынче пусты и давно заброшены, многие из них заполнены щебнем и разбросанным песком. Бледные ленточки тропинок, что вьются взад-вперёд и вверх-вниз, хорошо видны на фоне тёмно-жёлтых скал. Эмерсон прикрыл глаза рукой.

– Эти колонны к югу отсюда принадлежат храму царя Сети I[96], Нефрет. Мы осмотрим их в другой день; там имеются занимательные детали, но он воздвигнут намного позже интересующего нас периода. А вот там, – он указал на место, где склон спускался к пустынной равнине, – за этим отрогом, лежит дорога в Долину Царей.

– А мы пойдём туда? – нетерпеливо спросила Нефрет. – Я никогда не видела царских гробниц.

– Не сегодня.

Мне удалось подавить вздох облегчения. Я сильно проголодалась, и нескольких глотков чая оказалось явно недостаточно, чтобы утолить мою жажду.

Эмерсон достал из кармана ком бумаги и развернул его. Это была грубая карта или план, и мы собрались вокруг, ожидая объяснений. Вместо того, чтобы приступить к ним, Эмерсон что-то промычал и двинулся дальше.

Мы следовали за ним, Абдулла вёл в поводу ослов. Через некоторое время Эмерсон остановился и снова что-то промычал.

– Эмерсон, хватит ворчать! Начни уже рассказывать, – воскликнула я.

– Хм-м? – Эмерсон тупо уставился на меня. И продолжил, как будто разговаривая сам с собой. – Это неверная карта. Почему, к дьяволу, не начертить хотя бы одну правильную?

– Эмерсон!

– Не нужно кричать, Пибоди, у меня отличный слух, – укоризненно произнёс Эмерсон. – Я пытаюсь отыскать то место, где Мариетт нашёл гроб королевы Аххотеп. Но боюсь, ничего не выйдет, так как этот клятый идиот…

– Дама с великолепными украшениями? – спросила Нефрет. – Их обнаружили в её гробу?

Она и так прекрасно это знала, но пыталась вернуть Эмерсона в нужное русло, и должна признать, что ей это удалось лучше, чем мне.

– Совершенно верно, моя дорогая. Ты, конечно, помнишь, что случилось? – Не дожидаясь ответа, он приступил к рассказу. – Это действительно один из самых любопытных случаев в истории археологии. Мариетт, этот убл... ну, хорошо, Пибоди, я признаю, что этот тип заслуживает похвалы за создание Ведомства древностей, но беда в том, что его больше интересовала возможность произвести впечатление на знатных посетителей, чем проведение раскопок по всем правилам. Он щеголял по каирским улицам, а тем временем его рабочие, за которыми никто не наблюдал, наткнулись на гроб с мумией и украшениями. Даже когда его уведомили об открытии, он не бросился в Луксор, а просто написал письмо, проклятый дурак, а пока оно шло к адресату, местный губернатор прибрал к своим рукам гроб и вскрыл его. Мумия, вероятно, была в плохом состоянии, как и другие тела того периода, поэтому губернатор просто раздробил кости, разорвал бинты и отправил украшения хедиву в Каир. К тому времени до Мариетта, наконец, дошло, что он может упустить добычу из рук; ему удалось перехватить судно и спасти драгоценности.

– Это чудо, что их не украли! – воскликнула Нефрет. – Как мог Мариетт быть таким глупым? И всё-таки он – один из великих египтологов.

– Подобные вещи были широко распространены пятьдесят лет назад, – ответил Эмерсон. – Пибоди, вероятно, сказала бы, что следует отдать должное своим предшественникам за то, что они совершили, но как человек, вне зависимости от времени, мог быть настолько слабоумным, чтобы предполагать, что группа неимущих, неграмотных рабочих может противостоять искушению... Ну ладно. Самым интересным моментом в отношении гроба королевы и гроба короля Камосе[97], обнаруженного при сходных обстоятельствах несколькими годами ранее, является то, что оба были обнаружены не в надлежащих гробницах или камерах гробниц, а похоронены под обломками и рыхлой осыпью у основания холмов. Где-то в этом районе. – Он вытянул руку. Там, конечно, не было ни малейших признаков каких-либо раскопок; тот же обрушившийся камень, те же голые коричневые склоны, тянувшиеся в обе стороны.

– Благодаря глупости Мариетта, мы можем только догадываться о точном местоположении, – продолжил Эмерсон. – Мумии и погребальная экипировка всё ещё находились в гробах. Почему их оставили здесь, а не поместили в тайник с королевскими мумиями, такой, как в Дейр-эль-Бахри, мы никогда не узнаем; но здесь они оставались в безопасности и забвении три тысячи лет. До этого кретина Мариетта...

– Ты ясно выказал свои чувства по отношению к джентльмену, Эмерсон, – перебила я. – Значит, ты считаешь, что настоящие гробницы должны быть рядом?

– Не обязательно.

– Тогда почему... Нет, не отвечай мне. Не вернуться ли нам на судно, чтобы продолжить обсуждение там?

– Чепуха, Пибоди. Сейчас только половина первого.

Дальнейшие дебаты прервало появление человека верхом на лошади. Я была рада, хотя и не удивилась, узнав Говарда Картера.

– Я думал, что вы, должно быть, сейчас проходите мимо Дейр-эль-Бахри, – громогласно возвестил он, спешившись и пожимая руки. – Только сегодня утром узнал о вашем прибытии. Поскольку вы не остались на месте, я отправился выслеживать вас.

– Я рада, что вы так решили, – ответила я. – Мы собирались вернуться на дахабию. Вы не пообедаете с нами?

Его не пришлось долго уговаривать, а Нефрет – чтобы та уселась на его коня – пришлось уговаривать и того меньше. Она научилась ездить верхом в прошлом году и сейчас выглядела, как изящная картинка; тонкие коричневые руки держали поводья, рыжевато-золотые волосы курчавились на висках. Говард настоял на том, чтобы идти рядом с ней, хотя я заверила его, что это не нужно. Нефрет обладала сверхъестественной способностью общаться с животными всех видов, включая человека. Говард, ранее встречавшийся с ней лишь один раз, в её присутствии чувствовал себя абсолютно непринуждённо.

– С первого января я приступил к своим обязанностям, – объяснил он после того, как я поздравила его с назначением. – Но мой новый дом ещё не готов, поэтому месье Навилль[98] любезно разрешил мне устроиться в доме экспедиций Фонда исследования Египта.

Эмерсон, чьи отношения с месье Навиллем (как и с большинством археологов) были не самыми сердечными, что-то промычал. Прежде чем он смог подробно изложить своё мнение о джентльмене, я вмешалась:

– На вас ляжет большая ответственность, Говард, и у вас будет много дел.

– Боюсь, больше, чем способен выдержать один человек, – признался Говард. – Но месье Масперо был так добр, что выразил мне полное доверие и обещал всемерную поддержку. Знаете, он только что находился здесь. Как жаль – вы разминулись всего на несколько дней.

– Не очень, – буркнул Эмерсон.

– Территория огромна, – заметила я. – И ваши обязанности включают, я полагаю, не только сохранение и защиту памятников, но и раскопки, а также наблюдение за другими раскопками.

– Не вашими, – улыбнулся Говард. – Вы, безусловно, не нуждаетесь ни в чьём наблюдении, особенно в моём. Но, пожалуйста, дайте мне знать, если я могу чем-нибудь помочь. В этом сезоне вы займётесь кладбищем Семнадцатой династии?

Предмет занимал нас, пока мы не достигли «Амелии», где Абдулла и Дауд оставили нас. Эмерсон прервал лекцию лишь для того, чтобы представить Картеру мисс Мармадьюк, ожидавшую в салоне. Она закончила сортировку документов Эмерсона и спросила, что ей делать дальше.

– Если у вас сегодня днём больше нет для меня никаких поручений, я подумала, что могу немного прогуляться, – нерешительно протянула она. – Мне так хочется увидеть замечательные храмы и колоссов.

– Вы бывали здесь раньше, так ведь? – спросила я. – В туре Кука?

– Да – да, конечно. Я имела в виду, что хочу увидеть их снова. Когда я путешествовала, на это выделялось не так уж много времени.

– Боже мой, Эмерсон, да вы просто эксплуататор, – рассмеялся Говард. – Ярая приверженка Египта, которой не разрешают заниматься изысканиями? Настаивайте на своих правах, мисс Мармадьюк. И вы обнаружите сильнейшую поддержку со стороны миссис Эмерсон.

– Прекратите подбивать моих сотрудников на мятеж, Картер, – прорычал Эмерсон.

Говард, хорошо его знавший, только улыбнулся, но Гертруда закричала:

– О, сэр, я вовсе не хотела сказать…

– Тогда вам следует научиться точно выражать свои мысли. Среди нас вы не добьётесь своей цели, ходя вокруг да около. – Но неотразимая улыбка и мягкий взгляд пронзительных голубых глаз вызвали ответную улыбку на лице Гертруды и ещё более мягкий взгляд. Дьявол, подумала я, если Эмерсон продолжит в том же духе, то может оказаться в крайне неловком положении.

Не думай, Читатель, что я ревновала. Ревность – это чувство, которое я презираю, и в любом случае было очевидно, что Эмерсон не проявлял ни малейшего интереса к бедной Гертруде.

Мы решили, что после обеда проводим Говарда обратно в Дейр-эль-Бахри, а затем покажем Гертруде некоторые достопримечательности Фив. Было бы неразумно отпускать её одну, потому что у неё не хватало сил противостоять нищим, назойливым погонщикам ослов и продавцам антиквариата, а шутливое замечание Говарда заставило меня понять, что мы пренебрегали ей. У меня по-прежнему не имелось доказательств того, что Гертруда была шпионом и врагом; а если мои подозрения ошибочны, нам следует относиться к ней так же учтиво, как и к любому сотруднику.

После этого Эмерсон переключил разговор на тему, которая беспокоила его на самом деле. Он считал, что проявил незаурядную хитрость, но меня обмануть не смог. Как и всегда.

– Уверен, что в ваши планы неизбежно входит искоренение нелегальной торговли древностями, – начал он.

Говард взглянул на меня. Я ободряюще кивнула, и это, по-моему, подтолкнуло его к тому, чтобы высказать мнение, которое, хотя и было правильным, не могло не вызвать раздражение у Эмерсона.

– Профессор, вам известно не хуже, чем мне, что в нынешних условиях это невозможно. Я буду стараться изо всех сил, чтобы помешать расхитителям гробниц и незаконным археологам, вплоть до ареста, но когда украденные предметы старины доходят до торговцев, я становлюсь практически беспомощным. Торговцы постоянно утверждают, будто не знали, что ценности приобретены незаконно, и я вряд ли могу требовать ареста тех, кто является консульскими агентами[99] иностранных правительств.

– Верно, – сочувственно кивнула я. – А также не можете арестовать иностранных коллекционеров, которые покупают у дельцов.

– Арестовать? – Говард пришёл в ужас. – Боже мой, нет; какой скандал может подняться! Среди них – не только частные лица, но и чиновники определённых музеев. Я не называю имён, вы понимаете.

– Почему, к дьяволу, нет? – возмутился Эмерсон. – Мы все знаем, что вы имеете в виду Баджа. Он не единственный преступник, но, безусловно, худший из всех. Преградите путь этой свинье. Скажите ему…

– Эмерсон! – воскликнула я. – Ты не должен так говорить. Говард, не обращайте внимания. Вы попадёте в беду, если последуете примеру моего мужа. Такт, мой дорогой Говард. Вам следует быть тактичным.

– Ну, конечно, – добродушно согласился Эмерсон. – Таков мой метод. Такт, тонкое убеждение.

– Например, называть мистера Баджа негодяем и угрожать ему побоями?

Длинный подбородок Говарда дрожал в попытке подавить веселье, но в его словах звучала полная искренность:

– Профессор, ваши решительные действия и абсолютная честность были вдохновением для всех нас. Человек может поступать и хуже, нежели подражать вам. Я хочу, чтобы вы знали – то есть, мне прекрасно известно, что во многом обязан этим назначением вам с миссис Эмерсон. Ваше влияние на месье Масперо…

– Чепуха, – грубо отрезал Эмерсон.

– Но, сэр...

– Давайте не будем больше об этом. – Эмерсон потянулся за трубкой. – За последнее время на рынке не появилось чего-нибудь необычного?

– Что-то всегда появляется, – поджал губы Говард. – Как правило, я ни о чём не осведомлён, пока это что-то не куплено коллекционером.

Эмерсон нетерпеливо взмахнул рукой.

– Прошу вас, поконкретнее.

– Что ж... Я полагаю, что не существует причин, по которым я не должен говорить вам. Недавно богатый американский турист показал мне несколько предметов, которые купил в Луксоре. Они заставили меня задуматься, не была ли обнаружена какая-то богатая и важная могила. Пожалуйста, – поспешно добавил он, увидев выражение лица Эмерсона, – не спрашивайте у меня имя джентльмена. Я надеюсь привлечь его для поддержки нашей работы и не хотел бы, чтобы он… э-э… оказался в неудобном положении.

– Вы имеете в виду – «под угрозой», – уточнила я, а Эмерсон с негодованием плюнул. – Мы не будем настаивать на том, чтобы узнать имя джентльмена, Говард, но не может иметься никаких возражений против того, чтобы вы сказали нам, где он приобрёл артефакты, разве не так?

– Я не могу вам отказать, миссис Эмерсон. Он купил их у Али Мурада. Как американский консульский агент, Мурад чувствует себя в безопасности. Вы ничего не добьётесь от него.

– Думаете, нет? – Эмерсон оскалил зубы. Не в улыбке.

После завтрака мы поехали с Говардом в Дейр-эль-Бахри и на некоторое время задержались, любуясь храмом и обсуждая удивительную карьеру его создательницы, королевы Хатшепсут, провозгласившей себя фараоном[100]. Когда я впервые оказалась здесь, то увидела лишь несколько не впечатляющих фрагментов сооружения среди огромных нагромождений песка и скал, а также башню коптского монастыря, давшего название этому месту. («Дейр-эль-Бахри» означает «Монастырь Севера».) Несколько сезонов работы Фонда исследования Египта сняли вековое покрытие, включая монастырь, и открыли нашим взорам один из самых красивых и необычных храмов в Египте – колоннады, поднимавшиеся последовательными шагами к обрамлявшим их хмурым скалам, и скаты, ведущие к святилищу, высеченному в скале.

– По моему мнению, – сказала я, когда мы стояли перед серией рельефов, изображавших рождение королевы, – Хатшепсут должна быть принята движением суфражисток[101] в качестве своего святого покровителя или символа. Хладнокровно и эффективно, без гражданской войны, она вытеснила своего племянника Тутмоса III и провозгласила себя мужчиной и фараоном! Она была первой...

– Извини, мама... – прочистил горло Рамзес.

Я повысила голос:

– … и величайшей среди тех выдающихся королев Восемнадцатой династии, которые произошли непосредственно от самой Тетишери. В то время, как соглашаются все авторитетные учёные, право на власть передавалось по женской линии от матери к дочери. Король не мог законно претендовать на трон, если не был женат на наследной принцессе.

– Отсюда и распространённость брака между братом и сестрой в королевской семье, – заключила Нефрет. – Вполне логично, если подумать.

– Хм-м, – критически отозвался Рамзес.

Нефрет рассмеялась.

– Ах, Рамзес, я и понятия не имела, что ты такой романтик. Любви нет места в королевских браках, мой мальчик, даже в твоих цивилизованных европейских обществах.

Я не знаю, что возмутило Рамзеса больше всего: смех, покровительственное обращение «мой мальчик» или ужасное обвинение в романтизме. Его лицо потемнело.

– Проклятье, я не…

– Достаточно, – резко перебила я. – Нефрет права; и согласно египетской религиозной догме, принцесса имела особую святость, потому что отец её был не царём, а самим богом Амоном, как показывают рельефы, перед которыми мы стоим. Здесь вы видите, как мать Хатшепсут… э-э… приветствует Амона, который пришёл к ней...

Эмерсон проворчал, зажав трубку в зубах:

– Амон имеет поразительное сходство с мужем королевы, Тутмосом II, тебе не кажется?

– Без сомнения, бог воплотил себя в царе, – согласилась я.

– Ему было бы чертовски трудно выполнить работу без тела, – бросил Эмерсон.

Я решила, что мы углубились в обсуждение этой темы сильнее, чем следовало бы. Нефрет старалась не смеяться, а Гертруда выглядела потрясённой.

– Вот здесь, – сказала я, слегка подталкивая остальных, – мы видим доставку гигантских обелисков для храма королевы в Карнаке. Их сотворил Сенмут[102], один из самых талантливых чиновников Хатшепсут, который был Слугой Амона[103]...

– И её любовником, – добавила Нефрет.

– Всемогущий Боже! – воскликнула я. – Кто тебе это сказал?

– Рамзес, – последовал скромный ответ.

– Я не знаю, с какой стати он так решил. – И торопливо добавила, прежде чем Рамзес объяснил, с какой стати: – Королева никогда бы не взяла в любовники низкорождённого человека[104]. Её достоинство и гордость воспротивились бы этому, а знать королевства посчитала бы себя оскорблённой.

– Те же возражения высказывались в отношении слухов о Её Королевском Величестве Виктории и некоем груме[105], – согласился Эмерсон.

Когда на Эмерсона находит подобное настроение, невозможно заставить его умолкнуть. Отказавшись от карьеры великой королевы Хатшепсут, я повернулась к Говарду.

– Кажется, вы руководили копированием этих картин? У вас имеются какие-нибудь последние наброски, чтобы показать нам?

К счастью, так и случилось. Отдав наброскам дань восхищения, мы позволили Говарду вернуться к работе.

Я ожидала, что Эмерсон отведёт нас обратно в Дра-Абу-эль-Нага, но, очевидно, в тот день он отказался от намерений серьёзно поработать; мы пошли в другом направлении, чтобы посетить Рамессеум и храм Мединет-Абу[106]. Туристов было немного, так как большинство из них предпочитали «трудиться» на Западном берегу утром, но вполне достаточно, чтобы раздражать Эмерсона, и оба места кишели оборванными детьми, требовавшими бакшиша, самозваными «гидами» и продавцами сомнительных древностей. Излишне упоминать, что никто из них даже не приблизился к нам.

Мисс Мармадьюк демонстрировала явное удовольствие. Она держалась рядом с Эмерсоном, за что я не могла её винить: он был не только источником сведений, но его присутствие позволяло ей не беспокоиться о попрошайках. Мне пришлось следить за Рамзесом, который продолжал слоняться там и сям, поскольку мисс Мармадьюк оказалась неспособна справиться с этим.

К тому времени, когда мы вернулись, солнце уже садилось на западе, и я решила, что для чаепития слишком поздно. Вместо этого мы пораньше уселись за ужин. Гертруда, склонившись над тарелкой, в ответ на мой вежливый вопрос призналась, что очень устала.

– И умственно, и физически, миссис Эмерсон. Так много всего приходилось запоминать! Замечательные объяснения профессора по поводу египетской религии дали мне обильную пищу размышлений. С вашего разрешения, я отправлюсь прямо в кровать.

– Скоро вы привыкнете к нашим темпам, – утешил её Эмерсон, но уголки его рта изогнулись – мне было достаточно знакомо это выражение. Он намеренно утомил Гертруду? Но с Рамзесом и Нефрет уловка не удалась: глаза сверкали, беседа не умолкала, и когда Эмерсон предложил удалиться на отдых, Рамзес запротестовал:

– Сейчас только девять часов, отец. Я хотел бы…

Эмерсон отвёл его в сторону. Он думал, что говорит тихо, но даже самый беззвучный шёпот Эмерсона слышен на десять футов вокруг:

– У нас с мамой назначена встреча в Луксоре, Рамзес. Нет, ты не можешь сопровождать нас; мне нужно, чтобы ты оставался на страже. Я знаю, что могу положиться на тебя.

– Что… – начал Рамзес.

– Хотя бы раз, сын мой, не спорь. Я объясню позже.

После ухода Рамзеса я поинтересовалась:

– Ещё одно загадочное свидание, Эмерсон? Предупреждаю: ты собственноручно вызовешь революцию, если и дальше намерен столь же властно себя вести. Разве я не заслужила твоего доверия? Разве я недостойна правды? И не хочешь ли ты…

– Да, да, моя дорогая. Только поторопись, уже поздно.

Я едва успела схватить зонтик, когда Эмерсон вытащил меня из комнаты.

Нас ждала маленькая лодка, где уже сидели Абдулла и Дауд. Как только мы оказались на борту, Дауд оттолкнулся от берега и занял своё место у румпеля.

Лунный свет пролегал серебристым путём по тёмному водному пространству, и огни города, казалось, тысячекратно отражались в звёздном своде неба. Рука Эмерсона обхватила мою талию.

Обстановка была всецело пронизана романтикой. А вот я – нет. Эмерсон доверял Абдулле и Дауду, а меня держал в неведении, и, кроме того, они находились всего в нескольких футах от него. Я сидела неподвижно, как статуя, пока рука Эмерсона не сжалась до такой степени, что дыхание с шумом вырвалось из моих лёгких.

– Пибоди, пожалуйста, перестань хрюкать и корчиться, – прошипел Эмерсон. – Абдулла подумает, что я… м-м… навязываю тебе своё внимание. Я не хочу, чтобы он подслушивал.

Моё общеизвестное чувство юмора победило раздражение, потому что мысль действительно была забавной – Эмерсон навязывает мне своё внимание (а Абдулла в этом случае его не одобрит). Оказать физическое сопротивление было бы недостойно, поэтому я поддалась объятиям мужа.

– Куда мы направляемся? – спросила я.

– В лавку древностей Али Мурада.

– Ты договорился о встрече?

– Конечно же, нет. Мы поразим его, как пара молний.

– Удачное сравнение, – согласилась я. – Что ты надеешься найти, Эмерсон?

– Минутку. – Эмерсон отпустил меня и достал трубку. Он отказался от намерения шептать – в любом случае, ему это не удаётся – и я заметила, что Абдулла склонился в нашу сторону, изо всех сил пытаясь услышать наш разговор. Оказывается, он тоже находился в неведении относительно истинной цели Эмерсона.

– Эту гробницу, Пибоди, нашёл один из местных воров, – сказал Эмерсон. – Таково единственно возможное объяснение недавних событий. Кольцо, которое наш полуночный посетитель показал нам, должно быть, изъято из захоронения Тетишери, если только ты не настолько наивна, чтобы поверить, будто оно передавалось из поколения в поколение со второго тысячелетия до нашей эры. Но если в могиле орудуют воры, то они изымут и другие предметы. Которые окажутся на антикварных рынках в Луксоре.

– Вот почему в Гурнехе ты пошёл к Абд эль Хамеду!

– Именно. Он связан с каждым расхитителем гробниц в деревне. Они приносят ему свою воровскую добычу, а он передаёт украденное торговцам древностями. Я хотел заявиться к нему без предупреждения и осмотреться, но к тому времени, когда мы закончили общаться с мальчиком, элемент неожиданности был утерян.

Он остановился, чтобы выругаться. На ветру трудно зажечь трубку.

– Теория логична, – признала я. – Но я вижу одну трудность, Эмерсон. Нет – две. Если гробница уже обнаружена, то скоро будет слишком поздно – если уже не слишком поздно – спасти её. Гурнехцы – мастера грабежа. И второе замечание: если мистер Шелмадин был связан с людьми, которые нашли гробницу, почему он предложил открыть нам её местонахождение?

Эмерсон прекратил попытки зажечь трубку. Сунув её в карман, он ответил:

– Твоя точка зрения чрезмерно пессимистична, Пибоди. В худшем случае мы можем найти саму гробницу, но вряд ли её содержимое успеют полностью изъять. Местные воры-гурнехцы не… не могут работать с эффективностью и открытостью легальной археологической команды; им не только приходиться действовать тайно, но они не осмеливаются наводнять рынок предметами, источник которых в конечном итоге будет поставлен под сомнение. Вспомни братьев Абд эр Расул. Они воровали папирусы и ушебти из тайника с королевской мумией в течение почти десяти лет, прежде чем их поймали, но в гробнице всё равно осталось достаточно древностей.

– Да, – выдохнула я, моё воображение воспламенилось. – Но вторая трудность…

– Я знал, что ты собираешься снова вернуться к этой теме, – сказал Эмерсон. – Временно прервись, Пибоди; мы приехали.

Отказавшись от коляски, мы отправились пешком. На улице было ещё немало людей, потому что приезжие предпочитали отдыхать после полудня и возобновляли прогулки после того, как понизилась температура, а во время Рамадана магазины оставались открытыми до поздней ночи. Дом Али Мурада, который одновременно являлся и его коммерческим предприятием, находился рядом с Карнакским храмом[107]. Один из слуг Мурада стоял у открытой двери, приглашая прохожих войти – хватал их за рукава и тянул в лавку. Когда он узнал Эмерсона, его глаза широко открылись, и он бросился к дверям.

– Не нужно объявлять о нашем приходе, – мягко произнёс Эмерсон, перехватывая мужчину и проводя меня в лавку. – Ах, вот вы где, Али Мурад. Вижу, дела идут хорошо?

Они действительно шли просто отлично. В маленькой комнате было полдюжины клиентов, и лично Мурад оказывал почтительное внимание самой преуспевающей паре – американцам, как я поняла по особенностям их акцента.

Али Мурад, турок с большими вьющимися усами в красной феске на голове и руками, унизанными кольцами, владел собой лучше, чем слуга; лишь мимолётная гримаса выдала его удивление и тревогу.

– Эмерсон-эффенди, – мягко произнёс он. – И его леди. Вы оказали честь моему бедному дому. Если вы соблаговолите присесть и выпить кофе со мной...

– Я уверен, что Абдулла с радостью примет приглашение, – прервал Эмерсон, взяв меня за руку. – Сюда, Пибоди.

Он двинулся с кошачьей быстротой, достигнув дверного проёма в задней части магазина, прежде чем Али Мурад смог его перехватить. Абдулла не отставал от нас.

Я уже посещала эту лавку, но никогда не выходила за пределы передней комнаты. Но Эмерсон явно бывал и в других помещениях. Дверной проем вёл в маленький пахучий вестибюль. Прежде чем занавес снова встал на место, убрав бо́льшую часть света, я увидела пол из потрескавшихся плиток и кучу тряпок и бумаг под пролётом узкой лестницы. Не останавливаясь, Эмерсон направился вверх по лестнице, буксируя меня за собой. Абдулла остался в магазине. Я пришла к выводу, что ему дали распоряжение: никто другой не должен следовать за нами. Возмущённые крики из магазина подтвердили это предположение.

Поднявшись наверх, Эмерсон немного задержался, чтобы зажечь свечу, которую вынул из кармана. Дом был больше, чем казалось с улицы; верхний этаж заполняли обычные кроличьи лабиринты коридоров и комнат. Эмерсон держал меня за руку, а я крепко вцепилась в зонтик. Люди могут сколько угодно зубоскалить по поводу моих зонтиков (как часто делает Эмерсон), но нет более полезной вещи, а мой сделан по специальному заказу, с тяжёлыми стальными стержнями и более острым навершием, чем обычно.

Верхний этаж не был нежилым. Кое-где из-за закрытых дверей доносились тихие неприятные звуки. Кроме того, я слышала быстро приближавшиеся шаги. Либо Али Мурад прошёл мимо Абдуллы, либо последний получил указание только задержать его.

Наконец Эмерсон остановился и поднял свечу. Я развернулась, готовясь защитить его, потому что Мурад догнал нас. Но когда он увидел мой зонтик, то застыл и вскрикнул, подняв руки с множеством колец.

– Да не будьте же таким чёртовым трусом, Мурад, – улыбнулся Эмерсон. – Вы считаете, что такая леди, как миссис Эмерсон, нападёт на мужчину в его собственном доме? Кажется, именно здесь находится нужная комната. Надеюсь, у вас есть ключ. Мне бы очень не хотелось выбивать дверь.

Бросив на Эмерсона взгляд, которым можно было удостоить дикого пса, Мурад предпринял последнюю попытку сохранить достоинство:

– Вы нарушаете закон, Эмерсон-эффенди. Вы бросаете вызов Звёздно-полосатому знамени[108]. Я вызову полицию.

Эмерсон расхохотался так, что ему пришлось прислониться к стене.

Бормоча под нос проклятия, Али Мурад отпер дверь. Окна комнаты были закрыты тяжёлыми деревянными ставнями; исходя из количества пыли, которая окутывала их, я пришла к выводу, что они долго не открывались. Но здесь и не имелось никакой необходимости в свете. Сюда никогда не приводили потенциальных клиентов; наоборот, им приносили товары из этой особой кладовой.

Мебель представляла несколько столов и полок, загромождённых мелкими предметами. Понятия Али Мурада о чистоте и систематичности оставляли желать лучшего. Артефакты не располагались в каком-либо определённом порядке: ушебти валялись рядом с каменными и глиняными сосудами вперемешку с остраками[109]. Пол не подметали один Бог знает, как долго; мусор, покрывавший его, вероятно, сам по себе окупал раскопки.

По мере того, как Эмерсон медленно двигался по комнате, один объект за другим появлялся в пятнышке света от свечи, а затем снова исчезал в тени. Эмерсон остановился перед каменной плитой квадратной формы, за исключением закруглённой вершины. Это была стела из какой-то гробницы, вероятно, Девятнадцатой династии, если судить по качеству скульптурной сцены, изображённой в верхней части. Иероглифические надписи покрывали остальную поверхность.

Я услышал скрежет. Он исходил от Эмерсона (вернее, от его зубов), но обход продолжался без комментариев. Поведение мужа изрядно нервировало Али Мурада. Он знал, как и я: когда Эмерсон контролировал свой характер в такой необычной степени, это свидетельствовало, что он что-то замышлял.

Предметы в комнате были подлинными, и каждый из них исходил из нелегального источника – украден рабочими во время официальных раскопок или из места, которому полагалось иметь защиту. Таким инспекторам, как Говард Картер, приходилось совершать невозможное: они не могли охранять каждую гробницу и каждый храм в Египте, и до тех пор, пока коллекционеры были готовы платить высокие цены за резные блоки и настенные росписи, памятники будут разрушаться.

Нашим глазам предстали ужасающие примеры этого вандализма – беспорядочно прислонённые к задней стене или небрежно брошенные на пол фрагменты картин и барельефов, вырубленных из стен гробниц. Я узнала один фрагмент, изображавший безмятежный профиль и элегантно причёсанную голову знатного дворянина – всего пять лет назад в одной из могил Гурнеха я видела эту картину, тогда ещё целую.

Я стояла довольно близко к Али Мураду, поэтому чувствовала постепенное нарастание напряжения, когда Эмерсон стал рассматривать осколки, по очереди поднося свечу к каждому из них. В какой-то момент торговец издал едва слышный вздох облегчения, а затем перевёл дыхание, когда Эмерсон повернулся к одному из предметов.

Это оказалась роспись, а не рельеф. Цвета были яркими и чистыми, кроме тех мест, где пыль размыла их.

Прежде чем я смогла разобрать детали, Эмерсон обернулся, высоко подняв свечу. Независимо от его намерений, этот жест усилил тени и подчеркнул резкие черты лица, с самого начала отнюдь не любезного. Он выглядел похожим на демона.

– Где ты это нашёл?

Голос Али Мурада сломался, как голос Рамзеса.

– Эффенди…

– Я получу ответ тем или иным способом, – промолвил Эмерсон.

Лицо Али Мурада, точно так же искажённое тенью, превратилось в маску неприкрытого ужаса. Я подозревала, что Эмерсон был не единственным, кого он боялся. Оказавшись между молотом и наковальней, как гласит старинное изречение, он ухватился за слабую нить надежды:

– Всем известно, что Отец Проклятий не возьмёт в руки курбаш[110].

– Конечно, нет, – согласился Эмерсон. – Кнут – это оружие слабого. Сильному человеку это не требуется, и он не прибегает к пустым угрозам. Ты скажешь мне то, что я хочу знать, потому что я – Отец Проклятий, и мои угрозы не расточаются впустую. Кто это был? Мохаммед Абд эр Расул? Абд эль Хамед? А, я так и думал. Вот видишь, Мурад, как легко получить ответ?

Он снял пальто и осторожно обернул его вокруг расписного фрагмента, прежде чем взять в руки. Лицо Али Мурада масляно блестело от пота, но при виде этого вопиющего разбоя он набрался достаточно смелости, чтобы возразить:

– Ты не можешь этого сделать. Я буду жаловаться...

– В полицию? Хоть сейчас. В нарушение всех моих принципов я оставляю тебя с остальными украденными товарами. И даже не скажу этим американским туристам, что известняковая голова – это подделка. Я думаю, она вышла из лавки Абд эль Хамеда, и сработана недурно. Возьми свечу и проводи нас вниз.

Абдулла, оставшийся на страже у двери, посторонился, чтобы позволить нам пройти.

– Всё хорошо? – спросил он таким тоном, будто и не ожидал ничего иного.

– Да, конечно, – ответил Эмерсон тем же тоном. Повернувшись к Али Мураду, стоявшему с зажжённой свечой, словно факельщик, он пожелал ему приятного хорошего вечера.

Ответа от торговца древностями не последовало. Казалось, он даже не замечал, что горячий воск капает ему на руку.

Как только мы вышли из магазина, Эмерсон вручил Абдулле фрагмент картины. Он подошёл близко ко мне, но не предложил мне руку, и его глаза продолжали двигаться, исследуя каждого прохожего и вглядываясь в каждый тёмный дверной проем. Я совершенно не верила, что Али Мурад нападёт на нас, чтобы забрать свою собственность – если можно назвать её принадлежащей ему. Он казался до предела запуганным, чуть ли не окаменевшим. Однако я подумала, что разумнее не отвлекать Эмерсона разговорами, и поэтому подождала, пока мы не дошли до лодки и не отчалили, прежде чем открыла рот:

– Ты не посмотрел, нет ли там каких-либо других артефактов из могилы.

– Это заняло бы слишком много времени. Сама видела, какой беспорядок там творился. Я хотел управиться, пока тип не набрался смелости, чтобы позвать на помощь. Вполне достаточно. Это доказало мои подозрения.

– Чудесно, дорогой. Но откуда ты знаешь, что этот фрагмент взят из гробницы, которую мы разыскиваем?

– Я знаком, – скромно ответил Эмерсон, – с каждой гробницей в Египте и их декоративными рельефами. Этот фрагмент мне неизвестен.

Заявление было достаточно догматичным, чтобы граничить с высокомерием. Зная Эмерсона, следовало понимать, что он изрёк убеждение, однако не обязательно содержавшее доказательство его заключения.

– Но могила Тетишери? – не унималась я. – У меня сложилось впечатление, что в могилах королев этого периода не были настенных росписей.

– Могил этого периода не обнаружено, – резко возразил Эмерсон. – Мы не знаем, расписывали ли их, а если да, то как. Если ты на данный момент примешь моё заключение, я объясню свои рассуждения, когда у нас появится возможность более внимательно изучить фрагмент.

– Конечно, дорогой. Я и не думала ставить под сомнение твой опыт.

Эмерсон хмыкнул.

– Мы на правильном пути, Пибоди, я не сомневаюсь в этом. Следующий шаг – убедить Абд эль Хамеда сообщить мне, кто из местных мародёров принёс ему этот фрагмент.

– И тогда мы убедим мародёра привести нас к могиле. О, Эмерсон!

– Это может быть не так-то просто, Пибоди.

– Конечно, – согласилась я. – Ибо возле нашей гробницы крутится как минимум две группы преступников. Одна хочет помочь нам, другая…

– Амелия… – Маленькая лодка осторожно пристала к берегу, но Эмерсон не поднялся. Обернувшись, он взял меня за руки и наклонился ко мне. У меня создалось отчётливое впечатление, что это – не романтический жест (ещё до того, как Эмерсон обратился ко мне).

– Я знаю, что ты думаешь, Пибоди. Не говори этого. Даже не думай.

– Я и не собиралась говорить ничего подобного, Эмерсон. Я знаю, как одно упоминание имени этого человека сводит тебя с ума...

– Какое имя? – Вопль Эмерсона пронёсся эхом сквозь тихую ночь. – Мы даже не знаем его имени, только набор псевдонимов, и некоторые из них придуманы тобой. Гений Преступлений, тоже мне!

– Сообщники называли его Гением, Эмерсон, ты не можешь этого отрицать.

– Я и не отрицаю, – заявил Эмерсон, явно кривя душой. – Чёрт возьми, Пибоди, я знал, что ты подумала о Сети, когда стала цитировать это абсурдное утверждение Риччетти. Помочь нам, вот уж действительно! Никто не собирается помогать нам! Риччетти лгал, а Сети мёртв. Почему вы постоянно превращаешь этого негодяя в романтического героя? Он пришёл тебе на помощь только потому, что хотел овладеть тобой, презренная свинья! Он приложил все усилия, чтобы убить меня! Амелия, ты можешь прекратить эти бредни? Прислушайся ко мне!

– Ты кричишь, Эмерсон. И очень больно сжимаешь мне руки.

Его хватка ослабла. Подняв мои руки к губам, он поцеловал каждый палец по очереди.

– Прости меня, любимая. Я признаю, что иногда чувствовал легкомысленный, мимолётный приступ ревности к этому... – Он бросил взгляд через плечо на Абдуллу. – Чему ты ухмыляешься, Абдулла?

– Я не ухмыляюсь, Отец Проклятий. Это свет.

– А... И, – продолжил Эмерсон, – я какое-то время задавался вопросом, действительно ли он мёртв.

– Мы видели его смерть, Эмерсон.

– Я не исключаю, что он выжил исключительно ради того, чтобы досаждать МНЕ, – заявил Эмерсон. – Однако повторное появление Риччетти доказывает, что организация Сети осталась без руководства. Стервятники слетаются.

– Просто сверхъестественно, Эмерсон! Точно такая же метафора пришла мне в голову вчера вечером.

– Это меня ничуть не удивляет.

– Тогда согласись, что Риччетти, возможно, не единственный злодей, который пытается захватить незаконную торговлю древностями. А если мистер Шелмадин был соперником Риччетти, и его жестоко убили, чтобы помешать предать гласности нежелательные сведения?

– Проклятье, Пибоди, ты успокоишься когда-нибудь? Я не собираюсь признавать ничего подобного. Я не представляю себе, почему Шелмадин обратился к нам, как и ты, и у меня нет сил выслушивать теории, которые ты, скорее всего, намерена изложить.

Последовало короткое молчание.

– Тебе хорошо, Пибоди? – обеспокоился Эмерсон. – Ты не перебила меня.

– Наша дискуссия зашла в тупик, – сказала я. – У нас недостаточно данных, чтобы прийти к какому-либо выводу, за исключением того, что замешаны две разные группы преступников. Одна хочет помочь нам, другая…

– Не будь дурой, Амелия, – прорычал Эмерсон. – Так говорил Риччетти, а я не верю этому...

Он не закончил предложение. Тишину ночи разорвал пронзительный высокий крик. Его сменили звуки ожесточённой борьбы, которые я легко узнала, ибо давно привыкла к ним. Не составляло труда определить их источник. Дауд причалил к дахабии так близко, как только смог.

Я заметила эту последнюю деталь, когда быстро выпрыгнула из лодки. Грязный берег был довольно скользким; только поддержка моего верного зонтика воспрепятствовала тому, чтобы я зарылась в грязь. Эмерсон не ждал меня; он нёсся вперёд гигантскими скачками. Когда он достиг подножия трапа, тёмная фигура устремилась вниз по ступеням с такой скоростью, что Эмерсон, потеряв равновесие, рухнул на землю.

Я колебалась в течение секунды, не в силах решить, преследовать ли беглеца, помочь моему упавшему супругу или выяснить, что произошло на борту. Ещё один пронзительный крик с палубы избавил меня от сомнений. Эмерсон поднялся на ноги; яростно ругаясь и оставляя за собой грязные следы, он взлетел по трапу быстрее меня.

У кого-то хватило ума, чтобы принести лампу. Нефрет держала её твёрдой рукой, хотя лицо по белизне не отличалось от ночной рубашки. В сиянии лампы я увидела сцену, похожую на завершение мелодрамы в театре. Кровь заливала палубу, и повсюду лежали недвижные тела.

Бастет сидела рядом с одним из тел, насторожив уши и устрашающе сверкая глазами. Тело зашевелилось и село.

Из носа Рамзеса опять шла кровь. Галабея, которую он носил вместо ночной рубашки, была наполовину разорвана, обнажая тонкие плечи. В правой руке он держал длинный нож.

Я перевела взгляд с сына на лишившуюся чувств Гертруду Мармадьюк, а затем на третье лежавшее тело. Кровь скрывала черты лица, но я узнала рёбра, гноившийся палец ноги и ушибленные голени.

– Рамзес! – воскликнула я. – Что ты натворил?

5.

РОКОВОЕ ПАДЕНИЕ ФЕЛЛАХА

– Я прошу прощения, Рамзес, – вздохнула я. – Я была потрясена, и на мгновение мне отказал здравый смысл. Мне отлично известно, что ты никогда не унизишься до такого варварства, чтобы носить нож или применить его против живого существа.

– Извинение получено и принято, мама. Хотя, честно говоря...

Эмерсон заглушил конец фразы, прижав ткань к лицу.

– Держи покрепче, Рамзес, это остановит кровотечение.

Я пристально взглянула на Рамзеса. Поверх ткани виднелись только растрёпанная копна кудрей и пара широких чёрных глаз. «Честное признание», которое он намеревался совершить, могло быть комментарием о моей собственной привычке носить нож (хотя это совсем другое дело) или сообщением о том, что я предпочла бы не слышать, поэтому я не настаивала на продолжении. Заметив, что кровотечение из носа, похоже, является чуть ли не единственным повреждением, я обратила своё внимание на другого мальчика, которому досталось гораздо сильнее.

Эмерсон отнёс Давида в комнату Рамзеса и уложил его на кровать. Я не стала миндальничать со своей третьей пациенткой: вначале как следует похлопала по щекам, пока она не пришла в себя, а затем, подталкивая, направила её в комнату и приказала оставаться там, пока я не вернусь. В каюте Рамзеса было неудобно, так как в неё набилось пять человек. Абдулла появился как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эмерсон поднимает обмякшее, истекавшее кровью тело мальчика. Хотя с его губ не сорвалось ни единого звука, он последовал за нами в каюту, и у меня не хватило духу отослать его. Он отступил в угол, где стоял, будто монументальная статуя, сложив руки на груди, с невозмутимым лицом.

– Как он? – спросил Эмерсон, наклонившись над кроватью.

– Если в буквальном смысле – кровавая мешанина, – ответила я. – Недоедающий, искусанный блохами, избитый и грязный. Нож нападавшего нанёс две раны. Та, что на спине, неглубока, но рану на виске нужно зашить. И лучше сейчас, пока он без сознания. Принеси тазик чистой воды, Нефрет, будь любезна.

Она повиновалась быстро и деловито, сливая кровавую воду в кувшин с помоями и ополаскивая тазик перед тем, как снова наполнить его.

– Что ещё я могу сделать? – спросила она.

Её голос был спокоен, руки тверды, лицо приобрело обычный цвет. Не было ни малейшей опасности, что она упадёт в обморок при виде крови.

– Можешь осмотреть Рамзеса, – сказала я.

Рамзес вскочил на ноги и отступил назад, кутаясь в разорванные остатки своего одеяния.

– Меня не нужно осматривать, – процедил он, леденящее достоинство слов несколько размывалось при взгляде на испачканное кровью лицо и порванную одежду. – Я вполне способен позаботиться о себе, если возникнет необходимость, а это не так, поскольку единственное повреждение нанесено моему носовому придатку.

– М-м, да, – согласился Эмерсон, рассеянно выслушав откровенное признание. – Я должен показать тебе, как защищаться от подобного удара, Рамзес. Твой нос кажется особенно...

– Не сейчас, Эмерсон, ради Бога, – прервала я. – Оставь его, Нефрет.

Нефрет загнала Рамзеса в угол.

– Я только хочу помочь ему, тётя Амелия. Он ведёт себя, как глупый несмышлёныш. Я давно привыкла к виду…

– Оставь его, я сказала. Поднеси лампу поближе, я ничего не вижу и не могу втянуть нитку в иглу. Рамзес, вымой лицо и расскажи мне, что случилось.

– Я был начеку, как велел отец, – приступил к объяснениям Рамзес. – Я полагал, что он хотел, чтобы я присматривал за Давидом. Он следил за нами весь день.

– Как? – воскликнула я.

– Он пытался, как говорится, затеряться в толпе. Попытка была неудачной, поскольку я не терял бдительности. Я считал возможным, что его послал шпионить за нами Абд эль Хамед. – Рамзес закончил омовение – более или менее качественное – скромно поправил халат и уселся по-арабски на корточки у края кровати. – После того, как я погасил лампу, мы с Бастет заняли позицию у окна. Ночь была тиха, воздух свеж и прохладен; мои чувства обострились до предела, так как меня вынудили отправиться на отдых задолго до того времени, к которому я привык. И могу ли я отметить, касаясь этого вопросу...

– Нет, не можешь, – бросила я, не поднимая глаз.

– Да, мама. Как я уже сказал, я сидел у окна, и, хотя мой разум был занят философскими вопросами, которые я хотел бы развить, если бы поверил, что мне позволят это сделать, они ничуть не помешали моей сосредоточенности. Именно Бастет предупредила меня о появлении злоумышленника, как я и ожидал, поскольку её чувства острее, чем у любого человека. Приглушённое рычание и вставшая дыбом шерсть вдоль позвоночника насторожили меня. Вскоре я был вознаграждён, увидев, как над фальшбортом появилась голова. За головой последовало тело, когда человек поднялся на палубу, и тогда я узнал Давида, и, хотя я ожидал, что это будет он, я не был настолько опрометчив, чтобы прыгнуть…

– Рамзес, – прервала я.

– Да, мама. Давид – я узнал его по очертаниям и по тому, как он двигался – подкрался к каютам. Я оставался неподвижным, так как боялся, что поспешные действия могут позволить ему ускользнуть от меня. Ожидая момента, когда он окажется в пределах досягаемости, я несколько удивился, увидев, как появляется другая голова и другое, более громоздкое, тело перебирается через планшир. Столкнувшись, как казалось, с двумя противниками, я обдумывал свои действия, когда второй человек прыгнул вперёд, и лунный свет блеснул на предмете в его поднятой руке. Я спас жизнь Давиду, – произнёс Рамзес без ложной скромности, – потому что мой предостерегающий крик позволил ему отпрянуть в сторону, так что нож скользнул по спине, а не вошёл в сердце. Я ожидал, что нападавший убежит, услышав мой голос, но он наклонился над Давидом, упавшим на палубу, и ударил снова. Поэтому я выпрыгнул из окна и схватился с этим типом.

– Боже мой, Рамзес! – воскликнула я. – Это было смело, но очень глупо.

Рамзес пришёл к выводу, что было бы целесообразно пересмотреть своё заявление.

– Э-э… выражение «схватился» не совсем точно, мама. Парню удалось нанести один удар – по моему носу, как ты видишь – прежде чем я... э-э... ударил его ногой.

– Куда? – невинно поинтересовалась Нефрет.

– Перестань дразнить его, Нефрет, – приказала я. – Отличная работа, Рамзес. Обычно я порицаю любое отклонение от правил цивилизованного боя, если таковое случается, но когда один из противников – крупный мужчина с ножом, готовый убивать, а другой меньше…

– Прошу прощения, мама, – покраснел Рамзес. – Ты хочешь, чтобы я продолжил свой рассказ?

– Не сейчас, – вмешался Эмерсон. – Мальчик не спит, Амелия.

Когда я повернулась к Давиду, то увидела, что его глаза открыты.

– Я собираюсь очистить и зашить рану на твоей голове, – сказала я на своём лучшем арабском языке. – Будет больно.

– Нет, – процедил мальчик сквозь стиснутые зубы. – Мне не нужна твоя помощь, Ситт. Отпусти меня.

– Почему ты пришёл к нам, Давид? – спросил Эмерсон.

– Мой дорогой, ты не должен допрашивать его сейчас; ему больно и он нуждается…

– Я не намерен ссориться ни с твоей медицинской этикой, ни с твоими альтруистическими намерениями, – ответил Эмерсон, так же, как и я, перейдя на английский. – Можешь закормить его лекарствами, перевязать и прошить его в своё удовольствие, но сначала важно выяснить причину, по которой он подвергся нападению, и принять необходимые меры, чтобы предотвратить причинение дальнейшего вреда ему – или одному из нас. Ну что, Давид? Ты слышал мой вопрос.

Последнее предложение снова прозвучало на родном языке Давида, но я заподозрила, увидев сжатые губы мальчика, что он понял хотя бы часть предыдущей беседы. Абдулла, конечно, понял её целиком.

Эмерсон не повторил вопрос; он стоял в ожидании, неколебимый, как судья. Затем Рамзес приподнялся на колени, и глаза Давида обратились к нему. На мгновение у меня появилось странное впечатление, что я вижу, как мой сын отражается в зеркале, которое показывало его не таким, каким он был на самом деле, а таким, каким он мог бы стать, подвергаясь жестокому обращению и испытаниям бедности. Его глаза и глаза Давида были почти идентичны по цвету и расстановке, с той же бахромой густых тёмных ресниц.

Ни один не проронил ни слова. Через мгновение Рамзес вновь уселся на корточки, и Давид посмотрел на Эмерсона.

– После того, как ты ушёл, Абд эль Хамед попытался меня избить, – пробормотал он. – Я вырвал палку из его рук и убежал.

– Он и раньше избивал тебя, – сказал Эмерсон.

– Да. Я и раньше сбегал.

– Но до этого ты всегда возвращался, – констатировал Эмерсон.

– Ему больше некуда было идти! – воскликнула Нефрет. – К чему продолжать, профессор? Очевидно, что он...

– Нет, моя дорогая, совсем не очевидно, – последовал ласковый, но твёрдый ответ. – Он мог вернуться в семью своей матери. Разве это не правда, Абдулла?

Абдулла кивнул, но его лицо осталось настолько мрачным, что лишь тот, кто знал его так же хорошо, как я, ощутил бы более нежные чувства, которые ему было стыдно проявить. Я понимала, почему Давид, знавший семью своей матери только по горьким речам своего отца, не хотел искать убежища в этой семье. И всё, с чем столкнулся мальчик за минувший день – нежная забота Нефрет, интерес и предложение помощи со стороны Эмерсона, даже вульгарная, мальчишеская драка с Рамзесом – не одно событие, но сочетание всего происшедшего, возможно, повлияло на его решение, пусть даже сам Давид и не осознавал этого.

– Хм-м, – фыркнул Эмерсон, знавший Абдуллу не хуже меня. – Итак, ты решил принять моё предложение о помощи. Почему ты ждал до ночи?

– Я не пришёл просить о помощи, – надменно произнёс Давид. – Я думал о том, что ты сказал – весь день, когда я прятался в холмах, я думал об этом, и я думал, что снова увижу инглизи и снова поговорю с ними, а затем, возможно... Но было бы глупостью приходить открыто при дневном свете; я знал, что Абд эль Хамед будет искать меня, пытаясь поймать и вернуть обратно. Но не предполагал, что он пойдёт на такие меры...

– Ты не знаешь, почему он предпочёл бы увидеть тебя мёртвым, чем дать тебе сбежать?

– Не знаю. Может, и не Абд эль Хамед. Я не знаю, ни кто это был, ни почему...

Его голос стал хриплым и слабым. Я твёрдо вмешалась:

– Достаточно, Эмерсон. Я собираюсь зашить этот разрез, а потом мальчик должен отдохнуть. Держи его. Рамзес, сядь ему на ноги.

Но прежде чем большие коричневые руки Эмерсона успели сомкнуться на костлявых плечах мальчика, его оттолкнули, и Абдулла занял его место.

Набравшись значительного опыта с Эмерсоном, я довольно аккуратно справилась с зашиванием раны. Давид не издал ни единого стона и не шелохнулся; находясь перед глазами своего деда, он бы не вскрикнул, даже если бы ему ампутировали ногу. К тому времени, как я закончила, он был в полуобморочном состоянии, а лоб Абдуллы обильно покрылся потом.

Мне не терпелось потрудиться над мальчиком с мылом и щёткой, но я решила избавить его от лишних усилий, пока он не отдохнёт. Несколько капель лауданума[111] (Давид был слишком слаб, чтобы сопротивляться) уверили меня в полноценности ожидаемого отдыха. Затем я приказала другим отправляться к себе.

– Но это и есть моя каюта, – возразил Рамзес.

– Верно. Можешь устроиться на диване в салоне.

– Если ты согласишься с моим предложением, мама, я предпочёл бы спать здесь, на полу. Таким образом…

– Тебе не нужно указывать на преимущества этого предложения, – резко прервала я (поскольку во вступительном предложении мне послышался оттенок сарказма). – Удачная мысль. В моём шкафу есть лишние одеяла. Разбуди меня, если будут какие-то изменения.

– Да, мама.

Я подождала, пока Нефрет ушла, а Эмерсон удалился вместе с Абдуллой, и только потом спросила:

– Тебе было больно, Рамзес? Будь откровенен, прошу. Если отрицание не соответствует действительности, то это глупость, а не отвага.

– Мне не было больно. Спасибо за вопрос.

– Рамзес…

– Да, мама?

Он напрягся, когда я обняла его, но не от боли, и через мгновение неуклюже обнял меня в ответ.

– Спокойной ночи, Рамзес.

– Спокойной ночи, мама.

Эмерсон ждал в коридоре.

– Что сказал Абдулла? – спросила я.

– Ничего. Он до умопомрачения переживает за мальчика, но слишком горд, чтобы признать это. Чёртов упрямый старый дурак; он ведёт себя скорее, как англичанин, чем египтянин! Арабы обычно не так сдержанно выражают свои эмоции. Если бы ранее он проявил бо́льшую привязанность к мальчику, Давид мог бы пойти к нему, а не сюда. Я готов принять объяснения Давида до определённого момента, но они не могут объяснить жестокость нападения на него. И я прошу тебя, Пибоди, не начинай выдумывать теории! У меня нет настроения выслушивать их, и я хочу поближе взглянуть на этот фрагмент настенной росписи. Дауд отнёс его в нашу комнату.

– Надеюсь, Дауд не вернулся в Гурнех? Я хочу, чтобы он...

– Ты считаешь меня полным идиотом? Он на палубе, за окном Рамзеса. Знаешь, Пибоди, сегодня вечером Рамзес показал себя молодцом, согласна? Надеюсь, ты сказала ему об этом.

– Мне не нужно было говорить ему об этом. Я только взгляну на Гертруду и присоединюсь к тебе.

Гертруда спала или притворялась спящей. Я направилась в нашу комнату.

– Она спит.

– Или притворяется спящей.

– Ах, – улыбнулась я, расстёгивая жакет. – Значит, и тебе в голову пришла такая возможность?

– Конечно. Сейчас я готов заподозрить всех и во всём. Что она делала на палубе в обмороке?

– Полагаю, она будет утверждать, что её разбудил предостерегающий крик Рамзеса, и что вид крови заставил её упасть в обморок. Я считаю, что мы должны уволить её. Либо она шпионка, и в этом случае опасна, либо невиновна, и тогда представляет собой досадную помеху.

Сняв верхнюю одежду, я надела халат прямо на бельё, чувствуя, что разумно быть готовой к действиям на случай, если меня вызовут ночью. Однако Эмерсон не обратил внимания на эту деятельность, которая обычно очень сильно интересовала его. Он наклонился над столом, изучая фрагмент росписи.

– Посмотри, Пибоди.

– О Боже! – воскликнула я. – Это король, Эмерсон, а не наша королева Тетишери. Немес[112] на голове и урей[113] на лбу…

– Именно. От картуша остались только следы, но, вероятно, это – муж Тетишери. Он будет изображён в её могиле, и, вероятно, там же появится и её внук Ахмос, если она доживёт до его правления и будет похоронена им.

– Конечно! – Я наклонилась, чтобы повнимательнее рассмотреть. – Красиво, правда? Я понятия не имела, что художники того периода были настолько опытными.

Эмерсон нахмурился и провёл пальцами по щеке.

– Я тоже. Это заставляет меня задуматься: если... О, дьявол, Пибоди, я не могу докучать тебе лекцией в такой поздний час. Сам факт того, что я не узнаю́ этот фрагмент, является достаточным доказательством того, что он исходит из необнаруженной гробницы.

– Конечно, дорогой. Смеем ли мы надеяться, что остальная часть гробницы украшена таким же образом?

– Неизвестно. Тем не менее, это, безусловно, часть большой картины. Ты искала то, что пробудит Эвелину? Я думаю, что это лежит перед нами.

– То есть, Эмерсон? – вскрикнула я. – Что ты имеешь в виду?

– Мы должны начать собирать команду, Пибоди. И нам необходим художник. Картер – превосходный копировальщик, но он не может быть освобождён от других обязанностей. Нам нужна Эвелина, и настало время возобновить карьеру, от которой она отказалась, когда вышла замуж за Уолтера[114]. Он нам тоже понадобится: обнаружатся надписи, а возможно, и папирусы. – Эмерсон зашагал по комнате, сверкая глазами. – Утром я отправлю телеграмму.

– Значит, ты предлагаешь это по собственным эгоистичным причинам?

Эмерсон остановился и серьёзно посмотрел на меня.

– Несмотря на то, что я считаю, что Эвелина обладает редким талантом проникновения в дух и в детали египетской живописи, сейчас ей требуется именно это – отвлечение внимания, тяжёлая работа, похвала. Однако она не согласится, если мы не убедим её, что она оказывает нам услугу. И убедить её в этом должна ты.

Слёзы восхищения затуманили мои глаза, когда я с любовью взглянула на Эмерсона. Он такой большой и громогласный, что даже я иногда забываю чувствительность и восприимчивость, которые он хранит глубоко в душе. Мало кто из мужчин так точно понял бы потребности женщины. (Безусловно, Эмерсону часто приходилось напоминать о моих потребностях, но его можно простить за веру в мою уникальность.) Он попал в самое яблочко. Тяжёлая работа, заслуженная признательность, проявление её данного Богом таланта и постоянная угроза опасности для остроты ощущений – вот что требовалось Эвелине, вот чего она тайно жаждала. Я вспомнила некий большой чёрный зонтик. Никто не знал, что Эвелина умеет с ним обращаться, пока она не пустила его в ход, чтобы обезоружить и поймать грабителя[115].

– Эмерсон, ты уловил самую суть, – призналась я. – Утром отправимся на телеграф вместе. Даже если мы не найдём гробницу...

– Мы найдём её, Пибоди.

– Как?

– Уже поздно, дорогая. Идём спать.

Я пробудилась на рассвете, воодушевившись, помимо своей обычной энергии, удивительными событиями, ожидавшими меня. Враги, приближающиеся со всех сторон, страдающий пациент, ожидающий моего внимания, Эвелина, которую нужно убедить – и королевская гробница, которую предстоит найти и спасти. Нам, вероятно, придётся сражаться с половиной населения Гурнеха, если – когда! – мы найдём её. Перспективы вырисовывались поистине восхитительные.

Оставив спящего Эмерсона, я поспешила в комнату Рамзеса, где обнаружила, что мальчишки не спят, и тихим голосом завела беседу – если её можно было назвать беседой, поскольку, по сути, говорил один Рамзес. После осмотра пациента я решила, что первым делом нужно его накормить. И попросила Рамзеса принести поднос. Это, казалось, изрядно удивило Давида. Видимо, он не привык к тому, что его обслуживают. Он ел с хорошим аппетитом, и когда он закончил, я объяснила, как намереваюсь поступить дальше.

После непродолжительной оживлённой дискуссии Рамзес предложил предоставить эту работу ему. Сначала я возражала на том основании, что Рамзесу ещё предстоит продемонстрировать собственную способность мыться, а тем более мыть других, но выражение лица Давида предупредило меня, что он будет драться, как тигр, если я продолжу настаивать. Желательный эффект могли дать только полное погружение в воду и длительное вымачивание, поэтому я предоставила Давида нежной заботе Рамзеса и отправилась завтракать.

Остальные к тому времени уже собрались, и после того, как я доложила о состоянии своего пациента, Гертруда нерешительно промолвила:

– Я хочу извиниться, миссис Эмерсон, за своё трусливое поведение вчера вечером. Я испытала невероятное потрясение, увидев эту ужасную сцену. Но мне следовало бы лучше контролировать себя. Я обещаю, что в следующий раз подобного не произойдёт. Профессор рассказал мне о бедном мальчике. Мне посидеть с ним сегодня, пока вы занимаетесь археологическими делами?

– Не обязательно, – ответил Эмерсон. – Сегодня мне понадобится ваша помощь, мисс Мармадьюк. Собирайте вещи, после завтрака мы переедем в Луксор.

– Подозрительно, – пробормотала я после того, как она ушла. – Очень подозрительно, Эмерсон.

– Тебе всё кажется подозрительным, Пибоди.

– Я не доверяю этой женщине, – заявила Нефрет. – Вечером она поднялась на палубу до меня. Что она там делала?

– Не знаю. А что она делала? – спросил Эмерсон, облокотившись на стол.

– У неё не осталось времени, чтобы что-то сделать – я почти наступала ей на пятки. Как только она увидела меня, сразу же закричала и упала. Но если бы я не пришла в этот момент, кто знает, что могло бы произойти? – Глаза Нефрет сверкнули. – Не оставляйте её одну с Давидом, профессор. Её предложение посидеть с ним крайне подозрительно.

Эмерсон перевёл взгляд с Нефрет на меня и обратно на Нефрет.

– Кажется, я слышу эхо, – пробормотал он. – И начинаю задумываться, достаточно ли я силён, чтобы справиться сразу с двумя. Ну да ладно. Man tut was man kann[116]. Полагаю, Рамзес разделяет ваши сомнения по поводу мисс Мармадьюк? Да, естественно. Ну, о Давиде можете не беспокоиться. Один из наших людей останется на страже, и пока я не буду уверен в мотивах мисс Мармадьюк, не перестану внимательно следить за ней. Для чего, по-вашему, я пригласил чёртову бабу составить нам компанию?

Когда я вернулась в каюту Рамзеса, то застала Давида в постели, одетым в одну из галабей Рамзеса. У него был вид человека, только что подвергшегося самым изощрённым пыткам, и он не возражал, чтобы я его осмотрела – конечно, с должным вниманием к его достоинству. Синяки, порезы и царапины требовали лишь минимального внимания, но нагноившийся палец на ноге после мытья выглядел ещё хуже. Ноготь отсутствовал, и инфекция была глубокой. Пока я чистила и перевязывала его, Эмерсон стучал в дверь, требуя, чтобы я поторопилась.

Я велела ему войти.

– Я почти готова, Эмерсон. Давид, я хочу, чтобы ты принял это лекарство.

– Лауданум? – Положив руки на бёдра, Эмерсон косо посмотрел на меня. – Ты уверена, что это разумно, Пибоди?

– Он испытывает сильную боль, хотя и не признаётся в этом, – ответила я. – Ему нужно отдохнуть.

– Нет! Не нужно… – Давиду пришлось замолчать, так как я пальцами зажала ему нос и аккуратно залила жидкость в глотку.

– Не волнуйся, – улыбнулся Эмерсон. – Один из твоих дядей, или двоюродных братьев, или, к дьяволу, ещё кто-то, будет начеку. Здесь ты в безопасности. Есть что-нибудь ещё, что ты хочешь мне сказать?

– Нет, Отец Проклятий. Не знаю…

– Мы поговорим позже, – сказал Эмерсон. – Пошли, Пибоди. Рамзес?

– Уверен, – сказал Рамзес, как только я закрыла дверь, – что ты дала ему лекарство не потому, что подозреваешь, будто он попытается убежать, мама. Этого не случится.

– Полагаю, он дал тебе слово, – саркастически хмыкнула я.

– Да. И, – продолжил Рамзес, – я обещал, что, если он останется с нами, я научу его читать иероглифы.

Времени для продолжения разговора не оставалось. Гертруда и Нефрет уже ждали, и Эмерсон столкнул нас всех в шлюпку.

Рамзес начал читать лекции ещё в храмах Луксора и во время путешествия разговаривал без перерыва. Это дало мне возможность собраться с мыслями, которые следовало упорядочить. Как мы были заняты, и сколько дел предстояло сделать! Выявление потенциального убийцы Давида имело первостепенное значение не только для предотвращения дальнейших нападений, но и для выяснения, почему кто-то так намеревался заставить его замолчать. Эти сведения можно было получить от самого мальчика, если он захочет говорить – и если он знает.

Прежде всего мы отправили телеграммы Эвелине и Уолтеру. Читая через плечо Эмерсона написанные им строки, я шёпотом пробормотала:

– Эмерсон, ты действительно считаешь разумным сообщать, что мы нашли неизвестную королевскую гробницу? Я не сомневаюсь, что содержание этого послания молниеносно разлетится по всему Луксору и чуть ли не сразу же окажется в Каире. Каждый вор из Гурнеха встанет у нас на пути, а месье Масперо очень рассердится на нас за то, что мы немедленно не сообщили ему, и кроме того...

– Составь телеграмму собственноручно, Пибоди, и оставь меня в покое, – властно нахмурился Эмерсон.

Так я и сделала. Меня осенила мысль, объяснявшая его поведение. Я бы и раньше подумала об этом, если бы считала, что Эмерсон способен на такую невероятную утончённость.

Телеграфная контора находилась рядом с отелем «Луксор», и Эмерсон предложил выпить кофе в саду отеля. Подобная неторопливость была настолько ему не свойственна, что я поняла: он что-то замышляет – как оказалось, многое.

– В этот час здесь не так много людей, – заметил он, разглядывая одиноких туристов, сидевших за другими столами.

– Большинство из них уже отправились в Карнак или на Западный берег, – объяснила я, устраивая зонтик на спинке стула. – Только лентяи, которые больше заинтересованы в бесцельном времяпрепровождении, чем в новых впечатлениях, просыпаются так поздно.

– Прекрасное место, – мечтательно произнесла Гертруда. – Что это за пурпурные цветы, вьющиеся каскадом по стене позади нас, миссис Эмерсон?

– Бугенвиллия, – ответила я (ботаника – моё любимое занятие). – Климат тропический; это позволяет выращивать и такие экзотические цветы, и цветы, знакомые нам по английским садам.

Эмерсон наблюдал за появлявшимися и уходившими людьми. Затем нетерпеливо перебил меня:

– Ты не возражаешь, Пибоди? Настало время рассказать мисс Мармадьюк и детям о наших планах.

– Продолжай, дорогой, – согласилась я, размышляя, какими окажутся «наши» планы с двойным дном.

Ходить вокруг да около не в привычках Эмерсона.

– Я знаю точное местоположение гробницы, – начал он.

Нефрет и Гертруда ответили восхищёнными восклицаниями, которые джентльмен ожидает от женщин, когда ему случается произвести на них впечатление. Рамзес ответил вопросом.

– И как ты узнал это, отец, если мне разрешено задать вопрос?

– У меня свои методы, – ответил Эмерсон, пытаясь выглядеть таинственно. – А вот где она... Узнаете завтра утром, когда я приведу вас к ней. В данный момент, мисс Мармадьюк, я единственный человек, которому известно точное местоположение. Даже миссис Эмерсон не удостоилась моего доверия по той простой причине, что знание может поставить её под угрозу. Вы слишком неопытны и не можете понять, как далеко способны зайти местные воры, чтобы узнать такую тайну.

Гертруда наклонилась вперёд, сложив руки, словно в молитве.

– Но, конечно же, чем больше людей, которые осведомлены…

– Я предпочитаю быть единственным рискующим, – героически заявил Эмерсон. – Вы не можете предполагать, что я подвергну опасности свою жену или невинных малолетних детей, поделившись такими смертельно опасными сведениями.

Ни один человек, знавший меня, не мог бы поверить в такую идиотскую речь, и попытка Рамзеса выглядеть невинно была отнюдь не убедительной. Гертруда, возможно, продолжала бы настаивать, если бы её не отвлекло восклицание Нефрет. Всего лишь сдавленное «О!», но достаточно отчётливо произнесённое, чтобы привлечь внимание к человеку, чья внешность вызвало это восклицание к жизни.

Он заметил нас и приблизился, держа шляпу в руке, на лице сияла улыбка.

– Какое неожиданное удовольствие! – воскликнул он. – Доброе утро, профессор и миссис Эмерсон – мисс Форт – мастер[117] Эмерсон. Не смею надеяться, что вы меня помните…

– Доброе утро, сэр Эдвард, – ответила я, изо всех сил наступив Рамзесу на ногу. Мой удар выбил из него угрюмое: «Сэр» – я и не ожидала такого результата. Приветствие Нефрет состояло из улыбки и ямочки на щеках.

Эмерсон оглядел гостя с макушки до носков блестящих сапог.

– Доброе утро. Кажется, мы встречались в прошлом году. Вы были в экспедиции Нортгемптона.

– Я польщён, сэр, что помните такую мимолётную встречу.

– Вы – археолог? – удивлённо воскликнула я.

Молодой человек добродушно рассмеялся.

– Я не заслуживаю этого почётного титула, миссис Эмерсон, хотя и хотел бы. Лорд Нортгемптон – родственник моей матери, или, другими словами, я прихожусь ему отдалённым родственником. Он был настолько добр, что в прошлом сезоне нанял меня в качестве фотографа.

Как горько я раскаивалась в том, что пощадила заботливого опекуна Нефрет, не осведомив его о скандальном поведении девушки с этим мужчиной! А теперь слишком поздно; расчётливое выражение лица Эмерсона полностью прояснило его намерения. Я задумалась: не пришёл ли он в сад в надежде встретиться с сэром Эдвардом? Он мог бы устроить так, чтобы знать обо всех новоприбывших в Луксор. (Я искренне сожалела, что мне не пришло в голову то же самое. Стервятники слетались...)

Сэр Эдвард остался стоять, держа шляпу в руке. Эмерсон жестом предложил ему присесть.

– Ваш автомобиль… – начал он.

– Не мой, сэр; это собственность друга, который иногда позволяет мне пользоваться им. Мы, бедные родственники…

– Да, да, – перебил Эмерсон. – Как вы думаете, каковы шансы раздобыть такой автомобиль в Луксоре?

– Всемогущий Боже, Эмерсон! – воскликнула я. – Какая нелепая идея! Даже если бы ты мог раздобыть его, что нам с ним здесь делать?

Сэр Эдвард посмотрел на меня. Похоже, он пытался составить ответ, который не оскорбил бы ни одну из сторон.

– Конечно, для путешествий по пустыне понадобятся специальные шины. Но эти автомобили достаточно выносливы. В прошлом году «Стэнли Стимер» поднялся на вершину горы Вашингтон[118].

– Возможно, названной в честь члена вашей семьи? – спросила я с простительной степенью сарказма.

– Возможно, – последовал спокойный ответ. – Первый американский президент произошёл от…

– Вернёмся к теме автомобиля, – снова перебил Эмерсон.

– Эмерсон, – резко заметила я, – ты забыл правила приличия. Кажется, мисс Мармадьюк ещё не представлена джентльмену.

Знакомство состоялось с заметным отсутствием взаимного интереса. Весьма подозрительно – или нет? Мисс Мармадьюк не относилась к дамам, способным привлечь интерес неимущего младшего сына[119]. Сэр Эдвард, однако, относился к тем джентльменам, которые могли заинтересовать любую женщину. Я пришла к выводу, что подозрительна только реакция Гертруды.

– Значит, вы были в Дра-Абу-эль-Нага с мистером Ньюберри, – продолжила я, надеясь отвлечь Эмерсона от машины.

Мне удалось – на мгновение.

– Вы присутствовали, когда произошёл смертельный несчастный случай? – спросил Эмерсон.

– Несчастный случай? – Сэр Эдвард выглядел изумлённым не меньше меня. Я впервые слышала об этом. – Не было серьёзных несчастных случаев, профессор. Нам очень повезло в этом отношении.

– Один из ваших рабочих упал со скалы и разбился, – заметил Эмерсон. – Я бы назвал это несчастным случаем со смертельным исходом.

– Ах, это. – Лицо молодого человека прояснилось. – Да, конечно. Но такое случается. Нет, всё верно, но в тот день меня там не было, и точную дату я не помню. Это правда, сэр, что в этом году вы планируете работать в том же месте?

– Как вы узнали об этом? – спросил Эмерсон.

– От мистера Ньюберри, – последовал быстрый и лёгкий ответ. – Он был очень добр ко мне в прошлом году, и я позвонил ему, прежде чем покинуть Каир. Видите ли, я ищу работу, и надеялся, что он даст мне рекомендации.

Эмерсон открыл рот. Я поспешно вмешалась:

– Как долго вы останетесь в Луксоре, сэр Эдвард?

– На всю зиму, если мне повезёт найти работу. Мы, бедные родственники, должны зарабатывать на жизнь.

На этот раз я не смогла опередить Эмерсона, поскольку его рот оставался открытым:

– Да, я планирую работать в Дра-Абу-эль-Нага. Если завтра вечером вы пообедаете с нами на нашей дахабии, возможно, нам найдётся, что обсудить.

Сэр Эдвард восторженно рассыпался в благодарностях, и я посмотрела на Эмерсона:

– Нам пора идти, Эмерсон. Если ты не собираешься впустую потратить утро. Вам тоже, сэр Эдвард, не следовало бы тратить время попусту.

– Но моя дорогая миссис Эмерсон, я встал на рассвете. – Он не удосужился скрыть веселье. – И уже обошёл магазины антиквариата; как вы знаете, его светлость является коллекционером, и я надеялся найти что-то, что его заинтересует. Однако лавка лучшего из торговцев была закрыта – как мне сказали, на неопределённый срок.

– Что?! – вскочил Эмерсон, опрокинув стул. – Вы говорите об Али Мураде?

– Ну да.

– Будь оно всё проклято! – завопил Эмерсон. Бедные цветы задрожали и обсыпали нас фиолетовыми лепестками. – Вперёд, Пибоди. Пошевеливайся!

– Вы должны извинить нас, сэр Эдвард, – вздохнула я.

– Надеюсь, я не сказал ничего лишнего?

– Ну, да, это так, но вам не следовало ожидать от него ответа, – призналась я.

Сэр Эдвард галантно помог Нефрет подняться со стула. Она была достаточно осторожна, чтобы не встречаться с ним взглядом, даже когда он с улыбкой вытащил из её волос упавший цветок и пробормотал извинения. Я успела заметить, как он нежно сунул крошечный цветок в карман жилета. И убедился, что Нефрет тоже это видела.

К счастью, я знал, куда направляется Эмерсон, так как он уже успел скрыться из вида. Догнав его, мы обнаружили, что он пинает закрытую дверь дома Али Мурада.

– Продолжай, Эмерсон, если таким образом ты успокаиваешь нервы, – заметила я. – А с иной целью в дверь стучать бессмысленно. Нам следовало предвидеть события.

– По крайней мере, их следовало предвидеть мне, – процедил Эмерсон. – Старый негодяй хитрее, чем я думал.

– И преступнее, Эмерсон.

– Возможно, Пибоди, возможно.

– Но может ли страх перед нами объяснить его бегство? У нас уже есть фрагмент и необходимые тебе сведения; так почему Мурад решил спрятаться от нас?

Эмерсон громко выругался.

– Господи, Пибоди, ты снова права. Единственным сообщником, которого он назвал, был Абд эль Хамед. Что для Али Мурада не представляло никакой опасности: мы и так подозревали Абд эль Хамеда и могли узнать его имя из любого другого источника. Нет. Если Мурад скрылся, то потому, что он боится кого-то другого. Нам лучше поговорить с Абд эль Хамедом. Если Али Мурад предупредил его, он тоже может скрыться

– Или закрыть рот на замок, – подхватила я.

– Всегда надейся на лучшее, Пибоди. Скорее, нам надо вернуться к лодке.

Я не была бы излишне огорчена, обнаружив Абд эль Хамеда «валяющимся в собственной крови»[120]. Однако, когда мы добрались до его дома, он сидел на скамейке во дворе, наслаждаясь солнцем и куря кальян. Абд эль Хамед так нарочито демонстрировал непринуждённость, что я заподозрила: его предупредили, и он ожидал нашего появления.

Эмерсон быстро оборвал бессмысленные приветствия.

– Ты ещё здесь? Али Мурад мудрее тебя; он скрылся.

Хамед изобразил преувеличенное удивление:

– К чему скрываться, о Отец Проклятий? Без сомнения, Али Мурад наслаждается заслуженным отдыхом. Увы, я не могу позволить себе такую роскошь.

– Тогда я напрасно спешил, чтобы предупредить тебя, – ответил Эмерсон. – Но, может быть, ты не знаешь, что мальчик всё ещё жив.

Удар попал в самый центр мишени. Отвратительное лицо Хамеда было приучено к обману, но стержень кальяна выскользнул из руки.

– Твой слуга проявил небрежность, – продолжал Эмерсон. – Не затрудняй себя отправкой другого. Давид рассказал мне всё, что знал, и я посчитаю личным оскорблением, если на него нападут, когда он находится под моей защитой.

Хамед пришёл в себя.

– Я ничего не знаю об этом. Я никого не посылал за мальчишкой. Он убежал от меня. Он лжец, неблагодарный, вор...

– Хватит, – прервала я. – Эмерсон, мы не будем обыскивать дом?

– Зачем беспокоиться? – Эмерсон улыбнулся Хамеду, который трепыхался, как обезглавленная курица. – Нам предстоит ещё многое сделать, прежде чем завтра утром мы начнём работать над гробницей. – Порывшись в кармане, он швырнул старику монетку. – Отдыхай, Хамед.

Сопровождаемые обычной любопытствующей толпой, в том числе козой и несколькими курицами, мы спустились с холма и направились к дому, где остановились наши люди. Первым нас встретил Селим, тут же нетерпеливо выпаливший вопрос:

– Правда ли, Отец Проклятий, что ты нашёл гробницу? Где она? Когда мы начнём?

Эмерсон нахмурился, но я видела, что он был чрезвычайно доволен собой. Он бросил на меня многозначительный взгляд, прежде чем громко возвестить:

– Это секрет, Селим, известный только мне. Пусть все зайдут в дом. Мудрый человек не станет сообщать о своих тайнах всему свету.

Беседа не заняла много времени, поскольку Эмерсону (как я и подозревала) нечего было сказать. Он поджимал губы, выглядел таинственным и бросал смутные намёки. Однако мужчины были очень впечатлены. После того, как Эмерсон приказал им быть готовыми через день-другой, мы отправились обратно. Задержавшись за дверью, чтобы завязать шнурки, я услышала, как один из рабочих благоговейно произнёс:

– Только Отец Проклятий мог узнать такой секрет.

– Нет, это магия Ситт Хаким, – настаивал Селим.

– Или магия её сына. Всем известно, что он разговаривает с афритами и демонами...

Я не стала повторять этот диалог Эмерсону.

– Что теперь? – спросила я, догнав его.

– Обед, – ответил Эмерсон. – Позвольте мне помочь вам усесться на осла, мисс Мармадьюк.

Воодушевлённая его любезностью, мисс Мармадьюк призналась:

– Я очарована, но сбита с толку вашей деятельностью сегодня утром, профессор. Не могли бы вы объяснить мне, почему так поспешно отправились в тот дом в Луксоре и что сказали этому отвратительному старику?

Эмерсон приступил к объяснениям. Мне никогда не приходилось слышать такой неубедительной смеси лжи и полуправды, но я знала Эмерсона лучше, чем Гертруда. После бессмысленной болтовни о грабителях гробниц, королевском тайнике в Дейр-эль-Бахри и других не связанных с этим делах, он мельком проронил:

– Я подозревал, что именно Хамед послал убийцу к Давиду. Мальчик знал слишком много – и теперь он рассказал мне всё, что знал.

– Значит, вы войдёте в гробницу завтра утром? Как захватывающе! Не могу дождаться. – Она подняла сияющие глаза на Эмерсона.

Нефрет, трусившая за мной, пробормотала что-то себе под нос. Я решила не обращать внимания.

Мне казалось, что Эмерсон упустил из виду одну потенциальную опасность, но когда я осмотрела своего пациента, то обнаружила, что беспокоиться по этому поводу, к сожалению, не требуется. За обеденным столом я честно известила всех, что Давид слишком болен, чтобы его допрашивать.

– Я опасалась, что так случится. Здесь в воздухе витает инфекция, а нога мальчика гноится уже несколько недель. Его лихорадит, он в полубессознательном состоянии. Я намерена постоянно усыплять его, прерываясь только на приём жидкости.

После обеда я поспешила к мальчику, потому что была искренне обеспокоена его состоянием. Вскоре Эмерсон присоединился ко мне:

– Молодец, Пибоди. Мармадьюк не побеспокоит его, если считает... О, тысяча чертей! Ты говорила правду. Он не на шутку разболелся.

Отжав ткань, я протёрла лицо и костлявую грудь мальчишки.

– Уверена, что он выкарабкается, Эмерсон. Я успешно справлялась и с более безнадёжными случаями.

– Мне ли это не знать, Пибоди? – Эмерсон положил мне руку на плечо. – Хотя я всегда придерживался мнения, что твои успехи обусловлены не столько медицинским мастерством, сколько упорной решимостью. Ни у кого не хватит смелости умереть, когда ты их лечишь.

Я собиралась столь же любезно ответить ему, но тут в комнату проскользнул Рамзес.

– Теперь мы можем поговорить, – прошептал он. – У Нефрет – урок литературы с мисс Мармадьюк.

– Как предусмотрительно со стороны Нефрет подумать об этом, – одобрила я.

– Это было моё предложение, – возразил Рамзес. – Составленное таким образом, что никто не мог отказаться. Отец…

– О Господи! – воскликнула я. – Теперь она будет планировать, как отомстить тебе. Рамзес, я бы хотела, чтобы ты попытался поладить с Нефрет. Сестра и брат…

– Нет, – прервал Рамзес, – она – не моя сестра. – И, не давая мне времени ответить, повернулся к Эмерсону. – Отец, ты пока что не соизволил почтить меня своим доверием, но, полагаю, я разгадал твои намерения. На самом деле ты не нашёл гробницу. А надеешься сделать это сегодня вечером, следуя за ворами, которым известно её местонахождение.

– Я собирался сказать тебе, – смиренно согласился Эмерсон. – Поскольку я считал само собой разумеющимся, что ты всё равно всё узнаешь. Вот мой план...

Низкий стон моего пациента привлёк к нему всеобщее внимание. Он слабо шевелился, его глаза были полуоткрыты, но когда я заговорила с ним, ответа не последовало, а вода, которую я поднесла к его губам, потекла по подбородку.

– Он должен выпить воду, – пробормотала я. – Обезвоживание – самая большая опасность. Эмерсон, держи...

– Дай мне попробовать, мама. – Рамзес взял у меня чашку.

Он что-то прошептал Давиду на ухо. Результат потряс всех. В тусклых глазах зажёгся проблеск разума, опухшие губы послушно раздвинулись. И Давид начал пить, поддерживаемый сильной рукой Эмерсона.

– И ещё немного лауданума, – сказала я, растворив дозу в оставшейся воде. Давид послушно выпил всё до конца.

– Отлично! – воскликнула я, когда Эмерсон опустил мальчика на подушку. – Как тебе это удалось, Рамзес? И, пожалуйста, не убеждай меня, что ты загипнотизировал его или угрожал ему.

– Я спас ему жизнь, – констатировал Рамзес. – Мы братья по крови. Или будем, как только он сможет сэкономить достаточно этой жидкости, чтобы пройти соответствующую церемонию[121]. Я не считаю, что в настоящее время она целесообразна.

– Совершенно верно, – заметил Эмерсон, наблюдая, как я заменяю на столе бутылку с лауданумом. – Э-э… Пибоди…

– Обязательно возьми бутылку, Эмерсон.

– Я бы предпочёл, чтобы этим занялась ты, Пибоди. Только не переусердствуй, ладно? Мы хотим, чтобы мисс Мармадьюк сегодня хорошо выспалась, а не находилась в ступоре несколько дней. И, Рамзес...

– Да, отец?

– Немедленно выбрось это из головы. Я строго запрещаю.

– Но, отец, если Нефрет проснётся, когда мы соберёмся, она будет настаивать на том, чтобы сопровождать нас! Вы, конечно, не хотите, чтобы женщина... – Он захлебнулся и испуганно взглянул на меня. – Молодая женщина, девушка, вообще-то…

– Это решение твоей матери, – резюмировал Эмерсон. – Но я уверен, что знаю, что она скажет.

– Именно, Эмерсон. Она может быть молодой, может быть женщиной, но, несмотря на эти ужасающие недостатки, она продемонстрировала свою способность позаботиться о себе. И о других. – Удар ниже пояса: Рамзес не любил вспоминать о том случае, когда Нефрет уберегла его от беды[122], но я чувствовала, что его нужно поставить на место. Не обращая внимания на его укоризненный взгляд, я продолжила: – Она – одна из нас.

– Все за одного и один за всех, – оживлённо согласился Эмерсон. – Ты можешь возражать, сколько захочешь, Рамзес; я годами пытался удержать твою мать подальше от подобных дел, и мне ни разу не удавалось. Я думаю, что Нефрет из той же породы. Итак, Пибоди, ты позаботишься о том, чтобы мисс Мармадьюк сегодня вечером уснула покрепче?

– Если ты считаешь это необходимым. Обычно она отходит ко сну довольно рано.

– Я хочу быть уверен, что она уляжется в постель как можно раньше, да там и останется. – Эмерсон провёл пальцем по расщелине в подбородке. – Она действительно может быть такой же глупой и безвредной, какой кажется, но факт остаётся фактом: именно она обратилась к нам, а не наоборот. Хотя в то время у нас не имелось никаких поводов для подозрений.

– Безусловно. Но ситуация изменилась, и я согласна, что мы не должны рисковать. Когда ты хочешь выйти?

– Сразу после наступления темноты, если удастся. Воры поступят точно так же: впереди у них долгая ночная работа.

Я закончила обтирать Давида и накрыла его лёгкой простынёй.

– Ты действительно думаешь, что воры сегодня ночью вернутся к могиле?

– Если нет, мы ничего не потеряем, – ответил Эмерсон. – Но весьма вероятно, что они поверят моему утверждению, будто я знаю местоположение, и они захотят изъять из гробницы как можно больше, прежде чем мы приступим к работе. Мы приложили массу усилий, чтобы разворошить осиное гнездо, Пибоди, угрожая и путая карты. В результате я мог бы узнать правду сразу из нескольких источников.

– Исключительно изобретательно, отец, – заявил Рамзес самым что ни на есть покровительственным образом. – Мама, если у тебя есть другие дела, я немного посижу с Давидом.

Я поблагодарила его. Но захватила с собой бутылку лауданума.

Поскольку время имело первостепенное значение, я решила не подливать лауданум в кофе мисс Мармадьюк, как намеревалась изначально. Для ужина я выбрала изысканное бургундское вино; вязкая чёрная жидкость хорошо растворилась, а вино было достаточно тёмным, чтобы скрыть изменение цвета. Мисс Мармадьюк не хватало знаний, чтобы понять, что никогда нельзя подавать бургундское с курицей, но вино ей, безусловно, понравилось. Мне пришлось поддержать её, когда она встала из-за стола, бессвязно извиняясь за необычайную усталость.

Всё было готово к путешествию. Дауду и Селиму выпало сопровождать нас, а Абдулле – оставаться на страже на дахабии. Ему не пришлось по вкусу оставаться в стороне от событий, но если мы столкнёмся с неприятностями, лучше, чтобы нам помогали те, кто помоложе и попроворнее. Мы собрались на палубе в ожидании возвращения Дауда из предварительной разведки. Нашему отбытию полагалось остаться незамеченным.

– Всё ясно? – приглушённо произнёс Эмерсон. – Они пройдут одним из двух путей – по горной тропе со стороны Дейр-эль-Бахри или у подножия холма с севера. Рамзес, ты, Нефрет и Дауд пойдёте по северному маршруту. Запомните: не вмешиваться ни при каких обстоятельствах. Держите их в поле зрения, но не попадайтесь на глаза. Если они войдут в гробницу, отметьте это место и присоединяйтесь к нам. Мы будем…

– Я знаком с местностью не хуже тебя, отец, – перебил Рамзес. – И ты уже три раза объясняешь один и тот же план. Дауд вернулся. Он зовёт нас.

Тесной группой мы спустились по трапу и укрылись в тени пальм. И принялись за маскировку – галабеи, подобные тем, которые носили жители деревни, тряпки, намотанные на головы, и шарфы, закрывающие нижнюю часть лица. Должна признаться, что из Нефрет не вышло убедительной арабки, даже когда она скрыла свои яркие волосы.

Хотя по европейским меркам было ещё слишком рано, жители Западного берега придерживались деревенского распорядка, вставая с солнцем и отправляясь на отдых с закатом. Большинство из них. Те, с которыми мы надеялись встретиться, работали исключительно по ночам.

Мы пересекали зелёные обрабатываемые поля, избегая скоплений убогих хижин и встречая по пути только любопытных коз и тявкающих собак. Луна была полна лишь наполовину, но давала достаточно света, чтобы мы могли видеть дорогу. Сияние звёзд освещало бледные колоннады храма Дейр-эль-Бахри, а в окнах дома экспедиции Фонда исследования Египта, где нынче пребывал наш друг Говард, мерцал свет лампад. Мы старались держаться от этого дома как можно дальше: если бы Говард знал о наших намерениях, он бы, естественно, их не одобрил – прежде всего из-за опасности для нас самих.

А если план Эмерсона удастся, опасности не избежать. Гурнехцы нападали на археологов и раньше, а такие, как Риччетти, отнюдь не отличаются щепетильным отношением к человеческой жизни. После того, как мы пересекли открытый участок пустыни и начали восхождение на утёс, я рискнула заговорить.

– Ты думаешь, что они пойдут по этому пути.

– А как ты считаешь, почему я послал Рамзеса и Нефрет в другом направлении? Тот маршрут слишком далёк для мужчин, за которыми мы охотимся. Они придут из Гурнеха, а гробница должна быть расположена высоко в горах, поскольку нижние склоны уже расчищены археологами – если можно назвать Мариетта археологом…

– Эмерсон!

– Да, да. Дай-ка мне руку, Пибоди; этот участок довольно крутой. – Он вытащил меня на уступ и продолжил: – Как тебе прекрасно известно, Пибоди, я наговорил массу полнейшей чуши. Я действительно уверен, что воры вернутся сегодня вечером к могиле, но территория слишком велика, и без более конкретных сведений, чем заумные научные подсказки, которые я обсуждал с тобой несколько дней назад, мы могли бы бродить по этим холмам всю ночь и никого не найти – тем более, что разыскиваемые будут скрываться от посторонних взоров. К счастью, у меня есть более конкретные сведения. Помнишь, как я расспрашивал сэра Эдварда о гибели рабочего во время прошлогодних раскопок, которые проводил Нортгемптон? К тому времени я уже выяснил правду у Ньюберри. Как и сэр Эдвард – типичный английский сноб, высшей пробы! – Ньюберри не считал роковое падение феллаха важным, но когда я принялся за расспросы, смог приблизительно объяснить мне, где произошёл так называемый несчастный случай. Он до сих пор не знает, почему меня это заинтересовало, – добавил Эмерсон со злобным смешком.

– А я знаю.

– Безусловно, Пибоди.

– Вот почему ты так хотел увидеть мистера Ньюберри! Но почему... почему ты не сказал об этом и почему не упомянул эту тему во время званого ужина?

– Потому что, – ответил Эмерсон, одарив меня улыбкой, которая вынуждает жён применить насилие, – я уже беседовал с ним. Обдумав все за и против, я решил побеседовать с ним наедине. Я слышал о смерти рабочего, но тогда не обратил на это внимания; только после того, как я понял, что за гробницей охотится множество людей, мне пришло в голову, что случившееся может иметь существенное значение.

– Человек оказался слишком близко к могиле, – подытожила я. – Или наткнулся на воров в разгар их работы. Чудесно, Эмерсон. Значит, тебе известно местоположение?

– В общих чертах. Нам лучше замолчать. Ты идёшь, Селим?

Достигнув вершины, мы остановились, чтобы отдышаться. Позади и ниже виднелась узкая полоска зелёного цвета, граничившая с Нилом. Впереди на сотни миль простиралась земля, бесплодная, как мёртвый мир. Расщелины и вади[123], каньоны и глубокие долины изрезали поверхность плато.

Склоны покрывали пересечения путей, некоторые из которых были проложены ещё в незапамятные времена. Одна из древнейших троп идёт из Долины Царей[124] в Дейр-эль-Бахри и продолжается на юг вдоль хребта в сторону Рамессеума и Мединет-Абу. Мы направились на север, следуя менее определённому маршруту, шедшему то вверх, то вниз по склону. Несмотря на свои размеры, Эмерсон прыгал по горным тропкам не хуже козла и, казалось, был знаком с каждым дюймом дороги, поскольку всегда выбирал самый простой путь.

Когда он остановился, мы оказались чуть ниже вершины холма, круто обрывавшегося книзу, в дикой местности с разбитыми грядами, каньонами и расщелинами позади и впереди. Мы уселись в тени каменной груды, и я пустила по кругу фляжку. Глаза Селима блестели. Я знала, что его быстрое дыхание не связано с утомлением. Именно я предложила, чтобы нас сопровождал Селим, а старший и более спокойный Дауд остался присматривать за детьми. Рамзес мог обвести бедного Селима вокруг пальца – да и я тоже. Я улыбнулась ему и поднесла палец к губам. В ответ он энергично кивнул.

Вскоре Эмерсон начал ёрзать. Я знала, что так и будет. Ожидание – это не то, что ему удаётся. Я придвинулась к нему поближе и какое-то время молчала, но нам повезло, что не пришлось долго ждать. Луна зашла, и склон покрыла тень. Один из приближавшихся, должно быть, споткнулся или ударился ногой. Непроизвольный крик боли был достаточно громким, чтобы преодолеть разделявшее нас расстояние.

Эмерсон начал подниматься.

– Прокля…

Я захлопнула ему рот обеими руками. Через мгновение Эмерсон утих, и я почувствовала, что руки можно убрать без опасений.

– Тс-с! Слушай, – выдохнула я.

Шорох голосов и звуки движения продолжались, и в конце концов мои напряжённые глаза разглядели – не отдельные фигуры, а движущуюся часть тьмы. Сколько их там было? Явно больше, чем один или два. Казалось, они спорят. Постепенно их голоса повысились, и резкий шёпот пронзил тишину ночи:

– Я говорю вам, он солгал! Что Гений сделает с нами, если узнает…

Шипящее возражение заглушило его голос. И всё погрузилось в молчание; временное соглашение было достигнуто. Затем последовали звуки потаённого движения. Камешки катились и гремели; что-то скрежетало по скале.

Эмерсон больше не мог этого выносить; он приподнялся на одно колено. Я вцепилась в его тюрбан и прижала рот к его уху:

– Эмерсон, подожди, пока они все не войдут в гробницу. Тогда мы можем уползти...

– И позволить им ограбить МОЮ гробницу? – Его яростный шёпот отозвался эхом, будто отдалённый голос возмущённого божества. Он повернул голову, оставив тюрбан в моих руках, и вскочил на ноги. Стянув халат через голову, он бросил его мне. – Вы с Селимом уходите и приведите Картера.

– Эмерсон! Возьми хотя бы мой… – Но когда я освободилась от запутанных складок его одежды, он уже был вне пределов досягаемости. С пистолетом в руке, я бросилась вслед так быстро, как только могла. Селим, задыхаясь от волнения, наступал мне на пятки.

Я догнала Эмерсона; он стоял на уступе примерно десятью футами ниже тропы. Уступ был настолько мал, что носки ботинок торчали над пустым пространством, тёмным и узким, как глотка крокодила.

– А, вот и ты, Пибоди, – заметил он. – Подожди минутку, я сейчас вернусь.

И без дальнейших церемоний встал на колени, обеими руками схватился за выступ скалы и погрузился в расщелину.

Молчание и осторожность больше не требовались. Эмерсон либо спускался в гробницу, либо проходил мимо неё по пути на дне ущелья, недвусмысленно сообщая о себе всем, кто находился неподалёку.

Хотя каждая мышца и каждый нерв вопили о необходимости немедленно действовать, я заставила себя быть спокойной. После долгих лет жизни с Эмерсоном я привыкла к подобным ситуациям. Сняв собственную одежду, я отбросила её в сторону. Затем легла на землю и зажгла свечу.

Склон не был обрывистым; в обычных обстоятельствах я бы запросто с ним справилась, используя свой верный зонтик в качестве палки. Но в нынешних обстоятельствах, когда промах мог отправить меня в бездонную пропасть, я решила не рисковать. С сожалением отложив в сторону зонтик и свечу, я велела Селиму сесть на край уступа и протянуть мне руку. Абдулла бы поспорил со мной (правда, недолго). Селим никогда не спорил со мной, но сделал бы это, если бы посмел. Наши лица находились совсем близко друг к другу, когда я начала спуск, цепляясь за его руку; его глаза так расширились, что глазные яблоки блестели, будто голубиные яйца.

Мои ноги не совсем доставали до выступа, но пришлось отпустить руку Селима, потому что его голова, плечи и рука опасно свисали над краем. Я испытала жуткое ощущение в тот миг, когда один ботинок соскользнул; царапанье металла по камню эхом отразилось в приглушённом крике Селима.

– Успокойся, Селим, – прошипела я. – Я на выступе, всё в порядке.

– О Аллах! Ситт Хаким…

– Тс-с!

Я не так уж опасалась быть обнаруженной – хотя, если Эмерсон оказался в руках банды отчаянных грабителей гробниц, неожиданность могла стать моим лучшим оружием, когда я нападу – но необходимо было прислушиваться к происходящему. Я не видела под ногами ничего, кроме темноты. Но могла слышать звуки. Яма была не бездонной, но достаточно глубокой; шумы доносились слабо, и их характер невозможно было определить. Стоны смертельно раненого человека? Падение трупа – трупа Эмерсона? Мои руки так тряслись, что пришлось истратить три спички, прежде чем я смогла зажечь другую свечу.

Верёвка была обвязана вокруг выступающего скалистого отрога и исчезала во тьме, как и Эмерсон. Встав на колени, я исследовала её. Пряди были мягкими; ничей вес не натягивал их. Живой или мёртвый, павший или победоносно достигший своей цели – Эмерсон не держался за верёвку. Осознав это, я погрузилась в темноту.

Я преодолела первые несколько футов быстрее, чем планировала, но, наконец, обхватила коленями чёртову связующую нить и смогла действовать более осознанно. Спуск оказался длинным – более девяноста футов, как мы обнаружили позже. Звуки, доносившиеся ранее, больше не были слышны. О Боже, подумала я, неужели я опоздала?

Тьма была непроницаемой. Я пропустила бы вход в гробницу, если бы верёвка не заканчивалась прямо под ней. Это стало полнейшей неожиданностью, и в течение нескольких жутких минут я держалась только руками. Но тут носок моего ботинка обнаружил трещину, и глаза увидели слабое свечение. Крайне слабое, но яркое, как маяк, для глаз, привыкших к полной темноте.

Вход в гробницу вырезали в стороне от оврага. Его площадь составляла около шести футов, но весь он был заполнен щебнем, за исключением узкого туннеля, вырытого ворами. Свет шёл из дальнего конца туннеля. С помощью дыр в скале, которые, как я полагала, были не естественными, а искусственными, я попала в туннель. Ползя как можно быстрее, я лишь смутно ощущала острые камни, обдиравшие руки и колени.

Я неожиданно оказалась в маленькой, плохо освещённой комнате. Прежде чем я смогла разобраться в деталях, меня схватили, подняли на ноги и заключили в тесные объятия, прижав мои руки к бокам.

Хотя мой разум пожирала археологическая лихорадка, в тот момент я не замечала никого и ничего, кроме Эмерсона. Он жив! Он стоит, целый и невредимый! Но крайне обозлённый, и не без причины. Человек в халате и тюрбане, чьё лицо скрывал шарф, держал пистолет, прижатый к голове моего мужа.

– Проклятье, Пибоди, – начал Эмерсон. – Я же говорил тебе…

Человек отвёл руку и ударил. Вскользь, но я тревожно вскрикнула:

– Держи себя в руках, Эмерсон! Не рискуй ещё одним ударом по голове.

Эмерсон был слишком взбешён, чтобы прислушаться к этому прекрасному совету.

– Убери от неё руки, ты… ты...

Он остановился, потому что мужчина, державший меня, немедленно повиновался – не команде Эмерсона, но кивку человека с пистолетом. Я не представляла для них угрозу: мой собственный пистолет покоился в кармане, и я не осмелилась бы воспользоваться им, когда другое оружие прижато к виску Эмерсона.

Тот, кто держал меня, был одет точно так же, как и первый, и был ещё третий, столь же неузнаваемый в халате, тюрбане и шарфе. Но где же остальные? Я ошиблась насчёт их численности?

Успокоившись относительно безопасности Эмерсона (по крайней мере, на данный момент), я получила возможность осмотреться. Трудно было разобрать детали, поскольку единственный свет исходил от фонаря европейского образца, который держал третий грабитель, но я видела достаточно, чтобы мой профессиональный азарт разгорелся вовсю. Каменная крошка и фрагменты других материалов покрывали часть пола; в некоторых местах мусор убрали или отодвинули в сторону. В дальнем конце комнаты он был сложен высокой грудой, на полпути к дверному проёму в стене. Обрамлённое тяжёлой перемычкой и исписанными косяками отверстие было заложено тщательно вырезанными камнями. Тёмный квадрат, выделявшийся на ровной поверхности, показывал, где убрали один из камней. Это свидетельство проникновения грабителей в дальние комнаты – а возможно, и в саму погребальную камеру – было немного обескураживающим, но то, что я увидела на стене слева от двери, заставило меня затаить дыхание. Стены гробницы были расписаны!

Насыпи, сколы и глубокие тени скрывали большинство окрашенных поверхностей. Слабое свечение фонаря освещало, и тускло, только одну часть единственной сцены – голову и верхнюю часть тела женщины и руки, которые она подняла к плечам. Часть иероглифической надписи обозначала её имя; я могла разглядеть изогнутую форму картуша, но не отдельные знаки. Однако я знала её так же твёрдо, как если бы встретила старого друга. Крыло короны-коршуна, такой же, что была изображена на статуе, обрамляло знакомый профиль.

Я импульсивно шагнула вперёд. Рычание Эмерсона и поднятая рука одного из мужчин напомнили мне, что в настоящее время археологические исследования не совсем уместны. После обмена взглядами и кивками тот же человек, чей жест остановил меня, заговорил хриплым, явно изменённым шёпотом:

– Тебе не причинят вреда, если ты не будешь сопротивляться. Заведи руки за спину. – Он обращался к Эмерсону, глядевшему на него.

– Я считаю, Эмерсон, что мы должны выполнить то, что он просит, – сказала я. – Альтернатива будет намного хуже, и я не понимаю, как даже ты сможешь помешать им осуществить свои намерения.

Логика моих слов являлась неоспоримой, но не могу припомнить, когда ещё я видела Эмерсона таким раздражённым. Он изрыгал грохочущий поток проклятий, пока нам связывали руки и ноги. Эмерсон упорно настаивал на том, чтобы остаться в вертикальном положении, но один из мужчин достаточно мягко опустил меня вниз и усадил. Закончив работу, они уползли один за другим в туннель. Оставив нам лампу. За что я была благодарна.

– Надеюсь, у Селима хватило ума побежать за помощью, – встревоженно пробормотала я. Лицо Эмерсона побагровело, он напрягался в попытках разорвать верёвки. В перерывах между усилиями он прохрипел:

– Не думаю... он мог бы услышать нас... если бы мы позвали его.

– Скорее всего, нет. Но он, в конце концов, найдёт нас, благо видел, как я спускаюсь. Хватит сопротивляться, Эмерсон, ты попросту выбьешься из сил.

– Я хочу выбраться из этого проклятого места, – угрюмо буркнул Эмерсон. – Разве ты не захватила нож, Пибоди?

– Да, дорогой, захватила, и в этот самый момент пытаюсь достать его. Успокойся.

Через мгновение Эмерсон сказал совершенно другим голосом:

– Они не могли забрать ни мумию, ни её саркофаг, Пибоди. Этот дверной проём должен вести в погребальную камеру, но отверстие шириной всего в 18 дюймов.

– Я заметила. А рисунки – о, Эмерсон, мы в усыпальнице Тетишери! Я узнала бы её где угодно. Как захватывающе! А, вот и нож. Я просто прыгну к тебе и... Господи Всеблагий, в этом отвратительном мусоре трудно удержаться на ногах! Кажется, я только что наступила на кость.

Голова Эмерсона резко обернулась к входному туннелю. Повернувшись, он крепко прижал свои связанные руки к моим, и после некоторой возни лезвие ножа оказалось между его запястьями.

– Поскорее разделайся с этими проклятыми верёвками, Пибоди. Они возвращаются.

6.

ЕЩЁ ОДНА РУБАШКА ИСПОРЧЕНА!

Вновь появившийся двигался медленно и осторожно. К тому времени, когда его голова появилась в отверстии туннеля, Эмерсон уже был наготове.

Мой муж выглядел на редкость жутко: лицо, исказившееся в рычании, поднятые кулаки, обагрённые кровью – торопясь в неудобном положении, он при попытках освободиться достаточно сильно порезал себе запястья, и я ничуть не удивилась, когда Селим взвизгнул и попятился, словно черепаха, прячущаяся под панцирь. Эмерсон протянул руку и вытащил его.

– Какого дьявола ты к нам подкрадываешься? – завопил он.

– Эмерсон, пожалуйста, понизь голос, – умоляюще попросила я. – В этом замкнутом пространстве шум просто оглушает. И не следует делать такие скоропалительные выводы, а просто посмотри на себя – ты залил кровью все древности. Я и так могла бы сказать тебе, что приближается Селим.

– Тогда почему молчала? – Эмерсон поднял нож и освободил мои руки и ноги.

– Ты не дал мне возможности, вот почему. К счастью, я захватила два платка. Дай-ка я перевяжу тебе запястья, а то ты не сможешь взобраться по верёвке, если руки будут скользкими от крови.

– А, чушь, – отозвался Эмерсон. И больше ничего не мог сказать, потому что Селим рассыпался в вопросах и оправданиях. Он не знал, как поступить. Он задержался слишком долго? Появился слишком рано? Что ему теперь делать?

– Убраться отсюда и дать мне подумать, – ответила я на последний вопрос. – Надеюсь, что ты не примешь мои слова за критику, Селим, потому что ты действовал совершенно правильно, но если кто-то перережет эту верёвку, мы окажемся в крайне затруднительном положении.

– Исключительно затруднительном, – согласился Эмерсон. – Селим, прошу прощения за то, что кричал на тебя, мой мальчик, я вышел из себя. Как ты ускользнул от джентльменов, которые взобрались по той же верёвке несколько минут назад?

– Никто не поднимался по ней, Отец Проклятий. Я никого не видел. Я слышал ужасный шум, грохот падающих камней, голоса демонов из глубин, а потом они угасли. Ситт Хаким, я не колебался от страха, а ждал только потому, что…

– Невозможно! – воскликнула я.

– Хм-м, – промычал Эмерсон, теребя подбородок. – Я предлагаю отложить дальнейшее обсуждение до тех пор, пока мы не ответим на твоё разумное предложение, Пибоди. Я пойду первым, потом ты, моя дорогая. Загаси лампу, прежде чем следовать за ней, Селим; некоторые из этих обломков такие же сухие, как трут.

Эмерсон ждал меня у входа с зажжённой свечой в руке.

– Это объясняет одну загадку, – указал он на другую верёвку, свисавшую с края. – Наши друзья отправились через чёрный ход. Последовать ли их примеру?

Я взяла у него свечу и выглянула наружу.

– Но это тупик, Эмерсон; Я вижу дно расщелины, всего в нескольких футах ниже.

– Полный бред. Верёвку не привязали бы здесь, если бы она никуда не вела. Проклятье, Пибоди, не стой так близко к краю. Я спущусь и посмотрю.

Уцепившись за верёвку, он полез вниз.

– Ах, – удовлетворённо выдохнул он. – Я так и думал. Есть проход. Узковат, но я уверен, что смогу... Оставайся там, где стоишь, Пибоди, и не шевелись, пока я не разрешу.

Он медленно скрылся из виду; сначала ноги, затем тело и, наконец, голову полностью поглотили тени. Селим, по-прежнему ожидавший в туннеле моей команды, начал скулить:

– О, Ситт, что происходит? О, Отец Проклятий, не оставляй меня здесь!

– Успокойся! – отрезала я, потому что и сама стала нервничать. Тени внизу были такими густыми, что мне показалось, будто Эмерсон тонет в чёрном зыбучем песке. И тут из глубины поднялась его голова.

– Всё в порядке, Пибоди, – весело бросил он. – Подожди, пока я три раза не дёрну за верёвку, прежде чем следовать за мной; я бы предпочёл не рисковать, испытывая её двойным весом. Через это узкое пространство пройти достаточно легко, дорогая; ты справишься? – Лицо, смотревшее на меня, сияло ободряющей улыбкой, но нахмуренный лоб свидетельствовал о беспокойстве. – Я спустился слишком далеко, верно?

– О, Эмерсон, будь осторожен, – ответила я.

– И ты моя любовь.

– Ситт Хаким, – раздался дрожащий голос из туннеля. – Что-то держит мою ногу. Наверно, это африт.

Стоя на коленях и не отрывая глаз от натянутой, дрожавшей верёвки, я бросила через плечо:

– Дай мне руку, Селим. Моя сила пройдёт через тебя к твоей ноге, и африт отпустит тебя.

Конечно же, Селим смог освободиться от африта (на самом деле – от упавшего камня), и я помогла ему выйти на уступ, предполагая, что парень не будет двигаться, поскольку пространство было ограничено. Едва он появился, верёвка обмякла.

– Эмерсон! – завизжала я, не в силах сдержать свою тревогу.

Последовали три рывка, а затем голос Эмерсона, странно искажённый:

– Давай, Пибоди.

Как только я пролезла через отверстие – достаточно большое по размеру для меня, хотя, должно быть, мой мощный супруг справился с трудом – то, к вящему удивлению, обнаружила наклонную поверхность вместо отвесной стены. Эмерсон зажёг свечу и устроил её на выступе скалы. Его руки ждали, чтобы схватить меня за пояс и поставить на землю.

Пока мы ждали, появления Селима, я зажгла свою свечу и огляделась. Пространство занимало всего несколько футов, и казалось, что оно может сжаться и исчезнуть в любой момент: с обеих сторон и сверху нависали валуны разных размеров. Если бы я не знала, что выход должен быть, сомневаюсь, что смогла бы его найти, потому что пришлось протискиваться мимо одного камня и перегибаться через выступающий угол другого, прежде чем последнее усилие не вывело нас на прохладный ночной воздух. Мы стояли на склонах Дра-Абу-эль-Нага, всего в нескольких сотнях ярдов от Дейр-эль-Бахри. Его колоннады мерцали в свете звёзд.

– Вполне естественно, что это место так долго оставалось необнаруженным, – выдохнула я. – Вход в гробницу нельзя увидеть ни сверху, ни снизу. Кто бы мог подумать, что эта куча камней скрывает проход?

– Я подозреваю, что до недавнего времени здесь не было прохода, – задумчиво прокомментировал Эмерсон. – Но давайте отложим такие рассуждения до более подходящего момента. Нам следует собрать детей и вернуться на дахабию.

Оставив Селима, чтобы отметить место, мы пошли, рука об руку. Эмерсон соразмерял свои более длинные шаги с моими.

– Холодно, дорогая? – спросил он, когда дрожь пробежала по моему телу.

– В такую прекрасную ночь? Только посмотри на звёзды! Я трепещу от волнения. Какое открытие! Какую смелость и какой яркий ум ты проявил, совершив его! Странно, что ты не прыгаешь от счастья.

– Это чудесное зрелище ещё впереди. Не углубляйся в лесть, Пибоди; удача имела такое же отношение к нашему успеху, как и мои способности. Причём у этого вечернего приключения имелось несколько странных аспектов. Когда я прибыл в гробницу, я попал в центр маленькой войны.

– А можно поточнее, Эмерсон?

– Замеченные нами люди, спускавшиеся в гробницу, принадлежали к прославленной семье воров-гурнехцев. Я узнал кое-кого из них. Но это были не те, кого видела ты, поскольку к моменту твоего появления на сцене гурнехцы оказались в плену у другой группы людей, должно быть, пробравшихся ранее через нижний вход. Когда я вошёл в преддверие погребальной камеры, некто из второй группы ожидал меня с пистолетом в руке, и я не видел причин возражать, когда они вытащили гурнехцев через туннель. Очевидно, последних убедили спуститься по нижней верёвке, а ты спускалась по верхней.

– Вполне логично. Но как необычайно, Эмерсон! А ты не узнал кого-нибудь из второй – или первой? – я хочу сказать, кого-то из мужчин, подстерегавших меня.

– Как? Они были закутаны по самые брови и старались говорить как можно меньше. Что заставляет предположить...

– … что мы могли узнать их при встрече, будь они менее осторожны. Да, Эмерсон! Сэр Эдвард…

– О чем, чёрт побери, ты болтаешь? Я познакомился с ним в прошлом году; он типичный, надоедливый молодой аристократ, но, насколько мне известно, вполне респектабельный. А также, – со смешком добавил Эмерсон, – мисс Мармадьюк. (Ты же собиралась предложить её кандидатуру, не так ли?) Я хотел сказать, пока ты меня не перебила, что желал бы знать, кто из них египтяне – некоторые или все.

– Это объясняет их маскировку и скрытность, – кивнула я. – По крайней мере, мы можем быть уверены, что ни один из них не был синьором Риччетти.

– Невозможно замаскировать такую массу, – согласился Эмерсон. – Но он завяз в этом по самую свою жирную шею, я в этом не сомневаюсь.

– Он может быть столь же бесчестным, сколь и тучным, Эмерсон, но разве события нынешнего вечера не подтверждают его слова – существуют те, кто поможет нам, если сможет? Нет, дорогой, пожалуйста, не надо кричать, – ибо я знала, что именно предшествует этому действию, – просто выслушай. Вторая группа людей не причинила нам вреда. Они даже не обыскали меня в поисках оружия. И честно говоря, если бы их не было там, когда ты вошёл в гробницу, гурнехцы могли убить тебя или серьёзно ранить. А эти люди стали, если можно так выразиться, нашими Хранителями.

– Я не могу помешать тебе называть их как угодно, – яростно огрызнулся Эмерсон. – Но эта мысль ещё фантастичнее, чем твои обычные теории. Закончим обсуждение, Амелия, будь любезна.

Я так и поступила, поскольку не хотела, чтобы раздор омрачил удовольствие от нашей прогулки под звёздами. Через некоторое время Эмерсон начал свистеть. Это был оговорённый сигнал – волнующие звуки «Правь, Британия»[125] – и в ответ из тьмы материализовалось трио призрачных фигур.

Рамзес был крайне раздосадован тем, что пропустил «забаву», как он выразился. Нефрет больше интересовали загадочные люди. В промежутках между жалобами Рамзеса она засыпала нас вопросами, пока мы не дошли до лодки, и Эмерсон завершил обсуждение напоминанием о том, что есть ряд предметов, которыми необходимо заняться без промедления.

– Совершенно верно, – согласилась я. – Я должен увидеть, как дела у Давида, и убедиться, что Гертруда благополучно пребывает в постели. Далее, следует уведомить Говарда Картера и месье Масперо. И я очень переживаю за Селима – он остался один, в темноте.

– Ему недолго придётся оставаться одному, – бросил Эмерсон.

Когда я зашла в нашу комнату, то не удивилась, узнав, что он намерен немедленно вернуться за Селимом. Попытка отговорить его была бы пустым сотрясением воздуха.

– По крайней мере, возьми с собой Абдуллу и Дауда, – умоляла я.

– Дорогая, к утру от усердных помощников отбоя не будет, – ответил Эмерсон, снимая грязную окровавленную рубашку. Бросив её на пол, он улыбнулся мне. – «Ещё одна рубашка испорчена»[126], – процитировал он.

Я не могла шутить. Предчувствие опасности было настолько сильным, что застыло на моих губах, как привкус горьких трав. Я вцепилась в него.

– Позволь мне пойти с тобой.

Он осторожно ослабил мои окаменевшие руки.

– Хватит, Пибоди, не продолжай. Абдулла пошёл собирать людей. Я встречусь с ними в Дейр-эль-Бахри, а тем временем разбужу Картера. Жду не дождусь, чтобы увидеть его лицо.

– Но ты забираешь Рамзеса. Почему я не могу...

– Потому что ты нужна здесь. И здесь ты можешь подвергнуться самой большой опасности, Пибоди. Мы до сих пор не знаем, почему на мальчика напали. Если для того, чтобы не дать ему рассказать нам о гробнице, то ему ничего не угрожает, но я сомневаюсь, что это и есть настоящий мотив. Маловероятно, что ему бы удалось узнать такой важный секрет. Его нужно охранять, а также следить за мисс Мармадьюк.

– Да, я знаю. Но…

– Я возьму Анубиса. Устроит?

– Большое утешение, – кисло отозвалась я. Услышав своё имя, кот, лежавший на кровати, сел. Эмерсон щёлкнул пальцами. Анубис спрыгнул и последовал за ним к двери. Сказать по чести, то, что кот пойдёт вместе с Эмерсоном, меня немного утешило. Пёстрая шерсть Анубиса и тяжёлое мускулистое тело, не говоря уже об угрюмом характере, принадлежали дикому зверю, всецело преданному Эмерсону.

– Поспи немного, Пибоди.

– О, конечно. Самая лёгкая вещь в мире.

После того, как он ушёл, я сменила свою одежду, которая была немногим лучше, чем у мужа. Спуск со скал по верёвке и ползание по гуано летучей мыши оказывают вредное воздействие на гардероб. Затем я вернулась к Давиду. Когда я несколько раньше заглянула к нему, он спал, и я оставила Нефрет присмотреть за ним. Теперь он не спал; огромные чёрные глаза смотрели на Нефрет, которая сидела, скрестив ноги, на полу и с достоинством взирала на мальчика.

– Он проснулся, – сказала она.

– Да, вижу. – Я села на кровать и пощупала лоб Давида. Холодный. Лихорадка исчезла, но мальчик по-прежнему оставался очень слабым.

– Где он ушёл? – спросил Давид.

Я поняла, кому задан вопрос, но, прежде чем успела ответить, вмешалась Нефрет:

– Куда он ушёл.

Давид затряс головой.

– Куддда он ушшёл?

– Он пытается выучить правильный английский, – объяснила Нефрет, когда я критически взглянула на неё. – Он просил меня поправлять его.

– Ясно. Ну, Давид, Рамзес ушёл со своим отцом. Мы нашли гробницу. Ты знаешь, какую я имею в виду.

Давид покачал головой.

– Много могил. Я их не знаю.

– Могила, о которой я говорю, находится в Эль-Дира. Часть жителей Гурнеха знает о ней уже несколько лет. Мы с Отцом Проклятий нашли её сегодня вечером. Они с Рамзесом вернулись, чтобы охранять её вместе с нашими людьми. Ну вот, Давид, но уже поздно, и тебе нужно отдохнуть. Ответь только на один вопрос. Если ты не знал о гробнице, почему Хамед пытался тебя убить?

– Я не... – Он заколебался, взглянув на Нефрет, и медленно продолжил: – Я не знаю. Я ушёл от него. Он пытался заставить меня остаться. Я сказал, что он...

Он снова заколебался – на этот раз, подумала я, потому что вспомнил слова Эмерсона по использованию несоответствующих выражений в присутствии женщин. У мальчика был быстрый восприимчивый ум и похвальные амбиции. Мы могли бы что-то сделать из него – если бы удалось сохранить ему жизнь.

Оставив Юсуфа, ещё одного из бесчисленных отпрысков Абдуллы, на страже, я отослала Нефрет поспать несколько часов, хотя сомневалась, что она последует моему совету. Что касается меня – где взять силы закрыть глаза, когда Эмерсон мог подвергаться опасности?

Но я заснула, ибо знала, что должна, однако проснулась с рассветом в полной готовности к действиям. Эмерсон оставил мне массу важных поручений, и я выполнила их с обычной эффективностью, хотя каждая частица моего существа страдала от желания пренебречь обязанностями, чья важность бледнела по сравнению с захватывающей деятельностью, которой наслаждался мой муж. Лишь в середине утра[127] я смогла сесть на осла и направить его (одними словами, так как я никогда не била животных) к холмам, что к северу от Дейр-эль-Бахри. Меня сопровождали Нефрет и Гертруда; я считала, что последнюю отныне желательно постоянно держать под моим наблюдательным взором.

Я с лёгкостью нашла место, которое искала. Благо там собралась изрядная толпа. Я удивилась, увидев среди зрителей членов нескольких наиболее известных гурнехских семей-расхитителей гробниц, безуспешно пытавшихся выглядеть довольными. Хуссейн Абд эр Расул, скрежеща зубами, рассыпался в приветствиях и поздравлениях и предложил помощь – свою и своих братьев. Я отклонила предложение.

В толпе выделялись европейские наряды Эмерсона и Говарда Картера, чьи глаза сияли от волнения. Говард вначале поздравил меня, а затем начал распекать:

– Послушайте, миссис Э., вы не должны так поступать! Это невероятно опасно. Почему вы не пришли ко мне?

– Вы знаете Эмерсона, – ответила я.

– Да. И вас знаю, – с ударением произнёс Говард.

– Не сейчас, Говард. – Я повернулась к мужу, выкрикивавшему приказы Абдулле. – Доброе утро, Эмерсон.

– О, – сказал Эмерсон. – Наконец-то, Пибоди. Почему ты так копалась? – Не дожидаясь ответа, он приставил руки ко рту и заорал: – Рамзес, спустись сию же минуту! Я ведь говорил тебе, что придётся подождать, пока не приедут мама с Нефрет, прежде чем войти в гробницу.

– Значит, вы не заходили внутрь? – спросила я. – Спасибо, Эмерсон. С твоей стороны было очень любезно подождать меня.

С рукавами, закатанными до локтя, и сиявшей на солнце непокрытой черноволосой головой, Эмерсон выглядел таким же свежим, будто спал восемь часов подряд, но мои чувства вызвали к жизни следующее предложение:

– Я принесла чай и еду, дорогой; можешь поесть и рассказать мне о своих планах.

Эмерсон небрежно обнял меня и утащил с пути валуна, с грохотом летевшего вниз по склону холма. Зрители рассеялись, а затем снова собрались, как группа муравьёв вокруг просыпанного сахара.

– Как видишь, Пибоди, я расчищаю нижний вход. Мы не можем по-прежнему ползать туда-сюда по этой ч… э-э… чахлой верёвке. Если проход будет расширен, мы сможем использовать имеющиеся лестницы или построить новые.

Он налил чашку чая, и Рамзес, присоединившийся к нам, заметил:

– Вполне возможно полностью открыть нижнюю часть прохода, отец. Я полагаю, что в древние времена его закрыли лавина или землетрясение. Доброе утро, мама. Доброе утро, Нефрет. Доброе утро, мисс Мармадьюк.

Эмерсон прервал поток любезностей:

– В любом случае, мы не сможем начать работу в самой могиле ещё несколько дней. Да, вот твой зонтик, Пибоди. Вчера ночью ты оставила его наверху.

– Спасибо, дорогой, я рада, что он снова со мной. Ты послал нескольких мужчин охранять верхний вход?

– Нет необходимости, – ответил Эмерсон, ударяя варёным яйцом по ближайшей скале. – Наши парни будут здесь внизу. Если кто-то попытается сползти по этой верёвке, они услышат его, и... Ну, я бы не хотел оказаться на его месте. А теперь, Пибоди, расскажи мне новости. Как Давид? Телеграфировала ли ты Масперо и отправила ли сообщения всем остальным?

В этом весь Эмерсон: сначала – больной мальчик, и тут же – дела. Нежно улыбнувшись, я успокоила его в отношении Давида и продолжила:

– И вот что самое удивительное, Эмерсон. На телеграфе меня ожидало сообщение от Уолтера. Должно быть, он отправил его через несколько минут после прибытия наших телеграмм.

– Значит, они приезжают?

– Они намерены отправиться сегодня. Что ты им сказал? Упоминание Уолтера о «сильном беспокойстве» вряд ли могло относиться к могиле.

– Я сказал им, что Рамзес болен, – хладнокровно ответил Эмерсон. – А ты находишься в состоянии сильнейшего упадка духа.

– Эмерсон, как ты мог?!

– Я не стесняюсь применять радикальные меры, когда они требуются, Пибоди. А в этом случае они были необходимы. – Он сунул ещё одно яйцо в рот и, лишившись таким образом дара речи, изобразил вопросительный жест.

– О Господи, – пробормотала я. – Бедная Эвелина; представляю, каково ей придётся. Ну, теперь с этим уже ничего не поделаешь. Как ты и просил, я оставила сообщение для сэра Эдварда, повторяя наше приглашение к ужину.

Эмерсон сглотнул.

– Проклятье, Пибоди, я же говорил, чтобы ты сразу же привела его сюда. Я хочу иметь полный фотографический отчёт о нашей работе, от начала до конца.

– Тогда почему ты не подождал, прежде чем двигать эти камни? Первоначальный вид…

– Валуны – это естественное явление. Я говорю о...

– Откуда ты знаешь, что их там не поместили намеренно? Такие сведения…

– Потому что я осмотрел чёртовы глыбы! – завопил Эмерсон. – Они не могли быть…

– Эмерсон, пожалуйста, прекрати…

– Пибоди, если ты собираешься продолжать…

Осознав, что нахожусь на грани недостойного поведения, я умолкла. Эмерсон умолк одновременно со мной, потому что у него перехватило дыхание. Рамзес, ожидавший затишья в разговоре, только охнул, потому что Нефрет, вставая, наступила ему на ногу.

– О, прости, Рамзес! – воскликнула она. – Я такая неуклюжая! А на этой скале очень жёстко сидеть. Профессор, я захватила свою новую карманную камеру[128]. Конечно, её возможности ограничены, но, если хотите, я попробую сделать несколько фотографий.

– О, вы одна из тех?[129] – воскликнул Говард. – И я тоже. Это очень хорошо на улице, при ярком солнце, но в тени или темноте…

– Эту проблему придётся решить, – заявил Эмерсон. – Уверен, что отражатели с ней справятся. Вперёд, Нефрет, и посмотрим, что выйдет.

Баюкая свою ногу, Рамзес заметил:

– Сэр, вы сказали, что мы можем войти в гробницу после появления матери.

– Матери и Нефрет, – сладко улыбнувшись Эмерсону, уточнила юная девица.

– Это трудный подъём, – возразил Рамзес. – Даже с верёвкой.

– А ты-то откуда это знаешь? – разозлилась Нефрет. – Уже попробовал? Тебе ведь приказывали подождать.

– Нет причин бояться, мисс Нефрет. – Говард восхищённо смотрел на её вспыхнувшее, возмущённое лицо. – Мы доставим вас внутрь тем или иным способом.

– Это не составит никаких трудностей. – Эмерсон поднялся на ноги и потянулся. – Я заставил Мохаммеда соорудить верёвочную лестницу. Я возьму её с собой, когда поднимусь по верёвке, и прочно закреплю. Остальные смогут последовать за вами – по двое, пространство ограничено.

Абдулла, всё понимавший лучше остальных, но не издававший до сих пор ни звука, прочистил горло.

– Я пойду первым, Эмерсон, и займусь верёвочной лестницей.

Эмерсон улыбнулся ему.

– Жди своей очереди, Абдулла. Сначала Рамзес и… э-э… нет, дамы в первую очередь. Ты и Нефрет, Пибоди, потом Рамзес и Картер, потом... Простите, мисс Мармадьюк, я и не думал игнорировать вас.

Поведение мисс Мармадьюк весьма способствовало тому, чтобы Эмерсон её не заметил. Сидя на небольшом расстоянии от нас, склонив голову и сложив руки, как скромная гувернантка в изысканном обществе, она не вымолвила ни слова. И лишь теперь подняла голову.

– Как любезно с вашей стороны вспомнить обо мне, сэр. Я жажду увидеть это чудесное место, но предпочла бы воздержаться от созерцания, пока всё не будет готово.

– Можно также подождать, пока мы не устроим ступеньки, – сказал Эмерсон с видимым облегчением. – Что ж, хорошо. Абдулла и Дауд после Рамзеса и Картера. Абдулла, скажи людям, чтобы они не работали, пока мы идём туда; вся конструкция крайне нестабильна, и я не хочу, чтобы кого-то убило падающим камнем.

Мне казалось, что успели сделать очень мало, но теперь я поняла, почему Эмерсон продвигается так медленно. Умышленно ли заблокировали вход (и я была уверена, что так и есть, несмотря на догматические заявления Эмерсона об обратном), или причиной явилась случайная лавина, но камни оставались неустойчивыми; устранение не того валуна могло привести к обрушению других.

Эмерсон повесил верёвочную лестницу на спину, ухватился за конец верёвки и начал подниматься. Стоявшая рядом со мной Нефрет заметила:

– Зачем нам лестница, тётя Амелия? Склон не круче сорока пяти градусов, а с верёвкой…

– Всё не так легко, как показывает Эмерсон, милая, – ответила я, с беспокойством наблюдая, как тьма поглотила моего мужа. – Ты молода и проворна, но не обладаешь его силой рук и плеч. Когда он… – Я резко замолчала, прикрыв лицо рукой, когда сверху посыпался дождь из каменных обломков.

– Осторожно! – закричал Эмерсон – с некоторым опозданием. – Простите, мои дорогие; этот проклятый щебень рассыпается под пальцами.

Я боялась не рушившихся скал. Отчаянные люди поджидали нас прошлой ночью, а положение Эмерсона сейчас в высшей степени уязвимо. Камень, выпущенный сверху из пращи, может ослабить его хватку; острый нож, перерезающий верёвку, вызовет тот же эффект – падение, которое почти наверняка приведёт к летальному исходу. И самая большая опасность грозит в тот момент, когда Эмерсон приблизится к входу. Я затаила дыхание, пока не услышала, как он повторил своё предупреждение, и верёвочная лестница спустилась вниз по склону в сопровождении грохочущих камней. Само собой разумеется, что моя нога уже стояла на самой нижней ступени, едва эта лестница оказалась в пределах досягаемости.

Как только я просунула голову сквозь самую узкую часть, то сразу же увидела Эмерсона. Он зажёг несколько свечей и укрепил их на скала. Наклонившись, он схватил меня за запястья и поднял на уступ.

– Продолжай, моя дорогая, но берегись летучих мышей. Они обеспокоены и зашевелились.

– Ты уже входил внутрь?

– Ещё до того, как опустил лестницу, Пибоди. Ты думаешь, что я позволю вам с Нефрет рисковать, пока я не буду уверен, что здесь нет незваных гостей? Тебе придётся идти на ощупь, я не хотел оставлять открытый огонь без присмотра.

Многие археологи сочли бы беспокойство Эмерсона по поводу пожара пустым, и мало кто из мужчин отправил бы своих жён в тёмную, как смоль, погребальную камеру, заполненную летучими мышами и фрагментами мумии. Я соглашалась с принятыми им мерами предосторожности, и его бесспорная уверенность в моих способностях была прочной основой, на которой зиждился наш брак. Ползя в темноте, по острым камням, вонзавшимися в мои колени и руки, я признавалась себе, как часто и в прошлом, что я – самая счастливая женщина в мире.

Моё появление в комнату вызвало беспокойство нескольких летучих мышей, и мне пришлось резко поговорить с ними, прежде чем они снова утихли. Я зажгла свечу. Когда Нефрет и Эмерсон присоединились ко мне, я продолжала недоверчиво смотреть на объект, который сразу привлёк моё внимание.

И прервала вступительное слово Эмерсона.

– Посмотри-ка. Я не видела её прошлой ночью. Она уже была здесь, когда ты заходил сюда перед нами?

– Кто, где? – раздражённо переспросил Эмерсон. – Я не проводил детальную проверку, Пибоди, я только убедился, что здесь никого нет... О Всемогущий Боже…

Статуя, вырезанная из чёрного базальта, была примерно двух футов высотой. Её поставили рядом с дверью, ведущей в погребальную камеру. Раздвинутые челюсти, демонстрирующие грозные зубы, раздутый живот, обрамлённый полосами отражённого света – гротескная богиня-гиппопотам, Таурт.

К тому времени, когда каждый побывал в гробнице, наступил полдень, и даже Эмерсон признал, что нам лучше вернуться на дахабию. Однако, пока мы бок о бок тряслись на ослах, он продолжал ворчливый монолог:

– У нас не хватает мужчин, чтоб всем провалиться. Им придётся круглосуточно караулить, и я не смею оставлять менее пяти человек. Ты видела выражение лица Мохаммеда Абд эр Расула сегодня утром? Я бы не стал сбрасывать со счетов ни его, ни его братьев…

– Эмерсон, ты знаешь, что сделал всё, что мог, так что перестань беспокоиться об этом.

Я убедила его поспать несколько часов. И надеялась, что это улучшит его настроение, потому что устроила небольшой званый ужин – то, что Эмерсону особенно не по вкусу. Поскольку было необходимо присутствие сэра Эдварда, я решила также пригласить и нескольких наших коллег, шумно требовавших новостей о новой могиле.

Ванна и смена одежды очень меня освежили, и я отправилась посмотреть, чем заняты другие. Гертруда сидела в салоне, переписывая заметки Эмерсона, сделанные этим утром. Она выглядела уставшей и хотела бы поболтать, но я, извинившись, отказалась. Её несчастный взгляд заставил меня испытать некое чувство вины. Я ошибалась насчёт неё? В качестве врага противной стороне от неё было мало пользы. До сих пор я не могла обвинить её ни в чём, кроме увлечённости моим мужем, а в этом не было ничего необычного.

Рамзес и Нефрет находились у Давида. Все трое сидели на полу вокруг подноса с едой – явно собранной Рамзесом, поскольку она состояла из невыносимой для желудка комбинации египетских и английских блюд. Увидев меня, Рамзес встал, как я его и учила. Давид быстро последовал его примеру, и я поспешила сказать:

– Тебе не следует вставать с постели, а тем более стоять. Дай-ка я посмотрю на ногу.

Густая зелёная паста покрывала повреждённый палец ноги. Когда я спросила, откуда появился этот ужас, Давид указал на окно. Дауд, добродушно улыбавшийся, поспешно убрал голову. Я приказала ему вернуться. Из допроса выяснилось, что «бальзам» был старым семейным средством, состоявшим в основном из различных трав и бараньего жира.

– В основном? – повторила я с подозрением.

– Кажется, он не причинил вреда, мама, – сказал Рамзес. – Хотя, несомненно, именно твоё лечение привело к такому замечательному результату. Как видишь, опухоль спала, и он может стоять без боли. – И продолжал, не переводя дыхания: – Ты не присоединишься к нам? Мы беседуем с Давидом о гробнице и о военном совете.

Более польщённая, чем я собиралась продемонстрировать, я взяла предложенные мне печенье и стакан с сиропом из сахарного тростника и уселась на стул.

– С чего вы взяли, что нужен военный совет? – спросила я.

– Но это же вполне очевидно, – ответил Рамзес. – Нам ещё предстоит объяснить непонятное поведение человека, посетившего вас в Каире, столь же странный визит синьора Риччетти и ещё более странный случай двумя группами грабителей гробниц.

– Не совсем так, – вмешалась Нефрет. – Если бы они пошли туда, чтобы ограбить гробницу, они бы не обошлись с тобой и профессором так по-доброму. Я думаю, что они пошли туда, чтобы защитить тебя.

– Зачем, к дья… зачем им это делать? – взорвалась я.

Рамзес скрестил ноги и серьёзно посмотрел на меня. Многолетний опыт снабдил меня подсказками о том, как читать загадочное выражение его лица, и в его глазах мелькнуло некое выражение, серьёзно озадачившее меня.

– Разве синьор Риччетти не упомянул две разные группы людей – тех, кто будет вам помогать, и тех, кто будет мешать?

Меня захлестнуло облегчение. Рамзесу полагалось не знать этого, но его сведения причиняли меньшее неудобство, чем некоторые другие факты, которые ему не полагалось знать.

– Полагаю, ты выпытал это у отца, – смиренно произнесла я.

– Отец ввёл меня в курс дела, – поправил Рамзес. – По его мнению, сведения стали актуальны с учётом того, что произошло прошлой ночью. Эти события, кажется, подтверждают заявление, которое первоначально...

– Рамзес, неужели обязательно выражаться именно так? – требовательно спросила Нефрет. – Давид не понимает половину слов, которыми ты пользуешься, а твои скучные, напыщенные речи чертовски надоедливы и нудны.

Даже я не могла бы сказать лучше. Рамзес моргнул – невероятное проявление эмоций для него – и Нефрет продолжила:

– События доказывают то, что мы с тётей Амелией и так знали всё это время. Человека, у которого было кольцо, послал лидер одной группы – возможно, Риччетти – и он был убит кем-то из другой группы.

– Но как ему это удалось? – спросила я.

– Именно ты высказала предположение, тётя Амелия, – сказала Нефрет. – Убийца стоял на балконе. Он застрелил мистера Шелмадина ядовитым дротиком.

– Всемогущий Боже! – воскликнула я. – Естественно, я думала об этом, Нефрет, но это действительно кажется... м-да... немного театральным, не так ли?

– Это единственное объяснение, – настаивала Нефрет. – Убийца, возможно, подкупил суфраги, чтобы тот впустил его, или, что более вероятно, перелез на ваш балкон с соседнего. Было темно, и наши комнаты располагались высоко над улицей; никто бы его не увидел. Затем, после того, как он ударил профессора, либо сам он, либо сообщник отправили суфраги по поручению и вынесли тело в соседнюю комнату – ту же, из которой он перелез на ваш балкон. Оставалось только попозже избавиться от тела, засунув его в сундук или ящик.

– Хм-м, – промычала я. – Что скажешь, Рамзес?

– Это разумная гипотеза… э-э… мысль, – запнулся Рамзес. – Итак, мы обсуждали, кем могут быть эти загадочные индивидуумы… э-э... люди. У кого имелся мотив… э-э… причина препятствовать нам раскопать... э-э… очистить... э-э…

Он принял критику Нефрет близко к сердцу, но его попытки упростить свой словарный запас явно не имели успеха. Нефрет покровительственно улыбнулась:

– Позволь мне, Рамзес. Очевидно, что эти люди хотят держать нас подальше от гробницы, чтобы они могли украсть её содержимое. Это означает, что они связаны или были связаны с нелегальной торговлей древностями. Риччетти, безусловно, один из них. Далее, есть человек по имени Сети... В чём дело, тётя Амелия?

– Крошка попала мне в горло, – прокашлялась я. – Откуда ты знаешь Сети, Нефрет?

– От Рамзеса, конечно. Он предупредил меня не говорить об этом парне ни вам, ни профессору, но я не могу понять, почему, – фальшиво-невинно протянула Нефрет. – Кажется, он просто очарователен. Мне жаль, что я с ним никогда не сталкивалась.

– Я очень рада, что этого не случилось, – пробормотала я. – Прошло пять лет с тех пор, как мы слышали о Сети, и, как известно Рамзесу, в последний раз мы узнали о том, что он навсегда покидает Египет.

– И у нас нет причин сомневаться в этой уверенности, – произнёс Рамзес. Как утверждение, а не вопрос, но его холодные чёрные глаза сфокусировались на моём лице, словно ожидая ответа.

– Нет, – твёрдо сказала я. – Сети не может быть вовлечён в эту деятельность.

– Тогда, – сказал Рамзес после долгой напряжённой паузы, – его империя осталась без лидера. Возможно, мы столкнулись с некоторыми из его бывших подчинённых… э-э… сообщников… проклятье, людей, которые работали на него. – Он жалобно посмотрел на Давида, который энергично кивнул.

Рамзес продолжал, уже с большей уверенностью.

– У Сети было много помощников, всех национальностей и обоих полов. Поскольку большинство из них известно нам, надлежит спросить...

Он сконфуженно замолчал. Нефрет спокойно продолжила:

– Мисс Мармадьюк – шпион группы, которая хочет ограбить гробницу?

– Она – не единственная возможность, – сказал Рамзес, злобно глядя на свою «сестру». – Сэр Эдвард – очень подозрительный тип.

– Я могу вспомнить, по крайней мере, две причины, по которым сэр Эдвард мог бы укрепить своё знакомство с нами, – пробормотала Нефрет. – Ни одна из них не связана с преступностью.

Давид следил за диалогом – в который превратилась беседа – разинув рот, голова только и успевая поворачиваться от одного оратора к другому. Насколько он понял суть, я не знала, но у меня не имелось иллюзий относительно того, куда движется дискуссия.

Рамзес что-то промычал, как сделал бы Эмерсон, столкнувшись с неопровержимой женской логикой, и Нефрет улыбнулась ему.

– Я согласна, дорогой брат, что мы ничего не должны принимать, как должное. Нас двое – и двое подозреваемых. Я предоставляю тебе возможность любезничать с мисс Мармадьюк и вытягивать из неё её секреты. Сэр Эдвард – на моей ответственности. Я с нетерпением жду вызова.

Эмерсон места себе не находил от злости, когда я сказала ему о званом ужине. Он не просто отказался одеть вечерний костюм (чего я и ожидала) – он вообще отказался переодеваться, появившись в салоне в мятой рабочей одежде и сапогах. Он был единственным из джентльменов (я не включаю моего сына в эту категорию), который и пальцем не пошевелил для соблюдения приличий[130]. Говард и другие археологи приоделись как можно лучше, а сэр Эдвард явился в полном вечернем костюме, слишком хорошо подчёркивавшем светлые волосы и стройную фигуру.

Однако он не смог монополизировать Нефрет, потому что её окружили другие джентльмены (и Рамзес). Месье Легрен[131], отвечавший за работу в Карнакском храме, нашёл её особенно привлекательной. Естественно, ведь он был французом.

В таком обществе и по такому случаю праздная светская болтовня вскоре сменилась профессиональной беседой. Нас засыпали вопросами о могиле, но Эмерсон, обычно решительный до догматизма, был на удивление уклончив в ответах.

– На данном этапе я предпочитаю не связывать себя обязательствами. Вы знаете мои взгляды на раскопки. Коридор заполнен мусором; потребуется некоторое время, чтобы очистить его и изучить материал.

– Но погребальная камера! – возопил Говард. – Вошли ли воры внутрь? Мумия не повреждена? Конечно, вы проверите это, прежде чем...

– Конечно, нет, – пристально взглянул на него Эмерсон. – Мы с миссис Эмерсон руководствуемся научным принципом, а не праздным любопытством.

– Значит, миссис Эмерсон будет работать с вами? – Реплика принадлежала сэру Эдварду. Подняв одну бровь, он перевёл взгляд с меня на Эмерсона и обратно на меня. – А чем вы займётесь, если мне разрешено спросить?

– Раскопками, – сообщила я. – Осмотром обломков, фиксацией любых артефактов, которые мы сможем найти, и их точного местоположения.

– В самой гробнице?

– Было бы трудно выполнять эти действия где-либо ещё.

Бровь поднялась ещё выше. Затем он засмеялся и поднял свой бокал вина.

– Мои почтительные приветствия, миссис Эмерсон. Я начинаю понимать, что леди может быть... короче говоря, дама – со всей грацией, красотой и очарованием её восхитительного пола – может быть, тем не менее, такой же смелой и способной, как любой мужчина. Мои предрассудки поколеблены; смею ли я надеяться, что продолжение общения с вами разрушит их полностью?

– Поговорим об этом, – сказал Эмерсон и отвёл молодого человека в сторону.

Это достаточно резкое окончание общего обсуждения привело к тому, что общество распалось на более мелкие группы. Рамзеса было не оторвать от беседы с месье Легреном; когда я подошла, то поняла, что последний с по-галльски оживлённой жестикуляцией описывает событие, случившееся в Карнаке несколькими месяцами ранее. Несколько монолитных колонн Гипостильного зала рухнули, и авария потрясла весь город Луксор[132].

– Это было грандиозное событие! – восклицал Легрейн.

– Должно быть, – вежливо согласился Рамзес. И задумчиво добавил: – Мне повезло – в то время меня там не было.

– Pardon?[133] – недоумённо спросил месье Легрен.

Я остановилась и уставилась на затылок моего сына. Я не намеревалась просить его повторить фразу – благо слышала её довольно чётко – но не могла поверить в услышанное. У меня была склонность (вполне понятная, учитывая прошлое) обвинять Рамзеса во всём, что происходило в непосредственной близости от него, но не мог же он предполагать, будто я заподозрю его в том, что он взорвал храм в Карнаке!

Может быть, у Рамзеса появляется чувство юмора?

Рамзес повернулся и увидел меня. Его глаза блестели. Если бы это был не Рамзес, я бы назвала отблески в глазах мерцанием.

К концу вечера (после бессонной ночи и весьма напряжённого дня) даже я немного ослабела, но, усевшись перед зеркалом для традиционной сотни расчёсываний[134] и мысленно пересмотрев события прошедшего дня, почувствовала удовлетворение. Всё в порядке. В комнату Рамзеса поставили ещё одну лежанку. Месье Легрен предложил свою помощь и помощь своих людей. (Эмерсон, не собиравшийся делиться нашим открытием с другими археологами, отклонил предложение.) Начали поступать послания – от Масперо, содержавшие поздравления; от Сайруса Вандергельта, только что прибывшего в Каир и выказавшего намерение как можно быстрее «отстреляться» (если дословно); от других друзей-археологов с вопросом, чем они могут помочь. Эмерсон предложил сэру Эдварду должность официального фотографа, добавив, что предложение может быть отменено, если сэр Эдвард не прекратит глазеть на его жену…

– Во имя Неба, Эмерсон! – воскликнула я, уронив расчёску. – Он был всего лишь учтив. Надеюсь, ты не выразился без обиняков?

– За кого ты меня принимаешь, Пибоди? Я не помню точных слов, но был предельно тактичен, как и всегда.

Его руки легли мне на плечи, и лицо отразилось в зеркале передо мной. Я не могла удержаться от смеха, настолько самодовольным он выглядел.

– Молодой человек и гроша не даст за твою жену, Эмерсон. Он заинтересован в Нефрет.

– Он почти и не разговаривал с ней за весь вечер.

– Вот именно. Эмерсон, что ты делаешь?

– Я удостоверяюсь, – заявил Эмерсон, – что тебя не собьёт с толку внимание молодого болтливого аристократа.

– Но, Эмерсон, ты, должно быть, устал, а я ещё не закончила сто расчёсываний, и уже поздно...

– Тогда почему мы тратим время на разговоры?

Безусловно, разумный аргумент. Кроме того, я намеревалась использовать все возможные средства, чтобы не дать Эмерсону вернуться в гробницу нынешней ночью. И средства эти оказались достаточно эффективными, полностью оправдав мои надежды.

Однако нам не пришлось насладиться спокойным ночным сном. Было уже два часа ночи, когда меня разбудили уже знакомые звуки ожесточённой борьбы. Долгие годы практики приучили меня к бдительности и молниеносной реакции. Я схватила ночную рубашку и скользнула в неё, не успел Эмерсон проснуться. Я позволила себе напомнить: «Не забудь брюки, милый», схватила зонтик и рванулась к двери[135].

Сначала я немного растерялась, потому что, конечно, инстинктивно бросилась в комнату Рамзеса, находившуюся через коридор от нашей. Его дверь была приоткрытой, как и другая – дверь комнаты Нефрет. Сквозь дверную щель второй каюты проникал свет и доносились продолжавшиеся звуки побоища.

С зонтиком наготове я ворвалась в комнату – и застыла. В схватке сцепились двое. Как я и ожидала. Но даже не предполагала, что ими окажутся Нефрет и мисс Мармадьюк.

Шагнув вперёд, я приказала им немедленно прекратить. Они отпустили друг друга, задыхаясь и дрожа. Растрёпанные волосы Гертруды свисали на лицо, её ночная рубашка потеряла несколько пуговиц, но Нефрет пришлось гораздо хуже. Её рубашка распахнулась до пояса и слетела с одного плеча. Поймав мой взгляд, она поспешно поправила одежду и выпалила:

– Она ударила его, тётя Амелия! Она пыталась...

– О, небеса! – Гертруда осела на колени и тяжело прислонилась к стене. – Я не знала! Я думала… Господи Всеблагий! Он вернулся! Не позволяйте ему приближаться к ней!

«Он» оказался Давидом в сопровождении Ахмеда, который караулил за окном Рамзеса. Нефрет опустилась на колени у подножия кровати. Мне показалось, что сейчас не самый подходящий момент для молитвы, но, прежде чем я успела это прокомментировать, Нефрет повернулась ко мне с умоляющим жестом, и я с ужасом увидела, что её поднятая рука окрашена в малиновый цвет.

– Помоги мне, тётя Амелия. И не позволяй этой женщине...

– Разумеется, нет, – бросил Эмерсон из дверного проёма. – Амелия, тебе лучше сделать, как она просит. Никому не двигаться.

Я знала, что увижу. Не было видно только одного – того, кто обычно появлялся самым первым.

Рамзес свернулся калачиком на полу, полуприкрытый постельным бельём и самой кроватью. Нефрет пыталась тащить его за окровавленные руки, плотно прижатые к боку. Глаза Рамзеса были открыты.

Увидев меня, он сказал:

– Добрый вечер, мама. Это был не Давид.

– В самом деле? – Я оттолкнула Нефрет, пожалуй, сильнее, чем это было необходимо, и опустилась на колени перед Рамзесом. Он позволил мне поднять ему руки, заметив:

– Полагаю, было бы целесообразно остановить кровотечение. Я начинаю чувствовать лёгкое головокружение, но хочу кое-что сказать до того…

– Охотно верю, Рамзес.

Он держал кусок простыни прижатым к ране на боку. Я сложила другой кусок в плотный тампон и сильно прижала его.

– Ой, – сказал Рамзес. – Мама…

– Потише. Эмерсон, принеси мне аптечку. Нефрет, разорви эту простыню на полосы.

Эмерсон вернулся почти сразу.

– Как он?

– Счастливее, чем следовало ожидать. Лёгкое не проколото, вероятно, потому что нож скользнул по ребру. Рамзес, хватит корчиться. Я знаю, как болезненны примочки со спиртом, но должна продезинфицировать рану, прежде чем перевязать её.

– Я не корчусь, – возразил Рамзес слабо, но с негодованием. – Это был непроизвольный физический рефлекс. И позволь мне сказать, мама, что я возражаю против определения «счастливее». Наблюдая за вспышкой света, отразившейся от лезвия ножа, я смог…

– Помолчи, Рамзес.

– Во всяком случае, он может говорить, – издал Эмерсон глубокий вздох облегчения. – Что, чёрт возьми, здесь произошло?

– Мальчишка прокрался и попытался напасть на неё! – закричала Гертруда. – Я услышала её крик и сразу же побежала, но он, должно быть, вылез из окна раньше, чем я успела…

– Ложь, – перебила Нефрет. – Это был не Давид.

– Было темно! – Голос Гертруды поднялся чуть ли не до истерического визга. – Как ты могла видеть, кто это был? А я видела его силуэт у окна.

– Вы видели Рамзеса, – ответила Нефрет. – Он был первым, кто откликнулся на мой призыв о помощи. Человек, который... Человек отпустил меня и побежал к окну. Рамзес бросился за ним. – Её руки продолжали механически двигаться, отрывая полоски от простыни, но сама она не уступала бледностью своей ночной рубашке, а голос предательски прерывался.

– Так всё и было, милая, – кивнула я. – Эмерсон…

Он заключил её в отеческие объятия.

– Мы разберёмся с этим завтра, – прошептал он, неуклюже поглаживая светлую головку, упавшую ему на грудь. Руки Эмерсона, как я помнила, никогда не были неуклюжими. Их заставил дрожать гнев.

Ледяным тоном он продолжил:

– Мисс Мармадьюк, возвращайтесь к себе комнату. Я поговорю с вами позже. Нефрет, тётя Амелия отведёт тебя в нашу комнату, как только закончит с Рамзесом. Ему лучше остаться здесь. Я останусь с ним. Давид...

– Это был не Давид. – Глаза Рамзеса были полузакрыты, но он оставался в достаточном сознании, чтобы услышать, как ожесточился голос отца, когда произнёс имя мальчика. – Он просто последовал за мной, когда я выбегал из нашей комнаты. Человек был крупнее и сильнее Давида, хотя оделся так же. Кто-то пытается...

– Ты высказал своё мнение, Рамзес, – перебил Эмерсон. По-прежнему обнимая Нефрет, он подвёл её к подножию кровати и встал, глядя на сына. – Ну, Пибоди?

– Теперь можешь положить его на кровать, – сказала я, завязывая аккуратный узел. – Осторожно.

Завершив операцию, я накрыла Рамзеса и вытерла пот с его лица. Я считала, что он спит или лежит без сознания, но следовало помнить, что Рамзес вечно будет настаивать на том, чтобы оставить последнее слово за собой. Его губы приоткрылись.

– Теперь ты сможешь сохранить свою незапятнанную репутацию перед тётей Эвелиной. Когда она приедет, ты покажешь ей... настоящую...

Он бы и дальше продолжал, если бы не потерял сознание. Оставив Эмерсона застывшим в молчании у постели и заметив, что Давид обосновался в углу с выражением, говорящим мне, что выставить его отсюда удастся только силком, я обняла Нефрет и повела её в нашу комнату.

Не оставалось никаких сомнений: у Рамзеса появлялось чувство юмора. По моему мнению – чертовски странное чувство юмора.

7.

МЯГКИЙ ГОЛОС ОТЦА ПРОКЛЯТИЙ

ПОДОБЕН РЫЧАНИЮ РАЗЪЯРЁННОГО ЛЬВА

Наутро Эмерсон проснулся раньше меня. Он пытался двигаться тихо, но это ему не удаётся; меня разбудило приглушённое ругательство, и, открыв глаза, я увидела Эмерсона, стоявшего на одной ноге, как аист, и державшего чулок в руках. Я решила, что он ударился ногой о каркас кровати, так как невнятные слова были адресованы именно этому предмету мебели.

Мне хватило света, чтобы увидеть знакомые черты.

– И куда ты собрался отправляться в такую рань? – спросила я, хотя и без того знала ответ.

– Тысяча чертей, – прошипел Эмерсон тем тоном, который он наивно считает шёпотом. – Я не хотел тебя будить, Пибоди.

– Тогда нечего спотыкаться в тёмной комнате, разыскивая чулки. – Он не ответил на мой вопрос, поэтому я спросила снова: – Куда ты собираешься?

– На укрепляющую утреннюю прогулку. – Эмерсон сел и стал натягивать ботинки.

– Отличная мысль. Я присоединяюсь к тебе.

Нефрет ещё спала, положив руку под щёку. Я соскользнула с кровати и пошла за ширму одеваться. Гораздо быстрее, чем обычно, потому что боялась, что муж попытается уйти без меня, но когда я вышла, то увидела, что он стоит у кровати.

– С ней всё будет в порядке? – спросил он с тревогой.

– О да. Молодые обладают удивительной способностью к восстановлению сил, и она не пострадала, а только испугалась.

– Ты уверена?

– Да, дорогой. Парень едва коснулся её. Кажется, она больше переживала за Рамзеса, чем за себя. Как он?

– Если бы существовала какая-то причина для беспокойства, я бы сразу сказал тебе, – ответил Эмерсон. – С ним Селим.

– Селим? Но его здесь не было, ведь он...

– Не так громко, Пибоди. Ты её разбудишь.

– Я проснулась. – Голубые глаза, чей цвет теперь чётко различался в усилившемся потоке света, открылись. – Как Рамзес?

– Как я уже говорил твоей тёте Амелии – крепко спит, без признаков лихорадки.

– Вы куда-то идёте, да? – Она вылезла из постели, в спешке показав часть длинных стройных ножек. – Я посижу с Рамзесом.

Ночная рубашка была моей собственной; я убрала порванную одежду девочки подальше. Моё же одеяние прикрыло её, когда она встала, от плеч до пола. Тем не менее, я посчитала необходимым небрежно напомнить:

– Сначала оденься.

– Бессмыслица, – пробормотала Нефрет. – Ну ладно. Не беспокойтесь о Рамзесе, я позабочусь о нём.

– Уверена, что так и будет, – согласилась я, надеясь, что Рамзес не будет упоминать о своём героическом вмешательстве каждые пять минут, и что благодарная привязанность Нефрет отодвинет ссору по крайней мере на несколько часов.

– Сэр?

Эмерсон, уже выходивший из двери, обернулся. Она посмотрела ему прямо в глаза и медленно произнесла на своём лучшем арабском языке:

– Да сопутствует тебе успех во всех намерениях, о Отец Проклятий.

Эмерсон дал мне не больше времени, чем взглянуть на сына, который действительно спал спокойно. Когда мы покинули дахабию, откуда-то материализовался Анубис, как это в обычае у кошек, и последовал за нами по трапу.

– Эмерсон, – спросила я, – что Нефрет имела в виду?

– Разве ты не понимаешь по-арабски?

– Да, но... Выглядело так, как будто она поощряла… по крайней мере, одобряла… какие-то действия...

– Меня не нужно ободрять, дорогая, – мягко произнёс Эмерсон.

Если бы я ещё не знала, что он не намерен размениваться по пустякам, то поняла бы это по тому факту, что нас ожидали лошади, а не ослики. Ждал нас и Абдулла, с непривычно каменным лицом. Эмерсон забросил меня на одну из лошадей и уселся в седло.

– Даже не предлагай мыть клятых лошадей, Пибоди, у тебя будет время заняться этой ерундой попозже. Я нанял их до конца сезона и отправил одного из мужчин в Луксор, чтобы он купил для нас сёдла. Признаюсь, они немного изношены. Смирись с этим, Абдулла, и поторопись, или я оставлю тебя позади. И ты тоже, – добавил он, взглянув на кота, который в ответ стремительно прыгнул на колено Эмерсона.

– Эмерсон, ты спал прошлой ночью?

– Вместо этого я развлекался, планируя, что собираюсь сделать с Хамедом.

– Но ты не можешь быть уверен, что он...

Эмерсон вырвался вперёд, прежде чем я успела закончить предложение, и мне пришлось понуждать коня взять самый резвый темп, какой бедняга оказался способен развить, чтобы не отстать от мужа. Я не могла позволить Эмерсону опередить меня: в нынешнем состоянии он был способен избить старика до полусмерти – о чём, вероятно, пожалеет, когда остынет – и Абдулла явно не стал бы ему мешать. Семейная честь, а также любовь, которую Абдулла скрывал от всех – я предельно ясно видела, что он горит жаждой возмездия за подозрение, упавшее на его внука.

Необходимость сдерживать двух разъярённых мужчин была вызовом даже для меня, но я надеялась, что справлюсь – если повезёт. Мне повезло – вернее, удачным оказалось то, что Хамед заблаговременно узнал о нашем появлении. Старого злодея и след простыл. Во дворе ничего не нашлось, кроме кур, а слуги и ученики убежали.

Эмерсон ворвался в дом, пиная мебель и срывая шторы, служившие вместо дверей. Он даже вторгся в харим – если можно использовать это слово для обозначения крохотной каморки, где сидели две съёжившиеся женщины. Беглый взгляд показал и ему, и мне, что ни одна из них не могла быть переодетым Хамедом: одна – морщинистая старая карга, а другая – черноглазая девочка, не старше тринадцати лет.

Они пренебрегли закутыванием в покрывало и съёжились только потому, что от них этого ожидали. Но смотрели на Эмерсона без тревоги и с видимым интересом. Уважительно поприветствовав их, муж заглянул под диван и за занавеску и отступил.

– Это пустая трата времени, Эмерсон, – сказала я. – Его нет здесь. Ты искал…

– Моя дорогая Пибоди, я только начал.

Мы вернулись к Абдулле, оставшемуся в главной комнате. Он наугад втыкал в пол нож, который держал в руке.

– Ничего, – сказал он, выпрямляясь.

– Я думаю, он будет в главной спальне, – сардонически изогнул губы Эмерсон.

Эту комнату, безусловно, обставили более комфортно и броско, чем остальную часть дома. Циновки покрывали пол. Диван был завален подушками. Рядом стояли кальян и поднос с бутылкой и стаканом, наполовину полным. Эмерсон поднял его и понюхал содержимое.

– Бренди. Он нарушает не только запрет на спиртное, но и законы Рамадана. Хорошо, Абдулла, давай разберёмся.

Они не удосужились свернуть коврики. После нескольких ударов Абдулла удовлетворённо хмыкнул.

– Дерево. Это здесь, Эмерсон.

Люк был покрыт тонким слоем грязи, чтоб не отличаться от земляного пола. Эмерсон поднял крышку.

Вместо сжавшейся фигуры беглеца я увидел кучу бесформенных свёртков, завёрнутых в тряпьё. В первом же, который взял Эмерсон, оказалась алебастровая (точнее, кальцитовая) ваза изысканной формы. Вырезанные на одной стороне иероглифы были заполнены синей пастой.

– Ахмос Нефертари[136], – пробормотал Эмерсон. – Королевская жена, королевская дочь, королевская мать. Не наша королева, Пибоди. Сколько королевских гробниц обнаружили эти ублюдки?

Он осторожно отложил её и снова полез в дыру. Сложенные предметы: часть тонко вырезанной деревянной ушебти, в королевском головном уборе, но без надписей; скарабей в сердце из зелёного полевого шпата; ещё несколько ушебти из глазурованного голубого фаянса; горсть бирюзовых и золотых бусин, аккуратно завёрнутых в ткань, – и маленькая статуя высотой в десять дюймов, выглядевшая странно знакомой.

– Тетишери! – воскликнула я. – Значит, была пара статуй. Или три.

– Скорее всего, целый хор. Это одна из копий Хамеда, Пибоди. Интересно, сколько ещё он сделал, прежде чем распорядился оригиналом? – Эмерсон поднялся на ноги и передал статуэтку Абдулле, который сунул её за отворот халата.

– Ты не собираешься… м-м… конфисковать другие древности? – спросила я.

– Сейчас они мне не нужны. Мне нужен Хамед. Куда, чёрт побери, мог деваться этот ублюдок? Я обыщу каждый запертый дом в проклятой деревне, если придётся, но должен быть более лёгкий способ найти его. Возможно, если я расспрошу дам…

– Они могут бояться его слишком сильно, чтобы предать, Эмерсон. Но эта девушка – она такая молодая, почти ребёнок. Разве мы не можем её забрать?

– Я сомневаюсь, что она пойдёт с нами, Пибоди. О, я разделяю твоё отвращение к здешним обычаям, но если тобой овладело реформаторское настроение, можешь начать поближе к дому. Законы цивилизованной Англии разрешают женщинам вступать в брак в возрасте двенадцати лет.

На этот раз мои хорошо отточенные инстинкты и понимание женской психологии оказались ошибочными. Дамы с радостью шли нам навстречу. Они отвечали на вопросы Эмерсона закатыванием глаз и пожиманием плеч, но старшая – как будто случайно – непринуждённо упомянула, что Хамед недавно в третий раз вступил в брак.

– А, – кивнул Эмерсон. – У неё есть свой дом? Она должна быть жемчужиной красоты, чтобы заслужить отдельное жилище, или богатой вдовой. Скорее всего, последнее. Хамед любит деньги даже больше, чем... м-м. Мархаба, ситт; Аллах исаббехум билхейр[137].

Когда мы вышли из комнаты, я увидела, как девушка подползла поближе к старухе, которая обняла её по-матерински. Полигамия – это порочный неестественный обычай, который я никогда не пойму и не одобрю; но нежный росток любви может вырасти даже из кучи компоста. Я задавалась вопросом, не было ли предательство пожилой женщины вызвано ревностью – не из-за непритязательной персоны Хамеда, а из-за внимания, которое он уделял своей новой жене.

Наше присутствие и шумные действия Эмерсона привлекли зрителей. Большинство из них были обычными любопытными бездельниками всех возрастов и полов (а также видов), но, увидев несколько уродливых лиц в толпе, я тихо сказала Абдулле:

– Не пойти ли нам за подкреплением?

С ножом в руке, держа другую руку у отворота халата, Абдулла удивлённо посмотрел на меня:

– Нет, Ситт, зачем?

Он показал жестом, чтобы я шла перед ним. Я крепче сжала свой зонтик и последовала за Эмерсоном.

Один из зевак с радостью ответил на наши вопросы. Дом стоял недалеко. Это было довольно элегантное заведение, больше по размерам и в лучшем состоянии, чем у большинства соседей. Очень старую дверь украшала чудесная резьба. Эмерсон с трудом удержался от того, чтоб открыть её пинком. Но стучать не стал.

Черты женщины, сидевшей со скрещёнными ногами на диване напротив, являли собой смесь разных рас, которую можно найти в Египте, особенно на юге, и объединялись в необычайный и поразительный узор: полные губы и высокие скулы, широко расставленные глаза, более зелёные, чем орешник, выступающий нос, как у римского полководца. Её кожа была тёмно-коричневой и гладкой, как бархат.

Смерив меня безразличным взглядом, она перевела взор на Эмерсона, изучила его с ног до головы и с головы до ног, и её губы раздвинулись в улыбке. Она явно ожидала гостей, потому что была одета в лучшие наряды. Серебро свисало с её ушей и бровей и звякнуло на запястье, когда она поднесла сигарету к губам.

Эмерсон начал:

– Салам алейкум… э-э…

Она перебила его, жестикулируя сигаретой.

– Меня зовут Лейла, Отец Проклятий. Он там.

– Там? – глупо повторил Эмерсон. Он не ожидал такой готовности к сотрудничеству.

– Прячется в углу, как ласка, – последовал презрительный ответ. – Ты скоро его найдёшь, так почему бы мне не сказать тебе правду, пока ты не разрушил мой бедный дом?

– Очень разумно, – одобрил Эмерсон. И погрузился в занавеску, на которую она указала. Вопль объявил об обнаружении Хамеда. Эмерсон вернулся, таща его за шиворот.

Женщина слезла с дивана и пошла за ним к двери.

– Если бы ты навестил меня, Отец Проклятий, для тебя я снизила бы цену до…

– О Боже! – воскликнула я. – Это уж слишком, мисс… мадам…

– Выбрось из головы, Пибоди, – буркнул Эмерсон. – Провалиться мне на этом месте, ты думаешь, что я в настроении для... Даже если бы я согласился, чего никогда бы не случилось... Чёртовы бабы, с ними голову потеряешь!

Зрители рассеялись, когда мы вышли из дома, а затем перегруппировались, отойдя на небольшое расстояние, и неподалёку от нас осталось три человека. Те самые, кого я заметил раньше, и на их лицах явственно читалась угроза. Хамед, раздирая ткань, сжимавшую его горло, с трудом прохрипел:

– Отпусти меня. Отпусти меня, или они...

– О, я думаю, что нет, – улыбнулся Эмерсон, усиливая хватку, так что угроза закончилась сдавленным бульканьем. – Пибоди, твой зонтик, пожалуйста.

Я не понимала, что он имел в виду, но, руководствуясь его словами и жестами, взмахнула орудием, о котором шла речь.

Двое наших противников поспешно отступили, а один – самый крупный и мускулистый – упал на колени.

– Нет! – завизжал он. – Нет, только не это! Ситт Хаким, Эмерсон-эффенди, пожалуйста, прошу, не надо!

Поистине драматическая сцена: трясущийся от страха человек, лицо которого блестит от пота, а руки подняты, как в молитве; благоговейное кольцо наблюдателей; впечатляющая фигура Эмерсона, возвышающаяся над просителем; и жалкий, раболепный, хныкающий пучок тряпок – Хамед. Разве что зонтик вносил некоторый диссонанс. Я стояла неподвижно, разрываясь между удивлением и весельем. Затем Эмерсон сказал:

– Встань, Али Махмуд, и уходи. Пибоди, ты можешь опустить своё… э-э… оружие. Теперь, Хамед, поговорим.

Он усадил старика на камень. Абдулла с ножом в руке зарычал:

– Он по праву мой, Эмерсон. Честь моей семьи...

– Можешь убить его после того, как я закончу допрос, Абдулла, – перебил Эмерсон. – Или нет – как я решу. Хамед, я говорил тебе, что устал от твоей назойливости. Я не часто повторяю предупреждения. Кто тот человек, которого ты послал к нам прошлой ночью? Я тоже хочу немного поболтать с ним.

Глаза Хамеда затравленно перемещались с Эмерсона на меня и Абдуллу. Его не обманывал мягкий тон Эмерсона. В деревнях Египта стало пословицей: «Мягкий голос Отца Проклятий подобен рычанию разъярённого льва».

– Вы не позволите ему убить меня, если я скажу правду? Я старик, старый и сломленный...

– Кто это был? Наверно, один из твоих сыновей. Кто?

Меня не удивила готовность Хамеда сыграть Авраама перед гневным Иеговой-Эмерсоном[138].

– Солиман, – выпалил он. – Но он не причинил вреда. Он не хотел ничего плохого.

Абдулла снова рванулся вперёд:

– Никакого вреда? Юной девушке, деве, ещё не знавшей мужчины, девушке, которая находится под защитой Эмерсона-эффенди и Абдуллы ибн Хасана аль-Ваххаба? Я перерезал бы тебе тощее горло, Хамед, даже если бы ты не пытался напасть на моего внука.

Запавшие глаза Хамеда расширились до такой степени, что я не могла поверить, что это те же самые глаза. Слова посыпались из него, как пули.

– Что ты говоришь? Твои слова безумны! Эмерсон-эффенди… Ситт Хаким… вы же не верите... Если бы я хотел умереть, я бы прыгнул со скал Эль-Дира, и это было бы легче, чем смерть, которую подобный поступок обрушит на мою голову. Вахьат-эн-неби[139], жизнью Пророка клянусь…

– Хм, – задумался Эмерсон. – Знаешь, Хамед, я почти склонен тебе верить. Тогда зачем он туда пошёл?

Его хватка ослабла. Хамед выдохнул и поправил складки ткани вокруг горла. Я разделял мнение Эмерсона, что опровержения, высказанные в испуге, были подлинными, но перерыв дал ему время снова собраться с умом.

Наконец он пробормотал:

– За мальчишкой. Он мой, я хорошо заплатил за него. Это моё право забрать его обратно.

– А Солиман влез не в ту комнату? – услужливо поддакнул Эмерсон, отталкивая рычащего Абдуллу назад.

Хамед не попался на удочку.

– Он не мог пройти через окно вашего сына, там на страже стоял человек. Девушка проснулась, прежде чем он успел покинуть её комнату, и закричала. Солиман молод и глуп; он потерял голову, но хотел лишь заставить её перестать звать на помощь. – И добавил, хитро взглянув на Эмерсона: – Она сильная и храбрая, как пустынная кошка, Отец Проклятий; если бы она не сопротивлялась, Солиман не стал бы... Я отдаю его тебе. Поступай с ним, как знаешь, он заслуживает наказания за свою глупость.

– Благородный жест, – сухо бросил Эмерсон. – Он, вероятно, уже на полпути к Судану. И пусть остаётся там. Какими бы ни были его причины, он осмелился возложить руки на мою дочь. Если я найду его, то убью.

Спокойная определённость этого утверждения была гораздо страшнее яростного крика. Хамед содрогнулся.

– А что касается тебя, – продолжал Эмерсон, – я не могу хладнокровно убить такой жалкий мешок костей, как ты, и не позволю Абдулле сделать это. Я нарушу своё собственное правило и дам тебе второе – и последнее – предупреждение. Если ты или кто-либо, действующий по твоему наущению, снова побеспокоите меня, я разрешу Абдулле продолжить действия, от которых в настоящее время его удерживаю. У него много друзей и родственников, и возможно, они пожелают помочь. Ты понял меня.

– Да, да! – Старик соскочил со своего скалистого сиденья и упал на колени. – Ты милостив, Отец Проклятий; благословение Аллаха да пребудет на тебе.

Одна скрученная рука потянулась к руке Эмерсона, который с отвращением оттолкнул её. И тут выражение его лица изменилось. Схватив руку Хамеда, он внимательно осмотрел её.

– Посмотри сюда, Пибоди.

Я бы предпочла, чтобы эта отталкивающая конечность находилась подальше от меня, но, вглядевшись, поняла, что вызвало любопытство Эмерсона. Под въевшейся в кожу грязью виднелась сеть бледных шрамов, покрывавших тыльную сторону кисти и простиравшихся по скрюченным пальцам.

– Его искалечили не ревматизм или артрит, – охнула я. – Его руки были сломаны… раздавлены… камнепадом или...

– Ногой в сапоге. – Эмерсон хладнокровно задрал рукав халата Хамеда до локтя. Обнажённое предплечье было бугристым и морщинистым, но без рубцов. Он отпустил руку Хамеда и рассеянно вытер свою о штаны. – Эти повреждения нанесли ему умышленно. Они на обеих руках и только на руках. Он симулирует хромоту, но, как ты уже заметила, он может двигаться так же быстро, как змея, если захочет. Кто сделал это с тобой, Хамед? И когда, и почему?

Тонкие губы скривились в тихом рычании.

– Рискну предположить, Эмерсон, – ответила я. – Шрамы старые – десять или более лет. Хамед участвует в торговле древностями много дольше. Мы знаем, кто контролировал торговлю в Луксоре в то время, и мы знаем, как он контролировал её.

– Молодец, Пибоди. Единственный оставшийся вопрос – почему?

– Очевидно, он пытался обмануть Риччетти, – пожала я плечами. – Он должен был поступить именно так, а Риччетти – именно так отреагировать. Детали важны? Ради всего святого, поехали, Эмерсон.

– Хм, да, конечно. Я не могу больше терпеть его зловоние. Идём, Абдулла.

Я оглянулась на дом. Лейла стояла в дверном проёме, положив руку на бедро. Она широко улыбнулась и подняла руку на прощание.

– Думаю, богатая вдова, – сказал Эмерсон, наблюдавший за обменом любезностями. – Дом должен быть её собственным, и у неё достаточно характера, чтобы запугивать Хамеда. Интересно, сколько ей известно о его деятельности?

Я крепко сжала его руку.

– Не достаточно, чтобы оправдать твой визит.

– Откуда ты знаешь, сколько... О, – замялся Эмерсон. – Я понял тонкий намёк, Пибоди. Или это была угроза? Излишне, уверяю тебя. Где этот кот?

– Охотится, – ответила я, когда Анубис рысью подбежал с жирной крысой во рту. Он уронил её у ног Эмерсона.

– Самый деликатный из вас, – сказал последний, подбирая крысу за хвост и передавая её Абдулле. – Подожди, пока мы уйдём, прежде чем выбросить её, Абдулла, невежливо быть неблагодарным.

– Тьфу, – сжал губы Абдулла.

Эмерсон усадил кота себе на плечо, и я заметила:

– Этот парень – пожалуй, его можно назвать одним из головорезов – несомненно, вёл себя очень странно. Как тебе удалось довести его до такого невероятного ужаса?

– Не мне, – ответил Эмерсон. – А тебе. Или, выражаясь точнее, этому твоему нелепому зонтику. Разве ты не знаешь, что он считается невероятно сильным магическим оружием?

– Вечно ты шутишь.

– Ты стала легендой при жизни, Пибоди, – торжественно произнёс Эмерсон. – Истории рассказываются и повторяются вокруг деревенских костров, с каждым повторением усиливая производимый эффект. Легенды о великой и грозной Ситт Хаким, чей могучий зонт способен поставить сильных людей на колени и заставить умолять о пощаде. За это следует поблагодарить наших верных людей, – добавил он со смехом. – Особенно Дауда; он лучший рассказчик в семье.

– Просто нелепо, – фыркнула я.

– Но полезно. – Эмерсон согнал с лица улыбку. – Не слишком полагайся на эту легенду, дорогая. В неё верят только самые суеверные и наименее искушённые местные жители.

Я обернулась, чтобы посмотреть на Абдуллу, который топал позади нас, бормоча про себя. Похоже, что он до сих пор злился, потому что ему не разрешили изуродовать Хамеда. Поймав мой взгляд, он застенчиво признался:

– Это правда, Ситт. Дауд не верит в истории, а рассказывает их только потому, что он большой лжец и любит всеобщее внимание.

Когда мы уселись на коней, Эмерсон застыл на несколько мгновений, не отрывая взгляд от холмов на севере. Тоска на его лице была такой же острой, как и у влюблённого, наблюдающего за недостижимой возлюбленной, но, обладая благородной душой, он поступился стремлением ради долга.

– Возвращайся к могиле, Абдулла, и пусть начинают работать. Я присоединюсь к тебе, как только смогу.

– Мальчик… – начал Абдулла.

– Я позабочусь о нём. – Эмерсону не нужно было спрашивать, какого мальчика он имел в виду. – Отдай мне статуэтку, Абдулла, и отправляйся.

Только забота о коне, находившемся не в лучшем состоянии, помешала Эмерсону вынудить его к галопу. Он чуть ли не дрожал от отчаяния, потому что на горизонте виднелся долгожданный объект его поиска, и ему не терпелось начать работу над ним. Я разделяла его грусть, но археологическая лихорадка, как у меня, так и у мужа, уступила место более священным узам. Спокойно передвигаясь бок о бок, мы обсудили наши ближайшие планы и выработали стратегию.

Вначале, конечно же, мы отправились к Рамзесу, которого нашли сидящим в постели и дающим Давиду урок древнеегипетского языка.

– Господь Всемогущий, Рамзес, ты должен отдыхать! – воскликнула я, а Давид ретировался в угол, сжимая тетрадь и карандаш. – Где Нефрет?

– Готовит куриный суп, – ответил Рамзес. – Я не хочу клятый куриный суп, мама, я хочу яйца и бекон. Она не давала мне завтракать, только...

– И абсолютно правильно, – прервала я. – Как видишь, Эмерсон, твой сын в хорошей форме. Беги, дорогой. Я знаю, как ты жаждешь исследовать свою драгоценную гробницу.

– Как и ты. – Эмерсон потянул меня к двери. – Спасибо, дорогая. Я не забуду твою благородную жертву, и всё подробно расскажу сегодня вечером.

Стремление к долгу (и, конечно, материнская привязанность) не помешало моим мыслям блуждать в течение всего напряжённого дня. О, как заманчивы были изображения, заполнявшие мозг – завораживающие обломки, покрывавшие комнату плотным слоем мусора, раскрашенное изображение под ковром из летучих мышей – и это тёмное, неизведанное отверстие в стене.

Если Эмерсон пройдёт через эту дыру без меня, я его убью, подумала я.

Я вызвала доктора из Луксора – с улыбкой вспоминаю, как был ошеломлён Эмерсон, когда я высказала своё намерение – и скромно приняла его поздравления по поводу профессионализма принятых мной мер. Осталось совсем немного, заявил он. По моей просьбе и вопреки категорическому нежеланию Рамзеса он наложил несколько швов на разрез. Оставив Рамзеса мятежно созерцать большую миску куриного супа, я направилась искать Гертруду. Её не было ни на верхней палубе, ни в салоне, поэтому я постучала в дверь её каюты.

После того, как я назвалась, последовали долгая пауза и множество шелестящих, торопливых звуков. Наконец она открыла дверь.

– Извините, что заставила вас ждать, миссис Эмерсон. Я была… я не была одета должным образом.

Оставалось только предположить, что она полностью разделась, так как то, что она на себя набросила, было свободным халатом. Сморщив нос от сильного запаха благовоний, я спросила:

– Почему вы прячетесь в комнате в такой прекрасный день?

– Я занималась… пыталась заниматься. – Она откинула прядь каштановых волос со щеки. – Не могу перестать думать о прошлой ночи. Искренне сожалею...

– Ещё больше причин выйти на солнечный свет и свежий воздух, – бодро перебила я, потому что не желала слышать повторных оправданий и извинений. – Нет смысла киснуть в комнате. Захватите на палубу книгу и попросите Махмуда принести вам чайник чая.

– Да, это... это хорошая мысль. – Она беспомощно оглянулась через плечо. Я тоже. Она не занималась: книги на столе были закрыты и сложены в аккуратную стопку, а верхнюю книгу покрывал тонкий слой мелкой песчаной пыли, которая в этой местности быстро скапливается на всех плоских поверхностях. Кроме того, она также не отдыхала на кровати. Покрывало осталось несмятым, подушки – взбитыми.

Гертруда промямлила:

– Надеюсь, вы не посчитаете, миссис Эмерсон, что я пренебрегаю своими обязанностями. Я хотела посмотреть, что могу сделать для Рамзеса, но Нефрет не пустила меня в свою комнату, и когда я спросила, не хочет ли она позаниматься, она ответила, что занята.

– Всё в порядке, Гертруда. – Интересно, что ещё ей заявила Нефрет? – В ваши обязанности не входит ухаживать за больными, и сейчас не время беспокоиться об уроках.

Однако я решила, что мне лучше вывести Нефрет из комнаты Рамзеса, потому что он никогда не успокоится, если ему прикажет она. Мои предчувствия оказались точными, а появление – удачным: Рамзес, сжав губы и вытаращив глаза, сопротивлялся попыткам Нефрет «уложить его». Я уложила его и забрала с собой Нефрет. Увидев, что Гертруда выполнила мои приказы и оказалась на верхней палубе с книгой в руке и невидящим взглядом, устремлённым на горизонт, мы удалились в салон.

Я ожидала, что Нефрет будет жаловаться на упрямство Рамзеса и отсутствие признательности, но у неё на уме было нечто более серьёзное:

– Я не хотела расспрашивать тебя перед Рамзесом, тётя Амелия, это могло расстроить его; но не расскажешь ли, что произошло сегодня утром в доме жестокого хозяина Давида?

– Как ты узнала, где мы были?

На её губах заиграла волнующая лёгкая улыбка.

– Я хорошо знаю профессора, тётя Амелия, и уже видела подобное выражение в глазах других мужчин. Когда-то вы сказали, что у меня больше опыта в подобных вопросах, чем у моих английских ровесниц.

– О, – замялась я. – Ну, Нефрет, профессор не похож на других людей, он намного превосходит их, и он не будет... Он не стал... О Боже! Ладно, я расскажу тебе обо всём. И нет никаких причин, по которым Рамзес не должен знать; его не так-то легко расстроить.

Когда я закончила, она задумчиво кивнула.

– Да, возможно. Мужчина стоял у кровати, когда я впервые увидела его, и, возможно, меня разбудил какой-то слабый звук – то ли он споткнулся, то ли наткнулся на что-то. Он не трогал меня, пока я не подала голос. Можно увидеть статуэтку Тетишери, которую вы нашли?

Резкая смена темы на мгновение лишила меня дара речи.

– Да, конечно. Но ты не хочешь больше говорить о… о том, что случилось?

– Какой в этом смысл? Фактов, которые мы знаем, немного, и их можно интерпретировать несколькими различными способами. Если вы с профессором считаете, что старик говорил правду...

– Во всяком случае, об этом, – пробормотала я. – Его ужас казался подлинным – и, уверяю тебя, вполне обоснованным. А вот в остальном я не уверена.

Затем я пошла за Тетишери, оставленной Эмерсоном в нашей комнате. Разговор убедил меня, что Нефрет не скрывает страхов по поводу фактов, о которых вынуждена говорить. Я внимательна, и пристально наблюдала за девушкой, когда она говорила об этом неприятном приключении; ни дрожи, ни изменения голоса или цвета лица. Я верю в подсознание, но только до определённого момента.

Поскольку у меня не было возможности присмотреться к статуе, мы вместе осмотрели её и сравнили с фотографиями в Британском музее. Они оказались идентичными. Именно Нефрет указала, что даже разрыв в иероглифической надписи на основании абсолютно точно скопирован.

Я оставила её изучающей – с моего позволения – мой перевод «Пруда гиппопотамов» и приступила к своим обязанностям. Домашние мероприятия – заказ еды, проверка запасов, мытьё лошадей – заняли несколько часов; когда, чуть ли не к вечернему чаепитию, я вернулась в комнату Рамзеса, то обнаружила, как и ожидала, что Нефрет вернулась к тому, что считала своим долгом. Однако атмосфера была на удивление сердечной. Селим свернулся калачиком и крепко спал. Бастет лежала у подножия кровати, а Рамзес, опираясь на подушки, будто молодой султан, держал статуэтку Тетишери. Фотографии оригинала лежали рядом с кроватью, и все трое явно сравнивали их.

– Я рассказала Рамзесу и Давиду, – быстро промолвила Нефрет. – Ты сказала, что не возражаешь.

Я не упоминала про Давида. Однако для возражений не имелось ни единой разумной причины. По жесту Рамзеса парень принёс мне стул, и я уселась.

– Это твоя работа, Давид? – спросила я.

– Нет, мэм.

Рамзес и/или Нефрет, должно быть, учили его манерам так же, как английскому – и Бог знает чему ещё. В данном случае запаса английских слов явно не хватило; после нескольких неудач он бросил попытки и взволнованно перешёл на красочный арабский:

– Я не могу так хорошо работать, Ситт – пока нет. Её сделал Хамед задолго до того, как ему повредили руки. Он был мастером, лучшего нигде не найти. Он не мог показать мне, но мог объяснить, что делать, и исправить меня, когда я ошибался.

– Думаю, с помощью палки, – сухо заметила я.

– Так учат. – Через мгновение он добавил совершенно другим голосом: – Я думал, что это так.

– И всё же, – вмешался Рамзес, который молчал дольше, чем я ожидала, – вы нашли её, если рассказ Нефрет о событиях точен.

– Уверена, что так и есть, – быстро сказала я.

– Конечно, – подхватил Рамзес почти так же быстро. – Я не хотел предполагать что-либо, кроме неизбежных и неосознанных неточностей, которые появляются, когда история переходит от одного рассказчика к другому. Как я уже упоминал, её нашли в тайнике вместе с другими подлинными древностями. Почему ты считаешь, что она не такая?

Он смотрел на Давида, а не на меня. Я собиралась перевести или, по крайней мере, предоставить более понятную версию комментария Рамзеса, когда Нефрет нетерпеливо вмешалась:

– Рамзес, не глупи. Оригинал находится в Британском музее, так что это должна быть копия.

– Тогда Хамед изготовил её более десяти лет назад, – сказал Рамзес. – Мистер Бадж купил другую статуэтку в 1890 году, если я правильно помню.

Давид понял – первое предложение, по крайней мере. Он нетерпеливо кивнул:

– Много лет, да. Он не может работать много лет. Когда я пришёл к нему, его руки уже были повреждены. Но он был мастером, он научил меня.

Обучение Хамеда не могло бы иметь такого успеха, если бы мальчик с самого начала не обладал исключительным талантом. Изготовление и продажа подделок – наиболее распространённое занятие жителей Луксора и близлежащих деревень. Должно быть, Хамед однажды наткнулся на мальчика, когда тот пытался изобразить подделку, и осознал его неразвитые способности.

А кто лучше Хамеда мог такое увидеть? Он был мастером-самоучкой, недобросовестным, но мастером; лишить его способности заниматься своим ремеслом – вот наиболее жестокое наказание, которое способен придумать любой садист. Достаточно было изуродовать руки.

Эмерсон вернулся раньше, чем я ожидала. Я знала, чем вызвано это отклонение от его обычных привычек, и когда он ворвался в комнату Рамзеса, прямо в мятой рабочей одежде и пыльных ботинках, то мгновенно выразил свои чувства характерным образом:

– Зачем, к дьяволу, вы все тут собрались? Рамзес должен отдыхать. Это похоже на… на оргию!

Давид оказался единственным, кто отступил перед пылающим синим взглядом Эмерсона и нахмуренными бровями. Селим восхищённо уставился на вошедшего, а я спокойно ответила:

– Переоденься, дорогой, и мы вместе пойдём пить чай. Доктор сказал, что сегодня вечером Рамзес может ненадолго встать с постели, если будет осторожен.

С некоторым смущением Эмерсон взял печенье с тарелки, предложенной Нефрет, и позволил мне вывести его из комнаты.

– Итак? – настоятельно спросила я.

– Что – итак? – Эмерсон закрыл дверь и двинулся ко мне.

– Ты ужасно пахнешь летучими мышами, милый, – уклонилась я от его объятий.

– Я? Да, наверно. Извини, Пибоди. Сама знаешь, к запаху привыкают. – Стоя перед умывальником, он начал исправлять возникшие трудности, и когда он приступил к омовению, я ответила на вопросы о визите врача и сообщила, что рассказал Давид о статуе Тетишери.

– Не слишком-то много это добавило к тому, что мы уже знаем, – проворчал Эмерсон. – Я хотел бы задать этому молодому человеку несколько вопросов. Помнишь статую, которую мы нашли вчера в прихожей – богиню-гиппопотама?

– Трудно забыть. Ты узнал, как она туда попала?

– У меня есть теория или две, но не было возможности исследовать ни одну из них. Чертовски непродуктивно... Где, к дьяволу, мои чистые рубашки?

Они лежали там, где и всегда – в верхнем ящике бюро. Я достала одну и, когда он повернулся, чтобы взять её, у меня перехватило дыхание.

– Непродуктивно, вот как? Что произошло?

– Очень мало. Я же говорил... Ах, это... – Он посмотрел на темнеющий синяк на груди. – Мне жаль разочаровывать тебя, милая Пибоди, но никто не пытался меня убить; просто случайность, во многом из-за моей неуклюжести. Видишь ли, я стоял на верёвочной лестнице, бил молотом по скале чуть ниже входа...

– Эмерсон, во имя Неба! Зачем заниматься такой ерундой?

– Совсем не ерундой. – Он оттолкнул мою руку и закончил застёгивать рубашку. – Как тебе известно, вход очень узкий; кроме личных неудобств, мы не можем пронести через эту трещину ни один крупногабаритный предмет, даже корзину. Его требовалось расширить, и это вполне очевидно легло на мои плечи. Проклятая кувалда отскочила назад под неожиданным углом, вот и всё.

И исчез за дверью, прежде чем я успела ответить. Я последовала за ним в комнату Рамзеса.

– Почему бы не принести чай сюда? – спросил он. – Рамзес, кажется, удобно устроился.

– Слишком удобно, – ответила я, с тревогой изучая сцену, выглядевшую похожей на оргию больше, чем когда-либо. Нефрет сидела на краю кровати, Селим проснулся и жадно смотрел на печенье, которое законы Рамадана не позволяли ему есть, а голова Бастет утонула в миске с куриным супом. Анубис сидел на окне, наблюдая за Бастет и облизывая усы.

– Ему придётся ненадолго встать с кровати, – продолжила я. – Чтобы перестелить простыню и вытрясти её от крошек. Кроме того, невежливо игнорировать Гертруду.

– Хм, – протянул Эмерсон. – Раз ты так говоришь, Пибоди... Но сначала... – Он повернулся к Давиду, присел на корточки у подножия кровати и обратился к нему по-арабски. – Хамед сказал мне, что человек, который пришёл сюда прошлой ночью, не причинил никакого вреда девушке. Он пришёл за тобой, потому что Хамед купил тебя.

– Он солгал. – Но мальчик избегал встречи с глазами Эмерсона.

– В соответствии с английским законодательством покупка и продажа людей невозможна, – согласился Эмерсон. – Но есть более старые законы, и есть те, кто ставит их выше нынешних. Хамед не имеет претензий к тебе, пусть даже ты ему не веришь. А ты?

Последние два слова хлестнули, будто пощёчина. Мальчик вздрогнул – и я тоже. Как я могла быть настолько слепой? Существует лояльность, основанная на рабстве – полная обид и ненависти, но признанная теми, кто верит в этот кодекс. И для них она может заменить все другие обязательства.

– Отец… – начал Рамзес.

– Помолчи, Рамзес. Давид?

Мальчик покачал головой.

– Нет. Нет, Отец Проклятий. Клянусь Ситт Мириам, её Сыном[140], святыми...

– Хорошо, – кивнул Эмерсон. – Я верю твоим словам. Ты когда-нибудь изготавливал для Хамеда статую богини-гиппопотама?

Он не знал, что был недобрым. Эмерсон не способен на преднамеренную жестокость по отношению к ребёнку. Но грубые вопросы тяжело давались мальчику, привыкшему к ударам и ругательствам и ещё не научившемуся доверять. Глаза Давида потупились, и его невнятный ответ был едва слышен:

– Айва[141]. Я не знал...

– Прекрати издеваться над ребёнком, Эмерсон, – прервала я.

– Издеваться? – Эмерсон повернулся ко мне лицом, голубые глаза блестели от негодования. – Дьявол, Пибоди, как ты можешь предполагать, что я способен на такое?

Давид не испытывал благодарности за моё вмешательство. Подарив мне укоризненный взгляд, он расправил плечи и заговорил, как мужчина.

– Я сделал её. Я сделал две. Таурт, госпожа родов. Это была хорошая работа.

– Отличная работа! – воскликнула я. – Значит, та статуя, которую мы нашли в гробнице, тоже подделка?

– Довольно, – сказал Эмерсон, протягивая руку за трубкой. – Я внимательно рассмотрел её сегодня днём. Ты знаешь, как она там оказалась, Давид?

Мальчик покачал головой, а я удивилась:

– Как он мог? Он находился здесь и был слишком болен, чтобы двигаться, когда туда поставили эту проклятую штуку. Эмерсон, брось трубку. Забери их с Рамзесом на палубу. Чай вскоре будет готов.

Рамзес настаивал на том, что он может идти – и это соответствовало истине – но, поскольку Эмерсон преисполнился решимости, он с негодованием подчинился тому, что его понесли на руках. Кроме того, ему пришлось терпеть дальнейшие перебранки с Нефрет, которая, дай ей волю, закутала бы его в шерстяные покрывала с ног до подбородка, а также с Гертрудой.

Однако после надлежащих изъявлений заинтересованности Гертруда перенесла своё внимание на Нефрет. Я не сомневалась в том, что её заботливость была подлинной, но изрядно раздражающей и совершенно ненужной, и в конце концов мне пришлось прервать мисс Мармадьюк, прежде чем Нефрет разразится грубостями.

– Возьмите ещё бутерброд, Гертруда, пока профессор Эмерсон рассказывает нам о могиле. У нас ещё не было возможности обсудить итоги дня.

Эмерсон был первым, кто согласился с тем, что об этом почти не говорили.

– Я решил последовать совету Рамзеса и расширить нижний проход, – объяснил он. – Опасность падения камней слишком велика. Мы не можем использовать взрывчатку, поэтому это займёт определённое время.

Рамзес выразил своё удовольствие услышанными сведениями и заявил о своём намерении «вернуться на работу», как он выразился, к тому времени, когда фактически начнётся работа над самой могилой.

– Но, – продолжил он, не давая никому возможности для комментариев, – меня интересует именно та статуя, о которой ты упоминал, отец. Обозначали ли твои недавние вопросы, что статуэтки не было в гробнице, когда ты с мамой впервые… э-э… навестили грабителей? Возможно, вы не заметили этого, будучи озабочены взаимной безопасностью. Альтернатива, как мне вряд ли нужно указывать…

– Ты слишком много говоришь, Рамзес, – прервала Нефрет. – Уверена, что в твоём состоянии это тебе вредит.

– Совершенно верно, – согласилась я, пока Рамзес пытался придумать, как ответить на это неискреннее замечание. – В первый раз статуэтки там не было. Можете мне поверить, я бы её не пропустила. И вряд ли стоит указывать альтернативу. Но не пойму, как её могли доставить туда, при выставленной нами охране. Если только…

– Искренне надеюсь, – процедил Эмерсон, стиснув зубы на черенке трубки, – что ты воздержишься, Амелия.

– ... если нет другого пути в гробницу. Секретного прохода.

– Чепуха, Амелия.

– Как ты можешь быть уверен? Мы не очистили преддверие. Вход может быть спрятан под обломками.

– Потому что... О, да зачем сейчас пытаться искать причину? Проклятая вещь вышла из лавки Хамеда, но почему она оказалась в гробнице и как она там оказалась, сейчас, невозможно определить. Я отказываюсь от дальнейших обсуждений. Что это, последняя почта? – Эмерсон швырнул трубку на блюдо, засыпав пеплом оставшиеся бутерброды, и потянулся к бумагам и конвертам на соседней скамье. – Что-нибудь интересное?

– В моих сообщениях – нет. Больше ничего не могу сказать, потому что я не открываю письма, адресованные другим.

За этим мягким упрёком последовало неловкое молчание. Мисс Мармадьюк заговорила о прекрасной погоде и красоте заката. Я отвечала автоматически – эти предметы не требовали полной концентрации моего разума – и наблюдала за Эмерсоном, разрывавшим конверт, который ранее привлёк моё внимание. Только это письмо обещало возможность какого-то интересного развития событий, потому что доставил его посыльный, а почерк был незнакомым. Поделится ли муж со мной? Почтит ли меня своим доверием?

Он не собирался этого делать. Единственной видимой реакцией стала мелкая дрожь красивого изогнутого подбородка и движение руки, державшей письмо. Он собирался положить его в карман. Я протянула руку и забрала письмо.

Прочитав сообщение, я сказала стюарду:

– Передайте повару, что нас с профессором за обедом не будет.

Эмерсон выпалил в пространство, не обращаясь ни к кому лично:

– Ад и проклятие!

Когда Дауд оттолкнулся от берега, Эмерсон раздражённо сказал:

– По крайней мере, ежедневный перерыв начинается раньше, чем обычно. Возможно, я смогу наконец-то спать всю ночь.

– Как ты думаешь, что он хочет? – спросила я, поправляя кружевной шарф на волосах.

– Амелия, с тех пор, как ты прочитала эту записку, ты уже двадцать раз спрашиваешь одно и то же. Какой смысл в пустых размышлениях? Мы скоро узнаем ответ от самого Риччетти.

– Но, Эмерсон, ты знаешь, что это неправда. Он нагородит горы лжи, чтобы ввести нас в заблуждение. Запутать нас – вот для чего он нас пригласил.

Я была включена в это приглашение. Осознание этого вполне оправдало меня за чтение чужого письма – ведь если бы я этого не сделала, Эмерсон ни словом бы мне не обмолвился.

Сам Эмерсон продолжал дуться и не отвечал, поэтому я продолжила:

– Не правда ли, странное совпадение, что Риччетти появился в Луксоре сразу после того, как мы нашли статую гиппопотама? Возможно, именно таким причудливым способом он решил объявить о своём прибытии.

Как я и ожидала, эта речь вызвала ярость Эмерсона, а с разозлившимся мужем, по моему опыту, легче иметь дело, чем с надутым.

– Ты чертовски увлечена любопытными совпадениями, Амелия! Возможно, он здесь уже несколько недель. Что касается мистического значения гиппопотамов, могу только предположить, что перевод сказок ударил тебе в голову. Почему, к дьяволу?..

И так далее. Спор помог ему остаться оживлённым и счастливым во время путешествия. Я прислонилась к его плечу и наслаждалась видами.

Риччетти пригласил нас пообедать с ним в Луксоре. Когда мы приехали, он был уже на месте, в центре взоров присутствующих. Если бы не официанты в фесках и красных туфлях, обеденный салон Луксора мог располагаться в любом английском отеле – дамастовые скатерти и салфетки, хрустальные бокалы и изящный фарфор, а также посетители в традиционных европейских вечерних нарядах. Риччетти выделялся в этом окружении, как канюк в клетке с воробьями. Присутствие двух охранников, стоявших за ним неподвижно, как статуи, придавало особенную экзотическую окраску всей сцене. Ему отвели один из лучших столиков в углу возле окон, и, увидев нас, он поднял руку в знак приветствия. Глаза не отрывались от нас, словно ведомые пружиной.

Лекция, прочитанная мне по дороге, привела Эмерсона в (относительно) дружелюбное настроение. Он позволил Риччетти завершить свои извинения передо мной за неспособность подняться («Немощи моего возраста, миссис Эмерсон»), прежде чем поставить локти на стол и заметить:

– Давайте перейдём к делу, Риччетти. Я не собираюсь преломлять с вами хлеб или позволять моей жене оставаться в вашем присутствии дольше, чем это необходимо. Амелия, не прикасайся к вину!

– Но, друзья мои! – воскликнул Риччетти. – Как я могу предложить тост за ваш успех, если вы не поднимете бокалы вместе со мной?

– Итак, вы знаете, что мы нашли гробницу, – резюмировала я.

– Весь Луксор знает. Конечно, это не стало для меня неожиданностью. Я был уверен в ваших способностях.

– Вы пригласили нас не для того, чтобы поздравлять, – огрызнулся Эмерсон. – Что дальше?

– Вот что, Эмерсон, – вмешалась я, – я полностью согласна с тобой в том, что нет нужды длить нашу беседу без необходимости, но ты не задаёшь правильные вопросы. Синьор Риччетти будет болтать только о возобновлении старых знакомств и об удовольствии пребывать в нашей компании. Позволь мне справиться с этим. Синьор, как долго вы находитесь в Луксоре?

Риччетти слушал с интересом. Затем зубы ящера оскалились в широкой саркастической усмешке:

– Я бы не солгал, миссис Эмерсон, если бы заявил, что мне очень нравится удовольствие пребывать в вашей компании. Как я могу отказаться поиграть в вопросы и ответы с такой очаровательной дамой? Я прибыл сюда восемь дней назад на пароходе Кука «Рамзес». Я нашёл имя особенно символичным.

– А что у вас... Нет, это недостаточно конкретно. Вы встречались с Али Мурадом?

– Я посетил его магазин во вторник на той неделе. Я всегда навещаю торговцев антиквариатом в надежде пополнить свою скромную коллекцию.

– У вас есть коллекция древностей?

– Несколько незначительных пустяков. Когда-нибудь, если вы окажете мне честь, я бы хотел показать их вам.

– Будь я проклят… – начал Эмерсон.

– Тише, Эмерсон. Признаюсь, я отошла от темы. Вернёмся обратно. Вы знаете, синьор, что мистер Шелмадин мёртв?

Риччетти обнажил ещё несколько зубов.

– Моя дорогая миссис Эмерсон, именно я позволил себе сообщить вам об этом факте – вернее, отправить вам вырезку из каирской газеты. Я был уверен, что ваша сообразительность поможет прийти к неизбежному выводу.

– Вы убили его?

Риччетти, казалось, получал огромное удовольствие. Его челюсти расширились, демонстрируя невероятную коллекцию зубных протезов.

– Нет, миссис Эмерсон, не я.

Я попробовала изменить тактику.

– С тех пор, как вы в Луксоре, вы посещали Абд эль Хамеда?

– Увы, – лицемерно вздохнул Риччетти. – Я не смог навестить своего старого друга Хамеда. Мои усиливающиеся недомогания, миссис Эмерсон…

– Это ваши люди оставили статую богини-гиппопотама в могиле?

Глаза Риччетти расширились, и я на мгновение подумала, что застала его врасплох. Затем он разразился смехом. Стаканы на столе задрожали, и к нам обернулись все, сидевшие в салоне.

Риччетти хохотал до слёз. Вытерев их салфеткой, он ахнул:

– Ah, bravissima! Che donna prodigiosa![142] Эмерсон, старый дружище, она великолепна. Я поздравляю вас.

– Ещё одна такая ссылка на мою жену, – процедил сквозь зубы Эмерсон, – и я сшибу вас со стула.

– Mille pardone![143] Я неправильно понял. Британское чувство юмора всегда было для меня загадкой. – Теперь он не смеялся. – Позвольте мне уточнить ваш вопрос, миссис Эмерсон. Вы, кажется, предполагаете, что кто-то не так давно – скажем так, внёс? – статуэтку в могилу. Уверяю вас, это был не я. Меньше всего я думал о том, чтобы вмешиваться в вашу работу.

– Полная чушь! – взорвался Эмерсон. – Мне известна ваша настоящая причина приезда в Луксор, Риччетти. Вы намерены восстановить здесь полный контроль над рынком древностей. Вы потеряли его десять лет назад благодаря другому, более умелому игроку. Он ушёл, и место снова вакантно. Я не уверен, есть ли у вас конкуренты, а если да, то кто они; честно говоря, мне наплевать. Но я раздавлю любого, включая вас, кто попытается навредить моей семье и моим друзьям или помешать моей работе.

Зубы Риччетти исчезли за сжатыми губами, едва разжавшимися, чтобы выплюнуть слова:

– Сколько у вас друзей, Отец Проклятий?

– О Боже, – отмахнулся Эмерсон. – У меня нет времени, чтобы обмениваться с вами загадочными намёками. Если у вас есть какие-то здравые предложения... Думаю, что нет. Нам пора, Амелия.

Когда мы вышли на улицу, Эмерсон энергично встряхнулся.

– Находясь в присутствии этого мерзавца, я всегда чувствую себя так, словно меня покрывают ползающие насекомые, – отметил он. – Не зайти ли нам к Рормозеру выпить бокал пива и поужинать? Я малость проголодался.

8.

НИ ОДИН БЕЗВИННЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ВЕСТИ

ЖИЗНЬ, СВОБОДНУЮ ОТ БЕЗВРЕДНОГО ПОРОКА

Спустя неделю все мы стояли на вокзальной платформе, встречая ночной поезд из Каира. Даже Эмерсон отвлёкся от своей работы.

Эвелина сошла с поезда одной из первых. По-прежнему бледная и худая, с тёмными пятнами усталости под глазами, но в её поведении произошли неопределимые изменения, внушившие мне надежду, что долгожданное исцеление началось. Я поняла, что она не получила ни одного из обнадёживающих писем, отправленных мной, потому что, мельком бросив на меня взгляд, бросилась к Рамзесу и обняла его.

– Слава Богу! Тебе лучше, Рамзес? Ты поправился?

– Да, тётя Эвелина, – ответил Рамзес. – К счастью, нож миновал все жизненно важные органы, и доктор, с которым консультировалась мама, вопреки преобладающей тенденции, оказался компетентным. Я потерял большое количество крови, но, отчасти благодаря потреблению множества галлонов куриного супа…

– Нож? – Эвелина поправила шляпу, сбившуюся набок из-за стремительности объятий. – Боже мой! Так ты был ранен? У меня сложилось впечатление, что ты заболел.

– Э-э, хм-м, – вмешался Эмерсон. – Не обращай внимания на Рамзеса, он, как видишь, вернулся к нормальной жизни. Ты выглядишь уставшей, дорогая Эвелина; поехали прямо в отель. Где остальная часть вашего багажа?

Её не было – только ручная кладь. Они не тратили время на упаковку сундука или отдых по пути, прерываясь не больше, чем необходимо, чтобы дождаться следующего доступного способа путешествия. Когда Эвелина обняла меня – уверенная, что поддерживает в тяжёлой ситуации – я почувствовала острую боль вины, но совсем незначительную. Методы Эмерсона были неортодоксальными, однако оказались эффективными.

Пока мы добирались до отеля, Уолтер расспрашивал Эмерсона о гробнице. В номере я пыталась убедить Эвелину прилечь, но она отказалась, утверждая, что удовольствие от воссоединения с любимыми и облегчение из-за беспочвенности худших страхов вернули ей силы; поэтому мы расположились в гостиной их сьюта[144] и заказали чай, а Эмерсон продолжал рассказывать.

– Мы добились меньшего прогресса, чем я надеялся, – признался он. – Мне приходилось тратить время на то, чтобы отбиваться от клятых газетных репортёров и любопытных туристов, и произошло два несчастных случая. Два камнепада...

– Два? – воскликнул Уолтер, невольно взглянув на жену. – Ты уверен, что это были действительно несчастные случаи?

– А что же ещё? – Уклончивый ответ, но нам не удалось обнаружить, как мог быть устроен обвал породы: гробница охранялась днём и ночью.

Улыбка, осветившая худое лицо Уолтера, стала подлинным выражением удовольствия, которое я увидела на его лице впервые за много месяцев.

– Мой дорогой Рэдклифф, я ни разу не видел, чтобы вы с Амелией страдали от обычных несчастных случаев. Я считал само собой разумеющимся, что, как обычно, вы столкнулись с бандой преступников.

– Однако вы приехали! – воскликнула я, тронутая до глубины души.

– Ещё больше причин для того, чтобы приехать, – твёрдо заявила Эвелина.

– На самом деле... – начал Рамзес.

– Помолчи, Рамзес, – в унисон сказали мы с Эмерсоном.

– Я намерен полностью довериться вам обоим, – продолжил Эмерсон, вынимая карандаш из кармана. – Но сначала позвольте мне закончить описание гробницы. Доступ к ней затруднён...

Поскольку не нашлось подходящего листа бумаги, я позволила ему нарисовать на скатерти. Он набросал примерный план расщелины и входа в гробницу и закончил:

– После второго камнепада я решил последовать предложению Рамзеса – полностью очистить нижнюю часть расселины. Я не хочу рисковать слухами о том, что на гробнице лежит проклятие.

– Не говоря уже о том, что кто-то из рабочих или из нас может быть ранен или убит в результате падения камня, – прервала я. – В этом нет никакой опасности, Уолтер, уверяю тебя. Нижняя часть расселины открыта, и рабочие строят лестницу.

– А сама гробница? – не унимался Уолтер. – Есть ли надписи? Было ли захоронение нарушено?

– Вот что, Уолтер, не опережай меня, – неожиданно резко ответил Эмерсон. – Мы до сих пор не проникли за пределы первой камеры. Вот первый проход...

Его карандаш набросился на белую ткань, и Эвелина, улыбнувшись мне, убрала чашку в сторону.

– Проход и по меньшей мере часть камеры заполнены каменными обломками, – продолжил Эмерсон.

– Умышленно заполнены? Откуда ты знаешь, что обломки не смыло в могилу паводковыми водами?

– Чёрт побери, Уолтер, ты подвергаешь сомнению мой опыт? – возмутился Эмерсон.

Уолтер ответил хмурой улыбкой, и Эмерсон неохотно выдавил:

– Это разумный вопрос. Хотя дожди здесь редки, но случаются и сильные бури, и многие могилы были повреждены в результате внезапных наводнений или просачиваний. По какой-то причине – возможно, из-за того, что дождевая вода стекала прямо в расселину – эта гробница, судя по всему, пострадала очень мало. Её заполнили щебнем преднамеренно, чтобы защитить. Воры прорыли туннель через проход и изъяли как минимум часть мусора в первой камере – не знаю, сколько, так как не знаю, что там было вначале, но на дне расщелины находится масса обломков. В дальнем конце этой комнаты – дверной проём, – продолжал он рисовать, – забитый каменными плитами. Нашим друзьям удалось убрать один из камней и начать формирование туннеля сквозь забитый проход – он тоже закрыт камнями и обломками. Я не знаю, что находится за этим отверстием.

Внезапный вывод заставил Уолтера разинуть рот:

– Но, дорогой братец, какое бесчеловечное отсутствие любопытства! Почему ты не исследовал его?

– Потому что туннель столь узок, что через него может протиснуться только ребёнок, и неизвестной длины. Даже если бы я позволил Рамзесу попытаться сделать что-либо настолько опасное, он в последние дни находился отнюдь не в подобающей форме для такого упражнения.

– И ты не доверишь никому из местных исследовать это место, – задумчиво кивнул Уолтер.

– Нет, если не обыщу его до нитки после того, как он выйдет, – ответил Эмерсон, щёлкнув зубами. – Но есть и другие потаённые места... Нет, я не намерен рисковать тем, что неподготовленный парень уничтожит хрупкий предмет.

Он избегал обвиняющего взгляда Рамзеса при этих словах. Он отказался позволить Давиду войти во второй туннель, утверждая, что мальчик, во-первых, не обучен и, во-вторых, ещё не полностью восстановился после побоев. Но я знала – как и Рамзес – что Эмерсон по-прежнему не вполне доверяет Давиду. Похоже, он согласился с настойчивыми заявлениями Рамзеса, что Давид не мог быть тем, кто напал на Нефрет, но вопрос о том, почему некто решился на такие меры, чтобы обвинить мальчика, всё-таки оставался без ответа. Вполне возможно, что случившееся организовали именно с этой целью, а некоторые люди слишком ослеплены предубеждением против чужака и туземца, чтобы трезво оценить доказательства.

– Ну, моё любопытство дошло до предела, – сказал Уолтер. – Я готов приступить к работе, как только скажешь.

Он встал. Эмерсон изучил его с дружелюбной насмешкой:

– В такой одежде?

Младший и не такой крепкий, как брат, Уолтер вёл в основном сидячий образ жизни, поскольку осел в поместье, создав семью и сосредоточившись на изучении египетского языка. Сутулые плечи и относительная бледность лица заставляли его казаться старше реального возраста, а норфолкская куртка[145], хоть и измявшаяся за время путешествия, была более уместной для прогулки по английским лугам, чем для археологических раскопок.

– Да, тебе, безусловно, следует переодеться, – согласилась Эвелина. – Я поручила Джорджу упаковать твои сапоги для верховой езды, но, боюсь, в гардеробе не нашлось ничего подходящего для физической работы.

Думаю, она не хотела уязвить мужа, но её спокойный голос и угасание улыбки Уолтера убедили меня, что отношения между ними не улучшились. Придётся заняться этим вопросом, и я была уверена, что принятые меры будут способствовать сближению, на которое я надеялась.

Эвелина преисполнилась решимости сопровождать нас и заявила, что не намерена задерживать кого-либо, переодеваясь; её дорожный наряд был модным, но практичным твидовым костюмом с юбками до щиколоток и плотной обувью. Она также отказалась от коляски.

– К сожалению, мы уже не те, что в Амарне; поэтому с самого начала необходимо тренироваться, иначе никогда не достигнем цели.

– Значит, ты хочешь остаться? – Эмерсон, чью руку она приняла, вопросительно посмотрел на неё.

Она улыбнулась ему почти по-старому.

– Ты ничего не сказал о рисунках в гробнице, но я хорошо тебя знаю, Рэдклифф; ты пытаешься разжечь моё любопытство. Картины так хороши, как ты надеялся?

– Они уникальны, милая моя Эвелина, и произведут революцию в истории египетского искусства. До сих пор не нашли ни одной декорированной королевской гробницы, подобной нашей; и если ты спросишь меня, то я скажу…

Удовлетворённо улыбнувшись, я отступила и присоединилась к Рамзесу, который шагал в одиночестве, позади Нефрет с Уолтером.

– Рамзес, хорошо ли ты себя чувствуешь?

Рамзес вынырнул из глубины – судя по выражению лица – мрачных мыслей.

– Очень мило с твоей стороны спросить меня об этом, мама. Я воспринимаю этот вопрос как выражение дружеской привязанности, а не как просьбу о предоставлении сведений, поскольку ты должна знать ответ, ибо настаивала на ежедневной проверке раны, хотя в течение по крайней мере последних двух дней не было необходимости в подобном специфическом вторжении в мою...

– Ради всего святого, Рамзес! Я до сих пор под впечатлением от твоих попыток исправить ненужные обилие и формальность речевых оборотов.

– Да, – согласился Рамзес. – И я признателен за напоминание. Я говорю, что тётя Эвелина выглядит лучше, согласна?

С физической стороны особых улучшений не наблюдалось; изменения были гораздо эфемернее. Очевидно, любовь Рамзеса к тёте одарила его неожиданной проницательностью. Я согласилась, и он продолжил, предлагая: поскольку он полностью выздоровел, я должна убедить отца позволить ему исследовать второй туннель и загадки, которые лежат за его пределами. (Я цитирую.)

Наше прибытие на паром положило конец спору. Я устроилась рядом с Эвелиной, так как мне до сих пор не представлялось возможности спокойно поболтать с ней.

– Мне не хватает слов, – искренне начала я, – когда я пытаюсь выразить своё удовольствие от встречи с тобой – особенно от встречи с тобой здесь, моя дорогая Эвелина. Смею ли я надеяться, что ты останешься до конца сезона и что ты действительно наслаждаешься сошедшим на тебя умиротворением?

Ветер слегка окрасил ей лицо и разметал локоны. Теперь среди золота проглядывали серебряные нити, но волосы сияли, как никогда.

– Мы останемся, пока нужны вам с Рэдклиффом, Амелия. Лишь получив его письмо, я полностью осознала, что я – не единственная, кто понёс потерю, и что другие перенесли её с большими смелостью и верой. Простишь ли ты меня за такое дурное поведение?

– Моя дорогая девочка! – Мы обнялись. Отпустив её, я увидела слёзы на глазах, но улыбка была всё той же – прежней и милой.

– У меня хватило времени в нашем долгом путешествии, – продолжила она, – чтобы обдумать собственную слабость и сравнить её с силой духа других. Я вспомнила бесчисленное количество раз, когда ты сталкивалась с опасностью для любимых – те долгие дни прошлой зимой, когда ты считала, что Рэдклифф мёртв[146], или, что ещё хуже, случаи, подобные нынешним, когда ты тревожилась за жизнь Рамзеса…

– Ну, что касается Рамзеса, то к этому привыкаешь, – ответила я, чувствуя, что пришло время поднять настроение. – Я не претендую на мужество в отношении Рамзеса. Паралич и бесчувствие – вот более точное описание.

– Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы быть обманутой твоей скромностью, дорогая Амелия.

– Хм-м. Кажется, что это слово не так уж применимо ко мне. Но лучше забыть горести прошлого в радостях настоящего. Смотри, Эвелина. Твой взгляд художника должен оценить красоту пейзажа – золото скал, изумрудно-зелёный цвет полей. А вот, прямо впереди и справа – узнаёшь знакомые очертания?

– Милая старая «Филы»! – Эвелина захлопала в ладоши. – Но теперь её зовут «Амелия». Рэдклифф говорил нам, что намерен купить её для тебя; в своём эгоистичном горе я не смогла ответить, хотя он, без сомнения, надеялся на иное, но какие счастливые воспоминания навевает её вид! Она была небольшой – всего четыре каюты, насколько я помню. Ты упоминала, что наняла гувернантку для детей...

Я расхохоталась.

– Моя милая Эвелина, не будь такой коварной. Я думала, что вам будет удобнее в отеле, чем в тесных помещениях на борту, но я бы выселила десять гувернанток для тебя с Уолтером, если вы предпочитаете дахабию. Мы отправим мисс Мармадьюк в отель.

Я приняла благодарность и возражения со скромной улыбкой. В действительности я заранее заказала комнату для Гертруды в «Луксоре» и предложила ей начать укладываться.

Когда мы высадились, Селим уже ждал с лошадьми, и я поняла, что Эмерсон с самого начала собирался сразу же вернуться к раскопкам. К тому времени, когда мы прибыли на место, температура начала повышаться, и я с некоторым беспокойством заметила покрасневшее лицо Уолтера и неловкость, с которой он спешился. Следовало убедиться, что он не переусердствовал, иначе захворает и несколько дней будет страдать от последствий солнечного удара.

Я тактично подтолкнула его с Эвелиной к складным стульям и столам, которые поставила под тент из парусной ткани. Эмерсон разворчался по поводу «бессмысленной траты времени», но ненужные неудобства являются формой мученичества, к которому я отношусь без малейшей симпатии. В расчёт требовалось принимать и эффективность. Другой тени не имелось, а солнце находилось в зените, и было очень трудно читать заметки Эмерсона, когда он использовал камень или спину кого-нибудь из рабочих в качестве письменного стола.

Гертруда сидела за столом, ломая голову над последними заметками. (Почерк Эмерсона, даже когда он не использует камень в качестве письменного стола, трудно расшифровать.) Обе кошки растянулись на солнце поблизости, демонстративно игнорируя Гертруду. Нет существа, более способного проявить деликатную грубость, чем кошка, и Бастет старалась изо всех сил грубить Гертруде, несмотря на попытки дамы подкупить её клочками пищи и неуместными комплиментами. Я предупредила Гертруду, чтобы она не называла Бастет «милой киской» и «лапочкой», но она продолжала использовать эти прозвища, к глубокому отвращению Бастет. Правда, никто, даже Гертруда, не стал бы называть «милой киской» Анубиса.

Я представила Гертруду, и кошки в очередной раз подчеркнули оскорбление, подойдя поприветствовать Уолтера и Эвелину.

– Они явно выглядят лучше, – заметила Эвелина, поглаживая Бастет, пока кошка тёрлась о её лодыжки, а Анубис одобрил Уолтера, царапая его ботинки.

– Она позволяет Анубису подойти к ней на пять футов и не плюётся, – ответила я. – Своего рода прогресс, можно сказать.

Наши рабочие, хоть и были трудолюбивы, но не стали возражать против небольшого перерыва. Они собрались вокруг. Я представила каждого по имени, и Эвелина улыбнулась им со своей обычной добротой. Уолтер помнил кое-кого постарше, хотя и не видел их много лет. Особенную радость он проявил при встрече Абдуллой, тряся его руку и обращаясь к нему по-арабски.

– Мне понадобится время, чтобы восстановить прежнюю беглость, – добавил он со смехом. – Я слишком долго изучал мёртвые языки, Абдулла.

– Хорошо, что ты вернулся, – серьёзно ответил Абдулла. – И ситт, твоя жена.

Он удалился, когда появился Рамзес, тянувший за собой неохотно плетущегося Давида. Нельзя сказать, что Давид был в дружеских отношениях со своим дедом; мальчик намного лучше ладил с остальными, особенно с дружелюбным, добродушным кузеном Даудом. Но я знала, что ему не причинит вреда орлиный присмотр Абдуллы.

Его внешний вид заметно улучшился с тех пор, как он пришёл к нам. Большинство ран и порезов зажили. Я подстригла ему волосы и убедила его мыться чаще, чем он считал необходимым. Однако в целом изменения были относительными, и он по-прежнему выглядел довольно трогательно, поскольку лицо Эвелины смягчилось материнской жалостью. Однако она была достаточно мудра, чтобы воздержаться от демонстрации своей жалости. А вместо этого сказала:

– Мне очень приятно с тобой познакомиться, Давид. Если ты друг Рамзеса, то и мой друг.

– Мы кровные братья, – провозгласил Рамзес.

– В самом деле? – воскликнула я. – Чёрт побери, Рамзес...

– Потребовалось совсем небольшое количество жизненно важной жидкости, – перебил Рамзес. И толкнул Давида локтем, очевидно, напоминая ему, что он должен сказать.

Мальчик подпрыгнул. И уставился на Эвелину.

– Добрый день. – Он произносил каждое слово медленно и осторожно. Рамзес одобрительно кивнул, и Давид продолжил: – У вас лицо Ситт Мириам из книги. Она красивая. Она держится... держит? – Он посмотрел на Рамзеса, который был слишком поражён, чтобы подсказать. – Держит, – повторил Давид, – дитя. И так смотрит на него. Добрый день.

Ситт Мириам – это имя, данное египетскими христианами Богородице. Маленькая речь удивила меня не меньше, чем Рамзеса. Я не знала, насколько Эвелина поняла её, но она была явно взволнована. И порывисто протянула руку. Давид взял её и, после минутного колебания, энергично встряхнул.

– Добрый день. Мне очень приятно с вами познакомиться.

Рамзес отвёл его в сторону.

– Господи Всеблагий, – произнёс Эмерсон, глядя им вслед. – Среди нас, кажется, появился льстец. Интересно, какую часть этой изящной речи продиктовал ему Рамзес?

– Думаю, очень малую, – ответила я. – Рамзес не преуспевает в красивых речах.

– Хм-м, – отреагировал Эмерсон. – Ну, Амелия, если ты закончила с любезностями, я хотел бы возобновить работу.

Все последовали за ним к нижней части склона, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как корзина опускается в руки Селима, который ухватил её с небольшого расстояния и опорожнил на растущую кучу каменных обломков.

– Часть мусора? – спросил Уолтер. – Похоже, что он лишён артефактов; почему бы тебе просто не сбросить его через край?

– Ты, кажется, забыл мои правила, – довольно резко Эмерсон. – Мы пока мало что нашли, но это не оправдывает небрежную технику раскопок. С вашего разрешения, я поднимусь.

Уолтер привык к манерам своего брата.

– Я пойду с тобой. Я очень хочу увидеть гробницу.

– Наверно, лестница ещё не закончена, Уолтер, – вмешалась Эвелина.

И это было очевидно, потому что Мохаммед, сидевший на земле на корточках, как раз собирал её – простую конструкцию из деревянных ступеней и опор с кольями для перил.

Уолтер напрягся.

– Верёвочная лестница вполне пристойна.

– По крайней мере, подожди, пока у тебя не появятся подходящие ботинки и, ещё лучше, перчатки для защиты рук.

Совершенно неправильный подход, могла я ей сказать. Мужчины ведут себя как мальчишки, когда кто-то, особенно женщина, ставит под сомнение их стойкость. Уолтер мог бы уступить – хотя он и мужчина, но относительно разумен – если бы не появился другой человек, спускавшийся по верёвочной лестнице со скоростью и ловкостью спортсмена. Едва опустившись на землю, он снял шляпу и поклонился дамам.

Его непринуждённая грация заставила бедного Уолтера выглядеть ещё более хрупким и беспомощным. Я никогда не встречала мужчину, чьё телосложение соответствовало бы телу моего мужа, но рабочий костюм сэра Эдварда – особенно рубашка, влажная от пота – демонстрировал спортивную форму его владельца со всеми возможными преимуществами.

Эмерсон приветствовал его в типичной манере:

– Я же говорил вам, что вы мне сегодня не нужны.

– Не подвернулось ничего лучше, – последовал весёлый ответ. – Как я уже сказал, сэр, когда мои фотографические услуги не требуются, я готов выполнять любую другую задачу. Я помогал Дауду маркировать корзины.

Я посчитала, что церемонию знакомства разумнее осуществить Эмерсону, что он и сделал, хотя и неохотно. Сэр Эдвард принял предупреждение Эмерсона близко к сердцу; с момента присоединения к нашему обществу он едва решался заговорить со мной и держался подальше от Нефрет. Он почтительно склонился над рукой Эвелины и провозгласил, обменявшись рукопожатием с Уолтером, что для него высокая честь – встретиться с человеком, труды которого столь почитаются всеми, имеющими отношение к египтологии.

Эмерсон с подозрением покосился на него, но решил, что лишняя компания не повредит, а у меня и так имеется достаточное сопровождение.

– Идём со мной, Уолтер, раз уж тебе так хочется. Лучше передо мной; я придержу лестницу снизу.

– Позвольте мне придержать её для вас, профессор. – Сэр Эдвард последовал за ними, и я услышала, как он добавил: – Мистер Эмерсон, сэр, возьмите мой пробковый шлем, если он придётся вам впору – существует опасность камнепада.

– О Боже! – воскликнула Эвелина. – Амелия, постарайся отговорить Уолтера, он не выдержит этого.

– Пустая трата времени, милая. Присядем в тени, ладно?

Мы вернулись в укрытие, где Эвелина вступила в разговор с Гертрудой, извиняясь за то, что выселила её из своей комнаты. Подобное проявление внимания, казалось, очень удивило Гертруду. Я полагаю, она не привыкла к подобным вещам: вежливость к тем, кого считают своими подчинёнными, редко встречается среди высших классов.

– Желания миссис Эмерсон, конечно же, равносильны для меня распоряжениям. – После короткой паузы она тихо, но с чувством добавила: – Хотелось бы, чтобы вы убедили её и Нефрет присоединиться ко мне в отеле. Было бы намного безопаснее.

– Безопаснее? – заинтересовалась Эвелина.

– О, ничего особенного, Эвелина, – ответила я, уничтожив Гертруду укоризненным взглядом. – Я собиралась рассказать тебе обо всём позже, но, раз уж эту тему затронули, начну сейчас.

Повествование послужило, по крайней мере, средством отвлечь Эвелину от ожидания увидеть, как её муж рухнет на землю. Я не стала вдаваться в подробности, так как ожидала, что мне придётся повторить всю историю попозже Уолтеру, а Рамзес, несомненно, захочет преподнести свою собственную, приукрашенную версию.

– Как обычно, – улыбнулась Эвелина, когда я закончила. – Бедная мисс Мармадьюк! Я надеюсь, ты не обвинишь её в нервозности, Амелия; требуется порядочное время, чтобы привыкнуть к твоему образу жизни.

– Я, конечно, не хотела вас пугать, – серьёзно сказала Гертруда. – Вы с мужем не можете быть в опасности. Я беспокоюсь о Нефрет. Вы не позволите ей поселиться со мной, миссис Эмерсон? Мы могли бы разделить комнату, и обещаю, что буду ежеминутно присматривать за ней.

Сама идея, что Гертруда могла бы охранять девушку более эффективно, чем мы, была нелепой. Мисс Мармадьюк, видимо, считала меня умственно неполноценным существом, способным предложить такую схему, и мне не хотелось думать о том, какие выражения слетели бы с уст Нефрет, если бы я выступила с этим предложением.

– Вы тревожите меня, мисс Мармадьюк, – разволновалась Эвелина. – Почему вы считаете, что Нефрет в большей опасности, чем остальные? Рамзес…

– Он не девушка, – ответила Гертруда с таким чопорным и благочестивым взглядом, что я не смогла удержаться от смеха.

– Это не вызывает сомнений. Что вы пытаетесь сказать, Гертруда?

Её глаза потупились, лицо покраснело, но она решительно выпалила.

– Первое, что бросилось мне в голову в ту ужасную ночь – мужчина появился в её комнате, чтобы... чтобы…

– Обесчестить Нефрет? – спросила я. – Не думаю. Подобное преступление почти неизвестно в Египте, и только сумасшедший может напасть на иностранку, а тем более на женщину, находящуюся под защитой Отца Проклятий.

– Возможно, вы и правы, – пробормотала Гертруда. – Но нельзя обвинять меня в том, что я боюсь худшего. Вид бедной девочки, её разорванная одежда, её ужас были настолько велики, что она бросилась на меня, когда я попыталась её успокоить...

По её телу пробежала дрожь. Я нетерпеливо перебила:

– Да, Гертруда, я услышала ваше объяснение. Довольно. Я не хочу испортить наше радостное воссоединение унылым разговором. Предположим, мы... Ах, вот мужчины и возвращаются. Как видите, Уолтер в целости и сохранности.

Он был в сохранности, но не совсем в целости; руки исцарапаны, лицо багровое, одежда разорвана и пропитана потом. Однако, когда я предложила немедленно вернуться на дахабию, он удивлённо посмотрел на меня:

– Сейчас? Даже не обсуждается. Нашли фрагменты росписи! Сейчас опускают корзину с ними. Надписи, моя дорогая Амелия, надписи! Я отчётливо видел иероглифы!

Он отвернулся от Эвелины и захромал к Эмерсону, наблюдавшему за спуском драгоценной корзины. Я посмотрела на сэра Эдварда, который следовал за Уолтером на безопасном расстоянии. Пригладив влажные волосы, он очаровательно улыбнулся:

– Мне выпала честь стать свидетелем профессиональной дискуссии между двумя величайшими экспертами в этой области. На одном из фрагментов видны надписи. Я ожидаю, что профессор захочет сфотографировать их. Прошу меня извинить.

– Теперь бесполезно пытаться увести Уолтера, – сказала я Эвелине, что-то огорчённо бормотавшей себе под нос. – Лучше пойдём с тобой к дахабии. Остальные присоединятся попозже. – Понизив голос, я добавила: – Мне нужно поговорить с тобой наедине.

Я объявила о нашем отбытии Эмерсону, ответившему неопределённым хрюканьем. Рамзес, как обычно, сновал в толпе, пытаясь осмотреть фрагменты, прежде чем это успеет его дядя. Отводя его в сторону, я приказала ему найти Нефрет и оставаться с ней.

– Она с Давидом, – возразил Рамзес. – Надеюсь, ты не намекаешь, что он…

– Я ни на что не намекаю, я приказываю. Не выпускай её из виду. И не спрашивай меня, почему. И постарайся не раздражать её больше, чем ты способен.

Рамзес сложил руки и поднял брови.

– Что-нибудь ещё, мама?

– Наверное. Но пока не могу сообразить, что именно.

Он проводил нас к ослам. Нефрет и Давид сидели на земле неподалёку. Её светлая голова и чёрная голова Давида находились почти рядом, склонившись над чем-то, что держал Давид. Это была тетрадь, похожая на те, которыми пользовался Рамзес.

– Что они делают? – спросила я, пока Рамзес помогал Эвелине усесться на осла.

– Мы учим его читать, – ответил Рамзес.

– По-английски? Он даже не знает язык!

– Он учится, – произнёс Рамзес. – Ты возражаешь, мама?

– Нет, конечно, нет. Скажи Нефрет... Лучше я скажу ей сама. Надень шляпу, Нефрет!

– Ей не нравится выслушивать приказы от Рамзеса, – улыбнулась Эвелина, когда ослы тронулись с места.

– Ты заметила это?

– С радостью, Амелия. Когда она впервые появилась у нас, то была такой кроткой и послушной, что я боялась, что она позволит Рамзесу запугать себя – естественно, с лучшими намерениями. Теперь она приобрела больше уверенности, и у неё появилась естественная сила характера.

– Я об этом и не думала, – призналась я. – Ты, как всегда, успокоила меня, Эвелина. Их постоянные ссоры действуют мне на нервы, но такое положение вещей, безусловно, предпочтительнее первоначального увлечения Рамзеса. Он был настолько ослеплён, что едва мог произнести её имя.

– Он был всего лишь маленьким мальчиком, – терпеливо ответила Эвелина. – Я полагала, что на этот счёт тебе не следовало беспокоиться. В конце концов, нет ничего лучше, чем постоянная близость, чтобы снять завесу романтики.

На удивление циничное утверждение из уст Эвелины. Я решила не продолжать разговоры на эту тему.

– Но что ты хотела мне сказать, Амелия? – спросила Эвелина. – Сейчас мы наедине?

Я замедлила темп, позволив Селиму, сопровождавшему нас, вырваться вперёд.

– Да, и нам может не представиться другой такой возможности в ближайшем будущем. Это между нами, Эвелина. Я не хочу, чтобы Эмерсон или Уолтер – и уж тем более Рамзес – знали, что я замыслила.

Когда мы добрались до «Амелии», я уже объяснила свои намерения и их причины. Нежное лицо Эвелины отражало различные чувства, но её единственный комментарий, как я и ожидала, был гарантией того, что она поступит именно так, как я просила.

Поэтому мы поспешили прямо в комнату Гертруды. Дверь не была заперта. Изнутри к дверям прибили засовы, но снаружи их не было, да и ни к чему.

Я оказалась в комнате Гертруды впервые после её болезни. Каюта, несомненно, выглядела гораздо лучше. Мисс Мармадьюк упаковала все свои вещи, за исключением туалетных принадлежностей и смены одежды; два чемодана стояли у подножия кровати.

– Какая досада! – воскликнула я. – Скорее всего, она их заперла. Поищи ключи в комоде, Эвелина. Не думаю, что она оставила их там, но предпочла бы не взламывать замки, если можно обойтись без этого.

Эвелина подчинилась, хотя с видимым нежеланием. Возникшие трудности нарушали все её принципы – и, вряд ли нужно говорить, мои собственные. Однако я никогда не позволяю своим принципам вмешиваться в здравый смысл.

– Ничего, – сообщила она, закрывая ящик кончиками пальцев.

Ожидая этого, я уже извлекла две шпильки из узла на затылке. Со времени некоего незабываемого события, когда я обнаружила, что у меня нет более грозного оружия, чем эти заколки[147], я решила выбрать самые длинные и жёсткие из доступных. Их приходилось засовывать в шиньон или венец из кос, поскольку они совсем не гнулись, но другие преимущества неизмеримо перевешивали эту небольшую трудность.

Эвелина стояла рядом, переводя взгляд с меня на дверь.

– Сколько…

– Понятия не имею, дорогая, – ответила я. – Чёрт возьми! Сложнее, чем я ожидала. Следовало попросить Рамзеса дать мне урок.

– Возможно, – робко пробормотала Эвелина, – ты разрешишь мне попробовать.

Я уселась на пятки и удивлённо уставилась на неё. Она продолжала, покраснев:

– Рамзес всегда с удовольствием демонстрировал мне свои новые навыки. Нет, дорогая Амелия, я не знаю, как он приобрёл их, и думаю, что лучше не спрашивать.

Я вручила ей заколки и с интересом наблюдала, как ловко она открыла замки.

Задачу поиска улик она предоставила мне. Я тщательно осматривала каждый предмет одежды по очереди. Обыск, не оставляющий после себя следов, требует определённой ловкости – и массы времени.

– Что ты ищешь? – спросила Эвелина.

– Понятия не имею. Но уверена, что узнаю, когда увижу.

Я опустошила и заново упаковала один сундук, не найдя ничего необычного, кроме шикарного и объёмного одеяния из тонкого малинового шёлка, расшитого древнеегипетскими символами. Моё знание человеческой психологии напомнило, что люди, которые скромны и скрытны на публике, часто предаются романтическим фантазиям в одиночестве. Халат не был ни свидетельством вины, ни книгами по восточной религии. Из разговоров с мисс Мармадьюк я давно поняла, что она склонна к эзотерическим[148] философиям.

– Скорее, – умоляла Эвелина.

– Я тороплюсь, как могу, Эвелина. Закрой первый сундук, пожалуйста, пока я проверяю второй.

Во втором чемодане оказалось множество интересных вещей, в том числе источник странного запаха – ароматические палочки и бронзовый держатель для них. Больше всего ответов дал тонкий том, благоговейно завёрнутый в отрез из золотого бархата.

– Прекрасно! – воскликнула я. – Это многое объясняет, включая те вопросы о египетской религии, на которые Эмерсон с удовольствием отвечал. Эта женщина – теософка, Эвелина! Это копия «Разоблачённой Исиды» мадам Блаватской, основателя Теософского общества[149].

– Это тайное общество, Амелия? – с надеждой спросила Эвелина.

– Боюсь, что нет, моя дорогая. Это совершенно безвредная смесь индийской философии и оккультизма. Боже мой, какое разочарование. Возможно, мисс Мармадьюк, в конце концов, невиновна – во всём, кроме легковерия.

– Амелия, ты довольна? – с тревогой спросила Эвелина. – Они скоро вернутся, и было бы очень неловко, если нас поймают.

– Дорогая, нас предупредят заранее. Обычный голос Эмерсона слышен на значительном расстоянии, не говоря уже о криках, традиционно предвещающих его прибытие.

Зная, что так и будет, я совсем не беспокоилась, что меня поймают с поличным, и завершила поиск без спешки и без результата.

– Чёрт побери! – воскликнула я. – Она должна быть виновна; ни один безвинный человек не может вести жизнь, свободную от безвредного порока! Ни любовных писем, ни бутылок ликёра, ни даже скрытой коробки конфет. Впрочем, некоторые считают веру в оккультизм пороком, по крайней мере, интеллектуальным.

Я тщательно осмотрела всю комнату. Я ничего не упустила из виду; каждый дюйм был осмотрен. Кроме...

Я схватила ботинки, стоявшие у подножия кровати, перевернула их и энергично потрясла. Если бы не тряска, маленькая картонная коробка осталась бы незамеченной. Её втиснули в самую узкую часть носка ботинка.

Я развязала верёвку и сняла крышку. Вата, заполнившая коробку, подсказала мне, что следует действовать осторожно; блеск золота осенил меня предчувствием того, что я найду. Это было кольцо, которое я впервые увидела на пальце мистера Шелмадина – жемчужина с картушем королевы Тетишери – исчезнувшее из нашей гостиной в ту же ночь, когда сам Шелмадин исчез из мира живых.

После ланча, сервированного на верхней палубе, мы разошлись. Эмерсон, конечно же, вернулся к могиле, забрав сэра Эдварда и детей с собой. Так как Гертруда закончила собирать вещи, я сопровождала её и младших Эмерсонов в Луксор, чтобы можно было устроиться на новом месте и совершить некоторые необходимые покупки.

У нас с Эвелиной не осталось возможности обсудить удивительное обнаружение кольца. Предупреждённые выкриками Эмерсона, мы едва успели скрыть доказательства нашего визита и поспешно испариться. Гертруда присоединилась к нам на палубе после того, как сменила платье и ботинки. Если она и заметила что-то неладное, то не подавала виду. Интересно, что она сделала с кольцом? Она не могла носить его на шее, пропустив сквозь него цепочку; я бы заметила выпуклость.

Когда мы добрались до отеля, я поднялась вместе с ней в её комнату, чтобы изучить обстановку на случай, если в будущем мне захочется прийти без приглашения. Расположение номера оказалось вполне удовлетворительным – на втором этаже, с небольшим балконом и удобной виноградной лозой неподалёку от него.

Гертруда была достаточно любезна, чтобы одобрить новые условия проживания, но, казалось, не хотела отпускать меня:

– Разве вы не хотите, чтобы я вернулась с вами и возобновила занятия с детьми? Прошла почти неделя с тех пор, как...

– Сегодня вечером у них не будет настроения концентрироваться на английской литературе, – нетерпеливо перебила я. – Дисциплина – это одно, Гертруда, а необоснованные ожидания – совсем другое. Я пришлю кого-нибудь за вами завтра утром, или, может быть, вы сможете воспользоваться сопровождением сэра Эдварда. Так, вероятно, будет лучше. Он сообщит вам о времени и месте, когда вернётся вечером.

Она выглядела так, как будто бы возражала, хотя непонятно, почему – из-за необходимости разделить лодку с представительным молодым человеком без сопровождения женщины? Пожелав ей всего хорошего, я удалилась.

Покупки не заняли много времени, так как магазины Луксора мало что предлагают путешественнику, кроме предметов старины, поддельных и подлинных. Наиболее разумным для Уолтера было бы вернуться в Каир, где европейские товары легко доступны, но он упорно отказывался, так что в конце концов пришлось телеграфировать в надежде, что моя подруга миссис Уилсон пришлёт брюки и ботинки, подходящие Уолтеру по размеру.

Когда мы с покупками уселись в лодку, над западными скалами низко нависало солнце, и закатные лучи струились по водной ряби. Я с нетерпением ждала момента, когда смогу избавиться от Уолтера – принять ванну, отдохнуть, что угодно – и поговорить наедине с Эвелиной, но этого не произошло. Остальные вернулись с раскопок в то же время, как мы добрались до «Амелии».

Держа шляпу в руке, сэр Эдвард отвёл меня в сторону. Обычно он ужинал с нами, но теперь объявил о своём намерении немедленно вернуться в отель:

– Вы захотите провести сегодняшний вечер en famille[150], миссис Эмерсон. Не беспокойтесь о том, чтобы завтра посылать за мной шлюпку: я сяду на паром и отправлюсь прямо на раскопки.

Это был изящный, джентльменский поступок, и я так и сказала.

– Возможно, вы не против взять завтра с собой мисс Мармадьюк, сэр Эдвард.

– Ни в коем случае. Я мог бы – с вашего разрешения, конечно – пригласить её поужинать со мной вечером. Она кажется очень застенчивой и пугливой; возможно, я смогу её успокоить.

Я собиралась ответить, но тут Эмерсон вышел из коридора, ведущего к каютам.

– Амелия! Чем, к дьяволу, ты занята? Я жду тебя.

Сэр Эдвард удалился, и я попыталась успокоить Эмерсона, сообщив о разговоре.

– Хм-м, – задумался Эмерсон, ведя меня в нашу комнату. – Значит, он обратил своё внимание на мисс Мармадьюк?

– Если бы это было так, Эмерсон…

– Слушай, Пибоди, ты меня шокируешь! – Эмерсон снова пришёл в хорошее настроение. Он опустился на колени и начал расшнуровывать мои ботинки. (Наедине он позволяет себе такие мальчишеские сентиментальные жесты.) – Конечно, ты не позволишь такому светскому распутнику, как сэр Эдвард, напасть на робкую деву.

– Если бы она была робкой девой, такой опыт принёс бы ей только пользу. – Эмерсон усмехнулся, и я продолжила: – Но мисс Мармадьюк – не та, кем кажется, Эмерсон. Не знаю, будет ли этот ужин совещанием заговорщиков или состязанием соперников, но со стороны сэра Эдварда вполне разумно открыто пригласить её, поскольку большинство людей восприняло бы подобное предложение так же, как и ты.

– Он умный парень, – согласился Эмерсон. – Но, вероятно, не такой уж дьявольски умный, как ты думаешь. Возможно, мы воображаем врагов там, где их нет, Пибоди. И теперь, когда мы нашли гробницу, даже Риччетти может сдаться.

– Ты предлагаешь, чтобы мы воздержались и не рассказывали Эвелине и Уолтеру о прежних нападениях, загадочных обстоятельствах…

– Да, чёрт побери, конечно. Зачем им излишние тревоги?

Он обхватил мои босые ноги большими коричневыми руками и посмотрел на меня с улыбкой.

– Если бы я считала, что не следует их беспокоить, я бы ни словом не обмолвилась Эвелине, – сказала я.

Эмерсон бесцеремонно отпустил мои ноги и встал.

– Так я и знал. Ладно, Пибоди, ты, как обычно, опередила меня, и, полагаю, Рамзес – тоже. Я иногда задаюсь вопросом, каково это – быть уважаемым патриархом обычной английской семьи.

– Очень скучно, Эмерсон.

Хмурый взгляд Эмерсона превратился в принуждённую усмешку.

– Верно, Пибоди. Приходи в салон, когда переоденешься, а я приготовлю виски.

Мы выпили виски, Уолтер, Эмерсон и я. Рамзес потребовал свою долю:

– По законам ислама, иудаизма и нескольких нубийских племён я скоро стану мужчиной, отец[151], – но чисто механически, так как он совершенно не ожидал, что его требования сегодня возымеют больший эффект, чем раньше. Спустилась ночь. Звёзды мерцали в тёмных небесных глубинах, ветер доносил мягкий плеск воды и мистический аромат Египта.

Я начинала сожалеть о том, что так быстро доверилась Эвелине. В тот вечер она выглядела очень хрупкой и смехотворно молодой; светлые волосы падали на плечи, удерживаемые одним лишь шарфом. Уолтер выглядел ещё хуже: лицо было опалено солнцем, а движения – такие же неуклюжие, как у старого джентльмена, страдающего ревматизмом. Несколько недель обычной археологической деятельности могли бы закалить его и принести ему пользу, но наша археологическая деятельность редко была обычной, а нынешние раскопки обещали быть ещё опаснее. Оставалось только молиться, чтобы преисполненная благих намерений попытка помочь нашим любимым не поставила под угрозу их жизнь.

Но не тогда, когда мы заняты работой, сказала я себе, наградив нежным взглядом решительный профиль и крепкое тело Эмерсона. Я отбросила предчувствия и обратилась к Уолтеру:

– Хотя я и не хочу бросать тень на нашу радостную встречу, Уолтер, но должна предупредить вас с Эвелиной о том, что произошло. Это довольно длинная история...

Улыбаясь, Уолтер прервал меня:

– Полагаю, твоя история не столь длинна, как версия Рамзеса. Несомненно, дорогая сестра, твоя интерпретация этих событий отличается от его мнения, но не требуется повторять сами факты.

– Интерпретации Амелии, как правило, отличаются от всех остальных, – фыркнул Эмерсон. – Вначале, я признаю, мы стали предметом определённого… э-э… внимания. Эти меры предпринимались, чтобы помешать нам отыскать гробницу. Теперь, когда мы нашли её, нет никаких оснований для того, чтобы это внимание сохранялось.

Он вынул свою трубку с видом человека, сказавшего последнее слово и не намеренного разрешать обсуждение.

Рамзес прочистил горло.

– Со всем уважением, отец, эта гипотеза не может объяснить некоторые из... э-э… проявлений внимания. Самыми любопытными из них были визит мистера Шелмадина и его последующее исчезновение. Должно быть, он знал, что намёки на древние культы и реинкарнацию будут скорее раздражать, чем убеждать тебя, и если кольцо не было подлинным, он потратил немало денег и усилий, чтобы его изготовить.

Эвелина бросила на меня вопросительный взгляд. Я покачала головой. Совсем неподходящий момент для упоминания о нашем недавнем открытии. Я намеревалась сохранить его для последнего удара, который разрушит скептицизм Эмерсона и заставит его признать, что я была права с самого начала.

– Он был сумасшедшим, – отрезал Эмерсон. – Египтология вдохновляет сумасшедшие теории.

– Верно, – согласился Уолтер. – И чисто случайное совпадение, что парень решил выдвинуть именно эту конкретную сумасшедшую теорию вскоре после того, как ты решил искать именно эту конкретную гробницу, да?

Эмерсон начал выходить из себя. Участившееся дыхание помешало ему произнести хоть слово, так что я опередила мужа.

– Всё наоборот, Уолтер, – объяснила я. – Эмерсон действительно намеревался работать на кладбище Семнадцатой династии, но только после визита мистера Шелмадина он начал увязывать другие подсказки с определённым местом. Эмерсон, не отрицай; это твои собственные слова: «Кто-то нашёл могилу Тетишери. Это единственная гипотеза, объясняющая всю возникшую кипучую деятельность».

– Никакой разумной гипотезы для Шелмадина не существует, – яростно возразил Эмерсон. – Его визит был совпадением.

– А его смерть – ещё одним совпадением? – спросила я. – Тело опознано, Эмерсон.

Эмерсон глубоко, судорожно вздохнул.

– А откуда тебе это известно, Амелия? Проклятье, ты общалась с каирской полицией? Как ты…

– Как ты знаешь, дорогой, сэр Элдон Горст[152] – мой старый друг. Он ответил на мою телеграмму несколько дней назад. Шелмадина опознали...

Я сделала паузу. Я не часто дразню моего любимого Эмерсона, но на сей раз искушение было непреодолимым.

– Ну? – потребовал он продолжения. – Прекрати свою клятую театральщину, Амелия. Конечно, по кольцу.

– Нет, дорогой. Я собиралась сказать, что его опознала женщина по некоторым… э-э… физическим особенностям. На теле мистера Шелмадина не нашли кольца. Сейчас оно находится у мисс Мармадьюк.

Театральная профессия всегда интересовала меня. Я применила определённые сценические уловки при подготовке к своему объявлению – пауза, ложное направление и, наконец, то, что я называю «Взрыв на глазах у зрителей». Лучший результат вряд ли можно было вообразить. Публика ошеломлённо застыла в полном изумлении. Даже Эвелина выглядела удивлённой – не новостью, а моим методом изложения и, возможно, реакцией Эмерсона. Кровь хлынула ему в лицо, и из приоткрытых губ вырвалось несколько сдавленных хрипов.

– Это правда! – воскликнула Эвелина. – Мы нашли его в комнате мисс Мармадьюк, спрятанным в ботинке. О Боже. Возьми стакан воды, Рэдклифф, прошу тебя.

Эмерсон отмахнулся.

– Вы… вы обе… вы искали... Всемогущий Боже!

– Это было необходимо, Эмерсон, – заверила я его. – Как ты думаешь, решилась бы я на такое вопиющее нарушение правил приличия, если бы не чувствовала, что должна?

Румянец гнева исчез со щёк Эмерсона. Его губы дёрнулись.

– Удар, Пибоди, ощутимый удар, – признал он. – И очень изящно нанесённый.

– Итак, ты уступаешь, Эмерсон?

– Я в долгу перед тобой, – пробормотал Эмерсон. – Но будь я проклят, если что-нибудь уступлю, Пибоди, пока не пойму точно, что уступаю.

– Как всегда, шутите, профессор, – усмехнулась Нефрет. – Вы знаете не хуже меня, о чём свидетельствует кольцо. Мисс Мармадьюк – шпионка и член банды, убившей мистера Шелмадина! Возможно, он и был сумасшедшим, но не безобидным. Его убили, чтобы помешать поделиться с вами сведениями, которые конкуренты мистера Шелмадина хотели сохранить в секрете от вас.

Рамзес прочистил горло.

– Есть ещё одно объяснение...

– Рамзес, – начала я зловеще.

– ... которое, я уверен, известно маме, и от упоминания о котором она воздержалась лишь потому, что поддразнивала тебя, отец, и ждала, когда ты сам предложишь его.

– Продолжай, – буркнул Эмерсон, искоса взглянув на меня.

– Да, сэр. Я уверен, что однажды вечером за ужином по замечаниям мисс Мармадьюк ты заподозрил, что она может быть последователем мадам Блаватской и теософов. Её реакция на предметы, которые я стал упоминать, подтвердила это впечатление. Мистическая книга на иврите под названием «Каббала»[153] и убеждения некоторых индуистских сект являются частью философских основ теософии.

– Мы уже установили её религиозные взгляды, Рамзес, – нетерпеливо перебила я.

– Так, – продолжал Рамзес, – но, как вам, конечно, известно, ещё одним важным принципом этой догмы является вера в реинкарнацию. «Эта жизнь» – только одна из многих, и поведение человека в нынешнем воплощении влияет на будущие жизни. Несомненно, это не просто совпадение, что человек, посетивший вас в Каире, заявил, что является реинкарнацией древнеегипетского жреца. Мы не можем быть уверены, что кольцо, найденное матерью, было тем же, что показывал ей Шелмадин. Может существовать два или более, как знаки отличия, которые носят члены тайного теософского общества. Если это так, Мармадьюк и Шелмадин могли знать друг друга, но не обязательно с преступными целями. В настоящее время, – закончил Рамзес, – нет достаточных доказательств для обоснования этой гипотезы, но она столь же разумна, как и любая другая, и я уверен, что вы все согласитесь.

Эмерсон снова повернул голову ко мне. Мы посмотрели друг другу в глаза. Наши губы раздвинулись. Мы произнесли хором:

– Я собирался предложить эту гипотезу сам.

– Она вертелась на кончике моего языка.

– Я так не думала, – призналась Нефрет. – Но гипотеза правдоподобна, и она подтверждается заявлением синьора Риччетти: существуют те, кто поможет нам, если сможет. Если теософы настолько безобидны и великодушны, как говорит Рамзес, то они…

– Великодушные люди гораздо опаснее преступников, – прорычал Эмерсон. – Они всегда могут найти лицемерные оправдания для совершения актов насилия.

За ним осталось последнее слово. Слуги начали подавать ужин. Кое-кто из них понимал по-английски, и представлялось целесообразным отказаться от этой темы.

За исключением подтверждения моей истории, Эвелина не проронила почти ни единого слова. Мне не терпелось услышать её теории, потому что я с большим уважением относилась к её здравомыслию. Однако и для неё, и для Уолтера день выдался тяжёлым, и я решила, что им лучше отправиться спать сразу после того, как мы допили кофе. Когда Эвелина последовала за хромавшим супругом к их комнате, я вручила ей бутылку жидкой мази.

– Судя по походке Уолтера, очевидно, что он не ездил верхом уже несколько месяцев, Эвелина. Завтра утром без этого лекарства он окостенеет, как мумия. Хорошо втирайте его, особенно в… э-э… нижние конечности.

Она поблагодарила меня и пожелала мне спокойной ночи.

Каюта была маленькой, кровать – узкой. Но я возлагала надежды на мазь.

9.

ПОХОРОНЕН ЗАЖИВО!

Солнце едва успело подняться над горизонтом, когда я вышла из нашей комнаты, оставив Эмерсона в традиционных попытках справиться с утренним умыванием путём обильного обливания холодной водой себя и пола. Бодро шагая к верхней палубе, я миновала салон и, к своему удивлению, увидела, что Уолтер уже сидел там.

Он поднялся с улыбкой, согревшей его лицо.

– Надеюсь, ты не против, что я посмотрел твою работу, Амелия. Я знаю, что это дерзость, но не удержался, когда увидел, что ты переводишь «Апопи и Секененру».

– Конечно же, не против. – Я имела в виду его раннее пробуждение. Это плохо предвещало примирение, на которое я надеялась, и выражение его лица, хотя и любезное, как всегда, испытывало недостаток в неопределимых, но (на мой опытный взгляд) безошибочных признаках того, что (по моему опыту) следует за самим примирением.

– В последние дни пришлось пренебречь переводом, – продолжила я, скрывая своё разочарование. – Любопытный текст, согласен?

– Хочешь придумать окончание, как ты сделала с другими египетскими сказаниями?

– Я надеялась, что да, но, признаюсь, не могу придумать логического конца. Текст далеко не полный, и смысл послания короля гиксосов ускользает от меня. Это, очевидно, смертельное оскорбление – но почему? О, безусловно, высокомерное требование – это требование монарха к низшему, но здесь определённо кроется нечто большее. И почему Секененра и его придворные не знают, как ответить?

– Вполне может быть скрыт какой-то неясный религиозный смысл, – согласился Уолтер. – Как тебе известно, дорогая сестра, египетская религия невероятно противоречива, и животное, подобное гиппопотаму, может быть добрым или злым – доброжелательная богиня родов в одном аспекте, смертельный враг бога солнца Ра в другом. Сет, убийца Осириса, принял форму этого животного, когда сражался с сыном Осириса Гором в знаменитом сказании «Охота на красного гиппопотама». Гиксосы считались поклонниками Сета, но это, – покачал головой Уолтер, – только усиливает загадочность ситуации. Почему король гиксосов требует убоя животного, которое представляет его бога?

– Уолтер, кажется, ты навёл меня на мысль! – воскликнул я. – Ты пытаешься использовать современную западную логику. Но необходимо погрузиться в нелогичный разум древних египтян.

– Никто не может сделать это лучше, чем ты, дорогая сестра.

Прежде чем я успела ответить на изящный комплимент, Эмерсон ворвался в салон.

– Мы опоздали, – обвинительным тоном заявил он. – Где все?

– На верхней палубе, – ответила я, поднимаясь. – Мы всегда завтракаем там, как тебе прекрасно известно.

Нефрет и Рамзес уже ели, потому что во время первого приёма пищи обходились без церемоний. Я наливала чай, когда к нам присоединилась Эвелина. Мне удалось удержать чайник, прежде чем он упал и разлился.

– О Господи! – воскликнул Уолтер, глядя на свою жену. – Когда ты приобрела этот ансамбль, моя дорогая? Я никогда не видел, чтобы ты носила его.

– Мужчины никогда не помнят женскую одежду, – отпарировала Эвелина, усаживаясь на стул, который Рамзес придвинул её.

– Я не верю, что мог забыть об этом!

Да и я не верила. Это была копия рабочего костюма, который я носила до того, как осуществила дерзкий переход к штанам и куртке, как у мужчин. Турецкие брюки[154] Эвелины оказались ещё объёмнее, чем мои, и ярко-синего цвета. Ботинки, доходившие до колен, явно были неношеными.

– Не пойму, к чему тратить время на разговоры о моём гардеробе, Уолтер, – холодно произнесла Эвелина. – Мы должны вернуться к теме, которую обсуждали вчера вечером.

Эмерсон, естественно, не заметивший ничего необычного во внешности Эвелины, со стуком опустил чашку на блюдце.

– Я не собираюсь возвращаться к ней. Вы не забыли, что у нас – археологическая экспедиция? Задача, стоящая перед нами, огромна, а выполнено крайне мало.

– Рэдклифф, ты знаешь, что мы в твоём распоряжении, – ответил Уолтер. – Скажи нам, что нужно делать.

Эмерсон отодвинул чашку и положил локти на стол.

– Гробница, несомненно, принадлежит Тетишери. Но рисунки... короче говоря, не те, что я ожидал. Ответы на вопросы, возникшие у меня, могут появиться, когда мы закончим очищать входной коридор.

Он сделал паузу, чтобы набить трубку, и Рамзес воспользовался возникшим временным молчанием, чтобы отметить:

– От рисунков в этом коридоре осталось так мало, что я подозреваю, что он был намеренно разрушен.

– Что? – вскрикнул Уолтер. – Как ты пришёл к такому выводу?

– Бесполезный вопрос, мой дорогой Уолтер, – вздохнула я. – Лучше не спрашивай его, потому что получишь исключительно подробный ответ. Полагаю, картины нарисовали на гипсе, а гипс оторвался от камня, к которому был прикреплён, и упал на пол коридора. Надписи, найденные вчера, были частью росписи. Чёрт тебя дери, Эмерсон, я уже привыкла к твоей приводящей в ярость скрытности, но почему ты молчал об этом? Должно быть, ты уже видел другие фрагменты раньше, иначе так тщательно не просеивал бы мусор.

– Наверное, привычка, – с лёгким налётом смущения ответил Эмерсон. – Правда в том, что я нашёл всего несколько кусочков, не больше десяти сантиметров в поперечнике. Бо́льшую часть рисунка, вероятно, измельчили в порошок, но я надеюсь найти больше деталей на уровне пола.

– Вот почему ты так медленно работал. – Восхищение преодолело раздражение Уолтера. – Любой другой археолог пропустил бы это доказательство, Рэдклифф.

– Это не может быть важным доказательством, – признал Эмерсон. – Но достоверно никто не скажет. – Вынув часы, он взглянул на них и раздражённо рявкнул: – Если всеобщий допрос окончен, возможно, вы позволите мне заняться делом.

Быстро рванувшись, я догнала его до того, как он достиг трапа.

– Остались ли ещё какие-нибудь маленькие секреты, которые ты скрыл от меня? – спросила я.

Он одарил меня хмурым взглядом из-под насупленных бровей.

– О, ты заинтересовалась гробницей, вот как? Пожалуйста, не прекращай из-за меня играть в сыщика; я не могу отвлекать тебя от удовольствия обыскивать комнаты людей и заниматься бессмысленными спекуляциями о шпионах и преступных бандах.

Я задумалась:

– Странно, не правда ли, что мы больше не видели синьора Риччетти? Без сомнения, он скрывается в подполье, отдавая указания...

У меня перехватило дыхание, потому что Эмерсон крепко сжал меня в объятиях.

– Ты безнадёжна, Пибоди! Можешь воображать всё, что тебе взбредёт в голову, обыщи каждую комнату в Луксоре – только пообещай своему многострадальному супругу, что воздержишься от неоправданного риска. Никаких преследований подозреваемых по тёмным улочкам, никаких вторжений в секретную штаб-квартиру Риччетти…

– О, у него есть секретный штаб? В Луксоре?

Пытаясь нахмуриться и не засмеяться, Эмерсон заткнул мне рот любящим поцелуем.

– Обещай, Пибоди.

– Эмерсон, на нас смотрят. Дети…

– Обещай!

– Обещаю, Эмерсон.

Эмерсон снова поцеловал меня, спокойно и решительно.

– Ничего скверного в том, чтобы подавать хороший пример, – отметил он, взглянув на собравшихся неподалёку, в число которых входили не только наша семья, но и Селим с Юссуфом. Затем он поднял меня на лошадь и уселся на свою.

Но если бы он потрудился взглянуть на Нефрет, то мог бы задуматься о том, стоит ли подавать примеры. Не столько из-за изгиба её губ, сколько из-за мечтательного выражения в глазах.

Нам потребовалось ещё три дня, чтобы закончить расчистку входного коридора. Необычайная терпеливость Эмерсона была вознаграждена: на полу рядом со стенами, нашлось примерно пятьдесят фрагментов окрашенного рельефа лежавшие там, где упали более трёх тысячелетий назад. Необходимо было зафиксировать их местоположение на полу, так как это могло дать представление об их первоначальном расположении на стене. Один за другим фрагменты размером с ноготь поднимали и помещали в подносы с надписями. Даже я, давно привыкшая к деликатности прикосновений Эмерсона, изумлялась и восхищалась ловкостью, с которой эти большие коричневые руки обращаются с хрупкими осколками.

Какие это были блаженные дни! Присев на корточки в пыли, склонив спины над работой, радуясь случайным встречам с капризными летучими мышами, протирая глаза, покрасневшие от пыли... я наслаждалась каждым мигом, и Эмерсон был счастлив, как человек, полностью занятый трудом, в котором добился выдающихся достижений. Мы все не сидели без дела: каждый фрагмент полагалось сфотографировать (сэр Эдвард), скопировать (Эвелина и Нефрет) и описать (мисс Мармадьюк). Уолтер с помощью Рамзеса (по настоянию последнего), приступил к сборке фрагментов. Это была неблагодарная задача – по замечанию Уолтера, попытки собрать мозаику, когда большинство частей отсутствует.

Упивающаяся профессиональной деятельностью, общением с теми, кто нам дорог, и полным отсутствием нападений, покушений или насилия, я почти забыла о своих предчувствиях, а когда они вновь овладели мной, то начала задаваться вопросом, не мог ли Эмерсон всё-таки оказаться прав. (Раньше такого никогда не было, но всегда что-то случается впервые.)

Первое «отвлечение», по едкому замечанию Эмерсона, произошло, когда мы вернулись на дахабию вечером третьего дня. Махмуд, наш стюард, ждал нас.

– Посылки из Каира пришли, Ситт.

– Отлично, – сказала я. – Очевидно, сапоги и одежда, которую ты заказал, Уолтер. Как раз вовремя, твоя обувь и дня не продержится.

– Джентльмен в салоне, Ситт, – продолжал Махмуд.

– Какой джентльмен?

– Джентльмен, который принёс посылки. – Улыбка Махмуда исчезла. – Он сказал, что он друг, Ситт. Надеюсь, я не поступил неправильно.

– Питри или Квибелл, наверно, – проворчал Эмерсон. – Или Сейс, или Вандергельт, или какой-нибудь другой любознательный египтолог. Проклятье, я знал, что они рано или поздно появятся, докучая расспросами и пытаясь влезть в МОИ раскопки.

Он направился в салон, и, конечно, мы поспешили вслед, любопытствуя, кем может быть наш гость. У меня имелись свои мысли на этот счёт, и я поторопилась догнать Эмерсона. Я не совсем преуспела, но оказалась поблизости, когда он вошёл в комнату. Слишком близко. Его рёв почти оглушил меня.

– О’Коннелл! Проклятье!!! Что, чёрт вас возьми, вы здесь забыли?

Увидев меня, Кевин, отступивший вначале за стол, понял, что может безопасно двинуться вперёд. Его национальность чётко обозначалась на лице: глаза голубые, как озёра Ирландии, лицо веснушчатое, как у ржанки, волосы светлые, как край заходящего солнца.

– Неужели, профессор, вы думали, что «Дейли Йелл» пропустит такую историю? И кого они должны послать, кроме своего ведущего репортёра, а? Добрый день, миссис Эмерсон, дорогая моя. Я вижу, вы цветёте, как и всегда.

Я протиснулась мимо Эмерсона, застывшего от негодования в дверях. Если бы Кевин О’Коннелл не являлся «ведущим» репортёром самой сенсационной газеты Лондона, его, безусловно, можно было бы считать авторитетом в области археологии и деятельности семьи Эмерсонов. Наши прошлые встречи далеко не всегда приносили удовольствие, но дерзкий молодой журналист приходил мне на помощь достаточно часто, чтобы у меня сохранились к нему относительно добрые чувства. А вот чувства Эмерсона были совсем не добрыми. У него имелись веские причины ненавидеть Кевина в частности и журналистов в целом. Сообщения в прессе о деятельности моего мужа сделали его не то чтобы печально, но весьма широко известным читающей публике. (И нужно признать, что порывистый характер Эмерсона и опрометчивые заявления доставляли читателям незаурядное развлечение.)

– Добрый вечер, Кевин, – поздоровалась я. – Почему так долго? Я ждала вас вчера.

– Bedad[155], я на двадцать четыре часа опережаю «Миррор»[156], – возразил Кевин. И на два дня – «Таймс». Ах, но сколько же друзей передо мной? Мистер и миссис Уолтер Эмерсон! Я надеялся догнать вас, но вы оказались слишком быстры для меня. Мастер Рамзес – в какого ладного красавца вы выросли! А мисс Нефрет – конечно, это вы, поистине наслаждение для глаз!

Эвелина подошла к нему.

– Мистер О’Коннелл, не так ли? Я рада возможности поблагодарить вас за прекрасное письмо, написанное нам после… после потери ребёнка. Ваши выражения сочувствия были крайне учтивы и трогательны.

Лицо Кевина приобрело розовый оттенок, жутко контрастировавший с рыжими волосами. Избегая моего ошеломлённого взгляда, он шаркал ногами и бормотал что-то неразборчивое.

– Хм-м, – промычал Эмерсон уже помягче. – Ну ладно, ладно, присаживайтесь, О’Коннелл. Но не думайте...

– О нет, сэр, я никогда не думаю. – Кевин, оправившись от смущения по поводу того, что у него обнаружились инстинкты джентльмена, подарил Эмерсону нахальную усмешку. – Я не собирался нарушать ваше уединение, но абсолютно случайно наткнулся на миссис Уилсон в Каире, и когда она сказала мне, что у неё есть несколько посылок для вас, я предложил доставить их, поскольку всё равно уезжал тем же вечером; и, очутившись здесь, естественно, не мог удалиться без…

– Да, безусловно, – перебила я. – Спасибо, Кевин. Мы должны покинуть вас на некоторое время, но оставайтесь на ужин, если у вас нет других приглашений. Нет? Я почему-то так и думала. Усаживайтесь. Я пришлю Махмуда с закусками.

Я хотела вернуться к Кевину как можно быстрее, поэтому вместо купания удовлетворилась быстрым ополаскиванием в тазу и сменой одежды. Стоя за мной у умывальника, Эмерсон ворчал:

– Тебе не нужно было приглашать его, Амелия. Мы не можем свободно разговаривать с клятым журналистом.

– Сэр Эдвард и мисс Мармадьюк присоединятся к нам, и мы не сможем говорить свободно в их присутствии. Настало время решить, как бороться с прессой, Эмерсон. Ты не мог не знать, что публичное упоминание о королевской гробнице вызовет значительный интерес.

Голый до пояса и капающий, Эмерсон потянулся за полотенцем.

– Я уже общался с представителями прессы. И хочу продолжать в том же духе.

– Ты не можешь запугать английские и европейские газеты, как поступил с тем юным бедняжкой в Каире.

– Я и пальцем его не тронул, Пибоди.

– Ты ревел на него, Эмерсон.

– В жизни не слышал, чтобы существовал какой-либо закон, запрещающий… э-э… громко говорить. – Эмерсон уронил полотенце на пол и критически осмотрел меня. – Пибоди, ты предлагаешь появиться на публике в неглиже? Это одеяние...

– Это моё новое чайное платье[157], Эмерсон. А ты не собираешься переодеться на ужин? Сэр Эдвард будет в вечернем костюме.

– Нет, не будет. Я сказал ему, что больше никогда не хочу видеть его в этом наряде. – Эмерсон потянулся за чистой рубашкой. – Я должен предупредить его и мисс Мармадьюк, чтобы они ни словом не обмолвились о нашей работе. Это касается и тебя, Амелия. Говорить буду я. А теперь – марш в салон и присмотри за О’Коннеллом. Он, наверное, обыскивает мой стол.

Эмерсон явно впал в одно из своих властных расположений духа. Я всегда позволяю ему наслаждаться ими, если не чувствую, что его пора поставить на место, но сейчас в этом не было необходимости. Поэтому я покорно ответила: «Да, дорогой» – и была вознаграждена довольной улыбкой.

Кевин даже ради приличий не собирался притворяться, что не шпионил. Поднявшись, когда я вошла в салон, он принялся болтать:

– Какой захватывающий наряд, миссис Э. Вы, как всегда, само очарование. Это ваш последний перевод с египетского? Если позволите высказать мнение, то в нём не хватает обаяния ваших предыдущих работ. Какой смысл в пруде гиппопотамов?

– Вам придётся ждать публикации этой истории, – ответила я.

Кевин покачал головой и, подарив мне ухмылку лепрекона[158], протянул с нарочито преувеличенным акцентом:

– Ох, при-идё-ётся? Как человек, который знает вас и восхищался вами в течение многих лет, я не преминул отметить, что некоторые из ваших предыдущих переводов имели особое отношение к тому, чем вы занимались в то же самое время. Ваши высокоразвитые инстинкты в обнаружении преступлений кажутся почти сверхъестественными. Чем вы сейчас занимаетесь, миссис Э.? И при чём тут гиппопотамы?

– Послушайте, Кевин, не считаете ли вы, что я уступлю вопиющей лести и неискренним попыткам что-то разузнать? Мне нечего вам сказать, и в Египте больше не существует гиппопотамов.

Поднаторев в притворстве, я не выказала ни малейшего намёка на беспокойство, которое вызвал его, казалось бы, случайный вопрос. То, что он сказал, было правдой. По меньшей мере в двух случаях сказания, которые я тогда переводила, до умопомрачения соответствовали происходившим событиям[159]. Неужели история повторяется? И если да, то в чём, чёрт возьми, смысл гиппопотамов?

Я проводила Кевина на верхнюю палубу. Вскоре к нам присоединились другие, за исключением Эмерсона, притаившегося внизу с намерением перехватить сэра Эдварда и мисс Мармадьюк. К тому времени, когда они появились, уже спустилась тьма. Памятуя приказ, сэр Эдвард облачился в замечательно скроенный твидовый костюм и форменный галстук[160]. Волосы Гертруды растрепались – очевидно, она забыла на реке прикрыть их шарфом, как я советовала – и она продолжала их теребить. Мисс Мармадьюк выглядела гораздо более встревоженной, чем обычно. Интересно, что сказал ей Эмерсон.

Вид женщины поверг О’Коннелла к её ногам, гибернианская[161] лесть потоком лилась с его губ. Наблюдая за тем, как он провожает Гертруду к стулу, я надеялась, что он не собирается воображать, будто она его привлекает. Ей не хватало того очарования, которое заставляет мужчин терять голову, но Кевину нравится быть постоянно влюблённым в кого-то. Наверно, потому, что он ирландец.

Помня предостережение Эмерсона, мы старались избегать упоминания о гробнице. Однако в этом не было смысла, так именно на ней сосредоточился основной интерес всех присутствующих. Сэр Эдвард упомянул об этом первым – или, возможно, виновницей стала Нефрет. У неё не было возможности испробовать на нём свои хитрости, поскольку он старался избегать её. Но вечером, когда О’Коннелл рассыпался в комплиментах мисс Мармадьюк, Эмерсон спорил с Уолтером о Берлинском словаре[162], а Рамзес занимал Эвелину, сэр Эдвард, очевидно, решил, что можно безопасно присоединиться к Нефрет на диване. Когда в общей беседе возникло временное затишье я услышала вопрос девушки:

– Вы считаете, что ваша новая камера справится с этой задачей?

Голова Кевина дёрнулась, как у собаки, схватившей кость. Сэр Эдвард вопросительно поднял бровь и посмотрел на Эмерсона. Пожатие плечами и кивок позволили ему ответить, и, вернув своё внимание Нефрет, он ответил:

– Потребуется длительная выдержка, но я уже добивался хороших результатов на новой плёнке «Кодак», выпущенной в прошлом году.

– Значит, завтра вы будете фотографировать интерьер гробницы? – простодушно поинтересовался Кевин.

Эмерсон злобно посмотрел на него.

– Да. Я сообщу вам всё, что могу, О’Коннелл, так как вы, вероятно, всё равно узнаете, но не просите разрешения взглянуть. Ни один любитель не войдёт в эту гробницу, пока она не будет очищена.

– И пока вы не впустите «Миррор» передо мной, – пробормотал Кевин. – Не могли бы вы, профессор, предположить, что там найдёте? Королеву, молчаливо лежащую в гробу, украшенную драгоценностями и магическими амулетами?

Прибытие Махмуда, объявившего, что ужин подан в салоне, дало Эмерсону минутную передышку, но Кевина не так-то легко было сбить с избранного пути. На протяжении всей трапезы он засыпал Эмерсона вопросами. По-моему, до этого момента Эмерсону не приходило в голову, что его импульсивное упоминание о «нетронутой королевской гробнице» вызовет такой интерес. Лондонские газеты, сообщавшие об открытии, ещё не достигли нас, и брови Эмерсона тревожно шевелились, когда Кевин резюмировал появившиеся в печати истории.

– Заголовки в «Таймс»? – запинаясь, повторил Эмерсон.

– Этого следовало ожидать, – заметила я. – И ты обязан лично исправить… э-э… заблуждения прессы. Лично восстановить истину, дорогой.

– Хм-м, – протянул Эмерсон, очень задумчиво глядя на меня. Необходимости в уточнении не было: Эмерсон иногда спешит, но он не глуп. Если преувеличенные утверждения окажутся необоснованными, они повредят его научной репутации, а нынче у нас имелись основания подозревать, что могилу вскрывали. И какая буря разразится, если мумию найдут без драгоценностей!

Таким образом, Кевин получил больше сведений, чем ожидал, хотя и меньше, чем надеялся. Эмерсон твёрдо отказывался строить догадки и отказывался вдаваться в подробности. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы подбросить Кевину, как говорится, «новостишку», и он не возражал, когда Эмерсон объявил, что нашим гостям пора уходить. (Я часто указывала на грубость подобных замечаний, но без малейшего эффекта.)

– Могу ли я попросить разрешения вернуться в Луксор со своими новыми друзьями? – спросил Кевин, одаряя сияющими улыбками мисс Мармадьюк, с трудом сдерживавшую смех, и сэра Эдварда, отвечавшего каменным взглядом.

Так что всё устроилось, и пока Кевин деликатно провожал Гертруду по трапу, Эмерсон схватил сэра Эдварда за руку.

– Мне нет нужды повторять вам, – сказал он, – что фотографии, которые вы делаете во время моей работы, не должны продаваться или показываться кому-либо без моего разрешения.

Лунный свет мерцал в светлых волосах молодого человека и позволил мне наблюдать за тем, как он застыл.

– Нет, сэр, нет нужды, – отрезал он. – Спокойной ночи, профессор, миссис Эмерсон.

– Ты обидел его, Эмерсон, – заметила я, наблюдая, как удаляется разгневанный сэр Эдвард.

– Бережёного Бог бережёт[163], Пибоди. О’Коннелл насядет на него, не успеют они оттолкнуться от причала.

– Похоже, ты прав, дорогой. Очень разумно с твоей стороны подумать об этом.

Удовлетворённый этим незначительным комплиментом, который так ценят мужья, и который я стараюсь применять как можно чаще, Эмерсон подал мне руку и повёл в нашу комнату. Разговор на общие темы не возобновился до более позднего часа, когда я вернулась к мысли, на которую меня натолкнули вопросы О’Коннелла.

– Я знаю твои методы, Эмерсон, и, конечно, полностью согласна с ними; но действительно ли явится нарушением этих методов один-единственный взгляд, брошенный в погребальную камеру? Я умираю от любопытства.

Я удачно выбрала момент. Эмерсон находился в прекрасном расположении духа.

– Сочувствую, моя дорогая. Мне так же любопытно, как и тебе, но это будет не так просто, как ты думаешь. Мусор за этой дверью – не то, что каменная крошка в преддверии. Камеру засыпало в результате частичного обрушения крыши, похожей на лестничный пролёт – ведущей вниз, как обычно и бывает в таких гробницах. Нынешние воры убрали часть мусора и укрепили свой туннель палками и досками…

– А ты-то откуда это знаешь? О, Эмерсон, как ты мог? Ты уже исследовал этот туннель. И не доверяешь мне!

Эмерсон немного смешался.

– Я только посмотрел, Пибоди. Всего несколько футов, насколько я мог видеть, держа свечу. Я не мог пролезть в клятое место, оно слишком узкое для меня.

– Но не для меня. Позволь мне попробовать.

Обняв меня, Эмерсон выразил своё нежелание разрешить это, добавив:

– Твои размеры и размеры туннеля, как мне известно, несовместимы. Ты бы застряла, Пибоди, уверяю тебя.

– А ты мог бы вытащить меня за ноги.

– С риском навредить твоей... э-э… твоей внешности? Ни при каких обстоятельствах, моя дорогая Пибоди. С этим справится Рамзес.

– Давид тоньше Рамзеса.

Когда Эмерсон не ответил, я промолвила:

– Ты продолжаешь питать сомнения относительно него. Это несправедливо, Эмерсон.

– Может быть. Но что он сделал, чтобы доказать свою преданность нам? Дважды Рамзес рисковал собой, чтобы спасти мальчика от смерти и от подозрения в гнусном преступлении. И всё же Давид продолжает настаивать на том, что не может сказать ничего, что помогло бы нам или объяснило бы, почему он якобы находится в опасности.

Из-за загруженности работой я не видела Давида в течение нескольких последних дней. Он всегда ходил вместе с нами к могиле, так как я считала, что там более безопасно, чем в одиночестве на дахабии, но он держался особняком, избегая всех, кроме Нефрет и Рамзеса. Из-за замечаний Эмерсона я чувствовала себя неудобнее, чем была готова признать, и решила поговорить с мальчиком при первой же возможности.

Возможность выдалась утром после появления мистера О’Коннелла. Мохаммед закончил строить лестницу накануне днём, и под руководством Эмерсона люди принялись за работу, чтобы поставить конструкцию на место. До завершения этой процедуры мне было нечем заняться, а О’Коннелл, проснувшийся ни свет ни заря, наблюдал за процессом с блокнотом в руках, поэтому я разыскала Давида.

Вдоль основания холма располагается множество незаконченных и не раскопанных могил. Подобно раннехристианскому отшельнику, Давид выбрал одну из них в качестве убежища. Он (или Рамзес с Нефрет) обустроил её настолько удобно, насколько возможно – кусочек циновки на земле, кувшин с водой, несколько корзин. Давид сидел на циновке на корточках, работая молотком и зубилом над чем-то, что держал между колен. Когда он увидел, что я приближаюсь, то внезапно содрогнулся, словно пытаясь спрятать этот предмет. Однако скрыть его не удалось, так как он был размером с мои сжатые кулаки – скульптурная голова в древнеегипетском стиле. Я видела только заднюю её часть, похоже, с каким-то головным убором.

– Доброе утро, – ласково сказала. – Рада видеть тебя занятым, Давид. Практикуешься в ремесле?

– Доброе утро, Ситт Хаким, – последовал неулыбчивый ответ. – Надеюсь, вы сегодня чувствуете себя хорошо? Надеюсь, вы крепко спали.

Слова произносились с особой тщательностью, и их формальность заставила бы меня улыбнуться, если бы я не боялась обидеть мальчика.

– Спасибо, я спала очень крепко и очень хорошо. Я надеюсь, что и ты тоже. Могу ли я увидеть, что ты делаешь?

Он аккуратно положил инструменты в корзину и без комментариев вручил мне скульптуру.

Изделие не было закончено, головной убор представлял собой грубый набросок. Давид сосредоточился на лице. Это был, очевидно, портрет Нефрет, потому что сходство было безошибочным, но одновременно – портрет другой женщины. Почти неопределимое изменение некоторых черт усиливало сходство, которое я наблюдала в другом случае, а на голове красовалась корона – корона-стервятник, которую носили египетские королевы.

Глаза Давида были глазами художника. И что же предстало моему взору – невинная форма лести, придавшая его новой подруге атрибуты молодой королевы, или же он видел более ясно, чем я, случайное и мимолётное сходство между Нефрет и Тетишери? В любом случае безвредно, но мне стало не по себе. Шелмадин болтал по поводу реинкарнации, и казалось вероятным, что Гертруда – тоже сторонница этой заумной доктрины. Я, конечно же, не хотела, чтобы подобные идеи взбрели в голову Нефрет.

Сходство и тревожные мысли, вызванные ими, замедлили мой ответ.

– Это прекрасно, Давид. Замечательно.

Тонкие плечи мальчика расслабились.

– Так вы не сердитесь, что я делаю её?

– Совсем наоборот. – Я уселась на землю рядом с ним. – Проявлять талант, подобный твоему – это обязанность и данное Богом право; только вандал попытается сдержать... – Я замолчала, увидев недоумевающее лицо. – Я не сержусь. Мне очень приятно. Только… почему ты дал ей Корону Стервятника?

Он понял вопрос, но продолжал выглядеть озадаченным. И наконец сказал:

– Я не знаю. Это было... – Он махнул тонкой выразительной рукой. – Это было правильно.

Художник с лучшим знанием английского языка и более высоким мнением о себе выразил бы это элегантнее. Однако я знала, что Давид имел в виду.

– Я не трачу время впустую. – Из другой корзины он достал блокнот и карандаш. – Я учусь. Вы хотите, чтобы я вам почитал?

И приступил к чтению, открыв блокнот на странице, на которой я увидела аккуратный почерк Нефрет. Всего несколько предложений, в которых использовались самые простые слова, но она сплела их в небольшую историю о мальчике, жившем в Египте, где светило яркое солнце и текла широкая река.

– Очень хорошо, – сказала я. Я начала сочувствовать бедной курице-матери, у которой один неуклюжий потомок показал признаки превращения во что-то, чего она не ожидала и не знала, как с этим справиться[164]. Чем мальчик займётся дальше – логарифмами?

Я встала.

– Я должна вернуться к работе, Давид. Я довольна тобой. Но не пренебрегай – тебе знакомо это слово? – изготовлением портрета Нефрет. Он просто... замечательный.

– Я сделаю его хорошо, Ситт Хаким. Он для вас.

Когда я уходила, то слышала, как он повторял «за-меча-тельный» снова и снова, пытаясь подражать моей интонации[165].

Я решила подождать, пока голова не будет закончена, прежде чем показать её Эмерсону. Конечно, он был бы тронут не меньше меня, и столь же впечатлён талантом парня. Однако предрассудки Эмерсона укоренились глубоко. Потребовались бы незаурядные усилия, чтобы убедить моего мужа в верности Давида.

Как здорово, что мы вскоре узнаем правду.

Лестницу удалось установить почти к полудню. Мужчины вечно бесполезно суетятся, выполняя плотницкие и другие простые работы – в надежде, по-моему, заставить женщин поверить в то, что эти «мужские» домашние дела сложнее, чем на самом деле, – но данная работа действительно заставила поломать голову. Надёжное крепление конструкции к скале потребовало тяжёлых стальных болтов и сооружения ряда опор, и Мохаммеду пришлось сделать ряд окончательных корректировок. После того, как Эмерсон несколько раз протопал вверх и вниз по лестнице, чтобы убедиться в её прочности, я удостоилась чести быть первой, совершившей восхождение.

Очистив входной проход до уровня пола, мы приступили к работе в преддверии. Фотосъёмка заняла довольно много времени, так как Эмерсон требовал обзор с разных точек. Для света он использовал отражатели – большие листы олова, расположенные под углом, чтобы улавливать солнечные лучи и направлять их на место съёмки. Отражатели эти оказались на удивление эффективными. Сэр Эдвард проявлял пластинки каждый вечер, и результаты оказались гораздо лучше, чем мы надеялись.

С наступлением полудня моё нетерпение возросло из-за этих необходимых, но утомительных задач. Я жаждала начать собственно раскопки: полностью раскрыть захватывающие изображения Тетишери, воздающей дань уважения богам Подземного мира, принимающей подношения, восседающей на троне со своими покойным мужем и верным внуком – чтобы узнать, что за животное, частично скрытое за обломками, сидит под её креслом (то ли кот, то ли собака, то ли какое-то другое), чтобы просеять интригующий мусор, в котором находились обломки гробов и фрагменты их бывших обитателей. Рамзес испытывал не меньшие мучения; наконец, не в силах сопротивляться, он потянулся к коричневому хрупкому предмету, торчавшему из кучи. Властный комментарий бдительного отца заставил его подпрыгнуть и отдёрнуть руку.

Всё чаще и чаще я смотрела на прямоугольное отверстие в дальней стене. Каким бы многообещающим ни казался беспорядок в преддверии, он бледнел перед перспективой того, что могло лежать за пределами этой чёрной дыры. Когда Эмерсон остановил нашу работу, объявив, что выложим сетку для просеивания и начнём очищать комнату завтра, я больше не могла выносить ожидания. Он, как всегда, уходил последним. Я медлила.

– Эмерсон, – прошептала я. – Как ты думаешь… сегодня вечером?

Он понял. Я знала, что так и будет. Его пылкий дух, как и мой, всегда был готов уступить соблазнам приключений и открытий. Он тоже всё чаще бросал взгляды в сторону таинственного входа.

Но продолжал колебаться, и когда заговорил, в голосе прозвучала необычная нерешительность.

– Я не знаю, Пибоди.

– Тебя беспокоят предчувствия, дорогой?

– Меня никогда не беспокоят предчувствия! – Одна из летучих мышей, свисавших с потолка, словно живой фриз[166], зашевелилась, и Эмерсон продолжил более умеренным тоном, но с тем жаром. – Предчувствия, предвидения, пустые фантазии! Держи свои предчувствия при себе, Пибоди, чёрт побери!

– Сейчас я ничего не испытываю, Эмерсон. Только неудержимое любопытство.

– Рад слышать. – Но продолжал колебаться. Я приготовила убедительный аргумент – вернее, собралась его озвучить, потому что Эмерсон не хуже меня был знаком с раздражающей привычкой нашего сына пытаться украсть пальму первенства у родителей.

– Если мы не исследуем туннель, этим займётся Рамзес – один и без надлежащих мер безопасности. Я удивлена, что он до сих пор не попытался.

– Чтоб ему провалиться, – только и ответил Эмерсон.

Эвелина ждала меня у подножия лестницы с чашкой воды и мокрой тряпкой.

– Ты выглядишь измученной, Амелия, – сказала она с тревогой. – Утоли жажду и вытри лицо.

Я поблагодарила её и воспользовалась водой, что, безусловно, было в самый раз.

– Ты, должно быть, устала сидеть здесь в одиночестве, – предположила я. – Потерпи, Эвелина, скоро понадобятся и твои таланты.

– О, я не против. Мне нравится болтать с Давидом. Сначала он немного стеснялся, но теперь, кажется, дело пошло. И, – добавила она с улыбкой, – кошки оказались отличной компанией. Я думала, что они не смогут устоять перед приманкой в виде гробницы с летучими мышами, но они остались со мной.

– Очевидно, всему виной твоё неотразимое очарование, – улыбнулась я. – Бастет любит гробницы и редко далеко отходит от Рамзеса, но сейчас она не появлялась ближе, чем у входа в преддверие.

Мы не сообщали другим о наших замыслах, пока Гертруда и сэр Эдвард – а также Кевин, чьи намёки на то, что его могли бы пригласить на чай, я проигнорировала – не уехали в Луксор. Эмерсон, изложив суть дела, добавил, строго взглянув на меня:

– Мы не будем пытаться проникнуть туда, пока я тщательно не осмотрюсь на месте и не буду лично убеждён, что опасности дальнейшего обвала нет. Только предварительная разведка, и если я не буду полностью удовлетворён, продолжения не последует. Ясно?

Все настаивали на том, чтобы сопровождать нас. Я и не пыталась, как когда-то, отговаривать Эвелину. Турецкие брюки, о которых никто из нас не упоминал напрямую, тронули меня до слёз (или могли бы, если бы я решила расплакаться). Должно быть, она втайне от мужа сшила их, примеряла в редкие моменты уединения, доступного жене и матери, и снова прятала. Болезненная фантазия, заменявшая недоступную ей активную жизнь... Но сейчас она ощущала полноценность жизни, и кто я такая, чтобы препятствовать Эвелине рисковать, если это доставляет ей наслаждение?

Реакция Рамзеса была самой интересной. Он вообще ничего не сказал. Крайне подозрительно само по себе. Я спросила:

– Итак, Рамзес?

Рамзес несколько секунд пытался сопротивляться моему пристальному взгляду, а затем признал поражение.

– Это достаточно безопасно, мама, для человека с узкими плечами и тонкой талией. Куча обломков скошена вниз и истончается по мере продвижения.

– Как далеко ты пролез? – спросила я. Многолетний мучительный опыт позволял мне полностью держать себя в руках.

– Всего несколько ярдов. Отец вернулся на лестницу, а я...

– Проклятье! – взревел Эмерсон.

После обсуждения решили, что в туннель полезет Рамзес. Возражения Нефрет были самыми яростными.

– Я не толще Рамзеса! Просто потому, что я девушка...

– Ты отлично знаешь, что я не допускаю такой дискриминационной практики, Нефрет, – прервала я. – Но у Рамзеса гораздо больше опыта, чем у тебя.

– Э-э, да, – согласился Эмерсон. По отношению к нему обвинение Нефрет было слишком точным, хотя он никогда не признал бы этот факт. – Рамзес умеет пробираться через узкие пространства. Ты уверен, что находишься в хорошей форме, мой мальчик?

– Да, отец, полностью.

– Ничего подобного! – Нефрет никогда не спорила с решениями Эмерсона. Она использовала другие, более эффективные методы, чтобы убедить его передумать. О степени её негодования свидетельствовал отказ от этих методов в пользу прямой конфронтации. – Ему придётся ползти на животе, и острые края камней могут снова разорвать рану, а я…

– Будет так, как я сказал, – прервал Эмерсон.

Нефрет знала этот тон, хотя Эмерсон никогда не применял его в разговоре с ней. Губы задрожали, глаза наполнились слезами. Чрезвычайно трогательное выражение. Интересно, не тренировалась ли она перед зеркалом?

Эмерсон выглядел таким виноватым, как будто ударил её, но не отступал ни на йоту.

– Ты беспокоишься за брата, Нефрет, но в этом нет необходимости.

Её беспокойство (если именно оно явилось причиной возражений), возможно, было излишним, но я подумала, что лучше убедиться самой. После обеда, прежде чем переодеться в рабочую одежду, я направилась в комнату Рамзеса.

Рана зажила хорошо. Тем не менее я приняла меры предосторожности, добавив несколько дополнительных слоёв бинтов и надёжно закрепив их.

Мы не пытались незаметно ускользнуть; наш пункт назначения скоро станет известен охранникам. Мы надеялись скрыть только нашу цель – по крайней мере, пока. Когда мы вернулись, рабочие сидели вокруг костра. Громовой рык Эмерсона поднял их на ноги, и Абдулла бросился навстречу нам.

– Это ты, Отец Проклятий?

– Если вы подумали, что это кто-то другой, почему, к дьяволу, не попытались окликнуть его? – разозлился Эмерсон.

– Будь благоразумным, Эмерсон, – вмешалась я, когда Абдулла шаркнул ногами и отвёл взгляд. – Они только что закончили свою первую трапезу за день и впервые выпили воды с момента восхода солнца. Следовало предупредить тебя, что мы приедем, Абдулла.

– Чёртова религия, – пробурчал Эмерсон.

Мы поднялись по ступенькам, держа свечи в руках. Должно быть, снизу это выглядело невероятно красиво – линия мерцающего огня, медленно поднимающаяся в темноту. В последний момент Эмерсон смягчился и позволил Абдулле пойти с нами.

Я думаю, что это было молчаливым извинением за грубые замечания о религии, но наш старый друг пригодился. Сила и острота зрения Абдуллы с годами уменьшились, но он оставался самым опытным реисом в Египте. Вдвоём с Эмерсоном они быстро соорудили из досок, которые захватили с собой, сходни, установив их над завалами щебня до проёма. После того как Абдулла заглянул внутрь, они с Эмерсоном обменялись неразборчивыми фразами, а затем Эмерсон повернулся к Рамзесу.

– Он считает, что безопасно. Вперёд.

Рамзес бросился по сходням и вставил голову и плечи в отверстие.

– Чёрт побери, Рамзес, – прорычал любящий отец, – ты ничего не придумал лучше, чем нырнуть с головой в тёмную дыру? Зажги свечу и, ради Бога, постарайся не поджечь себя или какие-либо легковоспламеняющиеся предметы, с которыми можешь столкнуться.

– Я огорчён тем, что пренебрёг свечой, сэр. Волнение преодолело мою привычную осторожность.

– Ха, – отозвалась я. – Продвигайся медленно, Рамзес, и не переставай говорить.

– Прошу прощения, мама. Правильно ли я тебя расслышал?

Не думала, что я когда-либо отдам подобный приказ, но сейчас я была не в настроении реагировать на своеобразный юмор Рамзеса.

– Вы слышали меня, молодой человек. Не дальше шести-восьми футов после входа. По мере продвижения детально описываешь, что видишь и как себя чувствуешь.

Держа свечу в вытянутой руке, Рамзес уже залез в туннель почти целиком. Его «Да, мама» отозвался искажённым эхом.

– Минуту, – приказал Эмерсон. Видимая часть Рамзеса – его нижние конечности от колен и до стоп – покорно замерли. Эмерсон обмотал верёвку вокруг левой лодыжки мальчика и натянул её. Комментариев от Рамзеса не последовало. – Давай, – сказал Эмерсон. – И не прекращай говорить или, по крайней мере, шуметь. Если твой голос умолкнет более чем на тридцать секунд, я вытащу тебя оттуда.

Мы собрались вокруг подножия сходней, и отблеск свечей падал на лица, столь же серьёзные и взволнованные, как и моё. Уолтер успокаивающе обнял Эвелину, чьи расширившиеся глаза устремились на отверстие, в котором исчезли ноги Рамзеса.

Последний жест Эмерсона продемонстрировал тем, кто ещё не знал, насколько опасным было это мероприятие. Небрежно вырытый туннель может рухнуть. Воздух в глубинах – чьи масштабы пока неизвестны – оказаться ядовитым. Список возможных опасностей был слишком длинным, чтобы сохранять спокойствие, и верёвка вокруг лодыжки Рамзеса могла стать единственным шансом, если вдруг мальчик столкнётся с одной из них.

Должно быть, даже Рамзесу было трудно постоянно говорить в этом замкнутом пространстве, и пыль забивала рот и горло, но он выполнял приказ. По мере того, как Рамзес продвигался дальше, становилось всё труднее понимать его слова:

– Раскрывается… – одна фраза, затем – саван мумии… – и, громко и ясно – бедренная кость.

– Предполагалось, что он обнаружит кости, – негромко бросила я Эвелине, пытаясь ослабить её очевидную тревогу.

– Мне всё равно, что он говорит, пока продолжает говорить, – прошептала Эвелина. – Как далеко он прошёл, Рэдклифф?

Эмерсон посмотрел на верёвку.

– Менее трёх метров. Медленное продвижение с...

Вырвавшийся из проёма вопль, зловеще усиленный эхом, заставил мужа отшатнуться с ответным возгласом страха и ужаса. Но только на мгновение. Вцепившись в верёвку, он резко дёрнул её. Рамзес продолжал завывать, а Эмерсон – изо всех сил тащить верёвку, пока ноги Рамзеса не оказались снаружи. Отбросив верёвку, Эмерсон схватил ноги и вытащил мальчика, подняв его на руки.

Глаза Рамзеса были плотно закрыты, что неудивительно, поскольку пыль покрывала веки, а кровь из многочисленных порезов и ссадин заливала нос и лоб. Я сорвала крышку с фляги и плеснула содержимым в лицо Рамзеса.

– Спасибо, – сказал Рамзес.

Эвелина, бледная как призрак, достала свой платок и вытерла ему лицо.

– Что это было? Где ты поранился?

– Нигде, – ответил Рамзес. – За исключением порезов и ушибов, которые произошли из-за неосмотрительного извлечения отцом моей персоны из туннеля. Прошу тебя, мама! Здесь дамы.

Я рванула разодранную рубашку так, что пуговицы полетели во все стороны – как обычно поступает Эмерсон. Бинт оставался на месте и не запятнан. Во всяком случае, кровью.

– Он выглядит практически целым, – заметила я.

– Укус змеи, – прохрипел Эмерсон.

– Абсурд, Эмерсон. Что делать кобре в глубине гробницы?

– Тогда почему он кричал? – Лицо Эмерсона вновь приобрело нормальный цвет. – Я в жизни не слышал, чтобы он издавал такие звуки.

– Первоначальный вскрик, – огорчённо произнёс Рамзес, – был вызван шоком и удивлением. Затем я продолжал кричать, потому что пытался заставить тебя перестать тащить меня с такой болезненной стремительностью. Ты можешь опустить меня, отец, уверяю тебя, я вполне способен стоять без поддержки, и это очень унизительно, когда тебя держат, как…

– Почему ты кричал? – Зубы Эмерсона были сжаты – как и руки, державшие Рамзеса.

– Не от страха, поверьте мне. – Рамзес бросил взгляд на Нефрет. – Я не столкнулся ни с чем, что могло бы вызвать тревогу. В действительности там довольно легко продвигаться после первых нескольких шагов. Ступеньки крутые и разрушенные, но в нижней части нет мусора и кобр. Очевидно, нынешние воры сняли крышку саркофага для мумии, чтобы найти амулеты и украшения... Мама! Останови её, отец, физической опасности нет, но выглядит это... О, ко всем чертям!

Я добралась до сходней за долю секунды до Нефрет и оказалась в туннеле прежде, чем Эмерсон смог мне помешать. Я достаточно хорошо знала стиль объяснений моего сына, чтобы быть уверенной: он продолжит болтать, намеренно нагнетая неопределённость и беспокойство, пока не доведёт меня до недостойных словесных или физических возражений. Мне следовало лично выяснить, что же произошло.

Рука схватила меня за ногу, но я вырвалась. (У меня не меньше опыта в преодолении сужающегося пространства, чем у Рамзеса, хотя мне и не доверяют.)

Воздух в глубинах египетских гробниц отнюдь не является ароматом, но по мере продвижения я почувствовала неприятный запах, совершенно не похожий на то, с чем сталкивалась раньше. Как и говорил Рамзес, обломки покрывали только самые верхние ступени, и сердце забилось быстрее, когда крошечное пламя свечи высветило внизу безошибочно узнанную мной форму футляра для мумии. Воздух был спёртым, свеча горела скверно. Я поползла чуть ли не вплотную, прежде чем поняла, что это не тот гроб, который я надеялась увидеть. Ни блеска золота, ни сияния вставленных камней, ни каких-либо признаков надписи. Пыль покрывала только ровную белую поверхность окрашенного дерева.

Значит, не королевский гроб. Разочарованная, но по-прежнему любопытствующая, я поднялась на колени. Крышка была снята и откинута в сторону. Моим глазам предстал обитатель гроба во всей своей красе.

Следует понимать буквально. Тело было полностью обнажено, без единой пелены. И – к сожалению – отлично сохранилось. Голова откинута назад, рот отвратительно искажён в застывшем крике агонии и отчаяния. Я отвернулась, прижав ладони ко рту, чтобы сдержать тошноту. Отвратительный, тошнотворный запах от гроба и сам по себе был достаточно плох. Но ещё хуже было осознание, поразившее меня, когда я увидела верёвки, связывавшие когтистые руки и окостеневшие ноги.

Человек был похоронен заживо.

10.

МУЖЧИН МОГУТ СИЛЬНО ПРИВЛЕКАТЬ КАЧЕСТВА,

КОТОРЫЕ НЕ СРАЗУ БРОСАЮТСЯ В ГЛАЗА

Хотя мне никогда особенно не нравились мумии, я за свою профессиональную карьеру научилась эффективно и беспрепятственно справляться с неприятными моментами. Но на сей раз пришлось достаточно быстро изменить своим принципам. Был поздний час, когда мы вернулись на «Амелию», но я признала необходимость обсуждения и целительных возлияний. После случившегося невозможно было попросту спокойно отойти ко сну.

Мы все видели мертвеца, кроме Эвелины, утверждавшей, что наших описаний вполне достаточно. Эмерсон, которого тянет к мумиям, как к магниту, был готов ползти по горящим углям ради этой. С помощью Абдуллы ему удалось достаточно расширить пространство, чтобы протиснуться, и он оставался там так долго, что я пожалела, что не обвязала его верёвкой. Пришлось снова заползать в туннель и угрожать собственноручно вытащить его, чтобы он согласился вернуться. Эмерсон не особенно чувствителен к атмосфере, и на меня это подействовало так же, как и всё отвратительное, связанное с мумией: тусклый свет, колышущиеся тени, зловонный запах – и тот факт, что простой белый гроб с его ужасным обитателем охранял погребальную камеру королевы. При поспешном отступлении я заметила за гробом дверной проём, забитый массивными камнями.

Презрительно созерцая принесённый мной стакан тёплого молока, Рамзес заметил:

– Вот и причина отказа кошек войти в гробницу. Их обоняние, гораздо более острое, чем у нас, должно быть, учуяло этот мерзкий запах.

– Рамзес, это слишком фантастическая гипотеза, – возразила я. – Представление кошки о том, что представляет собой мерзкий запах, определённо не совпадает с нашим. Но я подозреваю, что мы должны поблагодарить мумию за то, что воры не вошли в погребальную камеру.

– Удивительно! – воскликнул Уолтер. – Рэдклифф, помнишь историю, которую мы слышали несколько лет назад в Гурнехе? О затерянной гробнице, в которой исчезли три человека, и больше их никто не видел?

– Детские сказки, – нетерпеливо отмахнулся Эмерсон.

– Это случилось совсем недавно, – настаивал Уолтер. – Парень, рассказавший нам об этом, утверждал, что приходится братом одному из пропавших.

– Типичная сказка, без сомнения, – задумчиво откликнулся Рамзес. – Но было бы интересно, не так ли, если бы некоторые кости, раздавленные ногами в преддверии, оказались современными?

– Чушь собачья, – отмахнулся Эмерсон. – Впервые увидев подобное зверство, они могли, конечно, завопить и скрыться, но вообще-то грабители гробниц привыкли ко всяческим кошмарам.

– Я никогда не видела настолько ужасный труп, – пробормотала я.

Эмерсон осторожно подлил виски в мой стакан.

– Я видел. В Королевском тайнике в Дейр-эль-Бахри.

– Эмерсон, этот бедняга был похоронен заживо!

– На сей раз, Пибоди, твоя мелодраматическая интерпретация, судя по всему, верна. У этой мумии те же характеристики, что и у другой, которую мне разрешили изучить несколько лет назад. Фактически, видимые параллели настолько точны, что я могу догадаться, что мы найдём, когда закончу осмотр, который мне не разрешили провести сегодня вечером.

Я проигнорировала это провокационное замечание и сопровождавший его взгляд. Пусть дразнится.

– Да, я помню образец из Дейр-эль-Бахри, – присоединился Уолтер. – Его руки и ноги тоже были связаны.

– Вместо обматывания пеленами его зашили в овечью шкуру, – произнёс Эмерсон. – Внутренние органы были на месте, и не имелось никаких доказательств того, что проводился процесс мумификации. То же самое относится и к нашей мумии. Я отодвинул овчину от обнажённого тела и не увидел никаких следов разреза, через который обычно удаляли внутренности. Выражение мучительной агонии похоже на выражение в том, другом случае, и оно, безусловно, свидетельствует, что оба человека умерли... не самым приятным образом.

– Преступление должно было быть отвратительным, раз его настигла такая участь, – вставила Нефрет.

Я задалась вопросом, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к контрасту: девушка, обладающая изысканной английской чистотой и безмятежностью светлого лица, говорила о вещах, одна лишь мысль о которых заставила бы английскую девицу содрогнуться или упасть в обморок.

– Хорошо подмечено, – кивнул Эмерсон. – Мало того, что метод казни – поскольку это, очевидно, казнь – особенно жесток, но человека лишили имени и личности и завернули в кожу животного, которое считалось ритуально нечистым. И всё же тело было не уничтожено, а захоронено с королевскими мертвецами – к которым, очевидно, принадлежал этот человек. Признаюсь, объяснение ускользает от меня.

– Вот тебе и загадка, Амелия, – усмехнулся Уолтер. – В этом сезоне у вас не было убийства. Почему бы не использовать свои детективные таланты на бедном парне?

– Сомневаюсь, что даже таланты любимых литературных сыщиков Рамзеса помогли бы им разобраться в подобном случае, – ответила я тем же шутливым тоном. – Столько лет прошло...

– Ха, – вмешался Эмерсон. – Кажется, я когда-то слышал, как ты говорила, что не существует неразрешимых тайн. Вопрос, по твоему мнению, заключается лишь в том, сколько времени и энергии готов потратить дознаватель.

– Я позволила себе прихвастнуть, – призналась я. – Тем не менее...

– О, так у тебя есть теория, да?

– Ещё нет. Какая теория, когда нет полных доказательств? – Улыбка Эмерсона становилась всё шире. Перед вызовом, сверкавшим в насмешливых голубых глазах, было невозможно устоять. Я продолжила: – Прежде чем ты прервал меня, я хотела сказать, что на данном этапе нельзя утверждать, что задача неразрешима. Мне уже пришли в голову одна-две мысли.

Заметив, что Рамзес, никогда не испытывающий нехватку идей, готовится выступить с речью, Эмерсон быстро пробормотал:

– Час уже поздно. Пора спать. Никому ни слова об этом, запомните. Если О’Коннелл узнает об этом, он вытащит на свет Божий старую чепуху о проклятиях, и я не уверен, что мисс Мармадьюк сумеет противостоять его чёртову обаянию.

– Так мистер О’Коннелл обаятелен, вот как? – спросила я, когда мы вышли из салона.

– Совсем нет, – холодно отрезал Эмерсон. – Я имел в виду его влияние на восприимчивых существ женского рода, которое мне довелось наблюдать.

Характер Эмерсона подвергся испытаниям в последующие дни, поскольку «Миррор» прибыла по расписанию, за ней последовала «Таймс», и Кук добавил нас в свой маршрут («пароходы два раза в неделю в разгар сезона»). Лицо Эмерсона, когда он впервые увидел отряд туристов верхом на ослах, с грохотом спускавшихся вниз, представляло поистине выдающееся зрелище. Робкие души отступили, услышав первый рёв, но прочие оказались удивительно настойчивы и не двинулись с места, пока он не ринулся на них с доской.

Мало того, что нас осаждали журналисты и туристы, но приходилось испытывать и предсказанный Эмерсоном археологический натиск. Первым прибыл Сайрус Вандергельт, наш богатый американский друг. Квибелл и Ньюберри «заскочили по пути», Говард Картер провёл с нами столько времени, сколько смог высвободить от других своих обязанностей, и мы были даже почтены кратким визитом месье Масперо, несмотря на усилия Эмерсона прогнать его прочь.

Единственными из наших друзей, которые не явились, были преподобный Сейс, который, как я с огорчением узнала, страдал от приступа ревматизма (о чём Эмерсон совершенно не жалел), и мистер Питри. Чета Питри в тот год пребывала в Абидосе, что сделало их отсутствие ещё более удивительным. Говард объяснял этот факт навязчивыми привычками Питри. Эмерсон приписывал причину злобе и ревности.

– По крайней мере, – кисло заметил он, – нам не нужно бояться вмешательства местных воров. Они не смогут добраться до места, не споткнувшись о журналиста или археолога.

Наши известные и неизвестные враги действительно проявляли исключительное отсутствие интереса. Мы больше ничего не слышали о Риччетти; одна мирная ночь сменяла другую как в гробнице, так и на дахабии. Это было, на мой взгляд, зловещим знаком, но Эмерсон категорически отказался согласиться со мной (равно как вообще обсуждать этот вопрос). Воистину, нет более слепого, чем тот, который видеть не желает![167] Хотя частично это и моя вина. Работа целиком поглотила меня. Я стала самодовольной и беспечной. И со временем заплатила ужасную цену за это самодовольство.

Но какой египтолог мог устоять перед очарованием нашей гробницы! Окрашенные рельефы восхищали, краски едва выцвели, контуры были резко очерчены. Эмерсон и Уолтер потратили немало времени, споря об историческом значении различных сцен и переводах иероглифических надписей, но я избавлю неосведомлённого Читателя от дальнейших подробностей. (Читатель, желающий узнать подробности, найдёт их в нашей предстоящей публикации «Гробница Тетишери в Фивах»: четыре тома и цветные изображения в пятом, in-folio[168]).

Очистка преддверия заняла меньше времени, чем я ожидала. Нынешние воры интенсивно потрудились, разбрасывая обломки в поисках сколько-нибудь ценных объектов и нарушая стратиграфию[169] до такой степени, что даже Эмерсон признал: нет никакой надежды восстановить первоначальное расположение. Большинство оставшихся предметов оказались там гораздо позже, чем во времена Тетишери, и были низкого качества. Расхитители гробниц оставили очень мало, расчленяя мумии в поисках амулетов и разбивая хрупкие деревянные гробы. Воры попали в нашу гробницу, расхищая захоронения жреческой семьи Двадцать первой династии, которая использовала преддверие Тетишери в качестве своей семейной гробницы до того, как лавина или землетрясение скрыли вход.

Мы считали работу увлекательной, но журналисты – нет. Выждав некоторое время, в течение которого из гробницы не вынесли ни мумию, ни драгоценности, ни золотые сосуды, они удалились в отели Луксора, где в основном пили и слушали выдумки местных жителей. Наши друзья-археологи также рассеялись; у них имелись свои обязанности, и, как заметил мистер Квибелл с печальной улыбкой, Эмерсону потребовалось больше времени, чем Питри, чтобы очистить гробницу.

Даже коллегам-археологам Эмерсон не признался, что мы вышли за пределы преддверия. Он закрыл входное отверстие и отказался открыть его снова даже по прямому требованию директора Ведомства древностей.

Мы с любопытством наблюдали, как просветлело лицо Масперо, когда он увидел наши красивые деревянные лестницы. Как и Гамлет, бедняга был полноват и одышлив[170]. Осмотрев рельефы, он прервал лекцию Эмерсона о найденных нами артефактах.

– Mon cher colleague[171], я уверен, что вы проводите свои раскопки самым безупречным образом. Но как насчёт мумии королевы?

На лице Эмерсона появилось выражение, часто предшествовавшее бестактному замечанию, и я вмешалась, смягчая ситуацию:

– Мы ещё не исследовали погребальную камеру, месье. Вам известны методы моего мужа.

Масперо кивнул и вытер пот со лба. Беседуя с любым другим археологом, он мог бы настаивать на том, чтобы очистить проход, но Эмерсона он знал слишком хорошо.

– Вы уведомите меня, прежде чем войти в погребальную камеру? – мечтательно произнёс он

– Конечно, месье, – ответил Эмерсон на беглом французском языке, но с издевательски преувеличенным акцентом. – Как вы могли предположить, что я поступлю иначе?

Масперо что-то промычал и, пыхтя, отправился вниз по лестнице.

Единственным гостем, не оставлявшим нас в покое, был Сайрус. Его предложение о помощи было решительно отклонено Эмерсоном, после чего он начал собственные раскопки в Долине Царей; но так как его дом в Луксоре находился у входа в Долину, Сайрус мог «висеть у нас на хвосте днём и ночью», как грубо выразился Эмерсон. Дом, который местные жители называли замком, представлял собой большую элегантную резиденцию, оснащённую всеми современными удобствами. Сайрус пригласил нас на чай, завтрак, обед и ужин, и предложил приютить кого-либо или всех нас.

– Мистера и миссис Уолтер Эмерсон, по крайней мере, – настаивал он. – Они не привыкли мириться с лишениями, как мы, стреляные воробьи, миссис Амелия, и дахабия, должно быть, слишком мала для шестерых.

Я отказалась от приглашения, но учла его. Замок был полностью укомплектован и неприступен, как крепость. Может наступить время...

В тот вечер, когда мы ужинали с Сайрусом в отеле «Луксор», обманчивое спокойствие нашего существования нарушилось первой зловещей рябью, указавшей на присутствие враждебной жизни под поверхностью. Эмерсон неохотно согласился принять приглашение, больше основываясь на том, что следующий день – пятница и, следовательно, выходной для рабочих, чем на моих уверениях в том, что нам всем стоит сменить обстановку. Эвелина выглядела явно уставшей, и даже Нефрет казалась более тихой и поглощённой своими мыслями, чем обычно.

Со своей обычной щедростью Сайрус пригласил весь наш персонал, а также молодого египтолога, которого он нанял, чтобы контролировать собственную работу. В результате получился пышный званый ужин, и морщинистое лицо Сайруса расплылось в улыбке, когда он взглянул на собравшихся со своего места во главе стола.

– Разве это не замечательно? – спросил он у меня (конечно, сидевшей справа от него). – Чем больше, тем лучше, вот мой девиз. И очень красиво, если не принимать во внимание такую подержанную старую развалину, как я.

Пришлось согласиться. Никто так не украшает обеденный стол (или любую другую обстановку), как мой любимый Эмерсон, как всегда, загорелый и подтянутый, с чётко очерченными губами, изогнувшимися в добродушной улыбке, когда он увидел, что Нефрет пытается быть вежливой с Рамзесом. У неё появился талант к утончённому сарказму, который, конечно, Эмерсон не заметил. Заметил Рамзес, но пока не решил, что с этим делать.

Сэр Эдвард решил не рисковать и отказался от вечернего платья в пользу костюма вересковой окраски[172], подчёркивавшего голубые глаза и светлые волосы. Кевин… Что ж, даже лучший друг не мог бы назвать его красавцем, но веснушчатое лицо сияло от удовольствия, поскольку он оказался в такой компании. Раздражение «Таймс», «Миррор» и «Дейли мейл», сидевших за дальним столом, несомненно, лишь усиливало это удовольствие. Уолтер казался помолодевшим на десять лет, его лицо покрылось загаром, а в осанке появилась твёрдость.

Мистер Амхерст, новый помощник Сайруса, был приятным молодым человеком с песчаными волосами и аккуратно подстриженными усами. Никто из нас не встречал его раньше, так как он недавно закончил Оксфорд, где изучал классику. Он болтал с Эвелиной, которая никогда ещё не выглядела такой красавицей.

Однако самое счастливое лицо принадлежало мисс Мармадьюк. Как единственная незамужняя взрослая женщина, она, очевидно, посчитала, что ей выпала отличная возможность, и расцвела от внимания джентльменов. Её чёрное платье изменили так, чтобы демонстрировать руки, горло и плечи, и с помощью какого-то устройства, которое я не могла разглядеть, ей удалось соорудить высокую причёску. Худые щёки покраснели – а может, нарумянены. Метаморфоза была настолько существенна, что мне стало интересно, не собирается ли сэр Эдвард...

– В этом году немало туристов в Луксоре, – прервал Сайрус ход мыслей, не делавших мне чести. – Интересно, скольких из них привлекли новости о могиле.

– Во всяком случае, некоторые пытались её увидеть, – ответила я, узнав несколько знакомых лиц. – Лорд Лоури-Корри и его жена угрожали Эмерсону увольнением, когда он отказался позволить им подняться по лестнице.

– Каким увольнением? – озадаченно улыбнулся Сайрус.

– Одному Богу известно. По-моему, они уверены, что археологов нанимает британское правительство. – Я кивнула леди Лоури-Корри, издалека посылавшей мне убийственные взгляды.

Сайрус, наблюдавший за дуэлью, от души рассмеялся.

– Надеюсь, вы простите меня за такие слова, миссис Амелия, но у демократической формы правления есть свои преимущества. Аристократия может стать помехой.

– Эмерсон согласится с вами. Но, если вы простите меня за такие слова, Сайрус, некоторые американцы совсем не против аристократов – не только наших, но и американской аристократии богатства. Исходя из того, как дамы пресмыкаются перед джентльменом за тем столом, я делаю вывод, что он принадлежит к этой группе, поскольку его внешний вид не настолько приятен, чтобы вызывать подобную степень восхищения.

– Верно, миссис Амелия. – Сайрус нахмурился, глядя на маленького человечка с огромными усами, громко разглагольствовавшего с сильным американским акцентом. – Он житель Нью-Йорка и мой старый деловой конкурент. По-видимому, он очень увлёкся Египтом, потому что набрался невероятной наглости, навестил меня и попытался присоединиться к моим раскопкам. Берегитесь его. В следующий раз он попытается прорваться в вашу гробницу, и я бы за его слова гроша ломаного не дал.

– Вы могли бы дать ему ещё меньше, Сайрус.

– А Эмерсон – и того менее[173]. – Сайрус расслабился и предвкушающе улыбнулся. – Я просто надеюсь, что окажусь на месте, если он испробует свои уловки на вашем муже.

Я встретилась глазами с другим джентльменом, который сразу встал и подошёл к нашему столу.

– Как поживает ваш сын, миссис Эмерсон? Поскольку вы больше не посылали за мной, я допускаю, что всё обошлось без осложнений.

– Как видите, он – воплощённое здоровье. – Повернувшись к Сайрусу, я сказала: – Вы помните доктора Уиллоуби, Сайрус. Я рада возможности снова поблагодарить вас, доктор, не только за своевременную помощь при неприятности с Рамзесом, но и за заботу о моём муже прошлой зимой[174].

– Похоже, он полностью выздоровел, – заметил Уиллоуби, глядя на Эмерсона, который, судя по яростным жестам, спорил с Уолтером о филологии.

– Так, как вы и предсказывали, – ответила я. – Когда физическое здоровье улучшилось, то… э-э… нервное расстройство исчезло.

– Рад это слышать. И мои пациенты были бы рады, – добавил он с улыбкой, – если бы я оказался настолько непрофессионален, что обсуждал бы другие мои случаи с кем-либо, кроме пациента и его семьи. Но могу сказать вам, миссис Эмерсон, что случай вашего мужа вызвал у меня интерес к… э-э… нервным расстройствам, и я помог нескольким людям, консультировавшимся со мной по аналогичным проблемам. Моя практика постоянно растёт.

– Луксор становится известным как курорт, – согласилась я, – и присутствие врача с вашей репутацией должно привлечь в город многих инвалидов.

После дальнейшего обмена комплиментами доктор вернулся к своему столу, и Сайрус, с любопытством изучавший меня, заметил:

– Значит, с Рамзесом произошла небольшая неприятность – но настолько серьёзная, что потребовался хирург?

– Материнский инстинкт довольно часто реагирует преувеличенно, – ответила я и, в надежде сменить тему, продолжила без остановки: – Интересно: те, кто сидит за столом доктора – тоже его пациенты? Некоторые из них, кажется, страдают разве что от обжорства.

– Этому парню в красной феске, конечно, станет только лучше от нескольких недель на хлебе и воде, – рассмеялся Сайрус. – Он голландец, миссис Амелия, и редкостный бонвиван. Дама в чёрном рядом с ним – подданная императора Австрии. Недавно она потеряла своего мужа в результате трагического несчастного случая: он был страстным спортсменом, споткнулся о корень и застрелился вместо оленя, за которым охотился. Бедняжка крайне хрупкого здоровья; эта неприступная женщина слева от неё – сиделка, которая повсюду её сопровождает.

– Вы так осведомлены, Сайрус. Вы всех в Луксоре знаете?

– Я не знаком с другими дамами за столом Уиллоуби. Но не возражал бы против того, чтоб меня представили им. Ничего страшного в этом не вижу.

– Слишком много денег и слишком мало мозгов, без сомнения. Кто вам нравится, Сайрус, темноволосая леди или та, у которой тициановские волосы[175]? Я сомневаюсь, что это оригинальный цвет.

– А почему лишь одна? Я не скрываю восхищения представительницами прекрасного пола, миссис Амелия, и, поскольку вы недоступны, мне приходится искать утешения в другом месте.

Я уверена – не нужно объяснять Читателю, что причиной моих вопросов было отнюдь не вульгарное любопытство. За последние дни я не видела никаких признаков существования стервятников, но не сомневалась, что они по-прежнему кружат над нами, намереваясь получить контроль над империей, которую Сети оставил без правителя. Беда с неведомыми врагами в том, что их чрезвычайно сложно распознать[176]. И этими врагами могли оказаться, казалось бы, невинные туристы – от одного до всех.

После ужина мы удалились в сад выпить кофе. Фонари, висевшие на деревьях, бросали мягкое сияние на пышную зелень и нежные цветы; прохладный чистый воздух принёс долгожданную свежесть после многолюдной атмосферы столовой. Эмерсон немедленно приступил к загрязнению воздуха трубкой, а Сайрус, вежливо спросив разрешения, зажёг одну из своих чёрных сигарок.

– Итак, – приступил к делу последний, – когда вы рассчитываете добраться до погребальной камеры?

Бросив взгляд на Кевина, сидящего за соседним столом, Эмерсон сказал:

– Кто-то насторожил уши, да? Не вытягивайте шею, О’Коннелл. Ответ на вопрос мистера Вандергельта однозначен: «Откуда, чёрт побери, мне знать?» Пройдёт ещё несколько дней, прежде чем я закончу с преддверием, и затем на очереди проход неизвестной длины, который также требуется очистить от обломков. Если нам повезёт добраться до погребальной камеры, где бы она ни находилась, то не раньше марта.

– Ещё месяц? – возопил Кевин, придвигаясь вместе со стулом.

– По меньшей мере.

– Но я не могу так долго слоняться вокруг Луксора! Мой редактор не выдержит этого.

– Мне кажется, «Таймс» и «Миррор» тоже не смогут, – зловеще улыбнулся Эмерсон. – Даю разрешение передать им сведения, О’Коннелл. Итак, Вандергельт, вы спрашивали о следующем томе моей «Истории». В нём я хотел подробно обсудить развитие временного усиления власти жрецов Амона и его результат...

Пробормотав: «Begorrah![177]», Кевин встал и ушёл. Уловка удалась. Его и его читателей не интересовали теории Эмерсона о жрецах Амона. Я была настолько увлечена, что только после завершения непродолжительного, но оживлённого спора об Эхнатоне увидела, что некоторые из нашей компании исчезли.

– Проклятье! – воскликнула я. – Где Нефрет? Если девушка ушла с...

– С Рамзесом, очевидно, – простодушно ответил Эмерсон. – Прекрасная лунная ночь, Амелия, и кровь у молодых бурлит, и не даёт сидеть спокойно.

– Эвелина с Уолтером тоже отправились на прогулку под луной?

– Кажется, так. Присядь, Пибоди, что ты так волнуешься?

– Материнские инстинкты, – серьёзно заявил Сайрус. – Я сочувствую, миссис Амелия; ответственность за двух таких молодых людей должна быть колоссальной. Что же касается предрасположенности Рамзеса к несчастным случаям и красивого лица мисс Нефрет... Эмерсон, вскоре вы увязнете по… э-э… шею в заботах влюблённых.

– О, Всемогущий Боже, – поражённо вытаращил глаза Эмерсон. – Пибоди, возможно, тебе лучше поискать её… их.

Как будто он игнорировал все очевидные признаки, включая мои предупреждения, пока его внимание не привлёк случайный комментарий другого человека! Я холодно произнесла:

– Я именно так и собиралась поступить, Эмерсон. Пожалуйста, не затрудняй себя.

Подняв свой зонтик (малиновый, под цвет платью), я направилась по тропинке, ведущей на кустарниковую аллею.

Тропической красотой ночи наслаждались и другие – тёмные силуэты во мраке, многие – рука об руку. Шагая вперёд, я начала жалеть, что в порыве мгновенной обиды не стала убеждать Эмерсона сопровождать меня. Египетские ночи созданы для романтических встреч – звёзды, мягкий бриз, томный запах жасмина и роз, насыщающий воздухе. Почти полная луна отбрасывала на дорогу серебристые лучи. Могла ли я, до сих пор восприимчивая к подобным чувствам, сурово осуждать юную девушку, поддавшуюся изысканным ощущениям окружавшей её ночи?

Но ей всего пятнадцать лет, нет... она не такая зрелая, какой была я, когда меня покорили лунный свет и Эмерсон[178].

И тот же лунный свет выдал их, сверкнув в светлых волосах мужчины. Женская фигура оставалась в глубокой тени, наполовину скрытая цветущей лозой. Ветерок шелестел, и этот звук приглушил мягкое шуршание моих юбок по траве. Остановившись, я услышала женский голос:

– Что они говорят? Слово англичанина?

Голос не принадлежал Нефрет. Хотя достоверно распознать его было трудно, потому что женщина говорила шёпотом, слегка усмехаясь. Я решила, что это Гертруда – ещё до того, как услышала ответ, произнесённый таким же тихим, но безошибочно различимым голосом сэра Эдварда Вашингтона.

– Вы получили его. Вы сомневаетесь во мне?

– Тогда дайте мне свою руку – как поступают джентльмены, заключая сделку.

Единственным ответом было дыхание. Блеск светлых волос исчез при движении мужчины, и, поскольку я не знала, двигался он вперёд или назад ко мне, предпочла немедленно удалиться.

Вернувшись к столу, я с облегчением обнаружила, что часть исчезнувших вновь появилась в зале.

– Мы немного прогулялись, – объяснила Эвелина. – Вид на реку прекрасен.

– Вы видели других? – небрежно спросила я.

– Мы столкнулись с О’Коннеллом и Амхерстом, – ответил Уолтер. – Они искали табак. Знаете, во время Рамадана лавки работают до глубокой ночи.

– А сэр Эдвард и мисс Мармадьюк случайно не сопровождали вас? – Я-то знала, что нет – по крайней мере, не всё время – но добросовестный следователь ничего не принимает, как должное.

– Какое тебе дело? – вмешался Эмерсон. – Ты за них не отвечаешь, а они не отвечают перед тобой за то, чем заняты в свободное время. – Он вытащил часы. – Поздно. Пора возвращаться.

– Куда спешить? – Сайрус указал на проходившего мимо официанта. – Дамы имеют такое же право на отдых, как и рабочие. Если вы высвободите себе день, буду рад выступить в качестве сопровождающего. Храмы, могилы или магазины – всё, что пожелаете, леди; Сайрус Вандергельт, гражданин США, к вашим услугам. А как насчёт Долины Царей, а? Думаю, что могу утверждать – это мой особый участок, а мисс Нефрет говорит, что не видела его.

Обсуждение этого вопроса не затянулось – вернулись остальные. Вместе, все трое. О’Коннелл осыпа́л Гертруду улыбками и ирландскими комплиментами. Удалось ли ей поработить и его? Я решила, что лучше поговорить с Гертрудой.

Хочу прояснить во избежание недоразумений: моё беспокойство продиктовано всего лишь чувством долга. Эмерсон вечно жалуется на мою слабость к молодым влюблённым, как он её называет, и я последней буду отрицать, что заинтересована в содействии романтическим альянсам. (То есть брачным союзам.) Но в данном случае не может быть и речи о браке, а вот о заговоре – запросто. Мой долг перед семьёй – узнать, строят ли сэр Эдвард и Гертруда совместные козни (выражаясь лексиконом Сайруса), или же джентльмен просто развлекается. Если последнее –чувство моральной ответственности требовало от меня деликатно предупредить женщину, явно не имевшую моего опыта общения с мужским полом.

Я объяснила это Эмерсону позже, когда мы вернулись на «Амелию». С грустью замечу, что он ответил невероятно легкомысленными замечаниями и предложил другую теорию, которую я предпочитаю не цитировать буквально. Выражаясь менее вульгарно, чем он: Гертруда совсем не такая неопытная, как кажется; сэр Эдвард (легкодоступный, поскольку принадлежит к группе мужчин, считающих себя неотразимыми) обманут хитрой авантюристкой. Эмерсон добавил – позвольте подумать, как бы помягче выразиться – что мужчин могут сильно привлекать качества, которые не сразу бросаются в глаза.

Трудно было отрицать правдивость его заключений. Но, кажется, мне довольно изящно удалось противостоять им.

– Я полностью согласна, Эмерсон. Если помнишь, именно я первым указала, что Гертруда – не та, кем кажется. Она может быть больше, чем простой авантюристкой. Она может быть шпионкой и преступницей! Ну да, обрывки разговора, которые я услышала, убедительно свидетельствуют о том, что она пытается вовлечь сэра Эдварда в заговор!

– А мне они сильно напоминают идиотские словесные игры, которыми мужчины и женщины занимаются, когда устанавливают… э-э… романтические отношения.

– Возможно, – великодушно согласилась я. – Но мы обязаны выяснить правду и предупредить бедного сэра Эдварда, если его одурачили.

– Он не поблагодарит тебя за это, – пробормотал Эмерсон. – О, ч-чёрт побери. Не знаю, почему я трачу время на споры с тобой, Пибоди, ты всё равно поступишь по-своему, что бы я ни говорил. Напои мисс Мармадьюк чаем и сочувствием и загляни в её самые сокровенные помыслы. Я бы попытался помешать тебе, если бы подумал, будто существует хоть какая-то вероятность, что Гертруда – совсем не сентиментальная и достаточно глупая женщина, которая упадёт в обморок, когда случайно столкнётся с преступником или шпионом.

Естественно, он ошибался. Он не слышал женский голос – уверенный, многообещающий, соблазняющий – приглушённый голос самой искушённой женщины в мире.

На следующий день мы отправились на экскурсию в Долину Царей. Эмерсон согласился присоединиться к нам, не прекращая жаловаться на проклятых туристов и пропущенный день для работы.

– По крайней мере, Рамадан почти закончился, – утешала его я. – Нельзя ожидать, что мужчины будут добросовестно работать, если они постятся весь день.

– И объедаются всю ночь, – проворчал Эмерсон. – А потом придётся терпеть три дня излишеств и развлечений, пока они празднуют окончание Рамадана. Чёртова религия, от неё одни помехи!

Конечно, он настоял на том, что сначала посетит гробницу. Остальные поехали прямо в замок, где до начала экскурсии нас ожидал завтрак с Сайрусом. Общество было тем же, что и накануне ночью, поскольку Сайрус любезно пригласил всех. В ожидании Эмерсона он провёл нас по замку. Прогулка закончилась в библиотеке; наблюдая, как мистер Амхерст снимает с полки огромный том in-folio, чтобы Нефрет могла его осмотреть, я отвела Сайруса в сторону.

– Вы уверены, что мистер Амхерст – тот, за кого себя выдаёт, Сайрус?

– Моя дорогая миссис Амелия! Вам лучше избавиться от привычки думать, что все, с кем вы встречаетесь, носят личины.

– Кажется, его очень заинтересовала Нефрет.

– А кого из молодых она бы не заинтересовала? Он просто хвастается, миссис Амелия, поднимая этот том Лепсиуса[179] так, как другой парень поднял бы гири, чтобы произвести впечатление на симпатичную молодую даму. А вот и ваш муж. Идём завтракать.

Еда была превосходной, как и всегда у Сайруса. Наслаждаясь нашими похвалами, он повторил приглашение:

– Здесь много места, друзья. Как насчёт вас, мисс Мармадьюк? И сэр Эдвард?

– Пожалуйста, позвольте мне самостоятельно распоряжаться персоналом, Вандергельт, – прорычал Эмерсон.

– Нет смысла тратить изрядные деньги на отель, – настаивал Сайрус. – И это уберегло бы их от поездки через реку два раза в день. Мы с Уилли сутки напролёт болтаемся в этой старой громаде, а я – не лучшая компания для энергичного молодого парня. Разве не так, Уилли?

Амхерст вежливо улыбнулся.

– Ваше общество, мистер Вандергельт, никогда не может быть скучным. Но, конечно, всё зависит только от вас, сэр.

– Ошибаетесь, – поправил Эмерсон. – И от меня тоже. А, к чёрту. Поступайте, как знаете. Все вечно поступают по-своему.

Я ожидала, что Гертруда воспользуется предложением. Мало того, что близость расположения облегчит ей слежку за нами, но помещения, которые она видела ранее, были настолько элегантными, насколько могла лишь желать любая женщина. Однако она возразила, и когда сэр Эдвард также выразил своё нежелание воспользоваться приглашением Сайруса, я подумала, что знаю причину. Или примут оба, или ни один. Они хотели переговорить наедине, прежде чем принять решение.

– Тогда подумайте, – добродушно сказал Сайрус. – Предложение остаётся в силе; просто дайте мне знать.

И вскоре мы уже двигались через вади. Я, конечно, побывала в Долине бесчисленное количество раз, но она никогда не перестанет очаровывать меня. Пока мы ехали, ущелье постепенно сужалось между стенами из голых скал, залитое золотисто-жёлтым цветом солнца и совершенно лишённое жизни – только лениво скользящие над головой стервятники, редкие змеи, ползущие среди скалистых склонов и, конечно, мухи. Похоже, они беспокоили Гертруду больше всего. Она выглядела нелепо, подпрыгивая в седле и отмахиваясь метёлкой. Я снова спросила себя: может ли эта глупая женщина быть авантюристкой или шпионкой?

Ответ напрашивался сам собой: да, безусловно. Способность к действию и маскировке важна для обеих профессий.

Когда путь разветвился, мы направились по левой ветви через естественные каменные ворота и увидели перед собой Долину. Как и предсказывал Эмерсон, место кишело туристами.

«Бедекер»[180] считал, что только несколько королевских гробниц достойны быть отмеченными, и именно вокруг них собрались туристы. Игнорируя вульгарное сборище, Сайрус привёл нас к месту, которое выбрал для раскопок в этом сезоне. В тот день никто не работал, но ямы и кучи песка свидетельствовали о прошлых трудах.

– Я полагаю, что где-то здесь должна быть могила, – заявил Сайрус.

Мисс Мармадьюк с явным недоумением изучала бесплодную землю и груды щебня, а Эмерсон фыркнул:

– Вы бы лучше занялись, Вандергельт, проведением надлежащих раскопок одной из гробниц, которые никогда полностью не исследовались – номер 5, например[181]. Неполный план Бертона имеет несколько интересных особенностей.

– В чёртовой дыре полно мусора, – возразил Сайрус. – Потребуются месяцы, чтобы убрать его. Во всяком случае, это не королевская гробница.

– Типично, – пробормотал Эмерсон. – Всё, что вас волнует – королевские гробницы. Как и остальных.

После чего удалился, предоставив нам самим решать – остаться или следовать за ним.

– Куда ты, Эмерсон? – спросила я, пустившись вслед рысью.

Вежливый, как всегда (достаточно напомнить), он замедлил темп.

– Я хочу взглянуть на одну из могил, найденных Лоре[182] в прошлом году.

– Аменхотеп II? Там будет полно туристов, Эмерсон. Сам знаешь, как мумии привлекают толпу.

– Нет, – бросил Эмерсон.

Гробница, которую он искал, была вырыта в стороне от Долины. Как и большинство других, она был открытой и неохраняемой, и, когда мы начали спускаться по лестнице, я подумала, что Говарду следует этим заняться, если он надеется защитить гробницы.

Мы, конечно, захватили с собой свечи. В то время ни одна из гробниц не освещалась электричеством, а ступени были крутыми и разбитыми. Гертруда, которой галантно помогал Сайрус, тихо и тревожно вскрикивала, когда спотыкалась.

Лестница заканчивалась в квадратной комнате без украшений. Вторая каменная лестница вела в комнату, являвшуюся последним пристанищем короля. Саркофаг из красного песчаника, украшенный изображениями божеств-защитников, пустовал.

Эмерсон неопределённо хмыкнул, подошёл к правой стене и начал осматривать её.

Мне не требовалось разъяснять, почему он направился туда. Гробница принадлежала Тутмосу I, отцу царицы Хатшепсут, но Эмерсона их связь не интересовала. Это была самая ранняя королевская гробница в Долине – сооружённая несколькими поколениями позже, чем наша, но ближе к ней по времени, чем любая другая. По размерам она была намного меньше, чем длинные, тщательно продуманные усыпальницы более поздних периодов, и я поняла, что творится в голове у Эмерсона. Поскольку наша могила сооружена раньше, чем эта, она может быть устроена так же просто. Если так, заблокированный дверной проём в основании лестницы, которую мы видели, мог привести прямо в погребальную камеру.

Остальные собрались вокруг саркофага. Гертруда стояла в головах, склонив голову и сложив руки. Я заметила, что богиней, изображённой на этой части саркофага, была Нефтида[183] – не более прикрытая, чем Исида, поскольку обе дамы обычно изображаются в очень скудной, плотно облегающей одежде.

После изучения саркофага и перевода надписей (хотя никто не просил его об этом), Рамзес присоединился к отцу у стены.

– Её украшала расписная штукатурка, – догматично заметил он.

– Хм-м, – отозвался Эмерсон, идя боком и держа свечу близко к поверхности.

– Повреждена водой, – объяснил Рамзес Нефрет, подошедшей посмотреть, чем они заняты. – Комнаты часто затапливало. Поэтому с гробницами, расположенными у подножия скал, возникают трудности; можно было бы предположить...

– Хм-м, – сказала Нефрет вслед за Эмерсоном.

– Вы ещё не всё осмотрели? – нетерпеливо поинтересовался Сайрус. – Здесь нет ничего интересного.

Мне пришлось хлопнуть Гертруду по плечу, прежде чем она пробудилась от своей задумчивости – или медитации, или молитвы, или чем бы это ни было. Она повернулась ко мне с особенно глупым взглядом.

– Это прекрасно, – выдохнула она. – Увидеть Её здесь, в этой обстановке; воздух пронизан Её присутствием, силой веры.

– Если, говоря о «Ней», вы имеете в виду Исиду, – заметила я, – то выбрали не ту богиню. Это Нефтида. Исида находится у подножия саркофага.

Гертруду это не смутило.

– Она проявляет себя во многих формах. Всё есть Она. Она есть всё.

– Да неужели? Идём, Гертруда, или мы останемся в одиночестве.

– Но ведь я здесь, – заявил Сайрус. – У меня есть рука для каждой из вас, дамы.

– Это не оставит вам руку для свечи, – ответила я. – Позаботьтесь о мисс Мармадьюк, Сайрус. Я пойду с... Эвелиной?

Она уже ушла – не знаю, с кем, но не с мужем.

– С Уолтером, – закончила я. – Могу ли я опереться на твою руку, дорогой?

Не то чтобы я в этом нуждалась. Однако пристыженный взгляд указывал на то, что его хрупкое мужское эго требовало некоторой поддержки, и я с удовольствием предоставила её. Мы были последними, кто поднялся по лестнице, после чего тьма снова заполнила пустынную заброшенную комнату.

По предложению Рамзеса, разделяющего интерес отца к мумии (я бы добавила, в преувеличенной степени), мы подошли к могиле Аменхотепа II, обнаруженной только в прошлом году. Как и в Королевском тайнике в Дейр-эль-Бахри, в ней находились останки фараонов и королев, вывезенные из собственных гробниц на сохранение. Королевские останки были недавно вывезены в Каирский музей, за исключением тела самого владельца гробницы. Он по-прежнему лежал в открытом саркофаге и, естественно, привлекал всё больше мерзких зрителей. Неподобающее зрелище: сохраняющееся достоинство закутанного тела, иссохший венок, лежавший на груди – в окружении болтливых, потных, любопытствующих зевак. Кто-то с претензией на юмор грубо шутил, а другие капали свечным воском на мумию. Я поторопилась увести Эмерсона.

Мы отступили в соседнюю комнату, где находилась одна из самых любопытных достопримечательностей Долины. Помимо закутанных и вытащенных из гроба королевских мертвецов, в гробнице находились ещё три мумии. Они лежали там, где их нашли, обнажённые и безымянные. Двое были изуродованы древними грабителями гробниц и выглядели не очень симпатично, хотя далеко не настолько ужасно, как наша безымянная мумия. Одна, женская, сохранила следы красоты. Её длинные тёмные волосы лежали вокруг головы.

Конечно, Рамзес уже находился там и склонился над мумиями. Рядом стояла Нефрет, и когда мы вошли, то услышали замечание Рамзеса:

– Техника мумификации, несомненно, относится к временам Восемнадцатой династии. Посмотри на разрез.

Нефрет последовала совету, её лицо чуть ли не касалось отталкивающей поверхности мумии. Эмерсон усмехнулся. (Самые необычные вещи приводят его в хорошее настроение.)

– Я рад, что вы оба усердно учитесь, – сказал он. – Ты сделал какие-либо выводы, Рамзес?

– Что касается возможной личности этих мертвецов, ты имеешь в виду? – Рамзес задумчиво провёл пальцами по подбородку. – Я полагаю, что пожилая женщина является великой Хатшепсут.

Нефрет слегка вскрикнула от интереса и встала на колени, чтобы осмотреть тело поближе.

– Могут ли молодые люди быть её детьми?

– Невозможно определить, – сказал Рамзес. – И нет больше оснований полагать, что это Хатшепсут, чем любая другая королева того периода, чья мумия ещё не найдена.

Громкое «Pardon, madame!» позади заставило меня отойти в сторону. Вошли два туриста, сопровождаемые сэром Эдвардом, чьи выразительные брови приподнялись при виде Рамзеса и Нефрет, полусидевших рядом с мумиями.

– Удивительная молодая женщина, – пробормотал он. – Большинство женщин, бросив лишь один взгляд на такое, завопили бы от страха.

– Большинство женщин обучены вести себя по-идиотски, – ответила я.

– Полностью разделяю ваше мнение, миссис Эмерсон. После дам, с которыми мне посчастливилось встретиться в этом сезоне, обычная молодая англичанка покажется глупой и несерьёзной.

Я улыбнулась, признавая скрытый комплимент.

Туристы, как, несомненно, уже заключил Читатель, принадлежали к французской нации. Кроме того, я сделала вывод, что они находились в свадебном путешествии. (Поскольку были молоды, одежда – новая и по последней моде, а девушка цеплялась за руку юноши в манере, типичной для невест.) Развязный и громкий голос молодого человека и пронзительное хихиканье, которым девушка отвечала на его слабые потуги остроумия, были не менее характерны.

Эмерсон просто кипел от ярости; он кричал на месье Масперо, протестуя против того, что мумия оставлена без защиты. Грубые комментарии молодого человека отнюдь не успокаивали моего мужа. А когда молодожён ткнул в один из жалких трупов своей тростью с золотым набалдашником, Эмерсон оказался не в силах сдерживать себя.

– Sacrebleu! – завопил он. – Que le diable vous emporte! Aî ne maudit![184] – и другие, неизмеримо более решительные, выражения неодобрения.

Туристы буквально испарились. Я схватила Эмерсона за руку и помешала ему преследовать их. Сэр Эдвард рассмеялся.

– Очень красноречиво, профессор.

Напряжённые руки Эмерсона расслабились.

– О, проклятье. Не знаю, почему я волнуюсь. Но удивительно, что какой-то коллекционер ещё не исчез вместе с этими бедными трупами. Надо поговорить об этом с Картером.

Подниматься по грубой лестнице, усыпанной обломками, было ещё сложнее, чем спускаться, помощь предлагали только верёвочные перила. Мы остановились на полпути, чтобы увидеть другую мумию, пока остававшуюся в гробнице – на осмотре, конечно же, настаивал Рамзес. Убрав пелены и амулеты, древние воры небрежно бросили тело на деревянную лодку, где оно и валялось (всё ещё влажное от масел и следов помазания). При виде этого Эмерсон снова взорвался.

– Проволочная сетка! Это понятие Масперо о надлежащей защите? Да чтоб его...

Я избавлю Читателя от повторения дальнейших замечаний.

Даже превосходная трапеза для пикника, приготовленная слугами Сайруса, не смягчил Эмерсона. После того, как мы закончили, он оставался в плохом настроении и отказался присоединиться к нам для осмотра гробницы Бельцони[185], как её называют по имени первооткрывателя.

– Я видел её дюжину раз. Я вам не нужен; Уолтер и Рамзес могут рассказать вам о рельефах не хуже меня. И Пибоди, конечно.

Поскольку гробница (точнее, усыпальница короля Сети I) является одной из самых красиво украшенных, там слонялось множество проклятых туристов, но это не омрачало удовольствие моих спутников. Меня охватила нежность, когда я взглянула на Эвелину, чьё восторженное лицо не отрывалось от великолепных картин. Её первый и единственный визит в Египет закончился браком и постоянным материнством; то, что она видела, было для неё новым и настолько увлекательным, насколько может быть искусство для настоящего художника. Гертруда нашла достаточно богинь, чтобы чувствовать себя счастливой, а Рамзес читал лекции, пока не охрип.

Когда мы снова вышли на солнечный свет, то нуждались в воздухе и свежести. Воздух, особенно в глубоких гробницах, таких, как гробница Сети, очень сухой. Удобно усевшись в тени, мы допили чай и лимонный напиток, доставленные слугами.

Большинство туристов уехали; фиолетовые тени удлинялись по мере того, как солнце опускалось к скалам.

– И где же мой старый приятель Эмерсон? – спросил Сайрус.

– Глубоко в гробнице, скорее всего, – ответил Уолтер с улыбкой. – Он забывает о времени, когда погружается в археологию. Нам не нужно ждать его, если ты устала, Эвелина. Он сам найдёт дорогу назад, когда закончит.

Я встала и отряхнула юбки.

– Вы можете идти.

– Если вы хотите дождаться профессора, я останусь с вами, – сказал сэр Эдвард, любезный, как и всегда.

– Я не собираюсь ждать. Я знаю, куда он ушёл, и пойду туда же. Встретимся на дахабии. Спасибо, Сайрус, за восхитительный день.

Сайрус хлопнул себя по колену.

– Святые угодники, я глупый старый козёл! Я должен был понимать, что он не вытерпит, находясь вдали от своей могилы. Видите ли, миссис Амелия, путь отсюда долог и труден. Вы не можете идти пешком.

– Эмерсон смог, – ответила я.

– Вы пойдёте по горной тропе? – Сэр Эдвард покачал головой и улыбнулся. – Однажды, миссис Эмерсон, я научусь не удивляться ни одному из ваших поступков. Конечно, я буду сопровождать вас, если не смогу отговорить. Но уверен, что не смогу.

У него действительно была исключительно очаровательная улыбка. Прежде чем я успела ответить дружелюбным согласием, Рамзес, уже стоявший на ногах, сухо бросил:

– Это не обязательно, сэр. Я буду сопровождать маму.

Я очень хотела поскорее уйти, поэтому прервала последовавший взволнованный спор. Сопровождать меня вызвались все; я выбрала тех, которые, знала, не отстанут от меня.

– Рамзес, Нефрет и сэр Эдвард. Остальным – всего хорошего.

Вечером вид с вершины утёса был великолепен, но мы не могли замедлить ход, чтобы насладиться им. Солнце опускалось, и моё беспокойство усилилось. Мы должны были встретиться с Эмерсоном, возвратившимся задолго до этого. Он не задержался бы так долго, не предупредив меня о своих намерениях.

Вместо того, чтобы идти по хорошо обозначенному пути, ведущему к Дейр-эль-Бахри, я отправилась на север, следуя маршруту, который считала самым быстрым, пусть и не самым лёгким. Тропа в некоторых местах была слишком грубой для человеческих ног, и, вероятно, протоптанной козами. Так как я спешила, то на наиболее сложных участках опиралась на руку сэра Эдварда. Рамзес и Нефрет шли сзади, и мне, к сожалению, пришлось услышать много сквернословия от последней, когда она отражала попытки Рамзеса помочь ей аналогичным образом. Некоторые из этих слов были арабскими (перехваченными, несомненно, у Рамзеса), и сэр Эдвард с трудом сдерживался. Но любезно притворялся передо мной, что ничего не слышал.

У меня перехватило дыхание – как от волнения, так и от напряжения – когда я увидела перед собой неподвижную и монолитную фигуру, окружённую светом заката. Это был Эмерсон, сидевший на скале.

– А, – кивнул он, когда мы, задыхаясь, подошли к нему. – Вот и ты, Пибоди. Я был почти уверен, что ты вскоре появишься, хотя цеплялся за робкую надежду, что у тебя хватит ума вернуться к Вандергельту.

Упрёки, готовые сорваться у меня с губ, когда вернётся нормальное дыхание, так и не прозвучали. Даже Эмерсону редко приходилось бывать в таком растерзанном состоянии. Руки кровоточили, от рубашки осталась едва половина...

– Эмерсон, чем, к дьяволу, ты занимался? – ахнула я.

– Язык, Пибоди. Садись и отдышись.

– Простите, сэр, но разумно ли оставаться здесь? – спросил сэр Эдвард. – Кажется, вы попали в беду.

– Беда? Ни в малейшей степени. Я ушибся, слишком поспешно спускаясь по этой лестнице. К сожалению, я оказался недостаточно проворным. Они скрылись.

– Лестница? – приподнялась я.

Эмерсон положил руку мне на плечо и удержал меня на месте.

– Скоро сама увидишь, моя дорогая, если только не решишь пройти долгим кружным путём. Как раз в твоём духе – тайный ход, а? Достаточно крепкая верёвочная лестница, и, вероятно, ей пользовались несколько раз, а впервые – для того, чтобы установить статую бегемота в гробнице.

– Но ты же говорил, что нет необходимости охранять верхний вход.

– Хм… да… ну, похоже, я ошибался. Я не принял во внимание чёртов религиозный элемент. Во время Рамадана даже наши рабочие устают и становятся менее внимательными к концу дня. Как только солнце садится, они принимаются есть, пить и отдыхать. Мелкие звуки, издаваемые кем-то спускающимся, либо не услышат, либо воспримут, как естественные шумы.

Рамзес вернулся с края спуска.

– Устроено довольно изобретательно, согласен, отец? Опоры незаметны, но крепки; лестницу можно быстро и развернуть, и снять.

Меня позабавило, что сэр Эдвард, обычно столь хладнокровный и невозмутимый, начинает проявлять признаки волнения.

– Сэр, при всём уважении к вам, уже темнеет, и возвращение через плато будет трудным для дам...

– Каких дам? – Эмерсон улыбнулся мне и нежно обнял Нефрет, сидевшую рядом с ним с другой стороны. – Но, пожалуй, вы правы, пора возвращаться. Пойдёшь первой, Пибоди?

– Если мне будет позволено, отец... – Рамзес уже стоял на лестнице.

– Галантность не обязательна, Рамзес, – рассмеялся отец. – Воры давно ушли, и внизу никого нет, кроме наших людей. Но вперёд. Я оставил горящую свечу у входа в гробницу, где заканчивается лестница. Ты можешь подождать там Нефрет.

Я снова потребовала объяснений, и в ожидании, пока дети спустятся, Эмерсон снизошёл до того, чтобы дать мне краткий отчёт.

– Мне пришло в голову, что, возможно, здесь стоит осмотреться, поэтому я пошёл этим маршрутом, намереваясь спуститься по одной из тропок чуть дальше – ты знаешь, где. Они выставили караул. Наблюдавший увидел, что я иду; я узнал о его присутствии по предостерегающему возгласу. Он был уже на середине лестницы, когда я только подбежал к первой ступеньке, и хотя я сразу же последовал за ним, всё равно опоздал. Другие, очевидно, выскочили из гробницы и бросились вниз по лестнице; их было достаточно, чтобы прорваться сквозь нашу охрану и убежать. Они сбили с ног бедного старого Абдуллу и нанесли Дауду лёгкую рану ножом.

– Ты уверен, что с ними всё в порядке? – встревожилась я.

– О да. За исключением полной растерянности. Я несколько раз поднимался и опускался, что объясняет мою неподходящую внешность. Ну вот, Пибоди, пора.

Он помог мне встать на лестницу и обратился к сэру Эдварду:

– Я не хочу оставлять лестницу здесь. Отцепите её и заберите с собой.

Сэр Эдвард, должно быть, попытался возражать или задать вопрос. Ответ Эмерсона (произнесённый его обычным голосом) был слышен даже мне, хотя я уже находилась внизу в нескольких шагах от лестницы:

– Конечно, вы не можете спуститься по лестнице, если забираете её! Вернитесь тем же путём, которым пришли, или следуйте по тропинке дальше на север и восток, где склон не такой крутой.

– Ну-ну, – добавил он после того, как присоединился ко мне на платформе возле входа в гробницу, – так называемое высшее образование в Англии деградировало даже сильнее, чем я думал. Ты можешь представить, что выпускник Оксфордского университета способен на такое идиотское замечание?

– Ему будет трудно идти в темноте, какой бы путь он ни выбрал, – сказала я.

– Он должен знать маршруты, он был здесь в прошлом сезоне с Нортгемптоном, помнишь? Во всяком случае, – продолжал Эмерсон, – ты не могла предположить, что я оставлю тебя и Нефрет наедине с ним.

– Вряд ли наедине, Эмерсон. Видишь ли, ты... О, неважно. Они нанесли какой-либо ущерб? Думаю, ты заходил в гробницу.

– Да.

Спустилась ночь. В Египте почти нет сумерек – только внезапное превращение дневного света в темноту. Эмерсон снял свечу со скалистого уступа. Пламя осветило его мрачное, неулыбчивое лицо.

– Они собирались ворваться сегодня в погребальную камеру, Пибоди. И сделали бы это, если бы я не спугнул их.

– И всё же они решили встретиться лицом к лицу со всеми нашими рабочими, а не с тобой. – Я ласково сжала его руку.

– Возможно, они посчитали, что со мной находишься ты, – усмехнулся Эмерсон. – Ты и твой зонтик. – И продолжил без тени усмешки: – Ситуация более серьёзная, чем я позволил себе признаться, Пибоди. Подобная попытка, среди бела дня и с применением насилия, нехарактерна для гурнехцев. Кто-то знает, что мы находимся в нескольких шагах от погребальной камеры, и хочет попасть туда раньше нас. Следующая попытка имеет шансы окончиться гораздо хуже: кто-нибудь из рабочих или из нас может быть серьёзно ранен. Это противоречит всем моим принципам, но я не вижу другого выхода. Мы должны идти прямо к саркофагу и мумии королевы.

11.

Я ЗНАЛА ЗЛОДЕЕВ,

КОТОРЫЕ БЫЛИ

ИДЕАЛЬНЫМИ ДЖЕНТЛЬМЕНАМИ

Заявление Эмерсона, сделанное в тот вечер в присутствии всей семьи, вызвало общее одобрение. Его аргументы выглядели неопровержимыми. Содержимое погребальной камеры, каким бы оно ни оказалось, должно быть изъято и храниться в безопасности, прежде чем произойдёт ещё одно нападение на нас или на наших верных людей.

Мы напоминали небольшую группу заговорщиков, тесно сгрудившись за столом на верхней палубе, и свет единственной лампы отбрасывал зловещие тени на наши напряжённые лица. Первыми словами Эмерсона – ещё до того, как он объявил о своём намерении – стали предупреждения о том, что планы должны храниться в тайне.

– Во всяком случае, насколько это возможно, – неохотно добавил он. – Если бы я имел возможность поступать по-своему, то не доверился бы никому, кроме нас и рабочих. Но не вижу возможности держать сэра Эдварда на расстоянии.

– Ты подозреваешь его? – спросила Эвелина.

– Нет. – Глаза Эмерсона блеснули, когда он бросил взгляд на меня. Я довольствовалась фырканьем, и Эмерсон продолжил: – У меня нет оснований полагать, что он является кем-то, кроме того, кем себя называет, и если я уволю его сейчас, без уважительной причины, это вызовет подозрения и оправданное возмущение. Я предостерегаю его, как и вас, чтобы никто не проронил посторонним ни единого слова о том, чем мы занимаемся. Включая Вандергельта, Амелия. И твоего дружка О’Коннелла.

– К счастью, в настоящее время Кевин страдает от расстройства пищеварения, поэтому некоторое время нам не придётся беспокоиться о нём. Но Сайрус...

– Никому! – Кулак Эмерсона с силой опустился на стол. Мы все подскочили, и я успела поймать качнувшуюся лампу. – Может быть, до сих пор в гробнице действовал только местный талант, но сегодняшняя попытка была необычно смелой. Это говорит о том, что существуют какие-то неизвестные главари, руководящие операцией.

– Риччетти, – сказала я.

– Вполне возможно. Если у него есть осведомители и союзники среди жителей деревни – а я в этом не сомневаюсь – секретность необходима.

– Должен ли я понимать, – спросил Рамзес, – что Давид – один из тех, кто включён в твой запрет?

Эмерсон по своей природе справедливый человек. Он колебался – но недолго – прежде чем ответил:

– Особенно Давид.

К моему удивлению, в защиту мальчика выступили не Рамзес и даже не Нефрет, хотя она прикусила губу и посмотрела на своего приёмного отца не очень-то дружелюбно. Тихий голос принадлежал Эвелине:

– Я уверена, что ему можно полностью доверять, Рэдклифф. Я много и долго разговаривала с ним. Он милый мальчик, заслуживающий лучшей жизни, чем страдания, которые ему пришлось испытать, и он предан всем вам.

Голос Эмерсона смягчился, как всегда, когда он говорит со своей невесткой.

– Эвелина, твоё доброе сердце заслуживает уважения, и я понимаю, почему именно сейчас... э-э, хм-м… Имей в виду, что мальчик провёл бо́льшую часть своей жизни под опекой известного вора и мастера подделок. Первое впечатление…

– Прекрати эту покровительственную манеру, Рэдклифф.

Реплика поразила всех не хуже звука пощёчины. Никогда я не слышала, чтобы Эвелина говорила с кем-то, а тем более с Эмерсоном, таким тоном.

Эмерсон опомнился раньше всех остальных, и ответ сделал ему честь. (Хотя я и не ожидала ничего другого.) Он громко рассмеялся и хлопнул себя по колену.

– Точно в цель! Прими мои извинения, Эвелина, но уверяю тебя, я не имею ничего против Давида. Всемогущий Боже, Вандергельт – один из моих самых старых друзей, и я полностью ему доверяю, но не хочу вовлекать его. Если бы ещё нам удалось избавиться от этой клятой Мармадьюк!

– Вот как! – воскликнула я. – Итак, ты согласен со мной, что она авантюристка и шпионка!

– Нет, Амелия, отнюдь. Я полагаю, что она – полоумная романтическая особа, от которой О’Коннелл с лёгкостью добьётся правды несколькими цветистыми комплиментами.

– Что ж, для этого есть основания, – призналась я. – Не беспокойся, дорогой, я придумаю способ…

– Заранее дрожу от этой мысли, – с чувством произнёс Эмерсон. – Оставь это мне, Пибоди. Она умеет управляться с пишущей машинкой?

– Да, думаю, да.

– Тогда я заставлю её заняться расшифровкой рукописи моей «Истории». Это займёт её и удержит подальше от гробницы.

– Да, безусловно, – согласилась я. – Каков объём рукописи – шестьсот с лишним страниц? И твой почерк, любимый... Отличная идея.

– Итак, всё решено. Мы начнём завтра.

– Требуется ещё один-два дня, чтобы закончить с кусочками окрашенной штукатурки, которую мы извлекли из входного коридора, – вмешался Уолтер. – К сожалению, большинство из них слишком малы, чтобы их можно было использовать, но я нашёл часть картуша, которая, как я считаю, очень заинтересует тебя, Рэдклифф.

– Это подождёт, Уолтер. Мне нужна каждая пара рук, особенно твоя. – Уолтер выглядел довольным, и Эмерсон, с характерной для него резкостью, не преминул испортить комплимент, добавив: – Похоже, ты ещё забыл не всё, что знал о технике раскопок.

Я зевнула, и Эмерсон, всегда такой внимательный ко мне, мгновенно сменил тон на дружелюбный:

– Устала, Пибоди? Да, всем нам пора спать.

– Ты всё равно захочешь встать на рассвете, – ответила я. – Вот что, Эмерсон, как насчёт места хранения? Салон уже полон подносов и корзин с обломками, и я категорически отказываюсь делиться своим жильём с этой мерзейшей мумией.

– Да, нам придётся поломать голову, – признался Эмерсон. – Я думал о временном хранении в преддверии, но зловоние этой штуки настолько сильно, что отравит воздух. Рядом находятся десятки заброшенных гробниц; заполним некоторые из них. И отдельную – для нашего пахучего друга.

Я покинула палубу последней. Возможно, у меня разыгралось воображение, но мне показалось, что у самого конца перил что-то движется, некая еле заметная тень. Как будто там что-то висело, будто гигантская летучая мышь, а затем бесшумно спустилось.

Как я уже упоминала, верхняя палуба была образована потолками нижерасположенных кают. В том месте, где мелькнула тень, комнату занимали Рамзес и Давид.

Я была не единственной, поднявшейся до рассвета. Уолтер уже сидел в салоне, перетасовывая кусочки штукатурки в свете лампы. Он с виноватым видом поднял глаза, когда я открыл дверь.

– О, это ты, Амелия. Я решил несколько минут поработать до завтрака. Картуш, о котором я говорил прошлой ночью – я совершенно не ожидал найти его в этом контексте. Уверен, что здесь написано имя...

– Завтрак подан, – заявил Эмерсон за моей спиной. – Запри поднос в шкафу, Уолтер, и ступай наверх.

В ожидании, когда другие присоединятся к нам, некоторое время мы с Эмерсоном сидели в тишине, наблюдая, как небо становится ярче, и свет медленно ползёт по склонам западных скал. Эмерсон вздохнул.

– У меня появились новые мысли, Пибоди. Не приходило ли тебе в голову – конечно, так оно и было! – что меня пытаются заставить поступать именно так, как хочет наш неизвестный противник?

– Я, безусловно, думала об этом, Эмерсон. Вчерашняя попытка проникновения была безрассудной и случайной, если они действительно намеревались войти в погребальную камеру. Возможно, наш враг становится нетерпеливым. Если мы очистим лестницу, то избавим его от необходимости выполнять лишнюю работу.

– Мне не нравится, когда мной пытаются манипулировать, – пробормотал Эмерсон.

– Безусловно, дорогой. Но сейчас я не вижу, какой у тебя имеется выбор.

Появление Махмуда с завтраком завершило дискуссию. Следующим появился Рамзес. Он был достаточно мудр, чтобы дать Эмерсону выпить чашку кофе, прежде чем поднять тему, которая, как он знал, вызовет раздражение, и мы продолжали её обсуждать, когда на палубу поднялись остальные.

– Рамзес прав, Эмерсон, – настаивала я. – Давиду лучше пойти с нами.

– Я буду держать его при себе, – твёрдо заявила Эвелина. – Он не сможет наблюдать за вашей работой.

– А сумеешь убрать от меня и эту девицу Мармадьюк? – смиренно спросил Эмерсон. – У меня нет времени избавляться от неё, и мне нужно найти какую-нибудь чёртову пишущую машинку.

– Конечно, – согласилась Эвелина. – Предоставь это мне, Рэдклифф.

Разумеется, тем утром я была не единственной, кто чуть ли не дрожал от волнения, предвкушая надвигающиеся события. Даже глаза Эмерсона сияли ярче обычного. Мы, археологи, превосходим обычное человеческое стадо в том, что ценим знания как таковые, но всё-таки мы люди, и мысли о том, что нас может ожидать за запечатанной дверью, могли пробудить даже самое слабое воображение.

Но никаких предвкушений и волнений нельзя было прочесть на лице ожидавшего нас бедного Абдуллы. Огорчение и стыд заставили это лицо вытянуться, и, судя по обескураженным взглядам рабочих, я поняла, что им долго читали нотации о неспособности справляться со своими обязанностями.

Эмерсон не терял времени на лишние обвинения. (Ему редко приходится повторять нравоучения, так как он с самого начала всё высказывает в лицо.) После того, как Эвелина отошла с Давидом в сторону, положив руку ему на плечо, Эмерсон отвёл бригадира в сторону и рассказал ему о наших намерениях.

Лицо Абдуллы прояснилось от подобного свидетельства доверия. Он так забылся, что прервал наставления Эмерсона о молчании.

– Наши губы запечатаны, Отец Проклятий. Мы не подведём тебя снова.

– Это была не твоя вина, Абдулла, – сказала я, похлопывая его по руке.

– Ещё как твоя, – закрыл обсуждение Эмерсон. Он достал часы. – Где остальные? Я не могу их ждать. Пришли ко мне сэра Эдварда, как только он появится, Эвелина, и держи эту утомительную женщину подальше. Остальные пойдут со мной.

И двинулся вверх по лестнице.

По моему настоянию мы прервались на ланч. Воздух сгустился от гипсовой пыли, и гуано летучих мышей от наших движений поднялось в воздух. Дыхание Уолтера стало неровным, и даже сэр Эдвард демонстрировал признаки недомогания. Нефрет я отослала пораньше, несмотря на бурные возражения.

Она подбежала ко мне, когда я спустилась с последней ступеньки.

– Тётя Амелия, ты выглядишь ужасно.

– Правда? Тогда мне лучше немного привести себя в порядок, прежде чем мы примкнём к остальным.

Все воспользовались вёдрами с водой и полотенцами, а затем удалились в тень. Зная, что Эмерсон откажется возвращаться на «Амелию» до наступления темноты, я захватила корзины для пикника, и мы с удовольствием поглощали еду, а тем более напитки. Было интересно наблюдать, как разделилась наша группа. Я присоединилась к Гертруде за переносным столиком, мужчины расселись по разным камням, а дети отправились к Давиду, устроившемуся в яме. Эвелина была с ним; когда она заняла своё место за столом, я увидела у неё в руках блокнот. Я попросила посмотреть, что там, и она передала его мне с лёгкой загадочной улыбкой.

– Даёшь уроки рисования? – спросила я, листая страницы с нарастающим изумлением.

– Скорее, беру. Какой талант у мальчика, Амелия! Конечно, он ничего не знает об условностях западного искусства, но быстро учится – и он даёт мне новое понимание египетского искусства. Уверена, что он мог бы помочь мне с копированием.

– Это подождёт, пока мы не закончим очистку преддверия. – Я бросила предостерегающий взгляд в сторону Гертруды.

Сегодня утром она выглядела не лучшим образом, глаза затуманились, а мысли явно витали в облаках. Поймав мой взгляд, она прочистила горло и нерешительно начала:

– Я думала, миссис Эмерсон, о любезном приглашении мистера Вандергельта. Я хотела бы принять его, но не думаю, что это будет правильно.

– Почему нет? – спросила я, беря второй бутерброд.

– Быть единственной женщиной в доме?

– Подобные старомодные понятия устарели, Гертруда. На дворе двадцатый век. Надеюсь, вы не подозреваете мистера Вандергельта в недостойных намерениях.

– О нет! Только... Мне было бы намного удобнее, если бы миссис Уолтер Эмерсон тоже жила там. Или Нефрет.

Эмерсон закончил есть. И подошёл к нам как раз вовремя, чтобы услышать последние фразы.

– Вы будете в полной безопасности с Вандергельтом, мисс Мармадьюк, – уверил он. – Ты случайно не знаешь, где я могу достать пишущую машинку?

– Если подумать, – ответила я, – она, вероятно, найдётся у Сайруса. Ты же знаешь, как эти американцы помешаны на технике.

– Отлично! – Эмерсон одарил меня одобрительной улыбкой. – Тогда всё решено. Днём вы можете упаковать свои вещи, мисс Мармадьюк, и к вечеру уже находиться в замке. Позже я подойду к вам с рукописью и скажу, что мне требуется. Можете уезжать прямо сейчас. Я прикажу кому-нибудь из рабочих отвезти вас в Луксор. Закончила, Пибоди? Идём, идём.

И умчался прочь, оставив Гертруду сидеть с открытым ртом. Я изложила объяснения, упущенные Эмерсоном – он предполагает, что другие люди думают так же быстро, как мы с ним – и отправила Гертруду вместе с Селимом.

– Как хорошо, что её убрали с дороги, – сказала я Эвелине. – Теперь можем говорить свободно.

Звучный рёв Эмерсона достиг наших ушей. Эвелина засмеялась.

– Мы вообще не можем говорить, Амелия. Я умираю от любопытства, желая узнать, что вы нашли, но тебе лучше уйти, прежде чем Рэдклифф начнёт ругаться.

Остальные уже подчинились призыву. Следуя за ними, я увидела, как Эвелина вернулась к тому месту, где сидел Давид.

Когда Эмерсона наконец убедили остановиться, барьер исчез, и бо́льшую часть упавших камней убрали со ступенек. Вид того, что лежало внизу – вырубленная в скалах лестница, нырявшая вниз под крутым углом, низкая неровная крыша – не был чем-то тревожащим или необычным, но я заметила, что наши рабочие с готовностью исчезли, как только Эмерсон разрешил им. Абдулла, должно быть, рассказал им о мумии. Как я могла обвинить мужчин в том, что они боятся такого предзнаменования, если оно затронуло даже меня?

– Этого будет достаточно. – Эмерсон вытер влажный лоб грязным рукавом. – Завтра нам понадобится побольше досок, Абдулла, чтобы закончить крепление крыши. Мне не нравится, как она выглядит.

– Будет так, как ты сказал, Эмерсон. И тогда ты возьмёшь... – Его рука как-то странно, судорожно дёрнулась, как будто он не хотел даже указывать на мумию, а тем более называть её.

– Да. – Эмерсон посмотрел на меня. – Иди, Пибоди, я тебя догоню.

Нефрет и Рамзес уже покинули гробницу вместе с Уолтером. Я позволила сэру Эдварду предложить мне руку.

– Вы, должно быть, очень устали, – промолвил он сочувственно.

– Не больше, чем вы, я думаю. – Он был совсем не похож на элегантного джентльмена, которого я когда-то встретила: одежда покрылась пятнами и была измята, а волосы побелели от пыли. Из грязи, измазавшей лицо, весело глядели два синих глаза с красными ободками.

– Я считал себя мастером раскопок, – признался он. – Но по сравнению с вашим мужем Ньюберри и Шпигельберг[186], с которыми я работал в прошлом сезоне – жалкие дилетанты.

– Он будет работать в том же темпе, пока мы не закончим, и вы это знаете. Сможете вынести?

– Я лучше рухну замертво, чем признаю поражение, – ответил он со смешком. – Однако меня беспокоит мистер Уолтер Эмерсон. Если я могу как-то – конечно, с предельной тактичностью – помочь ему...

– Потребуется значительная степень тактичности. Но я благодарю вас и буду иметь это в виду. Вы решили принять приглашение мистера Вандергельта остановиться у него?

Мои колени подкосились, когда я ступила на землю. Не из-за усталости – я наступила на гальку. Мужская рука помогла мне удержать равновесие.

– Я бы предпочёл остаться в отеле, если вы с профессором не возражаете.

– Я не возражаю, – подтвердил Эмерсон. – Если тебе нужна рука, Амелия, обопрись на мою.

Сэр Эдвард поспешил к ведру с водой, а я заметила:

– Эмерсон, ты должен перестать подкрадываться к людям таким образом. Это не только грубо, это нервирует.

– Я хотел услышать, что он так нежно шепчет тебе на ухо, – буркнул мой муж.

– Он не шептал, и вовсе не нежно. Хотя и интересно. Я ожидала, что они с Гертрудой захотят остаться вместе.

– Ты ошиблась, Пибоди. Случается и такое.

Ещё раньше я заметила, что Уолтер не очень хорошо выглядел, но не восприняла это всерьёз до тех пор, пока обеспокоенность не высказал сэр Эдвард. Даже на меня негативно повлияли тяжёлые нагрузки, скверный воздух и тошнотворное зловоние, доносившееся с подножия лестницы. Он повеселел – как и мы! – после купания и смены одежды, но когда мы встретились за ужином, я присмотрелась к своему зятю и не обрадовалась увиденному. Однако воздержалась от комментариев, пока Эмерсон не сообщил нам, что отныне он хочет ночевать у могилы, а Уолтер не стал настаивать на том, что намерен разделить с ним эту обязанность.

– Тебе не следует покидать... покидать судно каждую ночь, – сказал он, предусмотрительно не глядя на меня. – Мы займёмся этим по очереди, Рэдклифф, как обычно.

– Я не понимаю, почему кому-то из вас следует находиться там, – удивилась я. – Абдуллу не обманут во второй раз, и я считаю высокомерием и предубеждением мнение, будто присутствие одного англичанина предотвратит то, что не в состоянии предотвратить пятеро преданных египтян.

Я надеялась, что это прозвучит убедительно, и мне не придётся выражать свою уверенность в том, что Уолтер не справляется с работой, поскольку это только придаст ему ещё больше решительности доказать противное. Не обращая внимания на мои тонкие намёки, Эмерсон сорвал мой план, громко объявив, что он говорит не об англичанах вообще, а о себе в частности, и что, если кто-то сомневается в его способностях, он может предоставить письменные показания большинства жителей Египта.

В конце концов, мне пришлось открыто заявить Уолтеру, что он не в форме, Уолтер с негодованием отрицал это, и я отправила его прямо в кровать.

После того, как Эмерсон ушёл, неся рукопись, которую намеревался оставить мисс Мармадьюк, прежде чем идти к могиле, я вернулась в салон. Я осталась в одиночестве: Нефрет и Рамзес были в комнате последнего с Давидом, которому, как я предполагала, давали урок английского, древнееврейского или астрономии, а Эвелина взялась за поднос Уолтера. Я хотела отвлечься, работая над переводом, но слова не задерживались у меня в голове, и в конце концов я сдалась, наблюдая, как луна поднимается над скалами, и стараясь не думать об Эмерсоне.

Я договорилась с Ибрагимом, одним из племянников или двоюродных братьев Абдуллы – трудновато было понять, кто кем кому приходится – что он устроится на небольшом расстоянии от лагеря и немедленно сообщит мне, если что-нибудь случится. (Я не упомянула об этом Эмерсону во избежание возмущённых замечаний о няньках.) После этого мне чуть полегчало, но ненамного. Наши враги были хитры и беспринципны.

Дверь открылась, и вошла Эвелина.

– Если ты работаешь, я не буду тебе мешать, – тихо сказала она.

– Ты – та, кого я больше всего хочу увидеть, – ответила я, удивлённо осознавая, что это правда. – Или, по крайней мере…

– Я понимаю. Бесполезно просить тебя не беспокоиться о нём.

– Нет. Надеюсь, ты не беспокоишься об Уолтере. По-моему, его недомогание банально связано с истощением.

– Он спит, – снисходительно бросила Эвелина. Она села и расправила юбки. Свет лампы окружал ореолом её золотые волосы. – Хотела бы я что-нибудь сделать. Если бы только я была мужчиной!

– Ну, я бы не сказала, что у мужчин имеются все преимущества. Бедные существа, им особенно не хватает определённых интеллектуальных качеств.

Сжатые губы Эвелины раскрылись в улыбке.

– Это не общепринятый взгляд, Амелия. Разве мужчины не должны руководствоваться разумом, а женщины – иррациональными эмоциями?

– Ах, но кто определяет эти взгляды? Мужчины, дорогая моя – мужчины! Берут во внимание одни лишь факты. Я несколько недель пыталась убедить Эмерсона рационально взглянуть на ситуацию, но он не позволяет себе признать факты, а тем более – прийти к логическим выводам из них. Таким, что были бы очевидны для любой женщины.

– Возможно, не для меня, – улыбнулась Эвелина. Казалось, ей стало легче. Теперь руки свободно лежали на коленях, а напряжённые плечи расслабились.

– Ты несправедлива к себе. Не помню, упоминала ли я раньше об этом, Эвелина, но я исключительно высоко ставлю твои способности к рациональному мышлению. Я уверена, что, действуя совместно, мы сможем понять, кто наши враги, и принять решение о наилучшем способе защиты.

– Мои способности, какими бы они ни были (и боюсь, что любовь заставляет оценивать их слишком высоко), в твоём распоряжении, Амелия, милая. Ты уже рассказывала мне вкратце о том, что произошло. Не хочешь ли ещё раз обсудить это в подробностях?

Ей было не очень-то интересно слушать мой рассказ; она надеялась занять мой разум, чтобы я не беспокоилась об Эмерсоне. Но мои слова, вне зависимости от ситуации, не были пустыми комплиментами. Я немедленно приступила к повествованию, начиная с визита мистера Шелмадина. Эвелина слушала молча, и хочу заметить, что было приятно поговорить с кем-то, кто не перебивает тебя каждые тридцать секунд.

Когда я закончила, она вытащила лист чистой бумаги и взяла ручку.

– Мне легче всё держать в голове, когда я записываю. Не возражаешь?

– Ни в коем случае. Я сама иногда так делаю, хотя обнаружила, что моим умственным процессам не всегда удаётся упорядочить подобное разнообразие.

– Твои умственные процессы слишком сложны, – серьёзно согласилась Эвелина. – Давай-ка посмотрим, смогу ли их обобщить я. – Она написала несколько имён. – Это, если я правильно поняла, люди, в чьей честности ты не уверена.

– Очень изящный способ выражаться. Надо добавить ещё одно имя, Эвелина. Я тоже люблю мальчика, но мы не можем полностью очистить его от подозрений.

– Да, конечно. – Твёрдой рукой она добавила имя Давида в список и взяла ещё один лист бумаги. – Давай начнём с предположения – которое кажется мне разумным – что существуют две разные группы воров. Кто есть кто?

К тому времени, когда мы закончили, бумага была полностью исписана и исчёркана.

– Ну, – протянула я с сомнением, – не могу сказать, что мои мысли прояснились.

– Но мы начали. – Говоря, она одновременно указывала ручкой. – Риччетти – глава одной из таких групп. Шелмадин был его человеком. Ужасный старик в Гурнехе – Абд эль Хамед – связан со второй группой. Назовём их А и Б, чтоб было легче различать.

– Легче воспользоваться отличительными именами, – возразила я. – Дай-ка подумать. Нефрет называет Риччетти «Человеком-Гиппопотамом», и, несомненно, у него существует определённое сходство с этим зверем. Предположим, мы назовём его банду Гиппопотамами, а другую – Шакалами.

Эвелина засмеялась.

– Это, безусловно, отличительные имена. Тогда мы можем предположить, что Абд эль Хамед – Шакал. Ненависть к человеку, искалечившему его руки, должна быть невероятной. И если это так, то Давид... О, Амелия, я не могу поверить, что мальчик предаст тебя. Любого из вас!

– Было бы серьёзной ошибкой полагать, что мы сможем понять его мотивы, – отрезвляюще возразила я. – Старый, давно устоявшийся страх может оказаться сильнее новой верности. Если Давид виновен, он работает на Абд эль Хамеда. А другие?

Эвелина покачала головой.

– Я не знаю, какие выводы вытекают из этого списка. Должен быть причастен торговец древностями в Луксоре, но его могла запугать любая группа – они кажутся одинаково беспринципными. Мне трудно представить себе такого джентльмена, как сэр Эдвард, получающим приказы от такого человека, как Риччетти...

– Я знала злодеев, которые были идеальными джентльменами. И существуют европейцы, англичане и американцы, по шею увязшие в уловках с нелегальными древностями. Оставь его в списке сомнительных. Что насчёт мисс Мармадьюк?

– На первый взгляд, она является идеальным примером определённого типа английской старой девы, – задумчиво произнесла Эвелина. – Может, слишком идеальным? Я много беседовала с ней, и она не вызвала у меня подозрений. Есть только одна вещь, которая заставляет меня задуматься, и это – чрезмерный, тебе не кажется? – интерес к Нефрет.

– Как будто она знала, что девушке угрожает какая-то особая опасность, – с беспокойством согласилась я. – Да, похоже, чрезмерный. Она не раз предлагала, чтобы Нефрет находилась в большей безопасности под её опекой.

– Она может оказаться всего лишь суеверной и причудливой. У бездетных женщин иногда проявляются сильные привязанности к симпатичным молодым существам, находящимся на их попечении. Особенно к девушкам.

– К Рамзесу, конечно, Гертруда сильной привязанности не проявила, – согласилась я, одновременно смеясь и зевая. – Эмерсон сказал бы, что мы единственные с причудами, Эвелина. Наши блестящие выводы основаны на крайне сомнительных доказательствах.

– От нас зависит получить дополнительные доказательства, – ответила Эвелина. – Но ты устала, Амелия; сможешь уснуть?

– Да. – Это не было правдой, но она также нуждалась в отдыхе, и я знала, что она будет сидеть со мной всю ночь, если почувствует, что нужна мне.

Я оставила её у двери её комнаты, поцеловав и пожелав спокойной ночи. Но после того, как эта дверь закрылась, я пошла не к себе. Звук тихого дыхания и вид лёгкой фигурки, свернувшейся под одеялами, должны были успокоить меня, но я не выходила из комнаты, пока не склонилась над кроватью и не убедилась, что фигурка на самом деле принадлежит Нефрет.

Разговор с Эвелиной резко усилил опасения, которые я ранее пыталась отрицать. В дополнение к упомянутому пункту – неестественное беспокойство Гертруды – существовал ещё один, более тревожный признак опасности для Нефрет. Извинения Абд эль Хамеда лились гладко и выглядели разумно, но от неприятного факта никуда не деться: злоумышленник проник в комнату Нефрет, и именно девушку он схватил за руки.

Я долго лежала без сна, и не только страх за Эмерсона отгонял от меня Морфея[187].

Утром мы не стали задерживаться за завтраком. Оказавшись у могилы, я сразу поспешила подняться по лестнице. Войдя в преддверие, я увидела Эмерсона, сидевшего на полу с опущенной головой, и Абдуллу, склонившегося над ним.

– Что теперь? – спросила я с удивительным спокойствием.

Эмерсон поднял голову, показывая лицо, выглядевшее более нездоровым, чем раньше.

– С добрым утром, дорогая. Надеюсь, ты хорошо выспалась.

– Ты болен? Тебя избили?

Он оттолкнул нас с Абдуллой и вскочил со всей своей прежней энергией.

– Затошнило, и не более того. Я только что закончил закреплять крышку на гробе этой мумии, и зловоние было ужасающим.

– А в этом была необходимость? – не уступала я.

– Полагаю, мне следовало подождать, пока этим займёшься ты, – мягко ответил Эмерсон. В комнату вошли рабочие, и он рассеянно поприветствовал их, продолжая: – Так, Абдулла, давай уберём отсюда этот ужас. Пусть Дауд или Али помогут мне. Я мог бы нести её сам, но не хочу трясти гроб.

Абдулла скрестил руки и не сдвинулся с места.

– Я буду твоими руками, Эмерсон.

Эмерсон дёрнул себя за подбородок и задумчиво посмотрел на реиса. Затем улыбнулся и похлопал старика по плечу.

– Вот как? Мы с тобой, Абдулла, как и раньше. Пибоди, отправляйся вниз и разгони местных жителей. Стоит им краем глаза заметить гроб – и сплетен не оберёшься. Остальные – убирайтесь, вы будете только мешать.

– Минутку, – вмешалась я. – Нужно защитить дыхательный аппарат. Ты должен был сделать это раньше. Где твой платок, Эмерсон?

Глупый вопрос. У него никогда их не бывает. Пока он шарил в карманах, Уолтер достал свой, и Эмерсон обвязал себе рот. Абдулла замотал шарфом нижнюю часть лица, и затем они начали спускаться по ступенькам. Обоим пришлось наклониться: они были высокими, а крыша – низкой.

С помощью моего верного и волшебного зонтика я разогнала местных жителей по просьбе. Пришлось преследовать их, отгоняя подальше, и когда я вернулась, то увидела Эмерсона на лестнице. Он держал на плече передний конец; Абдулла держал его сзади, не наклоняя.

Выйдя на поверхность, они быстро и без колебаний подошли к месту, которое Эмерсон выбрал заранее – впадина, вход в гробницу, наполовину забитый обломками. Для гроба вполне достаточно места.

Наблюдавшие настороженно отходили прочь с пути Эмерсона. Нефрет, стоявшая рядом со мной, тихо спросила:

– Это то, что имел в виду профессор, тётя Амелия, когда сказал: «Вот как?» И почему Абдулла настоял на том, чтобы помочь ему?

– Частично из-за гордости Абдуллы, поставленной на карту, Нефрет. Он не желает признаваться, что стареет. Но боюсь, что ты права; рабочие, возможно, возражали или отказывались прикасаться к гробу. Боже, надеюсь, что у нас не возникнет очередная проблема с проклятиями, иначе хлопот не оберёшься.

– Это дало бы Рэдклиффу шанс выступить с исполнением своих знаменитых заклинаний[188], – вставил Уолтер. Ночной отдых принёс ему пользу, а воспоминания вернули румянец на щёки. – Простите, дамы, я пойду и помогу им закрыть яму. Лучше выполнять работу самому, чем рисковать категорическим отказом.

Рамзес уже стоял рядом с отцом, помогая ему с Абдуллой засыпать гроб песком. Через некоторое время к ним присоединился Селим, важничая и презрительно улыбаясь остальным. Когда все приступили к работе, Эмерсон с Уолтером вернулись к нам. Очевидно, они спорили, потому что лицо Уолтера вспыхнуло, и я услышала его слова:

– Ни при каких обстоятельствах я не позволю, Рэдклифф.

– Не позволишь? – переспросил Эмерсон. – Я не знаю, как ты держал её под контролем все эти годы, Уолтер – у меня это никогда не получалось – но боюсь, что твоя домашняя тирания закончена. Давай проверим. Я скажу ей, что намерен сделать, а ты запретишь ей это, а потом посмотрим, что получится, а?

– В чем разногласия, джентльмены? – спросила я.

– Мне нужен подробный чертёж, прежде чем мы разрушим дверной проём, – последовал ожидаемый ответ. – Даже с отражателями может быть недостаточно света для фотографии и... где, к дьяволу, сэр Эдвард? Он уже должен находиться здесь.

– Послушай, Рэдклифф, – начал Уолтер.

– Проклятье, Уолтер, ты перестанешь издеваться надо мной? В конце концов, – обиженно добавил Эмерсон, – я проявил достаточно внимания, чтобы не просить Эвелину сделать набросок, пока эта дрянь оставалась на месте, хотя следовало поступить именно так.

Он ушёл, не дожидаясь ответа Уолтера. Я похлопала его по руке.

– В твоей заботе нет необходимости, Уолтер.

– Хм-м, – протянул Уолтер, точь-в-точь как брат.

Эвелина, естественно, мгновенно согласилась на просьбу Эмерсона, и была ей очень рада. Она сидела с Давидом, наблюдая, как он работает над скульптурной головой. Я задержалась ровно настолько, чтобы похвалить его, потому что головка получалась очень симпатичной. Он ответил долгим мрачным взглядом, и я чувствовала этот взгляд на себе, когда уходила.

Остальные уже были на месте. Когда я спустилась по ступенькам, все работали, не покладая рук. После извлечения гроба нашлось несколько предметов, в беспорядке разбросанных по полу позади него. Эвелина делала быстрый набросок их относительного расположения, а Нефрет записывала числа и описания, которые диктовал Эмерсон.

– Подношение еды, – объяснил Рамзес, прежде чем я успела спросить. – Кувшины с маслом и вином, большинство из которых разбиты, мумифицированный кусок мяса.

– Для нашей мумии?

– Они бы ей не пригодились, – ответил Эмерсон, не поднимая глаз. – Четыре с половиной сантиметра, Нефрет. Безымянный дух не мог принимать участие в подношениях. И пять сантиметров в поперечнике.

Услышав шаги по внешней лестнице, я вернулась в преддверие. Это оказался сэр Эдвард с камерой в руке.

– Я проспал – mea culpa[189], миссис Эмерсон, признаюсь. Я поздно начал проявлять пластинки. А потом паром сел на песчаную отмель.

– Всегда так, когда спешишь, – сказала я. – Неважно, сэр Эдвард, Эмерсон занимается набросками.

– Мне действительно очень жаль, – начал молодой человек, а затем замолчал, взглянув вниз мимо меня. – Гроб уже вынесли? Вы усердно потрудились.

Я думала, что Эмерсон будет слишком занят, чтобы заметить моё отсутствие, но ошиблась.

– Пибоди! – крикнул он. – Принеси несколько корзин, и шевелись быстрее!

Сэр Эдвард вежливо забрал их у меня.

– Очаровательно, – улыбнулся он. – Я имею в виду его обращение к вам по девичьей фамилии.

– Это одобрительное прозвище, – объяснила я. – Знак профессионального равенства и уважения.

– Так я и думал. Пожалуйста, позвольте, я пойду впереди; ступени очень неровные.

Эмерсон забрал корзины у сэра Эдварда, не поднимая глаз.

– Этого не избежать, Эвелина, – проворчал он. – Проклятье! Я никогда не прощу себе! Рамзес, ты закончил нумерацию объектов?

– Это единственное, что осталось сделать, Эмерсон, – успокоила его я.

Он фыркнул и быстро, но деликатно, как и всегда в подобных случаях, стал укладывать предметы в корзины.

Затем наступил момент, которого мы все ждали. Без единого слова Абдулла передал долото и молот Эмерсону. Без единого слова Эмерсон жестом приказал нам отойти.

Древняя грязевая штукатурка рассыпалась и падала на пол под точными, тяжёлыми ударами. Затем Эмерсон передал инструменты Абдулле, а тот вложил рычаг в протянутую руку Эмерсона. Эмерсон вставил его в щель и нажал. Под рубашкой, пропитанной потом, напряглись и выступили мускулы спины.

Жуткий пронзительный стон, напоминавший крик животного, которому причинили боль, стал первым признаком успеха. Пока я не увидела тень вдоль края блока, я не могла сказать, что он сдвинулся. Тень медленно удлинялась. Эмерсон сдвинул руку и впервые заговорил:

– Двенадцать дюймов. Будь готов, Абдулла.

Руки реиса уже лежали под передним краем блока. Сэр Эдвард мягко убрал меня с дороги. Он беззвучно проскользнул мимо меня, его глаза дико блестели. Опустившись на колени, он положил обе руки под камень.

– Чёртов дурак, – отчётливо сказал Эмерсон. – Не пытайтесь удержать его, позвольте задней поверхности скользить вниз, а затем уберите пальцы. Когда я скажу... Давайте!

Камень рухнул. Абдулла был медленнее молодого человека, но зато точно знал, что делать. Именно его умение позволило в первую очередь упасть на землю заднему краю блока, так что у сэра Эдварда осталось время убрать руки. Блок с глухим стуком свалился на пол.

– Чертовски глупо, – проворчал Эмерсон, честно добавив: – Я тоже виноват. Если бы я так дьявольски не спешил... Извини, Пибоди. Просто подай мне эту свечу, ладно?

Я почти не обращала внимания на его сквернословие. Наступил решающий момент. Впервые – одним Небесам известно, за сколько веков – свет проникнет в вечную тьму гробницы, и мирской взгляд осквернит отдых царских мертвецов. Но их ли? Увидим ли мы блеск золотых украшений, массивный нетронутый саркофаг – или только разбросанные обломки и изуродованные куски костей? Пламя дрогнуло, когда я передала Эмерсону свечу, и слёзы затуманили взор. Из всех, стоявших рядом, муж вызвал меня, чтобы я первой разделила с ним этот миг.

Он сунул руку внутрь. Пламя замерцало, стало синим, а затем погасло. Но до того, как оно умерло, я увидела то, на что не смела надеяться. Да, хаотическое нагромождение сгнившего дерева и упавшего камня, но короткий свет вызвал сотню золотых искр, озаривших возвышавшийся над мусором мощный каменный прямоугольник – саркофаг с массивной крышкой, не сдвинутой с места.

Вокруг корзин для пикника собралась здравомыслящая группа. Можно было предположить, увидев наши мрачные лица, что мы нашли разграбленную пустую комнату вместо открытия, которое прогремело бы по коридорам истории египтологии. Масштабы находки и огромная ответственность за неё отразились на всех нас – прежде всего на Эмерсоне, который сидел, закрыв лицо руками и склонив голову. Раздав чай и бутерброды всем остальным, я коснулась его плеча.

– Сыр или огурец, Эмерсон?

Он опустил руки. Его лицо было измученным.

– Я не могу, Пибоди.

– Я знаю, дорогой, – сказала я сочувственно. – И не думаю, что смог бы.

– Это рискованно. – Он схватил мои руки и сжал их. Если бы этот миг был не так переполнен эмоциями, я бы вскрикнула. – Чем дольше мы тянем с извлечением из гробницы предметов, особенно мумии, тем выше вероятность нападения. Но если ты пострадаешь из-за моей фанатической привязанности к профессиональным стандартам...

Его голос прервался, и он пристально посмотрел мне в глаза.

Казалось, мы были одни, «и никто не слышал, и никто не видел», если цитировать древнеегипетский источник. Моё сердце разрывалось от чувств. Опасность для других была велика в той же степени, но колебаться его заставляла именно угроза мне – мне, царившей в его мыслях. В нашем браке встречалось много трогательных моментов, но ни одного такого болезненно-острого, как этот. Я осторожно подбирала слова.

– Господи, Эмерсон, к чему такая суета на пустом месте! Если бы ты нарушил собственные профессиональные стандарты, мне пришлось бы очень серьёзно поговорить с тобой. Можешь идти и рассказать Абдулле об изменении плана.

Эмерсон откинул назад плечи и глубоко вздохнул. Его глаза засверкали, твёрдые губы изогнулись, лицо стало лицом горячего молодого учёного, впервые покорившего моё сердце и заручившегося беззаветной преданностью в некрополе Амарны[190]. Ещё раз мучительно сжав мои руки, он отпустил их и резко встал:

– Ты права, Пибоди. Сооруди мне несколько бутербродов, ладно?

Я потёрла онемевшие пальцы и посмотрела на собравшихся, следивших за нами с неприкрытым интересом. По большей части на лицах читались одобрение и понимание, но лоб Уолтера омрачала тень.

Сэр Эдвард, глядя мне прямо в глаза, заговорил первым:

– Прошу прощения, миссис Эмерсон, но боюсь, что упустил смысл этого обмена. Если это не касается личных вопросов, которые вам не хотелось бы обсуждать...

– Мы с мужем не имеем привычки публично обсуждать личные вопросы, сэр Эдвард. – Я смягчила невысказанный упрёк дружеской улыбкой и объяснением. – Мы решили очистить гробницу как можно быстрее, прежде чем грабители смогут добраться до неё. Работа оказалась бы относительно простой, если бы эта гробница была похожа на большинство других – полностью опустошённая, за исключением разных мелких предметов. Но сейчас... Обломки, которые вы видели, сэр Эдвард, – это остатки оригинальной могилы королевы. Деревянные части сгнили и развалились, изрядно перепутавшись между собой. Часть потолка, кажется, рухнула, раздавив другие предметы. Если мы переложим всё в корзины, любая надежда на восстановление оригинального убранства будет потеряна. А наше открытие уникально – первая, и, пожалуй, единственная королевская гробница, в которой содержится хотя бы часть оригинального оснащения. Было бы преступлением против египтологии игнорировать малейшую подсказку. Надлежащие процедуры потребуют не дней, а месяцев, если не лет.

– Да, понятно. Я слышал о дотошном соблюдении стандартов профессором. – Но брови сэра Эдварда по-прежнему хмурились.

– Будьте откровенны, сэр Эдвард, – призвала я. – Если вы не полностью понимаете, задавайте вопросы, и я уточню.

– Ну, тогда, мэм, с вашего разрешения, я буду откровенен. Что беспокоит профессора? Я знаю, что местные воры крадут всё, что смогут, но неужели он боится пёстрого сборища босоногих арабов?

Среди собравшихся пробежала волна негодования. Уолтер стремительно вскочил, сверкнув глазами, и Рамзес начал:

– Слово «боится», сэр, по отношению к моему отцу…

– Хватит, хватит, – прервала я, дав знак Уолтеру снова усесться. – Я считаю, что вопрос был выражением не оскорбления, а недоверия. Мой муж, сэр Эдвард, абсолютно бесстрашен – что касается его самого. Но сейчас мы имеем дело не с пёстрым сборищем босоногих арабов, а как минимум с двумя бандами безжалостных, хорошо организованных преступников.

Сэр Эдвард вытаращил глаза. Я продолжала объяснять (поскольку, как, возможно, понял Читатель, я приняла решение о новой стратегии, детали которой станут понятны по мере продвижения). Ошеломлённое выражение лица молодого человека сменилось проблесками разума, когда я упомянула Риччетти.

– Я слышал об этом типе, – признался он. – И несколько грязных историй, связанных с ним. Если он – один из причастных...

– Он возвращается. Прекращаем беседу, – перебила я, увидев возвращение Эмерсона.

Сэр Эдвард кивнул, едва успев бросить:

– Можете положиться на меня, миссис Эмерсон. Во всех отношениях и в любое время.

Эмерсон снова стал прежним: весёлым, восторженным и властным. И начал громогласно излагать инструкции.

– Мне нужна сотня фотографий этой комнаты, прежде чем мы прикоснёмся хоть к чему-нибудь. Нет, я не снял запрет на искусственное освещение, мы будем использовать отражатели. Я уже справлялся с подобным раньше при почти столь же сложных условиях. Необходимо, чтобы вы, сэр Эдвард, находились над саркофагом вместе со своим снаряжением. Немедленно возвращайтесь в Луксор и захватите побольше пластин, иначе вам не хватит. И побольше отражателей.

– Пусть он закончит ланч, Эмерсон, – вмешалась я. – Уже не нужно спешить.

– Спасибо, миссис Эмерсон, но я закончил. – Сэр Эдвард поднялся. – Простите, сэр, но если я могу спросить... Мне казалось, вы не хотите, чтобы кто-нибудь двигался в комнате. Я не понимаю, как достичь саркофага, не пробираясь сквозь обломки.

Эмерсон задумчиво смерил его взглядом.

– Как вы смотрите на трапецию[191]?

– Он пытается шутить, – объяснила я удивлённому молодому человеку.

– Я думал о возможностях, – спокойно продолжал Эмерсон. – И считаю, что мы можем установить пандус от дверного проёма до вершины саркофага. Вам следует быть осторожным, сэр Эдвард: если вы поскользнётесь и упадёте на мои древности, я убью вас.

– Да, сэр. Я вернусь, как только смогу, профессор.

Эмерсон, пожирая бутерброды с огурцом, махнул ему рукой. Эвелина, бросив взгляд на одинокую фигурку, сидевшую со скрещёнными ногами в тени, сказала:

– Я возьму ланч для Давида и посижу с ним.

– Приведи его сюда, – приказал Эмерсон.

– Но ты говорил… – начал Рамзес.

– Сейчас не осталось надежды сохранить этот секрет, – перебил Эмерсон. – Если бы мы действовали согласно первоначальному плану, то могли бы сохранить тайну в течение дня или около того, но наша предстоящая деятельность, несомненно, будет замечена. Я сам скажу мальчику – столько, сколько необходимо.

Рамзес вскочил.

– Я приведу его, тётя Эвелина.

Отдаю должное Эмерсону за бо́льшую хитрость, чем я ожидала от него. Он изложил Давиду дело таким образом, чтобы тот считал, будто является одним из немногих избранных, заслуживающих нашего доверия. Высказывания Эмерсона, хотя и малость витиеватые, были шедевром убедительной риторики:

– По-прежнему витает опасность, над тобой и над нами. Но прогони страх прочь. Я буду защищать тебя, как собственного сына. И ты будешь присматривать за ним – за своим братом и своим другом. Разве не так?

Давид двинул рукой в любопытном жесте; я не поняла – то ли в христианском крестном знамении, то ли в классическом арабском приветствии. Он ответил по-английски:

– Это так, Отец Проклятий.

– Хорошо, – заключил Эмерсон на том же языке. Поднявшись на ноги и положив руки на бёдра, он оглядел нас одного за другим и улыбнулся. – Ну что ж, начнём.

12.

ЛУЧШЕ ДРУЖИТЬ С ДЕМОНОМ,

ЧЕМ ВРАЖДОВАТЬ С НИМ

– Вполне очевидно, – заявила я Эвелине, – что мы должны немедленно предпринять шаги, чтобы обезоружить наших врагов.

Вечерние тени протянулись по земле, когда мы бок о бок ехали к «Амелии». За нами лежали холмы и пустынная равнина; впереди и с обеих сторон поля ячменя и сахарного тростника сияли зелёным, как изумруды в золотом свете.

– Я не знаю, что ты имеешь в виду, Амелия, – бросила на меня испуганный взгляд Эвелина. – Но, конечно, атака не только опасна, но и не нужна. Если наша защита достаточно сильна...

– Невозможно, моя дорогая. Даже вооружённого полка у могилы и другого, охраняющего лодку, было бы недостаточно.

– Хотелось бы, чтобы они у нас были.

– Мне тоже, – призналась я. – Изобилие надёжных защитников наверняка уменьшит опасность. Наши бравые друзья полностью заслуживают доверия и готовы защитить нас даже ценой своей жизни, но их едва хватает, чтобы охранять гробницу. Охранники, нанятые Службой Ведомства древностей, хуже, чем бесполезны; большинство из них – местные жители, которые грабят гробницы не хуже воров. Но тебе известно так же, как и мне: если бы местные таланты, как их называет Эмерсон, были нашей единственной заботой, я бы безмятежно спала. Я лично знаю большинство негодяев: они бесчестны, жадны и ненадёжны, но я не верю, что кто-либо из них способен на хладнокровное убийство. А Риччетти уже убивал – и даже ещё хуже.

Эвелина вздрогнула.

– А этот злобный взгляд, который Рамзес бросает на свою «сестру»...

– Моя дорогая девочка, я тринадцать лет пытаюсь удержать Рамзеса от неприятностей, и дело не в том, чтобы защитить его, а в том, чтобы помешать ему найти льва, которому он сможет положить голову в рот. Нефрет ничуть не лучше, – горько добавила я. – Я ожидала, что с ней придётся нелегко, но абсолютно не предполагала, какую форму примут эти затруднения. Рамзес и Нефрет непрестанно соперничают, и каждый пытается превзойти другого. Нет, Эвелина, защита – это хорошо, но она не сработает, когда на сцене эти двое. Мы должны найти наших врагов и обезвредить их!

Я была несколько озадачена, узнав, что Уолтер пришёл к такому же выводу. Совсем не в его духе советовать прямые действия – по крайней мере, не похоже на того изнеженного учёного, в которого он превратился – и я намеревалась уберечь его от опасности. Мне показалось, что я поняла, почему его обуяла такая воинственность, и я молча проклинала Эмерсона за то, что тот не позволил Уолтеру разделить с ним бдение в могиле. Если бы Уолтеру разрешили принять на себя эту опасную обязанность, он не чувствовал бы насущную необходимость доказать свою мужественность. (Большинство мужчин, похоже, считают, что её лучше всего продемонстрировать, ввязавшись в драку.)

И всё же я не могла даже мысленно упрекать Эмерсона; в моём сердце не оставалось места для каких бы то ни было чувств, кроме всеобъемлющей заботы об отсутствующем супруге. Он отказался вернуться на дахабию вместе с нами.

– Сегодня – самая опасная ночь, Пибоди.

– Ты говорил это и раньше, Эмерсон! А что будет завтра вечером и на протяжении всех последующих ночей?

– Я что-нибудь придумаю, – ушёл от ответа Эмерсон. Затем его губы изогнулись в улыбке, а в синих глазах появилось знакомое мне сияние. – Ты же не думаешь, что я намерен бесконечно обходиться без твоего… э-э… общества? Сегодня вечером я бы попросил тебя остаться со мной, если бы твоё присутствие на борту не было абсолютно необходимо.

Решение остаться с ним – а также с Абдуллой, и Даудом, и шестью другими любопытными и общительными людьми – не требовало особой привязанности, за исключением возможности, что я могу пригодиться Эмерсону для защиты. Но принять такое решение означало пренебречь другими, нуждавшимися в моей заботе. Эмерсон был прав; меня звал долг, и не могу выразить, сколь явно при этом проявлялось нежелание со стороны мужа отпускать меня.

Ответственность просто устрашала. Возможно, именно осознание её придавало моим любимым в тот вечер особенную уязвимость: Рамзесу и Нефрет, энергичным, пылавшим безрассудным мужеством юности; Эвелине, изящной и хрупкой, как девушка, в чайном платье с оборками; Уолтеру, похудевшему и несколько размякшему за годы учёных занятий, нервно поправлявшему очки. И, конечно, Бастет, выбравшей на этот раз общество Рамзеса. Хотя она меня беспокоила меньше других. Она чувствовала гораздо острее, чем любой из детей. Как и Анубис, удалившийся с Эмерсоном.

Давид был частью нашей компании, хотя создавалось противоположное впечатление. Он отошёл в угол и уселся там, скрестив ноги и откалывая куски от каменного обломка. Это была не голова Нефрет, а небольшая, более плоская фигурка, которая вроде бы принимала очертания ушебти. Я предположила, что он просто хотел чем-нибудь занять руки, подобно тому, как женщина вышивает или вяжет.

Во время ужина мы говорили только об археологии. Лишь после еды Уолтер внезапно сменил тему.

– Почему вы с Рэдклиффом не сказали мне, что виделись и разговаривали с Риччетти? – требовательно спросил он.

– Ты говоришь о нём так, будто знаешь его, – возразила я, надеясь, что мне не придётся придумывать оправдание.

– Встречался однажды. Много лет назад, но истории, связанные с ним, превратили его в персону, которую не так-то просто забыть. Проклятье, Амелия, ты не имела права скрывать это от меня. Если бы я знал, что он вернулся к делам...

– То попытался бы отправить меня домой, – прервала Эвелина.

– Прежде всего я не позволил бы тебе приехать сюда.

– Позволил? – Её голос должен был предупредить его, что пора остановиться. Но поскольку Уолтер был мужчиной, то начал терять самообладание:

– Ты не знаешь, на что способен такой мерзавец, как Риччетти. Ты не привыкла к насилию.

Её голос повысился.

– Ты, кажется, забыл обстоятельства, при которых мы впервые встретились[192].

Вполне уместный упрёк. Естественно, он ещё больше разозлил Уолтера.

– Кажется, ты считаешь, что можешь защитить себя – и меня? – дурацким зонтиком, который прятала все эти годы? Но, видишь ли, я знал о его существовании. И не видел причин возражать, раз уж тебе нравилось играть роль героини…

– О Боже, – перебила я. – Пожалуйста, Уолтер, Эвелина – не перед детьми.

Но оба слишком сильно разозлились, чтобы прислушаться ко мне. Эвелина вскочила. Оборки на её груди дрожали от участившегося дыхания:

– Ты не возражал? Как мило и щедро с твоей стороны! Позволить мне забавляться игрушками, будто я ребёнок...

– Ты и ведёшь себя как ребёнок! – крикнул Уолтер. – Отрицая свои обязанности…

– А каковы твои обязанности?

Я решила, что ссора зашла слишком далеко. Вероятно, это было отличное занятие для людей, слишком привыкших держать свои чувства под строгим контролем, но Нефрет и Рамзес не нуждались в уроках плохих манер, а Давид подобрался ближе, держа в руке долотообразный нож. Мне не понравилось, как он смотрел на Уолтера.

– Довольно! – громко заявила я. – Разговор окончен. Немедленно извинитесь друг перед другом. И, – добавила я, – тебе стоит извиниться и передо мной, Уолтер, за уничижительные замечания о зонтиках.

Как я и планировала, моё чувство юмора разрядило положение. Извинения, которые я потребовала, были принесены (хотя не могу утверждать, что достаточно убедительные). Эвелина снова опустилась в кресло, и Уолтер повернулся ко мне с печальной улыбкой:

– Прошу прощения, Амелия, дорогая.

– Ладно. Мы все страдаем от волнения и нервного перенапряжения. Разве не лучше вместо того, чтобы бросаться обвинениями и задавать пустые вопросы, обсудить, как бороться с нашими многочисленными противниками?

Уолтер нерешительно протянул:

– Я никогда не сомневался в твоих детективных способностях, Амелия, но почему ты так уверена, что Риччетти – не единственный наш враг? Я не вижу никаких доказательств существования второй группы злодеев.

Я незаметно улыбнулась Эвелине. Заявление Уолтера стало прекрасным примером той нелогичности, о которой мы упоминали накануне вечером. Я медленно и терпеливо объяснила:

– Мистер Шелмадин был убит, Уолтер. Уверяю тебя, я к этому непричастна, и абсолютно не подозреваю Эмерсона.

– Откуда ты знаешь, что он был убит? – не унимался Уолтер. – Проводилось ли вскрытие?

Нефрет показала себя достойной ученицей, логично заметив:

– Не думаю, что вскрытие могли провести, дядя Уолтер. После такого долгого пребывания в воде тело, вероятно, разложилось, а также было обглодано рыбами и омарами.

– В Ниле нет омаров, – прикрыв рот рукой, каким-то особенным тоном произнёс Рамзес.

– Неважно, – перебила я, прежде чем Нефрет отреагировала на его смех. – Ради всего святого, Уолтер, мистер Шелмадин упал в приступе, Эмерсон потерял сознание, Шелмадин исчез, а через две недели его тело оказалось в Ниле. Если только ты не считаешь, что Шелмадин изобразил припадок, чтобы ударить человека, с которым он дружелюбно беседовал минутой ранее, а затем выскочил из отеля, избежав взгляда суфраги, и прыгнул в Нил, я не понимаю, как ты можешь уйти от неизбежного заключения, что за приступ и исчезновение несёт ответственность некая вторая сторона. Что касается самого Шелмадина – надеюсь, ты не настолько наивен, чтобы предположить, будто он встретился с нами из-за чистого альтруизма и желания поделиться ценной тайной. Нет! У него имелся скрытый мотив – как и у каждого – и отнюдь не альтруистический.

Уолтер приоткрыл рот.

– И более того, – продолжала я, – в ту ночь в гробнице присутствовали две группы людей. Сам Эмерсон сказал, что одна группа изгнала другую, угрожая оружием. Теперь обрати внимание, Уолтер – я признаю, что следующая часть рассуждений сложна. Единственный член второй группы (той, что не возглавляется Риччетти), которого мы, безусловно, можем идентифицировать – это Абд эль Хамед.

– Безусловно? – ошеломлённо повторил Уолтер.

– Повторить шаги дедуктивной логики, которые привели меня к такому выводу?

– Нет, я бы предпочёл, чтобы ты воздержалась, Амелия. Э-э… ты не будешь возражать, если я задам несколько вопросов Давиду?

Я оглянулась на мальчика. Он не вернулся на своё прежнее место, а сидел со скрещёнными ногами возле стула Эвелины. Либо он разбирался в английском лучше, чем признавался, либо быстро его освоил, потому что понял, что сказал Уолтер. Он посмотрел на Эвелину. Её рука на мгновение задержалась на его кудрявой чёрной голове, и она сказала:

– Всё в порядке, Давид. Пожалуйста, ответь ему, если сможешь.

– Хм-м, – откашлялся Уолтер. – Так вот, Давид. Кто был тот человек, который изуродовал руки твоего хозяина?

Давид не ожидал такого вопроса – честно говоря, я о подобном даже и не думала – но с готовностью ответил:

– Это случилось до того, как я пришёл к нему, сэр. Но рассказывали, что он воровать… воровал у мудира.

– У мудира? – повторил Уолтер. – У начальника провинции?

– Нет, сэр. У начальника древностей.

– Ты знаешь его имя?

– Нет, сэр. Он был великим человеком, древностные продавцы в Луксоре боялись его.

– Риччетти, – твёрдо заявила я.

– Похоже на то. – Уолтер поправил очки. – Этот человек, этот мудир, вернулся, Давид?

– Они говорят, что да.

– Какие такие «они»?

– Не сбивай его с толку, Уолтер, – прервала я. – Он изучает правильную грамматику. Кто такие «они», Давид?

Изменение вопроса не уменьшило замешательство мальчика. Он развёл руками.

– Мужчины. Все мужчины в деревне. А Абд эль Хамед говорит... – Он взглянул на Эвелину. – Я не повторяю такие слова. Это невежливо.

– Абд эль Хамед проклинал его? – Уолтер не смог сдержать улыбку.

– Проклинал, – энергично кивнул Давид.

– Хорошо, – одобрительно кивнул Уолтер. – Ты очень помогаешь нам, Давид. Ты когда-нибудь видел этого мудира? Он появлялся в деревне или в доме Абд эль Хамеда?

– Нет, сэр.

– А появлялись ли в доме какие-то чужаки, чтобы поговорить наедине с Абд эль Хамедом или купить предметы старины? Иностранцы?

Давид колебался.

– Иностранные мужчины, да. Преподобный сэр из Луксора, толстый инглизи из музея, человек из Каира, который забрал королевские мумии.

Несмотря на свой ограниченный английский словарь, он достаточно точно пометил этих людей для идентификации.

– Чонси Мёрч, Бадж и Эмиль Бругш, – подытожила я. – Все они – более или менее открыто – имеют дело с древностями. Хм-мм. Но не думаешь ли ты, что мистер Бадж...

– Нет, – перебил Уолтер. Его голос прерывался – скорее всего, от гнева. – Амелия, вам с Рэдклиффом пора перестать подозревать мистера Баджа в каждом преступлении, совершённом где бы то ни было. Он крайне недобросовестен при выборе путей приобретения древностей, но даже вы не можете предположить, что служащий Британского музея прибегнет к убийствам и нападениям.

– Очевидно, нет, – вздохнула я с сожалением. – Он англичанин, в конце концов.

– Именно, – заключил Уолтер. – Давид, я не спрашиваю о людях, чьи имена известны, и которые приходили открыто, чтобы что-то купить у твоего хозяина. Но не видел ли ты человека, приходившего тайно, скрывавшего своё лицо?

Через мгновение мальчик покачал головой.

– Если он приходил тайно, то заботился о том, чтобы его никто не видел, – нетерпеливо вмешалась я. – Отрицательные доказательства не являются окончательными выводами, Уолтер.

– Разумеется. Амелия, дорогая, я не отрицаю… э-э… логику твоих рассуждений, но, поскольку мы не имеем ни малейшего представления о том, кто этот человек, то полагаю, что нам следует сосредоточить свои усилия на Риччетти.

– Справедливо, Уолтер. Что ты посоветуешь?

– Существует только один способ иметь дело с таким псом, как Риччетти, – щёлкнул зубами Уолтер.

– Ну, я бы не отказалась от применения… э-э… методов, сомнительных с моральной точки зрения. Беда в том, Уолтер, что я не знаю, как его найти.

– Вы встретились с ним в «Луксоре».

– Он не постоялец.

– Откуда ты знаешь?

– Спросила два дня назад, когда мы ужинали в отеле с Сайрусом, – спокойно ответила я. – И тут же получила ответ.

– Тогда – в каком-то из других отелей.

– «Луксор» – лучший. И я не считаю, что человек, обожающий роскошь так, как Риччетти, согласится на меньшее. Впрочем, можно попытаться выяснить.

– Я займусь этим завтра, – кивнул Уолтер.

Мысль об этом заставила мою кровь похолодеть. Уолтер, бедный невинный Уолтер, один в Луксоре, занимающийся расследованием, успех которого может привести к тому, что его возьмут в плен или убьют?

– Нет, – быстро перебила я. – Твои знания понадобятся у могилы, Уолтер. Эмерсон не обойдётся без тебя. Я отправлю кого-нибудь из рабочих.

Я колебалась, потому что в тот самый момент меня озарила невероятно блистательная идея. Я хотела обдумать её до того, как выскажу вслух, поскольку знала, что невероятно блистательные идеи не всегда выдерживают пристальное изучение.

Я тщательно обдумывала эту идею, расчёсываясь сто раз. Вечером я попросила Нефрет ночевать у меня в комнате; хотя она не выказывала никакого волнения, но я беспокоилась – немного – о ней. Я разрешила ей почитать перед сном, и видела отражение в зеркале – лицо, прикованное к книге, и пальцы, переворачивавшие страницы. (Помнится, это был «Грозовой перевал». Кто-то, возможно, не посчитает его успокаивающим чтением перед сном, но девушка, которая в состоянии спокойно обсуждать разложение трупа, явно не страдает от расстроенных нервов.)

После обдумывания я решила, что моя идея хороша. Единственная проблема – заставить Эмерсона согласиться с ней.

Увы, я ошибалась. Существовала ещё одна трудность, мысли о которой не посещали меня, пока не стало слишком поздно. Незамутнённое сияние вдохновения сконцентрировало на себе моё внимание, и я не могла предвидеть, что может последовать из одного случайного предложения. Конечно, это была ошибка – и почти роковая.

Утром, когда мы подошли к гробнице, Эмерсон строил забор, без устали ругаясь, потому что он терпеть не может тратить время, которое можно было бы использовать для раскопок. Но без этого ничего бы не вышло. Вокруг толпились зеваки, несмотря на ранний час. Слухи распространились. Мы так и не узнали, каким образом; скорость распространения сплетен в небольших сплочённых обществах порой кажется граничащей с магией. Я часто наблюдала это в собственном доме. Слуги всегда всё знали, и порой ещё до того, как узнавала я сама.

Когда я говорю, что Эмерсон строил забор, то имею в виду, что, в отличие от других руководителей, претендующих на награду за чужие заслуги, он лично вбивал колья. Передав молот Ибрагиму, он поспешил встретить меня.

– Всё хорошо, Пибоди?

– Да дорогой. А тут?

– Да всё эти каменные завалы. Очень раздражают, – добавил он с хмурым видом.

Свет восходящего солнца отражался от соболиных кудрей и подчёркивал великолепную фигуру. Хотя он умывался в ведре с нильской водой и спал всего несколько часов, но выглядел свежим, будто сбросил с плеч половину лет. Я знала, что у него на уме; он жаждал вступить в борьбу с врагами и надеялся, что новость о нашем открытии привлечёт их к гробнице, вынудив оставить в покое наших любимых родственников и друзей.

– Ты ел, Эмерсон? – спросила я.

– Ел? Что?

– Так я и полагала. Я принесла тебе завтрак, так что приступай. Ты не можешь начать работу, пока сэр Эдвард не доберётся сюда. И я хочу предложить тебе некий план.

Это привлекло его внимание.

– Какой план? Послушай, Пибоди...

– Вчера вечером у нас не оставалось времени обсудить все детали. – Я взяла его под руку и повела к укрытию, где уже ожидали остальные. – Если секретность невозможна, лучший выход – максимально возможная публичность.

– Ещё один из твоих афоризмов, Пибоди? – Веселье осветило голубые глаза под насупленными бровями. Поприветствовав собравшихся, он снизошёл до того, чтобы взять стул и чашку чая.

– Очень хорошо, Пибоди, я готов тебе внимать. Излагай свой план.

– Новости уже распространились повсюду, – начала я. – Если о них ещё не слышали в Луксоре, то скоро узнают, а следующий этап – Каир. Мы должны отправить официальное уведомление месье Масперо.

– Будь я проклят, если сообщу, – прорычал Эмерсон. – Он приедет, начнёт здесь слоняться и настаивать на том, чтобы открыть саркофаг. Я не позволю ему бродить по моим обломкам.

– Ты бы предпочёл, чтобы он услышал об этом от кого-то другого? А так и произойдёт, и тогда у него появятся веские основания для обиды.

– Мы планировали построить высокие пандусы и платформы, – вмешался Рамзес.

Эмерсон бросил на сына грозный и хмурый взгляд.

– Достаточно крепкие, чтобы выдержать вес Масперо?

– Это грубо, Эмерсон, – ответила я, а Уолтер прикрыл смешок кулаком. – И, уж извини меня, неуместно. Если мы не можем помешать распространению новостей, то, по крайней мере, сможем контролировать их – и эффективно использовать преданных друзей, которых теперь можно почтить доверием.

– Кого ты имеешь в виду? – с подозрением поинтересовался Эмерсон.

– Конечно, Сайруса и его нового помощника; Говарда Картера…

– Если ты упомянешь имя некой рыжеволосой журналистки, Амелия, я могу выйти из себя.

– Я просто предлагаю, Эмерсон, чтобы ты предоставил это мне. Ты занимаешься только раскопками. Я позабочусь обо всём остальном.

– Да уж, позаботишься, – пробормотал Эмерсон. – О, отлично. Это сэр Эдвард? Давно пора, чёрт побери! Нефрет, возьми свой блокнот.

Я не удержалась от того, чтобы пойти с ними и посмотреть ещё раз. Вчера днём рабочие убрали все камни, кроме самого нижнего, и построили наклонную аппарель к вершине саркофага. Её прочно закрепили и у основания, и сверху сложной цепью верёвок, но склон был крутым, и должна признать, что оказалось довольно забавно наблюдать, как сэр Эдвард продвигался на четвереньках с камерой и штативом, привязанными к спине. Он явно принял угрозу Эмерсона близко к сердцу, потому что двигался очень осторожно.

В этой маленькой комнате нашлись замечательные вещи. Слева от двери на боку лежал резной стул или трон, который казался куском золота. Дерево сгнило и раскололось, и золотой лист, покрывавший бо́льшую часть поверхности, упал на землю. Эти тонкие, как бумага, кусочки золота определяли первоначальные размеры стула. Его можно восстановить, если обращаться с ними осторожно. То же самое можно сказать и о других инкрустированных предметах мебели – низкой лежанки с ножками в виде львиных лап, длинными шестами, на которых могли располагаться кресло для переноски или балдахин. Прислонившись к стене, стояли два больших круглых предмета, вид которых вызвал у Эмерсона благоговейное восклицание: «Всемогущий!» Они оказались колёсами, но от какого средства передвижения? Моё предположение, что это была колесница королевы-воительницы, заставило Эмерсона громко застонать.

– Невозможно, – пробормотал он. – Не в этот период. По крайней мере... О Всемогущий Боже!

Ему пришлось и дальше сдерживать своё жгучее любопытство, потому что колёса находились в дальнем конце комнаты, отделённые от нас несколькими футами невероятной смеси – корзин, горшков, каменных сосудов, предметов из бронзы и фаянса. Мой взгляд приковала крошечная кучка бусин – золота и сердолика, ляписа и бирюзы – смешанных с золотыми проставками[193] и изящно инкрустированными застёжками. Шкатулка для драгоценностей королевы рухнула и разрушилась, а нити распались, но если бы нам удалось сохранить нынешнюю композицию, украшения можно было бы вернуть к первозданной красоте. Расплавленный парафиновый воск, если им окружить осколки, удержит эти бусины на месте...

Мои пальцы чесались, но я отвернулась от соблазнительного беспорядка. Эмерсон не поблагодарил меня за эту жертву. Однако я была уверена, что он признает её позже. Кто лучше его мог знать, что я предпочла бы остаться? Меня сжигала археологическая лихорадка, но ей следовало уступить святости семейных уз.

Добравшись до замка, я узнала, что Сайрус уже уехал в Долину Царей. Дворецким Сайруса – или мажордомом, как он предпочитал именовать себя – был бельгиец, много лет проживший в Египте. Мы отлично знали друг друга; по моей просьбе он сразу проводил меня в библиотеку.

На столе стояла пишущая машинка, рядом валялась куча рукописей. Сделано было не так уж много – всего несколько машинописных страниц. Что ж, снисходительно подумала я, возможно, требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новому механизму, а почерк Эмерсона, по общему признанию, трудно расшифровать. Но почему Гертруда сейчас не работает?

Мажордом сообщил мне, что дама находится у себя в комнате. Он привёл меня на место, и я постучала в дверь.

Но Гертруда открыла её, только когда я назвалась по имени. На ней был свободный халат, и она выглядела ошеломлённой.

– Что такое? – воскликнула она. – Что случилось?

– Да ничего. А почему вы так подумали?

Она взяла меня за рукав.

– Мне снилось прошлой ночью, – прошептала она. – Я была в своей каюте на дахабии и услышала крик…

– Оставьте, Гертруда, у меня нет времени выслушивать ваши сновидения. Я приехала за мистером Вандергельтом. Да, я знаю, что он уехал, и мне следует отправляться за ним, но я подумала, что стоит зайти и удостовериться в том, что вы хорошо устроились.

– Зачем он вам нужен? – Она схватила меня за рукав. – Вы говорите правду? С ней ничего не случилось?

Я обеспокоилась – не собственной безопасностью, поскольку сама мысль была абсурдной, а состоянием рассудка мисс Мармадьюк. Глаза смотрели с каким-то диким выражением. Комната позади была скрыта тенью из-за закрытых ставен, и моих ноздрей коснулся запах диковинных благовоний.

– Ни с кем ничего не случилось, Гертруда. Мне нужно рассказать мистеру Вандергельту то же, что и вам – мы вошли в погребальную камеру и совершили удивительные находки.

Она прижала руку к груди:

– В погребальную камеру? О боже, это правда? Но профессор говорил…

– Он передумал. Что с вами? Вы больны?

– Нет! Нет, спасибо. Я справлюсь, я сильная. Только скажите мне – она там?

– Ваши замечания более чем двусмысленны, Гертруда, – отрезала я; пресечь зарождающуюся истерику необходимо твёрдо, а то и жёстко. – Если вы имеете в виду Нефрет – она там, работает с профессором и остальными. Если вы имеете в виду королеву Тетишери – мы не знаем. Саркофаг закрыт, и так будет до тех пор, пока профессор не решит его открыть.

– Сегодня?

– Нет, не сегодня и не в ближайшие дни. Я должна идти, Гертруда. Вам лучше прилечь.

Однако в Долину я отправилась не сразу. А вместо этого заняла позицию в устье одного из бесчисленных маленьких ущелий, испещрявших скалы, и стала ждать. Я видела фасад дома, но была уверена, что останусь незримой, укрывшись в тени и не двигаясь.

Ещё и получаса не прошло, как к входной двери подъехала коляска Сайруса. Гертруда в шляпе набекрень и с растрёпанными волосами торопливо уселась в экипаж. Коляска скрылась в облаке пыли, и я наблюдала за ней, пока она не исчезла из виду. Но ехала она не по южной дороге к Дра-Абу-эль-Нага и Дейр-эль-Бахри, а прямо к парому.

Чем бы я ни пожертвовала за способность находиться в двух местах одновременно! Однако мне было бы трудно следовать за Гертрудой, оставаясь незамеченной, и если бы она заметила меня, то не направилась бы туда, куда планировала. Теперь я сожалела о побуждении, заставившем меня поговорить с ней. Только после того, как я увидела её странную реакцию, мне пришло в голову, что мисс Мармадьюк может поспешить сообщить о случившемся своему неизвестному главарю.

Ну, подумала я философски, задним умом все крепки. Пустив коня в рысь, я приступила к осуществлению своего первоначального плана.

Я увидела Сайруса, наблюдавшего за тем, как его рабочие выносили корзину за корзиной с песком без малейших признаков обнаружения могилы – что следовало из мрачного выражения лица моего друга. Я быстро провела коня сквозь галдевшую толпу туристов и внезапно оказалась перед Сайрусом.

Моё появление, похоже, оказалось слишком эффектным. Сайрус отскочил назад и в волнении воскликнул:

– Чёрт побери, миссис Амелия, что случилось?

Я успокоила его и приступила к рассказу. На выразительном лице легко читались облегчение и радость, сменившиеся острой завистью.

– Могу я взглянуть? – с надеждой спросил он. – Я немедленно отправлюсь с вами, если вы разрешите. Просто позвольте отправиться домой и взять коня. Я всё утро потратил напрасно.

– У меня есть небольшое поручение перед возвращением, – ответила я. – Но вы можете нанести Эмерсону визит, как только захотите. Я уверена, что он будет рад видеть вас.

– Я не уверен, – улыбнулся Сайрус. – Но вы и палкой меня не отгоните. – Повернувшись к своему помощнику, он заметил: – Извините, мой мальчик, но вам придётся подождать. Профессор Эмерсон относится к обществу недружелюбно, и я бы не стал испытывать его терпение.

– Я бы тоже не стал этого делать. – Амхерст вложил в свою реплику значительное чувство. – Но, сэр, вы могли бы спросить его...

– Да, конечно. Ему может понадобиться наша помощь. Если так, мы бросим эту жалкую работу и примкнём к нему. Вечером я дам вам знать. Миссис Амелия, вы проводите меня в замок или торопитесь?

– Я с удовольствием провожу вас, Сайрус. Я хотела вам кое-что сказать.

От волнения Сайрус с трудом держался на ногах. Я рассказывала, а он продолжал спотыкаться.

– Святой Иосафат, миссис Амелия! – возопил он, когда я закончила. – Это правда?

– Надеюсь, вы не подозреваете меня в уклончивости? Или в чрезмерном воображении?

– Вас – и в чрезмерном воображении? – Улыбаясь, Сайрус погладил бородку. Затем посерьёзнел. – Сказать по чести, я не могу обвинять вас в том, что вы сочиняете истории, когда собственными глазами видел, какие удивительные приключения вам пришлось пережить. И не пойму, как вам это удаётся.

– Знаете, Сайрус, существует такая вещь, как чутьё. Возможно, у меня – чутьё на преступления! И у Эмерсона тоже имеется…

– Способ вывести людей из себя. Хорошо, мэм, вы знаете, что в любом случае можете рассчитывать на помощь Сайруса Вандергельта – хоть лопатой, хоть шестизарядником. Просто скажите, что от меня требуется.

– Я рассчитываю на вас, Сайрус, и мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы вы присмотрели за мисс Мармадьюк. Вы доверяете своим слугам? Отлично. Любым письмам, которые она отправит, следует попасть в наши руки, все посетители должны быть отмечены, все её действия – прослежены.

Сайрус снова споткнулся.

– Вы серьёзно? Эта глупая молодая женщина? Она – самое безобидное на вид существо, которое я когда-либо встречал.

Я описала реакцию Гертруды на моё сообщение и её поспешный уход из дома. Сайрус потянул себя за бородку и нахмурился.

– Я предоставил экипаж в её распоряжение. Думаю, нет причин, по которым она не решила бы пройтись по магазинам или осмотреть достопримечательности, но... Хорошо, я сделаю, как вы говорите.

Мы расстались в замке; Сайрус, резвее иного мальчишки, побежал к конюшне, а я развернулась и поехала на паром, где и оставила свою лошадь. На Восточном берегу я тщательно искала мисс Мармадьюк, но не обнаружила её следов; она опередила меня на добрый час и, возможно, к настоящему времени выполнила своё поручение – каково бы оно ни было. Телеграфировав месье Масперо, я направилась, по-прежнему qui vive[194], в отель «Луксор».

Мне удалось увести Кевина от «Таймс» и «Миррор», которые помогали ему праздновать собственное выздоровление, потребляя огромное количество пива в гостиничном баре. К сожалению, для этого пришлось прибегнуть к закулисным средствам, поскольку корреспонденты игнорировали намёки на то, что им уже пора уходить. Оглядевшись в надежде на вдохновение, я увидела, что вдова в чёрном вошла в вестибюль, опираясь на руку сиделки.

Указав на женщин, я спросила у «Таймс» интригующим шёпотом:

– Правда ли, что герцогиню подозревают в убийстве своего мужа?

Кевин, отлично меня знавший, даже не пошевелился, когда коллеги-журналисты бросились за новой жертвой.

– Что вы задумали, миссис Э.? – спросил он.

– У меня нет времени объяснять, Кевин. Извинитесь перед друзьями, скройтесь в свою комнату, незаметно покиньте её и поспешите к могиле. Если кому-то из ваших коллег удастся проследить за вами, у вас не будет исключительного права на публикацию.

– Ни слова более, мэм! – закричал Кевин, чьи глаза вспыхнули огнём профессионального азарта.

Я и не собиралась.

Настоятельно требовалось решить и несколько других вопросов, но я не осмеливалась задерживаться в Луксоре; если не подготовить Эмерсона к приезду Кевина, могут возникнуть некоторые трения.

Перебравшись через забор у задней стены отеля, я решила пойти по круговому маршруту обратно к берегу реки, чтобы исключить возможных преследователей, включая «Таймс» и «Миррор». Хотя рост туристической торговли привёл к значительному улучшению, часть старой деревушки Луксор и ныне осталась неизменной. Узкие извилистые аллеи, наполовину забитые камнями и заваленные мусором и нечистотами животных, превратили её в идеальное место для игры в прятки, и я сомневалась, что «Таймс» рискнёт испачкать свои полированные сапоги.

Пройдя некоторое расстояние, и не заметив никаких признаков преследования, я уже собиралась повернуть назад, когда внезапно что-то бросилось в глаза – за ушами осла, который решил неподвижно остановиться в середине переулка. Очертания согбенной фигуры были знакомы – но неужели скрюченный ревматизмом Абд эль Хамед способен передвигаться быстро, как ящерица?

Утратив терпение, погонщик осла опустил свою палку на бока бедного животного, и мне пришлось жёстко переговорить с ним. К тому времени, как мы решили вопрос и осёл двинулся дальше, Абд эль Хамед – если это был он – исчез.

Я решила пройти немного дальше. Узкая тропинка, казалось, заканчивалась неподалёку, но когда я достигла этой точки, то увидела, что тропинка внезапно и без видимой причины превратилась в чуть более широкий проход, заставленный высокими старыми домами. Там не было никаких следов Хамеда, и, пройдя ещё пятьдесят футов, я обнаружила, что улица кончалась тупиком – путь преграждала высокая стена.

Я решила, что потратила достаточно времени на бессмысленное расследование, поэтому развернулась и направилась обратно. Я добралась примерно до середины обратного пути, когда дверь одного из домов открылась, и из неё вышел очень большой человек.

Никаких угрожающих движений. Он просто стоял там, глядя на меня, но был достаточно большим, чтобы преградить мне путь.

Бедняга, должно быть, страдает недостатком интеллекта, сочувственно подумала я – ребёнок в теле (очень крупного) мужчины – потому что его взгляд выражал скорее опасение, чем угрозу. Доказательства не замедлили появиться. Когда я подняла зонтик и направилась к гиганту, он издал пронзительный крик и убежал обратно в дом. Я продолжила свой путь и вскоре оказалась на берегу реки и на пароме.

Солнце прошло зенит, когда я достигла гробницы. И с облегчением увидела, что, несмотря на задержку, опередила Кевина. Корзины с ланчем, которые я приказала доставить, уже стояли на месте, но за столом никого не было, кроме Эвелины и Давида, чьи головы вместе склонились над книгой. Эвелина – единственная, кому я доверила свои планы. Она не слишком обрадовалась им и даже пыталась отговорить меня от «беготни по всей округе», выражаясь её словами. Когда она увидела меня, то вскочила со стула с возгласом облегчения.

– Слава Богу, ты благополучно вернулась, Амелия. Не случилось никаких неприятностей?

– Нет, дорогая. Я же говорила, что нет причин для беспокойства. Очевидно, остальные всё ещё на работе?

– Я пыталась убедить Рэдклиффа…

– Эвелина!

– Да, Амелия?

– Эмерсон презирает своё имя. Со всей силой чувств.

– Я и понятия не имела, что он так сильно к этому относится! – воскликнула Эвелина. – Уолтер называет его по имени, и, поскольку ты используешь его фамилию как знак любви, я подумала, что с моей стороны это стало бы дерзостью. И как же мне его теперь называть?

– Эмерсон, конечно. Именно так называют его многие, включая тех, кто не испытывает к нему любви. Просто маленький намёк, моя дорогая! Мне лучше подняться и потребовать, чтобы они сделали небольшой перерыв, иначе Эмерсон загонит их до полного изнеможения.

Мне редко приходилось видеть такую неопрятную группу людей. Все приветствовали моё вмешательство, кроме Эмерсона, но он по моему слову сдвинулся с места, передвигаясь, как автомат и что-то бормоча про себя. Пришлось подтолкнуть его вниз по лестнице. Похоже, он понял, кто я такая, только после того, как вылил горшок воды себе на голову. Его глаза снова сфокусировались, и он возопил:

– Где, чёрт возьми, ты пропадала всё это время?

– Усаживайся за ланч, и я всё тебе расскажу.

Сначала я поведала Эмерсону о Кевине, так как полагала, что эту новость ему будет труднее всего принять (и одновременно сохранить хладнокровие). Он отреагировал лучше, чем я ожидала.

– Предлагать ему исключительные права – лучший способ контролировать его, – признался он. – И он будет держать других чёртовых журналистов подальше от нас. Где его носит?

– Полагаю, избавляется от других чёртовых журналистов, – ответила я. У меня имелись и другие причины желать присутствия Кевина, но не было никакого смысла упоминать о них Эмерсону. Он бы только разволновался из-за ерунды.

Мы присоединились к остальным, которые сидели и валялись в разных позах, демонстрируя изнеможение. Рамзес оставался единственным, выглядевшим так же, как обычно. Грязным с ног до головы, что было абсолютно нормально, а влажные чёрные кудри свились в тугие колечки. Нефрет расстегнула две верхние пуговицы блузки и закатала рукава выше локтя. Трудно упрекать её за желание обеспечить себе максимальные удобства в сложившихся неблагоприятных условиях, но эффект был деморализующим: Сайрус неотрывно смотрел в её сторону, а сэр Эдвард, грациозно возлежавший у её ног, следовал его примеру.

Эмерсон потянулся за сэндвичем.

– Ты поговорила с Картером? – спросил он у меня.

– Проклятье, так и знала, что что-то забыла. Одно, другое…

– Что – одно, другое? – Глаза Эмерсона сузились.

Я никогда не позволю Эмерсону вынудить меня защищаться.

– Боже мой, дорогой, я же была в Долине и в Луксоре, и вернулась только сегодня утром. Я отправлюсь искать Говарда, как только закончим обед. И может понадобиться время, чтобы найти его.

– Вероятно, он возится с валом возле дамбы, – проворчал Эмерсон. – Пустая трата времени. Там нет ничего интересного. Мне нужна одна из его дверей. Скажи ему, чтобы он немедленно распорядился её доставить, я хочу установить дверь сегодня до ухода.

– А, – кивнула я, не комментируя царственные требования и безосновательные ожидания Эмерсона, – ты собираешься сегодня вечером вернуться на «Амелию»?

Я испытала искреннюю жалость при виде борьбы, бушевавшей в сердце и разуме моего мужа. При отсутствии других отвлекающих факторов он бы разбил лагерь на месте до тех пор, пока могила не будет очищена, независимо от того, сколько времени это займёт. Но ему было известно об этих факторах не хуже, чем мне, и нежность превзошла даже археологическую лихорадку.

– Да, – отрезал он. – Так что устрой это, Пибоди.

Уолтер прочистил горло.

– Э-э… Рэдклифф, но ты ведь уже беседовал с мистером Картером. Он навестил нас сегодня утром, разве ты не помнишь?

– Как? – Эмерсон уставился на него. – О... О да, конечно. Я пытался выложить эту проклятую сетку, не повредив... Неважно, Пибоди. Сэр Эдвард, почему вы бездельничаете? Я хочу закончить фотографирование.

Никто его не задержал – я даже и не пыталась. Уолтер и Нефрет последовали за ними. Рамзес не двинулся с места и сидел на ковре рядом с Давидом, скрестив ноги. Я вопросительно взглянула на него.

– На самом деле никому из нас не нужно находиться там, – сказал он. – За исключением Нефрет, – лёгкий спазм, незаметный для любых глаз, кроме моих, чуть исказил его лицо, – и сэра Эдварда.

– Ты сегодня только наблюдал? – спросила я. Наблюдение без вмешательства не было сильной стороной Рамзеса.

– Очарование места и происходящих действий трудно... – Рамзес взглянул на Давида, запнулся и начал снова. – Это очень интересно. Я учусь, наблюдая за отцом. Но только сейчас я почувствовал, что для меня было бы более полезно поговорить с тобой, мама, о том, что́ именно твоё сыщицкое чутьё (о, проклятье!) помогло узнать о наших врагах.

– Я не изображала сыщика... – Могу поклясться, что запинка вызвала блеск веселья в чёрных глазах Давида. Я добавила жёсткости в голос: – Всё, что я сделала сегодня утром – поговорила с мистером Вандергельтом и мистером О’Коннеллом и отправила телеграмму месье Масперо.

– А, – кивнул Рамзес. – Ты не спрашивала в отелях о синьоре Риччетти?

– Времени не было. – Я колебалась, поскольку отточенный инстинкт подсказывал, что не стоит сообщать Рамзесу о некоторых моих намерениях. Вид приближавшейся фигуры, быстро погонявшей осла, убедил меня, что сдержанность в отношении одного из этих намерений являлась бесполезной. Мне следовало сказать Кевину, что я хочу от него, и Рамзес, так или иначе, узнал бы об этом.

– Я собираюсь поручить эту задачу мистеру О’Коннеллу, – объяснила я.

– Хм-м. – Рамзес потёр свой выдающийся подбородок. – Ты считаешь это мудрым поступком, мама? Мистер О’Коннелл, безусловно, отлично умеет задавать дерзкие вопросы, но, на мой взгляд, не обладает необходимым талантом для рассуждений.

– Кажется, Рамзес, я уже упоминала ранее, что предпочла бы, чтобы ты воздерживался от использования фразы «на мой взгляд».

– Прошу меня извинить. – О’Коннелл был почти рядом. Рамзес понизил голос. – Это может быть опасно, мама.

Я, безусловно, учитывала это. Я заставила Кевина сесть и выслушать меня вместо того, чтобы сразу же мчаться к могиле; и пока он приканчивал бутерброды, я особо подчёркивала необходимость осторожности.

Глаза Кевина постепенно расширялись, пару раз он даже поперхнулся. Но соображал он быстро, и ему и ранее приходилось попадать в переделки вместе со мной. Когда я закончила, он широко улыбнулся:

– Ах, миссис Эмерсон, дорогая, вы не перестаёте меня удивлять. Я бы сказал, что вы – свет моей жизни, если бы не предполагал, что профессор неверно истолкует это замечание, хотя мои слова, уверяю вас, продиктованы лишь исключительным уважением…

– Избавьте меня от своих гибернианских излияний, Кевин. Это серьёзный вопрос, и вам следует отнестись к нему серьёзно. Не рискуйте. Не следуйте указаниям, которые могут завести вас в уединённые места. Вообще не следуйте этим указаниям! Просто сообщите мне.

Кевин склонил голову и косо посмотрел на меня, будто ясноглазая птица.

– То есть в уединённые места последуете вы? Ладно, раз уж профессор не может остановить вас (а я знаю, что не может, потому что видел, как он пытался и потерпел неудачу), то и предостережения друга не возымеют ни малейшего эффекта. Будьте осторожны, миссис Э., ладно?

Я была тронута, потому что поняла, что он имеет в виду. Однако мягкое выражение не удержалось на его лице; он тут же слегка встряхнулся, словно стыдясь своего краткого проявления чувств.

– Так что я получу взамен? – спросил он, ухмыляясь, как и подобает прожжённому журналисту-мошеннику.

Рискуя повториться, хочу сказать (и никогда не устану повторять), что только Эмерсон мог достичь того, что планировал в тот день. Египетские рабочие – парни весёлые, но спешить – совершенно не в их привычках. Наши люди, обученные Эмерсоном и преданные ему, обладали духом и профессиональной гордостью, которые подвигли бы их на необычайные усилия даже без эмоциональных наставлений начальника. Они работали сосредоточенно и добросовестно, чтобы установить железную дверь, предоставленную Говардом; дверь эта предназначалась для одной из королевских гробниц в Долине, и нам действительно повезло, что она подвернулась под руку. Однако работа ещё не была завершена, когда Эмерсон сбежал вниз по лестнице сообщить мне, что я должна сопровождать остальных обратно на дахабию.

– Только вместе с тобой, Эмерсон, – отказалась я. – Ты обещал, что не останешься здесь сегодня вечером.

– Конечно, дорогая. Но скоро зайдёт солнце, и я хочу, чтобы вы все благополучно вернулись домой до наступления темноты. Я приду, как только лично закреплю этот замок.

– Ты не будешь идти один? Обещай мне, Эмерсон. – Я вцепилась в его рубашку.

Твёрдые губы Эмерсона изогнулись в улыбке, и он обнял меня.

– Ты особенно убедительна, Пибоди, когда цепляешься за меня и умоляешь, будто робкая маленькая женщина, которой совсем не являешься. Впрочем, если бы ты делала это так часто, как мне бы хотелось, эффект был бы гораздо слабее. Я обещаю, любовь моя. Поторопись.

Сэр Эдвард уже вернулся в Луксор со своим драгоценным грузом фотопластинок, и Сайрус неохотно покинул нас, пообещав вернуться на следующее утро пораньше. Он пригласил нас поужинать с ним, но я отказалась на том основании, что мы слишком устали, чтобы наслаждаться общением. Что было правдой; возвращаясь, мы почти не разговаривали и сразу же отправились в свои комнаты.

Я ждала Эмерсона. Стемнело, и мне казалось, что я часами наблюдала за окном, пока он не вернулся.

– Значит, ты скучала по мне? – спросил он несколько позже.

– Кажется, тебе предоставлено достаточно доказательств этого.

– Не достаточно, нет. Но это подождёт. Ужин готов? Я голоден.

– О, дорогой, – смущённо протянула я. – Он на столе и, наверно, уже остыл, Эмерсон. Я приказала Махмуду накрыть, когда ты вернёшься.

– Тебе следовало знать лучше, Пибоди.

– Ты прав, следовало. Одевайся и поторопись, милый.

Как оказалось, Эвелина отослала еду обратно, чтобы нагреть её, так что всё было в порядке. Я ждала до тех пор, пока Эмерсон не избавился от первых мук голода, прежде чем передать ему телеграмму от месье Масперо.

– Собирается приехать, да? – последовал ответ Эмерсона. – Проклятье!

– Он очень вежлив, – прокомментировал Уолтер, поднявший телеграмму с пола, куда Эмерсон её бросил. – Поздравления, дань уважения, дорогие коллеги и всё остальное!

– Что там ещё в почте? – спросил Эмерсон, отмахнувшись от месье Масперо и его любезностей.

– Ежедневный отчёт для Эвелины от миссис Уотсон, – ответила я. – По её словам, всё хорошо, все счастливы. Больше ничего интересного.

Я действительно ничего не ожидала от Кевина сегодня вечером. Он ушёл с блокнотом, полным заметок, и я предполагала, что он будет занят созданием репортажа. И надеялась, что он не забудет проверить отели, как я его просила; когда О’Коннеллом завладевала журналистика, он с лёгкостью забывал всё остальное.

Блюда выносили на палубу, так как Эмерсон завладел салоном, превратив его в рабочий кабинет и камеру хранения. Сладкий ветерок и восходящая луна не соблазнили его задержаться; выпив чашку кофе, он бросил:

– Нефрет, у меня осталось несколько страниц заметок, которые нужно скопировать.

– Я расшифрую твои записи, Эмерсон, – сказала Эвелина. – Пусть девушка ляжет спать, она выбилась из сил.

Должно быть, она тренировалась, поскольку произнесла фамилию без запинки. Уолтер бросил на неё испуганный взгляд. Эмерсон отозвался:

– О? Ах, да… Да, конечно. Отправляйся в постель, Нефрет, милая, ты сегодня исключительно усердно трудилась. Ты тоже, Рамзес.

Рамзес кормил Бастет кусочками. Я ожидала протестов с его стороны. Вместо этого он послушно встал.

– Да, отец. Спокойной ночи всем. Идём, Давид. Идём, Бастет.

Они с достоинством удалились, при этом Бастет гордо задрала хвост.

– Ему не следует говорить с Давидом, как с кошкой, – заметила Эвелина.

– Мне кажется, всё наоборот, – усмехнулась я. – Не следует говорить с кошкой так же, как с человеком. Куда делся Анубис? Я не видела его сегодня вечером.

– Я приказал ему остаться с рабочими, – вмешался Эмерсон. И усмехнулся. – Вернее, попросил его. Он – страж не хуже, чем ты и твой зонтик, Пибоди. Местные жители боятся его.

– Как и Абдулла. Странно, что он не возражал.

– Абдулла изменил своё мнение. – Эмерсон достал трубку. – Он по-прежнему верит, что Анубис – африт в теле кота, но пришёл к весьма разумному выводу: лучше дружить с демоном, чем враждовать с ним. Нефрет, дорогая, почему ты всё ещё здесь? Ты хотела меня о чём-то спросить?

– Нет, сэр, только я совсем не устала и не хочу ложиться спать.

Такое заявление со стороны Рамзеса привело бы к суровым упрёкам, но теперь Эмерсон лишь нежно улыбнулся. Нет сомнений в том, что красивое лицо и золотые кудри дают человеку несправедливое преимущество.

– Завтра будет очередной трудный день, дитя моё. Поцелуй меня и беги.

Нахмурившись, но безрезультатно, Нефрет одарила поцелуями всех собравшихся и пошла к лестнице, шаркая ногами.

Не знаю, какой импульс заставил меня двинуться вслед за ней. Когда я догнала её у дверей комнаты, удивлённый взгляд Нефрет заставил меня смутиться от неловкости.

– Я подумала, что, возможно, ты оставила сегодня утром свою ночную рубашку в моей комнате, – единственное оправдание, которое пришло мне в голову.

– Нет, тётя Амелия, я переоделась в своей комнате. Разве ты не помнишь?

– Да, конечно.

Она поставила свечу на стол, и я быстро, но тщательно осмотрела комнату. Там не находилось ничего неуместного и негде было спрятаться – разве что за занавеской, висевшей в углу, где стоял умывальник. Я небрежным жестом отвела штору в сторону.

– Что-то не так? – Нефрет стояла у кровати, наблюдая за мной.

– Нет. Ты не желаешь оставаться в одиночестве, да? Если хочешь, чтобы я спала здесь...

– Это очень великодушно, милая тётя Амелия. – Ответ прозвучал ласково, но твёрдо. – Но в такой жертве нет необходимости. Я абсолютно нормально себя чувствую. Доброй ночи. Сладких снов.

Я удалилась, испытывая некоторое замешательство. Не почудился ли мне скрытый смысл в этих фразах?

Я опасалась, что так и есть.

Примерно через час мне удалось убедить Эмерсона прекратить работу. Естественно, я не упомянула странное предчувствие, побудившее меня обыскать комнату Нефрет, но спросила, останется ли кто-нибудь сегодня ночью на страже.

– Как ты думаешь, я способен пренебречь этой предосторожностью? – раздражённо поинтересовался Эмерсон. – Ибрагим будет обходить каюты каждые десять минут и реагировать на малейший звук. Я считаю, что в этом нет нужды: гробница настолько надёжна, насколько можно себе представить, а Риччетти не так опрометчив, чтобы приняться со мной за свои старые игры. Однако лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, как сказала бы ты, Пибоди.

– Я бы никогда не сказала такую банальность, любимый. Спасибо, что успокоил меня.

– В самом деле? Тогда обратим наше внимание на другие вопросы.

Я крепко спала той ночью. Эмерсон снова был в безопасности рядом со мной, гробнице ничего не угрожало, и наш верный человек караулил снаружи – эти и другие соображения, вероятно, полностью заглушили шестое чувство, обычно предупреждающее меня об опасности. В комнату прорывался тусклый отблеск рассвета, когда меня грубо разбудила открывшаяся с грохотом дверь. Даже Эмерсон, который по утрам обычно не спешит приходить в себя, мгновенно уселся в постели, выпрямившись, как палка.

В дверях стояла Нефрет.

– Рамзес исчез! – воскликнула она. – Оба исчезли – и Бастет тоже!

13.

ЮМОР – ОТЛИЧНЫЙ СПОСОБ

ДЕРЖАТЬ В УЗДЕ

БЕЗРАССУДНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ

После того, как Эмерсон разразился бурей упрёков в адрес бедного Ибрагима (а затем извинился, поскольку в тот момент было преждевременно предполагать, что бедняга виноват), я настояла, чтобы мы успокоились и начали спокойно рассуждать. Проклятия Эмерсона разбудили Уолтера с Эвелиной, и мы отправились в комнату Рамзеса.

– Должно быть, он ушёл по собственной воле, – заметила я. – Нет признаков борьбы.

– Как ты можешь быть уверена? – процедил Эмерсон.

– Сложновато, – призналась я. – Его комната, как правило, вечно выглядит так, будто в ней происходила жестокая борьба. Однако ничего не перевёрнуто и не сломано. Похитители не могли унести обоих мальчиков, не повредив обстановку.

Первоначальное безумие Эмерсона сменилось ледяной яростью, что наводило ещё больший ужас.

– Однако они могли унести одного, – холодно отрезал он. – А с помощью небольшого количества хлороформа – и другого.

– Нет, Эмерсон! – воскликнула Эвелина. – Давид не предаст своих друзей!

– Ещё не известно, – так же тихо произнёс Эмерсон. – Если бы Рамзес ушёл добровольно, он бы уже вернулся. Но оставил бы записку, если бы ожидал, что задержится после того, как его отсутствие будет обнаружено. Вы уверены, что не пропустили такое сообщение?

Я и не пыталась остановить его, когда он начал искать – там, где я уже искала. Как хорошо я понимала необходимость действий любого рода, однако бесполезных! Он даже открыл коробку с надписью «ЛИЧНОЕ! ПРОШУ НЕ ПРИКАСАТЬСЯ!» Я никогда не исследовала содержимое этой коробки – не только из-за уверенности в том, что даже дети имеют право на свои маленькие секреты, но и из-за предположения, что там хранятся омерзительные сокровища (например, сухие кости и фрагменты мумий).

Когда Эмерсон выпрямился, он что-то держал. И застыл неподвижно, поворачивая этот предмет в руках.

Маленькая алебастровая головка была почти закончена. Эмерсон посмотрел на Нефрет, а затем снова на скульптуру.

– Давид? – спросил он.

– Да. Он сказал, что делает её для меня. – Я благоговейно коснулась пальцем округлых скул лица. – Она прекрасна, правда?

Эмерсон снова посмотрел на Нефрет.

– Точнее – крайне необычная. Это Нефрет и одновременно – Тетишери. Какое зрелище, какие чувства побудили его сотворить такое?

– Почему это тебя беспокоит? – удивилась я. – Работа просто замечательная, а Давид – талантливый художник.

– Это меня не беспокоит, – оборвал Эмерсон и быстро закрыл коробку. – У мальчика есть талант, бесспорно. Но талант не доказывает его невиновность.

– Я сказала Махмуду приготовить кофе, – произнесла я. – Предлагаю одеться и…

Нефрет, беспокойно метавшаяся по комнате, повернулась ко мне лицом.

– Кофе? Почему мы теряем время? Надо отправляться за ним!

– Куда? – спросила я. – Успокойся, Нефрет. Из-за преждевременных действий ничего нельзя получить, но многое можно потерять.

– Совершенно верно, – согласился Эмерсон. – Ты не можешь бегать по Гурнеху в ночной рубашке, Нефрет, твоя тётя Амелия никогда не допустит этого.

Я никогда не уделяю своему туалету излишнего времени без необходимости, но не думаю, что когда-либо одевалась так быстро, как в тот день. Эмерсон задержался лишь для того, чтобы добавить к брюкам, надетым ранее, рубашку и ботинки. Когда я поднялась на палубу, он и Нефрет уже были там.

Никогда (почти никогда) я не восхищалась моим дорогим Эмерсоном так сильно, как при виде этой трогательной картины. Нефрет опустилась на колени у его ног, лицо было поднято в немой мольбе, руки лежали в тёплых ладонях Эмерсона. Страх за сына бушевал внутри, но мой муж заставил его молчать, чтобы успокоить дочь. И добавлю, к бесконечному уважению, которое испытываю к нему: на лице играла обнадёживающая улыбка, а в голосе звучали насмешливые нотки:

– Милая, Рамзес постоянно так поступает. Без сомнения, он попал в очередную историю. Мы вытащим его, вот и всё.

– Вы не будете пытаться помешать мне помочь?

– Я рассчитываю на тебя.

Она была так взволнована, что не заметила моего присутствия, пока Эмерсон не посмотрел в мою сторону. Встав, она застенчиво улыбнулась.

– Я извиняюсь, тётя Амелия, если грубо говорила с вами. Вообще-то я не беспокоилась о Рамзесе. Просто разозлилась из-за его опрометчивости.

– Да, Нефрет, я знаю. Попробуй что-нибудь съесть.

Когда к нам присоединились младшие Эмерсоны, я заметила, что Эвелина захватила чёрный зонтик, а лицо Уолтера сильно раскраснелось. Они снова спорили, и не составляло труда догадаться, о чём. Однако первое замечание Уолтера не содержало ссылки на предмет их спора:

– Факты, похоже, указывают на то, что Рамзес отправился в одно из своих загадочных путешествий. Я не понимаю, как его могли унести, даже при попустительстве Давида, если Ибрагим не видел и не слышал похитителей.

– Не говоря уже о Бастет, – согласилась я, наливая кофе твёрдой рукой. – Она бы не стояла молча, пока кто-то бьёт Рамзеса по голове.

– Должно быть, она ушла с ним, – задумалась Нефрет. – Обычно она приходит ко мне в комнату после того, как Рамзес засыпает. Но сегодня утром её не было на моей кровати.

– И ты пошла искать её в комнату Рамзеса? – спросила я. Я не собиралась спрашивать её, как она обнаружила отсутствие Рамзеса.

– Нет. Что-то разбудило меня. Звук, голос, сон... – Она колебалась, глядя на сложенные руки. – Должно быть, сон. Мне казалось, что я слышу... будто кто-то... зовёт меня.

– Кто? – спросила я.

Нефрет по-прежнему избегала моего взгляда.

– Просто кто-то. Ты знаешь, какими яркими и жизненными могут быть сны. Я немедленно пошла в комнату Рамзеса, и... Ох, но какое это имеет значение?

– Никакого, – кивнул Эмерсон. – Уолтер прав. Рамзес, должно быть, ушёл сам по себе. И взял с собой кошку, или та последовала за ним. Что касается Давида... Извини, Эвелина, но мы должны рассматривать возможность того, что именно Давид выманил Рамзеса. Если Давид вдруг «вспомнил» что-то, увиденное им во время службы у Абд эль Хамеда, он легко мог бы убедить Рамзеса заняться расследованием. Тебе известен чёртов безрассудный… э-э… авантюрный дух Рамзеса.

– Доказательств этого нет, – твёрдо заявила Эвелина.

– Да, но куда же ещё, чёрт возьми, они могли пойти, кроме Гурнеха? – разозлился Эмерсон.

Мой небольшой невольный порыв остался бы незаметен для любого другого, но Эмерсон слишком хорошо меня знает. Его железное самообладание дало трещину. Повернувшись ко мне – вернее, надвинувшись на меня – он зарычал:

– Ну, Пибоди? Если ты что-то скрывала от меня...

– Клянусь, Эмерсон, я только что подумала об этом. Признаюсь, следовало думать раньше, но я немного отвлеклась... Прошу тебя, любимый, не кричи. Я думаю, что Рамзес, возможно, ушёл искать Риччетти.

Это страшное имя заставило всех замолчать, что и требовалось для завершения моего объяснения. Осознание ужаса случившегося покрыло лица собравшихся смертельной бледностью.

– Боже мой, – прошептал Уолтер. – Только не Риччетти!

– Я могу ошибаться, – продолжала я. – И надеюсь, что ошибаюсь. Но Рамзес высказывал замечания о способности Кевина разумно заняться этим вопросом, и всегда предпочитал брать дело в свои руки.

– Всё в порядке, Пибоди. – Любящее сердце Эмерсона видело эмоции, которые я стремилась скрыть. Его сильная коричневая рука накрыла мою. – Не вини себя. Куда бы он ни направился, мы должны предполагать, что его задерживают против воли, иначе он бы вернулся или прислал сообщение. Я уезжаю в Гурнех. Он всё-таки кажется мне наиболее вероятной возможностью.

– Я иду с тобой. – Уолтер поднялся.

– Если хочешь. Остальные останутся здесь. Абдулла имеет значительное влияние на гурнехцев; его помощь будет неоценимой.

– Что ты собираешься сказать ему? – спросила я.

– Что ещё, кроме правды? Его внук тоже пропал.

– Ты не будешь ещё больше расстраивать беднягу, упоминая о своих подозрениях в отношении мальчика?

– Нет смысла, – отрезал Эмерсон. – Думаешь, он сам об этом не подозревает?

– Я еду в Луксор, – сказала я.

– Нет! – Он схватил меня за плечи. – Пибоди, ради Всемогущего, хоть раз сделай так, как я прошу. Если в Гурнехе не осталось следов Рамзеса, мы с тобой попозже отправимся в Луксор и попытаемся искать там. Ты не должна рисковать в одиночку. Если я и тебя потеряю...

Перспектива ожидания, беспомощности и бездействия в течение бесконечных часов, буквально выворачивала меня наизнанку, но Эмерсон был прав. Мы не могли разбрасываться по всем направлениям. Я тупо кивнула.

– Спасибо, Пибоди, – промолвил Эмерсон.

– Будь осторожен, Эмерсон.

– Конечно. Возможно, я иду по ложному следу, – добавил он. – По-прежнему есть шанс, что он появится, но если его держат в плену, мы можем ожидать, что скоро получим известие от похитителей.

– Ты прав! – вскричала я с внезапно возросшей надеждой. – Я пришлю кого-нибудь за тобой сразу, если что-то случится.

– Похитители могут пожелать продлить наше беспокойство на несколько часов или дней, – сказал трезво Уолтер.

– Нет, нет, – возразил Эмерсон. – Они захотят сбыть Рамзеса с рук как можно быстрее, это очевидно.

И побежал вниз по лестнице вслед за Уолтером.

– Как он может шутить о таких вещах? – взорвалась Эвелина.

– Юмор – превосходный метод сдерживания бесполезных проявлений чувств, – объяснила я. – Эвелина, опусти зонтик. У тебя заболит рука, если ты будешь так крепко держать его.

Эвелина ослабила побелевшие пальцы, но оставила их на ручке. Это, казалось, успокоило её.

– Всё, как обычно, – горько произнесла она. – Мы, женщины, остались здесь, чтобы ждать, пока мужчины действуют. Я не думала, что ты так запросто сдашься, Амелия.

– Думаешь, я сдалась бы, если бы не понимала, что это – самый разумный ход? Мы только путались бы под ногами у Эмерсона. Уолтер тоже не принесёт особой пользы, но, по крайней мере, свободно владеет арабским. Теперь, ради Бога, сядьте – обе сядьте – и снова рассмотрим улики. Нефрет, Рамзес не говорил тебе о чём-либо, что могло бы дать нам ключ к его намерениям?

Нефрет рухнула на стул.

– Нет, будь он проклят. Он вечно пытается держать меня подальше от всего. Я ни на секунду не верю, что Давид до сих пор предан этому мерзкому старику. Профессор не найдёт их в Гурнехе. Очевидно, они уехали в Луксор.

– Как? – спросила Эвелина.

– Мне и самой интересно, – ответила я. – Давайте посмотрим, сможем ли мы выстроить правдоподобный сценарий. Вам известны таланты Рамзеса в области маскировки; ему понадобится совсем немного изменений, чтобы сойти за египетского парня. Они могли выскользнуть и перебраться через борт, когда Ибрагима не было рядом. Оба они в воде, как дома, поэтому оставались в реке, плавая или бредя, пока не удалились от дахабии, а затем украли лодку – или, возможно, попросили кого-нибудь подвезти их.

– Тогда мы сможем их выследить, – нетерпеливо перебила Эвелина.

– Я не сомневаюсь, что Эмерсон уже приступил к этому, дорогая.

– Тогда что нам остаётся делать?

– Ждать, – заключила я. – Нефрет, ты попросишь Махмуда сделать ещё кофе? Я ожидаю, что скоро у нас появятся гости.

И действительно, гости не заставили себя ждать. Эмерсону не было нужды объяснять мне свои планы: наш разум работает как единое целое (кроме исключительных обстоятельств). Он пошёл к гробнице за Абдуллой, и я была уверена, что из-за задержки там уже будут сэр Эдвард и, возможно, Сайрус. Джентльмены будут настаивать на оказании помощи в поисках Рамзеса, и Эмерсон, не желая, чтобы они мешали ему, пошлёт их ко мне.

Я ошиблась только в количестве. Четыре джентльмена, а не два. К нам присоединились ассистент Сайруса и взволнованный Кевин О’Коннелл.

Конечно, все были обеспокоены, но возбуждённая речь Кевина казалась просто пропитанной чувством вины:

– Если это из-за моей небрежности, миссис Э., я никогда не прощу себе! Я хотел пойти в отель накануне вечером, но было уже поздно, когда я закончил репортаж, а сегодня утром просто забыл, и... Я немедленно отправляюсь в Луксор.

– Я не виню вас, Кевин, так что перестаньте болтать, – ответила я. – Рамзес думает, что он способен устроить всё лучше, чем кто-либо другой, и даже я не могу остановить его, когда он преисполнен решимости действовать. Но всё это только догадки. Мы не знаем, в Луксор ли он уехал.

– От вопросов вреда не будет, – настаивал Кевин. – Я должен что-то сделать, миссис Э.

Сэр Эдвард не произнёс ни слова после приветствия. Теперь он тихо промолвил:

– Я согласен с мистером О’Коннеллом. С его и вашего позволения, миссис Эмерсон, я пойду вместе с ним. Вероятно, я лучше владею арабским, чем он.

– Естественно, так как мой запас ограничен полудюжиной слов, – заявил Кевин. Перспектива действия (и мои любезные заверения) ободрили его. – Я принимаю ваше предложение, сэр Эдвард, и не могу не признаться, что мне будет безопаснее с другом, прикрывающим мою спину.

Нефрет проводила их до трапа. Я не запрещала ей, так как знала: не существовало ни единого шанса, что она сможет уговорить их взять её с собой.

– Полагаю, мне нет смысла идти с ними, – решил Сайрус. – От меня с Уилли будет больше толку на этой стороне реки. Пошли, Уилли, встряхнём местных жителей.

– Нет, подождите. Где мисс Мармадьюк?

– Вероятно, возится с рукописью Эмерсона. Она намеревалась ей заняться.

– Я хочу, чтобы вы привели её сюда.

– Право, миссис Амелия, вы не можете подозревать это бедное слабое существо. Ей и муху-то обидеть смекалки не хватит.

– Сайрус, пожалуйста, выполните мою просьбу, ладно? – Мой голос прозвучал громче обычного. Я не совсем невосприимчива к нервному напряжению; солнце стояло высоко в небе, и до сих пор – никаких новостей. Нефрет, вернувшись с покрасневшими щеками и хмурым взглядом, подошла ко мне и обняла за плечи.

– Да, конечно, – успокаивающе ответил Сайрус. – Я сделаю все, что вы хотите.

– Я хочу допросить эту женщину. Настало время снять бархатные перчатки. Я не в настроении шутить, Сайрус.

– Я вижу. Хорошо, миссис Амелия, дорогая. Я приведу её сюда как можно скорее.

– Что ты собираешься делать с ней, тётя Амелия? – спросила Нефрет.

– Ты хочешь помочь? – Я взяла себя в руки; мой голос был спокоен. – Нет необходимости прибегать к физическому насилию, милая девочка, даже если мой моральный кодекс допустит такое. Если она что-нибудь знает, я выпытаю это у неё.

Но возможности не представилось. Не миновало и четверти часа после ухода Сайруса, как мне пришло известие, на которое я наполовину надеялась и которого невероятно опасалась.

Когда Эмерсон с Уолтером вернулись, я уже ждала их на берегу. Эвелина с Нефрет стояли рядом и без устали пытались убедить меня передумать.

– Вы не можете сопровождать нас, – отвечала я. – Письмо Риччетти абсолютно недвусмысленно. Только Эмерсон и я.

Эмерсон выпрыгнул из седла и взял у меня записку. Он прочёл её в мгновение ока и позволил Уолтеру забрать это письмо.

– Хм, – сказал он. – Ты готова, Пибоди?

– Господи, Рэдклифф, ты что, хочешь взять её с собой? – воскликнул Уолтер.

– Это её право, – тихо ответил Эмерсон.

– Это может быть ловушкой! Даже если Риччетти захватил Рамзеса...

– Я спешу, Уолтер, – перебил Эмерсон. – Извини, пожалуйста.

Дауд уже приготовил лодку. Как только мы оказались на борту, он оттолкнулся от берега. Эмерсон достал трубку.

– Очевидно, – констатировала я, – в Гурнехе ты ничего не узнал.

– Не сказал бы. – Эмерсон начал набивать трубку точными, рассчитанными движениями. – Абд эль Хамед снова вернулся на землю. Но на этот раз, кажется, никто не знает, куда он делся.

– Даже его жёны?

– Никто из них. – Эмерсон взглянул на меня со слабой улыбкой.

Сейчас было неподходящее время, чтобы обсуждать этот вопрос. Я оставила его на потом.

– Его исчезновение может не иметь ничего общего с исчезновением Рамзеса, – продолжил Эмерсон. – Но я хотел бы задать ублюдку несколько вопросов. Абдулла продолжает поиски; ему, возможно, повезёт больше, чем мне, а нюх у него не хуже нашего. Что скажешь, моя дорогая? Не думаю, что ты всё утро бездействовала.

Я рассказала ему о планах О’Коннелла и сэра Эдварда по расследованию в Луксоре.

– Значит, ты удалила сэра Эдварда из списка подозреваемых? – спросил он.

– Нет, но не вижу, чтобы он представлял какую-либо угрозу для Кевина. Если он является членом банды – любой из них – он позаботится о том, чтобы Кевин не узнал ничего важного. Я подумала, что именно поэтому он предложил пойти вместе – заморочить Кевину голову.

– Предположения, догадки и теории. – Кулак Эмерсона сжался. – Если бы мы могли хоть на что-то основательно опереться!

– Сообщение достаточно основательное, – ответила я. – Риччетти слишком ловок, чтобы в письменной форме признать, что он держит Рамзеса в плену, но предложение встретиться с ним для обсуждения некоего пропавшего предмета большой важности не может иметь никакого другого значения.

Мой голос был не таким ровным, как хотелось бы. Эмерсон обнял меня.

– Пибоди, моя дорогая, будь уверена, что Рамзес в целости и сохранности. Риччетти слишком хороший бизнесмен, чтобы нанести ущерб ценным товарам.

– Ты знаешь, что он хочет взамен, так ведь?

– Да.

Больше никто из нас не проронил ни слова, пока мы не достигли Восточного берега. Риччетти сообщил, что нас встретят и приведут к нему. Думаю, я бы распознала встречавшего, если бы тот не опередил меня. Хотя он был в галабее и тюрбане, но не являлся египтянином. Его физиономия и телосложение напоминали грека, итальянца или турка. Он произнёс с акцентом только три слова на арабском языке:

– Следуйте за мной.

Я предполагала, что свидание состоится не в отеле, поскольку в этом случае не возникало необходимости в проводнике; и я равно не предполагала, что Риччетти рискнёт привести нас в дом, где обитает. Естественно, нашим пунктом назначения было кафе – кофейня менее чем в четверти мили от реки. Проводник открыл дверь и отступил назад, махнув нам рукой с шутовским поклоном и мерзкой улыбкой.

Как только мы оказались в комнате, я слегка сместилась вправо, чтобы не препятствовать никаким кулачным движениям, которые мог бы произвести Эмерсон. (Хотя у него одинаково действуют обе руки, он предпочитает правую.) Моя собственная правая рука покоилась в кармане, сжимая маленький пистолет, а зонтик находился в левой. Я искренне надеялась, что здешние посетители не целиком находятся на содержании у Риччетти. Все столики были заняты. Я рассчитала шансы примерно двадцать к одному.

Было трудно разобрать детали, потому что освещение никуда не годилось, а в воздухе завесой висел дым табака и гашиша. В задней и левой стенах комнаты виднелись два других выхода. Окна были закрыты. Слабые солнечные лучи, проникавшие в сизый мрак сквозь щели в ставнях, отражались от медного мундштука наргила[195], медной чаши и ножа в руке человека за соседним столом.

При нашем появлении разговоры мгновенно прекратились. Глаза изучали нас так же пристально, как и мы – их. Я услышал несколько шипящих вздохов, а затем – так тихо и внезапно, что мог бы позавидовать любой фокусник – некоторые места опустели. Однако снижение шансов меня не успокоило. Те, кто мудро решил уйти, очевидно, являлись местными жителями; лица оставшихся мужчин были светлее, с безошибочной печатью обитателей города – людей Нижнего Египта, каирцев, отбросов этого переполненного мегаполиса.

Эмерсон произнёс по-арабски своим обычным голосом:

– Я вижу, что сын собаки прячется в своей конуре. Скажите ему, что Отец Проклятий и Ситт Хаким почтили своим посещением его грязное логово.

– Ты думаешь, разумно раздражать его, Эмерсон? – прошептала я.

– Грубость – единственный способ справиться с червями, моя дорогая, – ответил Эмерсон, не понижая голоса. Затем добавил по-арабски: – Шевелитесь! Я хочу видеть его немедленно.

И, не дожидаясь ответа, подошёл к двери в задней части комнаты, жестом указывая мне следовать за ним. Прежде чем он достиг двери, её открыла невидимая рука, и знакомый голос протянул:

– Buon giorno[196], дорогие гости. Входите в мою… конуру.

Дверь закрылась за нами с неприятным глухим стуком. Быстрый взгляд подсказал мне, что привратник был одним из телохранителей Риччетти. Другой стоял за диваном, где Риччетти полулежал, развалившись на дамасском покрывале, сотканном из золотых нитей.

Обстановка явно выигрывала по сравнению с внешними комнатами. Вероятно, эта комната была одной из предназначенных для более состоятельных клиентов. Однако я подумала, что Риччетти, вероятно, принёс с собой покрывало, подушки и кубки из чистого хрусталя. Они были более высокого качества, чем деревянный стол и стулья, медные лампочки и изношенный ковёр. Я знала, почему он, преодолев свои изящные чувства, назначил нам встречу именно здесь. Это было оскорблением для меня – ни одна порядочная женщина какой бы то ни было национальности не оказалась бы в этой комнате. Но что ещё более важно – это означало, что Риччетти был не так уверен в себе, как пытался выглядеть перед нами. Человек, у которого на руках все выигрышные карты, не предпримет таких мер предосторожности.

Жалкая надежда, возникшая в моём сердце, прожила недолго. Риччетти указал на предмет, лежавший на столе.

– Вы узнаёте его, конечно?

Это был карманный блокнот Рамзеса, без которого наш сын нигде не появлялся. Эмерсон поднял его, пролистал и хладнокровно положил в карман рубашки.

– Да, – коротко ответил он.

– Итак, у нас имеется первая предпосылка, на которой будет основан наш разговор. Хорошо. Вы должны простить мои плохие манеры, миссис Эмерсон. Я бы предложил вам стул и бокал вина, если бы допускал малейшую возможность того, что вы согласитесь.

– Не соглашусь, – подтвердила я.

– А жаль. – Риччетти деликатно потягивал вино. – Вино отличного урожая. Полагаю, вы хотите, чтобы мальчик вернулся. Хотя и не могу себе представить, почему; он и святого выведет из себя.

– Вкусы разнятся, – сказал Эмерсон так же хладнокровно, как и Риччетти. – И я бы не хотел иметь с вами какие бы то ни было общие вкусы. Как он вас нашёл?

Риччетти усмехнулся.

– Это я нашёл его. У меня много… э-э… коллег в Луксоре; им приказали сообщить мне, если кто-то заинтересуется моим местонахождением. Я был уверен, что один из вас рано или поздно отправится за мной. На следующий день я оказался рядом с… – Его челюсти щёлкнули. – Но я собирался похвастаться своим умом. Вы, англичане, презираете подобные вещи, не так ли?

– Перейдём к условиям, – бросил Эмерсон. – Я полагаю, что в обмен на Рамзеса вы хотите, чтобы я убрал себя и своих охранников из могилы и предоставил её в ваше распоряжение.

– Dio mio[197], нет! – Глаза Риччетти расширились. – Вы абсолютно неправы, мой друг. Мешать лучшему археологу Египта? Я хочу, чтобы вы продолжили свою работу – очистили гробницу и бережно сохранили её содержимое.

Эмерсон на мгновение умолк.

– Понятно.

– Я и не сомневался. – Риччетти поставил стакан на стол и наклонился вперёд. – Работая на скорую руку, как другие нелегальные раскопщики, мои люди повредили бы различные предметы, тем самым уменьшив мою прибыль. И этим свиньям нельзя доверять, – возмущённо добавил он. – Независимо от того, насколько… э-э… тщательно я их контролирую, всегда найдётся кто-нибудь, кто рискнёт ограбить меня.

От удивления и – да, я признаю – восхищения у меня перехватило дыхание. Дьявольский разум нашего собеседника был поистине блестящим. Схема, достойная самого Сети – она позволяла нам выполнить работу со всем умением, какое только мы могли продемонстрировать, а затем заставляла нас передать сокровища негодяю.

– Я надеюсь, – продолжал Риччетти, – что теперь у вас появилась причина ускорить работу. Чем раньше вы закончите, тем скорее сын вернётся к вам.

– А вы не боитесь, что я стану работать слишком быстро? – иронично спросил Эмерсон. – Преданный отец может в спешке перелопатить всё подряд, не беспокоясь о вашей прибыли.

– Не вы, мой друг. Ваши принципы слишком хорошо известны. Грубое их нарушение вызовет подозрения. Обдуманная скорость и разумный компромисс – вот всё, что я прошу. Допустим, две недели?

– Две недели? Невозможно!

– Некоторые ваши коллеги управятся за два дня, – ответил Риччетти с улыбкой ящерицы. – Меня не волнуют обломки керамики и дерева. Снять пенки – вот наша главная цель. И непременно откройте саркофаг. Мне нужно всё то, что внутри – гробы, мумия и любые другие предметы.

– Постойте, – перебила я. – А Давид? Его тоже следует вернуть нам.

Риччетти выглядел по-настоящему озадаченным.

– Давид? А, туземный парнишка! Почему вы спрашиваете о нём? – Затем на его лице появилась медленная насмешливая улыбка. – Ах, эта знаменитая британская сентиментальность! Миссис Эмерсон, не будет ли вам неприятно узнать, что он не испытывает к вам такой же верности, какую вы, кажется, испытываете к нему?

– Он не ваш узник? – вмешался Эмерсон.

– Я не знаю, где он, и мне всё равно. Без сомнения, он вернётся к вам, если захочет. Больше нет вопросов. Мы договорились?

– Да, – сказал Эмерсон.

– Отлично. Последнее предупреждение. Я слишком хорошо знаю вас, чтобы предположить, что вы потеряли надежду найти мальчика и освободить его. Я был бы очень раздосадован, если бы вы попытались это сделать. Позвольте мне прояснить всё до конца во избежание печальных недоразумений. Если вы оба не будете присутствовать на раскопках каждый день, я посчитаю, что вы заняты чем-то другим – тем, от чего я предостерегал вас. Ваша первая обязанность, друзья мои – ваш сын. Если вы упустите это из виду, я пришлю вам небольшое напоминание. Возможно, палец или ухо.

Не помню, как я вышла из кофейни. Когда я снова начала осознавать окружающее, то сидела на потрескавшемся краю фонтана, и с подбородка капала вода, а Эмерсон наклонился ко мне:

– Скажи что-нибудь, любовь моя. Что-нибудь!

– Проклятье, – пробормотала я. – Я не потеряла сознание, надеюсь? Если я позволила этому сукиному сыну испытать удовлетворение при виде моего обморока...

– Это моя Пибоди, – улыбнулся Эмерсон с глубоким вздохом облегчения. – Нет, моя дорогая, ты двигалась на собственных ногах, твёрдая, как скала. Только когда мы вышли на свет, и я увидел твоё лицо, то понял, что ты не в себе. Возьми меня за руку и пошли отсюда.

Он поднял меня на ноги. Хотя голос его звучал ровно, но губы побелели, и я выдохнула:

– Мне стыдно за себя, Эмерсон. Прости меня за то, что я веду себя как слабая жен… как размазня. Эта ужасная угроза, должно быть, потрясла тебя не меньше, чем меня.

– Не так уж сильно, потому что я ожидал чего-то подобного. – Ему удалось довольно убедительно улыбнуться. – Пибоди, в своё время тебе довелось встречать множество преступников, но ни один из них не был лишён совести в такой степени, как Риччетти. Знаешь, я почти сожалею о нашем старом противнике. По крайней мере, Сети по-своему был человеком чести.

– Он бы никогда не причинил вред ребёнку, – согласилась я. – И мгновенно расправился бы с таким существом, как Риччетти. Эмерсон, ты же не собираешься бросить поиски Рамзеса? Мы не можем доверять Риччетти. Мы даже не можем быть уверены, что мальчик... по-прежнему жив...

– Я думаю, что можем. Риччетти знает, что я и пальцем не пошевельну без доказательств этого исключительно важного вопроса. Однако твоя оценка его характера верна. Он без колебаний убьёт многих из нас, включая Рамзеса, после того, как мы выполним его требования. Мы будем преследовать собственные цели, но придётся действовать с большой осторожностью. Ублюдок искусно загнал нас в угол.

– Тебе не нужно говорить мне это. О, Эмерсон, что нам делать? Признаюсь, что впервые в жизни я чувствую себя немного – ну… выбитой из седла.

– Это положение не продлится долго, – убеждённо возразил Эмерсон. – Что тебе нужно, моя дорогая, это хорошее крепкое виски с содовой. Заглянем в бар «Луксора»?

– Нет, нам лучше вернуться. Иначе другие места себе не найдут. Но, – добавила я, храбро улыбаясь ему, – я приму к сведению твой совет, когда мы будем на «Амелии».

Я удивилась, увидев, как уже поздно. Когда мы отплыли на Западный берег, солнце низко опустилось над западными скалами. Эмерсон некоторое время молча курил, а потом сказал:

– Пока нам придётся делать именно то, что он приказал. Отсутствие кого-либо из нас на раскопках, несомненно, будет отмечено и сообщено одним из его шпионов. Согласна?

– Мы не можем поступить иначе. Но что скажем остальным?

– Всё. В подобном случае можно доверять даже О’Коннеллу – он будет молчать. Но у него может появиться какая-нибудь мысль. Нельзя упускать ни единой возможности.

– Верно. И кто знает, как всё обернётся!

Читатель может задаться вопросом, почему я не посчитала нужным рассказать мужу о своих действиях относительно мисс Мармадьюк. Не потому, что забыла, и не потому, что ожидала упрёка. Я поняла, что следует изменить стратегию. Если Гертруда находится на содержании у Риччетти, то прямой насильственный допрос, который я намеревалась учинить, мог бы рассматриваться, как нарушение его приказов, и последствия оказались бы ужасающими. Мне пришлось бы действовать с предельной тонкостью, изображая абсолютную уверенность в мисс Мармадьюк, притупляя её бдительность, оставаясь начеку, чтобы уловить малейший промах.

К счастью, я предупредила Эвелину и Нефрет, чтобы они воздерживались от прямых обвинений и вели себя как обычно. Они не обладали моим умением извлекать сведения из свидетеля, не желающего общаться, и когда пришло сообщение Риччетти, я поняла, что мне придётся пересмотреть ситуацию.

Поэтому не было необходимости рассказывать об этом Эмерсону. Возможно, Гертруда уже уйдёт к нашему возвращению.

Она действительно ушла. Как и Нефрет.

Прошло не меньше часа, пока мы это обнаружили. Я задавалась вопросом, почему девушка не ждала нас, тревожась, как Эвелина и Уолтер, но, когда я спросила о Нефрет, Эвелина объяснила, что та ушла в свою комнату, чтобы отдохнуть после завершения беседы с Гертрудой.

– Боюсь, я была слишком груба с бедной женщиной, – призналась Эвелина. – Она без устали плакала, ломала руки и выдвигала бесполезные предложения. Похоже, что для нервов Нефрет это стало бо́льшим испытанием, чем для моих. Мы так волновались за тебя. Я рада, что ты благополучно вернулась, но по вашим лицам вижу, что новости плохие. Что случилось?

Я предоставила слово Эмерсону. Эвелина так расстроилась, что пришлось угостить её стаканом виски в качестве лекарства. Это ей помогло, но её взволнованные расспросы, равно как вопросы Уолтера, заставили меня забыть обо всём, пока я не осознала, что солнце уже почти зашло.

– Где Нефрет? – воскликнула я, стремительно вскочив. – Она должна была уже проснуться. Здесь что-то не так!

Её не было ни в своей комнате, ни на дахабии. Мы обыскали судно от носа до кормы, прежде чем один из членов экипажа вызвался сообщить о том, что молодая ситт уехала в экипаже с другой леди.

– Она уехала добровольно? – спросил Эмерсон.

– Разве мы позволили бы кому-либо забрать её силой? – Бедняга почувствовал, что что-то неладно. Его руки поднялись в знак протеста. – Она улыбнулась мне, Отец Проклятий, и сказала, что скоро вернётся, и побежала к коляске, которая стояла на дороге. Там никого не было, кроме другой леди, а слуга Вандергельта-эффенди управлял экипажем... Я и не думал об этом. Что я наделал?

– Ничего, – ответил Эмерсон. – Ты не виноват. Пибоди, не навестить ли нашего друга Вандергельта?

– Я пойду с вами, – заявила Эвелина. – И ты не помешаешь мне, Эмерсон, я настаиваю.

– Конечно, – согласился Эмерсон. – Мы идём все вместе.

Сайрус не переоделся к ужину. Он поспешил нам навстречу в пыльной рабочей одежде.

– Я как раз собирался отправляться к вам, друзья. Какие новости?

– Что вы за хозяин, Вандергельт – держите нас в холле? – спросил Эмерсон. – Идём в библиотеку. Это самая приятная комната в доме, и я хотел бы посмотреть, как мисс Мармадьюк справляется с моей рукописью.

И направился вперёд. Сайрус был настолько ошеломлён, что забыл предложить мне руку.

– Я никогда не слышал, чтобы мой старый приятель так говорил! – воскликнул он. – Что случилось, миссис Амелия? Господи Вседержитель, только не говорите мне, что мальчик...

– Всё скверно, – ответила я. – И вряд ли ухудшится. Мы потеряли их обоих, Сайрус. Нефрет тоже ушла. Гертруда, как я понимаю, не вернулась в замок сегодня днём?

– Ну, я не знаю. Я сам вернулся почти только что. Вы хотите сказать мне, что её тоже похитили?

Он открыл передо мной дверь в библиотеку. Мистер Амхерст вежливо поднялся со стула, на котором сидел с книгой в руке. Эмерсон стоял у стола, за которым якобы работала Гертруда.

– Скопировано полдюжины страниц, – заметил он, указывая на рукопись своей книги. – Любой удивится, чем эта женщина была занята. Где её комната?

На этот раз процессию возглавил Сайрус. Эмерсон молчал, а я изложила нашему другу и его помощнику, робко следовавшему за нами, краткий обзор произошедшего. Сайрус принялся раздавать приказы, преодолевая тревогу и переживания с истинно американской готовностью, чего я и ожидала от него.

– Уилли, приведи кучера сюда. И домработницу. Чёрт возьми, тащи сюда весь персонал. Шевелись.

Он лично помог нам обыскать комнату. Мы ничего не пропустили – даже карманы одежды, висевшей в гардеробе.

– Отсутствуют её туалетные принадлежности, – тихо сказала Эвелина.

– И одна из дорожных сумок, – добавила я.

– Хорошо, что вы, дамы, здесь, – кивнул Сайрус. – Не думаю, что я бы это заметил. Она оставила бо́льшую часть своей одежды.

– И её книги. – Я бросила «Разоблачённую Исиду» на стол. – Благовоний и горелки уже нет. И кольца.

– Взяла самое необходимое, – пробормотал Эмерсон. – И всё, что помогло бы нам выследить её. Давайте послушаем, что говорят слуги.

Кучер, нервно дрожавший под испытующими вопросами Эмерсона, оказался единственным, кто смог сообщить что-то полезное. Эффенди приказал ему отвезти даму навестить своих друзей на дахабии. Он ждал её, как она приказала, и затем снова ждал молодую ситт.

– А потом? – перебила я, не в силах больше терпеть неизвестность. – Куда ты их отвёз?

– На пристань для посадки на паром, Ситт Хаким. Я спросил, должен ли я подождать или вернуться за ними, но женщина ответила – «нет».

– Они сказали, куда направляются? – Я знала, каким будет ответ, но вопрос нужно было задать.

– Они говорили по-английски, Ситт Хаким. – Наблюдая за нашими унылыми лицами, он добавил с очевидным желанием помочь: – Молодая ситт отдала мне записку для эффенди.

– Что! – Эмерсон взвился со стула, как стрела, выпущенная из лука. – Да проклянёт тебя Аллах в течение семи вечностей в самой глубокой яме геенны! Почему ты сразу не сказал? Дай её мне!

Вскрикнув, мужчина отшатнулся к стене.

– У меня её нет, Отец Проклятий. Я отдал её... – Он указал на мажордома, который тут же пробормотал:

– Я положил её на стол, сэр, вместе со всей почтой.

Там записка и лежала, наполовину погребённая в куче писем и газет, которые прибыли в тот день – сложенный лист бумаги, явно вырванный из небольшого карманного дневника. Прилив надежды исчез с лица Эмерсона, оставив его напряжённым и осунувшимся.

– Бесполезно, – вздохнул он. – Должно быть, она написала это в присутствии женщины, которая не отрывала от неё глаз, а то и продиктовала текст. Он гласит: «Я поехала в Луксор с мисс Мармадьюк, чтобы встретить кого-то, кто может знать, где находится Рамзес. Мы едем прямо в отель «Луксор». Я вернусь, как только смогу».

– Как она могла оказаться такой доверчивой? – изумился Уолтер. – Я думал о ней лучше.

– Именно этот адский дух соревнования, существовавший между ней и Рамзесом, – ответила я.

– И её любовь к нему, – мягко добавила Эвелина. – Она отчаянно волновалась, Амелия.

– Постойте. – Сайрус просматривал другие бумаги. – А это что, чёрт побери?

Мажордом нервно откашлялся.

– Вы приказали мне, сэр, копировать любое сообщение, которое придёт для леди.

На мгновение все застыли. Предшествовавшее разочарование было таким серьёзным, что мы не смели надеяться снова.

– Прочитайте это вслух, – прохрипел Эмерсон.

Сайрус прочистил горло.

– «Риччетти заполучил мальчика. Это твой шанс; она пойдёт с тобой, если ты пообещаешь привести её к нему. Она должна украсть невидимое, иначе они попытаются остановить тебя, потому что не ходят во свете, как ты. ТА, которая охраняет врата подземного мира, дала нам знак. Не допусти, чтобы ОНА потерпела неудачу».

– О Боже, – вздохнула я. – Опять не то. Очередной эзотерический бред. От него не больше пользы, чем от записки Нефрет.

Эмерсон пригляделся к посланию.

– Здесь больше смысла, чем кажется, – медленно произнёс он. – Ты была права всё это время, Пибоди, и я надеюсь, что у тебя хватит великодушия, и ты воздержишься от упоминания об этом факте более десятка раз в день.

Моё сердце захлестнула волна восхищения и любви. Никто, особенно я, никогда не сомневался в том, что Эмерсон – самый храбрый из людей, но эта тихая стойкость требовала большего мужества, чем энергичные действия, к которым он обычно был склонен. Не менее спокойно и весело я ответила:

– Да, дорогой. И поздравляю тебя с такими быстрыми выводами.

– Вы не могли бы объяснить попроще? – поинтересовался Сайрус, потирая лоб. – Кажется, сегодня вечером я не очень сообразителен.

– Я поняла! – воскликнула Эвелина. – Есть две группы преступников, как ты и думала, Амелия…

– Шакалы и Гиппопотамы! – подхватила я. – А Гертруда – не Гиппопотам!

– Да! – Мы обменялись рукопожатием, и я похлопала её по плечу.

Уолтер уставился на жену, как будто она сошла с ума. Сайрус разинул рот. Эмерсон задумчиво посмотрел на меня.

– Пибоди, – протянул он, – на случай, если я недавно забыл об этом упомянуть: ты – свет моей жизни и радость моего существования. Идём, любимая, мы должны немедленно вернуться на дахабию.

Во время обратной поездки возможности для разговора не представилось; Эмерсон мчался сломя голову, и мы отстали от него на несколько минут. Я тут же поспешила в нашу комнату, где обнаружила, что он завернул несколько предметов одежды в каучуковый лист.

– Сегодня вечером оставайтесь в салоне, – сказал он, бросая свёрток на кровать и принимаясь расшнуровывать ботинки. – Если кто-нибудь следит, будет сложнее определить, сколько человек из нас присутствует.

– Нет смысла подробно объяснять. Эмерсон, ты должен идти?

– Сейчас лучше всего, пока след не остыл. Он может оказаться моим единственным шансом, Пибоди. Завтра в обычное время меня должны увидеть у гробницы. Проклятье, – добавил он, дёргая свою рубашку, – чем ты пришила эти пуговицы, проволокой, что ли?

– Возьми Абдуллу. Или Дауда. Прошу тебя, Эмерсон.

– А также плакат с моим именем, написанным чёрными буквами, – резко ответил муж. – Их лица хорошо известны в Луксоре.

– А твоё – нет?

Эмерсон улыбнулся мне.

– Я одолжил бороду у Рамзеса. Причём хорошую. Я оставлю Дауда с тобой, он тебе может понадобиться, и я не смею рисковать – нас могут увидеть, если он переправит меня. Поцелуй меня на удачу, любимая.

Я и так намеревалась сделать это в любом случае. Я простилась с ним с дружеским напутствием и бодрой улыбкой, но после того, как закрылась дверь... Однако к чему описывать мои эмоции или действия? Они не делают мне чести. Наконец я выпрямилась, снова нацепила улыбку на лицо и пошла искать Уолтера с Эвелиной.

Они ничего не знали о намерениях Эмерсона, как я, и ожидали нас на верхней палубе. Уолтер разозлился на брата за то, что тот оставил его, и на меня – за то, что я позволила ему уйти. Губы Эвелины дрожали, когда она смотрела на свободные стулья за столом. Стюард поставил шесть стульев, как обычно. Шесть – и осталось только трое. Сколько человек из пропавших когда-нибудь вернётся?

Я попросила Махмуда убрать посуду и принести еду в салон. К тому времени Уолтер немного успокоился; он извинился передо мной и согласился, что мы должны выполнять указания Эмерсона. Аппетита ни у кого не было. Однако мы заставили себя есть, чтобы соблюсти приличия.

Часто говорят – и я твёрдо верю в это – что Небеса не посылают нам испытания, превосходящие наши возможности. Едва прошёл час (хотя для меня, Читатель, длившийся умопомрачающе долго) с момента ухода Эмерсона, в течение которого я непрестанно размышляла о способах перенести предстоящие бесконечные часы, как Небеса пришли мне на помощь. Мои нервы были так напряжены, что голоса за пределами салона заставили меня уронить стакан и вскочить, как ошпаренную. Я знала эти голоса. Один из них принадлежал Махмуду, пронзительный и протестующий. Другой...

Я подбежала к двери и распахнула её. Махмуд держал извивающегося и сопротивляющегося мальчика за руку.

– Ты не можешь войти просто так. Иди и умойся, грязнуля, а я скажу Ситт...

Мальчик поднял лицо, искажённое дикой гримасой. Чёрные глаза расширены, смоляные кудри испачканы пылью, галабея изодрана...

– Отпусти его, – приказала я. – Давид, где Рамзес?

Прежде чем Махмуд смог подчиниться или Давид – ответить, Бастет вышла из тени на палубе, обдумала ситуацию и прыгнула на спину Махмуда. Махмуд закричал и отпустил руку Давида. Бастет спрыгнула и прошествовала мимо меня к обеденному столу.

Я втянула мальчика в комнату и закрыла дверь. Сначала я не могла заставить его ни сесть, ни связно говорить. Он без устали тянул меня за руку, требуя, чтобы я шла с ним.

Вмешалась Эвелина, мягко разняв наши руки.

– Перестань его трясти, Амелия. Давид, посиди здесь со мной. Я очень рада, что ты в безопасности.

– Но он – нет? Его нет здесь? – Напряжённое тело Давида расслабилось, когда она обняла его, и он прерывисто выдохнул.

– Расскажи нам, что случилось, – попросила Эвелина. – Расскажи нам, что ты знаешь. Говори по-арабски, это будет быстрее и проще.

Видимо, только она могла получить от мальчика разумный ответ. Он говорил простыми, повествовательными предложениями, с тревогой наблюдая за ней, как будто было жизненно важно, чтобы поняла именно она. Но Эвелина, казалось, понимала его без труда. Возможно, долгие разговоры между ними улучшили и её арабский, и его английский. Между ними, несомненно, возникли узы чего-то более тёплого и сложного, чем просто дружба.

Как я и думала, Рамзес решил взять на себя обязанность выследить Риччетти. Давид даже не пытался отговорить его; у него было совершенно непропорциональное уважение к способностям Рамзеса.

– А он не мой брат? Куда он идёт, туда и я иду.

Они «одолжили» лодку и переправились через реку.

– Она, – сказал Давид, указывая на Бастет, – она тоже пошла с нами.

– Она была с тобой всё это время? – спросил Уолтер, не обращая внимания на кошку, хладнокровно рассматривавшую остатки пищи.

– Пусть он сам рассказывает всё по порядку, Уолтер, – ответила Эвелина. – Давай, Давид.

Должна признать, что Рамзес принялся за дело более разумно, чем я ожидала. Зная, что обычного босоногого парня в жизни не пустят ни в один из крупных отелей, он предусмотрительно нарядился в то, что могло сойти за своего рода ливрею – сандалии, чистый белый халат и красную феску. Притворяясь, что ему передали посылку для доставки синьору Риччетти, он обошёл все гостиницы, но, вряд ли нужно объяснять, безуспешно. Он также принял меры предосторожности, велев Давиду следовать за ним на разумном расстоянии вместе с кошкой.

– Все в Луксоре знают её, – объяснил Давид. – Ей нельзя было находиться с ним. Он приказал ей остаться со мной.

Я посмотрела на Бастет. Она подняла голову от моей тарелки и посмотрела на меня прохладным, оценивающим взглядом. Бастет действительно была довольно странным существом, и я не хотела углубляться в отношения Рамзеса с ней.

– Что дальше? – спросил Уолтер.

Затем Рамзес посетил торговцев антиквариатом.

– О Боже! – воскликнула я. – Вот как Риччетти узнал! Половина из них у него на содержании, а другая – трепещет перед ним в ужасе.

– Тише, – подняла руку Эвелина. – Пусть он продолжает.

Оставшаяся часть рассказа не заняла много времени. Рамзес вышел из одной лавки с особенно самодовольной улыбкой (Давид не использовал это выражение, но я достаточно хорошо знала Рамзеса, чтобы вообразить эту картину) и, подав знак Давиду, погрузился в путаницу отдалённых переулков. Ему дали адрес – точнее, направление, поскольку названия улиц и номера домов неизвестны в Луксоре. Давид следовал в десяти футах позади, как ему было велено, и тут из тёмного дверного проёма вышел мужчина и схватил Рамзеса, зажав ему рот.

Результат не совсем оправдал ожидания. Рамзес был скользким, как угорь, и не придерживался правил джентльменского поведения. Ему удалось освободить рот на достаточно долгое время, чтобы крикнуть.

– Он закричал: «Беги!» – сказал Давид. – Я побежал.

– А кошка?

– Он приказал ей: «Оставайся с Давидом». Я побежал, и она побежала со мной, чтобы найти вас, чтобы помочь. Это то, что он сказал сделать. – Мальчик снова задрожал. – Другой мужчина побежал за мной. На берегу реки я искал лодку. Там не было. Тогда мужчина спросил: «Ты хочешь переправиться через реку? Садись в мою лодку вместе с кошкой. Я иду домой». Человек, который бежал за мной, был близко позади. Я боялся. Я сел в лодку и позвал Бастет. Но когда мы достигли другого берега…

Он проснулся в комнате без окон, на грязном полу, не помня, как попал туда. Голова раскалывалась, во рту пересохло. Бродя в темноте, он нашёл бутылку с водой и, утолив жажду, стал исследовать комнату наощупь. Единственная дверь была из тяжёлого дерева и, вероятно, заперта снаружи на засов, потому что в ней не было замочной скважины, и она не поддавалась, когда Давид толкал её. В комнате не было ни мебели, ни даже тряпок, на которых можно было бы лежать, но нож у мальчика остался. И вот, после того, как Давид без толку стучал в дверь и кричал до хрипоты, он начал подкапываться под стенку из глиняных кирпичей. Но недолго – его одолело головокружение, и он уснул.

– Должно быть, в воде было снотворное, – предположила я. – Но как же ты выбрался?

– Когда я проснулся, дверь была открыта, – ответил Давид. – И Бастет стояла рядом, облизывая моё лицо. Вот, я пришёл сюда. Теперь мы пойдём искать Рамзеса, пожалуйста?

14.

БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ПОВИНУЮТСЯ

ПРИКАЗАМ ЧЕЛОВЕКА,

НАВОДЯЩЕГО НА НИХ ОРУЖИЕ

Мы не могли бы удержать его, даже если бы не сгорали от желания последовать его призыву. Каждый квадратный дюйм тощего тела мальчика дрожал от огорчения. Я могла только представить, чего ему стоило убежать, а не броситься на помощь Рамзесу. Попытка спасти его была бы хуже, чем тщетной, но большинство мальчуганов не проявили бы такой степени самодисциплины и здравого смысла.

Наше решение было единодушным и практически мгновенным. Уолтер даже не протестовал, когда Эвелина заявила, что хочет пойти с нами. Наши силы уже были опасно разделены; с этого момента мы должны оставаться вместе.

Я убедила Давида поесть и попить, пока мы занимались необходимыми приготовлениями. Он не ел с прошлой ночи и боялся рискнуть ещё раз отпить из отравленной бутылки, но к тому моменту, когда я вернулась в салон и села, чтобы написать короткую записку Эмерсону, и другую – Сайрусу Вандергельту, он уже был полностью готов и рвался вперёд.

Оставалось несколько вопросов, которые я хотела задать мальчику, но они могли подождать. Им придётся подождать. Для всех нас было очевидно: медлить нельзя. Как только Риччетти узнает о побеге Давида, он посчитает его нарушением своих приказов, и если, как утверждал мальчик, он может привести нас к точному месту, где в последний раз видел Рамзеса, злодей может решить перевести пленника в более безопасное убежище – до или после обещанного нам «напоминания».

Уолтер пошёл сказать Дауду, что мы направляемся в Луксор. Когда он присоединился к нам, чтобы объявить, что всё устроено, решительное выражение его лица убедило меня, что я могу на него положиться; но как бы мне хотелось, чтобы Эмерсон находился вместе с нами!

Скрыть наш отъезд было невозможно. Скорость оставалась нашей единственной надеждой. Наш арсенал нуждался в улучшении: у меня были пистолет и нож, но из-за предрассудков Эмерсона против огнестрельного оружия – больше ничего. Жалкое вооружение для столкновения с таким человеком, как Риччетти, и его наёмными головорезами! Я напомнила себе, что удача благоволит смелым, а не толпе с кучей винтовок. Эта пословица подбодрила бы меня больше, если в голове не крутилась масса примеров, противоречивших ей.

Только когда Дауд бросился к нам и заключил своего двоюродного брата в тёплые объятия, я поняла, что следовало послать известие Абдулле. Придётся ему беспокоиться больше, чем необходимо: не оставалось времени ни вызвать его и наших людей, ни кого-либо к ним отправить. Дауд был нужен нам.

Как только мы расселись в лодке, я попросила Давида объяснить некоторые детали, которые из-за срочности пришлось опустить. Мой первый вопрос касался расположения дома, в котором он был заключён. Давид сообщил мне, что это было не в Гурнехе, а на юге, недалеко от маленькой деревушки Мединет-Абу.

– Достаточно близко, – пробормотала я. – Эвелина, неужели мы ошибались насчёт Абд эль Хамеда? Ненависть к человеку, искалечившему его, могла быть побеждена страхом или стремлением к прибыли. Должно быть, Давида поймал один из людей Риччетти, но кто же его освободил?

Давид не смог удовлетворить моё любопытство по этому поводу. Он не задержался, чтобы осмотреть дверь снаружи; как только он удостоверился, что его никто не подкарауливает, то побежал прямо к дахабии. Однако у мальчика не имелось сомнений относительно личности его спасителя.

– Она, – сказал он, кивая на Бастет, лежавшую на скамейке рядом с ним.

– Невозможно! – воскликнул Уолтер. – Дверь была заперта или закрыта. Даже если бы кошка обладала достаточным интеллектом, чтобы понять механизм, у неё не хватило бы силы.

– Было бы разумнее с её стороны прибежать к нам и отвести нас к тебе в тюрьму, – бросила я на кошку критический взгляд. Она зевнула.

– Он приказал ей остаться со мной, – объяснил Давид.

Уолтер так решительно покачал головой, что очки соскользнули. Он водрузил их обратно на место.

– Стук Давида в дверь, очевидно, ослабил засов; это единственно возможное объяснение. Ты такая же суеверная, как мальчик, Амелия. Видишь ли, это всего лишь кошка, а не сверхъестественное существо.

– Она, – сказала я, неосознанно подчёркивая местоимение, как и Давид, – обладает некоторыми качествами, более свойственными собаке, нежели кошке. Я надеюсь, что она сможет найти след Рамзеса.

– Смешно, – пробормотал Уолтер.

Мне не пришлось бы убеждать Эмерсона, который, как и я, знал, что Бастет может пригодиться и в драке. Она расцарапала всю спину бедному Махмуду – и всего лишь из-за незначительного раздражения. Я прикусила губу, чтобы сдержать сердитый ответ. Уолтер старался изо всех сил, но не мог преодолеть те рамки, в которых существовал ныне. Чего бы я ни дала за то, чтобы он снова стал тем, кем был когда-то – доблестным юношей, готовым рисковать своей жизнью ради верности и любви…

Эвелина первой нарушила царившее молчание:

– Мы на полпути. Разве не пора замаскироваться и согласовать окончательные планы?

Идея маскировки принадлежала ей. Я сомневалась, что это сильно нам поможет, но Эвелина так увлеклась, что я не стала ни спорить, ни спрашивать, где она приобрела чёрное платье и вуаль для лица. У меня, конечно, были свои. В моём гардеробе всегда имеется такой ансамбль. Никто не знает, когда может возникнуть чрезвычайная ситуация.

Мы надели платья, Уолтер – галабию. Больше ничего не оставалось. Наши планы, какими бы они ни были, уже определились. Когда мы пристали к берегу, я дала Дауду последние распоряжения:

– Держись на расстоянии, Дауд, и в тени. Смотри, куда мы идём. Если мы войдём в дом, подожди десять... Подожди, пока не сосчитаешь до пятисот. Если мы не выйдем к тому времени, или если ты услышишь в доме стрельбу, беги и расскажи обо всём мистеру Вандергельту.

Дауд был большим и добродушным мужчиной, благоговевшим передо мной. Он ни разу не воспротивился моему приказу. И сейчас это произошло впервые. Пришлось замахнуться на него зонтиком, прежде чем он согласился.

Безымянные женщины в чёрных одеждах смиренно следовали за Уолтером и Давидом. Рука Уолтера была на плече мальчика – якобы дружеский жест, но я знала, о чём думал Уолтер: Давид может привести нас в засаду. Эвелина с негодованием отрицала бы такую возможность, да и я сама в неё не верила, но вера – это не уверенность. Просто ещё один из рисков, на которые мы были вынуждены пойти.

В Луксоре проживает всего двенадцать тысяч человек, но часть из них обитает в тесноте, в тёмных и тесных местах, городских трущобах. В ту ночь, однако, они были не такими тёмными. Праздник Ураза-Байрам, которым завершается пост Рамадана, отмечался приглашением гостей и вручением подарков[198]. Мы миновали гостеприимно открытые двери и группы беседовавших людей, но когда Давид, наконец, остановился, голоса стихли, а в окружающих домах царила тьма.

– Вот, – прошептал он. – Именно здесь мужчина схватил его.

Мы инстинктивно сблизились, прислонившись спинами к стене. Теперь дело дошло до кошки, и, когда от её предполагаемых талантов зависело так много, даже мне было трудно поверить в них. Я собиралась поговорить с ней, когда мои глаза, озираясь вокруг, выхватили что-то, что я узнала.

– Этот дом, – прошипела я, указывая.

– Откуда ты знаешь? – спросил Уолтер.

– Слишком долго объяснять. – Я принялась изучать фасад дома.

Как и другие, примыкавшие к нему с обеих сторон, он был высотой в несколько этажей, шелушащаяся оштукатуренная поверхность прерывалась только ставнями на окнах с обеих сторон дверного проёма и балконом над ним.

Принадлежала ли эта неприхотливая квартира в Луксоре самому Риччетти? Это был тот самый дом, из которого вышел гигант и – теперь я поняла – пытался схватить меня. Продолжая изучать здание, я заметила несколько интересных особенностей. Во-первых, ставни были прочными и настолько хорошо прикреплены к рамам, что не пропускали ни один луч света. Обитатели должны быть необщительными людьми, не поощряющими гостеприимство даже в праздничные дни. То же самое относится и к домам по обе стороны, и к тем, которые расположены на другой стороне узкой улочки. Весь район был необычайно тёмным и тихим. Я задалась вопросом, владеет ли Риччетти всеми домами на улице или просто контролирует их.

Если бы он разместил охрану снаружи, с нами было бы покончено, но я не считала, что он будет беспокоиться. Сплошные стены и ставни на окнах превращали дома в своеобразные крепости. Я решила не тратить время на поиски чёрного входа. Вероятно, он существовал, но мы не могли бы отличить его от других, а если бы через него было легче войти, то его и защитили бы получше.

Я сняла закутывавшие меня чёрные одеяния и отбросила их прочь.

– Подними меня на плечи, – сказала я Уолтеру, указывая на балкон.

Это был единственный возможный путь; Уолтер тоже это знал, но чувствовал себя обязанным утверждать свою мужественность.

– Не ты. Я…

– Я не смогу поднять тебя, ты, идиот. – Я цедила слова сквозь зубы. – Если будешь спорить со мной, Уолтер, я… я… мне придётся ударить тебя.

– Делай, как она говорит, – бросила Эвелина. Теперь она держала в руке зонтик, ранее спрятанный под одеждой.

Забраться оказалось довольно сложно, так как я спешила, и, даже стоя на плечах Уолтера, никак не могла добраться до балкона. Если бы Эмерсон был с нами... Я выбросила этот соблазнительный образ из головы и нашла трещину, достаточно большую для носка моего ботинка. Честно говоря, не знаю, как мне это удалось, но нашла, потому что другого варианта не было.

Ставни были не цельными. Я не видела свет между деревянными створками, и надеялась, что это означало, что комната за ними необитаема. Я не смогла избежать некоторого шума, когда провела ножом в щели между створками и откинула внутренний засов. Проклятые петли тоже скрипели.

Зонтик пришлось бросить внизу, но мои инструменты остались со мной[199], и, шатаясь в тёмном проёме, я поняла, что придётся рискнуть и зажечь спичку.

Комната была спальней, скудно меблированной лежанками, несколькими столами и набором посуды. Она напоминала общежитие в дешёвой школе-интернате. Логово бандитов и их прислуги, решила я. Нам повезло, что мы появились именно сейчас – через несколько часов комната могла заполниться спящими мужчинами.

Мне следовало поторопиться на случай, если один из них решил лечь спать пораньше. Я задержалась только для того, чтобы зажечь потайной фонарь. Затем на цыпочках подошла к двери и открыла её.

Комната выходила в коридор, с четырёх сторон окружавший открытую лестничную клетку. Снизу я услышала голоса и увидела проблески света. Нерешительность, редко посещающая меня, вдруг овладела мной. Попытаться открыть входную дверь или немедленно продолжить поиски Рамзеса?

На самом деле решение было несложным. Внизу были люди, и незаметно добраться до двери, по пути открывая засовы и замки, было бы трудно, если не невозможно.

Не говоря уже о другой причине для предпочтения второго варианта, причине, которую не нужно объяснять любому родителю.

Я заставляла себя покинуть иллюзорную безопасность комнаты, когда что-то толкнуло мою лодыжку, и звук, похожий на жужжание гигантского насекомого, ударил меня по ушам. Я обернулась, подняла нож и увидела тёмный силуэт у оконного проёма.

– Это я, ситт, и Бастет. Не бей!

Я проглотила своё сердце – по крайней мере, почувствовала это – и сумела заговорить.

– Давид! Как ты сюда попал?

– Залез. – Он босиком подошёл ко мне, бесшумный, как тень. – Мистер Уолтер Эмерсон говорит, открой дверь. Если нет, он тоже полезет.

Мне, малость струсившей, стало немного легче от того, что он – они оба – со мной. В тёмном доме, наполненном врагами, очень одиноко.

Кошка непрестанно мурлыкала. (Хорошо известен факт, что знакомые звуки нелегко узнать в незнакомой обстановке.) Я наклонилась, чтобы погладить её по голове.

– Не думаю, что мы сможем добраться до дверей, – прошептала я. – Самое главное – найти Рамзеса, если он здесь.

– Он здесь. Бастет знает. Она лезет мне на плечо. Теперь слышишь, она мурлычет.

– И слишком громко. Бастет, немедленно прекрати мурлыкать.

Она повиновалась. Уолтер сказал бы, что это совпадение.

– Нас не должны обнаружить, Давид. Если Рамзеса нет в доме, мы не можем позволить Риччетти узнать, что мы здесь. И ради всего святого, говори по-арабски! Твой английский хорошо идёт, но сейчас не время практиковаться в новом языке.

Я скорее почувствовала, чем увидела, как он кивнул.

– Ситт, ты неправильно держишь нож. Остриём вверх, а не вниз.

В подобных обстоятельствах это был хороший практический совет, хотя и не тот, которого я ожидала.

– Я знаю, – смиренно сказала я. – Я забыла.

– Не забудь. Идём.

Чёртов парень, он начал говорить так же, как Рамзес, пытаясь приказывать мне и взять на себя ответственность. Как и кошка (но это кошачья привычка). Бастет прошла мимо нас по коридору, покачивая хвостом, и направилась вверх по лестнице.

Двери на этом уровне стояли ближе друг к другу, а пол был разбит и изношен. Каждый шаг сопровождался скрипом или стоном, которые, казалось, разносились эхом, как выстрелы из пистолета. Я пользовалась потайным фонарём как можно реже; каждый раз, когда я открывала створку, то чувствовала, что свет виден по всему дому.

Бастет двинулась дальше, минуя одну закрытую дверь за другой. Она выглядела очень уверенно – но это, опять же, характерно для кошек. Моя вера в неё начала колебаться. Как она могла знать, куда идёт? Этот верхний этаж, голый и неустроенный, был не самым логичным местом для узника. Я ожидала, что вкусы Риччетти склонятся к чему-то более неприятному – сырой, мрачной берлоге глубоко под землёй, со струящейся по стенам водой, крысами и змеями...

Эта воображаемая картина была настолько ужасна и захватывающа, что Давиду пришлось схватить меня за рукав, и лишь тогда я увидела: тонкий луч света лежал на изношенных досках, словно золотая нить. Дверь, из которой эта нить выходила, была закрыта, но наружная сторона немного покоробилась.

Бастет села перед дверью и выжидающе посмотрела на меня. Я закрыла створку на потайном фонаре и наклонилась к Давиду.

– Я думаю, что будет охранник.

– Айва. Если закрыто, я буду говорить. Если открыто, я пойду первым.

Не думаю, парнишка, подумала я, потянувшись за пистолетом. Я надеялась, что мне не придётся открывать огонь и поднимать на ноги весь дом, но если Рамзес внутри, я сделаю всё, что угодно, чтобы вытащить его. Вида пистолета может вполне хватить. Большинство людей повинуются приказам человека, наводящего на них оружие.

Давид дошёл до двери раньше, чем я. Он нажал на защёлку и одним движением распахнул дверь.

Охранник был. Тот самый гигант, которого я раньше видела.

Я замечала, что преступники, как правило, совершают ошибку, нанимая очень крупного человека вместо более маленького и более быстрого. Этот тип тяжело поднялся со стула, наводя на мысли о движущейся горе.

– Стой, – тихо, но решительно сказала я. – Ни звука, или я буду стрелять.

Гигант остановился. Давид – тоже. Он держал нож так, как учил меня, и я не сомневалась, что он пустил бы его в ход.

– Ложись на пол, – последовал мой следующий приказ. – Быстро!

Вместо того, чтобы подчиниться, мужчина перевёл взгляд с меня на мальчика. Его брови нахмурились. Он думал. Очевидно, это был болезненный процесс, но, к сожалению, у него хватило здравого смысла, чтобы точно взвесить шансы. Его любопытный взгляд переместился на кошку, сидевшую в стороне и наблюдавшую так же хладнокровно, как зритель за спектаклем; затем взгляд вернулся ко мне, и медленная неприятная улыбка расползлась по лицу.

Я искренне сожалела о том, что мне пришлось отказаться от моего зонтика; видимо, это волшебное оружие достаточно его пугало. Теперь он решил, что ребёнок и женщина, лишённые магии зонта, не представляют реальной угрозы. Любой звук, выстрел из пистолета или звук борьбы заставит сбежаться остальных бежать. Мы, похоже, оказались в тупике.

Со звуком, похожим на брезгливое фырканье, Бастет присела и прыгнула прямо на лицо мужчины. Он отшатнулся назад, его крик заглушили сначала десять фунтов веса кошки, а затем стул, который Давид разбил о его голову. Он упал поперёк кровати и на ноги Рамзеса, лежавшего на ней.

Конечно, я видела Рамзеса, но была слишком занята, чтобы уделить ему больше, чем мимолётный взгляд. Мне было совсем не до него. Пришлось несколько раз ударить мужчину рукояткой пистолета, прежде чем он перестал извиваться. Так как я не хотела его убивать (не очень), нужно было его связать и заткнуть рот. На твёрдой лежанке не было ни простыней, ни одеяла. Давиду пришлось снять свой халат, и мы разодрали его на части.

Очевидно, происходившее заняло всего несколько минут, но, казалось, продолжалось часами. Ожидая в любую секунду услышать шаги в коридоре… страстно уверять себя, что мой сын ещё жив… ломать голову, как, чёрт возьми, мы собираемся вытащить его, если не сможем разбудить… в общем, мы пережили не самые приятные мгновения. Когда я повернулась к кровати, Рамзес не пошевелился. Кошка сидела рядом с ним, облизывая его голову. И была достаточно любезна, чтобы не возражать, когда я оттолкнула её и схватила Рамзеса в объятия.

Его голова упала мне на плечо. Не было никаких сомнений относительно того, что с ним не так: грязное, в синяках, лицо выглядело полным блаженства. Рамзес всегда хотел экспериментировать с опием – чисто с научными целями, утверждал он. Его желание исполнилось.

– Одурманен, – выдохнула я. – Придётся нести его. Возьми за ноги.

Я очень сожалела о том, что Рамзес в прошлом году так сильно вырос. Он был тяжелее, чем я ожидала – нет, слава Богу, не неподъёмным, но достаточно близко. Спустить его по лестнице было труднее всего. К концу мои руки и плечи буквально отваливались, а его зад пересчитывал ступеньки.

Моей целью была комната, из которой я вошла в дом, и образ этой невзрачной комнатушки парил перед моими напряжёнными глазами со всей привлекательностью Рая. Если бы мы могли беспрепятственно добраться до неё, то оказались бы в безопасности. Звуки с первого этажа стали громче и веселее; бандиты, должно быть, праздновали что-то своё. Я искренне надеялась, что они получают от этого удовольствие. Если кто-то из них устанет от вечеринки и решит пойти поспать... Я обратилась с краткой молитвой к Силе, управляющей нашими судьбами, но боюсь, что мольба больше походила на приказ: «Удержи их внизу!»

Мы были уже в конце пути по коридору, когда желанная дверь, находившаяся всего в десяти футах, открылась. Наверно, я бы закричала, если бы у меня хватило дыхания. Давид, опередив меня, бросил ноги Рамзеса и потянулся к ножу, который воткнул за пояс широких подштанников – единственной оставшейся одежды.

С лестничной клетки пробилось достаточно света, чтобы спасти шкуру Уолтера. Давид не мог узнать лицо, но европейские сапоги и штаны вовремя предупредили его. Он вновь засунул нож за пояс, и Уолтер подхватил Рамзеса.

– Они идут, – сказал он. – Скорее.

Мы так и не узнали, что вызвало подозрения у мужчин внизу – стук пяток Рамзеса по полу или какой-то звук снаружи? Во всяком случае, этот фактор предупредил, но не встревожил их, потому что они шли медленно, и я слышала, как кто-то шутит, что слышит афритов.

Эвелина ждала за дверью; она закрыла её, как только мы все оказались внутри.

– Как... – начала я.

– Займитесь дверью, – перебил Уолтер. – Заприте её и забаррикадируйте мебелью. – Неся Рамзеса, он вышел на балкон.

Эвелина вернула засов на место; он был хрупким – простой навесной доской – но какое-то время мог продержаться. Я оставила её с Давидом передвигать мебель и последовала за Уолтером.

Он наклонился над краем балкона, и я успела увидеть, как он бросил Рамзеса в поднятые руки Дауда.

– Теперь ты, ситт, – крикнул Дауд.

Я бы рискнула, если бы была одна, но времени у нас не осталось. Враги обнаружили нас; они кричали и стучали в дверь комнаты. Рано или поздно одному из них придёт в голову, что балкон – наше единственное средство спасения.

Уолтер побежал внутрь, и я крикнула Дауду:

– Нет, уже слишком поздно. Беги! Доставь Рамзеса в безопасное место и приведи помощь. Торопись, пока они не вышли из дома!

И тут же услышала стук цепей и скрип засовов на входной двери. Дауд стоял, уставившись на меня.

Я назвала его худшим арабским прозвищем, которое знала. Общаясь с Рамзесом и Эмерсоном, я довольно солидно пополнила словарный запас. Дауд подпрыгнул, как будто я ударила его, и побежал с Рамзесом, перекинутым через плечо. Они ещё не успели скрыться, когда – как я боялась и ожидала – открылась входная дверь. Один из головорезов вырвался с пистолетом в руке и бросился вслед за ними.

Я выстрелила ему в спину. Неспортивно, но альтернатива была неизмеримо менее приемлемой. Он упал, выронив пистолет, но я знала, что не убила его, потому что он вопил, не переставая. Наконец кто-то втянул его обратно внутрь. Я не хотела больше тратить пули, поэтому взяла горшок (сильно пахнувший остатками чьего-то обеда), и когда дверь снова открылась и появилась другая голова, уронила этот горшок на неё.

– Это должно их ненадолго задержать, – выпалила я, возвращаясь к своим спутникам. – Но боюсь, что выход сейчас недоступен. Они могут поймать нас, выскочив из входной двери. Что у нас здесь?

Ответ был прямо перед глазами, и весьма обескураживающий. Дверь сотрясалась под сильными ударами; должно быть, они превратили в таран какой-то тяжёлый предмет. У дверей навалили всё, что находилось в комнате, но мебель была хрупкой, и надолго её бы не хватило, так что двери в скором времени предстояло открыться.

– Они ушли? – выдохнула Эвелина.

Правдивым ответом стало бы: «Надеюсь», но следовало с уверенностью предположить, что моральный дух моих товарищей нуждался в подбадривании.

– Да, – твёрдо ответила я. – Сможем ли мы задержать этих типов, пока не прибудет помощь?

– О, конечно, если она прибудет в течение следующих пяти минут, – с невероятным сарказмом заметил Уолтер. – Припоминаю, как ты говорила Дауду, что ему надо бежать к Вандергельту, если мы не вернёмся.

Я надеялась, что он этого не вспомнит, и ещё больше – что не вспомнит Дауд. У меня не оставалось времени дать ему точные инструкции.

– Чепуха, – фыркнула я. – У него хватит здравого смысла не бежать за тридевять земель, а поискать помощь поближе.

– Уверена, что кто-нибудь из соседей вызовет полицию, – заявила Эвелина.

Уолтер, и без того крайне раздражённый, не удержался бы от очередного саркастического замечания, если бы я незаметно не пнула его.

– Да, конечно, – согласилась я. – Но надо посмотреть, чем мы располагаем из оружия на случай… э-э… на всякий случай.

Одна из железных лежанок с грохотом упала. Дверь дрожала, как в лихорадке.

– У Давида есть свой нож, – крикнула я. – У меня есть нож и пистолет. Уолтер, тебе лучше взять мой пистолет.

– У меня тоже есть нож, – сказал Уолтер, снимая его с пояса. – Дауд дал мне один из своих.

– Не держи его так! – Я продемонстрировала ему правильное положение на своём примере. – Таким образом ты скорее поразишь жизненно важное место, чем... – Одна из петель ослабла, и дверь выгнулась кнутри. Триумфальные вопли из коридора заставили меня ещё больше повысить голос. – Неважно, Уолтер, просто делай всё, что можешь. Эвелина, ты предпочитаешь мой нож или мой пистолет?

– Как скажешь, Амелия, – вежливо ответила Эвелина.

– Тогда возьми пистолет! – завопила я.

И вдруг грохот прекратился. Дверь, висевшая на одной петле, больше не тряслась. Голоса снаружи превратились в шум. Тяжёлые шаги побежали по коридору.

А с улицы донёсся сильнейший крик, ударивший меня по ушам. Высокий, колеблющийся, нечеловеческий вопль, от которого волосы вставали дыбом. Подобный крик раздавался по ночам, когда Смерть реяла в воздухе, и банши[200] на замковых стенах возвещали о падении древнего дома.

Я знала этот крик.

– Спасены! – воскликнула я и бросилась на балкон.

Один из мужчин нёс факел. В его свете ярко пылала огнём голова Кевина. Он перестал кричать и позвал меня по имени. Внизу стояли и Дауд, и «Миррор», а «Таймс» держал факел. Я не узнала остальных, но их было не меньше дюжины - кто в вечернем костюме, кто в галабеях и тюрбанах.

– Спасены! – снова воскликнула я. – Вперёд, род О’Коннеллов!

Кевин поднял голову.

– И род Пибоди! Вы спуститесь, миссис Э., или нам подняться наверх? – Пуля пролетела мимо него, и он поспешно добавил: – Последнее, я думаю. Подождите!

Наши спасатели укрылись и как раз вовремя: из дверного проёма началась ожесточённая стрельба. Я слышала, как «Таймс» ругался, и пришла к выводу, что пуля ранила его, но недостаточно серьёзно, чтобы повлиять на словарный запас.

Рука схватила меня и втянула обратно в комнату.

– Чёрт возьми, Амелия! – взревел мой кроткий зять. – Ты ничего умнее не придумала, чем стоять и болтать, когда люди стреляют в тебя?

– Не стоит ругаться, Уолтер, – ответила я. – Всё под…

Дверь с треском рухнула, отшвырнув столы и лежанки. В комнату ворвался мужчина. Прежде чем кто-либо из нас пошевельнулся, он схватил железными руками ближайшего человека. Человек оказался Давидом.

После первого непроизвольного крика мальчик застыл, как статуя, тихо и неподвижно – как, я полагаю, и любой, которому в горло упирается лезвие ножа.

Из открытой двери раздался голос:

– Поздравляю, миссис Эмерсон. Похоже, вы выиграли эту стычку. Но следующая победа будет за мной.

Впервые с тех пор, как я встретила его, Риччетти стоял без поддержки. Его огромное тело заполнило дверной проём, но что-то в его позе давало мне понять, что он не такой слабый, как кажется.

Вначале я не поняла, почему он терпит поражение. Мы были практически без оружия. Как и я, Уолтер стоял неподвижно и не мог атаковать, пока нож угрожал мальчику.

Потом я увидела, что Эвелина направила мой пистолет на Риччетти. Она держала его обеими руками, но оружие не дрожало.

– Больше не будет стычек, – выдохнула я. – Вы проиграли войну, Риччетти. Скажите своему человеку отпустить мальчика, или она нажмёт на курок. Можешь пока сделать предупредительный выстрел, Эвелина, в нескольких дюймах над его головой.

Эвелина бросила на меня быстрый страдающий взгляд, и Риччетти рассмеялся.

– Я сомневаюсь, что у неё хватит духа на что-нибудь столь неприятное. Однако вместо того, чтобы рисковать, я сбегу и выживу, чтобы начать битву в другой день. Мои люди останутся, пока я не выйду из дома, поэтому не следуйте за мной.

Он отвернулся. Человек, держащий Давида, был тем самым гигантом, которого мы оставили без сознания наверху. Похоже, он затаил обиду. Его глаза блеснули, когда он спросил:

– Что мне с ним делать?

Риччетти даже не остановился.

– Перережь ему горло.

Я не верю, что Эвелина хотела стрелять. Движение её пальца было вызвано непроизвольным, рефлекторным порывом чистого ужаса. Хотя она и не попала в цель, но заставила Риччетти испариться и, что более важно, отвлекла гиганта на жизненно важную секунду.

И в ту же самую секунду Уолтер прыгнул вперёд. Убийца, жертва и спасатель упали на землю и сплелись в клубок. Я бросилась вперёд с ножом наготове, Эвелина подбежала ещё раньше, но мы обе были беспомощны. Всё, что нам оставалось – пытаться избежать катавшихся по полу тел и размахивавших рук. Сначала наверху оказался один человек, затем другой. Давид лежал, свернувшись в комочек, обхватив руками голову, а кулаки и ноги боровшихся вовсю хлестали его.

Уолтеру не удалось удержать нож, упавший на пол, и он обеими руками схватил правое запястье противника, прикладывая все силы, чтобы заставить гиганта выпустить собственный нож. На мгновение казалось, что он победит. Затем мужчина переместил свой вес, и Уолтер опрокинулся на спину. Его голова сильно ударилась о пол, и Уолтер, оглушённый, остался лежать. Противник вырвал свою руку, поднялся на колени и нанёс удар.

С воплем, почти таким же пронзительным, как крик О’Коннелла, Эвелина опустошила магазин револьвера. Перепрыгнув через Давида, она вытащила Уолтера из-под упавшего тела врага и подняла его голову.

Я редко теряю способность действовать из-за явного удивления. Но в данном случае именно это и произошло. Впрочем, необходимость действовать миновала. Дверь внизу уступила, и наши спасатели ворвались в дом. Давид сидел, глаза Уолтера были открыты, а гигант, несомненно, был мёртв. Эвелина – моя нежная Эвелина! – выстрелила ему в грудь четыре раза подряд.

По лестнице загрохотали шаги, и комната наполнилась людьми.

– Благодарение Богу и всем святым! – воскликнул Кевин. – Мы слышали стрельбу и боялись худшего.

Я вернула свой нож в ножны.

– Как видите, джентльмены, мы вполне владеем положением. Однако всё равно благодарны вам за помощь.

– Мой дорогой! – закричала Эвелина. – Вы спасли его, он не пострадал. Но, Боже мой, ты ранен!

– Ерунда, – пробормотал Уолтер. – Но ты, дорогая, ты ранена?

– Нет, любимый!

– Любимая!

– Хорошо, хорошо, – донёсся голос из дверного проёма. – Кажется, я прибыл как раз вовремя для тошнотворно-сентиментальной беседы. Что ты тут устроила, Пибоди?

– Эмерсон! – Я бросилась в его объятия. – О, Эмерсон, ты в безопасности! Любимый…

– Пожалуйста, Пибоди, пощади меня и избавь от ещё одного публичного проявления сентиментальности. Судя по тому, с какой скоростью ты передвигаешься, могу предположить, что ты не ранена. – Он мягко отодвинул меня в сторону и опустился на колени возле брата.

– Это всего лишь царапина, – заверил его Уолтер.

– Господь всемогущий, – вздохнул Эмерсон, – какой идиотизм. Ты явно читал слишком много романов. – Он снял с Уолтера куртку. – Хм-м. Не так уж плохо. Перестань сидеть и завывать, Эвелина, разорви какую-нибудь одежду или что-либо ещё и перевяжи ему руку. – Его рука сомкнулась на руке Уолтера, и они обменялись долгими взглядами, прежде чем Эмерсон встал.

– Рамзес в безопасности, Эмерсон, – сказала я.

– Я знаю. – Он колебался на мгновение. – Прости, Пибоди. Никаких следов Нефрет. Не волнуйся, я только начал расспросы, и не верю, что ситуация столь же отчаянная, как эта. И кстати: ты оказалась достаточно небрежна, чтобы позволить этому ублюдку Риччетти уйти?

Я знала, что подшучивание Эмерсона было всего лишь его способом скрыть своё собственное беспокойство, чтобы уменьшить моё. Я собиралась ответить тем же, но тут один из заинтересованных наблюдателей прочистил горло:

– Простите, профессор. Не могли бы вы сейчас сделать для нас заявление?

Кевин О’Коннелл пригнулся за Даудом, и Эмерсон с рычанием повернулся к «Таймс».

– Я потерял дар речи, – объяснял Эмерсон, – зайдя в бар в отеле «Луксор» и увидев, как пухлый голландец в красной феске угощает моего сына бренди.

– Не понимаю, при чём тут феска, – заметила я. – Я бы не рекомендовала бренди как противоядие для опия, но, похоже, оно оказалось эффективным.

Мои глаза постоянно возвращались к Рамзесу. Я уложила его в постель, смыла с него грязь и заменила грязную одежду чистой. За исключением избитого лица, он выглядел вполне нормально. Однако я чувствовала некую необходимость продолжать смотреть на него.

Эмерсон тоже смотрел на синяки. Большинство из них могли быть нанесены огромной рукой, зажавшей Рамзесу рот. Большинство, но не все.

– Риччетти бил тебя, Рамзес? – спросил Эмерсон.

– Нет, сэр. Но синьор Риччетти, – критически ответил Рамзес, – невоспитанный человек. Он постоянно перебивал меня. Мы разговаривали всего несколько минут, когда он вышел из себя и сказал очень большому человеку... если я правильно помню его точные слова – «научить парня придерживать язык».

– Значит, тебя ударил гигант? – Эмерсон улыбнулся мне. – Ты лишила меня удовольствия сквитаться, Пибоди. Очевидно, это тот самый, которого ты убила.

– Его убила Эвелина, а не я.

Эмерсон искоса посмотрел на свою невестку. Одна рука в руке Уолтера, другая лежала на голове Давида, сидевшего у её ног – само воплощение благовоспитанной английской леди безупречного происхождения.

– Вот как, – пробормотал Эмерсон. – Поверить не могу. Что ж, жизнь полна сюрпризов.

Я, конечно, удивилась, когда обнаружила, что Рамзес пил бренди с голландцем в баре «Луксора». Когда мы, направляясь к реке, по пути зашли в бар забрать мальчишку, он был изрядно пьян (и пытался, довольно бессвязно, убедить доброжелательного джентльмена позволить ему следовать за спасателями). К тому времени, когда мы причалили к «Амелии», свежий воздух помог ему протрезветь, но Эмерсон настоял на том, чтобы отнести его в комнату. Я немедленно послала Дауда за Абдуллой, а остальные собрались вокруг кровати Рамзеса, и вскоре к нам присоединился Сайрус Вандергельт. Я оставила дверь открытой, так как Эмерсон курил трубку, а Сайрус зажёг одну из своих любимых чёрных сигарок.

Тихий и безмолвный, одетый в белое и окутанный дымом, Абдулла появился в дверях, как призрак. Давид медленно встал. Долгое время ни один не двигался. Затем Абдулла протянул руки, и мальчик бросился в его объятия.

После того, как примирение завершилось, Абдулла и Дауд, следовавший за ним, нашли местечко, чтобы устроиться на полу. В комнате было очень людно, но в наших сердцах оставалась незаполненная пустота, и никто не хотел заговорить об этом первым.

Рамзес прочистил горло.

– Я хотел бы сказать две вещи.

– Только две? – спросил Кевин sotto voce[201].

Рамзес, обладавший кошачьим слухом, холодно уставился на него.

– Во-первых, я глубоко признателен всем вам. Вы рисковали своей жизнью, чтобы спасти меня.

– О, да ерунда, – ответил Кевин с жутким ирландским акцентом. – Я от души веселился…

– Во-вторых, – продолжал Рамзес, – я прошу прощения за свою небрежность и отсутствие предвидения. Вам не пришлось бы рисковать, если бы я вёл себя более разумно. Этого больше не повторится.

– Ха, – отозвался его отец. – Неважно, мой мальчик, в этом не было твоей вины. Э-э… не совсем.

– То, что Нефрет сейчас в опасности – моя вина, – возразил Рамзес. – Это факт, и никакие ваши слова не изменят его. Никакие мои действия не исправят эту ошибку, но... – Он превратил дрожание голоса в кашель и продолжил тем же прохладным тоном: – Но я был бы признателен, если бы вы начали планировать, как мы её вернём.

– Хорошо сказано, клянусь Юпитером! – воскликнул Сайрус. Он сидел на полу, так как стульев не хватало, и выглядел достаточно нелепо: длинные ноги согнулись, колени касались подбородка, но взгляд оставался холодным и твёрдым. – Вот почему я здесь. Я очень ценю, что вы, ребята, сразу же сообщили мне хорошие новости о Рамзесе. Может, мне и не стоило торопиться сюда в такой поздний час, но я не мог заснуть, думая об этой милой девчушке. Если мы вместе пошевелим мозгами, то сможем выяснить, куда её дели.

– Вот это верно, Вандергельт! – воскликнул Эмерсон. – Я расскажу вам, что узнал сегодня вечером. Пусть немного, но лиха беда начало. Их видели, когда они садились на дневной паром и высаживались в Луксоре. Никто из команды парома не рискнул догадаться, куда они направились после этого, поэтому я стал расспрашивать извозчиков. И наконец нашёл того, кто вспомнил, что видел, как Нефрет и другая ситт садятся в коляску. После оживлённой и безумно продолжительной дискуссии возницы согласились, что это был экипаж Али Мохаммеда. Он уехал с группой туристов, и никто не знал, куда, поэтому мне пришлось ждать его возвращения. Не стоит говорить вам, – тихо промолвил Эмерсон, – что время ожидания казалось мне вечностью. На самом деле прошло чуть больше часа, но у меня не было выбора. Возница вспомнил о них – о Нефрет трудно забыть – и предложил отвезти меня туда, куда отвёз их.

– «Луксор»? – спросила я, когда Эмерсон остановился, чтобы разжечь трубку. – Невероятно смело для чёртовой бабы. Как она могла надеяться удержать там Нефрет?

– Я не думаю, что они остались в отеле, – ответил Эмерсон. – Но я не успел продолжить свои расследования, увидев, как группа мужчин выбежала из бара на улицу. Я узнал О’Коннелла и только мельком видел его спутника, но эти особые галабеи и тюрбаны были мне достаточно знакомы. Поэтому я заглянул в бар, чтобы спросить, что произошло, и был поражён – если не сказать больше – обнаружив там Рамзеса. Он понемногу приходил в себя, но совершенно не знал, где находится и как туда попал. К счастью, голландский джентльмен довольно хорошо говорил по-английски и рассказал мне о драматическом появлении Дауда с ножом в одной руке и бессознательным телом Рамзеса, перекинутым через плечо; он пробирался мимо носильщиков, клерков и швейцаров и во весь голос требовал помощи для Рамзеса и спасения для Ситт Хаким.

– У него хватило ума поспешить в отель, – одобрительно кивнула я Дауду. – Это было самое близкое место, где он мог рассчитывать на помощь.

– Я искал его, – самодовольно заявил Дауд, указывая на Кевина. – Он всегда в баре «Луксора».

– Гнусные сплетни, – широко и беззастенчиво улыбнулся Кевин. – Слава Богу, что я оказался там, но, как только Дауд поведал свою историю, любой посетитель бара готов был спешить на помощь.

– Продолжим, – громко прервал Эмерсон.

– Прошу прощения, профессор, – смутился Кевин.

– Хм-м, – фыркнул Эмерсон. – Продолжим: я остался с Рамзесом, пока не обрёл уверенность, что он пришёл в себя. У него не было ни малейшего воспоминания о том, как он туда попал, но он смог дать мне некоторое представление о том, где был, и я начал собирать кусочки головоломки вместе. О’Коннелл в неистовстве, Дауд в «Луксоре», Рамзес доставлен на руках – кто ещё мог спровоцировать подобную заварушку, кроме тебя, Пибоди?

– Спасибо, дорогой, – ответила я, очень довольная.

– И я понял, что был прав, – продолжал Эмерсон, – когда подошёл к месту и услышал выстрелы, крики и увидел людей, стучавших в двери. Прошу прощения за задержку, но, к счастью, я вам не понадобился, не так ли?

– Нет, – ответила Эвелина. – Там был Уолтер. Но думаю, что сейчас ему лучше отправиться в постель.

Уолтер старался выглядеть скромно. Его очки сломались во время схватки, но не их отсутствие так изменило его лицо. Мужчине не обязательно быть героем, чтобы обрести уверенность в себе; всё, что ему нужно – женщина, считающая его героем. Впрочем, в данном случае лавры достались Уолтеру по заслугам.

– Со мной всё в абсолютном порядке, дорогая, – возразил он. – И я не могу успокоиться, пока мы не исследуем все возможные версии. Рэдклифф, тебе не приходило в голову, что поездка в Луксор могла быть ложным следом? Предположим, они вернулись на эту сторону реки?

– Замаскировавшись, – подхватил Рамзес. – Молодец, дядя Уолтер.

– Спасибо, Рамзес, – ответил дядюшка.

– Тем не менее, – продолжал Рамзес, – я считаю, что попытка найти след будет пустой тратой времени. Нет никого более безымянного в этой стране женщин под чёрными покрывалами, чем женщина под чёрным покрывалом. Мы должны попытаться определить личность человека, который захватил её. Мисс Мармадьюк – простофиля или подчинённая. Она получила приказ от кого-то другого.

– Письмо доказывает это, – нетерпеливо вставила я. – А также доказывает, что Риччетти не был ответственен за похищение Нефрет.

Рамзес кашлянул. (Мне начинал не нравиться этот кашель.)

– Фразеология письма оставляет открытой возможность того, что автор был в союзе с Риччетти. Однако другие признаки говорят о том, что ты права, мама. Если бы Нефрет оказалась у Риччетти, он бы не просто насмехался над тобой, но прямо угрожал во время драматической конфронтации, которую ты так ярко описала.

– Но он не выбыл из игры, – пробормотал Эмерсон, сжимая кулаки. – Он вернётся, опаснее, чем когда-либо.

– Я не уверен в этом, – протянул Сайрус. – У вас, ребята, не было времени посидеть спокойно и пошевелить мозгами, но посмотрите, что случилось. Риччетти сходили с рук низкие трюки, потому что никого из властей не беспокоило то, что он творил с бедными египтянами. На сей раз он похитил английского мальчика и попытался перестрелять целую толпу иностранцев. Британская администрация не станет мириться с подобными вещами.

– Равно как и британское общественное мнение, – нетерпеливо вмешался Кевин. – Не стоит недооценивать силу прессы, миссис Э. и джентльмены. Мои репортажи и сообщения моих коллег заставят каждого британского гражданина взывать о справедливости.

– Хм-м. – Эмерсон дёрнул себя за подбородок. – Вы хотите сказать, будто мне придётся признать, что от клятой прессы может быть какая-то польза?

– Избави Бог, сэр, – благочестиво произнёс Кевин.

– Но вы можете оказаться правы, – признал Эмерсон. – Однако я надеюсь, что мы виделись с Риччетти не в последний раз. Я желал бы свести счёты с ним лично. И вот что, О’Коннелл: вы же понимаете, что ни единое слово об исчезновении Нефрет не должно увидеть свет?

– Да, сэр, безусловно. – Лицо Кевина стало серьёзным. – Я ни звука не пророню, пока маленькая colleen[202] не окажется дома и в безопасности. У вас нет мыслей о том, кто мог спровоцировать её исчезновение?

– Мы знаем, как её заманили, – ответила я. – И с чьей помощью. Но это знание бесполезно для нас, так как мисс Мармадьюк также исчезла. Одно время я считала, что Абд эль Хамед был членом той же банды, но в последнее время стала сомневаться в этом. Я видела его или кого-то, очень похожего на него, возле дома Риччетти несколько дней назад. Проклятье, Абд эль Хамед должен быть причастен; он дважды посылал на дахабию потенциальных убийц. Он не стал бы рисковать, если бы не потерял что-то жизненно важное для своих интересов или интересов человека, который его нанял.

Все глаза обратились к Давиду. Он сидел неподвижно, склонив голову. Молчание затянулось.

– Мы братья, – наконец промолвил Рамзес. – Он сказал бы мне, если бы знал.

Давид поднял голову. Он не смотрел ни на Рамзеса, ни на Эвелину, чья рука гладила его волосы, ни на Уолтера, спасшего ему жизнь в тот вечер, ни на своего дедушку – и даже на меня. Его взгляд не отрывался от взгляда Эмерсона, голубые глаза – от чёрных.

– Я думал, пока голова не опустела, – прошептал он. – Я рассказал вам всё, что знаю. Я шпионил за Абд эль Хамедом, да. Я ненавидел его! Часто по ночам, когда я не мог уснуть от голода или побоев, я выползал и слушал, надеясь узнать что-нибудь, что могло бы навредить ему. Многие приходили к нему втайне – воры с добычей, похищенной из гробниц, торговцы из Луксора, инглизи, которые покупали антиквариат. Но никакого чужого человека не было среди них. Ни одного, который...

– Минутку, – перебил Эмерсон напряжённым и резким голосом. – Ни одного человека, ты говоришь? Никаких чужих людей? – Он использовал множественное число nas, что означает по-арабски «люди».

В моей голове внезапно вспыхнул яркий свет.

– Всемогущий Боже! – воскликнула я.

Глаза Давида округлились.

– Мне говорили – мужчина[203]. – Он использовал английское слово. – Я думал…

– Никто тебя не обвиняет, – перебил Эмерсон. – Значит, была женщина? Чужая женщина?

– Женщины не приходили к Абд эль Хамеду. Он ходил к ним. Но... однажды ночью, не так давно…

– Как она выглядела? – Голос Эмерсона был нежным и ободряющим. Он предусмотрительно воздерживался от того, чтобы бросить на меня взгляд. Я оценила это.

– Она носила чёрное покрывало и вуаль, но не была египтянкой. Нет! Я не могу объяснить, как я знал, они говорили тихо и вдали от меня, я не слышал слов; но они говорили не по-арабски – есть разница в том, как слова поднимаются и опускаются. И она шагала, как мужчина. – Он чуть не задыхался от волнения, его глаза сияли. – Это поможет? Ты знаешь её? Это та самая?

– Это поможет, – кивнул Эмерсон. – Это может быть ключом, который нам нужен. Спасибо, сын мой.

– Мне следовало догадаться, что здесь будет замешана женщина, – заметила я спустя некоторое время после того, как усталость, наконец, заставила нас разойтись.

– Это, – сказал Эмерсон, швыряя рубашку на пол, – было явно неуместным замечанием, Пибоди. После того, как я вежливо избегал указывать, что именно ты, из всех людей, должна была понять…

– Да, дорогой, и я ценю твоё терпение. Тем не менее, ты не можешь отрицать, что мы опять столкнулись с женщиной. Это третий – или четвёртый? – раз подряд. Я не могу избавиться от...

Брызгаясь в умывальнике, Эмерсон не подозревал о моей неспособности закончить предложение. Когда он повернулся (уронив полотенце на пол), его лицо было серьёзным.

– Это важный факт, но его недостаточно. Мы знаем, что таинственная женщина – не Мармадьюк; она была с нами на дахабии. Кто это, чёрт побери? И не уверяй меня, что сэр Эдвард – замаскированная женщина.

– Нет, в его мужественности не может быть никаких сомнений. – Глаза Эмерсона сузились, и я поспешила дальше: – Должно быть, она туристка или притворяется таковой. Завтра мы продолжим расследование.

– Я молил Бога, чтобы это случилось сегодня вечером. – Он сел на край кровати и закрыл лицо руками. – Прости меня, Пибоди. Я пытаюсь храбриться – ты, я знаю, волнуешься не меньше меня – но мысли о девочке, заключённой в тюрьму, подвергающейся угрозам, одержимой страхом... С тем же успехом я могу поехать в Луксор. Я не смогу уснуть.

Я села рядом с ним и обняла его за плечи.

– Ты ничего не можешь сделать сегодня, Эмерсон. Управляющие отелей не позволят тебе вытащить постояльцев из постелей и реветь на них. Ты должен отдохнуть, дорогой, иначе Нефрет от тебя не будет никакого толку. Давай, ложись.

– Я не усну, – пробормотал Эмерсон.

Я знала, что уснёт. Я добавила несколько капель лауданума в его кофе.

Но не себе. Я легла рядом с ним, но вскоре после того, как его глубокое дыхание заверило меня, что он спит, я уставилась в темноту, пытаясь думать не о Нефрет – потому что не могла этого вынести – но о путях её розыска.

Фрагменты мозаики укладывались на места. Побег Давида, значение богини-гиппопотама, странное поведение Гертруды Мармадьюк... Я не говорила Эмерсону; жестоко возродить надежды, которые могут быть разбиты. И, кроме того, он бы сообщил мне: «Эта теория, Пибоди, даже более фантастична, чем твои обычные теории, и это говорит о многом!»

И был бы прав. Более того, не имелось никакой гарантии, что моя подозреваемая продолжит играть свою роль. Возможно, она уже скрылась вместе с пленницей и сообщницей.

Я не надеялась, что мне удастся, но уснула. Когда я проснулась, из окна струился холодный рассвет. И первое, что увидели мои сонные глаза – златоволосая девушка, сидевшая, скрестив ноги, на полу рядом с кроватью.

15.

НЕ СУЩЕСТВУЕТ НЕРАЗРЕШИМЫХ ТАЙН –

ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО,

СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ И ЭНЕРГИИ

ЧЕЛОВЕК ГОТОВ ПОТРАТИТЬ НА НИХ

– Я ударила её ночным горшком, – сказала Нефрет.

Это были не первые её слова, но первые, которые я хорошо запомнила, пребывая в радостном замешательстве. Пришлось ущипнуть себя; только дотронувшись до неё, я смогла поверить, что она настоящая, а не фантазия, возникшая из-за страха и надежды. Затем я разбудила остальных, и Эмерсону пришлось напомнить, чтобы он надел брюки, а я тем временем известила Нефрет о безопасном возвращении Рамзеса – хотя она уже знала об этом, поскольку первое, что сделала по возвращении – заглянула в его комнату. По крайней мере, так она сказала. И поэтому, конечно, не удивилась, заглянув к нему снова, но лицо Рамзеса, когда он узрел её, было зрелищем, которое я запомню надолго. Не помню, чтобы я когда-нибудь видела это флегматичное лицо таким беззащитным.

Однако некое огорчение смешалось с радостью после того, как мы собрались на верхней палубе, и Нефрет начала свою историю.

– Ты убежала без посторонней помощи? – спросил Рамзес. – Ты не нуждалась в спасении?

– От мисс Мармадьюк? – фыркнула Нефрет. – Она приняла меня за глупую, беспомощную, цивилизованную девушку, и я старалась, как могла, чтобы подтвердить это мнение. Тебе пришлось бы стыдиться за меня, тётя Амелия, если бы ты слышала, как я притворяюсь, что верю всей лжи, которую она на меня обрушила.

– Нет, дорогая, ничуть, и я чрезвычайно горжусь тобой, – тепло улыбнулась я. – Но разве тебе не приходило в голову, что мисс Мармадьюк может заманить тебя в ловушку?

– Да, конечно, – ответила Нефрет, широко раскрыв глаза. – В противном случае не имело бы никакого смысла идти с ней.

И всё же первые действия Гертруды заставили её задуматься, не ошиблась ли она. Мисс Мармадьюк не возражала против того, чтобы Нефрет оставила весточку, и они поехали в отель, не пытаясь скрыть свои передвижения. Однако Гертруда не стала отвечать на вопросы. Она утверждала, что является всего лишь смиренной служанкой той высшей особы, которая и даст все ответы.

Из описания Нефрет я поняла, что комната, в которую её привела Гертруда, была той самой, которую я в своё время заказала для неё самой. Должно быть, она оставила комнату за собой после того, как переехала в замок. Нефрет отметила и одобрила балкон и удобную лозу, вьющуюся рядом. У неё оставался нож, и она была уверена, что сможет сбежать, если ситуация станет опасной.

– Мисс Мармадьюк вела себя довольно странно, – повествовала Нефрет. – Она продолжала что-то смутно болтать о богине и Пути; но самым удивительным было то, как она вела себя со мной – чуть ли не с почтением. Я начала бояться, что она вовсе не шпионка, а всего лишь верующая в какую-то оккультную чушь. Она заказала нам чай...

Первый же глоток подсказал Нефрет, что с чаем что-то не так. Ей следовало принять решение, и она сделала это без колебаний. Продолжила пить.

Эмерсон больше не мог сдерживать себя:

– Боже мой, дитя! Как ты могла?

– А как же иначе? Я не узнала ничего, что могло бы помочь мне найти Рамзеса или разоблачить таинственного хозяина мисс Мармадьюк. Пока они не поверили, что я беспомощна, то не были уверены, что я ничего не осознаю. Я вызвала у себя рвоту, когда мисс Мармадьюк на мгновение вышла из комнаты. Она очень нервничала, – задумчиво протянула Нефрет. – Я заметила, что когда люди нервничают, им нужно выйти...

– Абсолютно верно, – согласилась я. – Как ты…

– С балкона. Когда она вернулась, я пожаловалась на головокружение. Она помогла мне лечь, а я сделала вид, что заснула.

Но, должно быть, не полностью избавилась от дурмана, потому что её последующие воспоминания были туманными и запутанными. С помощью другой женщины мисс Мармадьюк сняла с девушки верхнюю одежду и забрала нож. Нефрет не могла вспомнить, как выглядела другая женщина, за исключением того, что она носила суровое тёмное платье европейского образца и была дородной и сильной. Облачив девушку в длинную одежду с капюшоном, женщины положили её в большой дорожный сундук и аккуратно устроили рядом подушки и одеяла, прежде чем закрыть крышку. Пребывая в полудрёме, Нефрет осознавала, что сундук поднимается, переносится и, наконец, опускается. Последовавшее нежное колыхание подсказало ей, что она находится на лодке, и девушка пришла к выводу, что они возвращаются на Западный берег. Наконец лодка остановилась; крышку сундука открыли, и Нефрет увидела звёзды, сиявшие на тёмном небе. Кто-то склонился над ней. Не мисс Мармадьюк, потому что она услышала взволнованный голос последней:

– С ней всё в порядке?

– Да. – Другой голос был женским, более глубоким и жёстким. – Она будет спать ещё час.

Исходя из этого, Нефрет оставалась обмякшей и неподвижной, пока её перетаскивали из сундука на носилки. Женщина накрыла её плащом или покрывалом, закрыв даже лицо, что немало расстроило Нефрет. Её быстро куда-то понесли; она ничего не видела, но другие органы чувств поведали ей, когда закончились обрабатываемые поля: запах влажной растительности сменился более сухим воздухом пустыни, а затем звуками и запахами жилья. Кто-то забрал её с носилок, поднял по лестнице и положил на твёрдую поверхность. Последовал обмен репликами, шёпотом и на арабском языке, дверь закрыли, а затем убрали плащ. Нефрет не осмелилась открыть глаза, но узнала руки, разглаживавшие ей волосы и поправлявшие одежду ещё до того, как мисс Мармадьюк заговорила:

– Она всё ещё спит.

– Она скоро проснётся. Заставь её выпить ещё чаю.

– Но вы сказали…

– Здесь больше не безопасно. Как только госпожа придёт, мы отправимся дальше.

– Она не согласится взять чай. У неё нет причин доверять мне.

– Есть и другие способы. – Голос женщины стал ледяным, в нём появились нетерпение и презрение. – Так для неё будет проще всего, но если ты не справишься…

– О, как скверно, – простонала мисс Мармадьюк. – Мне сказали, что это случится сегодня вечером. Конечно, если я объясню ей...

– Что она возродилась в Тетишери, и что ей нужно противостоять остаткам тела, в котором некогда обитала, чтобы продвинуться по Пути? – Презрительный смех. – Ладно, оставим в покое чай. Я сама ей займусь.

Дверь закрылась, и ключ повернулся в замке. Нефрет решилась открыть глаза. Первое, что она увидела – свою бывшую гувернантку, расхаживавшую по комнате и ломавшую руки. Комнату освещала единственная лампа. Стены – из оштукатуренного кирпича, единственное окно закрыто. Обстановка была скудной – несколько предметов мебели, несколько корзин, несколько глиняных сосудов.

Её сердце колотилось, Нефрет знала, что сейчас необходимо думать так быстро, как никогда раньше в жизни не приходилось. Контуры заговора обрисовались вполне чётко. Мисс Мармадьюк была именно той, кем казалась – простодушной приверженкой оккультной религии, и её обманули... Кто? Возглавлять банду должна женщина, таинственная «госпожа», о которой говорила другая женщина. И ей, Нефрет, предстояло стать заложницей, пока Эмерсон не добудет мумию и сокровища гробницы.

Мысли стремительно проносились у Нефрет в голове, пока она пыталась решить, как поступить. Она может узнать больше, в том числе личность неизвестной атаманши, если останется; но опасности в этом случае перевешивали любые возможные преимущества. У бандитов не оставалось причин продолжать притворство, которое предало девушку в их руки. Её одурманят или свяжут и увезут в другое место, из которого бежать будет невозможно. И если следует действовать, то немедленно, прежде чем другая женщина вернётся, чтобы «заняться ей».

– Поэтому я ударила мисс Мармадьюк горшком, – сказала Нефрет. – Она даже не глядела на меня – просто стояла у окна и бормотала про себя.

Когда Нефрет выглянула наружу, она узнала дома и заборы деревни. За жилищами, посеребрёнными лунным светом, возвышались скалы пустыни. Комната была на верхнем этаже; Нефрет призадумалась, как ей лучше справиться со спуском, и тут услышала приближавшиеся тяжёлые шаги. Она мгновенно вылезла из окна, уцепившись руками, и приземлилась на твёрдую землю, обсыпанную помётом животных.

– Значит, ты сможешь привести нас туда! – воскликнул я. – Это был дом Абд эль Хамеда?

– Не знаю. Деревня – Гурнех, но я не видела фасад дома. Окно находилось сзади, а я, после того, как вылезла, думала только о возможности побега, и не глазела по сторонам. Если бы я не раздобыла осла, меня могли бы поймать.

Рамзес старался не демонстрировать удовольствие при виде этого упущения. Я думала, что ему это вполне удалось, но Нефрет перехватила взгляд:

– Там лабиринт – ни улиц, ни даже переулков! Я была там только один раз, и... Понятно, ты думаешь, что управился бы лучше!

– Нет, – замотал головой Рамзес. – В целом, я думаю, что управился бы намного хуже. Я... – Он прочистил горло. – Я очень рад, что ты вернулась, и теперь в безопасности.

Утром Эмерсон отправился прямо в Луксор – вряд ли стоит упоминать, что все мы его сопровождали. К своему крайнему раздражению, он обнаружил, что стервятник улетел. Дом был заброшен, и дальнейшие расследования позволили получить сведения о том, что человек, по описанию похожий на Риччетти, рано утром сел на поезд в Каир – самый быстрый доступный способ передвижения, и готовность негодяя пожертвовать комфортом ради скорости указывала на то, что он с некоторым запозданием осознал: его недавние неосторожные действия могут привести к серьёзным неприятностям. Мы отправили властям в Каире послания, в которых говорилось, что они должны перехватить и арестовать злодея, а затем я убедила Эмерсона вернуться на Западный берег.

– Можно и так, – согласился он, успокаиваясь. – Риччетти выскользнул из рук, чтоб его черти взяли, но если я смогу сграбастать Абд эль Хамеда...

Моего бедного Эмерсона постигло ещё одно разочарование. Когда мы добрались до Гурнеха, деревня гудела от новостей. Абд эль Хамеда нашли в ирригационной канаве два крестьянина, шедшие на свои поля. Его опознали не сразу, так как несколько частей тела пропали без вести.

– Что ж, Эмерсон, теперь можно успокоиться, – улыбнулась я. – Ты постоянно высказываешь мне возмущение тем, что твоя работа прерывается криминальными приключениями, но с ними покончено – так почему бы тебе не перестать ругаться и не вернуться к гробнице?

В действительности покончено не было. Существовала ещё одна нить, и я решила потянуть за неё в тот же день, пока Эмерсон занят в погребальной камере. Если бы он знал о моих намерениях, то запретил бы мне идти или настоял бы на том, чтобы пойти со мной; а в том (маловероятном) случае, если моя теория оказалась бы неверной, он никогда бы не дал мне возможности наблюдать, чем всё закончится.

Единственным человеком, заметившим мой отъезд, оказался сэр Эдвард. Представьте, у него хватило дерзости спрашивать, куда я иду. Я сообщила ему, что у меня есть небольшое дело в Гурнехе, и что я скоро вернусь. Когда он принялся настойчиво заявлять, что будет сопровождать меня, пришлось ответить довольно грубо:

– Я подбиваю итоги, сэр Эдвард. Это личное дело, и я предпочитаю справиться с ним самостоятельно.

Я и не рассчитывала, что меня не заметят. Когда я открыла резную дверь, Лейла уже ждала меня – те же серебряные обручи на лбу и на тонких коричневых запястьях. Браслеты тихо звякнули, когда она поднесла сигарету к губам.

– Мархаба, Ситт Хаким, – выдула она облако дыма. – Очень мило с вашей стороны навестить меня. Вы пришли, чтобы выразить сочувствие по поводу смерти моего мужа?

– Нет, полагаю, что поздравления будут более уместны. – Она засмеялась, и я продолжила: – Я удивлялась, почему ты вышла за него замуж.

– А теперь вы знаете?

– Думаю, да. Я пришла не к тебе. Где она?

– Она? – её глаза расширились от притворного удивления.

– Ты знаешь, кого я имею в виду. Ты позовёшь её, или мне пойти искать самой?

Шторы в задней части комнаты открылись, и появилась женщина. Она была одета в то же строгое, похожее на униформу платье, которое носила в отеле, когда опекала «вдову» – и когда помогала Гертруде похитить Нефрет.

– Что вам угодно от меня, миссис Эмерсон?

– Не тебя, – ответила я.

Она подошла ко мне. Действительно крупная женщина, на несколько дюймов выше меня, с широкими плечами и крепкая, как мужчина.

– Здесь больше никого нет. Вы уйдёте добровольно или мне придётся...

– Нет, Матильда. – Тот самый голос, который я и ожидала услышать. Он донёсся из комнаты за занавесом. – Приведи её сюда.

Пожав плечами – при этом на руках заиграли мускулы – «сиделка» отодвинула передо мной штору.

В комнате было темно, ставни – плотно закрыты. Она стояла в дверном проёме напротив того, через который я вошла. В длинной чёрной одежде египетской женщины, странно похожей по цвету и покрою на траурное одеяние вдовы, которое она носила в Каире и в Луксоре, но теперь тонкая вуаль, которая скрывала светлые волосы и размывала черты, исчезла. Я хорошо знала это лицо, хотя не видела его почти год – с того дня в Амарне, когда Сети встретил свой конец[204].

– Добрый день, Берта, – сказала я.

«Сиделка» последовала за мной. Вместо ответа на приветствие Берта приказала:

– Обыщи её. Она обычно – ходячий арсенал, поэтому ничего не пропусти.

Я не сопротивлялась, когда руки женщины скользили по мне, забирая пистолет и нож. Сопротивление было бы бесполезным и недостойным. И это – не то оружие, которым я намеревалась воспользоваться.

– Теперь ты предложишь мне стул? – спросила я.

– Значит, ты меня узнала? Я считала, что приняла все возможные меры предосторожности.

– Нет, я пришла к логическому выводу, – ответила я. – Ты хочешь услышать объяснение?

Она изучала меня с подозрением.

– Должна признаться, что ты пробудила моё любопытство, но если это уловка, чтобы задержать меня, пока не появятся твои друзья…

– Ничего подобного. Я пришла одна. Не хочешь сесть? В твоём положении не следует долго стоять.

– И об этом догадалась? – Она рассмеялась коротко и резко, но последовала моему предложению, одёрнув чёрную ткань на животе, что подтвердило мой диагноз. – Как?

– Таурт. Она была покровительницей родов. Сначала я этого не уловила, – призналась я. – Была уверена, что богиня-гиппопотам имеет совсем другое значение. Однако я пришла к выводу, что один из туристов, вероятно, был неизвестным врагом, которого мы опасались, и когда я увидела бедную вдову в «Луксоре»... Существует определённая походка, характерная для женщины, которая находится на поздней стадии беременности. Шесть или семь месяцев, не так ли? Во имя небес, Берта, как ты можешь рисковать своей жизнью и жизнью ребёнка в этом отчаянном предприятии?

– Очень мило с твоей стороны беспокоиться, – усмехнулась она. – Но я ничем не рисковала. Я ожидала завершить дело и вернуться в Европу ещё до конца месяца, но если я задержусь… что ж, Египет – известный курорт, а у доктора Уиллоуби отличная репутация. Разве ты не собираешься спрашивать имя отца – или ты тоже вычислила его логически?

– Это не моё дело, – ответила я.

– Поскольку это не твой муж? – Ещё один взрыв резкого смеха. – Я хотела бы заставить тебя поверить в это, но не выйдет, не так ли?

– Нет.

«Сиделка» в начале разговора выскользнула из комнаты. Теперь она вернулась и кивнула Берте, которая подтвердила этот кивок своим собственным.

– Ты сказала правду: никто не следил за тобой. Что ж, рассказывайте, миссис Эмерсон. Полагаю, вам не терпится доказать, насколько вы умны.

– У меня нет привычки хвалиться, – ответила я, усаживаясь поудобнее. – Я искала тебя, потому что моё внимание привлекли несколько мелких деталей. Я знала, что другие преступники попытаются завладеть прибыльным бизнесом Сети, как только появятся новости о его смерти. Кто мог узнать об этом раньше всех, кто был с нами в прошлом году, когда Сети погиб? Ты увидела эту возможность, и с быстротой и смелостью, которыми я бы восхищалась, если бы они были посвящены более благородной цели, решила воспользоваться ею. Но ни одна женщина не могла бы взять на себя эту главенствующую роль в обществе, ориентированном на мужчин – называя вещи своими именами, в нашем собственном – без мужского авторитета, укрепляющего её. Ты представляла себя посланницей Сети, не так ли? Упоминание о «Гении», которое я услышала однажды ночью, должно было пробудить мои подозрения. Конечно, мне следовало ожидать, что вокруг этой выдающейся личности возникнут легенды, подобные тем, что складывают о других великих – например, о Карле Великом и короле Артуре[205]. Суеверные последователи Сети считали его могущественным магом; нетрудно убедить их, что он выжил и однажды вернётся. И у него, я полагаю, имелась способность добиваться преданности, даже привязанности, своих сообщников. Объявляя себя его представителем, ты можешь завоевать эту верность для себя.

Я ждала комментариев. Но Берта ничего не сказала, только смотрела на меня немигающими голубыми глазами с очень странным выражением лица, поэтому я продолжила:

– Ты нуждалась в любой помощи, которую могла получить в борьбе против такого человека, как Риччетти, но у тебя имелось одно преимущество. Ты знала, где находится могила. Вот моя реконструкция событий: гробница была найдена около десяти лет назад, и из неё изъяли некоторые предметы, такие, как статуэтка Тетишери. После того, как Сети взял на себя торговлю древностями, разграбление могилы Тетишери прекратилось. Я не совсем уверена в причинах, которые в любом случае не имеют отношения к нашей беседе. То ли обнаружение ужасной мумии, то ли таинственные исчезновения некоторых гурнехцев, то ли страх перед Сети. После его смерти гурнехцы решили, что можно без опаски приниматься за старое. Ты узнала об этом благодаря своим связям с последователями Сети, но была не единственной, желавшей заменить Гения Преступлений. Риччетти, лишившись своего положения из-за Сети, решил вернуть утраченное. Он знал о существовании гробницы, но не знал, где она находится. Он послал нам Шелмадина с историей, которая, как он надеялся, пробудит у моего мужа дух соперничества и вдохновит нас найти для него могилу. Уже тогда он вынашивал гениальную идею: позволить нам раскопать гробницу, а затем украсть сокровища. Ты следила за Риччетти. Ты не знала, насколько он осведомлён, и боялись, что Шелмадин сможет направить нас к могиле. Ты остановилась в «Шепарде». Ты послала одного из своих людей – нашу милую Матильду? – убить Шелмадина. Ты отправила суфраги по поручению, а Матильда перенесла тело в вашу комнату.

Она не отвечала ни да, ни нет; немигающие голубые глаза по-прежнему не отрывались от моего лица.

– Твои замыслы были менее изящны, чем у Риччетти, – продолжила я. – Сначала ты намеревалась ограбить могилу. Мы отбили несколько таких вторжений, а затем у тебя хватило ума, чтобы пересмотреть планы. У тебя появился шпион в лагере Риччетти – Абд эль Хамед. Его желание отомстить – и способы убеждения, которые применила женщина в соседней комнате – превратили его в деятельного союзника. Ты знала, где в Луксоре обосновался Риччетти и чем занимался, но мудро воздерживалась от прямого вызова. С поистине змеиным терпением ты выжидала, и, наконец, Риччетти совершил ошибку, о которой ты молилась – похищение Рамзеса. Именно твои люди, наблюдавшие за домом Риччетти, захватили Давида. Риччетти (будучи мужчиной) предположил, что нам плевать на судьбу мальчика. Ты знала нас лучше. И у тебя возникла мысль. Ты воспользовалась исчезновением Рамзеса, чтобы заполучить Нефрет, и, как только она оказалась в твоих руках, тебе больше не понадобился Давид. Поэтому ты освободила его, надеясь, что он сможет привести нас в штаб-квартиру Риччетти, и таким образом мы избавим тебя от самого опасного соперника. Блестящая импровизация, достойная превосходящего интеллекта женщины. Риччетти узнал о предательстве Абд эль Хамеда и…

Я запнулась. Берта всего лишь бросила мимолётный взгляд на штору-дверь позади меня и слабо улыбнулась, но что-то в этой улыбке оледенило мою кровь. Абд эль Хамед был ужасно изуродован. Конечно, ни одна женщина не сможет...

Прочистив горло, я продолжила:

– Твой самый умный поступок – использование бедной глупой мисс Мармадьюк. Надеясь заручиться шпионом в нашем лагере, ты беседовала с ней в «Шепарде»; ты знала о её вере в реинкарнацию. Скрываясь на балконе, Матильда услышала историю, рассказанную нам Шелмадином. Тогда она забрала кольцо без каких-либо скрытых мотивов, исключительно из-за ценности золота. Позже, когда она повторила тебе историю Шелмадина, ты поняла, как её можно использовать, чтобы заручиться помощью Гертруды. Ты – не единственная, кто заметил сходство Нефрет с Тетишери, и Гертруда стала твоей добровольной помощницей, когда ты превратила это сходство в нечто большее.

Берта наконец нарушила молчание.

– Это всё?

– Да, кажется. Впрочем, ещё одно. В саду отеля «Луксор» той ночью с сэром Эдвардом была ты, не так ли? Мне следовало понять, что с ним была не мисс Мармадьюк, но ты говорила так тихо и отрывисто, что я не узнала твой голос.

– Это всё? – снова спросила Берта.

Я кивнула. Она наклонилась вперёд, её глаза засверкали.

– Очень умно, миссис Эмерсон. Настолько умно, что я поражена, как ты умудрилась совершить роковую ошибку, придя сюда в одиночестве.

– Что ты выиграешь, попытавшись причинить мне вред? – спокойно поинтересовалась я. – Игра окончена, Берта. Ты не можешь держать меня в плену – не здесь, в сердце Гурнеха.

– Патовая ситуация, вот как? И ты не отправила бы меня в тюрьму? В моём состоянии? – Она выплюнула последнее слово мне в лицо, а затем расхохоталась. – Карьера для женщин! Кажется, это твоя любимая тема? Что ж, тогда тебе следует отдать должное моим усилиям, потому что я обеспечила оплачиваемой работой женщин – забитых, угнетённых женщин этой и других стран, женщин, которые работают не на мужчин, а на себя – и на меня. Преступная организация женщин! Возглавить такую организацию – гораздо более интересная и прибыльная карьера, чем та, которую ты когда-то предлагала мне. Ты считала, что я могла бы выучиться на медсестру – если бы преодолела свою брезгливость. Я преодолела её, миссис Эмерсон – и скоро ты в этом убедишься.

Прежде чем я смогла ответить, её лицо жутко исказилось, а голос упал до шёпота:

– Как ты можешь быть такой слепо самодовольной? Разве ты не знаешь, как сильно я тебя ненавижу – и почему? Ночь за ночью я не могла заснуть, воображая способы, которыми убила бы тебя. Некоторые из них были поистине гениальными, миссис Эмерсон – о, поистине гениальными! К сожалению, сейчас у меня нет времени, и придётся осуществить это быстрее и безболезненнее, чем хотелось бы. Матильда!

Я помнила о силе женщины, но просто не смогла предвидеть подобное развитие событий. Мысли спутались в полной неразберихе, когда мускулистая рука «сиделки» подняла меня со стула и пальцы сжали мне горло. Сжали быстро, грубо и умело; перед глазами всё плыло, и мои попытки освободиться были такими же слабыми, как у младенца.

– Не позволяй ей потерять сознание, – пробормотала Берта, скользя ко мне. – Я хочу, чтобы она знала, что её ждёт.

Она извлекла из-под халата кинжал, украшенный драгоценными камнями.

Я пыталась что-то сказать. Из моих губ вырвалось сдавленное шипение, и жёсткие пальцы сжались ещё сильнее. Темнота заволокла мне глаза, и сквозь звон в ушах я услышала проклятие Берты, ругавшей другую женщину за то, что она слишком сильно душила меня. Я планировала симулировать потерю сознания в надежде, что похитительница ослабит хватку, но, видимо, ждала слишком долго.

Моя последняя мысль, как и всегда, была об Эмерсоне. Мне казалось, что я слышу его взволнованный упрёк: «Пибоди, как ты могла оказаться такой дьявольской дурой!»

Я слышала его! Или, по крайней мере... Перед глазами по-прежнему всё плыло, но зрение и осязание вернулись ко мне. Я упала на пол, и голос стал яснее. Не Эмерсона – но мужской голос, взволнованно говорящий по-английски:

– Вы с ума сошли? Дайте мне нож!

Фраза завершилась ворчанием или удушьем. Я решила, что мне стоит выяснить, что происходит, и приподнялась на локтях. Сначала я видела только ботинки, затем его рука схватила меня под руку и подняла на ноги.

– Вы не пострадали, миссис Эмерсон?

– Нет, спасибо, сэр Эдвард, – прохрипела я, потирая горло. – Но почему, чёрт возьми, вы стоите на месте? Спешите за ними!

В комнате никого не было, за исключением нас двоих. Он держал пистолет – мой. Светлые волосы идеально уложены, лицо спокойно, одежда безупречна – за исключением крови, пропитавшей левый рукав.

– Не уверен, что в данный момент это в моих силах, – вежливо ответил он и рухнул на землю у моих ног.

На том всё и завершилось. К тому времени, когда я выяснила глубину раны и остановила кровотечение, не осталось никакой надежды догнать сбежавших. Он пришёл в себя, когда я перевязывала ему руку, и начал извиняться:

– Я был безоружен, как видите. Я нашёл этот пистолет на столе в соседней комнате, но просто не мог заставить себя стрелять, даже после того, как она напала на меня с ножом. Не в женщину.

– Хм-м, – фыркнула я. – Без сомнения, ваши чувства заслуживают уважения, сэр Эдвард, но они чертовски неуместны. Надеюсь, что именно женщина обольстила вас, а не наоборот?

– Обольстила? Боже мой, миссис Эмерсон, о чём вы говорите?

– Я видела вас – скорее слышала – с ней в саду в отеле «Луксор», в ту ночь, когда мы обедали с мистером Вандергельтом.

– Слышали, – медленно повторил он.

– Я думала, что рядом с вами – Гертруда, – призналась я. – Но это была не она, не так ли?

– Нет – Ответ последовал быстро и решительно. – Я не знаю, что вы слышали, миссис Эмерсон, но ваша интерпретация моих отношений с женщиной – какой бы она ни была – полностью ошибочна. Я и не думал мечтать о... э-э... Даже если бы она не была... э-э… Я принял её за одинокую, скорбящую женщину, нуждавшуюся в сочувствии и дружеском общении. Мы поговорили, вот и всё. Уверяю вас, это было всё!

– Но вы предполагали, что это станет чем-то большим.

Его глаза сияли нескрываемым весельем.

– Я никогда не обманывал вас, миссис Эмерсон. Вы знаете, как у нас, младших сыновей: выгодный брак – единственная надежда на успех. Она изображала богатую вдову, была молода, привлекательна и… э-э… восприимчива к сочувствию.

– А Нефрет?

Он громко рассмеялся и покачал головой.

– Вам не стоит бояться за добродетель вашей подопечной, миссис Эмерсон. Я не знал о её родных, когда впервые встретился с ней. Уже потом мне стало известно, что она – наследница лорда Блэктауэра... Ну, стоит подождать, согласны? Через несколько лет она станет ещё красивее и сама станет управлять собственной судьбой.

– Я восхищаюсь вашей искренностью, хотя и не вашими принципами, – кивнула я. – Пожалуй, нам лучше уйти, согласны?

Без посторонней помощи он встал и прошёл мимо меня в соседнюю комнату. Там тоже было пусто: Лейла посчитала целесообразным исчезнуть.

– Вы можете править? – спросила я. – Возьмите меня за руку, если чувствуете слабость.

– Рана поверхностная. Я чувствую себя очень глупо из-за этой слабости.

Травма была поверхностной. Он притворился слабым, потому что не хотел вести себя жестоко с женщиной – не просто с женщиной, но с дамой, и, кроме того, с дамой, к которой испытывал нежные чувства. Некоторые могут назвать это поведение рыцарским. Я называю его глупым и непрактичным, но действия сэра Эдварда избавили меня от болезненного решения. Тяжело обречь женщину в деликатном состоянии на суровые условия тюрьмы, и в действительности у меня не было никаких доказательств преступного поведения с её стороны, кроме нападения на меня – и я слишком хорошо понимала мотив этого поступка. Разве я не испытывала тех же мук ревности и гнева, когда боялась, что потеряла любовь Эмерсона[206]? Но моя ревность была преходящей и безосновательной, а страдания Берты останутся стойкими и безнадёжными, потому что Эмерсон никогда не будет принадлежать ей. Не удивительно, что она ненавидела меня!

Размышляя таким образом, я позволила сэру Эдварду вести меня туда, где ждали лошади. Он бросил монету мальчишке, державшему поводья, и помог мне сесть в седло.

– Вы собираетесь рассказать мужу об этом приключении? – спросил он.

– Не вижу другого выбора. – Я осторожно дотронулась до синяка. – Если только вы не собираетесь признаться, что душили меня.

Он ответил на мою шутку собственной:

– А вы намеревались зарезать меня.

– Он взревёт на всю округу, – промолвила я с сожалением. – Что ж, ему полезно. Э-э… конечно, я скажу ему правду: я пришла выразить своё почтение вдове Абд эль Хамеда и с удивлением обнаружила, что она скрывала у себя загадочную женщину. Разумеется, она будет утверждать, что не знала о преступных действиях своего покойного мужа и понятия не имела, что бедная дама-инглизи замешана в них. Дама явилась к ней, потому что... хм-м, дайте мне подумать. Потому что она устала от бурной жизни отеля и хотела уединения и покоя, вдали от безумной толпы? Лейла по доброте своего сердца приняла даму... Да, что-то в этом роде.

– О, восхитительно! – воскликнул сэр Эдвард. – Вы не думали когда-нибудь написать роман, миссис Эмерсон? У вас просто дар к художественной литературе.

– Вот так и будет, – строго ответила я. – Я никогда не лгу мужу, сэр Эдвард. Я изложу ему правду – к моему полному удивлению, на меня напала женщина, чьё существование мы предполагали, но о личности которой... Э-э, сэр Эдвард, как я понимаю, вы появились в доме всего за несколько минут до того, как ворвались в комнату? Мне любопытно узнать, как вы поняли, что я нуждаюсь в спасении, поскольку не помню, чтобы звала на помощь.

– Я и не думаю, что вы могли бы звать – вас очень эффективно душили. Нет, я услышал гневный голос женщины и использование выражений, традиционно считающихся неженственными. И взял на себя смелость проверить.

Таким образом, он не слышал предыдущее обсуждение. Какое облегчение! Я была уверена, что могу положиться на его осмотрительность, но одновременно радовалась, что к этому не придётся прибегнуть. Моё – и Эмерсона – предыдущее знакомство с загадочной женщиной лучше хранить втайне.

Я снова заверила его в своей признательности.

– Никого из нас нельзя обвинять в том, что бедняга не осознал, что наш неизвестный противник был женщиной, – объяснила я. – Женщины, сэр Эдвард, к сожалению, подвергаются дискриминации в нынешнем мужском мире, но подчинённый статус даёт им одно преимущество. Их всегда подозревают в последнюю очередь!

– Я усвоил урок, – последовал печальный ответ. – Никогда больше я не буду недооценивать способности женщины, во благо или во зло.

– Я жду от вас встречной откровенности, – сказала я. – Вы последовали за мной, потому что боялись, что приспешники Хамеда могут остаться в Гурнехе. Эмерсон будет очень благодарен.

– Не так благодарен, чтобы сожалеть о моём отъезде, – мягко ответил молодой человек. – Да, мне необходимо срочно покинуть Луксор. Возникли неотложные семейные вопросы, требующие моего присутствия.

– Сожалею. Вы сообщили Эмерсону?

– Я собирался сделать это сегодня. Ему не составит труда заменить меня; каждый археолог в Египте предлагал услуги своего персонала.

– Мы будем сожалеть о вашем отсутствии.

– Очень любезно с вашей стороны. – Он подарил мне насмешливый взгляд голубых глаз. – Вы не в последний раз видите меня, миссис Эмерсон.

– Оставьте все надежды на Нефрет, сэр Эдвард. Эмерсон никогда на это не согласится.

– Никто не знает, миссис Эмерсон. Меня считают обладающим даром убеждения. – Мы ехали медленно бок о бок; улыбаясь, словно про себя, он задумчиво произнёс: – Мисс Нефрет – красивая девушка и будет богатой наследницей; но вот что прежде всего привлекает в ней такого мужчину, как я: однажды она станет женщиной с сильным характером – такой, какой вы являетесь сейчас. Надеюсь, вы поймёте, что я имею в виду, миссис Эмерсон, когда скажу: если бы не тот факт, что вас уважает тот, кого я высоко ценю, я бы рискнул... Но уверен, что вы меня понимаете.

Трудно злиться на джентльмена, который делает вам комплименты – даже дерзкие. Особенно дерзкие.

5 апреля 1900 года мы открыли саркофаг.

Нам потребовалось почти два месяца работы днём и ночью, чтобы расчистить путь к этому массивному сооружению. К счастью для кровяного давления Эмерсона, мы смогли достичь результата, не жертвуя его (точнее, нашими) профессиональными принципами. Начиная от дверного проёма, мы расчищали путь шириной в метр прямо к саркофагу, записывая содержимое каждой секции перед тем, как перейти к следующей. Наши труды облегчал тот факт, что проход был относительно свободен от предметов, как будто кто-то сознательно убрал или оттолкнул их в сторону. Путаница ювелирных украшений была одним из сохранённых нами призов, но дразнившим нас колёсам пришлось подождать; они не находились на прямом пути к саркофагу. Эмерсон подсчитал, что для очистки остальной части зала потребуется ещё как минимум два сезона, но, по его и моему мнению, необходимо, чтобы мумию убрали до того, как мы покинем Египет. Хотя гробницу полагалось запереть и охранять, мы не недооценивали трудолюбивых грабителей Луксора.

Любопытство и интерес общества возросли до предела после того, как Кевин опубликовал свою первую «сенсацию» – тот факт, что кропотливое изучение Уолтером кусков штукатурки, найденных среди обломков во входном коридоре, выявило имя королевы Хатшепсут. Они с Эмерсоном согласились, что фрагменты картуша могут принадлежать только ей. Это сообщение больше нигде не появилось; Эмерсон настаивал на том, что оставшиеся рельефы и надписи на саркофаге убедили его в том, что гробница принадлежит Тетишери, но это не помешало буйству воображения прессы и публики. О Тетишери практически никто не знал, кроме египтологов, но великая царица Хатшепсут была знакома каждому туристу, посетившему её храм. Кажется, именно Кевин предположил, что дамы могли разделить саркофаг! Конечно, полная чепуха, но она порадовала читателей его газеты – две королевы по цене одной! Я не сомневался, что эта фантазия не менее сильно заинтересует гурнехцев. В конце концов, между людьми – так называемыми примитивными и присвоившими себе имя цивилизованных – нет большой разницы.

Хотя мы и пытались хранить в секрете точный день открытия саркофага, но к этому моменту собралась толпа зевак, и наши люди, держась за руки, образовали цепь, сдерживая назойливых журналистов и праздных зевак.

В результате количество людей, допущенных в гробницу, оказалось явно бо́льшим, чем хотелось бы Эмерсону. Он установил временные настилы вдоль дорожки в погребальной камере, но неустанно бормотал себе под нос ругательства при виде того, как наши уважаемые гости – месье Масперо, генеральный консул Великобритании (наш старый друг лорд Кромер, бывший сэр Ивлин Баринг), Говард Картер в качестве инспектора и представитель хедива – шагали по узкому проходу. Там уже стояли Сайрус и – к удивлению Масперо и негодованию паши – Абдулла с внуком. Я согласилась с Эмерсоном, что они имеют право присутствовать.

Накануне Эмерсон и Абдулла установили необходимый полиспаст[207] с тяжёлыми деревянными штативами у обоих концов саркофага и подвели рычаги и клинья для поднятия крышки на достаточное расстояние, чтобы позволить канатам проходить под ней. Пока огромная крышка из кварцита медленно поднималась, каждый взор был прикован к ней, и каждое дыхание учащалось и прерывалось. Наконец щель стала достаточно широкой, и Эмерсон заглянул внутрь.

А затем спустился с камня, на котором стоял.

– Дамы и господа, – объявил он, – с сожалением констатирую, что королева Тетишери сегодня не принимает.

Саркофаг был пуст. Не осталось ни кусочка дерева, ни обломка кости.

Из-за толпы нам пришлось вернуться на «Амелию», чтобы развлечь наших посетителей. Звучали тосты, звенели бокалы, но в поздравлениях Масперо явно слышалось вежливое сочувствие. Эмерсон только пожал плечами.

– Небольшое разочарование, месье, – сказал он равнодушно. – Картины – шедевры, содержимое гробницы – замечательно. На большее – никаких разумных надежд.

После того, как почтенные гости удалились, я повернулась к Эмерсону:

– Ты знал, что её там не было! Ты не воспринял бы это так хладнокровно, если бы не ожидал этого.

– Да, я был готов к её отсутствию, – спокойно согласился Эмерсон. – Видишь ли, моя дорогая, я всегда верил, что лысая маленькая старушка из тайника Дейр-эль-Бахри – Тетишери. Она обладает поразительным сходством с другими членами семьи, которые также находились в тайнике – эти выдающиеся передние зубы довольно характерны. Не проси меня объяснить, как она туда попала, или почему её пустой саркофаг был так тщательно закрыт. Это остаётся и, вероятно, навсегда останется загадкой.

– Ну ещё бы! – воскликнул Уолтер. – У тебя явно уже имеются одна-две теории.

Эмерсон уже снял куртку и галстук. Откинувшись на спинку стула, он вынул трубку.

– А как насчёт бокала виски каждому? – добродушно спросил он. – У нас есть, что отпраздновать, дорогие мои. И наличие или отсутствие мумии значения не имеет.

– Честно говоря, – продолжал он, – мои блестящие выводы о местонахождении гробницы ушли несколько в сторону. Это была не оригинальная гробница Тетишери; это было перезахоронение, устроенное Хатшепсут для своей уважаемой предшественницы после того, как оригинальная могила была ограблена или над ней возникла угроза разграбления – последнее, скорее всего, так как основная часть погребального оборудования сохранилась.

К тому времени короли новой Фиванской империи поняли, что такие выдающиеся памятники, как пирамиды, привлекают внимание расхитителей гробниц. Отец Хатшепсут был первым, кто построил свою гробницу в Долине Царей – никто не знал, никто не видел, как хвастался королевский архитектор[208]. Хатшепсут настолько успешно спрятала свою гробницу, что её вообще не нашли[209]. Место, которое она выбрала для Тетишери, было столь же скрытым. Ей соорудили гробницу, украшенную в традиционном стиле и со скромностью, необычной для египетского правителя; изображения Хатшепсут встречаются только во входном коридоре. А рельефы и надписи, вероятно, описывали совершённое ей благочестивое восстановление гробниц её предков.

После её смерти племянник, которого Хатшепсут годами держала под каблуком, начал войну против памяти о ней[210]. Я считаю, что именно его люди вошли в гробницу Тетишери. Тутмос, чья мать была скромного происхождения, вероятно, коллекционировал знатных предков; он забрал мумию Тетишери и часть её погребального инвентаря. И не просите меня размышлять о том, почему что-то забрали, а другое оставили! В отличие от некоторых моих коллег, я археолог, а не автор исторических романов. Последнее действие слуг Тутмоса – уничтожение украшений входного коридора, где упоминается Хатшепсут.

Гробницей снова стали пользоваться во время Двадцать первой династии для захоронения семейства жрецов – тех, чьи гробы мы нашли растоптанными и разбитыми современными ворами. Возможно, именно они оставили безымянную мумию, но я склонен полагать, что она уже была там, и что именно её присутствие удерживало жрецов от проникновения в погребальную камеру.

– Отлично, Эмерсон, – подхватила я. – Я в целом согласна с твоей реконструкцией, но ты не предложил теорию о личности Безымянной Мумии.

– Продолжай! – воскликнул Уолтер. – Даже ты, Амелия, не можешь... То есть не осмелилась бы... Что я хочу сказать...

– Он хочет сказать, – перебил Эмерсон, – что только ты обладаешь творческой силой, чтобы вообразить – прошу прощения – логически вывести решение этой древней тайны. Продолжай, моя дорогая Пибоди. Я с интересом жду твоих замечаний.

– Конечно, это только теория, – скромно призналась я. – Но, как ты и говорил, мы можем быть совершенно уверены, что в гробницу вошли агенты Тутмоса III. Король уничтожил рельефы, которые возвеличивали его могущественную, самодержавную тётку Хатшепсут, но у него не было причин воевать с Тетишери. Думаю, именно он оставил Безымянную Мумию. Так кто же был этот несчастный, мучительно убитый, ритуально уничтоженный? Очевидно… что ты сказал, Эмерсон?

– Очевидно, – пробормотал Эмерсон. – Я сказал: «Очевидно», повторяя твоё собственное слово. Продолжай, дорогая.

– Очевидно, он был важной персоной: жрецом, принцем или дворянином. Тело обычного преступника не оставили бы вообще. Очевидно, он совершил какой-то поступок, который вызвал ненависть фараона, поскольку это было официальное убийство – короче, казнь. Теперь я спрашиваю: какого высокопоставленного чиновника ненавидел Тутмос? Какой низкорождённый выскочка осмелился... э-э...

Эмерсон вынул трубку изо рта. Черенок был довольно сильно пожёван.

– Осквернить? – обманчиво мягко завершил он. – Буквально на днях, Пибоди, ты отрицала, что королева приняла бы простолюдина в качестве любовника.

– Ты неправильно меня понял, любимый, – ответила я.

– О Всемогущий Боже! – воскликнул Эмерсон.

– Подумай, – не останавливалась я. – Царь Египта – будь то мужчина или женщина – был божественным, потомком бога, но я не сомневаюсь, что древние египтяне следовали тому же несправедливому двойному стандарту, который царит сегодня. Для короля было вполне приемлемо иметь столько наложниц, со сколькими он мог справиться, но простолюдину, вступившему в близкие отношения с королевой, оставалось недолго жить – если только королева не являлась одновременно королём, и таким образом могла защитить своего любимого! Как только защита исчезла, грешник встретил судьбу, предписанную нарушителям религиозного и государственного права. Но – и это, я думаю, является убедительным аргументом... как бы поточнее выразить...

– Конечно! – воскликнула Нефрет. – На него упала тень её божественности!

– Безусловно, – произнёс Рамзес с неповторимой интонацией, – можно выразиться и так.

– Очень правильный способ выразить это, – благодарно кивнула я Нефрет. – Эти отношения наполнили его физические останки определённой святостью; они не могли быть полностью уничтожены. Однако одновременно они были и прокляты, и именно поэтому Тутмос удалил Тетишери из места её упокоения, чтобы её не осквернил контакт с ними.

– Точно! – воскликнул Нефрет. – Прекрасно, тётя Амелия! Кто ещё это мог быть, кроме Сенмута?

– Кто ещё? – повторил задумчиво Эмерсон. – Любой из – дайте-ка припомнить – пятисот князей, жрецов и высокопоставленных чиновников, живших в то время. Послушай, Пибоди, ты даже точно не знаешь, когда этот парень умер! Техника мумификации сможет указать дату, так как он не мумифицирован! Пятьсот чёртовых мужчин! А то и все пять тысяч!

– Я полностью согласна с Амелией, – твёрдо сказала Эвелина. – Сенмут – самый логичный кандидат.

Уолтер, открывший рот, снова закрыл его. Не найдя поддержки с его стороны, Эмерсон с надеждой посмотрел на сына.

– Ты следуешь моим рассуждениям, Рамзес?

Невыразительные чёрные глаза Рамзеса переместились с Эвелины на Нефрет, затем на меня.

– Да, отец, следую. Тем не менее, я считаю, что мама привела веские аргументы. Хм-м. Да. В целом я с ней согласен.

Мы отплыли из Александрии тридцатого, и хочу сказать, что приятно было чувствовать морские ветра после сильной апрельской жары в Верхнем Египте. Также было приятно, что несколько здоровых взрослых людей (не говоря уже о Давиде и Нефрет) следили за Рамзесом, вместо того, чтобы нести за него единоличную ответственность. Рамзес на борту корабля – источник неисчислимых опасностей. Эвелина с Уолтером договорились в следующем году снова отправиться с нами; они будут помогать в воспроизведении украшений гробницы: Эвелина – художественных работ, а Уолтер – копирования надписей.

Вскоре после нашего отъезда мы с Эмерсоном как-то прогуливались по палубе, и вдруг я заметила, что нахмуренные брови омрачили гладкую поверхность благородного лба.

– Не стоит так переживать, – принялась убеждать я. – Надеюсь, ты не беспокоишься о гробнице? Риччетти благополучно спрятан в тюремной камере, а его приспешники заключены в тюрьму или сбежали; мисс Мармадьюк останется под присмотром доктора Уиллоуби, пока не оправится от нервного срыва; и после прочитанной тобой нотации Лейла не посмеет снова нам помешать. Ты слишком легко её отпустил, Эмерсон. Женщины всегда знают, как тебя обойти.

– А что бы ты сделала с ней? – отпарировал Эмерсон. – У нас не было ни малейшего доказательства того, что она была замешана в преступлении. Если бы ты не позволила Берте уйти...

– Ты бы поступил точно так же.

– Хм-м, – отозвался Эмерсон.

– И доказать её соучастие было бы сложно. Её преступные сообщницы были – и, если считать Лейлу примером – остаются верны ей. Возможно, – задумчиво продолжала я, – благотворное влияние материнства смягчит её и отвратит от зла к добру.

– Хм-м, – ещё решительнее отозвался Эмерсон.

– В любом случае нам не следует беспокоиться о ней в ближайшем будущем, и гробница находится в максимально возможной безопасности. Абдулла и другие будут тщательно её охранять.

– Об Абдулле я думал, – признался Эмерсон. – Я не сомневаюсь, что и он, и его люди начеку. Но он стареет, Пибоди. Вскоре мне придётся заставить его уйти в отставку, пока он не получил ранение. И не знаю, как это сделать, не задев его чувства.

– Если заменить его одним из его сыновей…

– Все они неплохи, но ни у одного нет необходимых лидерских качеств. Я подумывал об обучении Давида, чтобы тот занял его место.

– Почему нет?

Эмерсон остановился и повернулся, прислонившись к перилам.

– Потому что мальчик слишком хорош для такой работы. В Египте есть и другие, похожие на него, но у них нет никаких шансов, пока из-за наших невежественных английских предрассудков им не суждено получить должного образования. Мы можем предоставить Давиду такой шанс.

– И предоставим! – воскликнула я. – Эмерсон, я всей душой поддерживаю тебя. Эвелина и Уолтер поступят точно так же.

– Я уже упоминал Уолтеру об этом, – усмехнулся Эмерсон. – Он предложил этим летом начать обучение мальчиков иероглифам, пока Давид живёт у них. Я полагаю, что свои планы имеются и у Эвелины.

– Для него было бы лучше сначала научиться читать и писать по-английски, – согласилась я. – Рамзес позаботится об этом; он выделил четыре часа в день на уроки.

Эмерсон предложил мне руку, и мы пошли дальше.

– Пибоди, я хочу кое-что обсудить с тобой.

О Боже, подумала я. Что теперь? Осталось несколько незначительных моментов, о которых я не уведомила Эмерсона для его же блага. Какой из них он обнаружил?

– Мне было очень грустно, – заявил Эмерсон, – когда ты упрекала меня в том, что я не купил тебе маленькую статую Тетишери.

– О, это, – сказала я, стараясь слишком демонстрировать облегчение. – Я просто пошутила, любимый.

– Хм-м, – отозвался Эмерсон. – Моя дорогая Пибоди, я когда-нибудь препятствовал твоим желаниям? Разве я не способен предвидеть и удовлетворить твоё малейшее желание?

– Ну, Эмерсон, раз ты спрашиваешь…

– У меня была чертовски веская причина не покупать эту статуэтку, и она не имела никакого отношения к моим принципам. Я часто жертвовал ими ради тебя, моя дорогая.

– Какая причина, Эмерсон?

– Это была подделка, Пибоди.

На этот раз остановилась я, схватив его за рубашку и заставив повернуться ко мне лицом.

– Ты имеешь в виду одну из копий Хамеда? Ту, которую ты видел в антикварном магазине десять лет назад? Ту, которую купил мистер Бадж... Эмерсон! Ты говоришь мне, что статуя в Британском музее является подделкой, и что ты всегда это знал? Но почему же не сообщил им?

– С какой стати? Они обожают Баджа и его блестящие комбинации. Однажды кто-то – я сам, если захочу – просветит их, и Бадж будет выглядеть почти таким же глупым, каким и является на самом деле. – Глаза Эмерсона сапфирово сияли в предвкушении удовольствия. – Кто знает, вдруг нам удастся откопать оригинал. Представляешь мину Баджа?

Как удержаться и не разделить его детское восхищение? Мы отсмеялись в своё удовольствие, а потом я взглянула на наручные часы:

– Боже мой, уже почти время чаепития. Пошли, соберём детей. Я обещала, что прочту им моё сказание.

– О, так ты закончила историю о гиппопотамах? – Эмерсон взял меня за руку, и мы пошли к лестнице. – Как, если мне позволено спросить? Ведь осталась только небольшая часть оригинала.

– Это только предположение, – скромно призналась я. – Однако я считаю его психологически правильным. Конечно, имея в виду древнеегипетскую психологию.

– Конечно, – улыбнулся Эмерсон.

– Ты помнишь, где заканчивается оригинал – фараон и его придворные растерянно размышляют, как ответить на оскорбительное требование убить ревущих гиппопотамов? Да. Что ж, когда они сидят в растерянном молчании, с её трона поднимается королевская мать, вдовствующая королева Тетишери, мудрая и почитаемая, и звонко обращается к высокомерному посланнику. Я сочинила для неё довольно милую речь, смоделировав её по одному из обращений королевы Елизаветы к её войскам до прибытия Армады[211].

– Отличная модель, – одобрил Эмерсон.

– Естественно, пришлось изменить некоторые формулировки. «Слуга Повелителя Зла, убирайся прочь! – восклицает Тетишери. – Наши гиппопотамы съедят крокодилов Сета!» Вдохновлённый подобным мужеством, её сын также бросает вызов посланнику. Сказание заканчивается тем, что египетские армии с развевающимися знамёнами выступают под звуки ревущих труб, чтобы изгнать захватчиков со священной земли Египта.

– Лучше всего закончить именно на этом месте, – серьёзно согласился Эмерсон. – Ввиду того факта, что её сын погиб в последующей битве, и, скорее всего, проиграл и саму битву.

– Мне казалось, это будет слишком печально, и совсем не соответствует древнеегипетской психологии.

– Я не упоминал не так давно, что обожаю тебя, Пибоди?

– Я никогда не устану слышать это, милый. Эмерсон, не надо; нет, не сейчас. Рядом комната Рамзеса, и... и кто-то кричит там! Боже мой, какой неземной вопль!

Я помчалась к двери, но не успела коснуться ручки, как увидела Рамзеса, идущего ко мне из дальнего конца коридора. Его тень – я имею в виду Давида – следовала за ним по пятам.

– Рамзес! – крикнула я, дёргая за ручку. – Немедленно открой дверь. Что там происходит?

Рамзес, явно встревоженный, начал рыться в карманах.

– Анубис, должно быть, прокрался в комнату, а я не заметил. Это голос Бастет. Она невероятно злится.

– Э-э… Пибоди… – начал Эмерсон, стоявший позади меня.

– Как ты можешь оставаться таким беспечным! – воскликнула я, выхватывая ключ у Рамзеса. – Они не выносят друг друга! Они дерутся! Они…

Я распахнула дверь и застыла, будто каменная статуя.

– Они, – улыбнулся Эмерсон, – не дерутся. Закрой дверь, Пибоди. Даже кошки заслуживают уединения в подобной ситуации.

Так я и поступила.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Эпиграфический исследовательский центр – исследовательский центр Восточного института Чикагского университета, расположенный в Чикагском доме в Луксоре. Эпиграфика — вспомогательная историческая дисциплина (прикладная историческая и филологическая), изучающая содержание и формы надписей на твёрдых материалах (камне, керамике, металле и пр.) и классифицирующая их в соответствии с их временны́м и культурным контекстом. (Здесь и далее примечания переводчика. Курсивом в тексте выделены «примечания издателя» к биографической справке Амелии Пибоди Эмерсон).

2

Мудир – управляющий, начальник, в Египте – губернатор провинции (арабск.)

3

Тетишери (Тети младшая) — древнеегипетская царица-мать в период поздней XVII династии и начала XVIII династии.

4

Эмиль Бругш (1842 – 1930 гг.) – немецкий египтолог, чья карьера охватывала конец XIX и начало XX веков. Он известен, как чиновник, «эвакуировавший» мумии из Дейр-эль-Бахри в 1881 году, и как помощник куратора музея в Булаке – основного элемента нынешнего Египетского музея.

В романах Э. Питерс наряду с вымышленными персонажами действуют реальные исторические личности, количество которых с каждой книгой постепенно увеличивается. Я посчитал необходимым указать в сносках, кто из действующих лиц существовал на самом деле.

5

Дейр-эль-Бахри — археологический комплекс заупокойных храмов и гробниц на западном побережье Нила, напротив Луксора (древние Фивы). Является частью Фиванского некрополя.

6

Эрнст Альфред Уоллис Бадж (1857 — 1934 гг.) — британский археолог, египтолог, филолог и востоковед, работавший в Британском музее и опубликовавший большое количество работ о Древнем Востоке. Эмерсон приходит в ярость от одного упоминания его имени.

7

Говард Картер (1874 – 1939 гг.) – английский археолог и египтолог.

8

Джеймс Эдвард Квибелл (1867 —1935 гг.) — английский египтолог.

9

Гастон Камиль Шарль Масперо (1846 — 1916 гг.) — французский египтолог. Ещё один человек в длинном списке тех, кого Эмерсон не переносит.

10

Перси Ньюберри (1869 – 1949 гг.) – английский египтолог.

11

Сэр Уильям Мэттью Флиндерс Питри (Петри) (1853 —1942 гг.) — видный британский археолог, один из основоположников современной систематической египтологии, профессор Лондонского университета в 1892—1933 годах.

12

Чалфонт – поместье, перешедшее к Эвелине по наследству от деда. Противоречие: в первой книге указывалось, что титул деда – граф Элсмир. Чалфонтом его именуют, начиная с пятого романа.

13

Эмерсон терпеть не может, когда его называют по имени, поскольку считает его дурацким. И позволяет такое лишь избранным. Примечание для тех, кто не читал предыдущие романы. Впрочем, в одном из последующих произведений можно встретить более существенное обоснование этой неприязни.

14

Sic? – Вот как? В самом деле? (лат.).

15

Амарна — поселение на восточном берегу Нила, в 287 км к югу от Каира.

16

В оригинале Гений Преступлений носит прозвище «Сет», «Сетос» – имя древнеегипетского бога ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти. Но в четвёртом романе, «Лев в долине», указывается, что его истинное прозвище – «Сети», что означает «человек Сета» или «последователь Сета». Поэтому я решил придерживаться первоначальной версии.

17

Дервиш – мусульманский аналог монаха, аскета; приверженец суфизма. Здесь идёт речь о последователях Мохаммеда Ахмеда ибн ас-Саййида абд-Аллаха, прозванного Махди (мессия), который возглавил восстание в Судане, что привело к образованию так называемого махдистского государства.

18

Напата и Мероэ – древние города на территории Судана, столицы царства Куш (Гуш, Нубия)

19

Традиционное заблуждение: ХХ век начался 1 января 1901 года, а 1900 год – последний в XIX веке. Пибоди не может этого не знать. Интересно, чем вызвана эта умышленная ошибка?

20

Шоттиш (Schottisch) — танец, музыка которого похожа на польку; известен преимущественно в Германии.

21

Карьера для женщин! Голоса за женщин! – девизы женского движения конца XIX – начала XX века, выступавшего за женское равноправие.

22

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

23

В обществе того времени наследственные блага распределялись по иерархии. Титул и наследство (во всяком случае, основная часть) переходили старшему сыну. Чем младше был потомок, тем на меньшую часть родительского благосостояния мог он рассчитывать.

24

Вторая англо-бурская война 1899—1902 годов — превентивная война бурских республик — Южно-Африканской республики (Республики Трансвааль) и Оранжевого Свободного государства (Оранжевой Республики) против Британской империи, закончившаяся победой последней.

25

Котильон — бальный танец французского происхождения.

26

Речь идёт об английской королеве Виктории (1819 – 1901 гг.), правительнице Соединённого королевства Великобритании и Ирландии с 20 июня 1837 года и до смерти. После смерти мужа (Альберта, принца Уэльского, 1861 г.) она пребывала в трауре и носила чёрное платье до конца своих дней, а также редко появлялась на публике и вела относительно уединённый образ жизни, почти не бывая в Лондоне. Из-за этого в народе её прозвали «виндзорская вдова».

27

Помпадур – высокая укладка с валиком из волос надо лбом. Появилась во Франции с подачи мадам Помпадур, фаворитки Людовика XV.

28

См. шестой роман – «Последний верблюд умер в полдень».

29

«Лисистрата» — комедия древнегреческого драматурга Аристофана, созданная около 411 г. до н. э. Жительницы Эллады страдают от нескончаемых войн, однако не знают, как решить эту проблему. Остановить кровопролитие берётся афинянка Лисистрата. Она приглашает к воротам Акрополя представительниц разных греческих городов и излагает свою программу: отныне все жёны должны отказывать мужьям в исполнении супружеского долга, и эта «забастовка» будет продолжаться до тех пор, пока повсеместно не наступит мир.

30

Томас Кук – английский баптистский проповедник, считающийся «изобретателем туризма» и основавший первое в мире туристическое агентство, которое за краткий срок приобрело небывалую популярность и, по сути, дало мощный толчок для развития мирового туризма. В западном мире его имя и название компании стали нарицательными.

31

Как и сама Пибоди. См. первый роман – «Крокодил на песке».

32

Терпсихора – одна из девяти муз, покровительница танцев.

33

1 фут – приблизительно 30,48 см. В футе 12 дюймов; 1 дюйм – примерно 2,54 см.

34

Древние египтяне считали, что человек состоит из физического тела, духовного тела, сердца, двойника, души, нематериального эфирного духа, образа и имени. Все эти составляющие тесно связаны меж собой, и благосостояние одной определяло благосостояние всех остальных. Ка — это жизненная сила, черты характера или судьба человека, а также двойник. Синонимом «умереть» было «отойти к Ка» или «отойти к Ка в небесах», «его Ка пришёл к нему».

35

Кристофер Марло. «Трагическая история доктора Фауста» (перевод К. Д. Бальмонта). Этими словами Фауст говорит о Елене Троянской (овладев сверхъестественными силами, он переносит легендарную красавицу в своё время и хочет сделать её своей возлюбленной):

«Так вот оно, то самое лицо,

Что бросило на путь скитаний сонмы

Морских судов могучих и сожгло

Вознесшиеся башни Илиона?»

Кристофер Марло (1564 – 1593 гг.) – английский поэт, переводчик и драматург-трагик елизаветинской эпохи, наиболее выдающийся из предшественников Шекспира. Благодаря ему в елизаветинской Англии получил распространение не только рифмованный, но и белый стих.

36

Дра-Абу-эль-Нага – древнеегипетский некрополь, расположенный в Долине Царей на западном берегу Нила близ Фив, у входа в долину, ведущую к Дейр-эль-Бахри, севернее некрополя эль-Ассасиф.

37

Эль-Гурна – деревня, которая нынче является одним из основных центров туризма в Египте. Расположена неподалёку от Луксора, на западном берегу реки Нил. Это бедная деревня Луксора с небольшим количеством жителей, но именно там живёт множество профессиональных расхитителей гробниц; в романах о Пибоди она выведена под названием «Гурнах» или «Гурнех».

38

Египетский музей, также Египетский национальный музей — крупнейшее в мире хранилище предметов древнеегипетского искусства, расположенное в Каире на площади Тахрир. Коллекция насчитывает около 160 тысяч экспонатов всех исторических периодов древнего Египта. Основан в 1858 году как Булакский музей, с 1891 по 1900 годов назывался Гизехским музеем, затем — Египетским музеем.

39

1 акр – неметрическая земельная мера площади, применяемая в ряде стран с английской системой мер: в Великобритании, США, Канаде, Австралии и почти во всех странах бывшей Британской Империи. Равняется примерно 4047 квадратным метрам.

40

Машрабия — элемент арабской архитектуры, представляющий собой узорные деревянные решётки, закрывающие снаружи окна, балконы, либо используемые как ширмы или перегородки внутри здания.

41

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

42

Я сознательно использовал редко встречающееся и старомодное слово. В оригинале – snoop, что можно перевести и как «сыщик, детектив», и как «шпион». Я не нашёл другой термин, достаточно точно отражающий оба оттенка.

43

En princesse – как принцесса (фр.)

44

Фамильяр — волшебный териоморфный дух, согласно средневековым западноевропейским поверьям, служивший ведьмам, колдунам и другим лицам, практикующим магию. Териоморфность, териантропия— мифическая способность человека превращаться в животное, оборотничество.

45

«Стэнли Стимер» – паровой автомобиль компании братьев Стэнли, американских автопромышленников. Производился с 1896 по 1924 год. В начале 1900-х годов пар использовался для привода локомотивов, пароходов и даже швейных машин.

46

Дахабия – своеобразный «плавучий дом», разновидность плоскодонных полуторамачтовых парусно-гребных судов, использовавшихся для вояжей по реке Нил в 1820—1920 годах зажиточными европейцами.

47

Филы (Филе, Филэ) — остров посреди Нила, на котором, по древнеегипетским поверьям, был погребён Осирис. Известен многочисленными историческими памятниками. Затоплен при строительстве Асуанской плотины. А о самой дахабии и о приключениях Амелии на ней подробнее говорится в первом романе – «Крокодил на песке».

48

Хедив — титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Османской империи (1867—1914 гг.).

49

Горацио Герберт Китченер, 1-й граф Китченер (1850 – 1916 гг.) — британский военный деятель, генерал-адъютант египетской армии, затем генерал-губернатор Судана. С 1911 года — британский агент и генеральный консул Великобритании в Египте, фактический правитель этой страны.

50

Ситт – госпожа. Ситт Хаким – Госпожа целительница. Так Амелию называют египтяне.

51

Сук – арабский базар, рынок.

52

Реис (арабск.) – вообще, начальник, здесь – капитан судна. Так что не путайте его с Абдуллой, реисом рабочих Эмерсона.

53

Таурт (у автора Тауэрет): в древнеегипетской мифологии – богиня-покровительница беременных женщин и рожениц. Таурт изображалась в виде стоящей самки гиппопотама с выраженной женской грудью, оскалившей зубы, с женским париком на голове. Облик гиппопотама с большим животом напоминал беременную женщину. Богиня либо имела на хребте крокодилий хвост, либо несла крокодила на спине или в руках. Нередко Таурт сжимала в руке нож из слоновой кости или символ жизни анх.

54

«Красная рука» – одно из множества итальянских тайных обществ XIX века.

55

Ушебти (шавабти) («ответчики», др.-егип.) – статуэтки, которые в Древнем Египте помещались в могилу, с тем чтобы они выполняли необходимые обязанности по отношению к умершему. Изготавливались из дерева, камня, терракоты или фаянса. В некоторых могилах число ушебти соответствовало числу дней в году. По верованиям древних, должны были замещать умершего на работах в загробных полях Осириса. От имени покойного над ушебти произносили или записывали на них заклинания с перечислением всех работ.

56

Ироническая отсылка к современности. Эман Ахмед Абд эль-Ати — вторая в списке самых толстых в истории женщин после Кэрол Ягер. Её первоначальный вес был около 500 килограммов.

57

Mens sana in corpore sano – здоровый дух в здоровом теле (лат.). Крылатое латинское выражение. Его автор — Децим Юний Ювенал, (ок. 61— ок. 127 гг.) (Сатира Х, строка 356). Этой фразой он подчёркивал необходимость гармоничного развития тела и духа человека. Фраза вырвана из контекста и на самом деле не представляет собой законченного предложения. Вот полный вариант: «Orandum est, ut sit mens sana in corpore sano» — «Надо молить богов, чтоб дух здоровый был в теле здоровом».

58

Английское чаепитие – целый ритуал, и в те времена проходил строго по часам. Очевидно, Эмерсон имеет в виду «главное чаепитие дня» – в пять часов пополудни.

59

Хан эль-Халили – рынок в старой части города Каир. Он расположен западнее мечети Аль-Хуссейн и считается самым большим рынком Африки.

60

Эзбекие – огромный сад в европейской части Каира.

61

По понятиям викторианской эпохи – исключительно неприлично. Верхней границей возможной демонстрации женской ноги тогда считалась щиколотка.

62

Бакшиш – взятка, подарок, вознаграждение.

63

Рамадан – месяц обязательного для мусульман поста, является одним из пяти столпов ислама. В течение месяца рамадан правоверные мусульмане в дневное время отказываются от приёма пищи, питья, курения и интимной близости. Длительность месяца составляет 30 дней и зависит от лунного календаря. Пост начинается с начала рассвета и заканчивается после захода солнца.

64

«Объясняю для несведущих: иератика – это скоропись, сокращённая форма иероглифического письма, и зачастую настолько сокращённая, что сходство с первоначальной формой почти невозможно разобрать. Уолтер – один из ведущих специалистов в этой области, равно как и в других разделах древнеегипетского языка, а я – нет. И Эмерсон – тоже». (Цитата из романа «Змея, крокодил и собака».)

65

Ааусерра Апопи (греческий вариант произношения — Апофис) — последний гиксосский правитель Древнего Египта (правил около 1585—1545 годов до н. э.) из XV династии «Великих гиксосов». Считается самым могущественным (наряду с Хианом) фараоном-гиксосом. Имя «Апопи» восходит к имени Апопа, считавшегося в мифологии Древнего Египта гигантским змеем, противником Ра. Секененра Таа II — фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1569—1554 годах до н. э., из XVII (Фиванской) династии. Секененра правил в Верхнем Египте с главным городом Фивами, между тем как Средний Египет и Дельта находились в подчинении азиатских захватчиков гиксосов.

66

Том дневников миссис Эмерсон с описанием этих событий относится к числу тех, которые, по всей видимости, были утеряны или уничтожены. (Примечание издателя).

67

Осирис - бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии и судья душ усопших. Обычно изображался в виде обёрнутой белой тканью мумии с зелёной кожей и со свободными кистями рук, держащих символы царской власти.

68

Ахмос (Яхмос) I — фараон Древнего Египта, правивший приблизительно в 1550 — 1525 годах до н. э., основатель XVIII династии. Его родители – фараон Секененра Таа II и царица Аххотеп (Яххотеп), дети царицы Тетишери (хотя в отношении родителей Аххотеп существуют и другие версии).

69

Папирус Эббота — древнеегипетский документ, в котором сообщается о судебном разбирательстве по поводу разграбления гробницы одного из фараонов XX династии. Датируется 1100 годом до н. э., 16-м годом правления фараона Рамсеса IX.

70

Франсуа Огюст Фердинан Мариетт (1821 — 1881 гг.) — французский египтолог, который в середине XIX века получил от египетских властей монополию на археологические исследования в стране. Основатель и первый руководитель Египетского музея в Каире.

71

Гробница TT320 (ранее называвшаяся DB320 ), также известная как Королевский тайник, представляет собой древнеегипетскую гробницу, расположенную рядом с Дейр-эль-Бахри , в Фиванском некрополе, напротив современного города Луксор. В ней находится последнее пристанище верховного жреца Амона Пинеджема II, его жены Несихонс и других близких членов семьи, а также необычайная коллекция мумифицированных останков и погребального инвентаря более 50 королей, королев и других членов королевской семьи Нового царства, так как позже он использовался в качестве тайника для королевских мумий во время Двадцать первой династии.

72

Харим – гарем, женская половина дома.

73

«В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься». Бытие, 3:19

74

Речь идёт о погребальных пеленах, которыми обёртывали мумии.

75

Картуш — в египетской иероглифической записи рамка, обрамляющая имя царствующей особы (фараона).

76

Корона Стервятника была древнеегипетской короной, которую носили великие королевские жёны и женщины-фараоны. Она изображала стервятника с двумя крыльями, свисавшими с обеих сторон головы.

77

Французский институт восточной археологии. Расположен в Каире. Основан в 1880 г.

78

Урбен Буриан (1849 – 1903 гг.) – французский египтолог.

79

Война Роз, Война Алой и Белой Розы – серия вооружённых династических конфликтов между группировками английской знати в 1455 – 1485 годах в борьбе за власть между сторонниками двух ветвей династии Плантагенетов – Ланкастеров и Йорков.

80

Джон Китс (1795 – 1821 гг.) — поэт младшего поколения английских романтиков.

81

Джейн Остин (Джейн Остен) (1775 – 1817 гг.) — английская писательница, провозвестница реализма в британской литературе, сатирик, писала так называемые романы нравов.

82

Сёстры Бронте: Шарлотта (1816 – 1855 гг.), Эмили (1818 –1848 гг.) и Энн (1820 – 1849 гг.) — английские писательницы 1840-х — 1850-х годов. Их романы произвели сенсацию при опубликовании и впоследствии были признаны классикой английской литературы. Наиболее известное произведение Шарлотты – «Джейн Эйр». Перу Эмили принадлежит роман «Грозовой перевал».

83

Джордж Элиот (настоящее имя Мэри Энн Эванс, 1819 — 1880 гг.) — английская писательница.

84

Харизма – исключительная одарённость какого-либо человека, наделённость какого-либо лица, действия, института или символа особыми качествами исключительности, непогрешимости или святости в глазах более или менее широкого круга сторонников.

85

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

86

См. третий роман – «Неугомонная мумия».

87

Joie de vivre – жизнерадостность (фр.).

88

«Машаллах!» – арабское ритуальное молитвенное восклицание, междометное выражение, часто используемое в арабских и других мусульманских странах, как знак изумления, радости, хвалы и благодарности Богу и смиренного признания того, что всё происходит по воле Аллаха. Если имя Аллаха упоминается не в составе фразы, а само по себе, то вместо артикля‎ аль- произносится йа; отсюда «Йа-Салам!» — «О, Миротворец!».

89

Галабея – длинная рубаха с широкими рукавами, свободная мужская одежда.

90

Имеется в виду египетский фаянс – изделия из глазурованной кварцевой фритты или толчёного кварца, покрытые стекловидной щелочной глазурью.

91

Инглизи – англичане (арабск.)

92

Ра-мосе (Рамос) – древнеегипетский сановник амарнского периода, визирь при Аменхотепе III и Эхнатоне, князь и номарх IV (Фиванского) нома Верхнего Египта. Небамон – древнеегипетский чиновник среднего звена, «писец и зерновой переписчик» в период Нового царства. Жил предположительно в 1400-1350 годах до н. э. и работал в храмовом комплексе Амона рядом с Фивами. В наши дни известен благодаря своей богато украшенной гробнице, обнаруженной Джованни д'Атанаси в 1820 году на фиванском некрополе.

93

Симулякр — «копия», не имеющая оригинала в реальности.

94

Копты – этнорелигиозная (православно-христианская) группа египтян, живущая в Северной Африке и на Ближнем Востоке, распространённая, в основном, на территории Египта.

95

Люди Писания – последователи иудаизма и христианства, а также сабии, которые считают Божественными Писаниями имеющиеся у них книги Таурат, Забур и Инджиль. Некоторые относят к «Людям Писания» и зороастрийцев. Термином «Люди Писания» мусульмане отделяют их от язычников. В Коране этот термин употребляется несколько раз.

96

Сети I – фараон из XIX династии Древнего Египта, правивший приблизительно в 1290-1279 годах до н. э. Сын Рамзеса I и царицы Ситра. С Сети I начинается новый блестящий период Египта; памятники вновь рассказывают о победах фараона и воспевают славу его царствования.

97

Камос, Камосе – древнеегипетский фараон, последний из фиванских правителей XVII-й династии. Возможно, он был сыном Секененра Таа и царицы Яххотеп, а также родным братом Яхмоса I - основателя XVIII-й Династии.

98

Эдуар Анри Навилль (1844 — 1926 гг.) — швейцарский египтолог, археолог, научный писатель.

99

Консульский агент – глава или должностное лицо консульского учреждения.

100

Хатшепсут — женщина-фараон (1490/1489—1468 до н. э., 1479—1458 до н. э. или 1504—1482 до н. э.) Нового царства Древнего Египта из XVIII династии. До воцарения носила то же имя (Хатшепсут, то есть «Находящаяся впереди благородных дам»), которое не было изменено при восшествии на престол (хотя источники называют её тронным именем Мааткара — Маат-Ка-Ра). Фактически отстранив от власти несовершеннолетнего Тутмоса III и провозгласив себя фараоном, царица Хатшепсут закончила восстановление Египта после нашествия гиксосов, воздвигла множество памятников по всему Египту, отправила экспедицию в Пунт и, судя по всему, проводила военные походы. Так как фараон в Египте являлся воплощением бога Гора, он мог быть только мужчиной. Поэтому Хатшепсут часто надевала на официальных церемониях мужские одежды и искусственную бороду, однако далеко не в обязательном порядке: отдельные статуи царицы вроде выставленных в Музее Метрополитен продолжают изображать её в прежнем виде — в обтягивающей женской одежде, но в накидке и без накладной бороды.

101

Суфражистки — участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав. Также выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни. Считали возможным вести борьбу, применяя радикальные акции.

102

Сенмут, Сеннемут – древнеегипетский зодчий и государственный деятель периода XVIII династии Нового царства. Некоторые факты указывают на то, что он мог быть фаворитом и возлюбленным женщины-фараона Хатшепсут.

103

Слуга Амона – один из дворцовых и жреческих титулов в Древнем Египте.

104

Сенмут родился в Гермонтисе в незнатной и небогатой семье провинциального писца-чиновника Рамоса и его жены Хатнефер (Хатнефрет), происходивших из крестьян.

105

Речь, судя по всему, идёт о Джоне Брауне (1826 — 1883 гг.) — слуге и многолетнем фаворите королевы Виктории в период её вдовства. Существуют косвенные свидетельства о том, что Джон Браун был любовником или даже тайным мужем королевы, но их достоверность является предметом дискуссий.

106

Рамессеум – заупокойный храм фараона Рамсеса II, часть Фиванского некрополя в Верхнем Египте, недалеко от современного города Луксор. Мединет-Абу – погребальный храм Рамсеса III, находящийся в одноимённом месте на западном берегу Нила в Луксоре.

107

Карнакский храм — крупнейший храмовый комплекс Древнего Египта, главное государственное святилище Нового царства.

108

То есть флагу США.

109

Острака, остракон – черепок глиняного сосуда, реже – морская раковина, яичная скорлупа, осколок известняка или сланца. В Древнем Египте, ввиду своей доступности по сравнению с дорогими папирусами, глиняные черепки служили для записей, расчётов, квитанций и коротких писем.

110

Курбаш представляет собой хлыст или ремень длиной около ярда (91 см), сделанный из шкуры бегемота или носорога. Это орудие наказания и пыток применялось в Османской империи, особенно в Египте.

111

Лауданум – опиумная настойка на спирту. В более широком смысле — лекарство, в состав которого входит опиум. Был особенно популярен у женщин в викторианскую эпоху как универсальное лекарственное, успокоительное и снотворное средство. Главным назначением настойки было снижение боли.

112

Немес – кусок полосатой головной повязки, которую носили фараоны в Древнем Египте. Он покрывал всю макушку и затылок (а иногда немного спускался вниз по спине) и имел лаппетты, два больших лоскута, свисавших за ушами и перед плечами. Иногда его сочетали с двойной короной, как на статуях Рамсеса II в Абу-Симбеле.

113

Урей – принадлежность царского убора фараонов, представлявшая собой крепившееся на лбу вертикальное, подчас весьма стилизованное изображение богини-кобры Уаджит – покровительницы Нижнего Египта. Рядом с уреем зачастую помещали изображение богини-коршуна Нехбет – покровительницы Верхнего Египта. Вместе они символизировали единство египетского государства. Урей мог надеваться поверх царских головных уборов – двойной короны и немеса.

114

См. первый роман – «Крокодил на песке».

115

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

116

Man tut was man kann – немецкая идиома, которую можно перевести несколькими способами. Наиболее употребительные значения – «Делать всё, что в твоих силах», «Стараться, как можешь», а также «В бою все средства хороши». Похоже, Эмерсон употребил её именно из-за двусмысленности.

117

Мастер – обращение к мальчику или подростку в Англии XIX – ХХ века.

118

Гора Вашингтон – самая высокая гора в северо-восточном регионе США высотой 1917 метров.

119

Наследование титула и имущества шло по старшинству (см. примечание 23). Чем младше был сын, тем на меньшую долю наследства он мог рассчитывать. Исключение составляли завещания особого рода, когда старшие сыновья разочаровывали отца, но подобное встречалось достаточно редко. Соответственно младшие сыновья не считались выгодной партией.

120

Кристофер Марло. «Эдуард II».

121

Кровное братание – ритуал, когда двое (или более) мужчин клянутся во взаимной верности. Каждый из них наносит себе порез (на пальце, руке или предплечье), а затем места порезов прижимаются одно к другому. Таким образом кровь смешивается, и это символически обозначает, что кровь одного побратима теперь течёт в венах другого и наоборот.

122

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

123

Вади (сухое русло) – узкая долина с крутыми склонами в пустынях и полузасушливых регионах.

124

Долина Царей – скалистое ущелье в Египте, где за период Нового царства построены гробницы для фараонов, а также ряда их высокопоставленных чиновников и родственников. Долина царей состоит из двух частей: восточная, где находится основной массив гробниц, и западная, где расположена небольшая группа усыпальниц, самой крупной из которых является гробница Аменхотепа III. В Долине Царей находится и Королевский тайник (см. примечание № 72).

125

«Правь, Британия, морями!» – патриотическая песня Великобритании, стихи Джеймса Томсона на музыку Томаса Арна, написана в 1740 г.

126

Фраза, которую Пибоди постоянно повторяет, ибо рубашки Эмерсона вечно приходят в негодность, хотя и по разным причинам.

127

В девять утра. В англоязычных странах сутки подразделяются следующим образом: * Утро 6:00-11:59, * Середина утра 9:00, * Полдень 12:00, * После полудня 12:01-17:59, * Середина пополудни 15:00, * Вечер 18:00-20:30, * Ночь 20:31-23:59, * Полночь 00:00, * Поздняя ночь 00:01-5:59.

128

В то время приспособления для фотосъёмки называли именно так; термины «аппарат» и «фотоаппарат» укоренились несколько позже. Равно как и слово «портативный»; аппараты небольшого размера называли «карманными камерами».

129

Обладателей фотоаппаратов в то время было не так уж много – своего рода привилегированная каста.

130

В то время в Англии (и не только) ещё сохранялись древние традиции – переодеваться к обеду и ужину.

131

Жорж Альбер Легрен (1865 – 1917 гг.) – французский египтолог.

132

Большой гипостильный зал — главная колоннада храмового комплекса Карнака в пределах храма Амона-Ра. Гипостильный зал со 144 колоннами возведён архитектором Менхеперрасенебом при фараонах XIX династии Сети I и Рамсесе II (конец XIV — начало XIII века до н. э.) В 1899 году 11 колонн зала упали цепной реакцией из-за размыва их основания грунтовыми водами. Жорж Легрен, бывший тогда в тех местах главным археологом, руководил восстановлением (закончено в мае 1902 года).

133

Pardon? – Простите? (фр.).

134

Одна из традиций тех лет, дожившая до настоящего времени – 100 раз расчесаться перед сном.

135

В предыдущих романах не раз встречались намёки на то, что внезапно разбуженный Эмерсон выскакивает наружу в полностью раздетом состоянии, не обращая на это ни малейшего внимания. Многозначительно и упоминание о ночной рубашке Амелии – в те годы сон нагишом считался неизмеримо постыдным.

136

Ахмос Нефертари (Яхмос-Нефертари) – одна из самых могущественных и известных женщин за всю историю Египта, политические и религиозные титулы которой стали основой для создания нового государственного и сакрального статуса супруг фараонов XVIII династии. Жена царя-освободителя Египта от гиксосского владычества и, одновременно, своего брата Яхмоса I, Яхмос Нефертари была внучкой легендарной царицы Тетишери, «бабушки XVIII династии», дочерью фараона Секененра Таа II и царицы Яххотеп I и, наконец, матерью фараона Аменхотепа I и принцесс Саткамос и Сатамон.

137

Мархаба, ситт; Аллах исаббехум билхейр – Всего хорошего, госпожа; да благословит вас Всевышний добром (арабск.)

138

Намёк на жертвоприношение Богу (Яхве, Иегове) Авраамом своего сына Исаака. (Быт. 22: 1–24).

139

Вахьат-эн-неби – жизнью своей клянусь (арабск.)

140

То есть Богородицей и Иисусом. Ситт Мириам – Дева Мария (арабск.).

141

Айва – да (арабск.)

142

Ah, bravissima! Che donna prodigiosa! – Ах, браво! Какая потрясающая женщина! (ит.)

143

Mille pardone! – Тысяча извинений! (ит.)

144

Гостиничный номер-сьют состоит из нескольких комнат. Обычно он включает в себя холл, собственно комнату или комнаты, каждая с отдельным входом, а также гостиную, которая используется как зона отдыха.

145

Норфолкская куртка – широкая мужская куртка с поясом и двумя нагрудными карманами.

146

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

147

См. четвёртый роман – «Лев в долине».

148

Эзотеризм, эзотерика — совокупность знаний, сведений, недоступных непосвящённым, несведущим в мистических учениях людям, особых способов восприятия реальности.

149

Елена Петровна Блаватская (1831 – 1891 гг.) — российская дворянка, гражданка США, религиозный философ теософского (пантеистического) направления, литератор, публицист, оккультист и спиритуалист, путешественница. В 1875 году в Нью-Йорке вместе с полковником Г. С. Олкоттом и адвокатом У. К. Джаджем основала Теософское общество, поставившее перед собой задачу изучать все без исключения философские и религиозные учения с целью выявления в них истины, которая, по мнению Блаватской и её приверженцев, поможет раскрыть сверхчувственные силы человека, постичь таинственные явления в природе. В книге «Разоблачённая Исида» Блаватская выступила с критикой науки и религии и заявила, что с помощью мистицизма можно получить достоверные знания.

150

En famille – здесь: в кругу семьи (фр.).

151

Согласно иудаизму, мальчик становится совершеннолетним в 13 лет, исламу – в 12.

152

Сэр Джон Элдон Горст (1861 – 1911 гг.) – британский агент в Египте. На момент действия романа – финансовый советник египетского правительства.

153

Каббала – религиозно-мистическое, оккультное и эзотерическое течение в иудаизме, появившееся в XII веке и получившее распространение в XVI веке. Эзотерическая каббала представляет собой традицию и претендует на тайное знание содержащегося в Торе божественного откровения.

154

Турецкие брюки – мешковатые брюки, плотно прилегающие к щиколотке.

155

Bedad – ей-Богу (ирландск.)

156

«Миррор» – «Зеркало», главный конкурент «Дейли Йелл». Кроме того, ведущий репортёр этого издания – мисс Минтон, к которой О’Коннелл явно неравнодушен (и, похоже, не безответно). Но это не мешает упомянутым молодым людям ожесточённо соперничать в профессиональной сфере.

157

Чайное платье — вид домашнего наряда дамы, платье свободного кроя, как правило, из лёгких тканей. Под домашнее платье не надевался корсет или турнюр, и в него можно было облачиться самостоятельно, без помощи горничной. Данный вид платья появился в 1870-е годы и пользовался популярностью всю последнюю четверть XIX века, а также в первые десятилетия XX века, вплоть до 1920-х — 1930-х годов. В чайном платье дама ходила дома, в кругу семьи и самых близких друзей, однако оно не подходило для таких торжественных случаев, как приём гостей или званый ужин. Считалось неприличным появляться в домашнем платье на публике.

158

Лепрекон — в ирландском фольклоре озорной фэйри, хранящий золото. Это зловредный и хитрый маленький паршивец, но есть смысл попытаться его перехитрить, поскольку у каждого лепрекона обязательно есть ловко припрятанный кувшин, полный золотых монет.

159

Не совсем понятно замечание о двух случаях, особенно в сочетании с выражением «по меньшей мере». Первое упоминание о подобной ситуации – седьмой роман, «Змея, крокодил и собака». Очевидно, Амелия ведёт речь о событиях, не описанных в книгах.

160

Форменный галстук – галстук школы (колледжа), где учился сэр Эдвард, классический полосатый галстук с определёнными цветами и сочетаниями полос.

161

Гиберния (англ. Hibernia) – персонифицированный национальный образ Ирландии. Название происходит от древнеримского названия Ирландии.

162

Берлинский словарь египетского языка — фундаментальный словарь египетского языка, созданный в первой половине XX века при поддержке нескольких германских академий А. Эрманом и Г. Граповым при участии египтологов разных стран. Словарь охватывает весь лексический материал известных в то время иероглифических и иератических текстов. Иератические написания давались в иероглифической транскрипции.

163

Русский эквивалент. Оригинальное звучание – «Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть». Но оно показалось мне слишком формальным.

164

Очевидно, речь идёт о распространённом явлении: курицам периодически дают высиживать утиные яйца.

165

В оригинале – игра слов. Давид повторяет слово «remarkable», деля его на три части: «re-mark-able», то есть: «повторение – отметка – способность».

166

Фриз – элемент архитектурного ордера, средняя часть горизонтального перекрытия (антаблемента), расположенный между балкой-архитравом и карнизом.

167

Согласно «Словарю популярных пословиц и поговорок Random House», эта пословица восходит к Джону Хейвуду (1546 год). Она напоминает библейский стих из Иеремии, 5:21, который гласит: «Слушайте, глупые и неразумные люди, у вас есть глаза, но вы не видите, у вас есть уши, но вы не слышите». Джон Хейвуд (ок. 1497 – ок. 1580 гг.) – английский писатель, известный своими пьесами, стихами и сборником пословиц.

168

Ин-фолио — книжный формат, страница книги равна половине размера типографского листа. Точный размер зависит от размера типографского листа.

169

Стратиграфия – наука, раздел геологии, об определении относительного геологического возраста слоистых осадочных и вулканогенных горных пород, расчленении толщ пород и корреляции различных геологических образований.

170

Это не анекдот. Традиционно ссылаются на фразу Гертруды, сказанную Клавдию во время поединка Гамлета с Лаэртом: «He’s fat and scant of breath», то есть «Он дышит тяжело от полноты» (пер. Б. Л. Пастернака). Однако Эрик Джонсон де Бофр из Гарварда, например, предполагает, что «fat – это усечённое Шекспиром fatigate, причастие, означающее «изнурённый», которое было общеупотребительным в то время», оно часто встречается в текстах, которые Шекспир, скорее всего, читал. Шекспироведом XIX века Довером Уилсоном предложена версия о том, что «fat» означает «пот». Эту версию многие считают маловероятной, однако, как оказалось, словосочетание «fat room» (т. е. – душная, «потная» комната) есть в пьесе того же Шекспира «Генрих IV».

171

Mon cher colleague – мой дорогой коллега (фр.).

172

Касательно одежды термин «вереск» представляет собой цветовой эффект, создаваемый смешиванием двух или более волокон или пряжи разного цвета.

173

В оригинале используется английская идиома «I wouldn’t trust him any farther than I could throw him», то есть (приблизительно) «Я бы не доверял ему, если он находится ближе расстояния, на которое я могу его отшвырнуть». И в диалоге речь идёт том, что и Сайрус, и Эмерсон отшвырнули бы этого типа ещё дальше.

174

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака». Правда, в этом романе его зовут Уоллингфордом.

175

Тициан – это самый светлый из рыжих оттенков волос. Тёплый, нежный золотисто-медный тон, в котором нет красных и малиновых нюансов.

176

Обратите внимание: в каждой главе имеется фраза, повторяющая заголовок. В отличие от первой главы – её заголовок повторился только сейчас. А несколькими страницами ранее – заголовок последней главы, также не повторяющийся в её тексте.

177

Begorrah! – О Господи! (хотя по оттенку ближе к «Чёрт побери!») (ирландск.)

178

См. первый роман – «Крокодил на песке».

179

Карл Рихард Лепсиус (1810 – 1884 гг.) – немецкий археолог и египтолог. Одна из главных его работ – двенадцатитомник «Denkmaeler aus Aegypten und Aethiopien» («Памятники Египта и Эфиопии», 1849 г.)

180

Карл Бедекер (1801 — 1859 гг.) — немецкий издатель, основал в 1827 году в Кобленце издательство путеводителей по разным городам и странам. Известным при жизни его сделали непревзойдённая достоверность и издательское качество путеводителей, носящих его имя («бедекеров»), быстро ставшее нарицательным для изданий такого вида. Знаменитый путеводитель по Египту и Судану (впервые изданный в 1877 г.), к созданию коего были привлечены крупнейшие египтологи, пользуется спросом до сих пор — и не только как объект коллекционирования, а по прямому назначению: как краткий курс древнеегипетской истории, справочник по клинописи, пособие по этнографии и т. д.

181

Очевидно, Эмерсон имеет в виду KV5 — крупнейшую скальную гробницу в Долине Царей, принадлежавшую детям Рамзеса II. Гробницу несколько раз осматривали в разные периоды истории после её обнаружения в 1825 году английским египтологом Джеймсом Бёртоном (1788 – 1862 гг.), но не смогли открыть вход в другие помещения и не заметили в гробнице ничего примечательного.

182

Виктор Клемент Жорж Филипп Лоре (1859 – 1946 гг.) — французский египтолог, знаменитый своими раскопками в Долине Царей. В 1898 г. открыл гробницу Аменхотепа II.

183

Нефтида (Нефтис, Небетхет) — богиня рождения и смерти в древнеегипетской мифологии. Исида – самая почитаемая богиня Древнего Египта. Была известна как богиня плодородия, ветра, воды и мореплавания.

184

Sacrebleu! Que le diable vous emporte! Aî ne maudit! – Проклятье! Чтоб тебя черти взяли! Чтоб тебе провалиться! (фр.).

185

Джованни Баттиста Бельцони (1778 – 1823 гг.) — итальянский путешественник и авантюрист, стоявший у истоков создания крупных коллекций египетского искусства в Западной Европе. Несмотря на то, что он не являлся учёным, «Национальный биографический словарь» ставит его имя в число первооткрывателей культуры Древнего Египта. Благодаря высокому росту и физической силе известен также под именем «Великий Бельцони». В современной историографии к нему сохраняется двойственное отношение. С одной стороны, он участвовал в конкурентной борьбе за египетские памятники, которые скупали иностранцы и вывозили за пределы страны. Однако именно Бельцони первым стал систематически описывать и зарисовывать произведения египетского искусства. Его находки составили основу коллекций Британского музея, Туринского музея, Лувра, музеев Дорсета и Падуи. Также он был первым человеком, который проводил систематические раскопки в Гизе, Карнаке и Абу-Симбеле, отличаясь приемлемым для своего времени научным уровнем и осторожностью в датировках.

186

Вильгельм Шпигельберг (1870 — 1930 гг.) — германский египтолог и филолог, преподаватель, научный писатель, более всего известный своей работой по изучению демотических папирусов.

187

Морфей – бог добрых сновидений в греческой мифологии.

188

Для того, чтобы суеверные египтяне согласились у него работать, Эмерсон устраивает целые представления «с изгнанием злых духов». Кроме того, он в восторге от собственных выступлений. См. предыдущие романы.

189

Mea culpa – моя вина (лат.).

190

См. первый роман – «Крокодил на песке».

191

Трапеция – здесь: цирковой гимнастический снаряд.

192

См. первый роман – «Крокодил на песке».

193

Проставка – здесь: промежуточное кольцо.

194

Qui vive – здесь: настороже (фр.)

195

Наргила (наргиле) – курительный прибор у восточных народов, сходный с кальяном, но имеющий, в отличие от него, длинный рукав вместо трубки. От персидского слова nargil – кокосовый орех, из которого первоначально делали такие приборы.

196

Buon giorno – добрый день (итал.).

197

Dio mio – Господи (итал.).

198

Ураза-байрам или Ид-аль-Фитр («праздник прекращения поста»), известен также как Праздник разговения — исламский праздник, отмечаемый в честь окончания поста в месяц Рамадан. В день праздника мусульмане совершают праздничную ритуальную молитву, надевают лучшую одежду, готовят традиционные блюда, а после праздничной молитвы накрывают праздничные столы, приглашают в гости соседей, родственников и друзей, совершают ответные гостевые визиты с подарками, радуются и веселятся.

199

Напоминаю: Пибоди постоянно носит пояс, увешанный различными полезными приспособлениями.

200

Банши, или бэнши — особая разновидность фей, предрекающих смерть, в ирландском фольклоре и у жителей горной Шотландии. Согласно поверьям, она является возле дома обречённого на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.

201

Sotto voce – вполголоса (итал.)

202

Colleen - распространённое англоязычное имя ирландско-американского происхождения и общий термин для ирландских женщин или девочек, от ирландского cailín.

203

Английское слово man обозначает и мужчину, и человека вообще.

204

См. седьмой роман – «Змея, крокодил и собака».

205

Карл Великий (Карл I, 742/747 или 748 — 814 гг.) — король франков с 768 года, король лангобардов с 774 года, герцог Баварии c 788 года, император Запада с 800 года. Основатель империи Каролингов, впервые после падения Римской империи объединивший большую часть Западной и Центральной Европы. Король Артур – по преданиям, правитель королевства Логрес, легендарный вождь бриттов V-VI веков, разгромивший завоевателей-саксов. Самый знаменитый из кельтских героев, центральный герой британского эпоса и многочисленных рыцарских романов. Многие историки допускают существование исторического прототипа Артура.

206

См. пятый роман – «Не тяни леопарда за хвост».

207

Полиспаст – натягиваемые многими верёвками или канатами тали, грузоподъёмное устройство, состоящее из собранных в подвижную и неподвижную обоймы блоков, последовательно огибаемых канатом или цепью, и предназначенное для выигрыша в силе или в скорости.

208

Тутмос I, отец Хатшепсут – первый фараон, кто обособил свою гробницу от поминального храма и отказался от пышного надгробия, чтобы обезопасить её от разграбления. Из описаний зодчего Инени следует, что гробницу возводили при строжайшей секретности: «Я наблюдал за тем, как высекалась гробница его величества, причём я был один, никто (другой) не видел этого и не слыхал». На основании этого фрагмента можно предположить, что при завершении работ все рабочие из числа военнопленных были убиты.

209

В 1903 году, спустя 3 года после описываемых событий, Говардом Картером был обнаружен склеп KV60, в котором находились две мумии. Одной из них была мумия Хатшепсут. Позднейшие исследования подтвердили этот факт.

210

Тутмос III после смерти мачехи приказал уничтожить все изображения и алтари Хатшепсут, а также упоминания о ней.

211

Непобедимая армада — крупный военный флот (около 130 кораблей), собранный для вторжения в Англию во время англо-испанской войны (1585—1604 гг.). Поход Армады состоялся в мае-сентябре 1588 года. Елизавета I (1533 —1603 гг.) — королева Англии и Ирландии, последняя из династии Тюдоров.

Content

Мертц Барбара Пруд гиппопотамов

ВСТУПЛЕНИЕ

1. БЕДА С НЕВЕДОМЫМИ ВРАГАМИ В ТОМ, ЧТО ИХ ЧРЕЗВЫЧАЙНО СЛОЖНО РАСПОЗНАТЬ

2. ДАМА НЕ ВИНОВАТА В ТОМ, ЧТО ПРИГЛЯНУЛАСЬ ГЕНИЮ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

3. ВОЗДЕРЖАНИЕ, КАК Я ЧАСТО ЗАМЕЧАЛА, ПАГУБНО ВЛИЯЕТ НА ХАРАКТЕР

4. ИСКРЕННОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ХАРАКТЕРНОЙ ЧЕРТОЙ ПРЕСТУПНИКОВ

5. РОКОВОЕ ПАДЕНИЕ ФЕЛЛАХА

6. ЕЩЁ ОДНА РУБАШКА ИСПОРЧЕНА!

7. МЯГКИЙ ГОЛОС ОТЦА ПРОКЛЯТИЙ ПОДОБЕН РЫЧАНИЮ РАЗЪЯРЁННОГО ЛЬВА

8. НИ ОДИН БЕЗВИННЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ ВЕСТИ ЖИЗНЬ, СВОБОДНУЮ ОТ БЕЗВРЕДНОГО ПОРОКА

9. ПОХОРОНЕН ЗАЖИВО!

10. МУЖЧИН МОГУТ СИЛЬНО ПРИВЛЕКАТЬ КАЧЕСТВА, КОТОРЫЕ НЕ СРАЗУ БРОСАЮТСЯ В ГЛАЗА

11. Я ЗНАЛА ЗЛОДЕЕВ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ИДЕАЛЬНЫМИ ДЖЕНТЛЬМЕНАМИ

12. ЛУЧШЕ ДРУЖИТЬ С ДЕМОНОМ, ЧЕМ ВРАЖДОВАТЬ С НИМ

13. ЮМОР – ОТЛИЧНЫЙ СПОСОБ ДЕРЖАТЬ В УЗДЕ БЕЗРАССУДНОЕ ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВ

14. БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ПОВИНУЮТСЯ ПРИКАЗАМ ЧЕЛОВЕКА, НАВОДЯЩЕГО НА НИХ ОРУЖИЕ

15. НЕ СУЩЕСТВУЕТ НЕРАЗРЕШИМЫХ ТАЙН – ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ ТОГО, СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ И ЭНЕРГИИ ЧЕЛОВЕК ГОТОВ ПОТРАТИТЬ НА НИХ

ПРИМЕЧАНИЯ