Сволочь

Михаил Юдовский

«Михаил Юдовский сволочь…»

Стоп, похоже, в предыдущей фразе пропущены знаки препинания. Должно быть так: Михаил Юдовский, «Сволочь». В смысле: Михаил Юдовский написал книгу, и называется она «Сволочь».

Если кому-то кажется, что название грубое и неприличное, пусть этот строгий человек вспомнит, что Федор Достоевский написал роман «Идиот». И ничего — золотой фонд мировой литературы.

Впрочем, вместо запятой и кавычек можно поставить тире и восклицательный знак. Примерно так: Михаил Юдовский — сволочь! И произносить с придыханием. Уверен, автор ничуть не обидится.

Во-первых, потому что у него замечательное чувство юмора.

Во-вторых, как ты книгу назовешь, так ее и купят. В самом деле, ну как пройти мимо книги с таким названием?

А в-третьих, лирический герой писателя Юдовского, который мало в чем отличается от самого писателя Юдовского, действительно изрядная сволочь. Разумеется, в самом лучшем смысле слова.

Балагур. Выдумщик. Гедонист. Обаятельный циник. Неутомимый враль. Отчаянный женолюб. Веселый рыжий клоун, который порой превращается в печального белого.

Вытерпеть такого непросто. Зато с ним никогда не бывает скучно.

Тем более читателю. Ему-то уж точно ничего не придется терпеть. Читай да радуйся.

Един во многих лицах — художник, прозаик, превосходный поэт, популярный блогер — Юдовский пишет не просто смешно, но радостно, сочно, жизнелюбиво. И даже самый мрачный рассказ этой книги, притча о религиозной розни, заканчивается тем, что персонажи, пережив кровавую междоусобную бойню, отправляются в трактир, чтобы выпить и закусить.

В прозе Юдовского, как сказано у Хармса, жизнь побеждает смерть неизвестным науке способом. И теперь у вас появилась возможность вкусить плоды этой славной победы.

«Сволочь» вам в помощь.

Юрий Володарский

Экскурсовод

История, если воспринимать ее как науку, (И может показаться немногим занятней математического справочника, состоящего из формул, таблиц и пояснений к ним. Если же рассматривать ее как поле для игры воображения, то едва ли найдется предмет увлекательней. Некоторые события хороши настолько, что попросту не могли не произойти, хотя в действительности никогда не происходили. Миф всегда больше реальности, вымысел сильнее правды. Кому интересно знать, что Аляска была продана Америке при Александре Втором, чтобы выплатить компенсацию помещикам после отмены крепостного права? Куда занимательней легенда, будто ее продала Екатерина Великая, чтобы сшить себе какое-то невероятное платье с жемчугами и бриллиантами.

Тягу к этой области познаний я, видимо, унаследовал от одного из дедушек, бывшего в свое время доцентом кафедры истории Киевского университета. Впрочем, наследство досталось мне в несколько извращенном качестве: если дед любил историю в единственном числе, то я полюбил ее во множественном, в виде историй, которыми щедро делился с друзьями и знакомыми — безотказными слушателями и добровольными жертвами моих мистификаций. Я даже прослыл специалистом в исторических вопросах, поскольку знал хоть что-то, в отличие от моих приятелей, по большому счету не знавших ничего. Я с упоением бросал семена фантазии в благодатную почву невежества, нисколько при этом не заботясь об урожае. Семена, между тем, дали всходы, и однажды наступило время жатвы. Слух обо мне дошел до совершенно не знакомых мне людей, которые решили открыть что-то вроде частного туристического бюро и устраивать поездки по Европе для обретавшейся в Германии русскоязычной публики. Как-то вечером мне позвонили, и приятный женский голос осведомился:

— Алло? Здравствуйте. Это Миша? Можно вас так называть?

— Мишей можно, — ответил я. — А Иннокентием нельзя.

— Каким Иннокентием? — удивился голос.

— Никаким. Раз уж родители неосторожно назвали меня Мишей, не вижу повода называть меня как-нибудь по-другому.

Трубка хмыкнула.

— Вот и чудесно. Меня, кстати, зовут Рита. Мы с мужем…

— Жаль, — сказал я.

— Что жаль?

— Жаль, что вы с мужем.

— О господи! — сказала трубка. — Ладно, ближе к сути. Миша, вы не хотите поехать в Бельгию?

Признаться, я немного удивился.

— Не хочу показаться невежливым, — ответил я, — но какое вам дело до того, куда я хочу поехать, а куда не хочу?

— Вы не поняли. Это я приглашаю вас поехать в Бельгию.

— С вами?

— И со мной, и с моим мужем…

— Вы предлагаете мне ménage à trois?

— Что я вам предлагаю?

— Ну, что-то вроде тройственных отношений.

— Вы с ума сошли! Послушайте, Миша, я и мой муж организуем двухдневную поездку в Брюссель и Брюгге для русскоязычных туристов. Нам нужен экскурсовод. Один ваш друг порекомендовал мне вас как человека, который разбирается в живописи и в истории.

— Это который же друг? — поинтересовался я.

— Алексей. Алеша Жаворонков.

— Леха, что ли? У вас устаревшие сведения. Он мне больше не друг.

— Почему?

— Потому что. Вы бы стали дружить с человеком, который, чуть сядешь с ним за стол, напивается, буянит и лезет в драку?

— Пожалуй, нет.

— Вот и он не хочет.

Некоторое время трубка молчала. Затем снова послышался голос Риты:

— Вы шутите?

— Шучу, конечно.

— То есть наговариваете на себя?

— Естественно, наговариваю.

— Зачем?

— Чтобы вы были готовы к худшему и не разочаровались при встрече.

— Ну-ну, — проговорила Рита. — Так что насчет Бельгии?

— Хорошая страна, — сказал я. — Я там не был ни разу.

— Вот видите. А теперь мало того, что побываете, так еще и деньги заработаете.

— Сколько? — Я оживился.

— Триста марок вас устроит? Плюс ночь в гостинице с завтраком. Вы когда-нибудь зарабатывали триста марок за два дня?

— Нет. Только за одну ночь и без завтрака.

Рита вздохнула.

— С вами чертовски трудно разговаривать. Сколько вам лет?

— Тридцать один.

— А ведете себя как двадцатилетний. Короче, вы согласны?

— Я-то согласен. Только как я буду водить туристов по городам, в которых ни разу не был?

— Не волнуйтесь, Миша. Этим займется брюссельский экскурсовод. Вашей обязанностью будет занимать людей историческими сведениями, пока мы будем ехать в автобусе, а также вести экскурсии в музеях. Расскажете о художниках, о картинах. Алеша говорил, что вы хороший рассказчик.

— Алеша сволочь, — заявил я.

— Почему это он сволочь?

— Потому что я всегда ненавидел экскурсоводов. А теперь по его милости сам таким стану.

— Знаете что, — сказала Рита, — если для вас это так принципиально — откажитесь и покончим с этим.

— Я что, идиот, отказываться от трехсот марок? Вы меня искусили. Я теперь Адам, соблазненный, изгнанный из рая и вынужденный в поте лица своего зарабатывать хлеб на суровых бельгийских просторах.

— Ну, слава Богу, — с усталым облегчением выдохнула Рита. — Значит, увидимся через неделю. Пока-пока.

Она с не слишком учтивой поспешностью повесила трубку.

— Хамка, — сказал я.

Затем подумал и набрал номер Алешки Жаворонкова.

— Да? — раздался в трубке его недовольный голос.

— Привет, Леха, — сказал я. — А я в Бельгию еду.

— Я в курсе, — ответил Леха.

— А ты в курсе, что ты сволочь?

— В курсе.

— Я так и думал. Что тебе привезти из Бельгии?

— Пива бельгийского.

— Ладно. Привезу тебе пива и статуэтку Писающего мальчика.

— На черта мне сдался твой Писающий мальчик?

— Чтоб ты знал, для чего пиво пьешь. Слушай, а сколько этой Рите лет?

— Какой Рите?

— Которой ты меня с потрохами сдал.

— А-а… Сорок.

— Тьфу. Сволочь ты, Алеша.

— Я в курсе.

Он, не попрощавшись, повесил трубку.

— Хам, — сказал я.

Неделю спустя, темным и промозглым ноябрьским утром, приправленным моросящим дождем и неспешно опадающими листьями, наш автобус с сорока пятью туристами на борту выехал в сторону Брюсселя. Общество подобралось почтенное — в основном это были немолодые уже люди лет пятидесяти, а то и шестидесяти, а одному старичку было от души за семьдесят. Разнообразила этот геронтарий молоденькая черноволосая девушка лет двадцати пяти с относительно приятным лицом и по-лошадиному большезубой улыбкой. Впрочем, путешествовала она не одна, а в компании родителей — столь же большезубой мамаши, заботливо присевшей по соседству с нею, и невзрачного на вид отца, расположившегося на сиденье сзади и нежно дышавшего ей в затылок. Было около шести утра, я не выспался, да и остальные пассажиры откровенно клевали носами. Я рассудил, что столь сонливому собранию меньше всего в настоящий момент требуется аниматор, и хотел было задремать, но в этот момент надо мной склонилась изящная фигурка.

— Прошу прощения, — сказала фигурка, — Миша — это вы?

— Миша — это я.

Даже в полутьме автобуса можно было разглядеть удивительной красоты лицо с большими зелеными глазами, вздернутым носиком и чуть припухшими губами. Кончики вьющихся светло-русых волос защекотали мой лоб.

— Кто вы, нежный ангел? — поинтересовался я.

— Рита. — Лицо улыбнулось. — Мы с вами имели удовольствие беседовать по телефону.

— Какая, все же, сволочь, — покачал головой я.

— Что?!

— Алешка Жаворонков — сволочь.

— Я смотрю, вы очень любите вашего друга, — Рита снова улыбнулась.

— До беспамятства. Я привезу ему из Бельгии дюжину бутылок пива и каждую из них разобью об его идиотскую голову.

— За что такая немилость?

— За то, что он сказал, будто вам сорок лет.

— В самом деле, сволочь. Мне всего тридцать девять.

— Врете!

— Странная у вас манера делать комплименты…

— Это потому что я изыскан до грубости. Слушайте, Рита, садитесь рядом со мной. Пассажиры спят, рассказывать им что-либо бессмысленно. А вам одной я расскажу такое.

— Историю Бельгии?

— Да хоть Новой Зеландии. Какая вам разница.

— Расскажете позже. И не мне, а всему автобусу. Отдыхайте, я должна вернуться к мужу.

— А зачем? — Я попытался остановить ее. — Он, небось, тоже спит без задних ног.

— Да, Максик уснул.

— Максик? — изумился я. — Вы с котом путешествуете?

— Почему с котом? Макс — это мой муж.

— Спаси и помилуй, — сказал я. — Ну и нравы у вас в семействе.

— А что вам не нравится?

— Что мне не нравится? Мне не нравится война в Югославии и селедка под шубой.

— И причем тут моя семья? Мы Югославию не бомбим.

— А селедку под шубой готовите?

— Так, — сказала Рита, — у меня, кажется, дежавю недельной давности. Очень вас прошу, отдыхайте, Миша. Когда надо будет, я вас разбужу.

С тем она и удалилась. Я и в самом деле заснул и проспал пару часов. Разбудили меня тусклые лучи ноябрьского утреннего солнца, неохотно пробивавшиеся сквозь завернутое в тучи небо и конопатое от засохших дождевых капель окно автобуса. Большинство пассажиров также успели проснуться, и теперь оживленно наливали себе из термосов кофе и чай, с шумным удовольствием пили и закусывали бутербродами. Я почувствовал голод, а поскольку сам я не запасся ни едой, ни напитками, люди стали вызывать во мне раздражение. Когда раздражение мое готово было перерасти в ненависть ко всему роду человеческому, послышалось потрескивание микрофона, а за ним голос Риты:

— Доброе утро, дорогие мои! Надеюсь, вы успели немного вздремнуть. Сейчас девять часов утра, около двенадцати мы должны прибыть в Брюссель. А пока наш германский экскурсовод скрасит нам оставшиеся часы поездки увлекательным рассказом о стране, в которую мы направляемся. Прошу вас, Миша!

Под вежливые аплодисменты я встал и направился в голову автобуса. Рита передала мне микрофон, улыбаясь одними губами и поглядывая на меня с некоторой тревогой.

— Молитесь, — тихо произнес я, весело ей подмигнув.

Она покачала головой и села на свое место.

— Уважаемые дамы и господа, — торжественно начал я, — через час наш автобус пересечет границу Германии и Бельгии. Название «Бельгия», к слову сказать, имеет древние римско-эллинские корни и происходит от латинского «белла», что означает «прекрасная», и греческого «гея», то есть «богиня земли», или просто «земля». Следовательно, «Бельгия» в переводе на русский — «прекрасная земля», в чем нам в самое ближайшее время предстоит убедиться.

Краем глаза я заметил, что несколько экскурсантов отложили бутерброды, достали блокноты и ручки и прилежно записывают за мною всю эту околесицу.

— Кхм-кхм, — послышалось чье-то покашливание.

«А нечего жевать, когда я повествую», — подумал я и продолжил:

— Впрочем, наиболее дотошные этимологи полагают данное прочтение неверным и склоняются к версии, что первая часть названия восходит к латинскому «беллум», что означает «война». То есть «Бельгия», по их мнению, — «земля войны».

Я усмехнулся. Несколько пассажиров снисходительно хихикнули, как бы отметая подобную глупость. Я решил наказать их за излишнюю самоуверенность.

— Что ж, — сказал я, — в этом предположении есть свой резон. На сравнительно малой бельгийской территории то и дело велись войны. Вспомните сражение при Ватерлоо, газовую атаку близ города Ипра и, конечно же, всем вам известную битву под Гентом.

Часть пассажиров многозначительно закивала, припоминая.

«Странно, — подумал я, — выходит, эта битва не мне одному приснилась».

— Кхм-кхм, — кашлянул все тот же голос.

«Хоть бы кто его по спине похлопал, чтоб он не подавился своим бутербродом», — заботливо подумал я и вновь продолжил:

— На битве под Гентом мне хотелось бы остановиться подробнее. Это было одно из самых жестоких и кровопролитных сражений в истории Средневековья. Сопоставить с ним можно разве что битву при Креси во времена Столетней войны. Но та произошла много раньше и никак не связана с историей Бельгии, поэтому не будем отвлекаться. Под Гентом сошлись в поединке армия гезов принца Оранского и отборные войска испанского короля Филиппа Второго, коими предводительствовал герцог Альба. Любопытно, что цветом Оранского дома был, что не удивительно, оранжевый, «альба» же в переводе с латыни означает «белый». Поэтому некоторые историки называют битву под Гентом «оранжево-белой битвой», хотя, — я нахмурился, — по-моему, война — не лучший повод для острословия. Особенно если учесть, что в этом сражении полегло в общей сложности около пятидесяти тысяч человек.

Мне жутко хотелось есть, моему мысленному взору представлялся кусок бифштекса с жареным луком, и воображение мое с каждой секундой делалось все свирепее. Я описывал Гентское сражение с такими кровожадными подробностями, что некоторым дамам в автобусе стало не по себе. Тогда я решил подпустить немного романтики и рассказал о кузине принца Оранского, в которую якобы влюбился грозный герцог Альба.

— К сожалению, — вздохнул я, — история эта, вместо того, чтобы приблизить войну к развязке, сделала ее только длительней и ожесточенней.

— Почему? — удивился чей-то женский голос.

— Потому что связь эта получила огласку и дошла до ушей ревнивой герцогини Альба. Можете себе представить, что за скандал она учинила своему супругу?.. И тому пришлось сражаться с удвоенной яростью, чтобы отвести от себя подозрения. Увы, мужчины всего лишь воюют, но подталкивают их к этому женщины. Вся история тому свидетельство. Вы не устали?

Пассажиры протестующе загомонили, давая понять, что готовы слушать дальше.

«Какое-то сборище мазохистов», — подумал я.

Чтобы проверить свою гипотезу насчет мазохизма публики, я рассказал о том, как кузина принца Оранского, не вынеся вероломства герцога Альбы, покончила собой. Послышались вздохи, некоторые всплакнули. Я решил еще сгустить краски и, пылая от негодования, поведал о том, как герцог расправился с побежденными гезами. Слушатели негодовали вместе со мной. Еще немного, и я сплотил бы их в маленькую армию, готовую броситься в бой с испанцами.

По счастью, в это время автобус остановился на заправочной станции с магазинчиком и бистро, и Рита объявила, что у нас есть полчаса, чтобы справить свои дела, перекусить и перекурить. Я выскочил из автобуса и первым делом с наслаждением затянулся сигаретой. Рита подошла ко мне.

— Знаете, — сказала она, — ваш друг Алеша, хоть вы и называете его сволочью, оказался прав: вы действительно хороший рассказчик. Я заслушалась. Признайтесь, вы оканчивали исторический факультет?

— Боже упаси! — ответил я. — Я закончил летное училище.

— Правда? — удивилась Рита. — А почему же вы…

— Почему не летаю? Высоты боюсь.

Рита покачала головой.

— Не могу понять, — сказала она, — когда вы врете, а когда говорите правду.

— Как будто я это могу понять, — вздохнул я. — Кофе хотите?

— Спасибо, я уже позавтракала.

— Тогда я вас покину ненадолго.

Я направился в бистро, купил бутерброд с ветчиной и кофе в картонном стаканчике. После завтрака кровожадность моя улеглась, и если б мне снова пришлось рассказывать о битве под Гентом, я бы, пожалуй, закончил ее мирными переговорами. С оставшимся кофе я вышел на улицу и выкурил еще одну сигарету. Утренний воздух был удивительно свеж и бодрящ, нежно и чуть печально пахло прелыми листьями, вкус кофе и сигареты с ненавязчивой тонкостью дополнял ощущение поздней осени.

— Кхм-кхм, — раздалось у меня над ухом знакомое покашливание.

Я обернулся. Рядом стоял старичок из автобуса, которому я насчитал семьдесят лет с гаком. Старичок был маленького роста, почти на голову ниже меня, лицо выдавало в нем человека интеллигентного и добродушного.

— Извините, если мешаю, — проговорил старичок, — Миша… Вы позволите называть вас так?

— Странно, — ответил я. — Почему-то все спрашивают позволения называть меня моим именем.

— Что ж, прекрасно. Разрешите представиться: профессор Айзенштат. Профессор истории, — уточнил старичок.

Я приязненно улыбнулся, с некоторой снисходительностью признавая в нем коллегу.

— Причем моя специализация, — продолжал старичок, — история Бельгии и Нидерландов эпохи Средневековья.

Я изобразил нешуточную радость и протянул профессору руку. Тот с сомнением пожал ее.

— Миша, — сказал он, — объясните мне, Бога ради, с какой стати вы расхулиганились?

— Простите, профессор?

— Зачем вы издеваетесь над людьми? Что за чушь вы им рассказываете? Я как специалист по Бельгии и Нидерландам.

— Боюсь, профессор, что в ваших несомненно глубоких познаниях имеются все же некоторые пробелы, — сказал я. — Никто из нас, увы, не совершенен.

— Не наглейте, — поморщился старичок. — Лучше объясните, что это еще за «белла гея»? Откуда вы взяли этот вздор? Бельгия названа по имени племени.

— Белгов, — закончил я.

— Так вам это известно? — изумился профессор.

— А почему бы нет?

— Тогда зачем.

— Потому что так интересней. Кому нужны какие-то дурацкие белги? Еще, не дай Бог, с белками перепутают, а потом будут рассказывать знакомым, что, мол, экскурсовод сообщил им, будто Бельгию назвали в честь белок. Я не хочу прослыть невеждой.

Профессор Айзенштат укоризненно покачал головой.

— Историческая наука… — начал он.

— История — не наука, а поле для игры воображения, — перебил я.

— Я смотрю, ваше воображение уже доигралось до битвы под Гентом, — саркастически заметил профессор. — Из какого пальца вы высосали эту битву?

— А почему бы под Гентом не произойти какой-нибудь битве? — пожал плечами я. — Эти гентцы такие темпераментные.

— Миша, — взмолился профессор, — я уже немолодой человек и боюсь, что не переживу ваших россказней о темпераментных фламандских парнях. У меня такое ощущение, что я далеко не первый профессор, которого вы пытаетесь свести с ума.

— Не первый, — сознался я. — Первым был профессор математики, которому я пытался доказать, что если пятьдесят процентов от пятидесяти — двадцать пять, то двадцать пять процентов от двадцати пяти — пятьдесят. Я настаивал на принципе транзитивности, а он настаивал на том, что я идиот.

— Ну-ну, — проговорил профессор Айзенштат. — О каких еще событиях вы намерены поведать нам за оставшиеся часы поездки?

— Об отделении Западной Фландрии от Восточной, — ответил я. — Если вы, конечно, не против.

— Спаси вас Бог, — вздохнул профессор. — Скажите, в ваших словах бывает хоть крупица правды? Или вы все на ходу выдумываете?

— А вам не все равно? Или я неинтересно рассказываю?

— Нет, отчего же, — усмехнулся профессор. — Рассказываете вы интересно. Занимательно, во всяком случае. Но ведь людям хочется знать факты, а не ваши измышления.

— Если людям хочется знать факты, — отрезал я, — пусть полистают справочник. А я — экскурсовод, а не справочное бюро.

По приезде в Брюссель мы разместились в очень неплохой четырехзвездочной гостинице, причем номер мой оказался на одном этаже с номерами большезубой девушки, ее родителей и Риты с супругом Максом. Макс и в самом деле напоминал кота — сытого, ухоженного, ленивого, может быть, даже кастрированного. Он то и дело впадал в какое-то блаженное оцепенение, вальяжно щурился и только что не мурлыкал. Рита обращалась с ним, как с любимым домашним питомцем, оберегая от невзгод и напастей окружающего мира:

— Максик, сядь поудобней… Максик, поправь шарф, ты простудишься… Максик, оставь чемоданы, в отеле есть носильщики.

Макс был, скорее всего, ровесником Риты, но выглядел гораздо старше своей моложавой супруги, и я никак не мог понять, что нашла эта красивая, умная и энергичная женщина в котообразном муже с темпераментом выложенного на блюдо студня. Пока тот дремал в номере или созерцал малопривлекательный пейзаж в окне, Рита успела развесить вещи, переодеться и обежать всю нашу группу, сообщив, что через час нас ожидает автобус для обзорной экскурсии по Брюсселю. В автобусе Макс снова погрузился в дрему, и я, присев позади него и Риты, едва удержался от искушения гаркнуть ему что-нибудь в ухо.

— Все на месте? — осведомилась Рита. — Прекрасно. Позвольте мне представить нашего брюссельского гида Снежану. Она будет сопровождать нас в экскурсии по городу.

— А Миша? — неожиданно спросила большезубая девушка.

Родители с укоризной взглянули на нее, что-то сердито прошушукали, девушка смутилась и покраснела.

— Не волнуйтесь, Миша без работы не останется, — усмехнулась Рита. — Он будет нашим экскурсоводом в музее и, может быть, добавит что-то от себя, пока мы будем гулять по городу.

— Вы даже не представляете, насколько от себя, — заверил я Риту.

Тем временем микрофон взяла Снежана. Это была высокая и чудовищно худая женщина лет тридцати с прямыми черными волосами и такими же черными глазами.

— Добри ден, — произнесла она почему-то с акцентом. — Рада приветствовать на вас в Белгия.

— Что она на нас рада? — шепотом спросил я у Риты. — К чему такое эротическое начало?

— Она болгарка, Миша, — также шепотом ответила Рита.

— В каком смысле «болгарка»? — не понял я. — Шлифовальная машина?

Рита, не удержавшись, прыснула. Снежана покосилась на нее с легким недоумением. Рита смущенно улыбнулась ей и повернулась ко мне.

— Миша, уймитесь, Бога ради, — тихо проговорила она. — Вы меня ставите в неловкое положение.

Автобус тронулся и покатил по брюссельским улочкам.

Откровенно говоря, для европейской столицы выглядел Брюссель несколько однообразно и даже провинциально. Снежана вещала что-то о Лакенском дворце, где проживал бельгийский монарх, о соборе Святых Михаила и Гудулы, о брабантской готике и фламандском барокко. Голос ее звучал монотонно, сильный акцент и болгарские словечки, обильно пересыпающие русскую речь, превращали информацию в забавную невнятицу. Особенно приятно было услышать, что «Брюксел не толко столица на Белгия, но и седалище на множество международни организации».

Наконец мы остановились невдалеке от Гран-Плас, центральной площади старого города, вышли из автобуса и продолжили путешествие пешим ходом. Площадь была великолепна. Почти вся она утопала в огромном цветочном ковре, окаймленном старинными, необычайной красоты строениями. Под нависающим пасмурным небом цветы выглядели чужеродно и празднично. Снежана снова затарабарила — о ратуше, о Хлебном доме, о зданиях гильдий. Скучающей цепочкой наша группа пересекла площадь, свернула на прилегающую улочку и остановилась у фонтана с маленькой скульптурой Писающего мальчика. Мальчик с самым сосредоточенным выражением лица журчал в раковину небольшого фонтана и делал вид, что ему совершенно не до туристов.

— Пред вами, — сообщила Снежана, — одна от главных достопримечателности на Брюксел — Маннекен Пис, или Маленьки Жюльен. Легенда голосит, что в четырнадцати век во время Гримбергенска война одно детято попикало на враже войско.

— Что попикало? — переспросили из толпы.

— Детято… Э-э… Дитя. Ребенок. — Снежана смутилась. — А по друго предание детято попикало на горящи боеприпасы и изгасило пожар.

— Разве можно таким образом потушить целый пожар? — изумился кто-то.

— Еще как можно, — вмешался я. — В свое время в Москве не нашлось маленького, но отважного любителя пописать, и та сгорела от копеечной свечи. У каждого города должен быть свой Писающий мальчик.

Снежана с удивлением глянула в мою сторону и продолжила повествование о крошке Писе. Когда она предложила проследовать дальше, я опять подал голос:

— У брюссельцев, к слову, есть немного странная традиция: если вы хотите благополучия в семье и достатка в доме, нужно потереть Писающему мальчику то место, откуда проистекает его слава. Сами понимаете — Европа.

— Это уж чересчур! — раздался рядом со мною знакомый голос профессора Айзенштата. — И давно ли, позвольте узнать, возникла эта традиция?

— Только что, — невозмутимо ответил я. — Но люди уже трут. Посмотрите: еще немного — и у ребенка начнется бронзовая эрекция.

В самом деле, многие из нашей группы, кто украдкой, а кто и откровенно, потирали «детяту» пиписку.

— Чего не сделаешь для дома и семьи, — философски заметил я. — Не хотите присоединиться, профессор?

— Благодарю, — ответил профессор Айзенштат. — У меня дома все в порядке. Да и с головой пока тоже. Что еще вы намерены предпринять с нашей группой? Убедите ее вскарабкаться на Атомиум?

— Вы меня пугаете, профессор, — покачал головою я. — Даже в мой извращенный ум не могла забрести столь изощренная фантазия. Пойдемте, мы отстаем от группы…

Группа наша, между тем, разделилась на две части: одни послушно плелись за Снежаной, другие образовали мою свиту. В их числе были большезубая девушка, следующие по пятам за ней родители и профессор Айзенштат, которого мои бредни по какой-то неведомой причине привлекали больше исторически достоверных сведений от Снежаны.

— Миша, ну что ж вы ничего не рассказываете? — улыбнулась мне своей лошадиной улыбкой большезубая девушка.

— Честно говоря, — я ответно улыбнулся, — мне просто неловко отбивать хлеб у нашего брюссельского гида. Но если вы настаиваете.

— Пожалуйста, — попросила она.

— Что ж, с удовольствием. Тем более что мы находимся в местах, где на каждом камне невидимыми буквами начертано: История. Например, в этом доме, — я указал на четырехэтажное здание в стиле барокко, — родился автор знаменитой «Легенды об Уленшпигеле» Шарль де Костер.

— Неужели? — тихо и с иронией проговорил профессор Айзенштат. — Для меня это приятная новость.

— Для меня тоже, — столь же тихо ответил я.

— Шарль де Костер, — продолжал профессор Айзенштат, — если вас это не смутит, родился в Мюнхене.

— Да? — искренне удивился я. — Ну, это он, конечно, погорячился.

— Кхм-кхм, — привычно кашлянул профессор.

— Миша, а в этом доме кто родился? — на сей раз очень своевременно вмешалась большезубая.

— Многие, — ответил я. — Очень многие. Родились, жили, умерли… Слушайте, — я шепнул ей на ухо, — давайте незаметно отстанем от остальных. А то ходим, как детсадовцы за воспитательницей.

— А. разве так можно? — удивилась она.

— Нужно. Вы зачем в Бельгию приехали?

— Как зачем? Что-то увидеть, что-то узнать.

— Много же вы увидите и узнаете с этой дурацкой экскурсией. Чтобы увидеть и узнать, надо бесцельно бродить, нырять в переулки и закоулки, присесть в каком-нибудь баре и выпить пива или кофе. И наступит момент, когда город вам скажет сам: «Привет, будем знакомы».

— А как же родители? — девушка с сомнением глянула на мамашу с отцом. — Они будут волноваться.

— И отлично, — заверил я ее. — Это нормально, когда родители волнуются о своих детях. Дайте руку.

— Зачем?

— Дайте.

Она робко протянула мне руку, я ухватился за нее и довольно ловко утащил свою большезубую добычу с улицы в переулок.

— А теперь бежим, — велел я.

Мы промчались по переулку, свернули в следующий, затем еще в один.

— Все, — сказал я. — Можем спокойно прогуливаться. Пока они нас хватятся и снарядят по нашим следам погоню, мы уже будем вне зоны их бдительности.

— Куда вы меня затащили? — полуиспуганно-полувосторженно поинтересовалась моя спутница.

— В Чрево Брюсселя.

— Куда?

— Да не пугайтесь вы. Это такой райончик возле Гран-Плас, где полно всяких кафешек, забегаловок, ресторанчиков и пивных. Посидим где-нибудь, я вас пивом угощу.

— Я не люблю пива.

— А вы его пробовали когда-нибудь?

— Нет.

— То есть вы его платонически не любите.

— Как это?

— Вот и я не понимаю — как. Про платоническую любовь слыхал, а с платонической нелюбовью сталкиваюсь впервые. Вас как зовут?

— Лиля.

— А вы знаете, Лиля, что писал Оноре де Бальзак Эмилю Золя? «Быть в Брюсселе и не попробовать бельгийского пива — все равно, что побывать в Париже и не влюбиться». Правда, на момент смерти Бальзака Эмилю Золя было всего десять лет, но читать он уже умел.

Мы углубились в чрево Брюсселя, поглотившее нас с той веселой прожорливостью, которую фламандские живописцы так любовно запечатлели на своих полотнах. Отовсюду неслись запахи свежей выпечки и кофе, жареного мяса и колбасок, рыбы и прочей морской живности, радостно звенели стаканы и кружки, важно позвякивали о фаянс тарелок металлические приборы. Несмотря на ноябрь — довольно, впрочем, теплый — люди сидели за столиками прямо на улице, наслаждаясь своей праздностью. Мы с Лилей присели за один из столиков.

— Так я вас убедил насчет пива? — спросил я.

— Не знаю… Наверно.

— От «наверно» до «согласна» всего четверть шага. Сделайте этот крохотный шажок, пока не пришел официант. Чтоб нам не сидеть перед ним с глупым видом.

— Хорошо, вы меня уговорили. Вы всегда так быстро уговариваете людей?

— Я не уговариваю, — усмехнулся я, — я заговариваю. Делюсь мыслями и увиденными картинками. Знаете, иногда от этих мыслей и картинок у меня так распухает голова, что если я не выплесну их, то начинаю мычать от боли, как недоенная корова.

— А рассказываете вы очень занятно, — сказала Лиля. — И так много знаете. Про битву под Гентом, например. Я вот никогда про нее не слыхала.

— Я тоже. Пока не рассказал о ней в автобусе.

— Как это?

— Да так. Не было никакой битвы под Гентом.

— Вы что же, ее придумали?

— От первого до последнего слова.

— И про кузину принца Оранского?

— Почему же. Наверняка у принца была кузина, и не одна.

— И она покончила собой?

— Не исключено. Одно скажу точно: она умерла. Все его кузины умерли.

— Почему умерли?

— А вы хотели бы, чтоб они по пятьсот лет жили?

Тут к нам подошел официант и я заказал две кружки «Стеллы Артуа», потому что это был единственный сорт бельгийского пива, который я знал.

— Так, — нехорошим тоном произнесла Лиля, — а Шарль де Костер?

— Он тоже умер, — мрачно ответил я.

— Я понимаю, что умер. А вот то, что он будто бы родился…

— Он не будто бы, он действительно родился, даю вам слово. Сами рассудите — как можно умереть, не родившись.

— В том доме, на который вы показывали?

— Лилечка, — ласково начал я, — какое вам дело до того, родился Шарль де Костер в этом доме или нет? Дом от этого не стал лучше, а Шарль де Костер хуже. Поверьте, в этом доме рождались и другие люди. Рождались, жили, умирали, влюблялись, ссорились, мирились, изменяли, хранили верность, рожали детей и подсыпали друг другу яду. И это самое увлекательное, что есть на свете. Весь этот нездоровый интерес к знаменитостям — мелкий снобизм, помноженный на комплекс неполноценности. Взгляните вон на ту гостиницу. Старенький отельчик, каких тысячи. Но стоит повесить там табличку над лестницей, будто по этим ступенькам скатился в пьяном виде Фридрих Второй и расквасил себе нос, как публика валом туда повалит. Для людей почему-то станет жизненно важным самолично повидать то место, где Фридрих Второй расквасил нос. А теперь представьте, что в этом отеле в каком-нибудь недорогом номере жила никому не известная девушка, сбежавшая от жениха, за которого ее хотели выдать насильно. Поселившись в гостинице, она неожиданно влюбилась в молодого сына хозяина, который также полюбил ее и тайком от отца приносил ей по утрам в номер кофе и самые свежие булочки, а по вечерам украшал ее невзрачную комнату цветами. О том, каковы были их ночи, умолчим с присущей тому веку стыдливостью. Но в конце концов последствия этих ночей так отразились на молодой девушке, что стали заметны окружающим. Хозяин гостиницы, сложив в уме два и два, мигом понял, каким ветром ей надуло парус, наорал на сына и велел ему отправляться в провинцию к тетке и не высовывать оттуда носа. Молодой человек оказался хорошим сыном и плохим возлюбленным. Он уехал, даже не простившись с девушкой, а хозяин гостиницы просто вышвырнул ее на улицу. Девушка, сама не своя, целый день бродила по городу, а затем вернулась к отелю и у самых его дверей бросилась под колеса проезжавшего мимо экипажа.

— Неужели все так печально закончилось? — всхлипнув, спросила Лиля.

— Может быть, — ответил я. — А может, и нет. Может, молодой человек послал своего папашу подальше, взял девушку и отправился с ней бродяжничать по стране, пока на далекой окраине они не нашли уголок, который приютил их, и жили там долго и счастливо. Вопрос не в этом. Вопрос в том, что значительней: судьба никому не известной девушки или расквашенный нос Фридриха Второго.

В это время официант принес пиво.

— А историю про девушку… вы ее тоже придумали? — спросила Лиля.

— Какая разница? — ответил я. — Даже если она не произошла, то вполне могла произойти. Не здесь, так в другом месте. Вот что, Лиля, давайте-ка чокнемся этими кружками с пивом, сделаем по глотку и перейдем на «ты».

— Это как-то. слишком быстро. — смутилась Лиля.

— Быстро? — возмутился я. — Да я вам столько о себе порассказал, что иному на полжизни хватит. Я ведь, можно сказать, покаялся перед вами. Как хотите, а я не могу сидеть с человеком за одним столом, пить с ним пиво и говорить ему «вы». Это, в конце концов, невежливо.

— Говорить «вы» невежливо?

— Конечно. Потому что каждый человек неповторим. Когда говоришь ему «ты», то подчеркиваешь эту неповторимость, а когда обращаешься на «вы» — смешиваешь со множеством.

— Миша, — покачала головой Лиля, — вы какой-то. странный. Вы говорите совершенно неправильные вещи, а они почему-то звучат правильно.

— Если я начну говорить правильные вещи, — ответил я, — можете не пить это пиво, а вылить его мне на голову.

— Зачем?

— Чтоб я остыл и пришел в себя. За знакомство!

Мы чокнулись кружками и сделали по глотку. Точнее, я сделал глоток, а Лиля робкий глоточек.

— Ну как? — спросил я.

— Горькое…

— Горькое тоже может быть вкусным. Ты побольше глоток сделай, не бойся.

Лиля зажмурилась и отхлебнула с треть кружки.

— А теперь?

— Не знаю. Ой, у меня что-то голова закружилась!

— Это от познания неведомого и запретного. Когда Золушка впервые попала на бал, у нее вообще крышу снесло так, что она даже забыла, что приехала во дворец верхом на тыкве. До того ошалела от новизны ощущений, что запустила в принца туфлей, выбежала из дворца и стала орать: «Карету мне, карету!» Затем пришла в себя — а перед ней вместо кареты тыква, вместо лошадей мыши, а вместо бального платья смирительная рубашка с завязанными на спине рукавами.

— Я не хочу приходить в себя, — заявила Лиля.

— И замечательно, — кивнул я. — Наконец-то ты рассуждаешь здраво. Слушай, может, ты проголодалась? Давай я закажу чего-нибудь поесть.

— Нет, это как-то. нехорошо.

— Что нехорошо?

— Что вы. что ты на меня будешь тратиться.

— Зато по-честному.

— Почему по-честному?

— Ну, сама посуди: ты приехала в Бельгию, выслушивала мою околесицу и заплатила за все это деньги. Я тоже приехал в Бельгию, несу здесь чепуху в свое удовольствие, развлекаюсь, похищаю девушек, и мне еще за это платят. Должен же я восстановить справедливость.

— Ты такой богатый?

— Сегодня богатый, завтра бедный. А когда буду умирать с голоду, приползу к твоей двери, и ты меня накормишь винегретом. Накормишь?

— Накормлю.

— А напоишь?

— Напою. А почему ты будешь умирать с голоду?

— От нестабильности доходов. Постоянство — штука надежная, но уж больно скучная. Непостоянство веселей.

— А ты давно работаешь экскурсоводом?

— Да какой я экскурсовод! Это так, ветхая заплата на ярком рубище. Единственным стоящим экскурсоводом, которого я знаю, был Вергилий. Он водил Данте по таким удивительным местам и рассказывал о них такую вдохновенную чушь, что ею уже без малого семь веков зачитываются. А я — так, погулять вышел. Лиля, ты не ответила, что будем заказывать?

— Да я не голодная…. Я лучше еще пива. — Лиля сделала глоток и неожиданно положила голову мне на плечо. — А ты во всем непостоянен?

— Ну, что ты. — почему-то смущенно проговорил я. — Я постоянен в своем непостоянстве.

— С тобой весело.

— С тобой тоже. — Я обнял Лилю.

— Что ты делаешь? — спросила она, не отстраняясь.

— Ничего особенного, — ответил я. — Развязываю рукава смирительной рубашки у тебя на спине.

В отель мы вернулись поздно вечером. В фойе, на обитой плюшем банкетке под фикусом сидели Лилины родители. Мамашу колотила дрожь, отец был бледен, как восковая фигура. Над ними склонилась Рита — видимо, успокаивала.

— Да не волнуйтесь вы так, — донесся до нас ее голос. — Лиля — взрослая девочка, погуляет по городу и вернется.

— Уже вернулась, — подал голос я.

Лилины родители оцепенело глянули в нашу сторону. Затем с удивительной синхронностью вскочили и бросились к нам.

— Лиля! Где ты была?! Ты совсем совесть потеряла! Мы тут с ума сошли! Мать выпила весь корвалол! Я спрашиваю, где ты была?!

— Папа, — начала было Лиля, но отец не дал ей закончить.

— Не смей перебивать, когда тебя спрашивают! Мы тебя по всему городу искали!

— Считайте, что нашли, — снова вмешался я. — Двадцать пять процентов можете взять себе, остальное — государству.

Родители моей спутницы покосились на меня, как на некий говорящий предмет, и снова обрушились на Лилю.

— Ты где шлялась? Ты с вот этим вот шлялась?

— Меня, между прочим, Мишей зовут, — с обидой напомнил я, но меня продолжали игнорировать.

— Что ты делала весь день? Чем от тебя пахнет? Он напоил тебя?

— От нее пахнет дарами Брюсселя, — пояснил я. — И что значит — напоил? У меня с собой соски нет, да и дочь ваша на младенца не похожа.

— С вами, молодой человек, я отдельно поговорю, — заявил папаша. — Вы похитили мою дочь! Вы ее напоили! Вы совратили ее…

— Попрошу меня не оскорблять, — твердо проговорил я. — Я целомудрен, как история Древней Греции, и добродетелен, как «Песня Песней».

— Вы хоть понимаете, что мы чуть не сошли с ума?

— Это изумительное пограничное состояние, — ответил я. — В такие минуты люди пишут поэмы, симфонии и картины. Надеюсь, что и вы провели это время с толком.

— Наглец! Я вас убью!

— Если вы меня убьете, я на вас смертельно обижусь и не буду с вами разговаривать.

— Леня, отойди на секунду, — вклинилась в разговор Лилина мать.

Она подошла ко мне вплотную, посмотрела мне в глаза и замахнулась.

— Я вижу, вы хотите дать мне оплеуху, — не двигаясь с места, сказал я. — Точно так же обошлась одна вдовая брабантская герцогиня с блистательным Лоэнгрином. На герцогинину дочку Эльзу напали в лесу волки, Лоэнгрин вступил с ними в неравный бой, убил кровожадных тварей и спас Эльзе жизнь. А когда он доставил девушку во дворец и та предстала перед матерью в разорванных одеждах, возмущенная мамаша решила, что это спаситель ее дочки так постарался, и отвесила вдохновенному Лоэнгрину пощечину.

— Леня, что он несет? — изумленно уставилась на мужа Лилина мать, так и застыв с поднятой рукой. — Какая брабантская герцогиня? Какие волки?

Какой Лоэнгрин? Этот человек хочет, чтоб у меня начался новый приступ?

— Этот человек хочет есть, а еще больше спать, — отрезал я. — Послушайте, бдительные и любящие тираннозавры, вашей дочери двадцать пять лет, она взрослый и умный человек, а вам все хочется выгуливать ее на поводке, как несмышленую болонку. Прекратите над ней издеваться, дайте ей дышать свободно.

— Лилечка, — мамаша, не слушая меня, прижала к себе дочь, — скажи, он приставал к тебе? Он пытался тебя поцеловать?

— Что значит пытался? — удивился я. — Просто поцеловал. Она хорошо целуется для узницы с двадцатипятилетним стажем. Трогательно, нежно и очень искренне. Лиля, не молчи все время, скажи что-нибудь.

— Мама… папа… — тихо пробормотала Лиля. — Простите меня. Я. Как глупо все. Я не думала. Я не хотела. Простите.

— Пойдем в номер, дочка, — сказал Лилин отец, нежно ее обнимая. — Все будет хорошо.

— Все будет прекрасно, — добавил я. — И не забудьте по новой завязать рукава у нее на спине.

— А с вами, молодой человек, я вообще не желаю разговаривать, — отрезал родитель.

— Да и у меня дела поинтереснее найдутся, — ответил я. — Спокойнейшей вам ночи.

Я вышел из фойе на улицу и закурил. Вечер потихоньку превращался в ночь, звезд почти не было видно из-за растрепанных облаков, краешек одного из которых пытался прободнуть тоненьким рожком серп молодой луны. Внезапно вид ночного неба заслонили чьи-то ладони, прилегшие мне на глаза.

— Лиля, иди в номер, — сердито сказал я. — Не расстраивай родителей.

— Не угадали, Миша.

Ладони опали. Передо мной стояла Рита и улыбалась с едва уловимым оттенком насмешки.

— Извините за неудачную шутку, — проговорила она. — Мне просто показалось, что вы немного расстроены.

— Не вижу повода для расстройства. Сигаретку хотите?

— Спасибо, я не курю. Ну как, хорошо погуляли?

— Изумительно.

— И где же вы были?

— Всюду, начиная с пищеварительного тракта Чрева Брюсселя и кончая его естественным завершением в виде этой гостиницы. А почему это вас так интересует?

— Если б вы провели это время в обществе Лилиных родителей, находившихся на грани истерики, вас бы это тоже заинтересовало. А что, эта бедная девочка действительно хорошо целуется?

— Безумно. Как застоявшаяся кобылица, которая вырвалась из стойла.

— Вы целовались с лошадьми, Миша?

— Подозреваете меня в зоофилии?

— Кто вас знает. Я ведь не видела, как вы целуете людей.

Я обхватил ее и поцеловал. Поцелуй вышел небезответным и довольно долгим.

— Не получилось с одной, хочешь с другой попробовать? — спросила Рита, когда мы, наконец, оторвались друг от друга.

— Я вообще ни о чем не думаю.

— Это заметно.

— Зато мы перешли на «ты».

— Перешли. Даже не представляю, на что мы перейдем, если поцелуемся еще раз.

— Давай.

— Нет, Миша, — Рита отстранила меня рукой. — Для начала хватит.

— Почему?

— Ты же, вроде, спать хотел.

— Перехотел.

— Захоти по новой. Все равно роман у нас не получится.

— В цельном виде нет, а в журнальном варианте — вполне. Так даже лучше. Там в конце каждого отрывка стоит: «продолжение следует».

— Тебе хочется продолжить?

— А тебе разве нет?

— Нет. Я мужа своего люблю.

— Боишься, что приревнует?

— Нет. Он не ревнивый.

— А тебе, наверное, хотелось бы, чтоб он был ревнивым?

Некоторое время Рита смотрела на меня молча. Затем усмехнулась.

— Проводи меня до номера, — сказала она.

— До твоего или до моего?

— Сперва до моего. А потом, возможно, и до твоего.

— Зачем такие сложности? — удивился я.

— Хочу предупредить мужа, что посижу у тебя.

Признаюсь, у меня на время отшибло дар речи.

— Что это еще за фокусы? — выдавил я.

— Разве ты не хочешь, чтобы я зашла к тебе?

— Хочу. Но прямым рейсом, без пересадок.

— Без пересадок не получится, — снова усмехнулась Рита, прищурив зеленые глаза. — За удовольствие нужно платить. Так ты меня проводишь?

— По-моему, ты меня втягиваешь в какую-то свою игру.

— Разумеется, мой хороший. А ты думал, одному тебе позволено втягивать людей в свои игры? Ты ведь любишь играть. И повеселиться не прочь. Не будь эгоистом, проводи меня.

— Ладно, идем.

Мы поднялись на свой этаж и направились к номеру, который она занимала с Максом. Из-за двери, к моему удивлению, доносился женский голос, говоривший по-французски.

— Надо же, — сказал я. — А твой муж тоже не теряет времени.

— Это телевизор, — вздохнула Рита.

Она постучала в дверь.

— Макс, открой, пожалуйста!

Послышался скрип пружин и лениво шаркающие шаги. Затем дверь открылась, и мы увидели полусонного Макса, привычно жмурящего глаза.

— Привет, — сказал он.

— Здрасьте, — буркнул я.

— Максик, — сказала Рита, — ты что, весь вечер просидел у телевизора?

— Ну да, — ответил тот.

— И как, интересно?

— Не знаю.

— А мы вот с Мишей чудесно прогулялись, а затем он любезно проводил меня до номера.

— Спасибо, Миша, — сказал Макс.

— Не за что, — хмыкнул я.

— Есть за что, — возразила Рита. — Мне было очень приятно. Что ж, время позднее, будем укладываться. Спокойной ночи, Миша.

— Да? — сказал я.

— Да. В восемь утра завтрак, а в девять автобус выезжает в Брюгге. Так что надо как следует выспаться.

— Действительно, — проговорил я, — главное в жизни — как следует выспаться. Или, как выражается наш общий знакомый Алешка Жаворонков, «а неча плавать батерфляем».

— При чем тут батерфляй? — удивилась Рита.

— Красивый стиль, — объяснил я. — Но трудоемкий. Ныряешь — выныриваешь, снова ныряешь — снова выныриваешь. Утомляет. Устал я, господа. Спокойной ночи!

Я развернулся и зашагал к своему номеру, почувствовав вдруг, что и в самом деле так устал, что у меня не осталось сил даже мысленно назвать Риту стервой.

Наутро, позавтракав в отеле, мы выехали в Брюгге. Я сидел позади Риты и Макса, созерцая в окне их нечеткие отражения. Макс, как обычно, полудремал, Рита время от времени поглядывала на него с какою-то странной смесью досады и нежности. По правую руку от меня расположилось Лилино семейство, дружно и подчеркнуто меня игнорирующее. Из новых моих знакомцев лишь профессор Айзенштат смотрелся адекватно и вполне дружелюбно. До Брюгге оставалось ехать около часа, когда Рита, повернувшись ко мне, напомнила о моей роли в этой поездке:

— Миша, пора работать.

— В смысле? — не понял я. — Подменить водителя? У меня прав нет.

— Зато есть обязанности. Публика ждет рассказа о Брюгге.

— Да уж, — хмыкнул я. — Эти милые лица просто светятся ожиданием.

— А ты не заглядывайся на лица. Ты здесь в качестве экскурсовода, а не физиономиста.

Я с неохотой встал и направился к микрофону.

— Доброе утро, — произнес я безразличным голосом вагоновожатого, объявляющего остановки. — Через некоторое время наш автобус прибудет в Брюгге, столицу Западной Фландрии и один из красивейших бельгийских городов…

Я полностью отключил воображение и, откровенно скучая, стал выкладывать известные мне факты, почерпнутые из лишенных эмоций справочников: расположен там-то, основан тогда-то, известен тем-то.

— Чушь! — неожиданно прервал меня хорошо знакомый с недавних пор голос Лилиного папаши.

Я искоса взглянул в его сторону и продолжил рассказ, вяло пересыпая его фактами, именами и датами.

— Полнейшая чушь! — снова подал голос Лилин папаша.

Тут до меня дошло, что Лиля во вчерашнем припадке раскаянья, видимо, поведала родителям о моем методе преподносить исторические факты, и теперь всякий мой экскурс в историю будет сочтен заведомой ложью. Это показалось мне настолько забавным, что я не удержался и прыснул.

— Вы только посмотрите на него: врет и еще смеется над нами! — не унимался Лилин папаша.

Честно говоря, он мне надоел.

— Уважаемый родитель, заточивший в подземелье дщерь с чертами вольной птицы и душою робкой лани, — торжественно продекламировал я. — Ты, сжимающий сурово сердце нежное тисками, ты, глумящийся над духом дряхлый сторож юной плоти, ты избравший самолично дщери участь старой девы, обвинять меня не смеешь в вероломстве и обмане… Это были, — пояснил я, — стихи знаменитого уроженца Брюгге, средневекового поэта Яна ван Струуве в блистательном переводе Константина Бальмонта.

Автобус зааплодировал, а профессор Айзенштат захохотал.

— Браво! — сказал он. — Слава Богу, дело не ограничилось лекцией. Между прочим, — обратился он к Лилиному папаше, — все, сказанное о Брюгге, было не чушью, а сухой исторической правдой. Заявляю вам как историк в целом и специалист по Бельгии и Нидерландам в частности. Миша, продолжайте, пожалуйста.

Признаться, я не надеялся, что этим утром у меня улучшится настроение, и меньше всего ожидал, что поднимет мне его маленький профессор Айзенштат. Воодушевившись, я поведал о брюггском астрономе Якобе Стоффендоттере, открывшем один из спутников Юпитера, и его земляке, отважном книгочее Николасе ван дер Лоо, который в 1708 году с помощью аркебузы в течение нескольких часов в одиночку сдерживал атаки целого отряда французов, желавших разграбить городскую библиотеку. Я до того увлекся вымышленными сынами Брюгге, что совершенно забыл о настоящих — по правде говоря, мало кому известных. Теперь меня никто не перебивал, некоторые, как в первый день поездки, прилежно заносили свежайшую историческую информацию в блокноты, и я в очередной раз убедился, насколько живо преподнесенный вымысел достовернее сухо изложенных фактов.

Фантазии моей хватило до самого Брюгге. Я мог бы продолжать, но, к сожалению, автобус наш остановился у самых врат города, который за последние полчаса изрядно исторически потучнел и обрел несколько знаменитых уроженцев. Мы вышли из автобуса, а Рита отправилась на поиски местного экскурсовода. Через пару минут она вернулась с совершенно растерянным видом и в сопровождении немолодой женщины в ярко-красном плаще, черной шляпе и с пестрым зонтиком в руке. Из-под шляпы женщины рыжими волнами падали на плечи волосы, на веки были густо наложены зеленые тени, а тонкие губы пылали алым штрихом на белом лице.

— Миша, — с отчаянием в голосе проговорила Рита, — скажи, ты знаешь французский?

— Об этом надо было спрашивать сегодня ночью, — ответил я.

— Миша, мне не до шуток. Мы заказали русского экскурсовода по Брюгге, Наталью Ушакову, а вместо нее явилось вот это… недоразумение и лопочет что-то по-французски.

— Почему же недоразумение, — возразил я, разглядывая Ритину спутницу. — Вполне определенный тип женщины легкого поведения и тяжелой судьбы.

— Прекрати, умоляю тебя! Так ты говоришь по-французски?

— Как бог!

— Честно?

— А когда я врал?

— Тогда спроси у нее, где Наташа Ушакова!

Откровенно говоря, мое знание французского ограничивалось несколькими десятками слов и дюжиной фраз. Но я решил, что этого хватит.

— Бонжур, — обратился я к мадам.

— Bonjour![1]— радостно ответила та.

— Са ва? — продолжал я скрести по скудным сусекам моих французских познаний.

– Ça va[2].

— Миша, — вклинилась в нашу светскую беседу Рита, — какая еще «сова», перестань болтать с ней о ерунде. Спроси ее, где Ушакова.

— А пропо, — галантно сказал я, — У э мадемуазель Ушакова?[3]

— Ah, mademoiselle Uchakoff! — с сокрушенным видом покачала головой бельгийка. — Elle est malade[4].

— Она говорит, — перевел я, — что мадемуазель Ушакова маляд.

— Какой еще маляд? — не поняла Рита.

— Откуда я знаю, какой. Наверно, любовника ее так зовут. Допустим, Эжен Маляд. Есть еще на свете женщины, готовые, в отличие от некоторых, пожертвовать работой, лишь бы провести время с любимым человеком.

— Это безобразие! — возмутилась Рита. — Я этого так не оставлю. Они заплатят мне неустойку, они…

— Quest-ce qu’il y a?[5]— поинтересовалась бельгийка.

— Ту ва бьен[6],— заверил я ее и опять повернулся к Рите: — Оказывается, его зовут не Эжен, а Илья. Илья Маляд. Может быть, даже наш соотечественник.

— Мне плевать, — заявила Рита, — на то, как зовут ее хахаля, и на нее саму. Миша, — неожиданно жалобно добавила она, — а ты смог бы переводить эту. экскурсоводшу? Я готова тебе доплатить, если что.

— Я не покупаюсь, — гордо ответил я. — И не продаюсь. В этой жизни есть вещи поважнее денег. Человеческое отношение, например.

— Ты все еще сердишься на меня?

— Мне нравится это «все еще»! И половины суток не прошло.

— А если я тебя поцелую?

— А если я тебя? Хитренькая вы, тетя Рита, сразу всего захотели: и переводчика заполучить, и с симпатичным парнем поцеловаться, и неревнивого мужа заставить ревновать.

— А ты как думал, дурачок?

Рита притянула меня к себе и на виду у всех поцеловала в губы.

— Ah! — пораженно воскликнула бельгийка. — C’est charmant![7]

— Что ей еще нужно? — спросила Рита.

— Радуется за нас. — Я повернулся к экскурсоводше. — Коман ву вуз аппеле?[8]

— Jeanne, — ответила та. — Jeanne Petit-Laurent.[9]

— Тре бьен, Жанночка. Ву парле, же традюи. Д’аккор?[10]

— D’accord.

— О чем вы? — поинтересовалась Рита.

— Ее зовут Жанна, — пояснил я. — И она сказала, что как честная женщина ты должна выйти за меня замуж, чтобы не опозорить мою семью.

— До чего емок французский язык, — усмехнулась Рита. — Так ты согласен быть переводчиком?

— А что мне остается? Для меня это теперь супружеский долг.

— Спасибо, Миша. — Она снова потянулась ко мне губами, но на сей раз не поцеловала, а прошептала на ухо: — И имей в виду: еще раз назовешь меня «тетей Ритой», я дам тебе такую оплеуху, что ты не только французский, но и русский забудешь.

Брюгге оказался красив до изумления. Время словно застыло в этом небольшом городке, дух Средневековья увековечился в камне. По узеньким улочкам неспешно передвигались, поскрипывая осями, конные экипажи; лошади, тучные и степенные, выбивали подковами дробь о брусчатку. Вид их не вызывал ощущения анахронизма, наоборот — куда большей нелепостью казались автомобили, выныривающие из-за углов старинных зданий, сверкая фарами. Мощеные камнем улицы и площади рассекало множество каналов с перекинутыми через них мостами, из почти неподвижной воды вырастали краснокирпичные и белостенные дома, причудливыми силуэтами поднимаясь к пасмурному небу и возвращаясь обратно в воду полнокровными отражениями.

Наша процессия передвигалась по этому маленькому готическому царству вслед за новоявленным гидом с очень подходящим к месту средневековым именем Жанна. Время от времени она вскидывала вверх свой пестрый зонтик и взывала к нам:

— Arrêtez-vous, mesdames et messieurs![11]— и, собрав слушателей в кольцо, принималась вещать.

Я делал вид, что внимательно вслушиваюсь в ее рассказ, позволяя себе многозначительно кивать, а когда Жанна замолкала, нес глубокомысленную отсебятину, взращивая ее из крохотных зерен немногих понятых мной французских слов. Это было несложно, поскольку в ремесле экскурсовода, как и в любом другом деле, главное — уловить принцип, а все остальное относится к импровизации.

— Voilà l’église Notre-Dame, — скороговоркой объявляла Жанна, после чего переходила на полнейшую для меня тарабарщину.

— Перед вами церковь Богоматери, — прилежно переводил я, — один из красивейших памятников готической архитектуры тринадцатого века, прославленный…

Во время этих псевдоисторических пассажей я с некоторой опаской поглядывал на профессора Айзенштата — мне почему-то казалось, что старый лис знает французский. Но профессор лишь молча и вполне дружелюбно улыбался, всем своим видом поощряя меня к очередному хулиганству.

После двухчасовой прогулки по городу мы остановились у музея Грунинге, где Жанна распрощалась с нами, напоследок прошептав мне на ухо:

— Vous êtes un artiste. Traduire sans connaître le français — cest le pied![12]

— И вам того же, — с улыбкой ответил я.

Жанна чмокнула меня в щеку, помахала остальным рукой и удалилась.

— Тебе сегодня везет на поцелуи, — насмешливо заметила Рита.

— Довольно сомнительное везение, — буркнул я в ответ.

— Ты про первый поцелуй или про второй?

— Боюсь, что про третий. Может, меня еще уличная лошадь захочет поцеловать.

— На ее месте я бы тебя лягнула. Ты готов вести экскурсию по музею?

— Хоть десять.

— В таком случае, можешь начинать.

Я величественно откашлялся.

— Медам, месье, — объявил я, — перед нами — известнейший в Брюгге музей изящных искусств Грунинге, история которого восходит к началу восемнадцатого столетия. Подробности — внутри.

Музей был невелик, да и полотен в нем было немного. Я водил нашу группу по малочисленным залам и, испытывая омерзение к себе, предавался гнуснейшему занятию: рассказывал о картинах и мастерах, их создавших. Иначе говоря, всячески мешал людям получать удовольствие от живописи.

— Вы видите перед собой жемчужину музея — «Страшный Суд» кисти Иеронима Босха, — суконным от отвращения языком вещал я. — Алтарный триптих, созданный в начале шестнадцатого века…

— Скажите, Миша, а это действительно знаменитая работа? — перебила меня невысокая полная женщина в очках. В руках она держала блокнот и шариковую ручку.

— Очень, — ответил я.

— И сколько же он, интересно, получил за нее?

От такого изумительного вопроса во мне пропало всяческое раскаянье.

— Нисколько, — сказал я. — Голландец Босх преподнес ее в дар музею Грунинге в знак благодарности за первую выставку, которую ему устроили в Бельгии.

— Очень любопытно, — кивнула дама, записывая в блокнотик свежую информацию.

— Но постойте, — возмущенно вмешался Лилин отец, — вы ведь сами говорили, что музей основан в восемнадцатом веке!

— Говорил, — согласился я.

— А картина написана в шестнадцатом, так?

— Так.

— Тогда как же.

— Благодарность не знает временных границ, — отрезал я. — А теперь перейдем к не менее знаменитой «Мадонне каноника ван дер Пале» кисти Яна ван Эйка.

По левую руку от меня внезапно образовался профессор Айзенштат.

— Миша, — тихо и лукаво произнес он, — а ван Эйк — англичанин?

— Почему англичанин? — удивился я.

— «Ван» — это ведь «один» по-английски?

— Верно, — кивнул я. — А «эйк» по-английски «боль». Мне нравится ход ваших мыслей, профессор.

— Учусь у вас, — с улыбкой парировал профессор Айзенштат.

— Приятно иметь дело с человеком, который, будучи профессором, не стесняется учиться, — с легким поклоном заметил я. — А скажите мне честно, вы ведь, наверно, понимаете по-французски?

— Как вам сказать, Миша… Вообще-то, я читал курс лекций в Сорбонне.

— Понятно, — вздохнул я. — И как вам мои познания во французском?

— Роскошно, — снова улыбнулся Айзенштат. — Они почти не уступают вашим познаниям в истории.

— Я так и думал. Профессор, когда эта бодяга закончится, не хотите выпить со мной по кружке пива?

— Спасибо, Миша, но вынужден отказаться. Я и в молодости был до пива не охотник, а уж в нынешние свои семьдесят шесть. Вот водочки я бы выпил с удовольствием.

— Так в чем же дело?

— Когда б не все те же семьдесят шесть.

— Профессор, семьдесят шесть — это уже не водка, а тринидадский ром.

— Не стану состязаться с вами в остроумии. Вам пока трудно это понять.

— Я уже просто перерос возраст понимания. Вот, скажем, лет двадцать назад…

— Миша, — сказал профессор Айзенштат, — не морочьте мне голову. Публика уже заждалась рассказа о ван Эйке.

Наша группа и в самом деле собралась у «Мадонны каноника», но смотрела почему-то не на картину, а в мою сторону. Я вздохнул и подошел к ним.

— Перед вами, — неожиданно зло сказал я, — одна из известнейших работ фламандского живописца Яна ван Эйка «Мадонна каноника ван дер Пале», написанная в 1436 году, в чем нетрудно убедиться, прочитав табличку под картиной. На картине, выполненной маслом на дереве, изображена мадонна с младенцем в окружении трех фигур, в чем тоже легко удостовериться, если смотреть на картину, а не разглядывать экскурсовода. Поэтому, если вы действительно любите живопись, если она вам в самом деле интересна — смотрите туда, смотрите молча и не ожидая рассказа. Потому что подлинное познается в молчании.

После музея моя экскурсоводческая миссия была закончена. Рита сообщила, что без четверти пять мы собираемся у автобуса с тем, чтобы в пять выехать обратно в Германию, а до той поры каждый волен занять себя чем угодно — побродить по городу, перекусить, купить сувениры. Я постарался как можно незаметней улизнуть от остальных — за два эти дня я устал от постоянного окружения и соскучился по одиночеству. Мне хотелось побыть наедине с собой и удивительно красивым, пришедшимся мне по сердцу городом. Я свернул в переулок и, полагаясь скорее на наитие, зашагал к одному из каналов.

— Миша! — внезапно окликнули меня.

Я, не оборачиваясь, прибавил шагу.

— Миша, подожди!

Я вздохнул, остановился и взглянул назад. Меня догоняла Лиля.

— Миша… — чуть запыхавшись, проговорила она, поравнявшись со мной. — Ты так быстро ходишь. Я едва. тебя догнала.

— Зачем? — спросил я.

— Что зачем?

— Догоняла зачем?

— Погулять. вместе.

— Да ну?

— Ну да. Я. я от родителей. сбежала.

— Молодец, — сказал я. — Монастырь кармелиток в трех кварталах отсюда.

— Зачем мне монастырь?

— Чтоб постричься в монахини, раскаявшись в дурном поступке. Девицы, которые сбегают от родителей, обязательно совершают после этого какой-нибудь чудовищный грех, затем каются и, наконец, принимают постриг. Хочу подсократить тебе дорогу.

— Миша, я тебя. не понимаю.

— Что ж тут непонятного? Ступай в монастырь. Или возвращайся к родителям.

— Ты меня. прогоняешь? — Лилины глаза округлились.

— Не прогоняю, а направляю на путь истинный. Который приведет тебя к папе с мамой.

— Миша. ну прости меня за то, что я. Мне правда очень хочется с тобой. дружить.

— Чего тебе со мной хочется? — переспросил я.

— Ну, может, я не так выразилась… Мне, честное слово, жалко, что я. Я сделала глупость, я. Я ведь всего один раз оступилась!

— Такая же история произошла с неким альпинистом, вздумавшим покорить Гималаи, — сообщил я. — Он тоже сделал глупость и один раз оступился. Но, знаешь, этого раза хватило. Лиля, между нами, собственно говоря, ничего особенного не произошло — ни слишком хорошего, ни чересчур плохого. Поэтому давай расстанемся на этой не столько светлой, сколько беззвучной ноте. Извини — и всего тебе доброго. Увидимся в автобусе.

Я зашагал дальше. Выйдя к неширокому каналу, я побрел вдоль него по набережной. В воде канала на отраженном сером небе плавало, не дробясь, тусклое ноябрьское солнце. Я перешел по мосту на другой берег, свернул налево и вышел на Гроте Маркт — Рыночную Площадь, с башней Белфорт, зданиями Суконных рядов и многочисленными ресторанчиками. Я зашел в один из них, чтобы, наконец, чего-нибудь съесть и выпить пива. Внутри было людно, накурено — в те счастливые времена в ресторанах еще позволялось курить — и очень шумно. Французской речи не было слышно совсем, говорили на совершенно непонятном мне фламандском языке. Я сел за столик, закурил сигарету в ожидании официанта и, поскольку не был знаком с бельгийской кухней, принялся не слишком учтиво разглядывать, что едят остальные. На большинстве столов дымился в глиняных тарелках какой-то суп с мидиями, к которому на отдельных блюдечках подавали картофель фри. Пахло вкусно, и я заказал то же самое, а к мидиям и картошке — кружку темного пива. Заказывал я на ломаном французском, и несколько посетителей, весело болтавших по-фламандски, с чуть кривой усмешкой взглянули в мою сторону. Официант, рослый, розовощекий и белобрысый, явно не из валлонов[13], равнодушно принял заказ и столь же равнодушно удалился.

«Интересно, — подумал я, — у фламандских официантов есть обычай плевать в суп клиентам, говорящим по-французски?»

Так и не узнав этой кулинарной тайны Фландрии, я поел, расплатился и вышел из ресторанчика. До отъезда оставалось около часа, и я решил вернуться к каналу, посидеть на берегу и поглядеть на воду. На душе было тихо и хорошо; город, соорудив колыбель из каналов и кирпичных зданий, нежно убаюкивал меня в ней.

— Миша! — донеслось до меня.

Очнувшись, я оглянулся на голос. Вдоль набережной ко мне неуклюжей походкой приближался Макс, Ритин муж.

— Миша! Вот ты где… — Он плюхнулся на каменный парапет рядом со мной. — А я тебя всюду ищу.

— И зачем ты меня всюду ищешь? — поинтересовался я. — Мой рабочий день и вообще миссия экскурсовода успешно завершены. Или ты пришел вручить мне деньги за мой нелегкий труд?

— Нет, деньги у Риты.

— Я почему-то так и думал, — хмыкнул я.

— Ну да, мне этой бухгалтерией как-то неинтересно заниматься.

— А чем тебе интересно заниматься?

Макс задумался.

— Не в этом дело, — произнес он наконец. — Ты мне лучше скажи… А зачем тебя Рита поцеловала?

— Ух ты! — оживился я. — Да ты никак ревнуешь?

— Честно? Не очень. Ну, то есть совсем, наверно, не ревную. Скучно это. И как-то. некрасиво.

— А что не скучно?

— Не знаю. Вроде, все скучно, а на самом деле ничего не скучно. Понимаешь?

— Не совсем.

— Просто жить — не скучно. Я могу на скамейке сидеть, на траве сидеть, в кресле сидеть, перед телевизором сидеть, часами могу сидеть, и мне не скучно. Мне хорошо. Меня не трогают — и мне хорошо. А Рита так не может. Ей нужно, чтобы вокруг все двигалось, крутилось, пыхтело.

— Как же ты на такой женился?

— Она хорошая, нежная, заботливая… Я бы без нее пропал.

— Ты ее любишь?

— Очень люблю. Если она куда-то совсем исчезнет, я просто не знаю, как буду дальше.

— Я понял, — усмехнулся я. — Тебе нужно, чтобы она появлялась по твоему желанию и исчезала по твоему желанию.

— Ну да, наверно.

— Макс, ты ошибся. Тебе нужна не жена, а джинн из лампы. Потрешь лампу — появится, сделает дело — исчезнет. Короче, зачем я тебе понадобился?

— Так я ж и говорю, — объяснил Макс, — из-за Риты. Ты понимаешь, я и правда не ревнивый, а она почему-то сердится. Она хорошая, но глупая, сама не понимает, что если б я ее ко всем ревновал, она бы от меня давно ушла. Я ей нужен такой, какой есть. И она мне нужна такая, какая есть. Но она так устала, так перенервничала из-за этой поездки, что мне хочется сделать ей приятное.

— Макс, — улыбнулся я, — тебе сколько лет?

— Сорок. А что?

— Ты похож на восьмилетнего.

— Почему?

— Макс, пожалуйста, не смеши меня. Говори лучше, что ты там надумал.

— Понимаешь… — Макс замялся. — Нам надо… В общем, нам надо подраться.

— Чего? — изумился я.

— Нет-нет, ты не подумай, — замахал руками Макс, — не по-настоящему, понарошку. Но чтоб следы остались.

— Макс, ты соображаешь, что говоришь?

— Ну да. Ты мне поставишь синяк под глазом, и я тебе поставлю. Только ты не очень сильно бей, я боли боюсь.

— Так, — сказал я, — значит, я тебе синяк и ты мне синяк. Обмен, конечно, честный, но совершенно идиотский. А в чем смысл сделки?

— Ну как ты не можешь понять! — покачал головой Макс. — Рита решит, что я приревновал, подрался из-за нее, и будет рада.

— Твою выгоду я понял. А моя выгода в чем?

— Твоя? — удивился Макс. — Об этом я как-то не подумал.

— Ну, так ты походи вдоль канала и подумай. А я прогуляюсь где-нибудь в другом месте.

Я встал, чтоб уйти. Макс поднялся следом.

— Значит, не хочешь меня ударить? — сказал он.

— Нет, Макс, не хочу.

— Тогда я сам тебя ударю!

Он неуклюже размахнулся и выбросил руку вперед. Я даже не стал уворачиваться, просто отступил в сторону. Макс сделал по инерции пару шагов, потерял равновесие и всей тушей шлепнулся в канал.

— Ай! — раздался его удивленно-испуганный голос. — Миша!

Несколько бельгийцев, гулявших у канала, недоуменно поглядели в нашу сторону.

— Дамы и господа, — обратился я к ним, — мы с вами находимся на берегу канала Грунерей, одной из красивейших водных артерий города Брюгге. Длина канала составляет около сотни метров, глубина достигает в некоторых местах трех метров. Температура воды в это время года…

— Миша, я тону! Я плавать не умею! Помоги!

Я повернулся к барахтавшемуся в воде Максу. Того пару раз накрыло с макушкой.

— Дай руку! — крикнул я, наклоняясь. — Дай руку, идиот!

Макс вцепился в мою руку и неожиданно дернул за нее изо всех сил. Я полетел в воду, а когда вынырнул, увидел перед собой улыбающуюся физиономию Макса.

— А здесь и правда глубоко, — радостно сообщил он. — Ты хорошо плаваешь? Потому что я не очень.

— Ничего, — огрызнулся я, — три метра до дна проплывешь.

Я сграбастал Макса и подтащил его к каменной стене набережной.

— Хватайся за край, — велел я.

Макс ухватился за край стены, я подсадил его, и он вылез на берег, где принялся прыгать и отряхиваться, точно выбравшийся из лужи щенок.

— Руку дай! — зло окрикнул я его.

Макс протянул мне руку и, поднатужившись, вытащил меня из воды. Вокруг нас собралось небольшое сообщество бельгийцев, озабоченно зудящих что-то невнятное по-фламандски.

— Ту ва бьен, — заверил я их, стряхивая с себя воду. — Тре бьен. Просто шарман.[14]

— А ведь я тебя спас, — не переставая улыбаться, сообщил Макс. — То есть сначала ты меня спас, а потом я тебя спас. А Рите скажем, что мы подрались и упали в воду, ладно?

— Пошли к автобусу, придурок, — клацая зубами, ответил я. — И молись, чтоб водитель был на месте.

Мы зашагали к месту парковки. Мокрая одежда липла к телу и насквозь пронизывала его холодом. Встречные пешеходы с изумлением поглядывали на нас, принимая то ли за уличных артистов, то ли за сбежавших сумасшедших.

— А знаешь, — сказал Макс, — жить действительно совсем не скучно, а даже очень интересно. Я правда рад.

— Чему ты рад, полоумный?

— Такое приключение… И Рита будет довольна. И мы вроде как подружились.

— Похоже на то, — хмыкнул я. — Вот уж действительно — избавьте меня от друзей, а от врагов я и сам избавлюсь.

Наконец мы добрели до автобуса. На наше счастье водитель уже был на месте, а возле автобуса в ожидании группы прогуливалась Рита.

— Господи, — воскликнула она при виде меня и Макса, — что это с вами? Почему вы мокрые?

— Старинный брюггский обычай, — ответил я, — купаться в ноябре при всем параде в местном канале. Всюду принято бросать на память монетку в воду, а в Брюгге монеты оставляют на берегу и бросаются в воду сами.

— Мы подрались, — счастливо объяснил Макс, — и упали в канал.

— Подрались? Зачем?

— Потому что он целовал тебя. Я сам видел. А я не хочу, чтоб мою жену целовал кто-то кроме меня.

— Макс, это очень глупо, — сказала Рита, хмуря брови и кусая губы, чтобы не рассмеяться. — Немедленно переоденься, ты простудишься! И ты тоже, — добавила она, мельком глянув в мою сторону.

Она велела водителю открыть багажное отделение, мы с Максом взяли сумки и залезли в автобус. Рита зашла следом за нами.

— А тебе чего здесь надо? — не слишком вежливо поинтересовался я.

— Растереть Макса полотенцем и дать ему сухую одежду.

— Макс уже взрослый мальчик, как-нибудь справится с этой трудной задачей сам. Если ты забыла, мне тоже надо переодеться.

— Переодевайся, кто тебе мешает.

— В твоем присутствии?

— А что тебя смущает?

— М-да, — проговорил я. — Сумасшедшая у вас семейка.

Я повесил мокрую куртку на спинку кресла, снял такие же мокрые туфли, достал полотенце, сухое белье и свитер и принялся разоблачаться. Рита, вооружившись махровым полотенцем, сушила Максу волосы и растирала розовую кожу.

— Представляешь, — заливался Макс, — я его как схвачу, а потом он меня как схватит, и оба прямо в канал попадали… Вода жуть какая холодная…

— Одевайся, Макс, — коротко бросила Рита.

Она разложила перед Максом сухую одежду и направилась ко мне. Я едва успел прикрыться полотенцем.

— Ну, — сказала Рита, покосившись на полотенце, — так что у вас произошло?

— Изыди, сатана! — прошипел я.

— Вы правда подрались?

— Не на жизнь, а на смерть. Кровавая каша и поныне плавает в водах канала Грунерей. Слушай, ты дашь мне переодеться?

— Ты меня стесняешься?

— Представь себе. Ты ведь не дала мне повода тебя не стесняться.

— Не бойся, я не разглядывать тебя пришла.

— А зачем?

— Расплатиться.

Рита достала из сумочки бумажник, извлекла из него четыре сотенные купюры и протянула мне.

— Вот, держи.

— Благодарствую, — сказал я. — И куда я их, по-твоему, должен сейчас девать?

— Тебе видней.

— Погоди. — Я подозрительно глянул на Риту. — Мы вроде договаривались о трехстах марках, а здесь четыреста.

— Мне кажется, ты сегодня честно заработал дополнительную сотню.

— Знаешь что, — сказал я, — иди-ка ты со своей сотней…

— Не груби, мальчик. Ты что себе вообразил? За что я, по-твоему, хочу тебе доплатить?

— Боюсь подумать.

— А ты не бойся, думать иногда полезно. Это тебе за форс-мажорную работу переводчика, не предусмотренную контрактом.

— Ты сама-то веришь в то, что говоришь?

— Естественно.

— Короче, — сказал я, — убери эти сто марок куда подальше, пока я не вышвырнул и тебя, и твоего Макса из автобуса.

— Грубый ты, Миша. — Рита положила сотенную купюру обратно в бумажник, бросив оставшиеся три на сиденье рядом со мной.

— Рита! — послышался голос Макса. — Ты забыла достать мне из сумки сухие носки!

— Иду, Максик! — Она глянула на меня своими насмешливыми зелеными глазами. — В любом случае, спасибо тебе. Как ты там говорил про битву под Гентом? Мужчины всего лишь воюют, но подталкивают их к этому женщины?

— Не слишком обольщайся, — ответил я. — Из-за одних женщин топят друг друга в крови, из-за других купают друг друга в брюггском канале. Масштабы не те.

— Масштабы разные, но суть одна. Если б я захотела…

— Знаешь что, — сказал я, — иди к Максу.

— Не сомневайся, именно к нему я и пойду.

Она вернулась к Максу и с нежной заботливостью принялась рыться в сумке, отыскивая для мужа сухие носки.

Всю обратную дорогу я ни с кем не заговаривал и рассеянно смотрел в окно. У самой границы Бельгии автобус остановился на заправочной станции, и я вспомнил вдруг, что так и не купил Алешке Жаворонкову пива. Я сунул ноги во все еще сырые туфли, сбегал в магазинчик на заправке и купил упаковку «Стеллы Артуа» и маленькую статуэтку Писающего мальчика. Около одиннадцати вечера автобус прибыл на отправной пункт в нашем городке. Я коротко попрощался со всеми и зашагал домой. Дома я включил в ванне горячую воду, и пока она наполнялась, позвонил Алешке.

— Да? — послышался в трубке его, как всегда, недовольный голос.

— Привет, Леха, — сказал я. — А я из Бельгии вернулся.

— Я в курсе, — буркнул он.

— Откуда?

— А я всегда в курсе. Ты мне пива бельгийского привез?

— Само собой. И пива, и статуэтку Писающего мальчика.

— Да на кой мне…

— Ты не понимаешь, Леха. В Брюсселе есть такое поверье: если потереть Писающему мальчику пиписку, то в доме будут счастье и достаток. Статуэтка, правда, маленькая, так что и счастье с достатком выйдут небольшие.

— Можешь оставить статуэтку себе, — заявил Жаворонков, — и тереть ей все, что захочешь. Мне маленького счастья не требуется, мне бы чего побольше.

— Дурак ты, Леха, — сказал я. — Большого счастья без малого не бывает. Большого вообще не бывает без малого. Даже Вселенная состоит из крохотных частичек.

— Ты меня-то не грузи, — буркнул Леха. — Я тебе не подопытный турист. Лучше скажи, когда пиво принесешь.

— Завтра принесу.

— А ты его не выпьешь за ночь?

— Постараюсь не выпить.

— Да уж постарайся. Как съездил-то? Хотя нет, не надо. А то у меня уши отвалятся на ночь глядя. Пока.

Он повесил трубку.

— Хам, — равнодушно произнес я.

Я направился в ванную, разделся и погрузился в горячую воду. Та приятно обожгла тело.

— Ванны, — назидательно поведал я потолку и кафельным стенам, — согласно данным археологии, были изобретены две с половиной тысячи лет назад на греческом острове Крит…

В это время зазвонил телефон. Я решил проигнорировать его, но аппарат не успокаивался, буквально захлебываясь звоном. Я вылез из ванны, накинул халат, прошлепал мокрыми ступнями в комнату и взял трубку.

— Да? — не слишком дружелюбно сказал я.

— Миша, привет, — раздался в трубке бодрый голос Макса. — Ты уже дома?

— Макс, ты свинья, — сказал я. — Сперва ты меня вытаскиваешь из канала в Брюгге, потом из ванны в собственной квартире. Болезнь у тебя, что ли, такая?

— Надо было оставить тебя в канале? — удивился Макс.

— Может быть. Спокойной ночи.

— Погоди, не вешай трубку, тут Рита хочет с тобой поговорить.

— Миша, — послышался в трубке голос Риты, — извини, что беспокою. Мы так быстро расстались, что я забыла сказать тебе главное.

— Что жить без меня не можешь?

— Прекрати. Миша, мы хотим через четыре месяца организовать поездку в Италию. На восемь дней. Рим, Флоренция, Венеция. Ты согласен поехать экскурсоводом? По-моему, мы неплохо сработались.

— Ты так считаешь? — усмехнулся я.

— Да, я так считаю.

— А знаешь что, — сказал я, — пожалуй, я согласен.

— Из обоюдного интереса?

— Нет. Чисто из-за денег.

— Снова на себя наговариваешь?

— Естественно.

— Вот и чудесно. Я буду держать тебя в курсе. Спокойной ночи.

Рита повесила трубку. Я подумал и снова набрал номер Алешки Жаворонкова.

— Привет, Леха, — сказал я. — А я в Италию еду. Через четыре месяца. Что тебе привезти?

— Ничего не привози, — прорычал Жаворонков. — И сам не приезжай. Прыгни с Пизанской башни и останься там навсегда. Сволочь ты, Миша.

Он бросил трубку.

Я улыбнулся, положил трубку и по новой забрался в чуть подостывшую ванну, которая в тот момент представлялась мне пусть и очень маленьким, но счастьем.

Французская рыбалка

У моего приятеля Сани Кожухова, который по прибытии в Германию сменил фамилию русской матери на фамилию еврейского отца и стал Алексом Фридманом, имелись в жизни две строго обособленные страсти: женщины и рыбная ловля. Границу между ними Саня проводил коротко и категорично:

— Ездить на рыбалку с женщиной — все равно, что ложиться с удочкой в постель.

Мне, однако, в обеих страстях виделось куда больше сходства, чем может показаться на первый взгляд. Во всяком случае, тактика оставалась неизменной: забросить наживку, вовремя подсечь и, наконец, вырвать жертву из привычной для нее стихии. Неизменным оставалось и выражение Саниного лица, когда он вытаскивал бьющуюся на крючке рыбину или выуживал взглядом из толпы приглянувшуюся девушку.

Саня был высок ростом и до того тощ, что было непонятно, откуда в нем, принимая во внимание количество его романов, столько жизненных соков.

— Саня, ты однажды превратишься в половую тряпку, — говорил я ему. — Или в сдувшийся воздушный шарик.

— Половая тряпка звучит отвратительно, — отвечал Саня. — В сдувшемся шарике видится нечто использованное. Я в ужасе. Лучше сравни меня со свечой. Во-первых, ее стойкость внушает оптимизм. Во-вторых, мне это ближе как сыну врача. Ты знаешь девиз врачей? «Служа другим, сгораю». Если это не обо мне, то о ком же?

Если то, чем занимался Саня, действительно можно назвать служением, то служакой он был исправным. Наш относительно небольшой городок был слишком тесен для его неуемной натуры, и в конце концов его самосжигающее служение начало, словно под действием центробежной силы, охватывать всю округу. Сане трижды собирались набить морду и дважды набили. Число желавших проделать это мужчин росло прямо пропорционально числу Саниных побед над женщинами. Полученные раны Саня залечивал на рыбалке, которая на некоторое время настраивала его на философский лад.

— Саня, — спрашивал я у него, — признайся честно: кого у тебя было больше — женщин или рыб?

— Бестактно поставленный вопрос, — отвечал Саня. — Как сказал бы мой папа-врач, не будем путать рыболовство и рыбофильство. Я в ужасе. Какая еще гадость копошится в твоем извращенном уме?

— В моем уме, — усмехался я, — копошится дурное предчувствие, что однажды ты объединишь обе свои пламенные страсти и женишься на русалке.

— Без комментариев, — заявлял Саня.

— Что, крыть нечем?

— Нет. Просто трудно комментировать идиота.

Впрочем, время показало, что я был не таким уж идиотом, как, вероятно, Сане хотелось бы. Закинув однажды свой крючок слишком опрометчиво, он сам на него попался. Девушку, выловленную им на собственную беспутную голову, звали Наташей, и она в самом деле напоминала русалку огромными зелеными глазами и светлыми, почти бесцветными волосами. Саня пропал. Он до такой степени влюбился в свой улов, что остальные женщины перестали для него существовать. Это пугало его и изумляло тех, кто его знал.

— Я в ужасе, — говорил Саня. — Эта Наташа, по-моему, знается с нечистой силой. Она меня заколдовала и наложила заклятье. И, главное, всюду отпускает одного. Значит, уверена в своей силе. Представь: вчера на дискотеке познакомился с одной девицей. Чудо, что за телочка. Сидит у стойки бара и якобы скучает. Я к ней подкатываю с намерением угостить коктейлем, только открываю рот и произношу «позвольте», как чувствую, что язык у меня прилип к гортани. «Ну, — спрашивает она, — так что же вам позволить?» — «Позвольте, — говорю, — вас проигнорировать». И отхожу от бара, как побитая собака.

— Ничего не поделаешь, Саня, — сказал я. — Ты, видимо, стал однолюбом. Смирись.

— Любить одну, — заявил Саня, — значит быть импотентом со всеми остальными. Смириться не могу. Это идет вразрез с моей природой.

Он предпринял еще несколько попыток завести знакомства, но все они потерпели крах. Саня смирился, махнул рукой на свою природу и сделал Наташе предложение. Наташа ответила, что должна подумать, и, подумав секунд двадцать, согласилась. Свадьбу решили сыграть через полгода, в июне. Чем меньше оставалось до намеченного срока, тем в большую прострацию впадал Саня.

— Я в ужасе от собственного счастья, — говорил он. — Точно следишь за самим собой со стороны и тебе, как сказал бы мой папа-врач, абсолютно монопенисуально, что с тобой будет дальше. А ведь мне всего двадцать девять…

Чтобы хоть как-то скрасить Санино ожидание катастрофы, мы с друзьями решили загодя устроить мальчишник, отправившись в соседнюю Францию на рыбалку. В отличие от предусмотрительной Германии, где рыболову требовалось сдать экзамен и получить соответствующую лицензию, в легкомысленной Франции достаточно было заплатить пять евро и хоть весь день торчать с удочкой у пруда.

Майским утром, в пятницу, наша автомобильная кавалькада покинула городские пределы и двинулась в сторону Эльзаса. С каждым километром, отдаляющим его от родного городка, Саня становился все оживленнее, а на подступах к французской границе оцепенение нескольких прошлых месяцев слетело с него окончательно.

— Дайте-ка мне баночку «джекки-колы», — распорядился Саня. Он сделал большой глоток, довольно вытер губы и сообщил: — Я в восторге. Как сказал бы мой папа-врач, выход из коматозного состояния прошел на всех этиловых парах.

Кемпинг, где мы остановились, располагался в сосновом лесу на берегу озера. От озера тянуло влагой и свежестью, от сосен пахло смолой, между их мощными стволами белели фургоны, а под навесами фургонов спокойно и чинно наслаждались природой и тишиной добропорядочные немецкие и французские семейства. Стараясь не нарушать идиллию, мы соорудили павильон, поставили палатки и достали из багажников две огромные эмалированные кастрюли с маринованным мясом для шашлыка, а также прочие продукты, среди которых преобладали водка и пиво.

— Я не понял, — сказал Саня, — а где главное блюдо?

— В кастрюлях, — объяснили ему.

— Так, — мрачно произнес Саня, — я в ужасе. Это мальчишник или пикник на лоне природы?

— А что тебе не нравится?

— На мальчишнике, — терпеливо пояснил Саня, — главным блюдом является торт с проституткой внутри. Где мой торт?

— Саня, — попытались мы вразумить его, — ты же сам всегда говорил, что ездить на рыбалку с женщиной…

— Никто не собирался брать ее на рыбалку, — отрезал Саня. — Вид женщины с удочкой я считаю персональным оскорблением. Пускай бы сидела в кемпинге. Пускай бы просто вылезла разок из торта и шла себе к чертовой матери в лес, где ее сожрали бы волки. Одним словом, ничего не желаю знать. Где мой торт с проституткой?

— Торта нет, — виновато сказал я. — А проститутка сейчас будет. Давайте Колюню!

Из-за павильона вывели Колюню — двухметрового амбала, наряженного по случаю в безразмерную юбку и чулки. Сквозь тонкий трикотаж весьма неаппетитно просвечивали волосатые ноги. Губы Колюни были намазаны ярко-красной помадой, а использовать румяна не пришлось, потому что Колюнины щеки и без того рдели от сомнительного удовольствия. Немцы и французы из соседних фургонов позабыли на время об идиллии и с интересом развернулись в нашу сторону.

— Вот тебе проститутка, — объявили мы Сане. — Будь с нею нежен.

Саня покачал головой.

— Это не проститутка, — сказал он. — Это какая-то блядь. Я в ужасе. Наши соседи в шоке. Колюня, ты видел себя в зеркале? Оно бы разбилось вдребезги, лишь бы тебя не отражать. Господи, почему, создавая идиотов, ты предназначил их мне в друзья?

— Пацаны, — слегка обиженно пробасил Колюня, — я ему что, не нравлюсь?

— Ты мне жуть как нравишься, Колюня, — заверил его Саня. — Мне вообще нравится все большое и глупое. Надеюсь, — Саня повернулся к нам, — он будет ночевать не в моей палатке?

— Напьемся — увидим, — успокоили мы Саню.

Мы и в самом деле напились, хотя начали довольно скромно, дождавшись шашлыков и провозглашая тосты. Выпили за Саню. Выпили за Саниных родителей — папу-врача и маму-проводницу. Кто-то (кажется, Колюня) предложил выпить за Наташу. Саня взвился.

— Кто тут сказал «Наташа»? — бешено озираясь по сторонам, прошипел он. — Где вы тут видели Наташу? Я в ужасе. Вы бы еще выпили за мою прежнюю холостую жизнь. Не чокаясь.

Послушный Колюня хотел было и вправду предложить, не чокаясь, тост за Санину прежнюю холостую жизнь, но, встретившись взглядами с остальными, зарделся еще сильнее и умолк. К полуночи хороши были все. Любвеобильный Саня, приобняв за плечо Колюню, клялся тому, что если б не Наташа, он бы непременно женился на нем.

— Ведь ты бы, Колюня, разрешал мне шляться по бабам? — доверительно спрашивал Саня.

— Разрешал бы, — преданно отвечал пьяный Колюня.

— И я бы шлялся. Ох, как бы я шлялся! А тебя, дурака, и не спрашивал бы. Ты бы ждал меня дома и рыдал, а когда я возвращался, бил бы меня скалкой по голове. Колюня, ты бы бил меня скалкой по голове?

— Бил бы, — послушно соглашался Колюня.

— Колюня, ты изверг, — Саня отпустил Колюнино плечо. — Я в ужасе. Я передумал. Я на тебе не женюсь. Ну тебя к чертовой матери с твоей ревностью!

На следующее утро, что не удивительно, на рыбалку отправилась лишь половина. Прочие остались в палатках, откуда их невозможно было выманить ни посулами обильного улова, ни угрозами облить палатку бензином и поджечь. Мы всемером зашагали к соседнему пруду, где разрешалось рыбачить. Смотритель пруда, невысокий коренастый эльзасец с наглыми глазами, взял с каждого по пять евро и выдал взамен рыболовные квитанции.

Саня толкнул меня в бок.

— Спроси его, какая тут водится рыба.

С трудом извлекая обрывки французского из похмельной головы, я поинтересовался:

— Какая… эээ… poisson[15]водится ici[16]?

Смотритель косо глянул на меня.

— De l’Allemagne?[17]— спросил он.

— Oui[18],— ответил я.

— Merde[19],— сказал смотритель.

— Мерда, — сообщил я Сане. — Здесь водится мерда.

— Какая еще мерда?

— А я почем знаю? Ты рыбак, тебе видней.

Мы расставили шезлонги, достали удочки, наживили крючки личинками и забросили их в воду. С поверхности пруда неторопливо поднималась утренняя дымка, полоску за полоской открывая противоположный берег, поросший серебристыми ветлами. Несмотря на ранний час, рыболовов на пруду собралось уже немало. В основном это были местные, эльзасцы, вполголоса переговаривавшиеся на причудливом франко-немецком наречии.

— Разве на рыбалке положено разговаривать? — удивленно спросил я у Сани.

— Не положено, — сурово ответил Саня. — Наверно, в Эльзасе рыба глухая. На рыбалке, вообще-то, положено пить. Кто-нибудь взял с собой выпить? — обратился он к остальным.

Кто-то достал из рюкзака бутылку виски и пустил по кругу. Рыбачить стало веселей, хотя рыба клевать не спешила. Во всяком случае, наша рыба. Зато стоявший по правую руку от нас старик-эльзасец с завидным и несколько раздражающим постоянством вытаскивал рыбину за рыбиной. Я решил проявить уважение к его мастерству, и когда он вытащил очередной трофей, дружелюбно ему улыбнулся, одобрительно поцокал языком и, указав на рыбу, с видом знатока произнес:

— Merde.

Эльзасец с изумлением посмотрел на меня.

— Bonne merde[20],— продолжал нахваливать я.

Эльзасец остался недоволен моей похвалой. Он бросил на меня свирепый взгляд, пробормотал что-то себе под нос и забросил удочку по новой.

— Ты чего к нему привязался? — поинтересовался Саня.

— Решил похвалить его мерду. Отменная мерда.

— Это не мерда, — сказал Саня, — это форель. А смотритель здешний, по-моему, сволочь и провокатор. Мой тебе совет — не заговаривай ни с кем.

— Ты тоже.

— А я-то чего?

— А ты налево посмотри.

По левую руку от нас, словно соткавшись из воздуха, возникла юная француженка — стройная, с темно-каштановыми волосами и большими серо-голубыми глазами. Легкими, изящными движениями она установила шезлонг, наживила приманку и забросила удочку в воду. Саня оцепенело уставился на нее.

— Я в ужасе, — сказал он. — Что здесь делает эта мадам с удочкой?

— Это мадемуазель.

— В корне меняет дело. Что здесь делает эта мадемуазель с удочкой?

— Боюсь ошибиться, но, полагаю, ловит рыбу.

Саня некоторое время молча наблюдал за француженкой. Затем, не отводя от нее взгляда, обратился ко мне:

— Спроси, не хочет ли она выпить.

— Ты ж мне советовал ни с кем не заговаривать.

— Мало ли чего я советовал… Будь человеком, спроси.

— Мадемуазель, — окликнул я девушку, подняв руку с бутылкой виски, — хотите выпить?

Та посмотрела на меня, на бутылку, улыбнулась и покачала головой.

— Она не хочет выпить, — сообщил я Сане.

— Ты изумительный переводчик, — сказал Саня. — Дай-ка мне бутылку.

— Зачем?

— Пойду сам предложу.

— Ты же ни слова не знаешь по-французски!

— Зато она знает. Мне этого достаточно.

Саня забрал у меня бутылку и направился к юной француженке. Я, естественно, не мог слышать, о чем они там переговариваются, каждый на своем языке, но взгляды обоих в любом случае были красноречивее слов. Наконец, девушка взяла из Саниных рук бутылку с виски, сделала небольшой глоток и вернула обратно. Саня хлебнул свою порцию, подошел к нам и протянул мне бутылку.

— Мы пойдем прогуляемся вокруг пруда, — сообщил он. — Дай сигарет на дорожку.

— Собираешься ее окуривать? — спросил я, протягивая пачку.

— Собираюсь после закурить, — ответил Саня. — Присматривай за моей удочкой. Если что-нибудь поймаешь, можешь записать улов на свой счет.

— Смотри, как бы ты на свою чего-нибудь не поймал, — огрызнулся я, рассерженный его нахальной щедростью.

— Не поймаю, — успокоил Саня. — У меня есть с собой. Как говорит мой папа-врач, гонорея любит отважных, а геморрой — осторожных.

Саня отсутствовал часа два. За это время ни одному из нас так и не удалось ничего выловить, зато бутылка с виски почти опустела, так что лица у нас были вполне довольные. Впрочем, их довольство не шло ни в какое сравнение с выражением нечеловеческого блаженства, крупным шрифтом оттиснутым на лице вернувшегося Сани. Он галантно усадил в шезлонг свою француженку, поцеловал ее в щеку и направился к нам.

— Ну, как рыбалка? — рассеянно поинтересовался он.

— Никак, — ответил я. — А у тебя?

— Бестактный вопрос.

— Как ее хоть зовут?

— Откуда я знаю, как ее зовут. Я не занимаюсь переписью населения… Клюет! — неожиданно крикнул Саня.

— Что?

— На твою-мою удочку клюет!

Я поспешно схватил Санину удочку и принялся сматывать лесу на катушку. Из воды выскочил крючок, на котором трепыхалась небольшая, сантиметров пятнадцать длиной, рыбешка.

— Форель, — сказал Саня. — Как и уговаривались, она — твоя.

Я не слышал его, осчастливленный первым уловом. Бережно придерживая рыбу ладонью, я поднес ее к лицу. От форели пахло тиной и водорослями.

— Эй! — окликнул я рыбачившего справа старика-эльзасца.

Тот глянул исподлобья в мою сторону.

— Форель! — объявил я, гордо демонстрируя свою добычу.

Эльзасец пренебрежительно глянул на мой улов, покачал головой и негромко, но вполне внятно произнес:

— Merde.

В кемпинг мы вернулись с добычей небогатой, выловив на семерых четыре рыбины, но на уху хватило. Те, что остались в лагере, успели в наше отсутствие как следует опохмелиться, и толку от них было немного. Зато когда уха была готова, а водка разлита по пластиковым стаканчикам, они заметно оживились и подсели к столу.

— Обломитесь, господа, — сурово молвил Саня. — Вы свое уже выпили.

Господа на это ответили, что выпьют и наше и, в общем-то, не солгали. К вечеру общество до того развеселилось, что к нам наведались соседи по кемпингу и попросили нас воздержаться от некоторых чересчур откровенных действий, поскольку они путешествуют с детьми, а те с удовольствием перенимают все дурное. Мы предложили им водки, но они отказались. Мы пригласили их заглянуть через полчаса на шашлык, но они заявили, что уже поужинали.

Саня обиделся.

— Что за чертовы соседи, — сказал он. — Откуда они взялись на нашу голову? Чем лично я так прогневил судьбу, что мне всю жизнь приходится иметь дело с дураками?

— Потому что умные люди достаточно умны, чтобы не иметь дела с тобой, — объяснил я.

— Я в ужасе, — сказал Саня. — Разбирайтесь с ними сами. Мне и так нехорошо. Извините, господа, — он повернулся к непрошеным визитерам, — я вынужден покинуть вас по противоестественной надобности.

После чего укрылся за стволом ближайшей сосны и повел себя достаточно скверно. Шокированные соседи ушли, чтобы утихомирить детей, у которых Санина выходка вызвала приступ бурного восторга.

Когда стемнело окончательно, мы расселись вокруг костра, задумчиво жуя шашлыки и неторопливо попивая водку. Костер красиво и загадочно освещал наши лица и ронял мягкие отсветы на подножия сосен, чьи стволы, теряясь в сумерках, поднимались ввысь. Между мохнатыми кронами медленно проплывало звездное небо. Из-за одного ствола вдруг показалась стройная изящная фигурка, направлявшаяся к нам.

Саня вскочил.

— Это она, — сказал он.

— Кто она? — не понял я.

— Ну, сегодняшняя француженка.

— Как она нас нашла?

— Я ей объяснил, где мы.

— Ты же не говоришь по-французски!

— Зато она говорит.

Саня двинулся навстречу гостье. Они застыли темными силуэтами в просвете между двумя соснами, нежно обнявшись.

— Это кто? — спросил Колюня, хлопая глазами.

— Девушка, — ответил я.

— А как же…

— Ты ему разонравился, Колюня.

— Да я про Ната.

— Угомонись, Колюня, — сказал я. — Не мешай взрослым людям общаться.

— А я не взрослый, да?

— Ты очень взрослый, Колюня. Не мешай детям играть.

— Пацаны, — повернулся к нам Саня, — мы прогуляемся вокруг озера.

— А у тебя… — начал было я.

— У меня по-прежнему с собой, — улыбнувшись, оборвал меня Саня. — Как говорит мой папа-врач, нет ничего полезней вечернего моциона. Не скучайте.

Они ушли.

— А я все равно не понимаю, — сказал Колюня. — Ведь он же женится на Наташе, так?

— Так, — ответили ему.

— Тогда почему он гуляет с этой?

— Потому что Наташи нет.

— А разве так можно?

— Колюня, не задавай дурацких вопросов.

— Может, я и дурак, — заявил Колюня, — но я бы так не сделал.

— Так ведь и пришли не к тебе.

— Даже если б ко мне пришли — все равно б не сделал.

— Вот поэтому к тебе и не приходят.

Колюня встал и сжал кулаки.

— Вы просто все злые, — сказал он. — А ко мне. Ко мне еще придут!

Колюня схватил увесистый сук, швырнул его в огонь и побрел в сторону леса. Мы были слишком пьяны и разморены жаром костра, чтобы более-менее осмысленно отреагировать на его уход.

— Интересно, — вяло проговорил один из нас, — в этом лесу медведи водятся?

— А что?

— Если медведь с Колюней столкнется, кто кого заломает?

— Медведь, конечно.

— Почему?

— Колюня добрый…

Добрый Колюня вернулся через полтора часа с пригоршнями шишек, которые он принялся одну за другой мрачно швырять в костер. Шишки лопались с негромким треском.

— Заломал? — спросили его.

— Кого? — не понял Колюня.

— Медведя.

— Какого медведя?

— Которого ты в лесу встретил.

— Никого я не встретил.

— Забздел бурый против Колюни выйти.

— Ага.

Не знаю, кто не выдержал первый, но уже через пару секунд вся наша нетрезвая компания буквально стонала от хохота.

— Вы че, сдурели? — спросил Колюня.

Его усадили. Ему налили водки. Его хлопали по плечу и убеждали, что он отличный парень, к которому еще валом будут валить толпы поклонниц.

— Не, не хочу, чтоб толпы, — замотал головою смущенный от непривычного внимания Колюня. — Хочу, чтоб одна.

— Будет тебе одна, Колюня! Вот вернемся домой — и сразу найдем тебе одну.

— И на всю жизнь!

— Найдем тебе одну и на всю жизнь. Кого хочешь — русскую, немку, эфиопку?

— Не хочу эфиопку, — сказал Колюня.

— Колюня, не будь расистом!

— Я не расист. Я эфиопку не хочу.

Мы так завозились с Колюней, что не заметили, как вернулся Саня.

— Что тут у вас за сумасшедший дом? — спросил он.

— Мы Колюню женим! — ответили мы.

— На всех сразу?

— Нет, — вмешался Колюня. — На одной. На это… на всю жизнь.

— Эх, Колюня, Колюня, — вздохнул Саня. — Дурак ты, дурак.

— Почему?

— Вырастешь — поймешь. Плесните мне водки.

Ему налили, и Саня залпом выпил.

— Хорошо, — сказал он.

— Что хорошо? — спросил я.

— Все хорошо.

В нем чувствовалось что-то странное: он был одновременно и печален, и торжествен, и, опустошен, и, кажется, счастлив.

— А где твоя. э-э… француженка? — спросил я.

— Натали, — сказал Саня. — Ее зовут Натали.

— Надо же, — усмехнулся я, — какое совпадение.

— Это не совпадение, — покачал головой Саня. — Это судьба. Это. как вот звездное небо над нами.

— Саня, кончай грузить, — сказали ему.

— Больше не буду, — ответил Саня. — Пойдем пожурчим, — обратился он ко мне.

Мы отошли от костра и углубились в лес.

— Мне, вообще-то, не хочется, — улыбнувшись, признался Саня.

— Мне тоже. Давай, рассказывай.

— Буду краток, — сказал Саня. — Я расколдовался. С меня снято проклятие. Окончательно и бесповоротно.

— Какое проклятие?

— Однолюбства. Одна русалка заколдовала меня и опутала своими водорослями, другая расколдовала и отпустила на свободу. Как же я благодарен вам всем за этот мальчишник во Франции! Только побывав в плену, научишься любить свободу.

— Ты что же, — не понял я, — решил не жениться на Наташе?

— Не в том суть. Могу жениться. Могу не жениться. Это теперь совершенно неважно. Как говорит моя мама-проводница, рельсы всегда кладут поперек шпал. Ты только не подумай, что я теперь по новой пущусь во все тяжкие. Дело не в том. Что-то такое во мне переменилось. Представь: темный лес, озеро, Натали, и я люблю ее, и нежен с ней, как никогда и ни с кем, а сам слышу все ночные шорохи, и плеск воды, и чувствую траву и сосновые иголки под собой и звездное небо над собой, и все это люблю до умопомрачения… Понимаешь, да? Наташа научила меня любить ее одну. А Натали — всех и все.

— Как научила?

— Не знаю. Научила и все. Ты же знаешь, я ничего на свете не боялся. Мне все было интересно, все в радость — гулять, влюбляться, пьянствовать, рисковать, давать по морде, получать по морде. Но все это было не то, нет, не то. Я чувствовал только себя в мире, а теперь чувствую мир в себе. Мы вроде одно и то же, понимаешь?

— Понимаю, — сказал я. — Короче, ты теперь с Натали.

— Ничего ты не понял, — вздохнул Саня. — С Натали мы больше никогда не увидимся. Мне ее, может, судьба для того и послала, чтобы расколдовать, просветить и развести с ней навсегда. Она мне так и объяснила: мы, мол, так подзарядили друг друга любовью, что нам ее теперь на все и на всех хватит. Прощай и пойдем делиться с остальными.

— Как это объяснила? — изумился я. — Ты же по-французски не понимаешь!

— Оказывается, понимаю, — сказал Саня. — Оказывается, можно говорить на разных языках и понимать друг друга. Я вот с тобой полчаса на одном языке говорю, а ты ни черта понять не хочешь… Ладно, пошли к костру, а то наши умники скажут, что мне мало было трех часов с Натали, так я еще и с тобой на час уединился.

На следующее утро мы, свернув лагерь и упаковав вещи и оставшийся мусор, покинули кемпинг. Наши машины весело катили по французским дорогам, отороченным майской зеленью. Санино лицо было задумчивым и сияющим одновременно.

— Я свободен, — повторял он, — свободен, свободен!

Впрочем, по мере приближения к германской границе сияния на его лице оставалось все меньше, а задумчивости становилось все больше. Наконец, мы пересекли границу. Эльзас остался позади.

— Вот мы и в Германии, — зачем-то произнес я вслух.

Саня мрачно кивнул. Около часа мы ехали молча.

— Слушай, — не выдержал я, — что с тобой опять? Вспомни, что ты говорил вчера.

— Вчера были любовь и водка, — сказал Саня.

— А сегодня?

— А сегодня предчувствие и похмелье.

Он снова замолчал. Вскоре один из щитов на обочине автобана сообщил, что до нашего городка осталось тридцать километров. Саня запаниковал.

— Что я ей скажу? — повторял он. — Что я ей скажу, что я ей скажу?

— Наташе? — глупо уточнил я.

Саню передернуло.

— Ничего ты ей не скажешь, — заявил я.

— Я не скажу — другие скажут. Колюня, например. Не по злобе, а по глупости.

— А как же плеск воды, звездное небо и сосновые иголки?

— Они мне сейчас под кожу впиваются, иголки эти.

— Нда-а, — задумчиво протянул я. — Пока опасность далеко, все мы изрядные храбрецы. Интересно, что сказал бы по этому поводу твой папа-врач?

— Будь другом, заткнись, а? — попросил Саня.

Я заткнулся. Из дружеских чувств.

Свадьба Сани и Наташи состоялась, как и было назначено, в июне. Наташа была великолепна в белом свадебном платье, которое казалось продолжением ее распущенных снежных волос. Зеленые русалочьи глаза ее сияли. Саня выглядел рассеянным и каким-то обреченным. Он вымученно улыбался, принимая поздравления, и все время озирался по сторонам, точно ждал, что сейчас появится нечто такое, что разорвет плети водорослей, опутавшие его еще крепче, чем до французской рыбалки.

Не знаю, проведала ли Наташа о том, что случилось во время мальчишника, и не думаю, чтобы это ее особенно волновало. Имеющим над нами власть свойственно чередовать длинный поводок с коротким, чтобы мы, не забывая о руке хозяина, мнили себя при этом свободными. И сердце, в общем-то, маленькое и довольно глупое, которое порывалось любить всех и вся, начинает стучать медленней и, как ему кажется, осмысленней, по крупицам, по каплям отказываясь от чего-то большего — и окончательно привязываясь к сдерживающему его поводку.

Морское животное из шести букв

Мне кажется, кроссворды существуют не для развития человеческого интеллекта, а для его полезного расточения. В самом деле: каждый из нас худо-бедно накопил за свою жизнь солидный скарб совершенно излишних знаний, которые, не будь кроссвордов, так и остались бы невостребованными и почили бы в нас навеки «инфузориями», «амфибрахиями», «аминокислотами» и прочими «тегусигальпами».

Однажды, чудесным зимним вечером, мы с одной близкой знакомой сидели в гостиной и наслаждались тишиной и уютом. За окном крупными хлопьями падал снег, я склонился над письменным столом и при свете настольной лампы делал вид, будто что-то сочиняю, а она, устроившись в кресле под торшером с темно-зеленым абажуром, разгадывала кроссворд. В ее пальцах нежно поскрипывал карандаш, в моих небрежно, но как бы осмысленно, покачивалась шариковая ручка, терпеливо ожидая, пока в моем мозгу созреет нечто такое, что наконец позволит ей соприкоснуться с поверхностью чистого листа.

— Радость моя, — неожиданно прозвучал бархатный голос моей спутницы, — ты, случайно, не знаешь, как называется морское животное из шести букв?

Я отложил ручку и задумался.

— Свинка, — наконец произнес я.

— Почему свинка? — удивилась она. — Какая свинка?

— Морская свинка.

— Разве морская свинка — морское животное?

— Давай рассуждать логически, — терпеливо предложил я. — Если морская свинка называется морской свинкой, то, разумеется, она — морское животное.

— Радость моя, ты что-то путаешь, — покачала головой она. — Морская свинка называется морской вовсе не потому, что она морская.

— Солнце мое, — несколько нервно заметил я, — ты хоть иногда слышишь саму себя? «Морская свинка называется морской вовсе не потому, что она морская»… Бога ради, объясни, где тут логика? Скажи еще, что она не свинка.

— Конечно, нет!

— Поздравляю. Оказывается, морская свинка, во-первых, не морская, а, во-вторых, не свинка. Эдак мы не знаю до чего договоримся.

— Ты шутишь?

— Хороши шутки! Морские львы — пожалуйста. Морские слоны — сколько угодно. Даже против морских коров не возражаем. А едва дело коснулось маленькой и беззащитной морской свинки — тут мы сразу на дыбы. Тут нам гордость не позволяет. Тут у нас принципы откуда-то берутся.

— Радость моя, ты идиот, — сказала она.

В этой жизни меня называли идиотом, может быть, реже, чем следовало, но чаще, чем мне хотелось. Сделалось очень обидно, но не мог же я унизиться до того, чтобы оскорбить в ответ женщину.

— Сама идиотка, — сказал я.

Я медленно и величественно вышел в прихожую, надел пальто и шляпу, обмотался шарфом и, не удержавшись на высоте собственного величия, выскочил на улицу, хлопнув дверью. На улице по-прежнему падал снег, кружась в фонарном свете и собираясь на земле в сугробы. Деревья изящно и хрупко чернели голыми ветками, отбрасывая такие же изящные и хрупкие тени.

Я шел, скрипя снегом и размышляя о природной гармонии и о морских свинках.

«Почему, — думал я, — так красиво и безупречно устроен мир и так нелепо устроены люди? Почему все в природе естественно и гармонично, кроме человека? Хорошо, пусть морская свинка никогда не видела океанских просторов и даже не умеет плавать, но, может быть, моряком был ее дедушка? Может, он мечтал, чтобы внучка унаследовала его просоленную морскими ветрами душу? И, в конце концов, разве это повод называть меня идиотом?»

Предаваясь этим печальным мыслям, я незаметно для самого себя дошел до автозаправки, уютно светившейся окнами ночного магазина. Я решил зайти внутрь и купить сигарет. Продавщица, еще молодая женщина, но с каким-то заранее усталым от всего на свете лицом, положила передо мной на прилавок пачку «Винстон» и куда-то уставилась сквозь меня.

— Скажите, — неожиданно обратился к ней я, — как по-вашему, морская свинка — это морское животное?

— Вы меня об этом спрашиваете? — удивилась продавщица.

— А вы здесь еще кого-нибудь видите?

— Но почему именно морская свинка? — немного нервно спросила продавщица.

— А что, эта тема для вас запретная?

— Так, — в ее голосе зазвучали металлические нотки, — вы собираетесь платить за сигареты?

— Да, — с горечью ответил я. — И дайте мне еще бутылку водки.

Уже на улице я сорвал с водочной бутылки закрутку и сделал большой глоток из горлышка. Затем еще один. Легче не стало, но сделалось безразличней. Я шел и пил на ходу. Изредка мне встречались прохожие, и каждому из них я предлагал выпить со мной. Одни шарахались от меня, другие с удовольствием соглашались, но стоило мне после выпитого завести с ними душевный разговор о морских свинках, почему-то обижались и уходили, прибавляя к уже заработанному мною «идиоту» новые интересные прозвища. Допивать мне пришлось одному, сидя на какой-то полузаснеженной скамейке и размышляя о человеческом несовершенстве.

Когда я вернулся домой, с трудом открыв дверь ключом и ввалившись в квартиру столь же невеличественно, как я из нее выскочил, она спала в кресле под включенным торшером, а журнал с кроссвордом валялся на полу.

— Проснись, бесчувственная! — громко сказал я.

Она вздрогнула и открыла глаза.

— Стыдись, — продолжал я заплетающимся языком. — Я шляюсь неизвестно где, мерзну и пьянствую с какими-то сомнительными личностями, а ты преспокойно спишь в кресле и нет для тебя ничего важнее дурацких кроссвордов и нелепых морских животных из шести букв…

— Зачем ты напился? — поморщилась она. — Ты же знаешь, что я не люблю, когда ты пьяный.

— Я напился… Потому что я свинья. Морская свинья… Запиши меня в свой кроссворд. Морским животным. Из шести букв. Ты не помнишь, сколько букв в моем имени?

— Тюлень, — проговорила она, улыбнушись.

— Пардон? — не понял я. — Какой тюлень? Ты снова обо мне? Тебе мало «идиота»?

— Морское животное из шести букв — тюлень.

— Это хорошее животное, — я одобрительно цокнул языком. — Тюлень — очень хорошее животное. Оно хлопает ластами и крутит на носу мячик. У тебя нет мячика, чтобы я покрутил его на носу?

— Нет.

— Тогда позволь я похлопаю ластами. — Я попытался хлопнуть в ладоши, но промахнулся.

— Наклонись, — велела она.

— Зачем? — подозрительно спросил я. — Хочешь перейти от слов к действию? Хочешь мне надавать по моей тюленьей морде?

— Наклонись, говорю.

— Ладно, бей.

Я наклонился. Она поцеловала меня в лоб, положила мою голову себе на колени и погладила по мокрым от снега волосам.

— Гыыым, — издал я какой-то невнятный звук.

— Помолчи, — сказала она.

Но мне не хотелось молчать. Водка развязывала язык, а оттаявшие с мороза слова просились наружу.

— Почему мы так странно устроены? — пробормотал я. — Мы поругались из-за какой-то морской свинки и помирились, потому что я напился пьяным. По-твоему, это нормально?

— По-моему, — сказала она, — это нормально.

— Тогда нам нельзя разгадывать кроссворды. Никому нельзя разгадывать кроссворды. Кроссворды нужно запретить законом. Они отвлекают людей от чего-то главного.

— От чего, например?

— Например, от того, чтобы пить водку. Водка людей сближает, а кроссворды разъединяют. Пусси, я должен записать эту мысль.

— Какой же ты идиот, радость моя, — проговорила она на удивление необидно.

— Ага, — согласился я. — Знаешь что, зачеркни своего тюленя. Я понял — это тупое животное. Ластами аплодирует, какие-то мячики на носу крутит… Пусси, я подарю тебе настоящее морское животное из шести букв.

Я приподнял голову с ее колен, поднялся на ноги, но тут же пошатнулся, рухнул на пол и застыл на нем, распластавшись.

Надеюсь, она поняла, что я из последних сил попытался изобразить для нее морскую звезду.

Сволочь

О том, что я сволочь, мне сообщили между закуской и горячим, которые были поданы на открытой палубе небольшого плавучего ресторана, расположившегося близ набережной Неккара[21], в мутно-зеленой воде которого плавали белоснежные лебеди. Я любовался, как они красивыми парами скользят по глади реки, наслаждался попутно теплым сентябрьским деньком и видом на Гейдельбергский замок, полускрытый деревьями, когда ухо мое выловило из звуков окружающего мира это далеко не лучшее слово.

— Наверно, глупо спрашивать, не ослышался ли я? — полюбопытствовал я, обращаясь к моей спутнице.

— Очень глупо, — ответила та. — Потому что ты не ослышался.

— Я почему-то так и думал, — кивнул я.

— И это все?

— А что еще?

— Тебе даже не интересно, почему я назвала тебя сволочью?

— Извини, — я пожал плечами, — я просто не знал, что для того, чтоб назвать меня сволочью, тебе нужен какой-нибудь повод.

Она ничего не ответила — просто взяла фужер с минералкой и плеснула мне на рубаху. И вот тогда-то, когда меня уже не только обозвали сволочью, но и облили, нам принесли горячее.

— Прошу, — сказал официант, ставя перед нами тарелки с дымящимся мясом.

— Извините, — обратился к нему я, — мы заказывали красное вино. Можно попросить вас вместо красного вина принести водки?

— Разумеется. — Официант немного замялся.

— Да? — Я поднял на него глаза.

— Простите, что вмешиваюсь, — проговорил официант, — но, по-моему, вы совершаете ошибку. Красное вино намного лучше подходит к мясу.

— Согласен, — кивнул я. — Красное вино намного лучше подходит к мясу. А водка намного лучше подходит ко мне. Она легче отстирывается. Принесите, пожалуйста, водки.

— Как скажете.

Официант с полузаметным поклоном удалился.

— На чем мы остановились? — Я вновь повернулся к ней.

— По-моему, ты слишком много себе позволяешь, — сказала она.

— Приятно слышать это от человека, который только что облил тебя с ног до головы.

— С чего это ты заказал водку, не спросив меня?

— А ты разве не будешь?

— Буду. Тебе назло.

— Если ты думаешь, что причинишь мне зло, выпив водки…

— Вот поэтому ты и сволочь, — сказала она. — Это невыносимо. Ты даже не замечаешь, как каждой мелочью, каждым крохотным словом и поступком убиваешь меня. Или, может, замечаешь и делаешь это нарочно?

— Понимаешь, — сказал я, — еще в Киеве один из моих друзей научил меня фокусу, как засовывать в нос гвоздь…

— Ты с ума сошел?

— Подожди. Так вот, однажды я проходил таможню в аэропорту и решил попробовать этот фокус. Дело было летом, я в одной футболке и штанах; прохожу через металлоискатель — звенит. Таможенница, крашеная такая блондинка с золотыми зубами, спрашивает: «Вы ключи и мелочь выложили?» — «Естественно», — отвечаю. «Пройдите, — говорит она, — еще раз». Я прохожу — звенит. Тут она своим приборчиком по мне елозить начала — по животу, по спине, по всяким интимностям, даже про туфли не забыла. Все в порядке, ни звона, ни писка. Прохожу через ворота — звенит. «Ничего не понимаю», — говорит она. «Ой, — спохватываюсь, — извините, совершенно из головы вылетело.» Хлопаю себя как бы с досадой по затылку, и из носа у меня выскакивает гвоздь. «Вот, — говорю, — совсем память никудышняя стала. Сам же гвоздь с утра в ноздрю засунул и забыл напрочь». Таможеннице чуть дурно не сделалось. «Зачем же вы его себе в нос засунули?» — говорит. «А куда? — спрашиваю. — Карман он продырявит, в сумке затеряется.» Она посмотрела на меня нехорошо, и хоть мы с ней на брудершафт не пили, заявляет: «Ну, ты и сволочь!» Вот я и думаю теперь: она меня назвала сволочью, и ты тоже. Кому же из вас двоих верить?

— Одному Богу известно, как я от тебя устала, — сказала она.

— Ты права, — кивнул я. — Ему это наверняка известно, потому что он, скорее всего, тоже от меня устал. Как это странно: я люблю его, люблю тебя, а что получаю в ответ? Порцию минеральной воды, выплеснутую в лицо. Ведь это Бог послал мне тебя, чтоб ты облила меня минералкой.

— А теперь, кажется, я ослышалась, — сказала она. — Причем по-настоящему ослышалась. Или ты действительно сказал, что меня любишь?

— Конечно, люблю, — подтвердил я, принимаясь за мясо. — Я вообще много чего люблю. И эту реку, и этих лебедей, и этот замок, скрытый деревьями. И это мясо. И тебя, разумеется. Только никто этого не может понять. Спроси у реки, понимает ли она, что я ее люблю. Спроси о том же вот у этого куска мяса. Река плеснет что-нибудь невнятное, а мясо брызнет кровью и если — не приведи Господь — вдруг заговорит, то на весь плавучий ресторан объявит меня убийцей.

В это время снова появился официант и поставил перед нами по рюмке водки.

— Это что? — удивился я.

— Ваша водка.

— И что мы с ней должны делать? Полоскать больной зуб?

— Простите?

— Неужели трудно было догадаться принести сразу граммов двести в красивом графинчике? У вас есть красивые графинчики?

— Есть, но они для вина.

— Тогда принесите нам двести граммов водки в красивом графинчике для вина.

Официант ушел, назвав меня сумасшедшим — мысленно, конечно, но я отлично услышал его мысли.

— Странные у вас в Германии официанты, — проговорила она, вертя в руках рюмку.

— Очень странные, — подтвердил я. — Сколько живу, столько удивляюсь. И странностям официантов, и тому, что в Германии — это, оказывается, «у нас». На кой черт ты приехала из Москвы? Мы несколько месяцев не виделись, могли бы еще столько же не видеться.

— И после этого ты, сволочь, говоришь, будто любишь меня?

— Зачем же все время «сволочь»? Ты уже совсем заездила это слово. Что, в русском языке других ругательств не осталось?

— Для тебя найдутся. Значит, любишь?

— Безумно люблю. Как звездное небо. Когда любуешься им издалека, оно притягивает и восхищает. Но стоит оказаться в нем, как погибаешь от холода и отсутствия воздуха. Знаешь, у меня в Киеве был еще один приятель…

— Он тоже научил тебя что-нибудь куда-нибудь засовывать?

— Господь с тобой. Он ничего никуда не засовывал. Он вообще был очень застенчивый человек. И однажды познакомился с девушкой, такой же застенчивой. Месяца три они жили непринужденно и нежно, а потом смертельно друг другу надоели. Но оба были слишком застенчивы, чтобы сказать об этом вслух. Мой приятель так мучался от робости и нерешительности, что однажды взял молоток и стукнул свою сожительницу по голове. Та, по счастью, осталась жива, но дело все равно дошло до суда. На суде он признался, что сделал это от застенчивости. Его отправили на психическую экспертизу, и та признала его невменяемым. Я пару раз навещал его в сумасшедшем доме. Место, конечно, любопытное, но действует угнетающе. Знаешь, что он мне сказал? Он сказал, что лучше бы она ударила его молотком. Может, в его голове что-нибудь от этого сместилось, и он изменился бы к лучшему. А так, хоть он чуть и не убил человека и сидит в сумасшедшем доме, но все равно не избавился от робости и нерешительности. Извините, — я окликнул официанта, — принесите, пожалуйста, счет.

— И ты смог бы ударить меня по голове молотком? — поинтересовалась она.

— Ни в коем случае, — возразил я. — Ни молотком, ни топором, ни чем-либо другим. Мне для этого не хватит застенчивости. Я не мой приятель. И не Раскольников, который глядел на труп старухи-процентщицы и думал про себя: топорная работа. Поэтому я просто возьму тебя за руку, — я взял ее руку в свою, — и скажу: «Дорогая, мы знакомы без малого три года. За это время ты пять раз приезжала ко мне из Москвы, и трижды я приезжал к тебе в Москву. Каждая наша встреча превращалась в издевательство друг над другом и над здравым смыслом. Не хватит ли умножать бессмыслицу в этом и без того не лучшем из миров?..» Можешь не отвечать. Можешь ответить. Можешь назвать меня, как угодно. Только, умоляю, не сволочью, а как-нибудь иначе.

— Ваш счет. — Над нами вырос официант.

— Угу, спасибо.

Я глянул на счет и полез за бумажником.

— Может, каждый заплатит за себя? — ядовито поинтересовалась она. — По-вашему, по-немецки? Раз уж мы теперь друг другу без пяти минут посторонние люди…

— Милая моя, — сказал я, — мы друг другу не посторонние, а потусторонние. А за это удовольствие стоит платить. Возьмите, пожалуйста, — я протянул официанту деньги.

Тот принял их с какой-то обидой.

— Что-нибудь не так? — спросил я.

— Все в порядке. — Официант восстановил на лице профессиональную учтивость.

— Мы уже не ваши клиенты, — усмехнулся я, — так что валяйте, выплескивайте наболевшее.

— Это, конечно, не мое дело, — проговорил официант, — но… Зачем же вы заказывали двести граммов водки, да еще попросили принести ее в графине, если даже не прикоснулись к ней?

— Вас, наверное, именно графин так разобидел?

— Я.

— Вы, — перебил его я, — видимо, решили, что если мы говорим по-русски, то мы, конечно же, алкоголики?

— Нет, что вы… Я даже не знаю, на каком языке вы разговаривали.

— Вы не ошиблись, — не слушая его, продолжал я. — Мы разговаривали по-русски. И, конечно же, мы алкоголики. Я, по крайней мере. Ваше здоровье!

Я взял со стола графин с водкой и залпом его опорожнил.

— Вот, — сказал я, ставя пустой графин на стол. — Надеюсь, вы больше не в претензии?

— Да. То есть нет. Я хотел сказать. Доброго вам дня!

Мы вышли из ресторана и зашагали по набережной. Следом за нами двинулась, скользя по воде, пара лебедей.

— Красивые птицы, — сказала она. — Как ты думаешь, почему они плывут за нами?

— На запах водки, — ответил я. — От меня водкой разит. Вода у них уже в печенках сидит, наверное.

— А ты знаешь, что лебеди не расстаются до самой смерти?

— Так они и живут недолго. И всю жизнь глядятся в воду, отчего весь мир кажется им перевернутым.

Она замолчала.

— Ты чего притихла? — спросил я.

— Чтобы не повторяться насчет сволочи.

— Жаль. Я думал, ты мне что-нибудь еще расскажешь о лебедях. Про лебедя и Леду. Про Зигфрида и Одилию. Про Царевну-Лебедь и гадкого утенка… Ты знаешь, мне в этой сказке утенок до превращения нравился больше. Как только он сделался лебедем, о нем и рассказывать-то стало нечего. Сразу нашел себе такую же белоснежную компанию и полетел с ней в Африку — красоваться перед бегемотами и дразнить крокодилов.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Хочу, чтоб ты запомнила меня мерзавцем. Чтоб тебе было легко и приятно думать о том, что мы расстались. Хочешь прямо здесь, у реки, полной лебедей, поцеловаться с винокуренным заводом?

Я обхватил ее, прижал к себе и поцеловал в губы. Она не отстранилась, но и на поцелуй мой не ответила.

— Поехали домой, — сказала она.

— Поехали, — согласился я.

Когда мы вернулись, уже стемнело. На месте сентябрьского солнца в небе желтела сентябрьская луна, окруженная компанией созвездий.

— А ведь есть такое созвездие — Лебедя? — проговорила она, глядя на небо в окно.

— Есть, — сказал я. — Его еще называют Северным Крестом. Правильно называют. Большой жирный крест, поставленный на северном небе.

— Знаешь, чем ты отличаешься от гадкого утенка? — неожиданно спросила она.

— Формой клюва.

— Утенок поначалу был гадким, а потом превратился в прекрасного лебедя. А ты сперва прикинулся лебедем и только потом превратился в гадкого утенка.

— В сволочь, — уточнил я.

— В сволочь.

— И кому же этот упрек? Выходит, я был прекрасным лебедем, а ты сделала из меня гадкого утенка. Но, по-моему, ты к себе несправедлива. Я, наверно, всегда был утенком и, кажется, прегадким.

— Врешь, — сказала она. — Причем глупо и бездарно. Тебе зачем-то нужно, чтобы тебя считали хуже, чем ты есть на самом деле.

— Просто меня всегда тошнило от людей, которые хотят казаться лучше, чем они есть.

— А от людей, которые хотят казаться хуже, чем они есть, тебя не тошнило? Ведь это то же самое, только в перевернутом виде. Это не лебеди, это ты всю жизнь видишь мир перевернутым. Зачем казаться, если можно быть?

— Казаться легче.

— Только тем, кто никогда не пробовал быть. Попробуй.

— Не хочу. Боюсь подсесть. Бытие вызывает привыкание.

— Знаешь что, — сказала она, — через три дня я улетаю в Москву. Вряд ли мы снова увидимся. Раз тебе это не нужно — черт с тобой. Но даю тебе слово, что за эти три дня я из тебя все соки выжму. Хочется сохранить хоть какое-то приятное воспоминание.

— Да я и не возражаю, — усмехнулся я. — Не будем казаться, будем собой. Я — тот еще фрукт, а ты — отличная соковыжималка. И к черту все эти разговоры.

Через три дня она улетела. Через три недели я почувствовал, что, кажется, соскучился по ней. Через три месяца забыл о ней совершенно. А через три года получил от нее открытку, в которой она приглашала меня в Москву на свою свадьбу. Открытка была написана от ее имени и от имени ее будущего супруга. В конверте с открыткой я обнаружил маленькую записку, написанную уже ею лично, где она сообщала, что счастлива, вспоминает обо мне с теплом и улыбкой и будет искренне рада видеть меня на свадьбе в качестве старинного друга. Я разорвал и записку, и открытку. Затем сгреб обрывки и выкинул в мусорное ведро.

«Вот так-то, — подумал я. — Казаться все-таки легче, чем быть. В особенности, быть счастливым. Счастливые люди не рассылают бывшим любовникам приглашения на свадьбу. И тем более не прилагают к ним записок, в которых сообщают, как они счастливы».

Честно говоря, мне было слегка жаль, что она не видела, как я рву ее приглашение и записку. Потому что в тот момент я, наверно, не старался казаться сволочью, а был ею на самом деле.

Воздушный шарик со свинцовым грузом

Мой киевский приятель Ярослав Шеремет чрезвычайно гордился княжеским именем и слегка недолюбливал свою фамилию, одним слогом не дотянувшую до графской. Впрочем, тщательно изучив генеалогическое древо Шереметьевых, он, к своему удовольствию, выяснил, что их сиятельства ведут свой род от некоего Андрея Шеремета, а тот, в свою очередь, является в пятом колене потомком Андрея Кобылы, от которого, между прочим, произросла царственная ветвь дома Романовых.

— Поздравляю, Ярик, — говорил я, благоговейно пожимая его руку. — Ты, как всегда, неповторим. Все люди произошли от обезьян, один ты — от кобылы.

— Завидовать нехорошо, — снисходительно отвечал Ярик. — Хотя есть чему. Как ни крути, а моему роду без малого семь веков.

— Мой древнее, — отвечал я.

— Да? И от кого же он берет начало?

— От Адама.

Недостающий слог как нельзя лучше характеризовал Ярика, которому во всем не хватало какой-то завершающей малости. Он был насмешлив, но не умел шутить. Обладал чарующим тембром голоса, но совершенно не имел слуха. Красивое лицо с высоким лбом, прямым носом и большими серыми глазами нелепо обрывалось крохотным безвольным подбородком. Ярик напропалую хвастал своим успехом у женщин, но никто и никогда не видел его в обществе даже самой непривлекательной девицы.

— Представь себе, — заливался Ярик, — ночь на Ивана Купала, Днепр, горят костры, уйма голых девушек… Незабываемо. В ту ночь у меня их было целых три.

— Чего у тебя было три? — спрашивал я. — Неудачных попытки познакомиться?

— Три девушки. Три женщины. Три нескончаемых восторга.

— Я понимаю, что нескончаемых. Кто ж кончает от пощечины, затрещины и оплеухи.

— Ты просто завидуешь, — говорил Ярик.

— Вот уж ничуть. Я не мазохист. Если мне приспичит быть избитым, я просто прогуляюсь по ночной Шулявке.

Самоуверенность Ярика была настолько трогательна и беззащитна, а фантазии так нелепы и бескорыстны, что я поневоле испытывал к нему симпатию. Познакомились мы на призывной комиссии в военкомате, где Ярик безуспешно пытался симулировать плоскостопие, близорукость и геморрой. Я не представляю, как можно симулировать геморрой, но Ярик, вдохновившись общей концепцией, великодушно пренебрегал деталями.

— Смотрите! — орал он, демонстрируя устройство своей тыловой части военному хирургу, крепкому мужчине с кирпичного цвета лицом. — Внимательно смотрите!

Помимо них в кабинете находилось еще трое призывников, включая меня. Мы дожидались очереди, выстроившись у стенки и даже на расстоянии ощущая благоухание перегара, которое исходило от хирурга.

— Смотрите! — продолжал надрываться Ярик. — Во все глаза смотрите!

— Нечего там смотреть, — буркнул хирург. — Тоже мне, музей… Ничего интересного, товарищ будущий солдат, я в твоем заднем проходе не наблюдаю.

— А как насчет света в конце тоннеля? — подал голос я.

Хирург зыркнул на меня исподлобья. В его взгляде читалось тупое отвращение и острое желание похмелиться.

— Шеремет, надевай трусы и пошел вон, — сказал он. — А вы, товарищ остроумное животное, пожалуйте сюда.

Он велел мне оголить тыл, нагнуться и раздвинуть ягодицы.

— Вот так сразу? — удивился я.

— А чего тебе еще надо?

— Каких-нибудь предварительных ухаживаний. Ресторан, цветы, шампанское.

— Юморим? — поморщился хирург. — Отвыкай, пока не поздно. Хреново тебе придется в армии с твоим юмором.

— Спасибо, — ответил я. — Мне и так уже не очень хорошо.

За дверью поджидал Ярик.

— Мне понравилось, — сказал он.

— Что тебе понравилось?

— Про свет в конце тоннеля. Врач оценил?

— Не вполне.

— Ну да, они тут все какие-то с дуба рухнувшие. Ты уже был у отоларинголога?

— Нет еще.

— Старая рыжая стерва. Сама не знает, чего хочет. «Станьте, — говорит, — в угол». Что я, маленький, в угол меня ставить? Ладно, стал. Она мне: «Закройте правое ухо». Закрыл. «Повторяйте, — говорит, — за мной». И шепчет: «Шестьдесят шесть». Я шепчу, как она велела: «Шестьдесят шесть». «Что?» — говорит она. «Шестьдесят шесть», — повторяю уже погромче. «Так, — говорит, — она, — дурака валяем? Издеваемся над призывной комиссией? В морфлот захотели? Могу устроить.» Как думаешь, она мне устроит морфлот?

— Вряд ли, — сказал я. — Разве что у нее папа адмирал.

Словом, мы познакомились. На призывном пункте тоже оказались вместе. Меня распределили в партию, отбывающую на Дальний Восток, а Ярика отправили куда-то в Подмосковье, в стройбат. На прощанье он сказал:

— Ты это… как устроишься там, черкани мне пару строк.

— Куда?

— Куда-нибудь.

— Куда-нибудь черкану, — хмыкнул я. — Только и ты мне пиши в ответ. куда-нибудь.

После армии мы встретились совершенно случайно — в вестибюле одного из корпусов Политехнического института, где я с букетом цветов в руках и какой-то опустошенностью в голове поджидал мою знакомую по имени Даша.

О Даше следует рассказать подробней, хотя бы потому, что она стала восхитительным кошмаром моей послеармейской жизни. Познакомились мы в кафе «Шапито», где она сидела с некрасивой веснушчатой подружкой и пила кофе, а я и еще трое друзей расположились за соседним столиком и пили коньяк, отмечая мое возвращение. Слегка одичавший от казарменных будней, я принялся откровенно разглядывать симпатичную девушку со стройной фигуркой и лицом, которое могло сойти за ангельское, если б не шельмоватый изгиб пушистых ресниц, наполовину скрывавших такую же лукавую зелень глаз. Девушка, перехватив мой взгляд, попросила меня смотреть не так пристально. Я нарочито легкомысленно ответил, что любуюсь не ею, а ее кофточкой.

— Дать поносить? — язвительно осведомилась она.

Ее веснушчатая подружка хихикнула.

— Давайте, — ответил я. — А я вам свою футболку. Махнемся, не глядя?

— Махнемся, — неожиданно сказала она. — Снимайте вашу футболку.

— Вы серьезно?

— Серьезней некуда.

Я стащил с себя футболку и протянул ей.

— Теперь вы.

Друзья, сидевшие рядом со мною, напрочь позабыли о коньяке и следили за этой сценой, предвкушая продолжение. К их разочарованию, девушка не стала переодеваться на месте, а удалилась в женский туалет. Минуту спустя она появилась снова, облачившись в мою футболку и держа в руках свою кофточку. Кофточка была бледно-розового цвета с узором из стекляруса.

— Надевайте, — велела она.

Ее идиотка-подружка хихикнула по новой. Друзья уставились на меня с любопытством.

— Я, пожалуй, так посижу, — сказал я, — Жарковато тут.

— Струсили? — сказала девушка.

— Ни капельки, Просто не хочу растягивать вашу чудную кофту.

— Вы считаете, что ваша грудь больше моей? Мои друзья заржали, Я почувствовал, что сам загнал себя в ловушку, Не надеть кофточку значило оказаться пустомелей и трусом, Надеть — выставить себя идиотом.

— Давайте сюда, — как можно небрежнее произнес я.

Девушка с усмешкой протянула мне кофту, Я с трудом подавил желание изорвать в клочки розовый аксессуар и натянул его на себя, Впрочем, этого было недостаточно, чтобы сохранить лицо, — Официант! — позвал я.

Фланирующий по залу молодой официант направился к нашему столику, Черные его волосы были гладко зачесаны назад, под угреватым носом смешно и робко пробивались такие же черные усики.

— Принесите нам еще коньяку, — сказал я, Официант не реагировал, разглядывая то ли меня, то ли кофту на мне.

— Что-нибудь не так? — спросил я.

Официант очнулся.

— Нет-нет… все в порядке… Сейчас принесу… Он удалился слегка заплетающейся походкой человека, только что утратившего часть идеалов и веру в светлое будущее.

— Присаживайтесь к нам за столик, — пригласил я девушку и ее спутницу.

— Вы уверены?

— Вполне. Или вас смущает наша общая кофточка?

— С какой стати? Если вам в ней уютно, то мне и подавно смущаться нечего. Таня, ты не против?

Подружка кивнула, затем в очередной раз хихикнула, и обе девушки подсели к нам.

— Отлично! — гоготнул один из моих друзей. — Теперь нас поровну — три кавалера и три барышни.

— Рот закрой, — сказал я.

— Не пунцовей, Мишенька, не пунцовей, мой сладенький!

Празднование моего возвращения из армии вполне могло окончиться дракой. К счастью, появился официант с бутылкой коньяка. Он поставил бутылку на стол перед нами и снова покосился в мою сторону.

— Чего тебе надо? — не выдержал я. — Что ты меня разглядываешь, как евнух наложницу? Телефончик тебе записать? Не могу. У меня все вечера заняты.

— Совсем народ озверел, — буркнул официант. — Напялят на себя черт знает что и на людей кидаются… Перестройка, блин… Гласность…

— И ускорение, — добавил я. — Исчезни отсюда в ускоренном темпе, пока у меня окончательно нервы не сдали.

Официант покраснел и развернулся, чтобы уйти. Мне вдруг стало неловко. Я подумал, что он, в силу своего ремесла, чуть ли не каждый день сталкивается с хамством, а ведь он совсем еще мальчик, вероятно, моложе меня.

— Погоди, — сказал я.

Официант остановился и повернулся ко мне.

— Друг, ты… это… прости, — проговорил я. — Я ей-богу не хотел на тебе срываться. У тебя девушка есть?

— Допустим. Дальше что?

— Если б она попросила тебя понести ее сумочку, ты бы понес?

— Не знаю. Понес бы. наверно.

— Ну вот. А моя девушка попросила поносить ее кофточку. Не мог же я отказать ей в такой малости.

— Так это ее кофточка?

— Нет, блин, моя!

— Ладно, — официант махнул рукой. — Мне-то какое дело.

— Значит, без обид? Может, посидишь с нами?

— Мне работать надо.

— Хорошо, не буду мешать. Еще раз извини.

Официант удалился.

— Значит, я ваша девушка? — с улыбкой поинтересовалась незнакомка.

— Выходит, что так. Кстати, как вас зовут?

— Своевременный вопрос. Даша.

— Очень приятно. А меня.

— Я помню. Вас зовут Мишенька. А еще — сладенький.

— Лучше уж просто Миша. — Я зыркнул исподлобья на моего друга. — Даша, давайте меняться по новой. Я ничего не имею против розовых кофточек, но у моего фетишизма есть пределы.

После того как обратный обмен состоялся, я, почувствовав себя уверенней, предложил выпить за знакомство. Даша отказалась. Она заявила, что вообще не употребляет алкоголь. И не курит. Как выяснилось впоследствии, список ее табу этим, увы, не ограничивался.

Когда мы вышли из кафе, друзья мои деликатно попрощались и ушли. Дашина подружка оказалась менее сообразительной. Намеков не понимала или не желала понимать.

— Таня, — не выдержал я, — я так счастлив видеть вас рядом, что хотел бы немного по вам соскучиться.

— Я тебе вечером позвоню, — сказала Даша.

Таня неприязненно взглянула на меня, с укором на Дашу и, наконец, оставила нас одних.

— Прогуляемся? — предложил я.

— С удовольствием, — ответила Даша. — До Владимирской.

— Почему именно до Владимирской? Это же почти рядом.

— Я там живу.

— Торопитесь домой?

— Естественно. У меня все-таки сессия. А у вас разве нет?

— Нет. До осени я совершенно свободен.

— А осенью?

— И осенью буду свободен.

— Вы не учитесь и не работаете?

— Я учусь и работаю. Но это не мешает мне быть свободным.

— Даже так?

— Иначе нельзя.

— А как же ответственность?

— Даша, что может быть ответственней свободы? Только рабы ни за что не отвечают.

Я был бы рад идти с ней пешком хоть до самых Нивок по городу, разбушевавшемуся майской зеленью, из которой нежно выглядывали бело-розовые свечки каштанов. К сожалению, до ее дома мы добрались за каких-нибудь полчаса. Я хотел поцеловать ее на прощание, но Даша игриво отстранилась.

— Не будем торопить события, — сказала она.

— Будем плестись у них в хвосте?

— А куда спешить?

— А если мне завтра кирпич на голову упадет?

— Значит, ваша голова ничего лучшего не заслуживает.

Номерами телефонов мы, впрочем, обменялись. Через две недели перешли на «ты». Через месяц она позволила, наконец, поцеловать себя — в щеку.

Даша напоминала мне влюбленную парочку, состоящую из одного человека. Она беззаветно любила себя и платила себе взаимностью. Выдержать такую конкуренцию было не то что трудно — невозможно. От своего окружения Даша требовала не столько любви, сколько восхищения. В ней чувствовалась самодостаточность музейной статуи. Влюбиться в нее было бы непревзойденной глупостью, и я, естественно, влюбился. По счастью, во мне обнаружился довольно развитый инстинкт самосохранения, который выплеснулся в подтрунивание над Дашей и сделал меня интересным в ее глазах. Бессловесного обожателя она довела бы до сумасшедшего дома.

— Твое место не в Киеве, — говорил я. — Твое место в Париже.

— Правда? — улыбалась она.

— Конечно. Скажем, где-нибудь в Лувре. Ты так похожа на Венеру Милосскую, что иногда хочется отрубить тебе руки.

— Не груби!

— Я не грублю, я робко восхищаюсь. Кстати, знаешь, как Венера Милосская утратила верхние конечности?

— Любопытно.

— Это и в самом деле занятная история. Когда археологи откопали ее, она была цела, невредима и настолько прекрасна, что ей определили место в лучшем из парижских музеев. Посетители так восторгались Венерой, что то и дело норовили прикоснуться к ней, погладить, провести ладонью по совершенному мраморному телу. Администрации Лувра это в конце концов надоело, и она поместила рядом с мадам Милосской табличку: «Руки прочь от статуи!» А какой-то недоумок истолковал этот призыв по-своему и осуществил его с помощью молотка.

В августе Даша познакомила меня с родителями. Отец ее оказался профессором, преподавателем физики в Политехе. Выглядел он моложаво, а держался с таким веселым легкомыслием, что сразу расположил меня к себе. Дашина мама работала корректором в каком-то издательстве. Она разглядывала меня так, словно выискивала во мне орфографические и стилистические ошибки и, видимо, сочла если не вульгарным, то недостаточно отесанным. За обедом она искоса следила за тем, как я пользуюсь ножом и вилкой, какие куски кладу в рот, не слишком ли звучно жую. Мне отчаянно хотелось отмочить какую-нибудь пакость, но я сдержался, интеллигентно промокнул салфеткой губы и светски молвил:

— Вероника Олеговна, Сергей Валерьевич — благодарю. Превосходный обед, милая атмосфера, чудесный хрусталь, прелестный фарфор.

— Саксонский, — небрежно обронила Вероника Олеговна. — Достался нам в наследство от Дашиной бабушки.

— Бабушка била фрица? — осведомился я.

— Нет. Бабушка его тоже унаследовала.

— Очаровательная у вас семья, — восхитился я. — С традициями… А теперь — позвольте откланяться. У моего друга сегодня день рождения, а приятели мои такие сволочи, что если я опоздаю, — выжрут всю водку без меня.

С тем я и удалился.

Дашу моя выходка рассердила.

— Поздравляю, — сказала она. — Ты сделал все, чтобы не понравиться моей маме.

— Да я не особенно и старался, — хмыкнул я.

— Старался. Ты специально эпатировал моих родителей.

— Дашенька, выбирай выражения! Слышала бы тебя сейчас Вероника Олеговна.

— Ты хоть на минуту задумался о том, в какое положение ставишь меня?

— Я об этом все время думаю.

— С тобой невозможно разговаривать, — вздохнула Даша. — Слушай, может, мы просто устали друг от друга?

— Действительно, целых три месяца знакомства.

— Разве этого мало?

— Слишком много. За три месяца не продвинуться дальше поцелуев — надо иметь железные нервы.

— Миша, — с суровым видом покачала головой Даша, — ты же знаешь мои принципы: никакого алкоголя, никаких сигарет, никаких близких отношений до свадьбы.

— И что прикажешь мне делать с твоими принципами?

— Ничего. Просто уважай их. Ты ведь уважаешь свои?

— Как я могу уважать то, чего нет?

— У тебя нет принципов?

— Абсолютно никаких.

— Как же ты живешь?

— По наитию.

Осенью у Даши начались занятия. Я к тому времени тоже восстановился на вечернем отделении Иняза, официально числился на какой-то работе, а неофициально подрабатывал частными уроками английского. Видеться мы стали реже.

Поначалу мне это даже нравилось, потому что я действительно подустал от Даши и ее — как бы помягче выразиться — причуд. Затем я соскучился — исключительно в силу подлости человеческой натуры, всегда желающей того, до чего не дотянуться. И, злясь на самого себя, стал наведываться к ней в институт и ловить ее после занятий с неизменным букетом осенних цветов в руках.

Словом, я ждал Дашу в вестибюле Политеха с букетом хризантем, когда меня вдруг хлопнули по плечу, и чей-то знакомый голос произнес:

— Вот это да! Ты как меня нашел?

Я оглянулся. Передо мной, расплывшись в улыбке, стоял мой военкоматский знакомый Ярик Шеремет.

— Привет, — сказал я, улыбнувшись в ответ. — А с чего ты взял, что я тебя искал?

— Цветы, — коротко объяснил Ярик. — Или это не мне?

— Если б я и преподнес тебе цветы, то разве что в виде венка.

— Мужественно и сурово. Ждешь кого-то?

— Одну знакомую.

— Что за знакомая?

— Ярик, — сказал я, — ты отдел кадров или агент по переписи населения? Какое тебе дело, кого я жду?

— Банальное любопытство, — невозмутимо ответил Ярик. — Мне как аборигену интересно знать, кого из здешних туземок подцепил мой старинный приятель, с которым я, между прочим, два года не виделся.

— С каких пор ты абориген в Политехе?

— С сентября. Поступил после армии. К отслужившим относятся с пониманием. Мне председатель приемной комиссии так и объяснил: мол, зачисляем вас с поправкой на два года умственного иммунитета… Так кого ждем?

— Допустим, Дашу.

— Что за Даша?

— Стрельцова.

— О, так я ее знаю! — неизвестно чему обрадовался Ярик. — Она на втором курсе учится. Только зря ты к ней с цветами.

— Почему это?

— По-моему, — понизив голос и оглядываясь по сторонам, сообщил Ярик, — она в меня влюблена.

— Вряд ли, — сказал я.

— Ревнуешь? Завидуешь?

— И не думал.

— Так в чем же дело? Или, по-твоему, в меня нельзя влюбиться?

— Конечно, нет.

— Это еще почему?

— Потому что у тебя плоскостопие, близорукость и геморрой.

Ярик остолбенел.

— Что у меня? — переспросил он.

— То, на чем ты настаивал в военкомате.

— Причем тут военкомат? Забудь. Все, я отслужил, я здоров как бык!

В это время в вестибюле появилась Даша. Нежно-зеленая блузка невероятного покроя делала ее похожей на бабочку.

— Привет, — сказала она, величественно кивнув мне и небрежно скользнув взглядом по Ярику. — Хризантемы? Очень мило. А это кто?

— Это мой армейский друг! — радостно пояснил Ярик. — Мы служили вместе.

— Кто он — я знаю, — ответила Даша. — А ты кто?

— Ничего себе, — покрутил головой Ярик. — Ты что, забыла? Ярослав Шеремет, меня весь институт…

— Вы действительно вместе служили? — Даша повернулась ко мне.

— Ну да, — ответил я. — Я на Дальнем Востоке, он в Подмосковье.

— Это называется вместе?

— Естественно. Армия-то одна.

— Слушайте! — опять оживился Ярик. — Такую встречу грех не отметить. Посидим где-нибудь в кафешке. Я угощаю! Только у меня денег нет, — добавил он. — Я вас в долг угощу.

— Ладно уж, — хмыкнул я, — забей. Я, в принципе, не против. Если Даша согласна.

— А если Даша не согласна? — холодно поинтересовалась Даша.

— Почему? — удивился Ярик.

— Нипочему.

— Даша, — сказал я, — влюбленные должны быть щедрыми. Или это не о тебе?

— Ты про щедрость?

— Я про любовь.

Даша холодно глянула на меня, затем с раздражением на Ярика.

— Хорошо, — сказала она, — идем. И куда?

— В «Шапито», естественно, — сказал я. — Навестим место нашей первой встречи.

Мы вышли из институтского корпуса, пересекли парк и зашагали по Брест-Литовскому. Поздний сентябрь радовал солнцем и осенней свежестью, под ноги, осыпаясь с веток, падали каштаны, выскакивая из колючей скорлупы, как маленькие веселые негритята.

В «Шапито» мы заняли столик в глубине зала. Ярик был весел и трещал без умолку, сочиняя на ходу небылицы о стройбатовских буднях, Даша помалкивала и держалась подчеркнуто холодно. Наконец к нам подошел официант — тот самый молодой человек со смешными усиками под угреватым носом, с которым я так славно побеседовал три месяца назад. На сей раз нос его был чист, а усики отсутствовали.

— Что будем заказы… О, — проговорил он, узнав меня, — какая встреча! Рад приветствовать.

— Взаимно, — ответил я. — Тебя еще не уволили?

— Нет. А ты, я смотрю, перешел на мужскую одежду. Где твоя розовая кофточка?

— Разонравилась, — ответил я. — Даша конфисковала. Окончательно и бесповоротно.

— Помню, помню, — кивнул официант, разглядывая Дашу. — Твоя девушка, да? А это, — он кивнул на Ярика, — твой парень?

— Чего? — не понял Ярик.

— Ничего, — ответил я, похлопав Ярика по плечу. — Мальчик шутит. Он здесь пообвыкся за последние месяцы, избавился от угрей и профессионально обнаглел.

— Я не люблю шуток, — Ярик сурово глянул на официанта. — У меня на них аллергия. Короче. Нам три по сто коньяку. И три кофе. И побыстрей.

— Два, — молвила Даша.

— Что два?

— Два коньяка.

— Почему?

— Я не пью.

— Совсем, что ли?

— Совсем. И не курю, если тебя это интересует. Еще вопросы?

— Достаточно, Даша, — сказал я. — Остальное Ярика не касается.

— Что меня не касается? — не понял Ярик.

— Ничего тебя не касается, — отрезала Даша. — Знаете что, мальчики, я, пожалуй, пойду. А вы оставайтесь, пейте, празднуйте встречу армейских друзей.

Даша выразительно взглянула на меня.

— Как хочешь, — пожал плечами я.

— Даже так?

— А как еще?

— Я что-то ничего не пойму, — проговорил Ярик.

— Тебе, Ярослав, и не надо ничего понимать, — процедила Даша. — Тебе к лицу недоумение. Всего хорошего.

Она поднялась из-за стола и направилась к выходу. В дверях оглянулась. Я с приветливым равнодушием помахал ей рукой.

— Так что будем заказывать? — напомнил о своем существовании официант.

— Два коньяка, — сказал я.

— А кофе?

— Кофе не надо.

Официант хмыкнул и удалился.

— Чего это она? — поинтересовался Ярик.

— Кто «она»? — рассеянно спросил я.

— Даша.

— Ничего. Ревнует.

— Ко мне?!

— Ко всем. И ко всему. И не только меня. Ревнует весь мир ко всему миру. Потому что не все его обожание достается ей одной.

— Ничего себе, — сказал Ярик. — И на черта ты с такой связался?

— Потому что я ее люблю. Дурак ты, Ярик.

— Да-а, — протянул Ярик, — странная штука любовь. Вот, помню, у меня…

— Извини, Ярик, — оборвал я его, — мне в туалет надо.

Оставив Ярослава, я отправился в уборную. Там я открыл кран, дождался, пока потечет похолоднее, ополоснул лицо и глянул в зеркало.

— Все правильно, — сказал я своему отражению. — Королева. Статуя. Дура.

Когда я вернулся, на столе уже стояли два стакана с коньяком.

— Вовремя, — сказал я. — Ты по второй не заказывал?

— Нет, — удивился Ярик. — А надо было?

— Надо было. Чувствую, одной порции сегодня будет маловато.

С неделю мы с Дашей не звонили друг другу. Было непонятно, что возьмет верх: моя привязанность к ней или ее потребность вызывать восхищение. Зато Ярик стал названивать мне чуть не ежедневно, предлагая прошвырнуться по городу в поисках свежей дичи.

— Нужна смена впечатлений, — менторским тоном пояснял он. — Это занимает ум…

— Под какие проценты? — интересовался я.

— Ладно, чтоб не давать тебе повода умничать, выражусь проще: клин клином вышибают.

— Береги честь смолоду, а телегу зимой, — отзывался я.

— Так ты не хочешь поохотиться?

— Хочу.

Ярик оказался таким умелым охотником, что дичь, завидев его, только что не бросалась врассыпную. Самой учтивой реакцией на его попытки познакомиться с девушками было короткое «отвали».

— Не мой день, — с благодушной улыбкой пожимал плечами Ярик, словно давал понять: за плечами у него столько выстрелов в «десятку», что пара-тройка осечек в счет не идут.

— А какой твой день? — спрашивал я. — Тридцать второе сентября?

— Не смешно, — отвечал Ярик. — В одиночку я бы уже давно кого-нибудь подцепил. Твое присутствие отпугивает добычу.

— Не иначе, — кивал я.

— Я думаю, надо сменить тактику, — продолжал разглагольствовать Ярик. — Что мы все по улице шляемся, как голодранцы. Будем кадрить в каком-нибудь шикарном кафе или в баре. Пусть видят, что у нас есть деньги. У тебя, кстати, деньги есть?

— Есть.

— Это хорошо, потому что у меня нету. Пошли в Пассаж.

На углу Крещатика и Пассажа было, как всегда, людно, с открытых террас кофеен доносились, сливаясь в сплошной гул, голоса, звон стаканов и звяканье ложечек о металлические вазочки с мороженым. Под одной из террас скромно ютился своего рода символ нового времени — первый в Киеве платный туалет. Желающих воспользоваться этим новшеством и оплатить свои потребности гривенником было не много, поэтому между дверьми, помеченными буквами «М» и «Ж» стоял зазывала, молодой двухметровый детина расплывчатой наружности, и методично покрикивал:

— Не проходим мимо! Платный туалет! Мальчики налево, девочки направо! Мальчики налево, девочки направо!

— Ты посмотри на него, — проговорил Ярик. — Бык, амбал! Ему бы в шахте вкалывать, а не людей в туалеты заманивать.

— Подойдем? — предложил я.

Мне не столько приспичило воспользоваться услугами заведения, сколько поговорить с зазывалой о тонкостях его профессии. При виде нас детина оживился и направил всю свою мощь в нашу сторону:

— Платный туалет! Не проходим мимо! Мальчики налево, девочки направо!

— А сам-то чего посередине стоишь? — спросил я у него. — До сих пор не определился?

Зазывала осекся.

— Зайдешь пописать — войду следом и определюсь, — буркнул он.

После чего принялся бухтеть по новой:

— Не проходим мимо! Мальчики налево, девочки направо…

— Это что, — сказал мне Ярик. — Я вот, когда служил, был в увале в Москве, так там на фасаде одного платного туалета сразу три двери с табличками. На левой «М», на правой «Ж», а на средней «Администрация». Честно тебе скажу, не удивился. Я всегда подозревал, что за всякого рода администрациями водятся странности. Ну что, в кафешку?

— А смысл? — ответил я. — Тьма народу, не то что познакомиться — присесть негде. Поищем местечко поукромней.

Мы спустились в переход, пересекли многолюдную «Рулетку» с едва начинавшими в ту пору закипать на ней политическими страстями, и углубились в одну из отходящих от нее лучами улиц. Внезапно Ярик остановился.

— Слушай, — сказал он, — я понял, в чем наша проблема.

— Ты в глобальном масштабе? — поинтересовался я. — В общечеловеческом?

— На такую ерунду у меня нет времени. Я конкретно. Мы слишком похожи на остальных. Сливаемся с толпой, понимаешь? Нужна изюминка.

— Тебе, Ярик, нужен как минимум фунт изюма.

— Не смешно. У меня, кажется, идея. Ты ведь в Инязе учишься, английский преподаешь.

— Это противозаконно?

— Помолчи. А что если мы выдадим тебя за американца?

— В каком смысле «выдадим»? — не понял я.

— Ну, то есть сделаем вид, что ты — американец.

— Я — американец?

— Конечно. Типичный. А я — скромный переводчик при твоей особе, — смиренно добавил Ярик.

— Ты — переводчик? Ты хоть английский знаешь?

— В пределах средней школы. И какая вообще разница! Если что — ты немного говоришь по-русски. Правда, с жутким акцентом. Все девчонки обожают иностранцев. А уж американцев считают если не полубогами, то инопланетянами. А тут — нате вам — натуральный янки-дудл. Как тебе идея?

— Идея, — сказал я, — настолько дурацкая, что определенно мне нравится.

— Отлично! — обрадовался Ярик. — Только надо сперва потренироваться на нейтральной территории, а там уж можно выходить на тропу войны.

— На нейтральной территории — это где?

— Да вот хоть здесь. — Ярик указал на особнячок с мезонином, уютно расположившийся в переулке под шелковичным деревом. У входа блестела табличка: «Літературно-меморіальний будинок-музей Тараса Шевченка».

— Глупее ничего не придумал? — хмыкнул я.

— А че? Представляешь, заходим, а там сидит гарна украинська дивчина в вышиванке, на голове венок с цветными лентами…

— Ладно, — я махнул рукой, — пошли.

Гарной дивчины внутри не оказалось. Вместо нее в небольшом полутемном фойе сидела бабушка в цветастом селянском платке, перед нею стояла расписная кружка с чаем, а в руках она держала лист бумаги, покрытый неряшливыми каракулями.

— Добрый день, — учтиво поздоровался Ярик.

Бабушка оторвалась от чтения и подняла на нас немного близорукие глаза.

— Хай! — бодро произнес я, пытаясь изобразить голливудскую улыбку. Улыбка, кажется, вышла не слишком ослепительной.

— Здрастуйте, — отозвалась бабушка. — То ви до музею прийшли?

— Так, — важно ответил Ярик.

— А цей? — бабушка кивнула на меня. — Я щось не зрозуміла, що він таке проказав.

— Он поздоровался, — объяснил Ярик и, зачем-то понизив голос, добавил: — Он американец.

— Брешеш, — сказала бабушка.

— Шоб я здох! — заверил Ярик.

Бабушка глянула на меня.

— Американець? — спросила она.

Я вовремя взял себя в руки, улыбнулся по новой и произнес:

— I beg your pardon?[22]

— Кажу — американець?

— Oh, American! Yes.[23]

Я и в самом деле выглядел стопроцентным американцем: на мне были самопальные джинсы «Wrangler», польские кроссовки и небесного цвета эстонская рубашка с темно-синим узором.

— Американець, — качая головой, повторила бабушка. — Маєш сурприз… І що він тут робить?

— Да ничего, — отмахнулся Ярик. — Приехал в Киев, ходит, глазеет, а я его сопровождаю. Устал уже, как собака, все ноги оттоптал, а он, сволочь тупоголовая, все никак не насмотрится.

— Shut up, you fucking asshole[24],— с обаятельнейшей улыбкой изрек я.

— Говорит, как ему нравится наш город, — перевел Ярик.

— Місто в нас гарне, — гордо сказала бабушка. — Дуже гарне. Сама я, правда, у Броварах живу, щоранку на роботу їжджу. — Она выразительно глянула на меня.

— Pardon? — Я снова улыбнулся, чувствуя себя идиотом.

— Кажу, у Броварах живу. — Бабушка повысила голос: — Чув? Бро-ва-ри!

— Зачем вы на него кричите? — удивился Ярик. — Он ведь иностранец, а не глухой.

– Іностранець, — вздохнула бабушка. — Американець… От внук мій в армії зараз служить, пише, що захищає батьківщину від ворогів. Від кого ж він її захищає, якщо вони вже тут?

— Да ладно вам, — примирительно заметил Ярик. — Какой он там ворог? Обычный себе американец.

— Ось, листа від нього читаю, — не слушая Ярика, продолжала бабушка. — Пише, що згадує нашу хату, і садочок, і яблуню в садочку, і які на ній яблучка росли — гарненькі, рум’яні, смачні. Вишли мені, пише, бабуню, оті яблучка з нашої яблуньки. Скуштую яблучка, та й хату нашу згадаю, і садочок біля хати, і яблуню в садочку. І сальця домашнього вишли. А як через яблучка сальце у посилку не влізе, то ти, пише, бабуню, повикидай звідти оті яблука і просто сала вишли, бо дуже їсти хочеться.

— Вы извините, — сказал Ярик, — а музей нам можно посмотреть?

— Музей? — бабушка с недоумением уставилась на него. — Музей можна.

Она хлебнула из кружки остывшего чаю и, кряхтя, поднялась из-за стола.

— Ну, ходімо, — сказала она.

Бабушка водила нас по зальчикам музея, сопровождая экскурсию бесхитростными замечаниями:

— Отут вин їв… Отут спав… Отут щось собі писав… Багато писав. Дуже був працьовитою людиною. А нагорі в нього майстерня була.

— Master-room upstairs[25],— талантливо перевел Ярик.

— Master-room yourself, — учтиво огрызнулся я. — It’s studio. Can I have a look?[26]

— Он хочет мастерскую посмотреть, — сказал Ярик.

— Yes, отшэн хочэт, — я снова продемонстрировал голливудский оскал, который мог бы послужить наглядным пособием для лекций о вреде курения.

— Взагалі-то, ми туди просто людей не водимо, — с сомнением произнесла бабушка. — Тільки екскурсії. Ну, гаразд. Для американця.

Мы поднялись наверх. Мастерская оказалась небольшой, но светлой комнатой, на залитых солнцем стенах висели офорты, в углу у окна расположился мольберт, а к соседней стене притулилась витрина с живописными принадлежностями, среди которых внимание мое сразу привлекли кисточки — отличного качества, с аккуратно, волосок к волоску, подогнанной щетиной. Дело в том, что, помимо уроков английского, я пробавлялся тем, что писал картины, а достать в Киеве хорошие кисти в ту пору было делом немыслимым.

— Brushes![27]— воскликнул я.

— Що? — не поняла бабушка.

Ярик уставился на меня с недоумением. Видимо, это слово лежало за пределами его познаний в английском.

— Brushes! — повторил я, тыча в витрину пальцем.

Ярик безмолвствовал.

— Кис-точ-ки! — с усилием коверкая свою речь, проговорил я.

— Так, — кивнула головой бабушка. — Пензлики.

— Can I take them? Можно я их… взят? — Я уже не надеялся на Ярика.

— Що значить — взять? — не поняла старушка.

— I’m a painter too[28]. Я тоже. — Я проделал рукою несколько взмахов, долженствующих символизировать труд живописца.

— Дирижер, — перевел Ярик.

— Idiot![29]— сказал я. — I’m. Я ест. художный.

— Он художник, — поправился Ярик.

– І що?

— Ему кисти нужны, а купить негде.

— Нет гдэ, — сокрушенно подтвердил я. — Я их взят. Чут-чут рисоват. Потом вернут.

— Він що, дурний? — бабушка уставилась на меня, потом на Ярика. — Поясни оцьому американському опудалу, що це експонат.

— Я их помит… Чисти вернут, — продолжал клянчить я.

— Ой, матінко, — бабушка схватилась за голову. — І навіщо я вас сюди пустила. Скажи йому, що це музей, що нічого тут брати не можна. Що у них, в Америці, музеїв нема? Це Шевченкові пензлі! — рявкнула она мне в лицо. — Розумієш, безтолоч? Шевченкові!

— He’s dead, — добродушно констатировал я. — Он ест. умэр. He doesn’t need them any more. Они ему болше не нужно. Я помыт и вэрнут.

— Я його зараз приб’ю, — сказала бабушка. — Скажи йому, що ніяких пензлів він не отримає.

— No brushes[30], — лаконично перевел Ярик.

— No? — расстроился я.

— Ноу, — подтвердила бабушка. — Ой, лишенько, що я таке кажу. Все, з мене досить. Спускаємось!

Мы покинули мастерскую и вернулись в фойе.

— Всі нерви мені витріпав, падлюка, — тяжело дыша, проговорила бабушка. — Щоб я ще одного американця до музею пустила. Треба буде внуку написати, щоб він там в армії не про сало думав, а батьківщину як слід від ворогів боронив.

— Sorry, — сказал я.

— Он сожалеет, — объяснил Ярик.

— Сожаліє. Хіба ж так можна знущатися з людей?..

— А давайте он вам что-нибудь в книгу отзывов напишет.

— Хто? Оцей? Йому балакати мало, він ще й писати хоче? Що він там напише?

— Щось гарне. Он хорошо напишет. Приятно же, что даже американцы интересуются Шевченко.

— Гаразд, хай пише. Тільки без матюков. З нього стане. Холера яка…

Она протянула мне книгу отзывов. Я подумал и написал: «The Eleventh Commandment: thou shalt not borrow from the dead. September 29, 1987. Moses».[31]

После истории в музее Ярик несколько раз предлагал мне открыть американский охотничий сезон в центре города, но у меня все не было настроения. Кроме того, я помирился с Дашей — видимо, только для того, чтобы через пару недель снова с ней поссориться. Подобные перепады стали для нас чем-то хроническим, вроде запоев. Как ни странно, первой на мировую всегда шла Даша. При всем своем эгоизме она с чуткостью барометра угадывала мое внутреннее состояние и делала шаг навстречу, но делала его так, словно снисходительно прощала меня. А когда я из ощетинившегося дикобраза превращался в ручного мопса, вновь становилась собой — властной, холодной и неприступной.

Ярика Даша переносила с трудом — непутевый, легкомысленный и совершенно беззлобный, он почему-то приводил ее в бешенство.

— Не понимаю, как ты можешь общаться с этим человеком, — говорила она.

— С ним легко, — отвечал я.

— И все?

— А разве мало?

— По-моему, мало.

— Хорошо. Он смешной, нелепый, безответственный, ленивый, без особых моральных принципов. Этого достаточно?

— Тебе нравятся такие люди?

— Естественно.

— Это как раз противоестественно.

— Для кого как.

— Подобные личности ничего в этой жизни не добьются.

— Зато никого не добьют.

Даша устало вздыхала.

— Я знаю, почему он тебе нравится.

— Почему?

— Потому что ты и сам такой. Беспринципный аморальный тип, начисто лишенный целеустремленности.

— Надеюсь, что так. Любимое занятие принципиальных моралистов — целеустремленно шагать по трупам.

— А твое любимое занятие какое?

— Отпускать на волю воздушные шарики. Им так хочется улететь, а какая-то сволочь держит их за нитку или привязывает к чему-нибудь тяжелому. Одна сила тянет вверх, другая вниз, а в итоге остается одно — бездарно покачиваться из стороны в сторону.

За этими ссорами, институтскими занятиями, частными уроками и прочей суетой как-то быстро и незаметно миновала осень. Роскошная желтизна сменилась удручающей серостью, деревья стали похожи на почерневшие скелеты, мрачными шеренгами выстроившиеся вдоль улиц. В середине декабря насыпало немного снега, но продержался он не больше суток, малодушно растаяв и превратившись в омерзительную слякоть. В один из таких слякотных дней мне снова позвонил Ярик.

— Есть две новости, — сообщил он. — И обе хорошие. С какой начать?

Я подумал и ответил:

— Начни с хорошей.

— Так обе хорошие!

— С обеих и начни.

— Попытаюсь. У отца на работе распределяли путевки. На январь. В Прикарпатье, в Яремче. Ну, это городок такой на Гуцульщине…

— И что?

— Он взял две. Одна — твоя.

— А вторая?

— Путевка?

— Хорошая новость.

— А-а. Здравый смысл победил во мне благородство.

— Это, конечно, радует. И в чем заключается победа?

— Понимаешь, сначала я хотел предложить вторую путевку твоей Даше. А потом подумал: кто ж едет в Тулу со своим самоваром?

— В какую Тулу?

— Я образно. Ехать в Крым или в Карпаты со своей барышней — все равно что прийти в ресторан с докторской колбасой. Короче, благородство побоку, едем вдвоем, ты и я. А уж на месте разгуляемся. Представь: тут слякотный Киев, печальные старушки под зонтами, а там горы, снега и девушки в ярких горнолыжных куртках. Короче, сдадим сессию — и вперед в Прикарпатье, к веселым гуцулам. Только у меня одно условие.

— Ярик, не наглей, — сказал я. — Я еще согласия не дал, а ты мне уже условия ставишь.

— Что значит не дал? — изумился Ярик. — Я ему предлагаю ключи от рая на целую неделю, а он еще раздумывает, брать или не брать. Считай, что это подарок от меня на Новый год.

— Вот как?

— Конечно. Друзья обязаны делать друг другу подарки. Я тебе подарю путевку в Яремче, а ты мне подаришь восемьдесят рублей.

— Почему восемьдесят?

— Это цена путевки. Теперь согласен?

— Горно-снежные девушки, — задумчиво проговорил я, — веселые гуцулы в спортивных куртках… Ладно, согласен. А что за условие?

— Будешь изображать там американца, — радостно объявил Ярик.

— Что?

— Говорю, американца будешь изображать.

— Ярослав, — сказал я, — вы идиот. Засуньте ваши путевки в ридикюль, берите извозчика и езжайте на нем к чертовой матери.

— А в чем, собственно, проблема?

— А проблема, собственно, в том, что я не собираюсь в течение семи дней делать вид, что не понимаю ни по-русски, ни по-украински, коверкать слова и улыбаться, как последний недоумок. Одно дело часок-другой поморочить голову музейной бабушке, но целую неделю тупо пялиться на людей, как карась на лунное затмение…

— Успокойся, — перебил Ярик, — незачем коверкать слова и пялиться, как карась. Легенда меняется. Ты будешь американцем наполовину. Допустим, мама у тебя американка, а папа такой же киевлянин, как все нормальные люди. Ты здесь родился, потом уехал в Америку, потом снова вернулся. Сам придумаешь. В общем, живешь ты здесь, по-русски говоришь не хуже, чем по-английски. Зато в любой момент можешь спокойно уехать в Штаты. Допустим, у твоей мамы в Америке свой дом.

— Белый? — спросил я.

— Почему белый?

— Хорошо звучит. У моей мамы свой Белый дом в Вашингтоне и в придачу своя Статуя Свободы в Нью-Йорке.

— Нью-Йорк — это пошло, — сказал Ярик. — И Вашингтон — тоже. Выбери какой-нибудь нейтральный город.

Я подумал и сказал:

— Бостон.

— Почему Бостон?

— У меня там приятель живет. Он этим летом с семьей в Америку уехал.

— Отлично! — обрадовался Ярик. — У тебя, можно сказать, глубокие американские корни. Что ты знаешь о Бостоне?

— Знаю, как он называется.

— Маловато. Ты бы в библиотеку сходил, почитал что-нибудь — про Бостон, про Америку.

— Обойдусь, — ответил я. — У меня своя голова на плечах. А книги твои библиотечные врут. Там пишут, что в Америке негров линчуют, а у нас в Бостоне, между прочим, мэр — мулат.

— Серьезно? — удивился Ярик.

— Почти наверняка, — ответил я. — Красавец-мужчина, сын массачусетского землевладельца и пуэрториканской танцовщицы. Борется за права нелегальных радиолюбителей и разводит мангустов.

— Рад за него. Короче, время подготовиться есть. Нужно будет купить несколько бутылок хорошего вина…

— Почему не водки?

— Девушки предпочитают вино.

— С каких пор ты стал девушкой?

— Я не о себе, дубина. И не о тебе, кстати. Я о девушках, которых мы пригласим в наш номер. Не водкой же их угощать.

— Я бы угостил.

— Какой-то ты неправильный американец, — вздохнул Ярик. — Неужели в Бостоне девушек водкой поят?

— В Бостоне девушек поят чаем, — сказал я. — Знаменитые бостонские чаепития. Тихий зимний вечер, снег за окном, в гостиной маминого дома потрескивают дрова в камине, а на чайном столике дымятся чашки с янтарным напитком. — Я всхлипнул.

— Ты чего? — обеспокоился Ярик.

— Ничего. Не обращай внимания. Сейчас пройдет.

— Что пройдет?

— Ностальгия, — сказал я. — Обыкновенная ностальгия. Можешь смеяться, но я, кажется, истосковался по Бостону.

Четыре недели спустя мы с Яриком сидели в плацкартном вагоне поезда, отправляющегося из Киева в Ивано-Франковск. Напротив расположились еще двое ребят из нашей группы, всего насчитывавшей девять парней, восемь девушек и одного сопровождающего — представителя какой-то туристической фирмы. Это был невысокий, но весьма плотный мужчина лет тридцати пяти с черными усами, утиным носом и ответственным выражением лица. На фоне нашей компании он смотрелся излишне солидно, разговаривал чересчур весомо и то и дело переводил взгляд с подопечных девушек на обручальное кольцо, плотно сжимавшее его мясистый безымянный палец.

Помимо нас в вагоне ехало несколько пестро одетых селянок с многочисленными корзинами, прикрытыми марлей, ближе к тамбуру расположились какие-то длинноусые мужчины в лоснящихся пиджаках поверх свитеров, вигоневых штанах, заправленных в сапоги, и вязаных гуцульских шапочках. Едва поезд тронулся, и те и другие, словно дождавшись команды, пришли в движение: селянки принялись доставать из корзин пирожки, закрученные в стеклянные банки соленья, жареных кур и прочую снедь; провизия мужчин была попроще — хлеб, домашняя колбаса, сыр, консервы, лук, а также огромные бутыли с домашним вином. Ели они молча и сосредоточенно, словно трапеза была частью повседневной работы.

— Доставай-ка наше вино, — сказал я Ярику.

— Это НЗ, — запротестовал тот. — Забыл? Предназначено для романтических вечеров в Яремче…

— Ярик, не будь жлобом, — нахмурился я. — Нам надо познакомиться с людьми или как?

— А без вина нельзя?

— Можно. Но это будет не знакомство, а протокольное мероприятие. Знакомиться насухую — все равно что зачинать детей в презервативе.

— Какая отвратительная фантазия, — поморщился Ярик.

Он достал из-под нижней полки сумку, расстегнул на ней молнию и вытащил бутылку «Каберне».

— Доволен? — спросил он.

— Нет. Еще одну доставай.

— У нас впереди целая неделя в Яремче! — возмутился Ярик. — Ты хочешь прямо в поезде пустить нас по миру?

— Все неудачливые предприниматели, — важно молвил я, — прогорали из-за того, что хотели вложить мало, а получить много.

— Много ты понимаешь в предпринимательстве, — хмыкнул Ярик.

— Во всяком случае, побольше твоего, — я подмигнул Ярику, незаметно кивнув на наших соседей.

— Почему это побо… А! Ну да, — до Ярика, наконец, дошло. — Американская кровь взыграла?

— Shut up, — ответил я. — Заткнись. И открывай вино. Я пока схожу покурю.

Я встал и шагнул в проход, удачно споткнувшись о чью-то сумку.

— Shit! — выругался я. — Извините.

И направился в тамбур, услышав напоследок шепоток одного из наших попутчиков:

— Слышь, а твой кореш — он чего не по-нашему?.. — Остаток фразы моих ушей не достиг, потонув в гуле вагона и перестуке колес.

Когда я вернулся, на столе в приятном соседстве расположились бутылки и стаканы, хлопцы о чем-то переговаривались с Яриком, еще несколько голов с любопытством заглядывали в наш отсек. Я присел возле Ярика.

— Слышь, — настороженно обратились ко мне попутчики, — твой кореш правду говорит?

— Иногда, — ответил я. — А что он такого сказал?

— Что ты, типа, американец.

— Ярик, — с укором произнес я, — ты трепло.

— Почему это я трепло? — обиделся Ярик.

— Потому что. Обязательно было афишировать?

— Чувак, так мы не поняли — ты американец или как?

— Ну, американец. Наполовину.

— Как это — наполовину?

— Одно мозговое полушарие западное, другое восточное. Как у глобуса.

— Какого еще глобуса?

— Обыкновенного. У тебя что, глобуса нет?

— Нет.

— А мозги есть?

— Допустим, есть.

— Тогда представим себе твой, допустим, мозг: у него есть левое полушарие и правое…

— Че ты мне про полушария втираешь! Ты американец или нет?

— Мать у меня американка.

— А батя?

— А у бати не получилось. Пацаны, давайте выпьем.

— Дело говоришь.

Мы разлили вино по стаканам.

— Будем знакомы, — сказал я.

— Будем. Серега.

— Павел.

— Ярослав.

— Миша.

— Миша? — удивился тот, который представился Серегой. — Как-то не по-американски звучит.

— Да Майклом его зовут, — вмешался Ярик.

— Так Майклом или Мишей?

— Ну, Майклом, — неохотно признался я. — Мне просто больше нравится, когда меня Мишей называют.

— Нет, — задумчиво произнес Павел. — Мы тебя Майклом будем звать. Миш полно, а Майклов…

— Еще больше, — перебил я. — В Америке, в Канаде, в Англии, в Австралии.

— Вот видишь, — сказал Павел. — Где мы, а где Майклы. Ну, пьем.

Мы выпили. По вагону тем временем пополз слушок.

— Американец.

— По-английски шпрехает.

— Тогда англичанин.

— Если шпрехает — значит, немец.

Ближе к тамбуру я, кажется, стал не то скандинавом, не то прибалтом. В наше отделение начали стекаться гости — кто с вином, кто с коньяком, кто с закуской. Те, что не смогли поместиться на наших полках, расположились на боковых местах. В основном это были парни, но имелись и две девушки, темненькая и светленькая, которые представились Лесей и Тасей. Липовый американец сплотил разрозненную кучку в одно целое. Визитом почтил нас даже «старший группы», как я окрестил представителя турфирмы. Карман его темно-синего пиджака приятно оттопыривался.

— Ну, — сказал он, — который тут швед?

— Какой швед? — изумились остальные.

— Про которого в вагоне говорят. Я и сам не понял — то ли швед, то ли финн, то ли просто эстонец.

— Американец, — объяснили ему.

— Этого еще не хватало, — покачал головою старший. — И где он?

Ему указали на меня. Он проехался по мне оценивающим взглядом.

— Ты — американец? — осведомился он.

— Наполовину, — привычно отозвался я.

— Наполовину — это как?

— Ниже пояса.

— А выше?

— А выше — сотрудник пожарной охраны.

— Понятно, — сказал старший. — Шутник. Как зовут?

— Миша.

— Майклом его зовут, — не удержался Ярик. — Он действительно американец.

— Повезло. — Старший извлек из кармана бутылку. — Ну-ка, молодежь, подвиньтесь. — Он присел, так мощно двинув задом, что едва не впечатал сидевшего у окна Ярика в стенку вагона. — Видал? — снова обратился он ко мне. — Коньяк. Лучший советский коньяк «Белый аист». Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я. — Молдавский.

Старший хмыкнул.

— Сечешь, американец. Майкл, значит? А я — Виктор Богданович. Можно просто — Витя. Ну, подставляйте стаканы.

Коньяк зажурчал по стаканам золотисто-коричневой струйкой.

— Первый тост — за встречу, — объявил Витя. — За знакомство, значит. Такая у нас традиция. Понимаешь?

— Понимаю, — снова ответил я.

— Молодец, американец. Пьем до дна. Не дрейфь — мы тебя научим пить по-русски.

— Спасибо, — сказал я.

Мы выпили.

— Неплохо, — похвалил меня Витя. — Для американца — очень даже неплохо.

— Правда? — зарделся я.

— Правда. У вас там, в Америке, я слыхал, наперстками пьют.

— Если бы наперстками, — вздохнул я. — Глазными линзами. Капнут на линзу из пипетки и слизывают.

— Варвары, — заявил Витя. — Повторим, американец. Между первой и второй перерывчик небольшой. Такая у нас поговорка. Традиция у нас такая. Понимаешь?

— Витя, не факай мне мозги, — сказал я.

Темненькая Леся и светленькая Тася хихикнули.

— Грубишь? — Витя косо глянул на меня. — Я слыхал, что вы, американцы, жутко… как это называется….

— Раскрепощенные, — подсказал Ярик.

— Во-во! — кивнул Витя. — Хамы. Ладно, на вашу раскре… раскрепощенность у нас свое оружие с винтом найдется. Напою я тебя, американчик. Так напою, что ты наутро пожалеешь, что на свет родился.

— Рискни, — пожал плечами я.

— Майкл, — робко спросила меня темноволосая Леся, — а как ты из Америки в Союз попал?

— Сейчас, — ответил я. — Хлебну еще одну — и поведаю.

— Поведаю… Какое необычное слово. — Леся улыбнулась. — А я сразу обратила внимание, что ты с акцентом говоришь.

— Да? — усмехнулся я. — Интересно, с каким?

— С легким. Почти незаметным.

— Ладно, — сказал я, — пусть будет с акцентом. Но только с очень-очень легким. Разливайте там.

Настал черед следующей бутылки, которую наш сосед Серега расплескал по стаканам.

— Рассказывай, Майкл.

— Да история, в общем-то, обыкновенная, — пожал плечами я. — Мама из Бостона, папа из Киева. Познакомились.

— Где познакомились?

— В Рейкьявике, — ответил я, подумав. — На симпозиуме по защите бактерий от человеческого иммунитета. Они у меня микробиологи, родители, в смысле.

— Как интересно! В Рейкьявике. А дальше?

— А дальше — влюбились друг в друга. Так влюбились, что обоим не то что не до бактериий — не до иммунитета сделалось. И вот, прямо в Рейкьявике.

Я бы даже сказал — непосредственно в Рейкьявике, в гостиничном номере. Я надеюсь, тут все взрослые?

— Все, — заверили меня.

— Отлично. В общем, симпозиум закончился, они разлетелись — папа в Киев, мама в Бостон. А кто-то из доброхотов — ну, типа, из группы сопровождения, — я покосился на Витю, — на папу моего настучал: мол, имел контакт с американской гражданкой. Папа тут же стал невыездным. Представляете, да? Беременная мама в Бостоне и невыездной папа в Киеве.

— Кошмар, — сказала Леся.

— Беспросветный, — мрачно кивнул я. — Папа чуть не запил с горя. Но надо знать мою маму. Не понимаю, как она этого добилась, какие инстанции обошла, кажется, чуть ли не президенту писала, а только через пять месяцев она, беременная, приехала в Киев, и они с папой расписались.

— Где? — слегка нетрезво спросил Серега.

— В книге почетных гостей оболонского хлебзавода, — буркнул я. — В ЗАГСе, естественно. В общем, подействовала мамина настойчивость, и препятствий им чинить не стали. Как говорят в Штатах, если американская женщина чего-то захочет, она остановит на скаку бешеного мустанга и войдет в горящий коттедж.

— И у нас так говорят! — обрадованно сообщила Леся.

— Про американских женщин? — удивился я.

— Нет, про наших. Как мы все-таки похожи!

— Одно лицо, — подтвердил я. — Только ты черненькая и девочка, а я рыжий и мальчик.

— Да нет же, — смутилась Леся, — я не про тебя и про меня, я про наших и американцев…

— Американец, — вмешался Витя, — ты не филонь. Почему не пьешь?

— Не наливают, — сказал я.

— Ну-ка, оформите нам, — распорядился Витя. — Я обещал его напоить и напою. Я ему покажу Вьетнам с Кореей.

— Обойдусь без экскурсоводов, — ответил я. — Наливай, Серега.

— Майкл, — сказала Леся, поднимая стакан с вином, — я хочу выпить за твою маму. Она у тебя удивительная женщина. Мне бы так хотелось быть на нее похожей…

— Одно лицо, — снова подтвердил я. — Только ты черненькая и русская, а она рыжая, вроде меня, и американка.

— Я — украинка, — уточнила Леся.

— Неважно, — ответил я. — Я так вообще зачат в Рейкьявике, родился в Бостоне, а живу в Киеве. Пьем за маму!

Мы выпили.

— А дальше что было? — спросила Леся.

— Ну, что дальше. Уехала мама в Бостон, родила меня. Папу по-прежнему не выпускали. Когда я чуть подрос, мы с мамой стали приезжать в Киев. Каждое лето. А потом обстановка в мире накалилась, и нас поставили перед выбором: или вы все трое сваливаете в свою Америку или, опять же все трое, остаетесь здесь. Но кататься друг к другу в гости мы вам больше не позволим.

— И что? — замирающим голосом спросила Леся.

— Мой папа всегда был патриотом, — гордо сказал я. — Он не захотел уезжать.

— А мама?

— Мама выбрала мужа. Мы остались в Киеве. Так что школу я уже здесь окончил. И в институт тоже здесь поступил.

— И с тех пор ни разу не был в Бостоне?

— Ни разу, — печально подтвердил я, поймав себя на мысли, что впервые за все это время сказал правду.

— Майкл, — тихо произнес немногословный Павел, — ты классный чувак. И родители у тебя классные. Не грусти, ты еще увидишь свой Бостон.

— Надеюсь, — сказал я. — Спасибо.

— За матушку мы пили, давай за батю твоего выпьем. Не всякий бы на его месте решил остаться.

— Спасибо, — снова поблагодарил я.

Честно говоря, мне было немного стыдно, что я обманываю этих людей, которые так искренне мне сочувствовали и так простодушно верили. Хотя — с другой стороны — как можно обмануть человека, который тебе не верит?

За окном давно завечерело, бутылки понемногу пустели, голоса делались громче и невнятней. Селянки, поев и отдохнув, без объявления войны затянули гуцульскую, видимо, песню. Мотив показался мне знакомым, хотя слова звучали немного странно:

За Кирила я не піду, Бо Кирила я не люблю, Бо у Кирила драна куфайка, Кирзові чоботи, ще й балалайка...

Впрочем, когда бабоньки добрались до припева, все настолько стало на свои места, что я слегка обалдел от подобной развязки:

Тумбала-тумбала-тумбалалайка, Кирзові чоботи, драна куфайка. Тумбалалайка три струни має, Кого я люблю, сама я знаю.

— Що, американець, гарно бабки співають? — хмельно поинтересовался Витя.

— Гарно, — сказал я.

— А самі бабки гарні?

— Гарні.

— Выпьем за них?

— За бабки не пью, — ответил я. — Я свободный художник.

— Я шо-то не понял, — тряхнул головой Витя.

— Налейте ему, — попросил я. — Человек разучился понимать. Интересно, кто из нас американец?

— Ты американец, — непререкаемым тоном заявил Витя. — Ты наперстками пьешь… Линзами глазными… А я тебе стаканами. По-гуцульски. Я тебя вообще уже почти споил. Ох, будет завтра головонька твоя американская бо-бо!..

— До завтра дожить надо, — ответил я.

— Я доживу, — заверил Витя, — обязательно доживу. Чтоб полюбоваться на твои мучения. За Вьетнам!.. — Он потянулся к стакану, но на полпути рука его безвольно упала на стол, черноволосая голова скорбно рухнула поверх руки, и Виктор Богданович с истинным размахом захрапел.

Около десяти утра поезд прибыл в Ивано-Франковск. Мы высыпали с вещами на перрон, ожидая, когда покажется черноусый сопровождающий. Наконец он появился — с воспаленными глазами, серым лицом, отсутствием идеалов и желанием похмелиться.

— Все на месте? — мрачно поинтересовался он.

— Все.

— Американец тоже?

— Тоже.

— Ладно. Пошли к автобусу.

У здания вокзала нас поджидал старенький львовский автобус. Водитель в телогрейке и пестрой вязаной шапочке курил на морозе какую-то вонь без фильтра. Завидев нас, он с отвращением выплюнул окурок, залез в кабину и открыл двери.

— Заходим и рассаживаемся, — распорядился Витя.

Его тусклый взгляд пробежался по нашей группе и выцепил меня. Он скривил физиономию, затем подошел ко мне.

— Ну как? — вполголоса спросил он.

— Что как?

— Голова болит?

— Не болит.

— Сволочь, — горько сказал Витя.

— Ты бы в кафе привокзальное зашел, — миролюбиво заметил я, — пивка выпил. Все равно без тебя не уедем.

— Какое еще пивко, — мечтательно облизывая сухие губы, буркнул Витя. — Это вы тут отдыхаете, а я на работе.

— Считай, что у тебя производственная травма, и тебе надо в медпункт.

— Вообще-то, правильно рассуждаешь… — Витя взглянул на меня с благодарностью, затем с подозрением. — Слышь, а ты точно американец?

— Мне повторить вчерашнюю историю? — усмехнулся я.

— Не дай Бог! — замахал руками Витя. — Ладно, скажешь там, что я по делу. В смысле, скоро буду.

Он воровато огляделся и направился к зданию вокзала. Мы расселись по местам. Прошло минут пятнадцать.

— Ну, — нетерпеливо сказал водитель, — і де ваш начальник?

— Він, теє… у Київ телефонує,— отозвался я. — З привокзальної пошти. Термінова справа.

— Ага, — хмыкнул водитель. — Справа. Пива йому терміново забанувало. Ачей, вже тріскає, падлюка.

— Ты хоть по-украински-то не говори, — шепнул мне на ухо Ярик. — Для американца это перебор.

— Я ж необычный американец, — так же тихо ответил я.

— Я-то в курсе, — сообщил Ярик. — А другим знать необязательно. Ты вот что, одеяло на себя не тяни, а то весь дамский контингент за тобой увяжется, а я останусь не при делах.

— Надо было самому в американцы подаваться, — огрызнулся я, — а не меня, честного человека, впрягать в эту авантюру.

— Так я ж по-английски не говорю!

— Если ты заметил, я пока еще ни слова по-английски не сказал.

— В самом деле, — удивленно констатировал Ярик. — Странно.

— Ничего странного. Просто врать надо искренне и честно.

— Это как?

— Верить в то, о чем врешь.

Наконец появился Витя, не то чтобы счастливый, но отчасти примиренный с жизнью.

— Сидим? Молодцы. Поехали! — скомандовал он водителю.

Тот косо глянул на него, но ничего не сказал, завел мотор, и автобус тронулся с места.

Выехав за городскую черту, он поначалу бодро катил по относительно ровной и широкой трассе, которая постепенно стала сужаться и петлять, карабкаясь вверх. По левую руку от нас вплотную к дороге щетинились елями холмы, по правую тянулась грязновато-бурая долина, залатанная снежными пятнами. По дну долины были разбросаны редкие хуторки и села с островерхими крышами хат и церквушками, крытыми потускневшим металлом. В подчеркнутой неяркости красок было что-то пронзительное и щемящее.

— Ну как, не жалеешь? — спросил меня Ярик.

— Не жалею, — ответил я. — А о чем?

— Что на поездку согласился.

— Почему я должен жалеть?

— Да ничего ты не должен. Я чисто риторически. Кстати, Даша на тебя не обиделась?

— За что?

— За то, что ты без нее поехал.

— Ни капельки не обиделась. Потому что я ей ни слова об этом не сказал.

— Ты серьезно?

— Вполне. Я не обязан обо всем ей докладывать.

— Ну, ты даешь… — Ярик покачал головой. — И не скажешь?

— Почему, скажу. Я ей даже сувенир привезу.

— Какой?

— Пленного гуцула. И хватит про Дашу. Не для того из Киева уезжали. Диви, як багато гарних дивчат!

— Знаешь, — зашептал Ярик, — по-моему, эта черненькая. Леся. Она на тебя запала.

— Не на меня, — ответил я, — а на Майкла.

— Так ты ж и есть Майкл!

— Нет, — ответил я, — я не Майкл, я Миша. А Майкл — это тот мудак из поезда с сомнительным прошлым и неопределенным будущим.

— Поздравляю, — сказал Ярик. — У тебя шизофрения.

— Твоими молитвами.

Между тем пейзаж за окном приобрел новые краски: небо сделалось ясно-синим, в темной зелени елей замелькала снежная седина, а луга и пастбища скрылись под распластавшейся белизной, на которой разбросались округлые стога и продолговатые скирды.

— Снег, снег! — загалдели сразу несколько голосов.

Из зеркальца кабины на нас глянуло лицо водителя и оскалилось в снисходительной усмешке, блеснув металлическим зубом.

— От дикі люди, — послышался его говорок. — Снігу не бачили…

Он повернул руль, и автобус съехал с трассы на узкую асфальтированную дорогу, вдоль обочин которой исполинским частоколом вздымался лес. Стало темно и немного жутко, но всего через пару минут брызнувший свет раздвинул эту стену, автобус въехал в городок и остановился около турбазы.

— Приїхали, — объявил водитель. — Вилазьмо.

Он вышел из кабины, обошел автобус и открыл багажное отделение. После чего достал из кармана телогрейки мятую пачку «Ватры», вытряс оттуда сигарету, прикурил и безучастно отошел в сторонку. Пока мы разбирали вещи, к автобусу подскочили двое местных пацанят лет семи-восьми и с важным любопытством принялись обследовать автобус, обстукивать стенки и ощупывать шины. Особенно заинтересовала их выхлопная труба, куда они попытались незаметно засунуть здоровенную шишку. К их досаде водила раскусил этот маневр.

— Акуш, байстрюки! — прикрикнул он. — Акуш від рури випердової![32]

Пацанята не очень испугались. Они отошли на несколько шагов и продолжали оттуда глазеть на автобус, обдумывая новую пакость.

— Все повитягали? — спросил водила у Вити.

— Все, — ответил тот.

— Файно. Но, то я до столової… Гей! — окликнул он пацанят.

Те глянули в его сторону.

— Щоб до буса не підходили!

Пацанята энергично затрясли головами.

— Бо вуха повідкручую!

Пацанята радостно осклабились и закивали.

— Шляк би вас трафив, — буркнул водила. — Все одно ж якусь пакость зроблять, мавпішони…[33]

Он махнул рукой и направился в сторону турбазы. Мы, с Витей во главе, разобрав вещи, последовали за ним. Обернувшись, я успел заметить, что пацанята отыскали где-то большой ржавый гвоздь и теперь что-то усердно выцарапывают на задней стенке автобуса. Мне захотелось вернуться и прочесть их письмена, но я подумал, что и так знаю, о чем речь в накорябанном послании.

Турбаза представляла собою несколько зданий в гуцульском стиле, выстроенных из дерева и камня и увенчанных островерхими черепичными крышами. Невысокие горы вокруг покрывал черный еловый лес, у подножий гор, зеленея между заснеженными берегами, перекатывая через пороги и пенясь, бежала неширокая и быстрая речка Прут. Через речку перекинулся резной деревянный мостик, а за мостом негромко и даже убаюкивающе шумел водопад. Места были до того хороши, что мне хотелось на пару часов удрать от нашей бестолковой группы, уединиться и молча посидеть у воды.

К сожалению, псевдоамериканское происхождение вызвало излишне пристальный интерес к моей особе. Стоило мне подотстать от прочих, как кто-нибудь обязательно подмечал это событие и окликал меня:

— Майкл! Ты чего? Не отрывайся от компании!

Я изображал на лице улыбку, какой, наверно, улыбается кобра при виде змеелова, и присоединялся к остальным. Меня тут же с обеих сторон брали в тиски черноволосая болтливая Леся и ее светленькая, неразговорчивая и похожая на мышку подружка Тася.

— Майкл, — мурлыкала Леся, — расскажи что-нибудь про Бостон.

— Красивый город, — отвечал я.

— А еще?

— Очень красивый.

— А где ты там жил?

— На Кросс-Стрит, — подумав, отвечал я. — Кстати, если Кросс-Стрит перевести на русский, получится что-то вроде Крещатика.

— Надо же, — удивлялась Леся. — А что ты вообще там делал?

— Где?

— В Бостоне. В Америке.

— Ел гамбургеры, пил кока-колу и катался на скейтборде.

— Потрясающе! А в школу ходил?

— Не ходил, а ездил.

— На чем?

— На скейтборде и ездил.

— С ума сойти! А у вас негры в школе были?

— Полно. И все баскетболисты. Даже во время уроков мячом по полу стучали.

— Да ты что! А учителя?

— А что учителя? Учителям по барабану. Жуют резинку и не вмешиваются. Оно им надо? Еще пристрелят…

— Как пристрелят?

— Из шестизарядного кольта.

— У вас что, с оружием в школу ходили?

— А как же? Надо же ученикам защищать свое достоинство и права человека.

— Вот это я понимаю — свобода! — восхищенно вздыхала Леся.

— Да ты не расстраивайся, — утешил ее я. — У нас здесь тоже скоро начнут друг в дружку палить.

Лесина болтовня начинала меня утомлять и даже раздражать, и я невольно поглядывал на Тасю, менее привлекательную, но, к счастью, немую, как рыба. Тася, видимо, привыкла держаться в тени подруги. Будь она посимпатичней, я бы предположил, что Леся в их тандеме играет роль буксира, который, беспрестанно тарахтя, заводит в гавань белоснежный лайнер, после чего скромно удаляется и причаливает к какому-нибудь захудалому пирсу. Но Тася не походила на лайнер, да и Леся в последнюю очередь согласилась бы стать для кого-нибудь буксиром. Она явно претендовала на большее, но проделывала это с такой назойливостью, что невольно провоцировала на грубость. Во время очередной совместной прогулки она как-то очень ловко поскользнулась и, потеряв равновесие, свалилась мне в объятья. Наши глаза встретились.

— Майкл, — с нарочитым укором проговорила Леся, — что ты делаешь? Нельзя же так… Если ты американец, это еще не значит, что ты можешь без спросу обнимать всех девушек, которые тебе нравятся.

— А ты шустрая, — усмехнувшись, ответил я.

— В каком смысле шустрая?

— Думаю, во всех.

— Это такой галантный намек?

— Боже упаси. Просто констатация факта. Все равно что сказать пригоршне снега, что она тает у тебя в руке.

— Тебе нравится, когда в твоих руках тают?

— Мне нравится, когда руки у меня ничем не заняты.

Это уже действительно было намеком, причем далеко не галантным. Леся освободила мои объятия от своего присутствия, взглянула исподлобья и, взяв под руку Тасю, зашагала вперед.

— Ты что делаешь? — прошипел мне в ухо тут же возникший Ярик.

— Наслаждаюсь прикарпатской природой, — невозмутимо ответил я. — Посмотри вокруг — пейзаж, достойный кисти лучших молдавских художников.

— Какие еще молдавские художники? — возмутился Ярик. — Тут стопроцентный шанс был, а ты его профукал…

— Шанс на что?

— Заполучить сегодня вечером подружек в номер. Она же сама тебе в руки шла.

— Вот именно что сама. Я ее туда не звал.

— Идиот, — сказал Ярик.

— Сам идиот. Нечего моими руками жар загребать. Если хочешь — беги за подружками и лично обустраивай свое светлое будущее.

— А ты?

— А я где-нибудь прогуляюсь в гордом одиночестве.

— Вот-вот, — кивнул Ярик. — Знаешь, у меня такое чувство, будто ты все время норовишь ускользнуть.

— А у меня такое чувство, — отозвался я, — что скоро меня в туалет начнут сопровождать. Чтоб не отрывался от компании. Слушай, Ярик, давай сознаемся, что мы всех разыграли.

— В смысле?

— Объясним, что я такой же американец, как они папуасы.

— Зачем?

— Затем, что мне это надоело. Воображение должно уносить человека, как воздушный шарик, в небо, а меня эти фантазии вяжут ниткой к свинцовому грузу.

— Причем тут груз, причем тут какой-то шарик? Майкл, у нас вот-вот должно наклюнуться, а ты все обламываешь на полпути.

Я нехорошо посмотрел на Ярика.

— Еще раз назовешь меня Майклом, — проговорил я, — и я точно всем скажу, что я перекрашенный папуас. Не сомневайся, мне поверят. Распишу, как я ходил голый по Новой Гвинее с клипсой в носу и ананасом в руке…

— Обязательно расскажи, как ты ходил голый по Новой Гвинее, — подхватил Ярик. — На это клюнут еще охотней, чем на твое американство.

Я махнул рукой, развернулся и зашагал прочь.

— Ты куда? — окликнул меня Ярик.

— Не знаю, — ответил я. — Шарик полетел. Вечером увидимся.

Я и в самом деле не знал, куда иду, целиком положившись на ноги, которые в подобных случаях умнее головы. Ноги привели меня на центральную улицу городка, носившую имя Свободы.

«Славно, — подумал я. — Свободы я, кажется, добился. Вопрос в том, что теперь с этой свободой делать».

Справа показалось здание почтамта. Продолжая повиноваться ногам, я вошел внутрь. В небольшом помещении было пусто. В углу темнели несколько застекленных телефонных кабинок, за стойкой скучала миловидная девушка лет двадцати с небольшим.

— Добрый день, — сказал я. — Можно от вас позвонить?

— Дзвоніть собі,— пожала плечами девушка. — Дзвіночка дати?

— Вибачте, — я усмехнулся. — Зателефонувати від вас можна?

— Куди?

— На Марс.

— Ні, не можна.

— Чому?

— Зв’язок тимчасово не працює.

— А в Бостон можна?

— А це що?

— Місто. В Америці.

— Радше б вже на Марс телефонували…

— Так можна?

— Ні. Ще замовлення будуть, чи дати вам дзвіночка?

— А з Київом зв’язок є?

— Хоч щось трохи людське. Який нумер?

Я назвал.

— Зачекайте. Присядьте поки.

Я присел в стоявшее у окна кресло, обитое кожзаменителем. Через пару минут девушка окликнула меня:

— Пройдіть. Друга кабіна.

Я вошел в кабинку и взял трубку.

— Алло? — услышал я искаженный расстоянием голос Даши.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

— Нормально. Ты откуда? Тебя плохо слышно.

— С летающей тарелки.

— Откуда?

— С тарелки летающей. Меня похитили инопланетяне.

— Да? Я им не завидую.

— Им никто не завидует. Они маленькие, уродливые, синего цвета. Кроме того, у них отсутствуют рты и органы размножения. Они не пьют, не курят, не.

— Понятно, — перебила Даша. — И как долго они тебя продержат?

— Пару деньков. А, может, и насовсем оставят. Ты бы что предпочла?

— Я бы предпочла принять горячую ванну.

— Ладно, — сказал я, — принимай. Извини, что побеспокоил.

— Подожди. Так откуда ты звонишь?

— Долго рассказывать. Ванна остынет.

— Не остынет. Я еще воды не набрала.

— Тогда слушай… Нет, лучше я потом расскажу. Когда вернусь.

— Как хочешь. Пока.

— Подожди, — снова сказал я.

— Жду.

— Даша. — Я замолчал.

— Что?

— Я тебя люблю.

— Потому и сбежал от меня, не сказав куда?

— Конечно. От нелюбимых не сбегают.

— Забавно. А что с нелюбимыми делают?

— Живут с ними. Как правило, долго и несчастливо.

— Глупости.

— Наверно. Чего еще от меня ожидать.

— Ладно, Мишаня. Позвонишь, когда приедешь? — А ты хочешь, чтоб я позвонил?

— Допустим, хочу.

— Ты скучаешь по мне?

— Предположим, скучаю. Только не задавай так много вопросов.

— Больше не буду. Пока.

— Пока.

Мы одновременно повесили трубки. Я еще несколько секунд постоял в кабине, затем вышел и направился к девушке за окошком.

— Поговорили? — спросила она.

— Поговорили, — рассеянно ответил я.

— З вас рубль сімдесят.

Я расплатился.

— З дівчиною своєю балакали?

— С сестрой, — зачем-то соврал я.

— Ага, — хмыкнула девушка. — Так то ви сестрі казали, що її любите?

— Что ж я, не могу сестру любить?.. А вы, значит, подслушивали?

— Ага, — простодушно усмехнулась девушка. — Цікаво ж. А от вона не сказала, що вас любить.

— Она стеснительная. Вы что сегодня вечером делаете?

— А вам нащо?

— Хотів вас у гості запросити.

— Ага. Зараз мій Степан прийде, він нас обох так запросить…

— Дуже лютий?

— Звір. Приб’є. Я тобі, скаже, курва, погуляю по москалях.

— А чого це я москаль?

— Степан коли злий, так у нього всі москалі. Ви б ішли собі.

— Піду, — кивнул я. — Бо дуже Степана злякавсь. Так не прийдете?

— Ні.

— И правильно. А знаете, все это вранье, будто мы к какому-то грузу привязаны. Никуда мы не привязаны. Мы этот груз в себе носим.

— Який ще груз?

— Такий собі.

— Не зрозуміла.

— Я тоже. До побачення.

Я вышел из здания почты и зашагал по улице Свободы к турбазе. К этому времени уже смеркалось. Шел я неторопливо, потому что спешить было некуда. Дойдя до моста через Прут, я остановился, затем спустился вниз, к воде, и присел на какой-то пенек, торчавший из снега. Река, полускрытая сумерками, убегала вдаль, исчезая за поворотом. На мосту появились два темных силуэта.

— Ну що, — сказал один, — запалимо?

— Давай, — отозвался другой.

В темноте вспыхнула спичка, затем погасла, и засветились два маленьких оранжевых огонька.

— Ти до Любки на турбазу вечеряти? — спросил первый.

— Но, — ответил второй. — А ти?

— А я на коляцію в ресторацію.[34]

— Дорого.

— Та що там дорого. Сьогодни майно, завтра лайно. Зате у ресторації москалів нема. А на турбазі ступити ніде, в москаля вляпаєшся.

— Угу, — зловещим басом отозвался я снизу. — Повна турбаза москалів. Будемо бити? Чи не будемо не бити?

Мост так удачно отрезонировал звук моего голоса, что я и сам немного испугался. Огоньки дрогнули. Некоторое время царило молчание, затем первый неуверенно спросил:

— Ти хто?

— Чорт, — ответил я.

— Тьху! — боязливо сплюнул второй.

— Не плюйся, бо вилізу, — пригрозил я.

Снова наступила тишина, затем послышался робкий голос второго:

— Вуйку, посьорбали звідси. Така лиха ніч…

— А, може, наб’ємо чортові морду? — предложил первый.

— Я тобі зараз таку морду наб’ю, — прогудел я, — що у дзеркало дивитися знудить.

— Вуйку, — второй потянул первого за рукав, — ходімо, га? Чи воно чорт, чи не чорт, а це лиха людина.

Первый — видимо, посмелее, — перегнулся через перила моста и уставился в темноту.

— Убери пику, — сказал я, — бо мене вже нудить.

— Ходімо, вуйку, — не унимался второй. — Це, ачей, якась божевільна тварюка. До криміналу доведе.[35]

Первый с сомнением покачал головой, наклонился по новой и глянул вниз. Я набрал пригоршню снега, слепил снежок и запустил ему в физиономию.

— От зараза, — удивленно сказал первый, вытирая лицо. — Твоя правда, вуйку, пішли звідси. Бозна, що отому чортові ще вскочить в голову.

Они поспешно двинулись прочь от мостика. Я поднялся с пенька и вскарабкался наверх.

— Гей! — крикнул я им вдогонку. — Я набрехав. Ніякий я не чорт. Я київський москаль з Бостону!

— Псих! — ответили мне уже издалека. — Скажений. Алкоголік. Пішли, вуйку, водки вип’ємо.

Они пропали в темноте. Я еще немного постоял, затем перешел через мостик и направился к турбазе.

В номере меня ожидал сюрприз: стол был сервирован парой бутылок вина, стаканами и тарелками с простенькой закуской, а на кроватях сидели, поджидая меня, Ярик и Леся с Тасей.

— Пришел, наконец! — обрадованно воскликнул Ярик. — Хеллоу, Майкл! Хау ду ю ду?

— Он что, уже выпил? — обратился я к Лесе с Тасей.

Те покачали головами.

— Девочки, вы не обидитесь, если я на минутку украду его у вас?

Те пожали плечами. Я схватил Ярика за рукав и вывел из номера.

— Это как понимать? — спросил я. — Что они делают у нас в комнате?

— А ты не догадываешься? — весело ответил Ярик.

— Догадываюсь. Мне только интересно, как ты…

— Последовал твоему совету, — объяснил Ярик. — Самостоятельно позаботился о светлом будущем. Ты кого выбираешь — Лесю или Тасю?

— А ты согласен на то, что останется?

— Вполне.

— То есть тебе все равно?

— Абсолютно.

— Ярик, это скотство.

— А ты, оказывается, моралист, да? Специалист по этике половой жизни?

— Просто ты, Ярик, никого не любишь.

— Я всех люблю! И всем готов отдаться. То есть, наоборот, всех готов отдать. Короче, Майкл.

— Кто?

— Извини… Мишка, не будь сволочью. Поддержи друга в светлом начинании. Вспомни, как мы красиво все спланировали накануне отъезда.

— Ладно, — сказал я, — пойдем. Нехорошо, когда девушки ждут.

Мы вернулись в комнату. Леся и Тася выжидательно сидели рядышком на кровати, как пара неудачно сросшихся и совершенно непохожих сиамских близняшек.

— Прошу прощения у милых дам, — галантно улыбнулся Ярик. — Суета светских приготовлений. Милые, приятные хлопоты. К столу!

Мы расселись. Леся оказалась по правую руку от меня, Тася — по левую от Ярика. Полный воодушевления, Ярик откупорил вино и разлил его по стаканам.

— Предлагаю выпить за знакомство! — провозгласил он.

— Так мы ж, вроде, уже знакомы, — удивилась Тася. Кажется, я впервые за все это время услышал ее голос.

— Это было шапочным знакомством, — объяснил Ярик. — Поезд, автобус, улица, столовая — все это убожество и нищета духа. А сегодня мы имеем честь лицезреть вас в нашем скромном, но гостеприимном жилище. В общем, выпьем!

Он был явно в ударе — должно быть, от предвкушения.

— Что-то Майкл сегодня молчалив, — заметила Леся.

— Я молчалив по жизни, — ответил я.

— Да? Не замечала.

— Потому что я застенчив и не люблю выставлять свою молчаливость напоказ. Но внутренне я молчалив.

— Шутишь?

— Нет. Просто за словами нужно уметь расслышать молчание.

Ярик разлил по второму кругу.

— А теперь, девоньки, выпьем за вас! — объявил он.

— И за вас, — вежливо откликнулись девушки.

— Хорошо, за всех вместе и за каждого в отдельности.

Мы выпили.

— А вы, дечонки, где учитесь? — поинтересовался Ярик.

— В КПИ.

— Надо же! Я тоже. Странно, что мы не встречались.

— Так Политех большой…

— Эт точно. Вы на каком факультете?

— Химико-технологическом. А ты?

— На инженерно-физическом.

— А ты, Майкл?

— Что? — невнимательно спросил я.

— Где учишься?

Я чуть было не брякнул, что учусь в Инязе, но вовремя вспомнил, что я американец.

— В художественном, — сказал я.

— Да ты что! — восхитилась Леся. — Ты еще и художник?

— Что значит «еще»?

— Ну, кроме того, что ты. — Она замялась.

— Американец?

— Да…

— Леся, должен тебя разочаровать, американец — это не профессия.

— Я понимаю. Извини, я не то хотела сказать. Майкл, а ты нарисуешь мой портрет?

— Увы, — сказал я. — Не могу.

— Почему?

— Я дал клятву Леонардо.

— Какому Леонардо?

— Не какому, а какого. Леонардо да Винчи. Все, кто поступает в художественный институт, дают клятву Леонардо не рисовать и не писать портреты живых людей, пока не овладеют тайнами мастерства. Первая заповедь художника — не навреди.

— Снова шутишь?

— Я серьезен, как паровой каток.

— Значит, не нарисуешь?

— Нет. Я не могу нарушить клятву. Для меня это дело принципа.

— Ты такой принципиальный?

— Конечно. Принципы для меня — святое. Ради принципа я человека убью.

— Кошмар какой! — Леся на всякий случай отодвинулась.

— Не бойся, — усмехнулся я. — Один из моих принципов — не убий. Как в Библии. Я сам ему следую и другим спуску не дам. А если кто вздумает этот принцип нарушить, я его зарежу.

— Девочки, не обращайте внимания, — вмешался Ярик. — У Майкла чисто американское чувство юмора.

— Мы его прощаем, — улыбнулась Леся.

— Спасибо, — сказал я. — Хорошо быть американцем. Если я сейчас открою окно и помочусь в него, это не отнесут к моей невоспитанности, а спишут на мое американство. Попробовать, что ли?

Я встал. Ярик и Леся с Тасей испуганно уставились на меня. В это время в дверь постучали. Ярик досадливо поморщился.

— Войдите! — излишне гостеприимно сказал я.

Дверь открылась, и в комнату ввалились Серега и Павел. Серегины руки были заняты стаканами, Павел трогательно прижимал к груди литровую бутыль с полупрозрачной жидкостью.

— Привет, — сказал Серега. — Не помешали? Решили, типа, нагрянуть к вам, по-простому, по-соседски.

— И отлично сделали, — заявил я. — Что это у вас в бутыли?

— Самогон, — ответил Павел. — Бабкин. У меня бабка под Васильковом живет, такой первач гонит… Лучше всякой водки. Мы, это, подумали: грех, чтоб американец нашего самогону не попробовал. А мы точно не помешаем? — Он покосился на Лесю с Тасей.

— Как можно! — искренне воскликнул я. — Гость в дом — бог в дом. Два гостя — два бога.

— И самогон, — напомнил Серега.

— Точно, — кивнул я. — Святая троица. Присаживайтесь, пацаны.

Серега с Пашкой присели на краешек кровати. Ярик бросил в их сторону косой взгляд. Леся поправила прическу. Тася глянула под ноги. Чтобы заполнить эту неуютную паузу, я спросил:

— А что, урожаи под Васильковом в том году были хорошие?

— Чего? — не понял Павел. — Какие урожаи?

— Ну, что там у вас растет.

— Все у нас растет.

— И хорошо растет?

— Нормально растет.

— А в прошлом году?

— Что в прошлом году?

— Нормально выросло?

— Нормально.

— Хоть одна приятная новость.

— Может, самогону выпьем? — предложил Серега.

— Отличная идея! — оживился я. — Девочки, вы как?

— Ни в коем случае! — возмущенно ответили те.

— А ты, Ярик?

Ярик глянул на бутыль, затем на девушек и с видимым сожалением покачал головой.

— Как хотите… А мы с парнями выпьем, верно?

Серега и Павел кивнули.

— Майкл, не пей, — сказала Леся. — Ты не знаешь, что такое деревенский самогон.

— Где уж мне, — хмыкнул я. — А ты знаешь, что такое американский муншайн?

— Нет.

— Жуткий самопал.

— Ты что, его пил?

— Ведрами.

— Тебе ж двенадцать лет было, когда ты из Америки уехал!

— Было двенадцать, стало двадцать один. Цифры поменялись местами, а суть не изменилась. Наливай, Павел.

Павел аккуратно откупорил бутыль и так же аккуратно разлил самогон по стаканам.

— Ну, — сказал Серега, поднимая стакан, — предлагаю выпить…

Закончить он не успел — в дверь снова постучали.

— Между прочим, прекрасный тост, — заметил я Сереге. — Войдите!

Новым гостем оказался Витя Богданович. На сей раз одет он был по-домашнему — в спортивный костюм и войлочные тапки без задников. В руках он держал пластиковый пакет, внутри которого что-то многозначительно позвякивало.

— Не помешаю, — скорее утвердительно, чем вопросительно произнес он. Затем бросил взгляд на стаканы и бутыль и с укоризной добавил: — Пьете. А у нас, между прочим, завтра с утра лыжное мероприятие в Ворохте.

— А что, в Ворохту пьяных не пускают? — поинтересовался я. — Это село повальной трезвости?

— У нас государство повальной трезвости, — серьезно заявил Витя. — В свете последних решений ведется повсеместная борьба с пьянством.

— Не понял, — сказал я. — Если в государстве повальная трезвость, почему ведется борьба с пьянством?

Витя подумал и ответил:

— В профилактических целях.

— Понятно, — кивнул я. — Какое оружие лично ты припас для борьбы?

— В смысле?

— Что у тебя в пакете звенит?

— Это? — Витя смущенно глянул на пакет. — Это чисто символически.

— «Белый аист», что ли?

— Ну.

— Тогда, конечно, чисто символически. Не пить же его, в самом деле.

— Понятно, что не пить, — кивнул Витя, доставая из пакета бутылку и стакан. — Тем более в свете последних решений… — Он поставил стакан на стол и сорвал с коньяка закрутку. — Разве что по чуть-чуть. В профилактических целях.

Мы едва успели выпить, как появились новые гости — сразу несколько человек, жаждущих проведать американца и его спутника. Ярик безнадежно махнул рукой.

К полуночи наша комната стала до того напоминать купе плацкартного вагона, что я даже удивился, отчего пейзаж за окном остается неподвижным. Стоял невообразимый гам. Кто-то бренчал на гитаре. Кто-то требовал, чтоб ему налили. Каждые полчаса Витя напоминал, что завтра с утра нам ехать в Ворохту и чтоб мы пили поменьше. Какие-то Марина и Артур упрашивали меня прислать им из Америки приглашение. Я шумел вместе с остальными. Пробовал подпевать. Чокался со всеми подряд. Заверял Витю, что всенепременно наведаюсь в Ворохту, даже если меня придется нести туда на руках, завернув в американский флаг. Клятвенно пообещал Марине с Артуром выслать им приглашение в бутылке из-под кока-колы, едва нога моя ступит на землю Соединенных Штатов. И лишь далеко за полночь, прощаясь со всеми, каким-то уцелевшим обломком подсознания отметил, что среди гостей нет Леси и Таси, которые, видно, давно и незаметно ушли.

Утром мое бренное, как никогда, тело безвольно расположилось в кресле автобуса, готового отправиться на лыжную базу под Ворохтой. Во рту было сухо, в голове стучали молоточки.

— Все на месте? Американец на месте? — привычной скороговоркой осведомился Витя и, получив утвердительный ответ, бросил водителю: — Поехали.

Автобус тронулся. Витя двинулся вдоль прохода и подошел ко мне.

— Ну как? — поинтересовался он. — Голова болит?

— Болит, — ответил я.

Витино лицо расплылось в улыбке.

— Человек! — приязненно сказал он. — На вот, держи.

Он достал из кармана куртки небольшую металлическую флягу и протянул мне.

— Это что? — спросил я.

— Коньяк. Хлебни, легче станет.

Я отвинтил крышечку и сделал большой глоток. Сперва меня чуть не стошнило, затем по телу поползло приятное тепло.

— Спасибо, — сказал я, возвращая Вите флягу.

— Всегда пожалуйста, — двусмысленно ответил Витя. — Человек человеку кто?

— Кто угодно, — ответил я.

— Эх, американец… — Витя покачал головой, спрятал флягу в карман и направился к своему креслу.

В проеме между сиденьями показалась голова сидевшего впереди Павла.

— Ты как, Майкл? — полюбопытствовал он.

— Знаешь, Паша, — сказал я, — если, не дай Бог, между Америкой и СССР начнется ядерная война, первый удар следует нанести по Василькову.

— Чего это?

— Чтоб самогон не гнали. Это химическое оружие массового уничтожения.

— Не бреши, отличный самогон!

— Самогон, конечно, отличный. Только пить его не надо.

Павел обиделся, убрал голову и откинулся в кресле.

— Это тебе наказание, — заявил Ярик.

— Хоть ты помолчи, — поморщился я.

— За твое хамское отношение к девушкам, — не унимался Ярик.

— Нормально, — сказал я. — Ты, как животное, пытаешься затащить их в постель, все равно какую, а, значит, я веду себя по-хамски?

— Конечно. Ты их оскорбляешь невниманием. Зачем мы сюда приехали? Для этого самого. А они? Для того же. Так какого черта…

— Заткнись, Ярик, — сказал я. — Философствуй про себя.

Ярик пожал плечами и замолчал. Я повернулся к окну. Небо, серое с утра, прояснялось, становясь светло-синим, под золотистым солнцем красиво блестел снег. Когда мы прибыли на лыжную базу, блеск этот превратился в сплошное белое сияние, с непривычки слепящее глаза. Мы разобрали лыжи и палки.

— Значит, так, — коротко проинструктировал Витя, — катаемся спокойно. Ходим, не бежим. Уменьем не хвастаем, рекордов не ставим. Держимся цепочкой. Чтоб я потом никого не искал. Ну, поехали.

Наша лыжная кавалькада тронулась с места. Поначалу мы и правда шли цепочкой, затем разница в навыках сказалась, и цепь распалась на звенья. Я оказался где-то посередине. Чуть впереди пестрели ярко-красная куртка Леси и нежно-голубая курточка Таси. По обе стороны простиралась заснеженная долина, сжатая полукругом невысоких Карпатских гор. Вдалеке белела снежная шапка Говерлы. Чистый воздух почти полностью выдул из меня вчерашний хмель, стало легко и необъяснимо радостно. Мне вдруг показалось нелепым передвигаться шагом, захотелось бежать и даже лететь. Я прибавил темп и вскоре поравнялся с Лесей и Тасей. Я собрался было крикнуть: «Лыжню!», но передумал и молча их объехал.

— Майкл, — раздался у меня за спиной голос Леси.

Я сделал вид, что не расслышал, и понесся дальше. Ощущение было такое, словно и лыжи, и ноги мои, и весь я состою из воздуха. По пути я поочередно обогнал Серегу, Павла, затем Витю.

— Эй, американец! — окликнул меня Витя. — Ты куда?

— В Бостон, — ответил я. — Пишите до востребования.

— Псих, — сказал Витя. — Дыхалку посадишь. Как обратно добираться будешь?

— Никак, — отозвался я, убегая. — Мне обратно не надо.

Казалось, что я отрываюсь от чего-то бессмысленно тяжелого, и нити, вяжущие меня к этой тяжести, с каждым движением делаются тоньше и вот-вот оборвутся. Затем я подумал, что глупо бежать по проложенной лыжне, свернул в сторону и покатился вниз по склону. Склон был довольно пологий, но беговые лыжи оказались не приспособлены для спуска. Под ногами откуда-то вырос бугорок, я не успел отвернуть, нелепо кувыркнулся и рухнул спиной в снег. Лицо обожгло холодом, на ресницах повисли снежинки.

Я глянул вверх. Надо мной синело небо. Оно было огромное, даже бесконечное, но бесконечность его не подавляла, а обволакивала, точно я одновременно лежал на снегу и летел в вышине.

«Странно, — подумал я. — Выходит, не обязательно рвать нити. Выходит, можно летать, не отрываясь от земли».

Внезапно небо заслонило лицо Вити, склонившегося надо мной. Рядом с ним возникли лица Сереги и Павла.

— Американец, — испуганно произнес Витя, — ты живой?

— Leave me alone, — почему-то по-английски сказал я. — Please.

— Чего? — не понял Витя.

— Оставьте меня в покое, — перевел я. — Пожалуйста.

— Ты ничего не сломал?

— Ничего не сломал. И не порвал. Оказывается, ничего не нужно рвать. Что мы такое без связей, которые нас держат? Ничто. Воздух. Меньше воздуха. Не будь силы тяжести, все бы развалилось на куски.

— Ты что, головой стукнулся?

— Ничем я не стукнулся. А только если груз внутри нас, то и небо тоже внутри нас. У каждого свое небо над Аустерлицем.

— Каким еще Аустерлицем?

— Хорошо, пусть будет над Ворохтой.

— Может, у него сотрясение мозга? — предположил Серега.

— Завидуешь? — огрызнулся я. — Так ты не завидуй. Нет у меня сотрясения. И мозга, наверное, тоже нет. Чего вы столпились? Ложитесь рядышком. Знаете, как здорово лежать на снегу и смотреть вверх…

— Майкл, — сказал Павел, — а ты назад идти сможешь?

— Ни в коем случае, — ответил я. — Я же говорил вчера, что меня понесут на руках, завернув в американский флаг. Руку дай.

Павел протянул мне руку, я ухватился за нее и встал на ноги.

— Ну что, — сказал я, — поехали?

— Куда?

— Куда-нибудь.

— Может, тебе коньячку хлебнуть? — предложил Витя.

— Спасибо, — ответил я. — Коньяку не надо.

— А я, кажется, хлебну.

Витя достал из кармана флягу, отвинтил пробку и сделал богатырский глоток.

— Так-то оно получше будет, — проговорил он, вытирая усы.

— Обязательно будет лучше, — кивнул я. — Давно хотел вам сказать: классные вы ребята. И классное место Ворохта. И Васильков тоже классный город. И самогон в Василькове классный делают.

— Может, все же, глотнешь? — с сомнением покачал головой Витя. — Сотрясение не сотрясение, а мозги у тебя явно набекрень встали.

— У моих мозгов это рабочее состояние, — ответил я. — Пошли.

Мы лесенкой взобрались наверх, где нас поджидала остальная группа.

— Что случилось? — спросила Леся.

— Ничего не случилось, — буркнул Витя. — Американец с ума сошел.

— Как сошел?

— Как-как… По-американски.

— Майкл, что с тобой?

— Ничего особенного, — ответил я. — Американская трагедия тихого американца. Проигрался на бирже. Все спустил подчистую — мамину квартиру в Бостоне, папин телевизор в Киеве и личную зубную щетку. Что я без щетки буду делать — ума не приложу.

— Ты серьезно?

— Конечно, Леся. Так что я теперь не американец, а голодранец. Никакого интереса во мне нет.

— Дурак, — сказала Леся. — Просто дурак.

— Конечно, дурак, — с улыбкой согласился я. — Зато легкий.

Леся, ничего не ответив, развернулась на лыжах и, с силой отталкиваясь палками, заскользила прочь. Ярик, укоризненно взглянув на меня, покатил вслед за ней. За ним потянулись остальные. Рядом со мною осталась только Тася.

— А ты чего не с подружкой? — спросил я.

— Майкл, — сказала Тася, — ты зачем Лесю обижаешь?

— Как это я ее обижаю?

— Она к тебе тянется, а ты ее отталкиваешь.

— К моему американству она тянется. А стоило мне проиграться на бирже, обозвала меня дураком и уехала.

— Какой еще бирже… Ты нас совсем за дурочек считаешь? Она потому и обиделась, что ты ей не веришь. И всякую чепуху рассказываешь. А ты ей по-настоящему понравился, а не потому, что ты американец.

— А тебе?

— Что мне?

— Тебе я тоже нравлюсь?

— Причем тут я?

— А что, у тебя своих чувств быть не может? Подружка не разрешает?

— Она.

— Она эгоистка чертова, — сказал я. — Все время пытается отодвинуть тебя в тень.

— Это не так.

— Это так. Скажи мне честно, я тебе нравлюсь? Говори, не бойся, я не буду ни смеяться, ни шутить по этому поводу.

— Нравишься, — тихо сказала Тася.

— Тогда какого черта ты мне рассказываешь про Лесины обиды? Почему ты говоришь от ее имени, а не от своего?

— Я не знаю.

— А я знаю. Тась, давай поцелуемся.

— Как?

— Нежно.

— Нет, — сказала Тася.

— Почему?

— Это предательство.

Я вздохнул.

— Хорошо, — сказал я. — Я не допущу, чтобы ты стала предательницей. Лучше уж я стану насильником.

Я обхватил Тасю, прижал к себе и поцеловал в губы.

— М-м-м-м, — замычала Тася, стиснув губы так, словно боялась под пыткой выдать военную тайну.

— Понятно, — сказал я. — Поехали.

— Куда?

— За остальными. А то твоя подружка решит, что мы тут чем-то нехорошим занимались, и отругает тебя.

— Постой. — Тася по-детски шмыгнула носом, затем посмотрела мне в глаза.

— Что?

— Майкл, поцелуй меня еще раз.

— Думаешь, стоит? Я как-то не привык целоваться с Брестской крепостью.

— Извини. Я просто испугалась. Больше не буду…

— Честное пионерское?

— Не смейся. Ты обещал надо мной не смеяться.

— Хорошо. Я тоже больше не буду.

Мы сблизили лица, прижались друг к другу и поцеловались.

— Спасибо, — сказала Тася.

— За что? — усмехнулся я.

— Никому не скажешь?

— Умру — не выдам!

— У меня это в первый раз.

— У меня тоже.

— Честно?

— Честно. Я еще никогда не целовался, стоя на лыжах.

— Да ну тебя…

— Не обижайся, — сказал я, опять прижимая ее к себе. — Давай закрепим наш успех.

— В смысле?

— Еще раз поцелуемся.

— А остальные?

— Что остальные?

— Нехорошо, что они будут нас ждать.

— Наоборот, очень хорошо. Или ты предпочла бы, чтобы они уехали без нас?

— А они точно без нас не уедут?

— Точно.

Тася потупилась, вздохнула, затем снова посмотрела на меня и негромко сказала:

— А жаль.

Как ни странно, но после лыжной эпопеи ни Тася, ни Леся со мной почти не общались. Леся смотрела на меня, как на врага, Тася и вовсе старалась не глядеть в мою сторону. Сначала я не понимал, в чем дело, затем догадался, что Тася в идиотском порыве раскаяния поведала подруге о нашем поцелуе под Ворохтой. Больше всех на меня почему-то злился Ярик.

— Молодец, — с плохо скрываемым сарказмом говорил он. — Красавец. Спасибо.

— За что? — интересовался я.

— За то, что по твоей милости неделя рая превратилась в семь дней горького сумбура.

— По моей милости?

— А по чьей же еще? Я в лепешку расшибаюсь, всячески заманиваю дичь в ловушку, а тебе, оказывается, ничего не нужно.

— Ярик, — не выдержал я, — если тебе так приспичило, надо было не в лепешку расшибаться, а выбрать одну девушку, поухаживать за ней, прогуляться с нею по окрестностям, сводить в кафе, просто поговорить, в конце концов. Ты же, как клещ, вцепился сразу в двоих, затащил к нам в комнату и стал тупо ждать, когда я приду и выложу очередную ересь о моем американском прошлом.

— Я думал, ты мне друг, — горько произнес Ярик, — а ты сволочь.

— Одно другому не помеха, — пожал плечами я. — У меня все друзья сволочи, каждый по-своему. Но это не мешает мне любить их.

— Понятно. — Ярик безнадежно махнул рукою. — Извини, я забыл, с кем говорю.

Наконец наступил последний день нашего отпуска в Яремче. Мы решили устроить прощальный ужин в ресторане неподалеку от турбазы. Витя подсуетился насчет столов и велел нам до вечера держать себя в руках в отношении спиртного.

— Особенно тебя, американец, касается, — заявил он. — Я заметил, что ты к этому делу интерес имеешь.

— Ты чего такой неспокойный? — усмехнулся я. — Коньяк кончился?

— Почему кончился? — удивился Витя. — Есть еще такая партия… — Он хлопнул себя по карману куртки, в котором хранил флягу. — Желаешь по глотку?

— Можно, — согласился я.

Витя отвинтил крышку, и мы приложились по разу.

— Хорошо! — удовлетворенно произнес Витя. — Но на этом стоп. До вечера — табу.

— Без сомнения, — с самым серьезным видом кивнул я. — На твоем месте я бы и в ресторане сегодня не пил.

— Почему это? — изумился Витя.

— Ты — лицо ответственное. Тебе нельзя.

— А ты?

— А я — безответственное. Мне можно.

Было около семи вечера, когда мы с Яриком, надев, что поприличней, вышли из номера.

— Зайдем за Серегой и Пашкой? — предложил я, кивнув на дверь наших соседей.

— Давай.

Мы постучали.

— Не заперто! — послышалось из-за дверей.

Мы вошли. Соседей наших мы обнаружили на полу за довольно любопытным занятием: длинный и нескладный Серега лежал на спине, а коренастый Павел сидел на нем верхом, удерживая его руки прижатыми к полу.

— Я смотрю, вы уже готовы? — на всякий случай спросил я.

— Почти, — невозмутимо ответил Серега.

— Остались детали?

— Мелочи.

— А деретесь из-за чего?

— Мы не деремся. Мы боремся.

— Он первый начал, — объяснил Павел.

— И долго вас ждать?

— Момент. — Серега глянул на восседавшего на нем Павла и решительно спросил: — Сдаешься?

— Нет, — опешил Павел.

— Тогда я сдаюсь. Отпусти.

Они поднялись с пола.

— Нормально выглядим? — поинтересовался Серега.

— Для борцов среднего веса неплохо. Пошли.

Ресторан, находившийся за мостом через Прут, был, как и большинство зданий в Яремче, выстроен в гуцульском стиле: деревянный дом с мезонином и островерхой крышей, по которой разбросались треугольные окна мансарды. Венчала крышу невысокая башенка с таким же треугольным оконцем. Внутри было оживленно, вдоль длинных деревянных столов выстроились резные стулья, приглушенный свет падал на стены, украшенные резьбой и звериными шкурами. Официант, невысокий и чернявый, с веселыми до наглости глазами, указал на наш стол, величаво распростершийся от окна до самого прохода. Мы расселись.

— Примечательный, между прочим, ресторан, — тоном экскурсовода сообщил Витя. — Выстроен без единого гвоздя.

— Как первый человек, — заметил я.

— Не понял? — повернулся ко мне Витя.

— Судя по Библии, бог тоже создал человека без единого гвоздя.

— Слышь, американец, — молвил Витя. — Ты давай не богохульствуй. Я человек серьезный, партийный, мне это не нравится….

— Извини, — потупился я. — Кто ж знал, что у тебя такое изысканное раздвоение личности.

В это время к нам подскочил шустрый официант с блокнотом и ручкой наизготовку.

— Значит так, — деловито распорядился Витя. — Нарезочки, салатиков, солений, колбаски домашней смаженой… Водочки, само собой… Вина для девушек… А там поглядим, как разгуляемся.

— Усе моментом, — вежливо кивнул официант, хотя насмешливый его взгляд, казалось, спрашивал: «А пузо не трісне?»

Кроме нас, посетителей в ресторане насчитывалось человек десять. Это были местные гуцулы, сидевшие небольшими компанийками по два-три человека. Женщин не было вовсе, только мужчины — поджарые, смуглолицые, с печально обвисшими усами. Неподалеку от нашего стола расположились двое. Они неторопливо попивали водку, столь же неспешно и без видимого аппетита закусывали и негромко переговаривались.

— Така курва, — со спокойной горечью рассказывал один другому, — така, вуйко, курва, що таких курв ще пошукати. Як вже приїхала сюди, москалиха бісова, так отдихай культурно та й іншим давай, а не носа крути. Кажу їй так цивільно, з решпектом: приходь, курва, до мене. Не хоче, курва. Тоді, кажу, я до тебе прийду. Знов, курва, не хоче. Я людина інтелігентна, тож все одно навідався. Приїхав на ровері, попукав у двері, попукав у шибку — не відчиняє, курва. Я їй кричу: «Відчини! Відчини!» А вона мені на своїй москальській мові: «Ветчины нету, колбасу ешь!..»

Наконец нам принесли выпивку и закуску. В одних бутылках загадочно темнело вино, в других прозрачно мерцала водка, на маленьких сковородках шипели, свернувшись в кольца, жирные румяные колбаски.

— Ну что, — сказал Витя, поднимая полную до краев рюмку, — не будем долго намазывать на хлеб, а просто выпьем.

В тот вечер пил Витя отменно, так что его ответственное лицо в скором времени раскраснелось и стало смахивать на вполне безответственную рожу. Закусывал он тоже недурно. Прочие мало от него отставали, и посетители-гуцулы стали поглядывать на наш стол с насмешливым удивлением. Видимо, умение повеселиться и пожрать, столь щедрой волной захлестнувшее центр, восток и юг Украины, до западных ее областей докатилось тихим прибоем. От водки и еды стало жарко, мы все чаще, поодиночке и компаниями, выходили на улицу — покурить и просто подышать морозным воздухом. Я встал у изгороди, выпуская в стылую до хруста зимнюю тьму голубые струйки дыма. Вокруг темнел лес. Над ним раскинулось ясное небо в звездах. В зале ресторана заиграла музыка, смешиваясь с шумом голосов и звоном посуды. Я докурил и бросил бычок в снег, но возвращаться в ресторан не хотелось. Тут ко мне слегка заплетающейся походкой приблизился Павел.

— Привет, — сказал он.

— Вообще-то, виделись сегодня, — ответил я.

— То не в счет, — заявил Павел. — То мы трезвыми виделись… А теперь мы пьяные.

— Верно, — согласился я. — Привет, Паш.

— Привет. Пошли… это… пожурчим.

— Неохота в ресторан возвращаться.

— И мне неохота. Пошли в лес журчать. Как эти. ручейки.

— Ну, пошли.

Мы отошли от шумного ресторана и углубились в чащу, где росли ели в соседстве с буками.

— Ты кого выбираешь? — спросил Павел.

— В смысле?

— Ель или бук? Шо описывать будешь?

— Да мне без разницы.

— Тогда я бук выбираю…

— Достойный выбор.

Мы расположились под двумя соседними деревьями.

— Майкл, — проговорил Павел, задрав голову вверх и рассматривая ночное небо между кронами деревьев.

— Чего?

— А в Америке звезды на небе такие же?

— Почти. Только их пятьдесят штук и к ним приделаны красные и белые полоски.

— Как приделаны?

— Не знаю. Специальным клеем, наверное.

— Майкл, — снова сказал Павел.

— Чего?

— Шо ты мне брешешь!

— Про что?

— Про клей. Я. это. вообще-то, доверчивый. Но про клей ты брешешь. Ведь брешешь?

— Брешу.

— А зачем?

Я задумался.

— Интересный вопрос, — сказал я.

— А ответ?

— Ответ, наверно, тоже интересный.

— А какой?

— Да я, Паша, точно не знаю. Одни врачи говорят, что обмен веществ такой, другие, что группа крови такая.

— Так ты… это… болен?

— Я, Паша, серьезно болен.

— Заразно?

— Очень. Ты бы журчал от меня подальше. А то, сам знаешь, воздушно-капельным путем.

— Ничего себе, — пробормотал Павел, на всякий случай упрятывая хозяйство обратно в ширинку. — Раньше. это. предупредить не мог?

— Ладно, не бойся, — успокоил я его. — Набрехал я. Наврал. Пошутил. Нет у меня никакого обмена веществ. И группы крови нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Как же ты дальше будешь?

— Как-нибудь выкручусь. Хошь, один секрет расскажу?

— Давай.

— Никакой я на самом деле не американец. И в Америке никогда не был.

Паша осклабился.

— Ты. это. хорош брехать, Майкл. А то совсем заврался. Не американец он.

— Да, — задумчиво проговорил я, — вот и ответ.

— Какой ответ?

— Почему я брешу.

— И почему?

— Хочу, чтоб мне верили. А правде не верят. Пошли еще водки выпьем. Воздушно-капельным путем.

Мы вернулись в ресторан. Группа наша, между тем, рассыпалась. Одни вышли подышать воздухом, другие танцевали. Краем глаза я заметил Ярика и Лесю, интимно прижавшихся друг к дружке в медленном танце. За столом осталась лишь Тася, над которой, чуть покачиваясь, возвышался пьяненький гуцул. Рядом в качестве поддержки застыл его чуть более трезвый на вид приятель.

— Хочу вас погуляти, — галантно втолковывал гуцул.

— Как это? — испуганно спрашивала Тася.

— До бумцика запросити.

— Не понимаю…

— Курва. Танцювати прошу.

— Я не хочу.

— Так не можна, що не хочеш. Прошу до бумцика. Гуляти прошу.

— Эй, — сказал я, подходя, — ты глухой? Не хочет она, чтоб ты ее гулял.

Гуцул удивленно глянул в мою сторону.

— Ти хто? — спросил он.

— Чорт, — привычно отозвался я.

— Який чорт?

— Такий чорт, що під мостом сидить.

Гуцул посмотрел на своего приятеля.

– Є такий чорт, — авторитетно кивнул тот. — Казали добрі люди. Як ніч, так під мостом сидить, матюкається, падлюка, добрим людям у пику снігом кидає.

— От най і йде під міст. — Гуцул снова повернулся к Тасе: — Прошу цивільно до бумцика, курва.

— Эй, — я ухватил его за плечо. — Что непонятно? Не будет она с тобой бумцик делать.

— Майкл, — вмешался Павел, — а давай я его. эта. по морде тресну.

— Вже й по морді! — Гуцул возмущенно обратился к своему другу.

– Є і такі,— снова кивнул тот. — Понаїдуть у гості й добрих людей по морді тріскають.

— Майкл, — опять вмешался Павел, — а не надо по морде. Ты это… плюнь в него… воздушнокапельным путем.

— Що значить плюнь? — обиделся гуцул. — Це вже, курва, просто паскудство. Це вже йти на двір і битися.

— Вольдемар, не гарячкуй, — остановил его приятель.

— Вольдемар? — изумился я.

— Но. А що? Пішли битися.

— Пошли.

— Майкл. я это. с тобой! — заявил Павел.

— Не надо, — сказал я. — Ты за Тасей присмотри. А то Вольдемаров друг такая падлюка, что тоже может к ней с бумциком прицепиться.

– І такі люди є,— философски кивнул приятель-гуцул.

Мы с Вольдемаром вышли на улицу.

— Ну, — сказал я, — сразу драться будем или покурим сперва?

Вольдемар задумался.

— Запалимо, — проговорил он. Затем достал из кармана пачку «Дойны» и протянул мне: — Прошу.

— Дякую, — поблагодарил я. — «Столичные» будешь?

— Давай.

Мы обменялись сигаретами и закурили.

— Файна ніч, — заметил Вольдемар.

— Ага, — согласился я.

— Погода у цю зиму така… дуже файна.

— Факт.

— Врожаї, ачей, файні поспіють.

— Но. Буде свято добрим людям.

— Твоя чічка? — неожиданно спросил Вольдемар.

— Чего?

— Дівчина, кажу, твоя?

— А-а… Не совсем.

— А нащо впердолився?

— Чего?

— Нащо встряв, кажу?

— А так.

— Теж вірно. Файна чічка.

Вольдемар бросил в снег окурок. Мой полетел следом.

— Ходімо до зали? — сказал Вольдемар.

— А битися?

— Та ну його. Холодно.

— Так надо водки выпить.

— Маєш рацію. Ходімо.

Когда мы вернулись, Павел и Вольдемаров приятель сидели друг напротив друга за столом с рюмками в руках. Тася куда-то исчезла.

— А ще такі є,— рассуждал вслух гуцул, — що ти до них як добра людина, а вони до тебе як паскудний диявол.

— Кто такие? — сурово спрашивал Павел.

— Та хоч би й жона моя. О! — заметил он меня с Вольдемаром. — Вже побилися?

— А то, — сказал я. — По всьому снігу кров.

— Ну, так сідайте, вип’ємо.

Вольдемар разлил водку по рюмкам. Неожиданно вернулась Тася в сопровождении Вити и официанта.

— Вольдемар, — с упреком молвил официант, — ти що тут хуліганіш?

— Я? — возмутился Вольдемар. — Не маю такої звички.

— Кажуть, побився з кимось.

— Клевещуть. Хто казав?

— Оця чічка і отой бурмило.

— Кто? — не понял Витя.

— То, певно ж, ви, пане.

— Нет, что еще за бурмыло?

— Это такое деликатное обращение, — объяснил я. — Садись, Витя, водочки выпьем.

— Так міліцію не звати? — на всякий случай уточнил официант.

— Ветеринара клич, — буркнул Вольдемар, — щоб він тобі клізму зробив.

— Ти мені ще подекуй![36]

— Від подекуя чую.

Официант ушел. Витя присел к нам за стол. Тася наклонилась ко мне.

— Спасибо, Майкл, — тихонько сказала она.

— Не за что, — ответил я.

— Есть за что. Ты за меня вступился.

— И что?

— Ты ведь не за каждую бы…

— Само собой, за каждую.

— Ты серьезно?

— Совершенно.

Тася некоторое время стояла молча. Затем взяла со стола бутылку с водкой, налила себе рюмку, выпила залпом и закашлялась.

— Гаряча чічка, — покрутил головой Вольдемар.

— И такі бувають, — привычно отозвался его приятель.

Тася налила вторую рюмку.

— Хватит, — сказал я.

— Не твое дело.

— Мое. Выпьешь всю водку, а нам что?

— Да подавись ты своей водкой! — Тася выпила рюмку до дна, швырнула ее на пол, разбив вдребезги, с грохотом поставила бутылку передо мной и выскочила из зала.

— Має характер, — заметил Вольдемар.

— Забагато характеру, — уточнил его приятель.

— Дура, — подытожил Витя.

Из ресторана мы вышли около полуночи и нетрезвой кавалькадой двинулись в сторону турбазы. Небо совершенно расцвело от созвездий, под полукругом луны переливался снег, темно-зеленая, почти черная река бежала по снегам змеящейся лентой, брызгая и пенясь, шумел водопад.

— Бывает же на свете красота, — задумчиво проговорил пьяненький Витя. — Ведь можем же, когда захотим… Американец!

— Чего? — отозвался я.

— В Америке такая красота бывает?

— Не знаю.

— Не бреши. Так и скажи, что не бывает.

— Витя, ты помолчать можешь?

— Могу…

Несколько минут наша группа молча стояла на мосту, глядя на воду.

— Просто сердце замирает, — нарушил тишину Витя. — Знаешь, о чем я сейчас думаю?

— О чем?

— Я думаю: шо ж оно такое «бурмыло»?

— Какое «бурмыло»?

— Забыл? Официант меня так в ресторане назвал.

— И правильно сделал.

— Обидеть хочешь?

— Не хочу.

— А все равно обижаешь. Посмотри на меня.

— Ну?

— Нет, ты внимательно посмотри.

— И что?

— Видишь, какой я обиженный?

— Вижу, — хмыкнул я, теряя остатки романтического настроения.

— А знаешь, кто меня обидел?

— Знаю. Хочу извиниться — за себя и за природу.

— Принимается. — кивнул Витя, безвольно уронив голову на грудь. — Опять же — река. Ты как американец меня поймешь. Если у истоков своих вертеться, так и останешься ручейком. Родничком. Будешь бить из-под земли и вокруг расплескиваться. А чтобы стать рекой и во что-то впасть, нужно набраться. Не в том смысле, конечно. Нужно набраться смелости и убегать, убегать от истока. Течь надо. Жить надо. Надоело мне все, американец.

Витя замолчал. Затем вскинул голову и объявил, обращаясь ко всем:

— Лекция закончена. Прошу проследовать на турбазу.

Через пару минут мы были на месте, но расходиться по комнатам не хотелось. Одни закурили, другие просто стояли и негромко разговаривали.

— Слышь, Майкл, — сказал Павел, — а где твой друг?

— Какой?

— Ну, этот… Ярик.

— Не знаю, — ответил я. — У него сегодня романтический вечер. Он, кажется, достучался до сердца глухого красавицы томной.

— Ты о ком?

— О Лесе.

— Или, к примеру, дерево, — напомнил о себе Витя. — Чем дальше от корней, тем ближе к небу. А то б одни пеньки росли. Американец, мне хочется в небо!

— Надо было в космонавты идти, — ответил я. — Паш, Серега, — добавил я тихо, — если у Ярика что-то наклюнется, можно у вас в номере переночевать? Не хочется им мешать.

— Без проблем, — ответил Павел. — Разместимся.

— А Ярик, типа, сразу с двумя замутил? — уточнил Серега.

— В смысле?

— Ну, этой. подружки Лесиной. Ее тоже чет не видать.

— Таси?

— Ну да, Таси. Шустрый твой Ярик. Не ожидал от него.

— Я тоже.

— Американец! — позвал меня Витя.

— Что?

— Забери меня в Америку.

— Что ты там делать будешь?

— Найду что… Я человек серьезный, партийный… Такие всюду нужны.

— Смотри, Витя, уволят тебя с работы за такие разговоры.

— Не уволят. Некому увольнять. Все хотят в Америку.

— Так уж и все?

— Все. Дерево хочет в небо, река хочет к устью. Силы притяжения перестают действовать. Связи рвутся, все расползается на куски.

Неизвестно откуда вдруг появился Ярик, запыхавшийся и, кажется, испуганный.

— Там. это. — Он перевел дыхание. — Тася.

— Что Тася? — не понял я.

— У водопада.

— Что у водопада?

— Сидит. и плачет.

— Тьфу на тебя Ярик, — с облегчением выдохнул я. — Зачем людей пугаешь?

— Она. это. идти не хочет.

— Куда?

— Никуда. Говорит, что там и останется. Меня Леся за тобой послала. Она у водопада, с Тасей.

— Умная девочка, — подал голос Витя. — Все — к водопаду. Скатимся по нему в реку и уплывем. Далеко-далеко.

— Заткнись, — оборвал его я. — Пошли, Ярик.

Мы зашагали обратно к реке.

— Она пьяная совсем, — рассказывал Ярик. — Говорит, что ты сволочь. А когда Леся согласилась, что ты сволочь, чуть глаза ей не выцарапала.

— Давно пора, — буркнул я.

— В смысле?

— Не обращай внимания. Как у тебя с Лесей?

— Изумительно! — оживился Ярик. — Я влюблен, как никогда. А вдруг получится?..

— Что получится?

— Ну, эт самое…

— Так ты влюблен или тебе просто этого самого хочется?

— Мне так хочется, что я почти влюблен.

Из-за поворота навстречу нам вышли четверо — Леся, Тася и два милиционера. Леся держалась чуть поодаль, а Тасю милиционеры вели, ухватив с обеих сторон под локотки.

— Добрый вечер, — сказал я.

— Добраніч, — ответили милиционеры.

— Что случилось?

— А тобі діло?

— Мне дело.

— Это наши ребята, с турбазы, — вмешалась Леся.

— Ага! — захохотала Тася. — Наши. Один сволочь, другой дурак! Майкл, ты сволочь, ты прелесть! — Она престала хохотать и разрыдалась.

— Тепер бачите, що сталося? — покачал головой один из милиционеров. — П’яна, то плаче, то сміється. Лається. І без документів.

— Куда вы ее ведете?

— У відділок при турбазі. Розбиратися будемо.

По их физиономиям, раскрасневшимся и блудливым, как у котов, было понятно, как именно они собираются разобраться с Тасей.

— Отделение отменяется, — заявил я.

— Це ж з якого переляку?

— С такого. Это моя девушка, понятно?

Тася перестала рыдать и удивленно глянула на меня.

— Що значить твоя? — спросил второй милиционер.

— То и значит. Я ее парень, она моя девушка.

— Чого ж ти її одну біля водоспаду кинув?

— Недоглядел. Поссорились мы. Тась, прости меня, я был неправ.

Тася ничего не ответила, продолжая изумленно меня разглядывать.

— Прощаешь? — спросил я.

— Прощаю… — ответила наконец Тася.

— Отпустите ее, мужики, — сказал я милиционерам.

— У нее, между прочим, отец в киевском горкоме работает, — влез Ярик. — А он, — Ярик ткнул пальцем в мою сторону, — вообще американец!

— Що ти нас лякаєш, — буркнул первый милиционер. — Подумаєш, київський горком. Київ далеко. Ще й американця якогось приплів.

— Он пошутил, — сказал я, нехорошо покосившись на Ярика. — Обыкновенный у нее папа. И я никакой не американец, а просто себе человек. Такой же, как вы. Только дурак, что с девушкой поссорился. Мужики, будьте людьми, дайте нам помириться.

Милиционеры переглянулись.

— Покарати б його, — молвил первый, — шоб дівчат у водоспада не кидав. А якщо б вона з горя в річку стрибнула?

— Я бы тоже прыгнул.

— Гаразд, — с неохотой сказал второй, — нехай забирає свою ляльку. Випити у відділку щось є? — спросил он у первого.

— Бутилка гари[37]є,— ответил тот.

— Ну, гара так гара. Зіп’єшся через цих закоханих… — Так мы пойдем?

— Та йдіть вже.

Мы повернули обратно к турбазе.

— Майкл, — сказала Тася, — это правда?

— Что?

— Что я твоя девушка?

— Давай сейчас не будем об этом.

— А когда?

— Когда-нибудь.

— И куда мы идем?

— На турбазу.

— А дальше?

— Посмотрим.

Возле турбазы нас поджидала остальная группа. — Все в порядке? — поинтересовался Серега.

— В идеальном.

— А что вообще случилось-то?

— Ничего особенного. Девушки засмотрелись на красоты водопада. Ладно, спокойной ночи.

— Майкл, — сказал Павел, — так ты к нам?

Я посмотрел на Тасю.

— Нет, — ответил я. — В другой раз.

— Ага, — кивнул Павел, — понятно.

— Американец! — крикнул Витя.

— Что?

— Пришли мне из Америки Статую Свободы.

— А жена твоя не приревнует?

— А жену мою я тебе в Америку отправлю…

— Договорились, — кивнул я. — Спокойной ночи.

Мы зашли в холл.

— Ну что, — сказал я, — по комнатам?

— По каким? — не понял Ярик.

— Я с Тасей — к нам, вы с Лесей — к ним.

— С какой стати ты тут распоряжаешься? — зло спросила Леся.

— Не нравится — можно наоборот. Мы с Тасей в ваш номер, а вы с Яриком.

— А если мне по-другому хочется?

— Можно и по-другому. Мы с Яриком идем к себе, вы с Тасей к себе. И спокойно спим до утра.

— Нет, — сказала Тася. — Майкл, я к тебе хочу.

— Тася, ты уверена? — Леся, прищурившись, посмотрела на подругу.

— Уверена, — с вызовом ответила та.

— Ты просто пьяная.

— Неправда. Я уже почти совсем трезвая.

— Смотри, не пожалей.

— Не пожалею.

— Леся, — вмешался я, — а чего ты, собственно, хочешь?

— Ничего, — ответила Леся, бросив на Тасю змеиный взгляд. — Идем, Ярик.

Осчастливленный Ярик изобразил мне на прощанье «викторию», и они с Лесей удалились. Мы с Тасей вошли в наш номер.

— Может, вина хочешь? — предложил я. — У нас, кажется, еще осталась бутылка.

— Нет, не хочу. Майкл, ты мне так и не ответил: я твоя девушка или нет?

— А разве обязательно быть чьей-то?

— А разве нет?

— Не знаю. Как-то нелепо всю жизнь быть чьим-то. Сперва ты чей-то ребенок, потом чей-то возлюбленный, потом чей-то муж…

— Так ведь это хорошо.

— Думаешь? А когда же быть собой?

— Разве нельзя принадлежать кому-то и быть собой?

— Нельзя. Или можно. Или можно, но я не умею.

Я присел на кровать. Тася села рядышком.

— Какой ты странный, — сказала она. — Такой вроде легкий, а на самом деле тебе тяжело.

— С чего ты взяла?

— Так мне кажется. Может, ты чего-то боишься?

— Боюсь.

— Чего?

— Щекотки.

— Если шутишь, значит, боишься. Я тоже боюсь.

— Чего?

— Многого.

— А больше всего?

— Очень боюсь терять. Наверно, потому что долго привязываюсь. А когда привяжусь, то уже не могу расстаться.

— С какой любовью привыкает к узам воздушный шарик со свинцовым грузом, — усмехнулся я.

— Что это?

— Не знаю. Так, бессмыслица.

— А ты не боишься терять?

— Нет. Когда теряешь — пространства становится больше.

— А на что в этом пространстве опереться?

— Не знаю.

Тася вдруг зажмурила глаза.

— Ты чего? — спросил я.

— Мне вдруг по-настоящему страшно стало, — проговорила она. — Представляешь: совсем пустое пространство, никого и ничего нет. Даже терять нечего…

— Глупенькая, — сказал я. — Человеку всегда есть что терять.

— Что?

— Себя.

— Если б я осталась совсем одна, мне было бы не жалко себя потерять. А тебе?

— Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Я живу, как живется, и дышу, как дышится.

— А любить ты умеешь?

— Да, — кивнул я. — Умею.

— А меня ты любишь?

Я не ответил ей. Просто поцеловал. Впрочем, потом я сказал ей, что люблю ее. Даже несколько раз.

Расстались мы на перроне киевского вокзала, не обменявшись ни адресами, ни телефонами. Леся и Тася, держась на некотором расстоянии друг от друга, спустились в метро. Ярик же, все еще пребывающий в эйфории, предложил мне добраться до нашего района на такси.

— Я плачу, — щедро заявил он. — Только у меня, кажется, деньги кончились. Одолжишь?

— Чувствуется, что мы вернулись в Киев, — хмыкнул я. — Одолжу, не бойся. Лови тачку.

— Интересно, что ты скажешь Даше, — заметил Ярик уже в машине.

— А что я ей должен говорить?

— Как ни крути, а ты ей изменил.

— Никому я не изменял. Нельзя изменить человеку, с которым у тебя ничего не было.

— Если любишь — можно.

— Интересно слышать это от тебя.

Я высадил Ярика у кинотеатра «Ровесник», а сам поехал дальше. В тот день я так и не позвонил Даше. Не позвонил и на следующий. На третий день я решил, что прятаться глупо и набрал ее номер.

— Алло? — послышался в трубке Дашин голос.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

— Нормально. Тебя уже отпустили?

— Кто?

— Инопланетяне.

— Не до конца. То есть я уже в Киеве, но меня держат на коротком поводке. Не удивляйся, если время от времени я буду исчезать.

— Ты с кем-то познакомился? — после паузы спросила Даша.

— Естественно. Мир полон людей. Все время с кем-то знакомишься. А с кем-то расстаешься.

— Ты хочешь со мной расстаться? — сказала Даша.

— Не обязательно. Можем иногда видеться. Если ты согласна, чтобы я встречался с тобой ради дружеских бесед, а затем исчезал и опять возвращался, ничего другого от тебя не требуя.

— Нет, — заявила Даша.

— Почему же нет? — натянуто удивился я.

— Потому что это неприлично. Не понимаю, как тебе вообще пришло в голову предложить мне такое.

— Я тоже многого не понимаю, — сказал я. — Видимо, я так и умру непонимающим. Если я когда-нибудь предстану перед Богом, ему будет приятно увидеть на моем лице удивление. Прощай, Даша. Как сказал Людовик Шестнадцатый своему палачу: «Наша встреча была ошибкой».

Я повесил трубку. Честно говоря, с облегчением.

Через неделю после этого события, к величайшему моему изумлению, позвонила Тася.

— Привет, Майкл, — сказала она. — Это…

— Я узнал, — ответил я. — Откуда у тебя мой номер?

— Ярик дал. Мы с ним в институте встретились.

— Не такой уж, видно, и большой ваш Политех.

— Ты не рад?

— Тебе как ответить — честно или вежливо?

— Майкл, — сказала Тася, — почему ты так грубо разговариваешь?

— Извини, — сказал я. — С тех пор, как я расстался с грузом, на меня стали слишком сильно давить воздушные потоки. Ничего личного.

— Очень жаль, что ничего личного. Я, собственно, вот почему звоню. Я в твоем номере тогда губную помаду не забыла?

— Что не забыла? — изумился я.

— Губную помаду.

Я с шумом выдохнул.

— Тася, — сказал я, — дай мне свой адрес.

— Зачем?

— Надо.

Тася продиктовала мне адрес — где-то на Борщаговке. Я вышел из квартиры, зашел в галантерейный магазин, купил тюбик губной помады, поймал такси и поехал на Борщаговку. Там я нашел Тасину улицу, дом, квартиру и позвонил в дверь. Тася открыла. На ней были домашний халатик и шлепанцы.

— Привет, — сказал я. — Ты одна?

— Одна, — ответила она. — Проходи. Майкл, ты не представляешь себе, как я…

— Я на минутку, — покачал головой я. — Держи.

И протянул ей тюбик с помадой.

— Что это?

— Помада. Смотри, не забывай ее нигде.

Я развернулся, чтобы уйти.

— Майкл, подожди! — Тася ухватила меня за рукав.

— Что?

— Майкл, я совсем одна осталась. С Лесей мы поругались.

— Из-за чего?

— Из-за кого. Из-за тебя, конечно.

— Зря.

— Нет, не зря. Я даже рада. Она ведь и в самом деле мной. Как бы это сказать.

— Помыкала.

— Именно. Мне без нее даже лучше.

— Вот видишь, хоть одно доброе дело я сделал.

— Да, мне лучше, но не легче. Майкл, не бросай меня совсем.

— Я не Майкл, — сказал я. — Я Миша.

— Это одно и то же.

— Это не одно и то же. Я не американец. Мы с Яриком обманули вас. И всех остальных тоже.

— Зачем?

— Долго рассказывать. Главное, что никакого Майкла нет. А с Мишей ты не знакома.

— Знакома.

— Нет. Но дело даже не в этом. Помнишь, ты говорила, что привязываешься долго, а потом не можешь расстаться.

— Помню.

— Так вот, не надо ко мне привязываться. Потому что однажды я улечу и не вернусь. И если ты успеешь ко мне привязаться, тебе будет больно по-настоящему. А я этого не хочу. Прощай.

Я развернулся и зашагал вниз по лестнице.

— А ты? — догнал меня Тасин голос.

Я остановился.

— Что я?

— Как ты дальше будешь?

— По наитию, — сказал я. — По наитию, Тасенька.

Я зашагал дальше. Между площадкой второго и третьего этажа до меня снова донесся Тасин голос:

— У меня все равно есть твой номер телефона!

— Порви его! — крикнул я, задрав голову вверх. — Порви и выброси!

Лестничный пролет отозвался гулким эхом где-то под самой крышей. И мне вдруг показалось, что слова мои адресованы вовсе не Тасе.

С Тасей я больше не виделся. С Дашей тоже. От Ярика я узнал, что ее папе предложили должность в университете Лос-Анджелеса, и они всей семьей переехали в Америку.

Сам Ярик два года спустя тоже перебрался в Америку, неожиданно для всех женившись на еврейской девушке. Звали ее, если не ошибаюсь, Юлей, характер у нее был железобетонный, и Ярика она прибрала к рукам прочно и надежно, чему сам Ярик, как мне кажется, был только рад. Обосновались они в Бостоне. Меня это не удивило — у жизни довольно своеобразное чувство юмора. Через пару месяцев я получил от него письмо, состоявшее из одной-единственной фразы, хвастливо написанной по-английски: «And, which of us is American?»[38]Некоторое время мы переписывались, затем переписка как-то сама собой заглохла.

Я не знаю, чем Ярик занимается в Америке. Думаю, катается на скейтборде, ест гамбургеры и пьет кока-колу. А может, и виски, если, конечно, жена иногда ему это позволяет.

Солдатский клуб

На задворках мотострелковой части, где я служил в середине восьмидесятых, располагался солдатский клуб — двухэтажное здание из серого кирпича с однообразными рядами окон и плоской крышей, на которую вела пожарная лестница. С крыши был виден военный гарнизон, отгороженный от поселка неглубокой и не очень широкой речкой, над поселком возвышались сопки, а за сопками в десятке-другом километров проходила китайская граница. Весной речка разливалась, захлестывая порой единственный мост, соединяющий гарнизон с поселком, летом вскипала от идущей на нерест чавычи, а осенью гляделась печально и тихо, и над ее серой водой вспыхивали багровыми и желтыми пятнами склоны сопок.

Небольшой поселок был удивителен своей пестротой. Здесь жили русские, украинцы, корейцы, казахи, выходцы с Северного Кавказа; бывшие зэки соседствовали с вышедшими на пенсию надзирателями, а браконьеры с инспекторами рыбнадзора. Браконьерством, к слову, занималась почти вся мужская половина жителей поселка и даже кое-кто из гарнизона. Воинских частей в гарнизоне было несколько, здесь же располагался и штаб дивизии, а единственным в своем роде увеселительным заведением служил Дом Офицеров с кафе, бильярдной, библиотекой и актовым залом, где проходили офицерские собрания, а по вечерам, кроме понедельника, крутили кино. Солдатам редко, разве что в увольнительной, удавалось попасть в этот вертеп культуры, главное достоинство которого заключалось в том, что в здешнем буфете можно было отведать горячих пирожков и прикупить болгарских сигарет, а в зале во время киносеанса, воспользовавшись темнотой, отхватить от шторы кусок плюша на дембельский альбом.

В солдатский клуб бойцы наведывались и того реже, поскольку делать здесь было, в общем-то, нечего: фильмы привозили раз в две недели, кафе отсутствовало, небольшая библиотека хоть и имелась, но книг в ней никто не брал, так что должность библиотекаря вскоре упразднили за ненадобностью. Куда большей популярностью пользовался просевший в районе клуба участок забора, который служил в прямом смысле перевалочным пунктом для самовольщиков.

Впрочем, трое солдат состояли при клубе постоянно. Это были киномеханик Андрюха Окунев, вечно сонный увалень с Урала, художник Глеб Рыжиков из Питера, державший себя в соответствии с высоким артистическим призванием и статусом жителя культурной столицы, и писарь Артур Салатаев, невысокий, но импозантный осетин, обладавший невероятно красивым почерком и своеобразными представлениями о русской грамматике. Работу их курировали лично замполит полка, пропагандист части и начальник клуба. Замполит, подполковник Овсянников, редко баловал клуб своими визитами, за что солдатская троица была ему от души благодарна. Зато пропагандист — майор Чагин, и клубный начальник — старший лейтенант Васильков, постоянно отирались поблизости и всячески мешали самодостаточным бойцам спокойно дожить до дембеля.

— Артурчик! — поначалу ласково окликал своего любимца майор Чагин, — документацию подготовил?

— Так точно, товарищ майор!

— Дай глянуть.

Артурчик приносил листки бумаги, исписанные изумительно ровными, почти книжными строками, и клал их на стол перед майором. При виде их пропагандист расплывался в улыбке, глядел на своего писаря с обожанием, близким к обожествлению, и сулил тому райские кущи и отправку на дембель с первой партией. Затем он углублялся в чтение, и уже через несколько секунд лицо его приобретало красноватый тон, затем окрашивалось в густой свекольный колер, а из майорской глотки вырывался звериный рык:

— Салатаев, твою дивизию! Ты что, с баранами у себя в кишлаке русский язык учил?!

— Зачэм с баранами, товарищ майор?

— Вот и я о том же — зачем? Кто тебя, упыря тунгусского, к баранам подпустил? Это ж, бляха, мудрецы в сравнении с тобой! Это ж, сука, академики! Ты что здесь, саксаул каракалпакский, написал?

— Я — осэтин! — бледнея от гнева и как бы хватаясь за рукоять несуществующего кинжала, отвечал Артурчик.

— Мне как политработнику это по хиросиме! У нас все нации… Ты глянь, осетин, что ты за мутотень насобачил своим хризантемным почерком!

— Гдэ?

— Блин, в Улан-Удэ, или откуда ты там… Что это за «кулутурно-мясовая работа»?! Только о жратве думать можешь?

— Зачэм толко? Нэ толко.

— Я вижу, что «нэ толко». Я вижу, о чем ты еще думаешь. Вот: «пиздча для размышлений». Это, бляха, что за хиромантия?

— А что нэ так? — удивлялся Артурчик. — Надо чэрез «о»?

— Что через «о»?

— «Розмышлений».

— Надо, екало мое сердце, руки тебе оторвать вместе с мозгами! Господи, ну на хрена, — стонал Чагин, — на хрена тебе такой красивый почерк? Чтоб ты им слово «жопа» через два «п» писал?

— Товарищ майор, — вмешивался иногда случавшийся рядом питерец Глеб Рыжиков, — это, в конце концов, неинтеллигентно.

Пропагандист, осекшись от изумления, глядел на Рыжикова, после чего из него выплескивался последний, по счастью, приступ ярости:

— Я те, бляха, дам неинтеллигентно! Я тя, сука, сгною своей интеллигентностью! У меня высшее военно-политическое. Обоих в дисбат. В последнюю партию. — Он отпирал ящик стола, доставал оттуда початую бутылку водки, делал глоток, прятал обратно и, вытерев рот ладонью и успокоившись, заключал:

— Салатаев, все переделать. Рыжиков, иди. работать. Заняться нечем? Я найду чем. Юльку не видели?

Юлькой звали собачонку, с незапамятных времен прибившуюся к клубу. Никто не помнил, откуда она взялась. Казалось, что она всегда существовала при солдатском клубе, и если б не краткость собачьего века, можно было бы предположить, что она переживет еще не одно поколение местных командиров и их заместителей. Определить Юлькину породу не взялся бы ни один кинолог. Даже слово «дворняжка» по отношению к ней звучало явным преувеличением. Это была ходячая помесь несоответствия и недоразумения. Все ее любили и каждый, как мог, подкармливал. Впрочем, замполит, подполковник Овсянников, выражал иногда неудовольствие собачьим присутствием, заявляя, что клуб воинской части — не псарня. После чего скармливал Юльке бутерброд с колбасой и удалялся, ворча, что еще наведет здесь порядок. Четвероногая страхолюдина в совершенстве владела искусством покорять человеческие сердца. Когда обстановка накалялась или кому-то просто была в ней нужда, она немедленно оказывалась рядом, радостно вертясь под ногами, как юла, за что, видимо, и заработала свое прозвище. Возникнув неведомо откуда, она подскакивала к разбушевавшемуся пропагандисту, тыкалась влажным носом в его руку и с каким-то простодушным озорством заглядывала ему в глаза.

— Ну, здравствуй, моя умница, здравствуй, моя хорошая, — таял Чагин. Затем поворачивался к Артурчику и Глебу и беззлобно ронял: — Пошли вон отсюда, пестициды. Дайте с человеком поговорить. Остряки, бляха. Дети…

Устроиться при клубе было неслыханной удачей. В солдатской иерархии такая работа считалась престижной, уступая лишь должностям повара и хлебореза и существенно превосходя место писаря при штабе или скотника на хоздворе. Отираться рядом со свиньями или постоянно торчать под оком полкового начальства было сомнительным удовольствием. На втором году службы мне удалось некоторое время погреться на этом теплом местечке, вылетев оттуда месяца через три в силу некоторых особенностей моего характера.

Начало моей клубной карьеры совпало с подготовкой к ноябрьским праздникам. Как стало известно из неофициальных источников, к этой торжественной дате наш полк должен был стать жертвой инспекционного рвения высокопоставленных лиц из штаба армии, поэтому приготовления велись нешуточные. Плац драили ежедневно, казарменные туалеты провоняли от усердия и карболки, и даже свиньям на хоздворе побрили рыла. Особое внимание было уделено, выражаясь политармейским языком, наглядной агитации. В срочном порядке обновлялись старые стенды и рисовались новые. Клубный художник Глеб Рыжиков вкалывал, как проклятый, и матерился с чисто питерскими изысками. В конце концов он заявил начальнику клуба, что без помощника в срок не уложится.

— Уложишься, Рыжиков, — отрезал начальник клуба. — Или нас обоих уложат.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал Глеб, — это нереально. Имейте совесть.

— Иметь, Рыжиков, — ответил начальник клуба, — будут опять-таки нас обоих. В особо извращенной форме. Когда будут готовы стенды?

— Когда рак на горе свистнет.

— Свистеть раком, Рыжиков, — начальник клуба никак не мог выбраться из полюбившейся образной системы, — мы с тобой будем на пару с одной сопки.

— Товарищ старший лейтенант, это неинтеллигентно.

— Ты, Рыжиков, задрал своей интеллигентностью. Чего ты от меня хочешь?

— Помощника. Что, во всем полку художника больше нет? Я лично знаю одного в артдивизионе.

— Небось, такая же интеллигентская сволочь из Питера, как и ты?

— Из Киева. То есть интеллигентностью недотягивает, но сволочизмом, насколько я слышал, превосходит.

— Харизматичная рекомендация. Ладно, я скажу майору Чагину. А ты пока работай, Рыжиков, работай. А то нас…

— Можете не продолжать, товарищ старший лейтенант, — тормознул его Глеб. — Я уже знаком с вашими эротическими фантазиями.

Вот таким образом полуинтеллигентная киевская сволочь, то есть я, оказалась в клубе.

— Помни, мой мальчик, — приветствовал меня Глеб Рыжиков, — что сюда ты попал исключительно моими молитвами. В какой форме изольется твоя благодарность?

— Отправлюсь в храм и поставлю геморроидальную свечку тебе во здравие, — ответил я.

Глеб хмыкнул.

— Кажется, мы сработаемся, — сказал он. — Главное, чтобы твой борзометр зашкаливал в допустимых пределах. Сам я, конечно, питерский интеллигент, зато Артурчик у нас — горячий джигит с кавказских гор, а Андрюха — простой уральский парень, всегда готовый настучать ближнему в роговой отсек.

— Очень приятно, — кивнул я. — Привет, Урал, привет, Кавказ. Обратите свои таланты друг на друга.

Андрюха Окунев сонно взглянул на меня и ничего не ответил, Артурчик же приязненно оскалился и протянул руку.

— Нэ вэрь Глебу, — сказал он. — Я и муха нэ обижу. Зачэм обижат? Убью бэз обид.

Я пожал руку грозного джигита, затем протянул свою уральскому молодцу.

— Чего? — не понял тот.

— Знакомлюсь, — объяснил я.

— С кем?

— С тобой.

Андрюха посмотрел на мою руку, немного подумал и пожал.

— Все? — спросил он.

— Все, — начиная злиться, ответил я. — Свободен. Плыви через Урал.

— А в торец? — лениво спросил Андрюха.

— Доплыви сперва, а там награда найдет героя.

— Господа, — вмешался Глеб, — отложим разборки. Перед нами, как говорит майор Чагин, непочатый фронт работ. Разобьем врага — займемся внутренними проблемами.

Мы почти без сна проработали трое суток кряду. Я и Глеб рисовали, Артурчик выводил плакатным пером тексты, а вечно сонный увалень Андрюха с несчастным видом сколачивал щиты, а в промежутках исполнял роль мальчика на побегушках. Все это время майор Чагин был с нами — мастерил с Андрюхой щиты, смешивал для нас с Глебом краски, вычитывал Артуровы шедевры каллиграфии и лишь изредка отлучался в свой кабинет, откуда через минуту-другую возвращался, благоухая водкой.

— Товарищ майор, — не выдержал я однажды, — вы бы и нам для поднятия боевого духа по сто граммов оформили…

— Не борзей, боец, — ответил пропагандист, вколачивая в рейку гвоздь и дымя папиросой. — Страна, сука, борется с пьянством каждым гребаным постановлением, а ему, бляха, сто грамм приспичило.

— Просто от вас так вкусно пахнет.

— Вот и нюхай, сука, молча. Салатаев, екарная цепь! Что за хезню испражнили твои абрекские руки?

— Гдэ, товарищ майор?

— Тебе сказать где? Это ж, бляха, уже политическая диверсия! Ты что написал вместо «Двадцать шестого съезда»? Это кто у тебя «двадцать шестая»? Все о том же, подлец, думаешь? Подвигами хвалишься? Мал еще, чтоб у тебя их двадцать шесть было. Грунтуй, сука, по новой, пока замполит не пришел. Еще раз такое напишешь, я тебя на собственном трехбуквии подвешу!

Начальник клуба в наших трудовых подвигах участия не принимал, поскольку руки у него, по словам Чагина, росли из такого места, которое и жопой-то назвать совестно. Он с весьма озабоченным видом носился по полку, обеспечивая нас материалами и обедами, которые доставлялись прямо в клуб. Чагину, естественно, полагался обед из офицерской столовой, но он заявил, что будет питаться, как и мы, с солдатской кухни. Поначалу я воспринял это как красивый жест, но когда узнал Чагина поближе, понял, что он попросту не мог работать бок о бок с солдатами и есть по-особому. Нам это, во всяком случае, пошло на пользу, потому что повара, узнав, для кого, в частности, предназначен обед, вылавливали в котле куски получше, а порции делали двойными. Отведав солдатских харчей, пропагандист был приятно удивлен. По его словам, он всегда знал, что солдат кормят дерьмом, но никогда не подозревал, что так обильно.

На рассвете седьмого ноября труды наши были благополучно завершены. Начальник клуба пригнал из казарм с десяток бойцов, те подхватили стенды и поволокли на плац, а Чагин, начальник клуба и мы с Глебом поковыляли следом. На плацу нас уже поджидал замполит Овсянников, бодрый, свежевыбритый и облаченный по случаю праздника в парадный мундир.

— Майор, — с неудовольствием заметил он Чагину, — ты в каком виде? Ты что, бухал всю неделю? Почему не в парадной форме?

— Виноват, товарищ подполковник, — ответил Чагин. — Только что работу закончили.

— Нужно правильно организовывать труд, — заявил Овсянников, — тогда и авралов не будет. Ну-ка подсоби… Да не ты, пусть старлей немного разомнется, а то щеки уже наел, как у хомяка.

Он ухватил один из стендов с правой стороны, начальник клуба едва успел подхватить с левой, они приподняли его и поднесли к стойкам сбоку от трибуны.

— Эй, художник, новенький, иди-ка сюда, — подозвал меня замполит, явно гордясь своей трудовой лептой. — Ровно держим?

— Правый край чуть выше, — сказал я.

— А теперь?

— А теперь левый.

— А так?

— Левый чуть пониже.

— Ровно?

— Не совсем.

С меня вдруг слетела усталость последних трех суток, сменившись необъяснимым приступом вдохновения. Увлекшись, я командовал подполковнику и старшему лейтенанту: «Выше! Ниже! Левый угол! Правый угол!» — а те безропотно подчинялись моим приказам. Раза три уже щит оказывался в нужной позиции, но мне до того понравилось, как они его поднимают и опускают, что я не мог остановиться. Солдаты, притащившие стенды, разинув рты, любовались зрелищем.

— Борзей в меру, — шепнул мне Чагин, но по его голосу было слышно, что он рад до чертиков. Глеб Рыжиков, прячась за его спиной, давился от смеха.

— Ну как? — кряхтя, поинтересовался замполит.

— Левый угол чу-у-уть-чуть повыше, — почти умоляюще проговорил я.

— Слушай, боец, — замполит, кажется, потерял терпение, — ты уже… как бы это сказать… утомил. Сколько нам еще держать этот. — тут он прибавил не совсем подходящее к празднику слово, — щит?

— Так ведь хочется, чтобы смотрелось идеально, — оправдался я.

— Короче, — сказал замполит, — сколько минут мы еще промудохаемся с этим… — он повторил полюбившееся определение, — щитом, столько ты, дирижабль гнусный, просидишь на гауптвахте.

— Хм. по-моему, уже ровно, — прикинул я, как бы советуясь с Чагиным.

— Идеально ровно, — подтвердил тот.

— Крепите, бойцы, — велел замполит глазевшим солдатам.

После того как щит был установлен, замполит, отряхнув руки и парадный мундир, приблизился к нам.

— Так, — проговорил он, глядя мне в глаза, — тренируем юмор по утрам?

— Товарищ подполковник, — вмешался Чагин, — Александр Иванович. Какой там юмор, они ж трое суток не спали. Посмотрите, он едва на ногах держится. Зато рисует первоклассно!

— Да, — задумчиво произнес замполит, — рисует первоклассно. И сволочь, кажется, тоже первоклассная. Ладно, пусть отсыпается с остальными. Потом подумаем, что с ним делать. А ты, майор, приведи себя в божеский вид, и чтоб как штык у меня к построению был готов!

Он развернулся и зашагал в сторону штаба.

— На последнем реактивном — в клуб и дрыхнуть, — велел нам Чагин.

— Товарищ майор, — сказал я, — спасибо вам.

— Потом поблагодаришь, — ответил Чагин, — когда со мной то же самое проделаешь, и я тебе таких пестицидов пропишу. Галопом в клуб! Остряки, бляха. Дети.

Дотащившись до клуба, мы с Глебом ввалились в будку киномеханика, где среди бушлатов, шинелей и одеял уже храпели вовсю Андрюха и Артурчик, наспех соорудили себе постели и заснули как убитые. Не знаю, сколько мы проспали, но разбудил нас жуткий рев вперемешку с руганью.

— Ты мудак, Васильков, стопроцентный, готовый к употреблению мудак! — гремел голос Чагина. — Где транспарант? Почему ты не сказал этим гремучим, бляха, упырям-художникам, чтоб намалевали гребаный транспарант? Что ты на меня пялишься своими коровьими глазами?

— Товарищ майор, — бубнил, оправдываясь, голос начальника клуба, — вы мне ничего про транспарант не говорили… Вы же сами с ними все время работали…

— Вот именно, бляха, работал! Целый майор вкалывает сутки напролет, а зажравшийся старлей пинает где-то. Ты думаешь, мне кто-то про транспарант сказал? Ни хрена. Меня только что отымели прямо на плацу. Начальник армейского политотдела нашему дивизионному эдак с укоризной: красиво, мол, все приготовили, Сергей Алексеевич, жаль транспарант на трибуне отсутствует. Ну, ты же знаешь, что за хмырь дивизионный начпо. Подзывает к себе Овсея, замполита нашего, щеки трясутся, где, говорит, транспарант, ебермудский подполковник? Тот рта открыть не успел, как уже стоял обосранный от каблуков до фуражки. Только начпо отошел — все дерьмо с него мигом слетело, подзывает меня, старого заслуженного майора. Тебе сказать, на что и во что он меня послал?

— Не надо, товарищ майор.

— Надо, товарищ старший лейтенант. Так вот, бляха, иди на тот же хутор семимильными шагами, чмо болотное, Васильков, сука, транспарант тебе по всему вестибулярному… — Чагин произнес еще несколько смачных абзацев с медицинским уклоном, после чего заключил: — Все, я пошел спать. Сам со своими хмырями-художниками разбирайся, товарищ начальник клуба.

Он удалился, громыхая сапогами, а спустя минуту дверь в кинобудку с треском распахнулась, включился свет и раздался бездарно имитирующий свирепость голос Василькова:

— Дрыхнем? Массу топим? А ну, подъем!

— Че надо? — недовольно и сонно пробурчал Андрюха.

— Ты мне еще повякай, Окунев… Завтра же с ротой на плацу будешь асфальт месить. Через двадцать секунд наблюдаю, как все построились в коридоре.

— С автоматами? — поинтересовался Глеб.

— Зачем с автоматами?

— Чтоб мы могли застрелиться в конце вашей пламенной речи.

— Время пошло, — коротко бросил начальник клуба.

Невыспавшиеся, мы кое-как выползли в коридор.

— Отлично, — резюмировал Васильков. — Охрененно харизматичные личности. И это советские солдаты, краса и гордость Родины, гроза и ужас мирового империализма.

— Не очаровывайте нас комплиментами, товарищ старший лейтенант.

— Рыжиков, закрой пасть. Я вас сейчас очарую. Где транспарант?

— Какой транспарант?

— Который должен был висеть на трибуне. Из-за которого начальник политотдела штаба отымел нашего начпо, начпо — замполита, замполит — Чагина, а Чагин, сука, меня. Крайнего нашли? Вот вам крайний! Хмыри, ублюдки, полотенца вафельные… — Васильков задвинул непривычную для себя тираду. Ругался он неумело и неинтересно.

Внезапно откуда-то выскочила Юлька и весело завертелась у меня под ногами, тычась мордой в сапог.

— Меня поимели, а я вас поимею в особо извращенной форме, — продолжал распаляться Васильков. — Вы у меня три дня враскоряку ходить будете, я вам этот транспарант на братскую могилу повешу вместо траурных лент.

Я наклонился, сграбастал Юльку и, держа за шкирку, поднес к своему лицу.

— Где транспарант? — рявкнул я на нее. — Где транспарант, сука?

Юлька с интересом посмотрела на меня и на всякий случай лизнула в нос.

— Пасть закрой, — сказал я. — Сейчас я тебя в особо извращенной форме. От имени политотдела армии и общества защиты животных. Где транспарант?

— Ой, мама! — пискнул вдруг Глеб.

Он медленно осел на пол, прислонился к стенке и принялся стучать по ней кулаком и хохотать, как умалишенный. Следом за ним заржал Артурчик, обнажая большие лошадиные зубы. Андрюха Окунев с недоумением посмотрел на них, затем, видимо, в мозгу его произошел какой-то щелчок, и он неожиданно тоненько захихикал.

— Команда душевнобольных, — выдавил из себя Васильков.

Губы его подрагивали, он стиснул их покрепче, словно опасался выпустить смех наружу, затем не выдержал и разразился нервно переливающимся хохотом.

— Одни мы с тобой, Юлька, здесь нормальные люди, — сказал я, опуская собачонку на пол.

Честно говоря, меня и самого покачивало — то ли от смеха внутри, то ли от недосыпа.

— Так, — сказал начальник клуба, вытирая слезы. — Чтоб через полминуты я вас здесь не видел.

— Нам это… идти на плац месить асфальт? — спросил Андрюха.

— Спать иди, Окунев! Все — к чертовой матери спать. Сумасшедший дом. Юлька, за мной.

Он скрылся с Юлькой у себя в кабинете, а мы вернулись в кинобудку.

— Ну, мы точно сработаемся, — хлопнул меня по плечу Глеб.

— Красавэц! — заявил Артурчик, сверкнув зубами.

Что до Андрюхи Окунева, то он почесал в затылке и протянул мне руку.

— Это что? — спросил я.

— Знакомиться будем.

— Уже знакомы.

— Ну да, вообще-то.

Он убрал руку.

— Ладно, Андрюха, — сказал я. — Проехали.

— Проплыли, — ответил он, улыбнувшись. — Через Урал.

— Ага, — кивнул я. — Ну что, давайте спать.

Мы разобрали бушлаты, шинели и одеяла и во второй раз за этот день мгновенно и мертвецки заснули.

Я остался при клубе. Уверен, что отстоял меня перед замполитом майор Чагин. Грубый и гневливый, он был одновременно добродушен и отходчив. Внешне он напоминал поджарого фокстерьера: невысок ростом, худощав и энергичен до неутомимости, которая внезапно сменялась чернейшей меланхолией. Меланхолию он, в отличие от фокстерьеров, лечил запоями, которые на самом деле ее не излечивали, а преображали во вспышки бессмысленной ярости. Мы его любили, потому что он был неподделен во всем — и в приступах гнева, и в припадках нежной заботливости, с которой он горой вставал на нашу защиту перед начальством. Вся часть, от командира полка до самого нелюбопытного солдата, знала, что жена изменяет ему направо и налево. Она служила фельдшером при санчасти в звании старшего прапорщика, была не очень красива, но во внешности ее было что-то столь многообещающее, что ею ненадолго соблазнялись офицеры, прапорщики и даже солдаты. Я слишком поздно узнал Чагина, чтобы сказать наверняка, что было причиной, а что следствием: запои майора или измены его жены. Несколько раз она приходила на работу в санчасть с таким фингалом под глазом, что скрыть его не могла никакая косметика. Командир полка и замполит вызывали к себе Чагина и проводили разъяснительную работу.

— Ты бы, что ли, хоть бил ее так, чтоб синяков не было, — советовали ему.

Чагин мрачно молчал в ответ, и полковое начальство, махнув рукой, отпускало его, ограничившись устным внушением.

Частенько он оставался ночевать в клубе, на столе в кабинете, запершись изнутри и побеседовав на сон грядущий с бутылкой. В те времена полусухого закона водка в гарнизоне не продавалась, и Чагин, видимо, разживался ею у поселковых браконьеров, которые обменивали на водку икру и чавычу. Мы так привыкли к его ночевкам в клубе, что перестали обращать на них внимание и, дождавшись, когда Чагин заснет, жарили картошку и даже попивали припрятанную бражку, которую сами мутили из сахара и дрожжей, позаимствованных в столовой. Мы обнаглели до того, что к нам в гости стали наведываться девушки из гарнизона. То, что они были офицерскими дочками, придавало этим встречам дополнительную остроту ощущений. К одной из них, Анечке из Москвы, я даже пару раз бегал в самоволку, хотя, откровенно говоря, мне не нравилась ни она сама, ни ее московское происхождение, которым она вечно чванилась.

— Ну как? — допытывались клубные друзья.

— Чего как? — невинно отвечал я.

— Как она?

— Отменно здорова. Чего и вам желает.

— И чем вы с ней занимались?

— Ели пельмени и музицировали на валторне.

— Мальчик мой, — покровительственно заявлял Глеб Рыжиков, — это недопустимая трата времени. В твои годы я уже лечился от гонореи.

— Удачно? — интересовался я. — Или так и несешь ее с песней по жизни?

— С твоей стороны не слишком красиво не делиться опытом с друзьями, — пенял мне Глеб.

— А зачем тебе, такому искушенному, мой опыт? Он отличается от твоего только отсутствием гонореи.

После этого в разговор встревал Артурчик, на ходу сочиняя фантастические истории о похищенных им горных красавицах.

— Ты о сернах? — переспрашивал его Глеб.

— Каких сэрнах?

— О турецких серных банях, конечно.

— Сам иди в баня! — вскакивал Артурчик. — Я нэ турок, я осэтин!

— Помню, Артурчик, помню, не режь меня, джигит, кинжалом, — Глеб клал Артурчику руки на плечи, усаживая его на место, и поворачивался к молчавшему Андрюхе:

— А ты, богатырь из уральской деревни, скольким коровам голову вскружил?

— А в торец? — привычно откликался Андрюха.

— Да ладно, не скромничай, небось, табунами за тобой бегали?

— Это лошади ходят табунами. А коровы стадом.

— Извини, Андрюха, вижу, что насчет коров я погорячился, — Глеб прижимал руки к груди. — Так за тобой, говоришь, лошади бегали?

— Сам ты лошадь, — мрачно огрызался Андрюха.

— Сражен уральским остроумием, — поникал головой Глеб. — Что, братья-любовнички, не хлебнуть ли нам по этому случаю бражки? За жен Урала и Кавказа и за тот забор, через который наш киевлянин наловчился прыгать и наводить порчу на местных дев.

Во время одной из самоволок мы с Аней рассорились вдребезги. Ругались мы с ней часто, и всякий раз по самым ничтожным поводам. На сей раз причиной стало то, что она попросила нарисовать ее портрет. Вернее, попросила так, словно милостиво позволила. Она была несколько преувеличенного мнения о своей внешности и считала, что всякий художник почтет за честь изобразить ее персону. Я согласился, мельком заметив, что портреты не рисуют, а пишут. Она возразила, что не мне, киевлянину, учить ее, москвичку, говорить по-русски. Я разозлился и — каюсь — сказал кое-что интересное о Москве в целом и о москвичках в частности. В ответ последовала длинная тирада, в которой Киеву досталось больше, чем в свое время от орд Батыя. Мне же было объявлено, что я провинциальная сволочь и козел.

— Если женщина называет мужчину козлом, значит, ей не удалось сделать из него барана, — отрезал я.

— Господи, мужчина нашелся! — возмутилась она. — Да у меня такие мужчины были, какие тебе и не снились.

— А откуда ты знаешь, какие мужчины мне снятся? — хмыкнул я.

— Идиот, — сказала она. — Просто идиот.

На этой светлой ноте мы и расстались. Я шел в сумерках по зимнему гарнизону, приятно преображенному свежевыпавшим снегом, который скрыл на время убожество растрескавшегося асфальта и налип на голые ветки деревьев и похожие на каски колпаки фонарей. Из фонарей, к счастью, горел только каждый третий, и большую часть пути я проделал в декабрьской полутьме, оберегавшей меня от непредвиденных встреч.

— А ну, стой, солдат! — раздалось у меня за спиной.

Я машинально оглянулся. Шагах в тридцати вырисовывались трое патрульных — офицер и пара солдат. В голове моей мелькнула сумасшедшая мысль, что это Аня из мести вызвонила патруль и пустила по моему следу. Я отмел эту нелепость и зашагал быстрее.

— Стой, солдат! — повторил офицер. — Стой, сука, стрелять буду!

— А ты в движущуюся мишень попади! — крикнул я и пустился бежать.

— Товарищ капитан, — прозвучал ленивый голос одного из солдат, — а вы стрельните. А то все ходим, ходим… Скучно!

— Я те стрельну, Голованов, — прорычал в ответ офицер, — я те так стрельну, что у тебя часть фамилии отвалится. Бегом за ним!

Не знаю почему, но мне вдруг стало весело. Идиотская ссора с Аней, затем этот патруль, бегущий за мной по заснеженному дальневосточному гарнизону, — все это больше походило на кино, чем на действительность. Я настолько ощутил себя героем фильма, что очередная идиотская мысль, пришедшая мне в голову, не встретила там никаких возражений. Я остановился, нагнулся, зачерпнул снегу, слепил из него тугой ком и с криком «Ложись!» швырнул в преследователей. Те, словно кегли, попадали на землю. «А вот теперь беги, и как можно быстрее, — посоветовал я сам себе. — После такого подарочка он точно озвереет и шмальнет в тебя».

Я помчался, оставляя на снегу следы, но впереди уже чернела асфальтом дорога, за которой тянулась ограда нашей части. Пробежав по асфальту несколько десятков метров, я кинулся к просевшему забору, перемахнул через него, едва не запутался в шинели, и, не останавливаясь, припустил в сторону клуба.

— Ну как? — привычно поинтересовались мои друзья.

— Не хочется хвастать, — ответил я, переводя дух, — но вступить со мной в контакт сегодня хотели не одна, а многие.

— Она что, подружек позвала? — оживился Глеб.

— Не знаю, — ответил я. — Я даже не совсем уверен, что они ее подружки.

— Сколько их было?

— Трое.

— Симпатичные?

— Понятия не имею. На них были шинели и ушанки. Да и темновато было, чтобы разглядеть их прелести.

— Эй, — изумился Артурчик, — какие шинелы-ушанки?

— Да как у тебя. А на одной даже портупея.

— Интэрэсно, слушай! — сказал Артурчик.

— Хочешь познакомиться? — спросил я. — Прыгай через забор, может, они там еще ходят.

— Точно?

— Сто процентов. Я им так понравился, что они до сих пор мечтают меня увидеть.

— Артурчик, — сказал Глеб, — не ходи к ним. Я этих подружек знаю. Они умеют любить исключительно на гауптвахте и, как выражается наш старлей, в особо извращенной форме.

— В шинэлах? — уточнил Артурчик.

— Ну да. Лучше забей на них. Чаю хочешь? — Глеб повернулся ко мне.

— Хочу, — сказал я.

— Андрюха, плесни ему.

От горячего чая мне вдруг стало как-то по-домашнему хорошо. За окном сыпал снег, чай разливался приятным теплом по телу, а каморка в клубе казалась уютной и родной. На мгновение Глеб, Андрюха и Артурчик сделались самыми близкими мне людьми на свете.

На следующее утро пришел Чагин, невыспавшийся и хмурый.

— Любопытные новости ходят по гарнизону, — сообщил он. — Говорят, вчера вечером патруль саперов чуть не сцапал нашего бойца.

— Вах! — удивился Артурчик.

— Салатаев, помолчи, бляха! — поморщился Чагин.

— Откуда они знают, что нашего, если не сцапали? — поинтересовался я.

— Умный, да? — пропагандист пристально глянул на меня. — А кто у нас еще краснопогонники, кроме мотострелков?

— Они что, в темноте погоны разглядели?

— Много болтаешь. Хочешь, чтобы я твои сапоги проверил?

— А что особенного в моих сапогах?

— Да ни хрена в них особенного. Просто интересно сверить их со следами на снегу, которые ведут от забора до клуба.

— Ну и что? Может, кто к забору подходил.

— Пятясь раком? Спиной вперед? Вы, бляха, умные тут все. Думаете, чуть больше года прослужили, так можно, сука, по ушам майору ездить, который в этой гребаной армии двадцать лет отмаячил? Лопаты в зубы, и шагом марш!

— Какие лопаты? — не понял Андрюха.

— Совковые, Окунев. Которыми снег гребут. А вы ими будете разгребать ваши блядские следы, пока никто не видел. Вместе служите, вместе и гребите. Или мне замполита с командиром полка попросить помочь?

— Не надо, товарищ майор, — поспешно вставил Глеб. — Мы как-нибудь сами справимся.

— Вот и хорошо. Схватили лопаты и исчезли. Справятся они, — пробормотал он нам вслед. — Остряки, бляха. Дети…

С Аней я увиделся еще один раз — на Рождество. Она заявилась к нам в художку в компании с двумя молчаливыми подружками. В руках у них были пакеты, в которых лежали наколядованные апельсины и конфеты. Высыпав все это богатство на стол, она предложила нам угощаться и защебетала, как канарейка, обращаясь исключительно к Глебу и начисто игнорируя меня.

— Мило у вас в клубе, интересно — краски, кисточки. Ты ешь, Глеб, вкусные апельсины. И друзей можешь угостить. Знаешь, у кого мы их наколядовали? У вашего пропагандиста. Ну, у Чагина. Урод, а добрый. Полкулька нам насыпал. Представляете, приходит он завтра, а вы ему: спасибо за апельсины, товарищ майор. А где Артур с Андрюшей?

— Андрюха в кинобудке дрыхнет, — ответил Глеб, несколько удивленно поглядывая то на Аню, то на меня. — А Артурчик пишет чагинские мемуары.

— Мемуары?

— Ну, документацию. Заодно приучает массы к русской орфографии с осетинским акцентом.

— Глеб, ты прелесть какой остроумный! — наигранно восхитилась Аня. — Скажи, а ты мог бы написать, — тут она искоса глянула на меня, — мой портрет?

— Я? — удивился Глеб. — У тебя, по-моему, уже есть художник.

— Не будем о грустном, — отмахнулась Аня. — Откуда в Киеве взяться приличным художникам? Там и мужчин-то толком не осталось. А у тебя все-таки ленинградская школа. Так напишешь?

Глеб снова взглянул на меня. Я фыркнул и пожал плечами.

— Знаешь что, Анечка, — сказал Глеб, — я как-то не люблю дописывать за другими. К тому же, питерская школа специализируется на лошадях. Клодт и компания. На тезке твоем — Аничковом мосту, бывала? Вот там оно по-нашему, по-ленинградски. А портреты — это к киевлянину.

— Н-да, — задумчиво протянула Аня. — Не думала я, что жлобство добралось от Киева до Питера. Всего вам доброго, мальчики. Таня, Света, пошли отсюда. Не будем мешать творцам жрать апельсины.

— Стало быть, вот как? — полюбопытствовал Глеб, когда дверь за посетительницами закрылась.

— Ага, — ответил я. — Дай пять, Питер.

— Лови, Киев.

Мы разделили апельсины с Артурчиком и Андрюхой и с отвычки объелись ими так, что кожа у нас на следующий день зудела. И когда Чагин пришел в клуб поинтересоваться, какую очередную пакость мы отчебучили, Глеб уже не с подначкой, а с мрачным укором проронил:

— Спасибо за апельсины, товарищ майор.

— А? — не понял тот. — Какие апельсины?

— А вот эти самые. — Глеб показал свои руки в розовых цыпках.

— Пожалуйста, — рассеянно ответил Чагин. — Ты это… в санчасть сходи.

Весь день он был не похож на себя. Похвалил пустые щиты, которые мы с Глебом едва загрунтовали. Спросил у Андрюхи, какое кино планируется на выходные, и, выяснив, что никакое, похлопал Андрюху по плечу и сказал: «Молодец». Затем рассеянно просмотрел и одобрил очередную порцию документации, представленную Артурчиком.

— Ошибок нэт, товарищ майор? — удивленно спросил Артурчик.

— Ошибок? — переспросил Чагин. — Каких ошибок? Нет, ошибок делать не надо.

Он то и дело поглядывал на часы, и когда пробило пять, быстро накинул шинель, напялил шапку и собрался уходить, чего за ним прежде не водилось.

— Бойцы, — обратился он напоследок ко мне и Глебу, — вы это. успеете до дембеля новые портреты Маркса и Ленина нарисовать?

— Ну, если они согласятся позировать, — пожал плечами Глеб.

— Кто?

— Маркс с Лениным.

— Не борзей, Рыжиков. Так нарисуете?

— Напишем, — по привычке поправил я.

— Чего? — не понял Чагин. — Кому напишете? Марксу с Лениным? На тот свет? Не спешите туда, еще успеете.

И подался из клуба, бормоча на ходу:

— Позировать… напишут они… Остряки, бляха. Дети…

Мы решили воспользоваться ранним уходом Чагина и замутить жареную картошку с тушенкой и брагу. Часам к шести вслед за пропагандистом ушел начальник клуба, которому надоело имитировать деятельность, и мы взялись за подготовку к трапезе. За окном снова валил снег, а в клубе было тепло и тихо. Мы ели со сковородки картошку с розовыми волокнами тушенки, потягивали из эмалированых кружек брагу и чувствовали полнейшее единство с этим миром и удовольствие от пребывания в нем. Часов в девять в клубном коридоре послышались шаги Чагина — наше начальство мы уже давно научились распознавать по походке.

— Похавали картофану, — с досадой проговорил Андрюха. — Че ему дома не сидится.

— А ты не догадываешься, да? — с иронией заметил Глеб. — Снова с женой поцапался. Опять не тому дала.

— Убивать таких жен надо! — заявил Артурчик.

— Тебе за Чагина обидно или за картошку?

— За обэих.

— Да ладно вам, — вмешался я. — В первый раз, что ли. Запрется у себя в кабинете и пробухает полночи. У него своя свадьба, у нас свои именины.

В это время в дверь постучали — нервно, нетерпеливо и требовательно. Маскируя следы преступления, мы поспешно сунули бражку за тумбочку, прикрыли сковородку куском фанеры, сверху накинули какой-то шмат материи, и Глеб открыл.

Чагин был почему-то не в форме, а в зимней куртке на меху и в нелепо выглядевшей на нем лыжной шапочке. Лицо его, обыкновенно кирпичного оттенка, показалось нам каким-то желто-серым. Майора слегка пошатывало, но спиртным от него не пахло.

— Добрый вечер, — сказал он, добавив совсем уж не по-военному: — Можно к вам?

— Да, конечно… То есть, так точно… Заходите, товарищ майор, — растерянно ответил Глеб.

— Юрий Витальевич, — поправил его Чагин. — Меня, вообще-то, зовут Юрий Витальевич.

— Проходите, Юрий Витальевич.

Чагин вошел, огляделся и присел на табурет у стола с закамуфлированной картошкой.

— Хорошо у вас тут, — сказал он. — Уютно. Как дома.

— Армия — наш дом родной! — блеснул улыбкой Артурчик.

— Артур, — покосился на него Чагин, — ты чего лозунгами заговорил? Документации начитался? Прочисти мозги, сынок. Дом. Дом — это где тебя любят. И где ты любишь.

— А нас в армии крепко любят, Юрий Витальевич, — осклабился Глеб. — По нескольку раз на дню. Так, бывает, любят, что сутки потом не присесть.

Чагин мутно посмотрел на Глеба и покачал головой.

— Любят их, — пробормотал он. — Остряки. Дети. Вы чего не ужинаете? — Он потеребил край тряпки, под которой скрывалась сковородка с картошкой.

— Да мы, это… — промямлил я.

— Понятно, — усмехнулся Чагин, — уже поужинали. В солдатской столовой.

— Ну да.

— Там ведь, — продолжал Чагин, — такая вкусная-превкусная разварная рыба с такой склизкой-пресклизкой перловкой.

— Товарищ майор, — скорчил мученическую гримасу Андрюха Окунев. — Ну зачем вы, блин.

— Все солдаты одинаковы, — махнул рукой Чагин. — Все, сколько их не перевидал, думают, что они умнее майора, который уже двадцать лет. Ладно, ешьте, бойцы, я пойду, погуляю.

— Юрий Витальевич, — отважился я, — а может, и вы с нами?

— Разве что рыбы с перловкой, — ответил Чагин. — А то совсем нюх потеряете и еще бражки мне предложите. Приятного аппетита.

Он тяжело поднялся и вышел.

— Чего это с ним? — вслух произнес Глеб.

— А те не все равно? — отозвался Андрюха. — Давайте жрать, сил уже нет.

— Андрюха, не будь животным!

— А в торец? Сам животное.

— Эй, кончайте! — вмешался Артурчик. — Бражка нэ допили, моча в голову ударил?

— Ты по-русски сперва говорить научись!

Еще минута, и Андрюха с Артурчиком сцепились бы, но тут в коридоре загремел строевой шаг и послышались раскаты майорского голоса, который, похоже, сам себе отдавал команды:

— Р-раз, р-раз, раз-два-три. Выше ногу, Чагин, выше, сука, ногу! Носочек тянем!.. Левой, левой!

Тянем, бляха, носочек! Р-раз, р-раз, р-раз-два-три! Пр-равое плечо вперед!..

— Он что, с ума сошел? — пробормотал Глеб.

— Может, белочка? — предположил я.

— Песню запе-вай! — продолжал командовать в коридоре Чагин.

Неожиданно красивым баритоном он затянул, не сбиваясь с ритма, «Песню о Родине». Правда, слова были какие-то другие:

— Не жалею, не зову, не плачу, все пройдет, как с белых яблонь дым…

Мы высыпали в коридор. Чагин маршировал по периметру отсвета от окна, лежавшего на полу. В окне желтела луна, к ней примешивался дальний отблеск фонарей, в который косо вплетался падающий снег. На подоконнике стояла наполовину опустошенная бутылка водки.

— Я теперь скупее стал в желаньях, — продолжал петь и вышагивать Чагин. — Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой ранью.

Он внезапно прекратил пение, подошел к окну, взял бутылку и допил ее в два глотка.

— Гулкой ранью, — пробормотал он, вытирая рот ладонью. — Остряк, бляха. Ребенок. Гулкой сранью. Так точно, товарищ майор, — срань вы гулкая!

— Юрий Витальевич, — мы подошли к нему. — С вами все в порядке?

— Отставить Юрия Витальевича! — рявкнул Чагин. — Где вы, бляха, Юрия Витальевича видели? Здесь, сука, армия! Оборзели? Почему не ходим строевым шагом? Почему не ужинали? Крру-гом! Бегом марш! Куда в каморку? В солдатскую столовую бегом — марш! Сожрать всю гнусную рыбу с вонючей перловкой. Тарелки принести. Я, бляха, проверю…

Его вдруг качнуло, он оперся рукой о стену и, сдирая ногтями облупившуюся зеленую краску, пополз вниз.

— Товарищ майор, — проговорил я, — вам плохо?

— Где вы тут видели майора? — невнятно ответил Чагин. — Здесь только гулкая срань… — Он закрыл глаза.

— Андрюха, — сказал Глеб, — беги в санчасть.

— Не надо в санчасть. — Чагин снова открыл глаза. — Надо в милицию. Только вам нельзя в милицию, это будет самоволка. А вы даже следы заметать не научились. Отойдите, я встану. Да уберите, бляха, свои грабли. Сам встану.

Он действительно поднялся, отряхнул куртку, поправил лыжную шапочку и оглядел нас.

— Построились, — приказал он. — Оглохли? Целый майор, пропагандист полка, два раза повторять должен? Строиться!

Совершенно растерянные, мы выстроились в куцую шеренгу. Чагин несколько раз прошелся взад-вперед, затем остановился.

— Солдаты, — проговорил он, — воины, бойцы! Я пришел дать вам последний наказ. Андрей! Крути, сука, кино. Каждый день крути. Даже когда никакого фильма не привезут — крути. Пить солдатам нельзя, поэтому они должны смотреть фильмы. Это воспитывает в них нежные чувства. Артурчик! Учи, бляха, русский язык. Это же, сука, язык межнационального общения. От степного калмыка до тунгусского метеорита. Художники! Можете не писать Маркса с Лениным. И Ленину с Марксом можете не писать. На хрена они вам сдались? И вы им — на хрена? А мне так вообще по барабану. Пусть новый пропагандист геморрой себе наживает.

— А вас что… переводят? — робко спросил Глеб.

— Я, бляха, не Шекспир, чтоб меня переводить! — отрезал Чагин. — Еще дурные вопросы есть?

— Ну. снимают? — поправил я.

Майор задумался.

— Точно, снимают, — сказал он. — Как в кино. В таком. жизненном. Одного снимают, другого на его место вешают, одного снимают, другого вешают. И так без конца. Хорошее кино. Называется «Вешалки». А еще есть «Сажалки». А еще «Сиделки». А самое длинное — «Лежалки». И там мы, бляха, все и снимемся, и повесимся, если повезет, друг у дружки на шее. Все. И запомните: в жизни, сука, нет ничего глупее самой жизни. А теперь — вольно, разойдись.

Майор отдал честь, развернулся и зашагал из клуба прочь, бормоча на ходу:

— Переводят. Остряки. Дети.

Мы переглянулись.

— Что-то мне уже картошки не хочется, — сказал я.

— И бражки тоже, — добавил Глеб.

— Пошли, блин, спать, — подытожил Андрюха.

— А жалко, если его вправду снимают. Или переводят.

— Жалко. Он хоть нормальный мужик. Еще неизвестно, кого на его место.

— Да пошли, блин, спать!

Мы отправились в кинобудку, где под шматом материи и куском фанеры остывала на сковородке недоеденная картошка с тушенкой, и уснули на куче шинелей, бушлатов и одеял.

На следуюший день майор Чагин не явился на плац к утреннему разводу. Около девяти утра в штаб полка позвонили из милиции и сообщили, что этой ночью он явился в местное отделение и добровольно сознался в убийстве собственной жены.

Я не знаю, что с ним случилось дальше. Слухи ходили самые разные. Одни говорили, что ему дали пятнадцать лет, и он повесился в камере. Другие утверждали, что он, наоборот, бежал из тюрьмы, убив охранника. Все это было настолько нелепо, что иногда хотелось дать рассказчику по физиономии. Вообще, после случая с Чагиным я и сам слетел с катушек. Сперва нахамил начальнику клуба, затем обложил матом самого замполита, после чего глазом не успел моргнуть, как вылетел из клуба и снова оказался в своей батарее. Впрочем, это уже было такой мелочью, что о ней вряд ли стоит упоминать.

Укротительница

Надо признаться — цирк я всегда недолюбливал, и особенно неприятны были мне укротители хищников. А их коронный номер с засовыванием головы в пасть льву или тигру вызывал во мне недоумение, граничащее с брезгливостью. Я вполне спокойно отнесся бы, если б подобное проделал зоолог, изучающий устройство львиной пасти, или ветеринар, желающий выяснить, не воспалены ли у льва гланды. Но укротитель не собирается ничего проверять или изучать. Ему просто неймется доказать зрителю, что можно сунуть голову в пасть хищника и остаться при этом безнаказанным.

Откровенно говоря, жаль. Человек, который не находит собственной голове лучшего применения, не слишком, видимо, в ней нуждается. А лев, который позволяет проделывать с собой такую пакость, уже не хищник, а больное животное с расстроенной психикой.

Впрочем, может быть, я чего-то не понимаю. Вполне вероятно, что этот обычай уходит корнями в глубину тысячелетий, когда наши первобытные предки обитали в лесах, кишевших хищниками, и если на них набрасывался какой-нибудь саблезубый, они, изловчившись, засовывали голову в его оскаленную пасть, и подобной наглостью изумляли животное до столбняка.

В свое время мне довелось увидеть перед собой изумленную морду хищника, правда, это был не тигр и не лев, а леопард, точнее, леопардиха с нежным именем Зося. Случилось это на рубеже восьмидесятых и девяностых, во время конгресса иллюзионистов в Киеве, на который меня затащили мои легкомысленные приятели-фокусники.

— Повеселишься, — утверждали они.

— Повеселиться я могу и в другом месте, — ответил я. — Лучше объясните, в качестве кого я буду там присутствовать?

— А просто в качестве нашего друга тебя не устраивает?

— Не устраивает. Я, конечно, ценю вашу дружбу, но в моей биографии и без того достаточно компрометирующих фактов.

На это мне ответили, что тому, кто набивает себе цену, в конце концов бьют морду. Последнее прозвучало убедительно, и я согласился.

Фойе Октябрьского дворца, где проходил конгресс, было так многолюдно, что напоминало несколько муравейников с курсирующими между ними живыми тропками. Центрами этих муравьиных кучек были трое: крохотного роста пожилой мужчина, долговязый, разбитного вида юнец и необычайно эффектная женщина лет тридцати пяти с медно-рыжей гривой волос. Пожилой мужчина развлекался тем, что бросал поочередно в окружавших его почитателей металлический рубль. Рубль не отскакивал, а намертво прилипал к мишеням, после чего старичок, чрезвычайно довольный собой, срывал монету с груди жертвы его магического искусства и повторял трюк заново.

— Кто этот обмылок престидижитации? — поинтересовался я.

— Авангард Скворечников, — пояснили мне. — Старейший питерский фокусник. Удивительно нудный тип. Не связывайся с ним.

— Поздно, — ответил я. — Между нами уже установилась тонкая внутренняя связь.

Я приблизился к господину Скворечникову. Тот обрадовался пополнению в рядах поклонников и метнул в меня рублем. Рубль шлепнулся на мой свитер и прирос к нему. Я учтиво поклонился старичку, развернулся и зашагал прочь.

— Вы-ы куда-а? — изумленно проблеял мэтр.

— В буфет, — ответил я. — Пропивать ваш рубль.

— Вы-ы с ума-а са-ашли! — возопил Авангард Скворечников. — А-астанавитесь не-емедленно! Ве-ерните ре-еквизит!

Я остановился.

— Какой еще реквизит? — спросил я.

— Ру-убль! А-атдайте мой ру-убль!

— Он что, у вас последний?

— Е-единственный!

— Что ж вы швыряетесь деньгами, если у вас последний рубль остался? — попенял я старичку, отцепляя монету от свитера. С тыльной стороны к рублю были приварены маленькие хищные крючки. — Нате, заберите ваш рубль. Только в людей им больше не бросайтесь. Странные у вас манеры для петербуржца.

Моя выходка привлекла внимание соседней группы и ее долговязого лидера.

— Эй, братан! — окликнул он меня. — Иди сюда. Фокус покажу.

— Спасибо, мне уже показали.

— У меня прикольней!

— Змеей, что ли, в меня бросишь?

— Да ничем я не брошу. Не бойся, иди сюда.

Я подошел.

— Неслабо ты Авангарда уделал, — улыбаясь, сообщил долговязый. — Старый скворечник уже всех задрал. Смотри сюда. — Он вытащил из кармана колоду карт, ловко ее стасовал и раскрыл веером. — Бери одну.

— Какую?

— Какую хош.

— А если я никакую не хочу?

— Братан, не порть иллюзию. Тащи из середины.

Я вытащил.

— Запомни ее.

Я глянул на карту. Это была десятка пик.

— Запомнил?

— Может, мне лучше записать? — спросил я.

— Зачем это?

— На всякий случай. У меня память плохая.

— Братан, не гони пургу. Клади карту обратно.

Я сунул карту в середину раскрытой веером колоды, долговязый сложил ее ровным кирпичиком и пару раз стасовал по новой.

— Браво, — сказал я и развернулся, чтобы уйти.

— Да погоди ты, псих! — остановил меня долговязый. — Дальше смотри. Думаешь это колода? Нет, братан, это карточный лифт. Нажимаем на кнопочку, чик — и наша карта приехала на последний этаж.

Он перевернул верхнюю карту. Это была десятка пик.

— Она? — ликующе спросил долговязый.

— Нет, — ответил я.

— Как это нет?

— Вот так — нет.

— Братан, ты гонишь, — нахмурился долговязый. — Ты какую карту вытащил?

— Не помню, — ответил я. — Говорил же — давай запишу.

Некоторое время долговязый с недоумением рассматривал меня. Затем лицо его расплылось в улыбке.

— Братан, а ты мне офигенно нравишься. — Он протянул руку. — Антон Безруков. Микромаг.

— Майкл Джексон, — ответил я, пожимая протянутую руку. — Председатель магического братства Лукьяновского рынка.

— Братан, ты редкий кадр. Таких отстреливают, а потом заносят в Красную книгу. Признайся, ты ведь вытащил десятку пик?

— Нет.

— А что?

— Не помню.

— Братан, не играй на моей нервной системе. Она у меня и так расстроена.

— А ты пей поменьше.

— Неслабая мысль! — оживился долговязый. — Состыкуемся после конгресса в буфете? Тяпнем чего-нибудь за знакомство?

— Будем живы — тяпнем, — согласился я.

— А че, есть шанс не дожить?

— Есть шанс, что меня отстреляют и занесут в Красную книгу.

В это время в фойе появилась озабоченного вида хрупкая женщина в чудовищно огромных очках. В руках она держала какие-то ведомости, тоненькие каблучки ее туфель цокали, как конские подковы, а голос мелодичностью мог потягаться с пожарной рындой.

— Шувалов, Мельниченко, Тамаева! — прогремела она. — Есть такие? Шувалов, Мельниченко, Тамаева!

Толпа, окружавшая даму с медно-рыжей гривой волос, раздалась в стороны. Женщина в очках тут же уловила это движение и направила свои каблучки в образовавшуюся брешь.

— Вы Тамаева? — набросилась она на медногривую.

— Перестаньте орать, — процедила та.

— Что значит — перестаньте орать? — возмутилась обладательница каблучков. — Тамаева Людмила — это вы?

— Изыдите.

— Что значит изыдите? Вы не отметились в ведомости. Вот: Тамаева Людмила — прочерк. Я за вас должна расписываться?

— Меня зовут Люсьена Тамм, — высокомерно заявила медногривая.

— Никакой Люсьены Тамм у меня не значится, — отрезала женщина в очках. — Вот, читайте: Людмила Тамаева. Читайте и расписывайтесь.

Медногривая смерила свою визави презрительным взглядом, с брезгливостью приняла из ее рук ведомость и шариковую ручку и небрежно, словно делая одолжение, расписалась.

— А теперь оставьте меня в покое, — изрекла она.

— Что значит — оставьте меня в покое? Расписывайтесь вовремя, тогда вас все оставят в покое.

— Это какой-то кошмар, — сказала Люсьена Тамм. — Откуда только вас таких берут? Из хора анонимных девственниц? Вы мне испортили настроение. Совершенно не представляю, как я выйду на сцену. Я сообщу организаторам конгресса, что вы пытались сорвать мне номер.

— Что значит — я хотела сорвать номер? Вы на меня ваши проблемы не вешайте, у меня свои повесить не на кого.

— Я это заметила, — криво усмехнулась Люсьена и, развернувшись, величественно направилась в сторону зала.

— Видал, как Люсьена разошлась? — Ко мне подошли потерявшие меня и вновь обретшие друзья.

— Интересная женщина, — задумчиво проговорил я, глядя вслед удаляющейся Люсьене.

— Стерва.

— Не исключаю. Она тоже иллюзионистка?

— А как же. С леопардихой фокусы показывает.

— Что? Леопардиха показывает фокусы?

— Леопардиха ассистирует.

— Сумасшедший дом.

— Наоборот. Безотказный трюк. Публика любит детей и животных.

— Интересно бы на нее глянуть.

— Наглядишься еще. Только поосторожней с нею — она психованая.

— Еще бы. С такой нервной профессией…

— Дубина! Не Люсьена психованая, а леопардиха. Хотя. Люсьена тоже. Пошли в буфет.

В буфете мы заказали по чашке кофе, а я, поскольку мне не предстояло выступать, взял еще и рюмку коньяка. До начала оставалось около часа. Друзья мои, допив кофе, ушли готовиться. Я пропустил еще пару рюмок, выкурил сигарету и направился в зрительный зал. Там уже сидело несколько человек — видимо, как и я, из числа приглашенных, а на сцене в эффектном черном платье с подколотой к нему багровой шалью стояла Люсьена Тамм, нежно возложив ладонь, крепко сжимающую поводок, на загривок пятнистой, внушительных размеров леопардихи. На безопасном расстоянии от обеих расположился фотограф, нацелив на укротительницу и ее питомицу объектив камеры.

— Спокойно, Зосенька, спокойно, — ласково, но твердо приговаривала Люсьена Тамм. — Пора бы уже привыкнуть к подобным знакам внимания.

Не знаю, коньяк ли мне ударил в голову или что-то другое, но дальнейшие мои действия значительно опережали мои мысли. Я взобрался на сцену и направился к Люсьене и Зосеньке.

— Позвольте сфотографироваться с вами на память, — галантно произнес я, кладя свою руку на загривок леопардихи рядом с рукой Люсьены.

Сонная с виду леопардиха оказалась вполне адекватным животным. Она повернула ко мне пятнистую морду, на которой было написано полнейшее изумление, и посмотрела мне в глаза. В следующую секунду я увидел перед собой два вспыхнувших рубина. Какой-то инстинкт отшвырнул меня назад, и я полетел вниз с полутораметровой сцены. В нескольких сантиметрах от моего носа просвистела, рассекая воздух, звериная лапа с выпущенными когтями. Приземлился я довольно удачно — на ноги, но, не удержав равновесия, покачнулся и сел на пол. На мгновение все оцепенели. Затем раздался голос Люсьены:

— Спокойно, Зося. Зося, спокойно!

Леопардиха пришла в себя и снова погрузилась в полусонное состояние. Не выпуская поводка, Люсьена приблизилась к краю сцены.

— Ты идиот? — спросила она.

— Попробуйте угадать, — ответил я, смахивая со лба внезапно выступивший пот.

— Не вижу повода гадать. Тебе сколько лет?

— Двадцать четыре.

— И никакого желания дожить до двадцати пяти?

— С чего вы взяли?

— С того, что хватать за шею взрослого леопарда — не лучший способ прожить долгую и счастливую жизнь. Советую пойти в буфет и выпить полный стакан коньяку.

— Я уже выпил.

— Забудь, милый. Тот коньяк, что ты выпил, уже полминуты, как не в счет.

— А можно я две порции закажу?

Лицо Люсьены изобразило недоумение.

— Хоть десять, — сказала она. — Я-то тут причем?

— Одну я для вас.

— Мальчик, — сказала Люсьена, — не морочь мне голову. У меня, если ты забыл, через полчаса выступление.

— А после выступления?

Люсьена покачала головой и усмехнулась.

— Удивительный все же тип. Ты доживи сперва до окончания концерта, в чем я, скажу тебе честно, слегка сомневаюсь.

— А если доживу?

— Вот тогда и поговорим. И имей в виду: если ты еще хоть раз подойдешь к моей Зосе, я не стану ей особенно мешать.

Люсьена Тамм выступала во втором отделении. Во время антракта я сбегал в подземный переход, где торговали цветами, вернулся с букетом багровых, под цвет ее шали, роз и, держа их на коленях, уселся на единственное свободное место в первом ряду. Спустя минуту ко мне подошел мужчина лет сорока с растрепанной бородой и встревоженными глазами.

— Прошу прощения, — сказал он, — но это мое место. Я тут сидел в первом отделении.

— Я вам верю, — кивнул я. — Вы тут сидели в первом отделении, а я посижу во втором. Так будет справедливо.

Видимо, у этого человека были иные представления о справедливости, потому что мой ответ совершенно его не удовлетворил.

— Молодой человек, — нервно проговорил он, — прекратите хамство и освободите мое место.

— Неужели я веду себя по-хамски? — растерялся я. — Извините. Мне это, честное слово, не свойственно. Но обстоятельства сложились так, что мне, хоть тресни, надо сидеть в первом ряду. Мне, конечно, очень стыдно, я, может, всю оставшуюся жизнь буду стыдиться, но никуда отсюда не уйду.

— Вы сумасшедший? — спросил мужчина.

— Да, если это вас успокоит. Давайте вы меня еще как-нибудь назовете, и мы на этом закончим.

— А если я милицию позову?

Я вздохнул и поманил бородатого пальцем, приглашая наклониться. Он нерешительно склонился ко мне, точно опасаясь, что я в припадке безумия плюну ему в бороду.

— Понимаете, — зашептал я, — дело в том, что я «подсадной». Я должен сидеть здесь. Мы же с вами не хотим сорвать номер известной иллюзионистки. Вы теперь тоже в курсе, так что мы, можно сказать, одна команда.

— А почему меня никто не предупре…

— Тише! — прошипел я. — Зачем же вы на весь зал афишируете магические секреты? Или вам в самом деле неймется сорвать номер?

— Ладно, черт с вами, — пробубнил бородатый. — Безобразие какое.

Он направился прочь.

— Эй! — негромко окликнул я его.

Бородатый обернулся. Я заговорщически подмигнул ему и поднял кулак, изобразив «рот фронт». Бородатый машинально подмигнул в ответ, потом выругался в бороду и побрел искать место в задних рядах.

За тем, что происходило на сцене, я следил рассеянно. Даже когда выступали мои друзья, я мысленно желал им поскорее закончить номер и убраться к черту. Мне не терпелось увидеть Люсьену Тамм. Наконец конферансье, сделав эффектную паузу и набрав в легкие побольше воздуха, объявил:

— Вы-ыступа-аают. несравненная Люсьена Та-аамм… и ее обворожительная помо-оощница. Зо-оося!

Под аплодисмент на сцену из полусумрака вышла Люсьена все в том же невероятном черном платье с багровой шалью. Бросив в публику взгляд избалованного демона, она плавно взмахнула подолом платья, распахнув его полувеером, словно танцующая испанка, затем резко, рассекая воздух, опустила, и рядом с ней возникла леопардиха Зося, украшенная поверх ошейника розовым бантом.

— Браво! — закричали в зале.

Я обернулся, чтобы взглянуть, кто так неистово реагирует, никого подходящего не обнаружил и вдруг понял, что выкрикнул это я. На меня косились соседи по правую и левую руку, и я мысленно велел себе выражать эмоции чуть менее бурно.

Честно говоря, номер Люсьены был скучноват, что не могло укрыться даже от меня, человека, в общем-то, далекого от иллюзионизма. Оживляла его разве что Зося, из пасти которой Люсьена вытаскивала какие-то немыслимые платки, ленты, бумажные цветы и веера. Под конец Люсьена, встав на одно колено, приподняла леопардиху и положила себе на плечи, словно роскошное пятнистое боа, изящно перекинув за спину болтающийся хвост. Зал вежливо захлопал, я вскочил, бешено рукоплеща, схватил букет, бросился к сцене и возложил цветы к ногам Люсьены.

— Опять ты? — вполголоса удивилась она.

— Я.

— И где ж ты успел раздобыть букет?

— Ограбил проезжавшую мимо свадьбу.

— Другому бы не поверила, а тебе поверю. Сядь на место, ненормальный. Зося уже нервничает.

Леопардиха, кажется, в самом деле узнала меня, но особой радости при этом не выказала. Надо полагать, что если б не присутствие хозяйки, она с удовольствием довела бы выяснение наших отношений до логического завершения. Я ретировался и, повернувшись, встретился взглядом с сидевшим в пятом ряду бородатым мужчиной, которого я нагло лишил законного места. В лице бородатого сквозило недоумение, смешанное с подозрением, что его здорово надули. Я снова подмигнул ему, он чисто автоматически подмигнул в ответ, затем рассердился на себя, скорчил гнусную рожу и показал мне кулак. Я прыснул и уселся на нечестно отвоеванное место.

До конца представления оставалось минут тридцать. Я не досидел эти полчаса, и когда свет между двумя номерами погас, ринулся, воспользовавшись темнотой, в буфет. Там было пусто, за прилавком из светлого дерева скучала, разглядывая потолок, молоденькая пухлая буфетчица в голубом чепце.

— Мне, пожалуйста, бутылку шампанского и бутылку коньяка, — попросил я.

Буфетчица искоса глянула на меня, затем снова уставилась в потолок.

— На вынос не продаем, — лениво проговорила она.

— А я и не собирался выносить.

— Только в разлив.

— Даю слово разлить все, что окажется в этих бутылках.

— Молодой человек, вы что, не понимаете? — Буфетчица повысила голос. — Продаем только в разлив. Вынос строго воспрещается.

— Это вы не понимаете, — сказал я. — Здесь, в этом дворце, находится самая удивительная, не считая, конечно, вас, женщина на свете. Одного ее взгляда достаточно, чтобы укротить бешеного леопарда. И вы предлагаете мне поставить перед ней шампанское или коньяк, разлитые в граненые стаканы? Да я со стыда сгорю. Хорошо, если вы при всей своей прелести такая бесчувственная, налейте мне коньяк и шампанское в две хрустальные вазы и продайте вместе с ними.

— У нас нет хрустальных ваз, — сказала буфетчица, с любопытством взглянув на меня и улыбнувшись уголком рта.

— Вот видите! У вас нет хрустальных ваз, а у меня нет денег, чтоб их купить. Но я пытаюсь сделать невозможное. Так попытайтесь же и вы — и продайте мне коньяк и шампанское в бутылках. А я помолюсь, чтоб этот ваш маленький грех перед начальством считался благодеянием перед человечеством.

— Ты тоже из этих… из артистов? — спросила буфетчица, улыбнувшись другим уголком рта.

— Что вы, где уж мне. Я. я почтальон. Если вы дадите мне ваш адрес, я круглый год буду приносить вам поздравительные открытки. Вас как зовут?

— Надя.

— Надя. Наденька… Какое замечательное имя! Оно вселяет в меня надежду. Не обманите же ее, продайте мне бутылку коньяка и бутылку шампанского.

Надя покосилась на дверь.

— Ладно, — сказала она. — Тару потом вернешь. Только давай по-быстрому.

Она упаковала бутылки в пластиковый пакет, я расплатился и, не удержавшись, перегнулся через прилавок и поцеловал ее в щеку.

— Но-но, — сказала Надя, впрочем, не отстраняясь. — Побереги поцелуйчики для этой своей. укротительницы леопардов. Почтальон, — хихикнула она.

В это время двери распахнулись, и в уютный интим буфета валом повалила публика, насытившаяся зрелищами и жаждавшая хлеба. Меня мигом оттерли от прилавка. Расцветшая и понежневшая на мгновение Надя сразу потускнела и огрубела, в ее жестах и осанке появилось что-то профессионально отчужденное и хамоватое, а в голосе зазвучали пронзительные, как скрип колодезного ворота, нотки:

— А ну, не напирайте там! Прилавок хотите сломать? Что вы мне свои деньги суете, не видите, я еще человека не обслужила. Как дикари, честное слово!

Я отошел от прилавка с заветным пакетом в руках и какой-то грустью внутри. Впрочем, долго грустить мне не пришлось, поскольку в буфет нагрянули мои приятели.

— Ну, — требовательно поинтересовались они, — как мы выступили?

— Бесподобно, — ответил я.

— Так-так. Мы, значит, бесподобно выступили, а цветы Люсьене?

— Она все-таки женщина. Когда вы станете женщинами, я вам каждый день по букету дарить буду.

— Говорят, ее леопардиха чуть тебя не загрызла?

— Врут, — ответил я. — Как она могла меня загрызть, если у нее зубов нет?

— Что значит — нет зубов? — опешили мои друзья.

— Нет значит нет. Люсьена сама ей спилила зубы из соображений безопасности. А когда выпускает Зосю на сцену, надевает ей бутафорские, чтоб впечатление не портить.

— Какая беспардонная брехня!

— Не верите — спросите у Люсьены. Да вы просто суньте ей руку в пасть и пощупайте. Шпон, картон и пенопласт. Только не проболтайтесь никому, а то Люсьена меня убьет. Где она, кстати?

— Леопардиха?

— Да к черту леопардиху. Люсьена где?

— Наш мальчик, кажется, влюбился, — залыбились мои друзья. — В гримерке она, где ж ей еще быть. Да наплюй ты на нее, это ж не приведи Господи что за стерва. И старше тебя лет на десять. Поехали, отметим наше выступление.

— Вы езжайте, — сказал я, — а я потом подъеду.

— Когда?

— Денька через два. Или сколько там еще конгресс продлится?

Друзья мои только головой покачали.

— Смотри, не погибни на этой неравной войне. Люсьена пленных не берет. Что написать на твоем похоронном венке?

— «Павшему герою от скорбящих идиотов». Запомните меня молодым и идите к черту.

Мы нежно распрощались, и я отправился искать Люсьенину гримерку. Оживление за кулисами улеглось к тому времени до полного штиля, артисты либо разбрелись, либо разъехались по домам и гостиницам, и лишь в одном из закутков мне удалось обнаружить двух рабочих сцены. Они расположились у пожарного щита, дымя папиросами и потягивая портвейн из пластиковых стаканчиков, на свой лад отмечая окончание первого дня конгресса.

— Привет, упыри, — сказал я.

— Здоров, циклоп, — ответил они.

— Чего это «циклоп»?

— А ща в глаз за упырей получишь… Портвейну хош?

— Не, — ответил я, — спасибо. У меня снаряды помощнее. — Я звякнул пакетом. — Люсьену Тамм не видели?

— Где там? — не поняли они.

— Ну, здесь где-то.

— Так там или здесь? Че ты нам по ушам ездишь? Пьяный, что ли?

— Ага, — ответил я. — Я всегда пьяный.

— Уважаем, — одобрительно кивнули они. — Портвейну хош?

— Не хочу, — ответил я. — Вы что, Люсьену Тамм не знаете? Ну, фокусница с леопардихой.

— А! — сказали они. — Сучка с кошкой. Знаем. Ее кошак, говорят, сегодня какого-то психа лохматого сожрать пытался.

— Лохматый псих — это я.

Рабочие с интересом поглядели в мою сторону.

— Уважаем, — заявили они. — Портвейну хош? По такому делу.

— После, — сказал я. — Так где Люсьену найти?

— А зачем она тебе?

— Хочу ее кошаку морду набить.

— Сдурел?

— А че он на людей кидается? У нас тут не Африка, чтоб на людей кидаться.

— Уважаем, — сказали рабочие. — Мож, все-таки портвейну?

— Вот разберусь с ней и выпью. Так где Люсьена-то?

— А прямо по коридору и налево, вторая дверь за углом.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, самоубивец. Если в живых останешься — приходи. С пакетом своим. — Они потянули носами воздух и мечтательно добавили: — Лошадьяк с шампусом. Сила…

Я прошел прямо по коридору, свернул налево и постучался во вторую дверь.

— Да? — осведомились за ней.

— Это Люсьена или Зося? — на всякий случай спросил я.

— Очень смешно. Зося в клетке. Но ради такого остроумного визитера могу ее выпустить.

— Не стоит, я к вам.

Я толкнул дверь и вошел в гримерку. Люсьена, успевшая переодеться в темно-фиолетовый японский халат, расписанный желтыми драконами, сидела в кресле перед зеркалом и с видимым удовольствием любовалась собой.

— О Господи, — проговорила она, увидев мое отражение. — Снова ты. Впрочем, этого следовало ожидать.

— Естественно, — подтвердил я. — Вы же меня сами пригласили.

— Я? — Люсьена изогнула бровь. — Когда это я тебя приглашала, наглец?

— А разве вы не сказали, что если я доживу до конца представления, мы с вами поговорим насчет коньяка. и прочего?

Люсьена отвернулась от зеркала и взглянула на меня неотраженного. В ее взгляде и во всей осанке чувствовалось нечто королевское.

— Не могу понять, — изрекла она, — чего в тебе больше — глупости или наглости?

— Они во мне смешаны в гармоничной пропорции, — скромно ответил я. — А нельзя ли их переименовать в безумие и дерзость?

— Пока не вижу ни малейшего повода для переименования.

Я шагнул к Люсьене и поцеловал ее в губы, звякнув пакетом о ручку кресла. В ответ послышалось рычание.

— Вы чего? — изумился я, отпрянув.

— Это Зося, — усмехнулась Люсьена. — Она в клетке, в кладовке. Что это у тебя в пакете звенит?

Я достал бутылку шампанского и поставил на гримерный столик.

— Фу, — сказала Люсьена. — Напиток для барышень из ПТУ, желающих сойти за светских дам. Такого не пью.

Я извлек коньяк.

— Это уже несколько ближе к делу, — кивнула Люсьена. — Тебе что, выпить не с кем?

— Не с кем, — ответил я. — Я сегодня разогнал всех потенциальных собутыльников — от закадычных друзей до заслуженных работников сцены.

— И ради чего такие жертвы?

— Ради вашего искусства, которое требует от меня жертв.

— Ты пришел поговорить об искусстве?

— Конечно, нет, — ответил я. — Я пришел поговорить о безобразном состоянии железных дорог. Шпалы прогнили, рельсы проржавели, электрички опаздывают, машинисты спиваются…

— Иди сюда, дурачок.

Я опять приблизился к Люсьене. Она наклонила мою голову и поцеловала в лоб.

— А теперь езжай домой, — сказала она. — И не огорчай родителей.

— Не могу, — ответил я. — Метро уже закрыто.

— Поймай такси. Ты ведь, судя по цветам, шампанскому и коньяку, из богатеньких? Мальчик-мажор?

— Я мальчик-минор, — понурился я. — И я беден, как цирковая мышь. Мое такси везет другого.

— Все потратил на цветы и выпивку?

— Не ваше дело.

— Не груби старшим. На такси я тебе дам.

— Что? — возмутился я. — За кого вы меня принимаете?

— За самоуверенного авантюриста.

— Уже получше, чем наглый дурак.

— Ну, и что прикажешь мне с тобой делать?

— Накормить, напоить, истопить баньку…

— Ты грязный и голодный?

— И жаждущий тоже.

— Ладно, откупоривай пока свой коньяк, — вздохнула Люсьена. — Что-нибудь придумаем.

Она открыла тумбочку гримерного стола и достала оттуда два стакана. Помимо этого стола в гримерке имелся также журнальный столик, два кресла, шкаф для одежды и складной диван, обтянутый зеленым плюшем. Дверь в кладовку, где стояла клетка с запертой в ней Зосей, была закрыта на ключ, который торчал в скважине замка.

Я на треть наполнил стаканы коньяком.

— За что выпьем? — спросила Люсьена.

— За Зосю.

— Вот как?

— Конечно. Если разобраться, то это она нас познакомила. За что я и подарил ей цветы.

— Ах, значит ей, а не мне?

— А вам коньяк. Я бы сделал наоборот, но не был уверен, пьет Зося или нет. За Зосю!

Мы выпили.

— Накормить тебя, боюсь, не удастся, — сказала Люсьена. — У меня даже закусить нечем.

— А я не закусываю коньяк, — ответил я. — Я его занюхиваю окружающими ароматами. Вы позволите?

Я уткнулся носом в медно-рыжую гриву Люсьениных волос. Они пахли тонкой смесью парфюмерии, грима и звериного присутствия.

— Божественно, — сказал я.

Люсьена усмехнулась.

— Мальчику захотелось экзотики? — спросила она.

— Не называйте меня мальчиком. Это не актуально.

— Тогда не говори мне «вы».

— Больше не буду. Давайте… давай закрепим это и выпьем на брудершафт.

— Думаешь меня споить? — снова усмехнулась Люсьена. — Не надейся.

— На это я точно не надеюсь..

— А на что?

— На чудо.

— На какое чудо?

— На самое чудесное чудо. Вдруг мои слова дойдут до ва. до твоих ушей, а мое молчание до твоего сердца.

— Сначала хотелось бы услышать, как ты молчишь.

Я замолчал.

— Знаешь, твое молчание мне нравится больше, — сказала Люсьена. — Солнышко, а ты меня не боишься?

— А почему я должен тебя бояться?

— Все-таки я укротительница. Мало ли что мне в голову придет… Вдруг я заставлю тебя прыгать через обруч?

— Горящий?

— Не исключено.

— А голову мне в пасть не положишь?

— Это ты суешь свою нелепую юную голову мне в пасть. Не боишься, что откушу?

— Нет, не боюсь. Откусывай. По-моему, боишься именно ты.

— Я? — Люсьена как-то уж чересчур по-актерски вскинула брови. — Маленький, а ты не сошел с ума? Чего мне бояться? Под статью о совращении малолетних ты уже не подходишь.

— Ты полюбить боишься, — ответил я. — Показаться слабой и глупой боишься. Так и путешествуешь из города в город со своей Зосей, ночуешь по гримеркам, а когда не можешь уснуть, слушаешь, как в соседней комнате в клетке ходит из угла в угол и тоскливо рычит твоя леопардиха.

— Пошел вон отсюда, — сказала Люсьена Тамм.

— Не пойду.

— Хочешь, чтобы я выпустила Зосю?

— Выпускай.

Люсьена взяла с гримерного столика бутылку коньяка, налила себе полстакана и выпила залпом.

— Откуда ты взялся на мою голову? — проговорила она. — Тебе перепихнуться не с кем? Сверстниц не осталось? Или захотелось поопытней и поискушенней? Эдипов комплекс проснулся?

— Дура, — сказал я.

— И это все? Куда подевалось твое остроумие? Скукожилось и спряталось? Я люблю остроумных мужчин. Помню, был у меня один остроумец, постарше тебя, естественно, так тот, натягивая презерватив, говорил своему «дружку»: «Защищайтесь, сударь!» А ты своему что говоришь?

— А ты действительно стерва.

— Ты называешь своего «дружка» стервой? Какое тонкое извращение. Почему ты не пьешь? Хочешь, чтоб я одна напилась?

Я налил себе.

— Больше, больше наливай! Все мои мужчины пили много, а после прощания со мной вообще спивались.

— Громче, — сказал я.

— Что?

— Громче об этом кричи. Тогда, может, сама поверишь.

— Какой же ты милый, когда сердишься. Говоришь зло, по-взрослому, а краснеешь, как ребенок. Тебе точно двадцать четыре?

— Ты сама как ребенок, — ответил я. — Хвастаешься, врешь, корчишь из себя прожженную стерву. Придумала себе идиотскую роль и шагаешь с ней по жизни, воя от одиночества. Продолжай играть.

Я направился к двери.

— Ты куда, дурачок? — Голос Люсьены внезапно понежнел.

— Домой, — буркнул я. — Или в гости. Мне, слава Богу, есть куда пойти.

— Так ведь метро закрыто.

— Такси возьму.

— А деньги?

— Обойдусь. Пока буду ехать, расскажу таксисту свою историю. Он меня поймет, посочувствует, стукнет разок монтировкой и отпустит без уплаты. «Ползи, — скажет, — братишка. Тихо-тихо ползи по склону Фудзи».

— Не надо никуда идти. — Люсьена подошла ко мне и обвила мою шею руками. Взгляд ее стал обволакивающе мягким, а губы чувственными и по-детски беззащитными.

— Затеяла новую игру? — попытался усмехнуться я, чувствуя, как кровь приливает к каждой клеточке моего тела.

— Наоборот. Игры закончились. Я была укротительницей, а теперь я просто женщина. Мы оба и укротители, и звери. Маленькие глупые зверушки. Давай станем людьми. Поцелуй меня.

Я поцеловал — сперва робко, потом нежно, а затем нежность моя куда-то ушла и появилась совершенно необъяснимая свирепость — маленькая глупая зверушка внутри меня не хотела становиться человеком. А потом она вдруг утихомирилась и сделалась совсем ручной. Но это случилось уже глубокой ночью, когда луна, нагло пялившаяся в окно гримерки, проплыла мимо, а пружины плюшевого дивана умолкли, и стало слышно, как за стеной, в кладовке, тоскливо рычит леопардиха, царапая когтями пол и грызя прутья клетки.

На следующее утро Люсьена чуть ли не пинками прогнала меня домой, заявив, что за несколько часов моего отсутствия ничего с ней не случится, а мне не повредит, если я немного посплю, поем и прихвачу из дома зубную щетку. Эта зубная щетка меня почему-то успокоила.

— Ты права, — сказал я. — Чистые зубы — чистые отношения. У каждого человека должна быть своя зубная щетка и губная гармошка.

Дома я почувствовал себя неуютно. Ни спать, ни есть мне не хотелось. Я попробовал почитать, но обнаружил, что читаю мимо строк. Тогда я принял душ, сварил кофе и вышел на балкон с чашкой и сигаретой. Выпив кофе и докурив, я почувствовал себя еще неприкаянней. Трудно было находиться отдельно от собственных мыслей, а мысли мои были явно не дома. Я сложил в сумку кое-что из вещей, не забыв про зубную щетку, взял побольше денег и поехал в центр. До начала второго дня конгресса оставалось часов пять. Я погулял по центру, чтобы отвязаться от мыслей, которые норовили увести меня в сторону Октябрьского дворца. Мне не очень-то хотелось, чтобы Люсьена сочла меня окончательно и бесповоротно укрощенным. Я бесцельно бродил по вязи улочек, убеждая себя, что наслаждаюсь теплым майским деньком, цветением каштанов и облупившимися фасадами зданий.

Потом мне опять захотелось кофе, и я, обрадованный этим внезапным желанием, отвлекающим от мыслей о Люсьене, зашел в ближайшую кафешку и сел за столик. Пока я размышлял, не заказать ли мне к кофе рюмку коньяку, в кафешку вошли двое — коротко стриженый парень и девушка. Лицо парня было мне незнакомо, а вот лицо девушки знакомо настолько, что я пожалел, что не могу превратиться в невидимку. Я наклонился, делая вид, что завязываю шнурки, но было поздно.

— Привет, — раздался надо мною язвительный голосок. — Какая встреча!

— Неожиданная, — пробурчал я, глядя снизу вверх.

— Настолько неожиданная, что ты от растерянности пытаешься завязать шнурки на туфлях без шнурков?

— Мои туфли, что хочу, то и завязываю, — огрызнулся я.

— Аня, — пробасил парень, — это кто?

— Это, Димочка, мой бывший… как бы поинтеллигентнее выразиться… кровосос. Вообще редкостная сволочь. Если тебе когда-нибудь захочется оказаться в сумасшедшем доме, пообщайся с ним часика три.

— Чего это я должен с ним общаться, — буркнул Димочка.

— Правильно, — кивнул я. — Не надо со мною общаться. Общайтесь друг с другом. Я вот сейчас уйду, и общайтесь до посинения. А уж кто из вас потом окажется в сумасшедшем доме — меня, в общем-то, мало беспокоит.

— Не хами, — сказала Аня. — Димочка, скажи ему, чтоб он вел себя повежливей.

— Ты это. — парень с укором посмотрел на меня, — повежливей давай.

— Дима, — ответил я, — скажи Ане, что в нашем городе живет без малого три миллиона человек.

— В нашем городе, — начал было Дима, повернувшись к Ане, — живет без малого. Эй! — он снова глянул на меня. — А чего это я должен ей говорить, скока людей живет в нашем городе?

— А того, — сказал я, — что в городе живет почти три миллиона человек, а столкнуться мне пришлось именно с ней. Переведи.

— Дима, — Аня сдвинула брови, — он сейчас не только мне хамит, но еще и над тобой издевается.

— Ты чего, издеваешься? — сурово спросил меня Дима.

— Я? Как я могу над тобой издеваться, если я тебя в первый раз вижу? Это Аня над нами обоими издевается. Она это умеет.

— Дима, — сказала Аня, — дай ему по морде.

— За что? — удивился Дима.

— Как за что! Он же мой бывший, он со мной целовался, он…

— Так меня ж тогда у тебя еще не было.

— Ты что, его боишься?

— Чего это я боюсь? Ничего я не боюсь. Просто я.

— А ты? — Аня вонзила в меня глаза-буравчики. — Ты не хочешь дать ему по морде?

— А я-то ему за что?

— Как за что? Он встречается с твоей бывшей девушкой, он целуется с ней, он с ней.

— Ия ему за это дико признателен, — заключил я.

— Ну и мужики пошли! — покачала головой Аня. — Тряпки, а не мужики. Вы еще друг с другом поцелуйтесь, и все с вами будет ясно.

— Чего это я с ним должен целоваться? — буркнул Дима.

— Дима, если ты немедленно не дашь ему по морде, между нами все кончено!

Дима вздохнул.

— Друг… ты того… извини… — пробормотал он и коротко, без замаха, засветил мне в глаз.

Я потерял равновесие и свалился вместе со стулом.

Буфетчица и две курсирующие по залу официантки взвизгнули.

— Дима, ты что, идиот?! — набросилась на Диму Аня.

— Ты ж сама просила.

— А если б я попросила его зарезать? Ты б зарезал?

— Не знаю. Так ты ж не просила. Друг, ты не обижайся, — он протянул мне руку, — я не со зла.

— Я и не обижаюсь, — ответил я, ухватив его за руку и поднимаясь.

— Точно?

— Точно.

— И ты меня извиняешь?

— Конечно. Надеюсь, брат, что и ты меня простишь.

С этими словами я заехал Димочке в челюсть. Димочка удивленно взглянул на меня, пошатнулся, зацепился за ножку стола и рухнул на пол.

— Милиция! — завопила буфетчица.

— Господа, рвем когти, — вполголоса предложил я. — Милиция в мои сегодняшние планы не входит.

Мы быстро помогли Димочке подняться на ноги и ринулись к выходу. На пороге я обернулся.

— Хорошее у вас кафе, — сказал я буфетчице, остолбенело глядевшей нам вслед, — уютное.

— Бежим отсюда! — зашипела Аня.

Мы промчались квартала три, сворачивая во всевозможные переулки.

— Ну, — сказал я, когда мы, наконец, остановились перевести дух, — на этом, господа, наши приключения заканчиваются, а пути расходятся. Благодарю вас за незабываемую встречу.

— Вы просто два идиота, — заявила Аня.

— Совершенно с тобой согласен, — кивнул я. — Раз уж нас обоих угораздило с тобою связаться… Дим, — обратился я к новому знакомцу.

— Чего?

— Посмотри на человека, который несколько месяцев подряд был идиотом, а потом очень удачно перестал им быть. И подумай об этом, если сможешь.

Я развернулся и зашагал прочь. До начала концерта оставалось часа два, а мне еще нужно было купить цветы и коньяк. Я двинулся в сторону Бессарабского рынка, ощущая на ходу, как глаз мой начинает медленно, но неотвратимо заплывать. Оказавшись на рынке, я, минуя назойливые просьбы попробовать яблочки, соленья, домашнее сало и прочее изобилие, направился к цветочным рядам. Здесь, за пышными зарослями роз, тюльпанов и гвоздик, поблескивая черными глазами и ощетинившись небритыми подбородками, притаилось кавказское царство. Взгляд мой упал на высокие, с крупными алыми бутонами розы, которые, казалось, источали все ароматы востока.

— Почем розы? — спросил я у высокого усатого кавказца за прилавком.

— Восэм рублей цвэток, — ответил тот.

— Пять штук дайте.

— Нэ таргуясь? — удивился кавказец.

— А надо поторговаться? Хорошо, давайте за девять.

— Х-ха, — оскалился кавказец, сверкнув белыми зубами. — Шютник? Я тоже лублю пашютить. — Тут он глянул на меня повнимательней и, указав пальцем на мой глаз, заметил: — Ты, я вижю, сегодня уже шютил. Падрался, да?

— Подрался.

— Из-за женщины?

— Получается, из-за женщины.

— Пачти маладэц, — похвалил меня кавказец.

— А почему почти? — поинтересовался я.

— Патаму что после драки у тебя не глаз должен быть красный, а кулак.

Я показал ему покрасневшие костяшки пальцев.

— Вах, — сказал кавказец, — пачти савсэм маладэц.

— А почему почти совсем?

— Патаму что глаз все равно красный. Цвэты для нее пакупаешь?

— Нет, — ответил я.

— А для каво?

— Для другой.

Кавказец покрутил головой и поцокал языком.

— Вот теперь савсэм маладец. Хочешь, я букэт тебе бэсплатно прадам?

— Нет, — сказал я.

— Пачиму? — искренне удивился кавказец.

— Потому что своей женщине я сам хочу дарить букеты, а не чтоб другие дарили.

Кавказец показал мне большой палец.

— Тагда с тэбя сорок пять рублей, дарагой.

— Почему сорок пять, если по восемь?

— Было по восэм. А ты до дэвяти датаргавался.

Я пожал плечами и заплатил. Кавказец выбрал пять самых красивых роз, подумал, почесал небритый подбородок и прибавил к ним еще две.

— Это зачем? — спросил я.

— Адну нельзя, шесть палучится, прымэта плахая, — объяснил кавказец. — А так — ты даришь, и я чуть-чуть дарю.

— Спасибо, — сказал я.

— Нэ за что, дарагой. Падэрешься снова — приходи апять. Пашютим вмэсте.

После рынка настроение у меня заметно улучшилось. К тому же, в гастрономе мне почти без очереди удалось прикупить относительно неплохой коньяк, и я с легким сердцем направился к Октябрьскому дворцу, имея в своем распоряжении бутылку коньяка, роскошный розовый букет и подбитый глаз.

Во дворце, где уже было довольно людно, я сразу же направился в буфет, надеясь, что не встречу там никого из знакомых — мне не особенно хотелось объясняться насчет перемен в моей внешности. Надежды эти тут же рухнули, поскольку за прилавком стояла буфетчица Надя.

— Привет, — сказал я, стараясь держаться к ней правой, неподбитой стороной. — Мне чашку кофе и какой-нибудь бутерброд.

— Здоров, почтальон, — откликнулась Надя. — Ух ты, какой букет! Это мне?

— Э-э-э… — замялся я. Мне сделалось досадно за свою недогадливость, потому что цветы от меня Надя точно заслужила.

— Понятно, не мне, — вздохнула Надя. — Укротительнице своей. А бутылки пустые принес?

— Э-э-э, — столь же внятно ответил я.

— И бутылки не принес. Свинья ты, а не почтальон. Дать бы тебе разочек за такое…

— Не надо, — опередил я Надю, — я сам.

Я сжал руку в кулак и, маскируясь собственным профилем, с размаху, но не сильно, зарядил себе в подбитый глаз.

— Возмездие свершилось, — объявил я, поворачиваясь к Наде анфас.

Надя ахнула.

— Ты что. совсем сдурел?

— Я накосячил, я себя и покарал, — смиренно проговорил я.

— Это ж надо так с головой не дружить. Погоди, я сейчас лед принесу.

— Не надо льда, — улыбнулся я. — Дай мне лучше кофе с бутербродом, а то я сегодня не ел ничего.

— Что-то глаз у тебя быстро заплыл, — покачала головой Надя, сострадательно вглядывясь в мое лицо. — И красный уже весь, как буряк.

— Это потому, что ему стыдно перед тобой, — ответил я. — Вот он и прячется, и краснеет. Да ты не переживай, скоро эта дурацкая краснота пройдет, и он станет фиолетовым, как губы у покойника.

— Ну тебя к черту! — Надю передернуло. — Дурак какой. Бери свой кофе с бутербродом и садись где-нибудь у стенки, чтоб тебя видно не было. Псих ненормальный. У меня ж теперь весь день руки трястись будут.

Я и в самом деле присел у стеночки, где можно было не слишком себя афишировать, с удовольствием жуя и попивая. Спустя некоторое время в буфет наведались мои друзья-фокусники. Мне во второй раз за день захотелось сделаться невидимым, и опять не удалось.

— Ага! — с присущей им деликатностью заорали мои друзья на весь буфет. — Привет укротителю укротительниц!

— Рты закройте, — прошипел я.

— Да ладно, не скромничай, распутная тварь… Мамочка родная, что это у тебя с глазом?

— Поцелуй бешеного зверя, — буркнул я.

— Это Люсьена тебя приложила?

— Зося, леопардиха. Я их вчера ночью перепутал.

— А мы тебя предупреждали, что она стерва.

— Полегче насчет стервы. А то я вам такие же фрески под глазами устрою.

— Ладно, не кипятись, рыцарь. Так что, сегодня к нам после концерта?

— Не-а.

— Опять, что ли, к Люсьене? Тебе одного подбитого глаза мало?

— Мало. У меня их все-таки два.

— Смотри, как бы ни одного не осталось. Ох ты, какие розы! Она тебе, значит, в морду, а ты ей цветы?

— Каждый дает другому то, что может.

Эта светская беседа, признаться, меня утомила, и когда друзья мои отлучились к буфетной стойке, я, прихватив сумку и цветы, удрал из буфета в зрительный зал. Зал был наполовину пуст, и я бесконфликтно занял место в первом ряду. Вскоре начали стекаться остальные зрители, заполняя ряды параллельными ручейками, и среди тех, что, подобно мне, предпочли места поближе к сцене, я узнал вчерашнего бородача. Бородач тоже узнал меня и в нерешительности остановился. Я жестом пригласил его присесть рядом со мною. Бородач покачал головой, а затем, присмотревшись ко мне и обнаружив подбитый глаз, расплылся в улыбке, показал большой палец и, что всего возмутительней, подмигнул. Подмигивать в ответ, имея в распоряжении единственный здоровый глаз, было глупо, поэтому я ограничился ответным жестом, заменив большой палец средним.

— Молодой человек, — зашикали на меня, — ведите себя прилично!

— Вы это лучше вон тому бородатому скажите, — огрызнулся я. — А то он мне второй день покоя не дает. Улыбается, корчит рожи, подмигивает, как черт знает что. Мне даже подумать страшно, что за мысли прячутся под его бородой.

От готового вспыхнуть конфликта нас уберег конферансье — выйдя на сцену, он объявил начало концерта. Люсьена выступала на этот раз в первом отделении, и номер свой, надо сказать, отработала блестяще. Она, вроде бы, не делала ничего особенного с магической точки зрения, трюки были не новы и заурядны, но в каждом ее движении было столько искрящейся энергии, столько раскрепощенной силы и пленительной неги, что зал устроил ей овацию. Под гром аплодисментов я подскочил к сцене и возложил на нее цветы.

— Ты была великолепна, — тихонько проговорил я.

— А ты снова украл цветы, — так же тихо отозвалась она. — Ограбил еще одну свадьбу?

— Нет, — улыбнулся я, — обчистил могилки на кладбище.

— Молодец какой… А что это у тебя с глазом?

— С упырем кладбищенским подрался. Эти вурдалаки совсем распоясались.

— Ладно, я с тобой еще вечером поговорю.

— Обязательно поговори.

Я с трудом дождался, пока закончится первое отделение, затем антракт, затем вторая часть, а затем, наконец, разъедутся по домам и гостиницам публика и артисты. Отмучавшись, я направился за кулисы в Люсьенину гримерку. По дороге я встретил все ту же парочку рабочих сцены, чадивших под пожарным щитом папиросами и потягивавших портвейн. Казалось, с момента нашей первой встречи они не поменяли ни место, ни позы, и я вдруг подумал, что они так и родились под этим пожарным щитом, держа в руках пластмассовые стаканчики с портвейном.

— Эге, здоров! — приветствовали они меня. Потом заметили мой оплывший глаз и обрадованно добавили: — Циклоп!

— Вечер добрый, упыри, — заученно отозвался я.

— Че, набил вчера морду кошаку?

— Набил.

— А у самого фингал под глазом?

— Подумаешь, фингал. На кошаке вообще живого места не осталось, просто под пятнами не видно.

— Уважаем, — сказали рабочие. — Выпить хош?

— Нет, — ответил я, — не хочу.

— Не компанейский ты какой-то.

— Я очень компанейский. Только компания мне сейчас нужна другая.

— Опять, что ль, к дрессировщице?

— К укротительнице.

— А какая, бляха, разница?

— Большая. И потише об этом орите.

Рабочие покачали головами.

— Ты не прав, циклоп. Тебе мужики выпить предлагают, а ты с бабой пить идешь. С бабой не пить надо, с бабой надо…

— Вас забыл спросить, чего мне надо. Расступитесь, теоретики.

Я двинулся дальше по коридору, свернул и постучал в дверь гримерки.

— Заходи, солнышко, — певуче ответил Люсьенин голосок.

Солнышко вошло. Люсьена стояла, положив руку на спинку кресла. На ней снова был японский халат, на сей раз нежно-абрикосового цвета, расшитый белыми птицами. На гримерном столике стояли две вазы с моими букетами — вчерашним из пяти багровых роз и сегодняшним из семи алых.

— До чего же ты красива, — сказал я.

— А ты и в самом деле похож на солнышко, — улыбнулась она. — Лучи во все стороны и пятно под глазом.

— Тогда держи эликсир из протуберанцев. — Я достал из сумки бутылку и поставил на столик рядом с вазами.

Люсьена снова улыбнулась, затем нахмурилась.

— Мне не нравится, что ты на меня тратишься, — сказала она. — Каждый день розы, коньяк.

— Тебе бы понравилось, если б я пришел с пустыми руками?

— Мне бы понравилось, если б ты не ввязывался в нелепые ситуации. Откуда этот синяк под глазом?

— Ударился о стрелу подъемного крана.

— Что?

— Шел к тебе с цветами, подпрыгнул от радости до небес, а тут этот кран на полпути…

— Руки покажи.

— Они чистые.

— Покажи, кому говорю.

Я протянул ей руки. Она поглядела на покрасневшие костяшки моей правой руки и хмыкнула:

— Молодец. Ты еще и подраться с этим краном успел. Что за ребячество, честное слово. Взрослые мужчины так себя не ведут.

— Странные люди эти взрослые мужчины, — сказал я. — Они не дерутся, не дарят женщинам цветы, не приносят с собой коньяк и вино. Чего еще они не делают?

— Ты сумасшедший, — заявила Люсьена. — И меня сумасшедшей сделал. Знаешь, я еще никогда в жизни не выступала так, как сегодня.

— Это упрек?

— Конечно, дурачок. Иди сюда.

Честно говоря, я не помню, как наш поцелуй разразился всем этим фейерверком — цветными пятнами, которыми поплыла гримерка, наглой мордой луны в окне, ноющими пружинами дивана, глухим рычанием ревнивой леопардихи за стеной и нашей собственной полублаженной невнятицей. За окном начало сереть.

— Слушай, — проговорила Люсьена, — какая же я дура. Ты ведь, наверно, голодный?

— Я всегда голодный, — ответил я.

— Перестань дурачиться. Я тут целое блюдо бутербродов приготовила. Давай поедим. Ты любишь бутерброды?

— Больше всего на свете. Я даже когда в милицию попадаю, первым делом требую блюдо с бутербродами, а только потом адвоката.

Люсьена встала и направилась к журнальному столику. Свет из окна, скользнув по ее коже, приклеился к ней серебристой каймой. Люсьена взяла со столика небольшой поднос, на котором лежали тонко нарезанные бутерброды с колбасой и сыром, и вернулась в постель.

— Держи, — сказала она.

Мы взяли по бутерброду и принялись жадно есть.

— Знаешь, — сказала Люсьена, — мне почему-то нравится есть голой. А тебе?

— Очень, — кивнул я с набитым ртом. — Обожаю есть голым. Меня за это восемь раз из ресторанов выгоняли.

— А давай выпьем коньяку?

— Давай.

— Не вставай, я сама.

Она принесла бутылку, пару стаканов и плеснула понемногу коньяку в каждый.

— За что выпьем?

— Давай за нас.

Мы чокнулись и выпили.

— А ты правду говорила, — сказал я, — что все мужчины после прощания с тобой спивались?

— Конечно, — ответила Люсьена. — Но ты же мне не поверил.

— Теперь верю. Слушай, давай не прощаться?

— Это как?

— Оставайся здесь. Ты же не хочешь, чтоб я спился.

— Солнышко, а как ты себе это представляешь? У меня после конгресса гастроли в Ростове, потом выступление в Питере, потом, если не ошибаюсь, в Саратове. Мы с Зосей востребованы.

— А я не востребован?

— Солнышко, давай не будем об этом. Впереди совсем немного ночи, днем окончание конгресса. Потом все разъедутся, и все забудется. Зачем думать о том, что будет после, когда у нас есть то, что есть сейчас? Давай допьем коньяк и хоть немного поспим.

— Скажи еще, что утро вечера мудреней.

— Не скажу, потому что уже утро. А теперь пожелай мне доброго утра, поцелуй меня и поспи.

Я и в самом деле уснул, а когда проснулся, Люсьенина гримерка была пуста, а стенные часы показывали половину третьего. Я вскочил, оделся, наспех умылся, вышел из гримерки и направился к кулисам. Сквозь бархат кулис были слышны голоса на сцене — третья, завершающая часть конгресса шла уже вовсю. Я вернулся в гримерку, открыл окно и, перемахнув через подоконник, спрыгнул вниз, благо было не очень высоко. Обогнув Октябрьский дворец, я спустился на Крещатик, нырнул в подземный переход и направился к цветочному ларьку.

— Розы у вас есть? — спросил я у продавщицы, полной женщины с раздраженным и помятым лицом.

— Есть, — почему-то обиженно ответила та.

— А белые есть?

— Есть и белые, — обидевшись еще больше, ответила продавщица.

— Дайте девять штук, только покрасивее.

— Где я вам возьму покрасивее? — Продавщица окончательно вышла из себя. — Все только и ищут, чтоб покрасивее, а где на всех этой красоты напасешься?!

Она нервно вытащила из ведерка девять белых роз, сложила их в букет, обмотала целлофаном и сунула мне в руки.

— Пятьдесят четыре рубля, — бросила она.

Я порылся в карманах и протянул ей две купюры по двадцать пять и пятирублевку.

— Спасибо, — сказал я. — Сдачи не надо.

— И мне от вас ничего не надо! — визгливо возмутилась продавщица. — Забирайте свой рубль и… Идите, идите, нечего тут.

В самом поганом настроении я вернулся к Октябрьскому дворцу и обогнул его по новой, чтобы забраться наверх тем же способом, что и выбрался. Окно в гримерку было закрыто.

— Люсьена! — позвал я.

Никто не ответил. Я подобрал с земли камешек и кинул в окно. Камешек негромко звякнул о стекло.

— Люсьена! — снова позвал я.

На этот раз окно открылось, и в проеме показалась Люсьенина медная грива.

— Ты? — Она усмехнулась. — А я уж думала, что ты испугался и решил сбежать через окошко. Знаешь, даже обрадовалась, что обойдется без прощальной сцены.

— Я цветы тебе принес. — Я протянул вверх букет белых роз.

— Солнышко мое, — сказала Люсьена, — почему ты не сбежал? Зачем ты вернулся? Зачем ты снова потратился? С чего ты вообще взял, что я люблю розы?

— А что ты любишь? — удивился я.

— Что-нибудь простенькое. Ромашки, ландыши. Или сирень. А розы не люблю. Особенно белые. Глупый свадебный символ. Нам с тобой это ни к чему.

— А что нам к чему?

— Вспоминать друг о друге с теплом и улыбкой. Можешь даже рассказать друзьям о забавном приключении с экстравагантной фокусницей и по совместительству укротительницей леопардов. Бог ты мой, сколько я их уже укротила…

— Ты это нарочно говоришь, чтобы меня разозлить!

— Нет, мой глупый мальчик. Ну сам подумай, что у нас может быть дальше? Тебе двадцать четыре, мне тридцать семь. Когда тебе будет тридцать семь, мне исполнится пятьдесят. Ты хоть это понимаешь?

— Зачем думать о том, что будет после, когда у нас есть то, что есть сейчас? — с горечью произнес я.

— Очень рада, что ты меня цитируешь, — усмехнулась Люсьена. — И хорошо, что чувство юмора тебе не изменяет. Значит, и со всем остальным ты справишься. Погоди минутку.

Она прикрыла окно, но через несколько секунд снова открыла его и поставила на подоконник мою сумку.

— Я на всякий случай собрала твои вещи, — сказала она. — Думала оставить их у администратора, если ты вдруг хватишься. Так что, может быть, не так уж и плохо, что ты вернулся. Лови!

Она бросила сумку вниз. Я не шелохнулся. Сумка шлепнулась на землю.

— Какой ты все-таки нерасторопный, — сказала Люсьена. — Ну, бери свои вещи и прощай.

— Зубную щетку положила? — спросил я.

— Конечно.

— Это хорошо. У каждого должна быть своя зубная щетка…

— И губная гармошка, — закончила Люсьена. — Вот видишь, солнышко, — я тебя тоже цитирую. А теперь у меня к тебе последняя просьба: не карауль меня у выхода. Не нужно. Ни к чему. И еще: ты сейчас, наверно, захочешь выкинуть в сердцах свой букет или сунуть его в первую попавшуюся урну. Не делай этого. Ты же не мальчик, хоть мне и нравилось называть тебя так, а мужчина. Лучше подумай — может, есть на свете человек, который заслужил эти розы.

— Ты права, — сказал я. — Такой человек есть. У меня к тебе тоже последняя просьба.

— Да, солнышко, какая?

— Выброси мне в окно бутылку из-под коньяка, который я принес в нашу первую ночь. Даю слово, что поймаю.

— Странная просьба. Но у меня нет ни времени, ни желания удивляться. Подожди!

Она удалилась в глубь гримерки, на сей раз не прикрыв окно. Я с трудом удержался, чтобы не вскарабкаться наверх. Вместо этого я сложил руки на груди и постарался придать своему лицу как можно более небрежное и насмешливое выражение.

— Лови, солнышко! — Люсьена снова появилась в окне, ее вытянутая рука сжимала горлышко пустой бутылки. Затем она медленно разжала пальцы, и бутылка полетела вниз. Я рванулся вперед и в последнее мгновение поймал ее.

— Молодец, мой маленький, — сказала Люсьена. — Ты не такой нерасторопный, каким кажешься. Расстанемся на этой светлой ноте.

Она улыбнулась мне и закрыла окно. На этот раз окончательно. Я поднял с земли бутылку и положил ее в сумку. Затем еще некоторое время постоял, словно ожидая, что сейчас за окном послышатся рыдания Люсьены, что она, конечно же, нарочно устроила этот спектакль, чтобы мне было не так горько расставаться с такой стервой. Но никто не заплакал.

Я постоял еще немного, а затем побрел с букетом и сумкой ко входу в Октябрьский дворец. Из фойе я направился прямиком в буфет. Людей там было совсем немного, а за прилавком стояла незнакомая женщина лет сорока с гладко зачесанными под чепец волосами.

— А где Надя? — спросил я.

Женщина не слишком любезно покосилась на меня.

— Здороваться, вообще-то, надо, — проворчала она.

— Извините. Здравствуйте. А Надя где?

— Выходная сегодня твоя Надя. Передать ей чего?

— Да… вот это. — Я протянул букет.

— Ох ты. — удивилась буфетчица. — Какие Надьке цветы носят. Ты ухажер ее, что ли?

— Нет.

— А кто?

— Да никто.

— А чего ж такие букеты таскаешь?

— А это не ей, — сказал я.

— А кому же?

— Вам.

— Мне?

— Ну да. Чтобы красоты на всех хватило.

— Надо же, — покачала головой буфетчица. — Сроду мне таких не дарили. Белые розы, прям как на свадьбу… Милый, ты чего? — Она тревожно взглянула на меня. — Да ты никак плачешь?

— Нет, что вы, — ответил я, чувствуя в голове звенящую пустоту. — Это у меня глаз подбитый слезится.

— Ну да, подбитый один, а слезятся оба. Вот что, милый, давай-ка я тебе коньячку налью.

— Спасибо, — сказал я. — С коньячком это вы хорошо придумали.

Женщина налила мне полный стакан и велела выпить залпом. Я послушно выпил и попросил еще.

— А не хватит тебе, милый? — с сомнением спросила женщина. — Еще напьешься, разбуянишься.

— Не разбуянюсь, — сказал я, — честное слово. Я за столик сяду и буду его потихоньку пить.

— Ну, смотри.

Она налила мне второй стакан. Я расплатился. Она отсчитала мне сдачу как за один стакан. Я удивился.

— Первый — это как лекарство, — пояснила она. — А за лекарства денег не берут. У нас буфет, не аптека.

— Спасибо, — сказал я. — Ах да, извините, совсем забыл.

Я полез в сумку и достал оттуда пустую бутылку из-под коньяка.

— Вот, — сказал я, — я тут брал у вас, велели вернуть.

— Что это ты у нас брал? — поинтересовалась буфетчица. — Бутылку коньяка?

— Нет, — ответил я, — просто бутылку. Пустую. Тут мой друг выступал, ему для фокуса пустая бутылка нужна была, а он дома реквизит забыл.

Буфетчица с сомнением посмотрела на меня.

— Врешь небось? — спросила она.

— Честное слово, не вру… То есть вру, конечно.

— Другое дело. Да не бойся ты, не выдам я твою Надю.

Я взял коньяк и присел за столик у окна. В буфет вошел тот самый долговязый юнец, с которым я познакомился в первый день конгресса.

— О! — сказал он. — Кого я вижу! Ну, наконец-то, братан. А то я тебя два дня поджидал, чтобы выпить.

— Чего это вдруг?

— Так мы ж договаривались.

— Да? Извини. Забыл в мирской суете.

— Я вижу, братан, в этой мирской суете кто-то подсуетился и оформил тебе фингал под глазом.

— Мир не без добрых людей.

— И кто эта светлая личность?

— Десятка пик.

— Чего? Какая десятка пик?

— Фокус ты показывал, помнишь? Карта, которую я тогда вытащил, была десятка пик.

Долговязый покачал головой.

— И давно к тебе память вернулась? — полюбопытствовал он.

— Как в глаз получил, так и вернулась.

Долговязый вздохнул.

— Да, — проговорил он, — жаль, что не я тебе в глаз засветил.

— А уж мне-то как жаль, — подхватил я. — Если бы ты мне тогда в глаз засветил, может, ничего такого и не случилось бы.

— Чего такого не случилось?

— Да ничего особенного. Вообще. Подрались бы тихо-мирно, забрали бы нас обоих в милицию, отсидели бы по пятнадцать суток, и на душе сейчас был бы просто рай.

— А у тебя на ней что, братан?

— Ад. Кромешный ад, сквозь который сочатся жиденькие коньячные струйки.

Долговязый хлопнул меня по плечу.

— Не гони минор, братан, сейчас мы твои струйки до рек расширим.

Он сбегал к буфетной стойке и вернулся с двумя полными стаканами.

— Вот, держи, — сказал он. — Антон Безруков — натура широкая.

— Ага. — Я хохотнул. — Прикольная у тебя фамилия для фокусника. А я…

— А ты — Майкл Джексон с Лукьяновского рынка. Помню, помню.

Мы с Антоном допили коньяк, попрощались с буфетчицей и отправились шляться по городу. Где-то пили, потом еще где-то и снова еще, пока Антон не сказал, что ему пора, и мы расстались, пьяно расцеловавшись на прощание. Потом я купил в гастрономе две бутылки коньяку, вернулся в Октябрьский, проник за кулисы и отыскал своих работников сцены — под пожарным щитом, с папиросами и портвейном в пластиковых стаканчиках.

— Здоров, циклоп, — ухмыльнулись они мне.

— Рад приветствовать вас, господа, — ответил я.

— Нифигасе, — удивились оба. — Выпить хош?

— Для того и пришел.

— Уважаем, — сказали они. — Токо вот третьего стаканчика нету.

— Выбросьте ваши стаканчики, — сказал я. — Будем пить по очереди из горла как культурные люди.

— Уважаем, — сказали они.

Мы выпили их портвейн, потом я достал из сумки бутылку коньяка, и мы пустили ее по кругу.

— Неслабый лошадьяк, — заявили они.

— А чего вы коньяк лошадьяком называете?

— А конь, что ль, не лошадь?

— Уважаю, — кивнул я.

Мы закурили.

— Признайтесь, — сказал я, — вы ведь тут, под этим пожарным щитом, родились?

— И умрем тоже тут, — ответили они.

— Уважаю, — сказал я.

Мы допили коньяк, и они помогли мне добраться до выхода из дворца.

— Мож, свидимся еще, — сказали они.

— Сто пудов, — ответил я. — Она ж предупреждала, что все мужчины, с которыми она рассталась, спиваются. Ждите пополнения в вашем полку.

На улице голова моя чуть проветрилась и очистилась, и я сумел пересчитать оставшиеся деньги и поймать такси.

— Куда едем? — поинтересовался водитель.

Я задумался. Домой мне не хотелось. Дома я бы просто умер.

— На Караваевы Дачи, — сказал я.

— Десятка.

— Пойдет.

Я сел в машину. Минут пятнадцать мы ехали молча, потом я спросил:

— Скажите, а если б у меня денег не оказалось, но я бы вам рассказал одну очень печальную историю, вы бы меня стукнули монтировкой? Вы бы сказали мне: «Ползи, братишка. Ползи по склону Фудзи»?

— А у тебя что, денег нет? — нахмурился водила.

— Деньги есть, — успокоил его я. — Деньги пока… немножко есть.

— А чего спрашиваешь?

— Так интересно же.

— Тупые у тебя интересы, — заявил водила. — Вот сядешь ко мне как-нибудь без денег, тогда узнаешь. — Он посмотрел на меня внимательней. — Ты, я смотрю, такие фокусы уже проделывал. От таксиста фингал заработал?

— Не-а, — я покачал головой, — он мне в наследство достался. от бабушки.

— Чего?

— Да так, ничего. Не обращай внимания. Сам же видишь — человек пьяный, несет хрень подзаборную. А забора нет, прислониться не к чему, опереться не на что. И все, кто с ней прощался, спивались.

— Приехали, — сказал водила, затормозив у Индустриального моста. — Деньги точно есть? А то монтировка у меня под боком, будешь ползти, братишка, по своему склону.

— Деньги точно есть, — кивнул я, доставая из кармана червонец. — Спасибо тебе, золотой человек. А за ползучего братишку — отдельно.

От Индустриального моста я, спотыкаясь, добрался до общежития, где жили мои друзья, поднялся на третий этаж, постучал к ним в комнату и, не дожидаясь приглашения, ввалился внутрь.

— Привет, — сказал я. — Все как договаривались. Конгресс закончился, и я пришел отметить с вами…

— Мама дорогая, — присвистнули мои друзья. — Да ты уже, кажется, десяток конгрессов отметил.

Я замотал головой.

— Ни ад-на-во, — по слогам произнес я. — Все это так. причуды воспаленного либидо. Главное, что все, кто с ней попрощался, спиваются.

Я достал из сумки бутылку коньяка и, прицелившись, водрузил ее на стол.

— Люсьена уехала?

— Не-э знаю, — преувеличенно бодро ответил я. — Может, она только сделала вид, что садится в поезд, а сама сейчас рыщет по ночному городу верхом на леопардихе и пытается меня найти. А вот только хрен ей по всей рыжей гриве! Я попрощался и спился. Хотите расскажу, как у нас все было? Это не я, это она велела рассказать друзьям о заба-а-авном приключении с укротительницей леопардов. Она их столько укротила. Это какой-то ужас! Так рассказать?

— Ты бы лег поспал, — посоветовали мне.

— Обязательно лягу и обязательно посплю. Вот только еще стакан коньяка хлопну и свалюсь. А рассказывать ничего не буду, потому что вам это неинтересно. По глазам вижу, что неинтересно. Она меня, между прочим, солнышком называла. Почему никто из вас никогда не называл меня солнышком? Что, не похож? — Я огляделся в поисках зеркала, не нашел и покачал головой. — Не похож. Лучи опали, одно пятно под глазом. И то какое-то… несолнечное. Но другого повода выпить, кроме как за него, не вижу.

Я откупорил коньяк, налил полстакана, выпил залпом и куда-то рухнул.

После друзья рассказывали мне, что я провалялся у них в общежитии, не просыпаясь, двое суток кряду. По счастью, фокусники мои были и сами людьми не первой трезвости, поэтому не слишком перепугались и не стали поднимать панику. Еще они говорили, будто я во сне бормотал что-то про сучку с кошаком, про то, что меня укротили, про десятку пик, а также просил передать цветы какой-то Наде. Но имя Люсьены якобы не произнес ни разу. Я поверил этому, потому что мне хотелось поверить.

Я был тогда очень молод и, наверно, не очень постоянен, но по-настоящему выбросить из головы Люсьену мне никак не удавалось. Может потому, что я был влюблен в нее, как ни в кого другого до той поры; а может потому, что мы, вопреки известному утверждению, далеко не всегда в ответе за тех, кого приручили, зато с какой-то ревностью, с каким-то извращенным самоуничижением не можем забыть тех, кто приручил нас.

Проклятый горшок (повесть-притча)

На свете не бывает непримечательных городов. Непримечательных деревень — и тех не бывает. Каждое место или даже местечко, построенное и населенное людьми, обязательно в чем-нибудь необычно. Один город до того вызывающе уродлив, что в самом его безобразии проглядывает некий изыск. Другой до того скучен, что скука его кажется чуть ли не родственницей страсти. А третий так на вид обыден, будто хочет сказать: гляди, вот он я, эталон повседневности, мерило неприметности, визитная карточка провинциальности. Окунись в меня, и окажешься в самой гуще захолустной жизни, пойми меня — и постигнешь ее суть.

Расположенный в одной из германских земель городок Хаттенвальд был, впрочем, недостаточно уродлив, чтобы ужасать, и не слишком скучен, ибо в нем имелось все (или почти все), чем может похвастать самый большой город: рестораны, бары, кофейни, а также музей, в котором за все время его существования побывало меньше посетителей, чем в любом из баров за вечер.

Помимо того, городок обладал уникальными особенностями. Во-первых, глава его звался не просто бургомистром, а обер-бургомистром. Во-вторых, неподалеку от ратуши имелись остатки крепостной стены, по утверждению старожилов — древнеримской кладки, хотя городок был основан в десятом веке, и откуда тут взялись древние римляне оставалось загадкой. Впрочем, нельзя требовать даже от старожилов правдивого свидетельства о событиях тысячелетней давности. В-третьих, центральную улицу городка украшали с двух концов парадные арки, выстроенные на манер парижской Триумфальной, но походившие на нее, как стриженый пудель на льва. Кроме того, меннонитская община Хаттенвальда слыла наисуровейшей во всей Германии, и смиренные хаттенвальдские меннониты[39]этим весьма гордились.

Церковь меннонитской общины и прочие культовые сооружения являли собой главную особенность Хаттенвальда. В сравнительно небольшом городке имелись также: католическая церковь, которую, несмотря на скромные размеры и архитектуру, местные католики именовали собором, протестантская кирха, молельный дом свидетелей Иеговы, мусульманская мечеть и синагога, совсем крохотная, ибо на весь Хаттенвальд было всего два иудея. Тем не менее обер-бургомистр, движимый благородной идеей всеобщей справедливости, решил отдать в их распоряжение и перестроить за муниципальный счет здание бывшей копировальной мастерской. Поскольку, повторяю, евреев было всего двое, а по синагогальному уставу непеременно полагались раввин и кантор, этой двоице пришлось распределить вышеупомянутые должности между собой.

На беду у новоявленного кантора совершенно не было голоса — вернее, был, но звуком своим напоминал рев иерихонской трубы. Но и это оказалось не так уж страшно, ибо раввин был туговат на ухо, и оба прекрасно ужились друг с другом в стенах «дома собрания».

В тысячелетней истории Хаттенвальда имелось немало кровавых страниц. На протяжении ряда веков проживавшие здесь католики и протестанты с завидным упорством и методичностью резали друг другу глотки, пока в городок не заносило какого-нибудь иноверца, вздумавшего исповедовать иную религию. Тогда враги на время забывали распри и, объединившись в любви и вере во Христа, сжигали еретика на костре. И лишь очистив город от скверны, снова принимались за старое.

То было страшное, дикое, полное ненависти и предрассудков время, и нынешние хаттенвальдцы от всей души гордились своей религиозной терпимостью. Они и в самом деле были необычайно любезны друг с другом, улыбались и раскланивались при встрече, интересовались здоровьем чад и домочадцев, не забывая при этом самых дальних родственников.

Даже в мелочах была видна межконфессиональная толерантность: протестанты и меннониты с удовольствием покупали восточные пряности и дешевую баранину в мусульманских лавках, католик-обер-бургомистр неоднократно благожелательно интересовался у глуховатого раввина, не нужно ли сделать что-нибудь для благоустройства синагоги, на что раввин обычно отвечал: «Спасибо, и вам того же». Даже свидетелей Иеговы, несмотря на их привычку вторгаться без приглашения в чужие дома, встречали радушно, а на их неизменное предложение поговорить о Боге откликались предложением выпить чашечку кофе с куском пирога или печеньем.

Время от времени обер-бургомистр собирал в ратуше представителей различных конфессий и обращался к ним с речью. Это всегда была хорошо продуманная, по-своему даже трогательная речь — о мире, согласии, любви к ближнему и терпимом отношении друг другу, невзирая на вероисповедные тонкости и прочие «мизерные различия, которые не в силах затмить то великое, что нас связует». Речь свою обер-бургомистр обычно заканчивал следующими словами: «От всей души благодарю вас за внимание, многоуважаемые господа христиане, мусульмане и иудеи»; или же — если раввин или кантор отсутствовали по той или иной причине — «многоуважаемые господа христиане, мусульмане и многоуважаемый господин иудей».

Жизнь в городке походила на идиллию, а возможно, и на «Утопию» сэра Томаса Мора. Проведав о здешней благословенной терпимости, в городок начали стекаться представители иных, в том числе и не христианских конфессий — православные, индуисты, буддисты, появился даже последователь культа вуду, но не прижился из-за полного отсутствия толерантности, неукротимого желания лезть со своим уставом в чужой монастырь и скверной привычки тыкать в ближних булавками.

— Нетерпимости не потерпим! — торжественно заявил обер-бургомистр, горячо поддержанный согражданами, и незадачливому поклоннику Бондье и лоа Легбы пришлось покинуть город вместе со своими шпильками и ритуальным барабаном.

Остальные новоприбывшие со временем органично вписались в жизнь Хаттенвальда, втянулись в его неспешный и мерный ритм, от души полюбили здешнее спокойное и благодушное существование и называли себя не иначе как хаттенвальдцами. Даже обер-бургомистр начал всерьез задумываться, где бы изыскать средства на строительство православной церкви, а также храмов для буддистов и индуистов.

Хорошенько все обмозговав, он собрал городской совет, куда были приглашены представители всех конфессий, и объявил, что ради соблюдения принципов справедливости и свободы вероисповедания придется несколько увеличить налоги и урезать муниципальный бюджет.

Горожане нахмурились. Они любили справедливость и свободу, но терпеть не могли роста налогов, а к урезанию бюджета вообще относились болезненно. Казалось, мелкое и личное вот-вот возьмет верх над социальным и справедливым, но положение спас глуховатый раввин. Он поднялся и, виновато откашлявшись, заявил, что раввином стал лишь по необходимости, достаточной практики ввиду малочисленности общины не имеет, да и обрезание ему не по плечу. Присутствующие расхохотались, и под этот смех дали добро на строительство.

Новые культовые здания сделали Хаттенвальд еще более неповторимым. Особой красотой они, правда, не блистали, но куда важнее был сам факт их существования, о котором немедленно упомянули все справочники и путеводители. Что же до налогов, то они, поднявшись на ступеньку выше, почувствовали себя на новом месте вполне уютно и возвращаться обратно не желали. Однако благодушные хаттенвальдцы со временем смирились с суровой финансовой необходимостью, а если разговор заходил об урезанном бюджете, вспоминали нечаянную шутку глуховатого раввина и прыскали в кулак.

Идиллия продолжалась. Солнце всходило и заходило над Хаттенвальдом, лето сменялось осенью, зима весной, аккуратно подстриженные деревья и кусты в городском парке отбрасывали такие же аккуратные подстриженные тени, религиозные общины жили в мире и согласии, а обер-бургомистр мягко и неназойливо всем управлял.

Но в один прекрасный, вернее, совсем не прекрасный день произошло событие, перевернувшее впоследствии жизнь всего города. На центральной площади перед ратушей, милой и уютной площади, вымощенной потемневшим от времени камнем, где по средам и субботам раскидывал лотки и прилавки веселый и шумный рынок, неизвестно откуда появился некий странный объект. Собственно, в самом объекте не было ничего странного — напротив, трудно было представить что-либо более обыденное, поскольку имел он форму фаянсового ночного горшка двухметровой высоты, белого цвета и даже с ручкой в соответствующем месте. Странность заключалась в том, что объект столь специфический вообще возник на площади перед ратушей, где ему было совсем не место. Хаттенвальдцы любили юмор и ценили хорошую шутку, но терпеть не могли дурной вкус. От этого же новоявленного анекдота попахивало (пока, слава Богу, лишь в фигуральном смысле) очень и очень скверно.

Горожане бродили вокруг, бросали косые взгляды и морщили носы, искренне недоумевая, что за странная причуда пришла в головы муниципального начальства, затем, так и не справившись с недоумением, разошлись по домам. А ближе к вечеру, за ужином в семейном кругу, некий весьма добропорядочный, но острый на язык прихожанин евангелической кирхи заметил… нет, обронил… в общем, высказался в том смысле, что только бургомистр-католик мог додуматься установить в центре города подобный монумент.

То ли семейство почтенного протестанта оказалось излишне болтливым, то ли у стен его дома имелись уши, но уже на следующий день это неосторожное высказывание повторял весь город. Католики, естественно, оскорбились. Обер-бургомистр категорически отверг свою причастность к появлению сомнительного объекта и разразился, по обыкновению, целой речью, в конце которой заявил, что умывает руки. Принимая во внимание специфику предмета спора, последняя фраза прозвучала не совсем удачно, даже двусмысленно, и горожане встретили ее хохотом — не тем добродушным смехом, каким, бывало, отзывались на оговорки глуховатого раввина, а ехидным и в чем-то — да простит нас Всевышний — саркастическим.

Оскорбленные католики в долгу не остались. Они весьма язвительно прошлись по поводу протестантской церкви, вот уже пару столетий не способной изжить комплексы неполноценности и сектантства, прихватили заодно меннонитскую общину и свидетелей Иеговы, а затем огляделись вокруг в поисках, кого бы еще прихватить. Незлобивые меннониты лишь сокрушенно качали головами при столь очевидном проявлении агрессивности, а свидетели Иеговы переглядывались и понимающе разводили руками, всем своим видом показывая, что от католиков ничего иного и ждать не приходится. Иудейский кантор пересказывал на ухо раввину то, о чем говорилось вокруг, а православные, индуисты и буддисты, чувствовавшие себя пока что новичками в городских делах, благоразумно помалкивали.

Больше других оживились мусульмане.

— Посмотрите на этих неверных, — чуть громче, чем следовало, произнес высокий чернобородый мужчина с неправдоподобно развитой мускулатурой. — Грызутся между собой, как собаки. Вот и хорошо. Пусть грызутся. Нам потом меньше работы будет.

— Нет, вы слышали?! — возопил на это тот невоздержанный на язык протестант, от чьего неосторожного высказывания весь сыр-бор и загорелся. — Они нам еще и угрожают! Понаехали Бог знает откуда, будто их кто-то звал, а теперь извольте — начинают наглеть!

— Что ж тут удивительного, — отозвался из толпы католиков мужчина лет сорока, в очках, с длинным острым носом над сжатыми в нитку губами. — Религия, по гамбургскому счету, молодая, агрессивная… Хотя, конечно, не такая молодая, как протестантизм.

Почтенный евангелист задохнулся от возмущения, но тут в беседу вмешался кантор.

— Уж если мы заговорили о древности религий, — скрежещущим голосом возвестил он, — то не мешало бы вспомнить…

— …То не мешало бы вспомнить, что кому-то следует помолчать! — оборвал его длинноносый католик. — Вот она, вечная еврейская благодарность! В городе всего два иудея, им предоставили целую синагогу, так они вместо того, чтоб спасибо сказать…

— Права качают! — неожиданно раздался возглас из православных рядов. — Знаем, видели.

Тут загудела вся площадь. Трудно было что-либо разобрать в этом гаме, кроме отдельных выкриков из толпы мусульман: «Ай, хорошо! Ай, хорошо!»

Безобразную эту свару внезапно перекрыл голос обер-бургомистра, наспех соорудившего из подвернувшейся газеты рупор:

— Стыдитесь, господа! Вы что, с ума сошли? Столько лет жили мы в мире и согласии, а тут из-за какого-то. из-за какой-то дряни, прошу прощения, такое всеобщее безумие! Опомнитесь, заклинаю вас, опомнитесь!

Горожане на мгновение притихли.

— В самом деле, — произнес, наконец, длинноносый католик, — что это мы, как с цепи сорвались.

— Именно так, именно так, — сокрушенно покачал головой невоздержанный на язык протестант. — Стыдно, господа, ей-богу, стыдно.

Раввин обреченно возвел глаза к небесам, а мусульмане, проведя ладонями по щекам, проговорили: «Ай, нехорошо, нехорошо!»

— Даю вам слово, — немного успокоившись, продолжал обер-бургомистр, — что сегодня же распоряжусь убрать этот… этот объект с площади. Завтра от него и следа не останется! А сейчас прошу всех разойтись и — Бога ради! — ведите себя благоразумно и достойно.

Пристыженные горожане разошлись по домам, не решаясь посмотреть друг другу в глаза, а если их взгляды все же нечаянно встречались, смущенно улыбались и пожимали плечами, словно хотели сказать: «Вот ведь до чего глупо получилось». Впрочем, дома к ним вскоре вернулось хорошее настроение.

— А ведь не так-то просто нас поссорить, — с важностью заметил длинноносый католик, обращаясь к домочадцам. — Что ни говори, а терпимость, уважение друг к другу сидят в нас крепко.

— Да уж, — согласилась его жена, простоватая и не слишком умная женщина. — Из нас эту дурь уж ничем не вышибешь.

Длинноносый католик с укоризной взглянул на жену, но ничего не сказал, лишь распорядился приготовить на ужин что-нибудь вкусное и торжественное.

Праздничную трапезу готовили в тот вечер во всех домах городка. Неожиданное происшествие до того потрясло привыкших к размеренному течению жизни хаттенвальдцев, что они решили его отметить — разумеется, не глупейшую ссору, а последовавшее за ней примирение. В семьях мусульман готовили плов, из православных домов доносились задорные крики и звон стаканов, из ухоженного двухэтажного, выкрашенного в желтый цвет домика главы меннонитской общины соблазнительно пахло жареной с луком печенкой, а из квартир кантора и раввина, находившихся на противоположных концах города, неслись навстречу друг другу, пронизывая прочие кухонные запахи, ароматы фаршированой рыбы.

А невоздержанный на язык протестант, следуя совету своей на редкость умной жены, спустился в подвал, выбрал бутылку выдержанного рейнского и с этим трогательным знаком внимания отправился в дом длинноносого католика, где был чрезвычайно радушно принят. Они засиделись до позднего вечера, обсуждая самые приятные темы и самые тонкие материи, и расстались закадычнейшими друзьями.

На следующее утро хаттенвальдцы, словно притянутые магнитом, снова собрались на площади перед ратушей. Не явилась лишь мужская часть православной общины — как пояснили присутствовавшие на площади православные дамы, мужья их до того были удручены событиями, разыгравшимися накануне, что до сих пор еще не пришли в себя. Но главное заключалось не в этом, а в том, что проклятый горшок никуда не исчез, а как стоял, так и продолжал стоять. Невдалеке со смущенным видом прохаживались обер-бургомистр и члены городского совета, что-то вполголоса обсуждая, изумленно закатывая глаза и время от времени пожимая плечами.

— Эй, уважаемый! — окликнул градоначальника чернобородый атлет-мусульманин. — Пачиму горшок стоит? Ты плов в нем варить собрался, да?

Присутствующие мусульмане поддержали шутку единоверца хохотом и одобрительными возгласами: «Ай, хорошо сказал!», а длинноносый католик, неприязненно покосившись в их сторону, заметил обер-бургомистру:

— В самом деле, что ж это вы, достопочтенный? Вы ведь слово дали. Почему эта штука до сих пор не убрана, а вы прогуливаетесь, как ни в чем не бывало?

— А вы попробуйте ее убрать! — побагровев, откликнулся обер-бургомистр. — Попробуйте, попробуйте! Не хочет, ну просто ни с места… сволочь этакая! — в непривычно грубой для себя манере закончил он.

— А давайте и в самом деле попробуем, — предложил вдруг глава меннонитов. — Навалимся разом, все вместе.

— Верно, — поддержал длинноносый католик. — Так сказать, объединенными усилиями, viribus unitis…

— Оставьте вы хоть сейчас эту вашу иезуитскую латынь, — посоветовали ему из толпы протестантов. — Мало вас Лютер уму-разуму учил.

— Прекратите! — остановил собратьев невоздержанный протестант. — Не повторяйте старых ошибок. Хватит собачиться, господа. Ну-ка, подналяжем!

Господа дружно навалились со всех сторон на горшок. Жилы на их решительных шеях вздулись, на лбу выступил пот, но горшок продолжал стоять, где стоял. Тут раздалось деликатное покашливание глуховатого раввина.

— Я, конечно, сильно извиняюсь, — со смущенной улыбкой произнес он, — но что вы, позвольте узнать, делаете? Вы же толкаете горшок друг на друга. Как же он, извините, сдвинется с места?

Отстранившись от горшка, толкавшие уставились на толковавшего. Раввин был совершенно прав, и это не могло не вызвать раздражения.

— Известное дело, — раздался из православных рядов ворчливый женский голос. — Советы давать они мастера. А горшки убирать за них другие должны. Шел бы да помог мужикам.

— Да с него толку, как с верблюда молока! — презрительно махнул в сторону пожилого иудея рыжий мусульманин. — Сами справимся, если на то будет воля Аллаха.

Для порядка еще немного покритиковав ребе, все конфессии, по его совету, навалились на одну сторону горшка. Лица покраснели от натуги, но горшок так и не сдвинулся с места. К тому же, словно издеваясь над усилиями горожан, сам неожиданно покраснел, вернее, побагровел самым зловещим образом.

— Ну, советчик, что еще присоветуешь? — гневно спросил мусульманин раввина, который в ответ лишь развел руками.

И тут прозвучал взволнованный, пожалуй, даже истеричный голос одной из свидетельниц Иеговы:

— Стойте! Отойдите от него! Не прикасайтесь к нему руками!

— Да кому он нужен! — скривился мусульманин, с еще большим пренебрежением меряя взглядом раввина. — Сам рассыплется по милости Аллаха.

— Не трогайте горшок! — продолжала кликушествовать свидетельница. — Или вы в самом деле не понимаете, кто это?

— И кто же? — раздраженно осведомился длинноносый католик.

— Зверь багряный! — глаза свидетельницы округлилась от ужаса и благоговения перед знамением. — Откройте Библию на странице…

— Да откуда у них при себе Библия, сестра, — сокрушенно опустила руку на ее плечо другая свидетельница. — Они ведь только зовутся верующими людьми, а на деле.

— Я не понял, — насупился мусульманин. — Где звер? Что за звер? Какой породы?

— Зверь багряный! — снова воскликнула первая свидетельница. — Которому дракон дал власть и дал уста, говорящие гордо и богохульно.

— Очень интересно, — желчно заметил длинноносый католик. — И что же, по-вашему, служит ему устами?

— Вот: он уже и вами овладел! — возопила свидетельница. — Вы сами говорите его голосом, гордо и богохульно. Ай!..

Последний ее возглас объяснялся тем, что по багрянцу горшка пробежал вдруг оранжевый сполох, после чего горшок потемнел и, наконец, совершенно почернел. Горожане отпрянули от таинственного объекта и, вслед за свидетельницей Иеговы, со страхом уставились на него.

Православные троеперстно перекрестились справа налево, прочие христиане перекрестились всею ладонью слева направо, после чего и те и другие вымолвили:

— Антихрист.

— Шайтан, — пробормотали мусульмане.

— Сатан, — поправил кантор и шепнул что-то на ухо раввину, но тот лишь покачал головой и проговорил:

— Аввадон. Ангел бездны.

Индуисты, покачивая головами, зашушукались между собой насчет злого демона Вритры, а буддисты, как по команде, погрузились в медитацию.

Тут горшок опять сменил окраску, раскалился докрасна, а из его отверстия повалил густой черный дым, в котором вспыхивали, словно бенгальские огни, искры невидимого пламени. Горожане ахнули и, толкаясь и наступая друг другу на пятки, разбежались по домам.

На сей раз никому и в голову не пришло праздновать. Заперев двери на замки и задернув окна занавесками, все зажгли свечи — восковые, стеариновые, сандаловые, и принялись молиться — кто на образа, кто молча, про себя, — и листать Новый Завет, Тору, Коран, Бхагавад-Гиту и Трипитаку. Неизвестно, что они там вычитали, но отныне в душе у каждого поселилась непоколебимая уверенность насчет происхождения проклятого горшка.

Сам горшок, естественно, никуда не делся и на следующий день. Он торчал посреди площади и с нахальным самодовольством переливался всеми цветами радуги. В его праздничном облике было столько насмешки, чудился такой откровенный вызов, что и без того плохо сдерживаемые чувства горожан хлынули наружу грязевым потоком. Среди всеобщей ругани трудно уже было разобрать, кто, кого и в чем конкретно обвиняет. Обер-бургомистр предпринял жалкую попытку образумить разбушевавшихся сограждан, но толпа на разные голоса пригрозила распять его, забальзамировать живьем, обрезать (дважды), а напоследок засунуть в горшок, если он еще хоть слово вякнет. Обер-бургомистр понял, что светской власти в городе пришел конец и, воровато оглядев собравшихся, юркнул в толпу католиков.

Горшок отреагировал на это по-своему: вновь сделался снежно-белым, а на его поверхности проступили довольно гадкие, чтобы не сказать скабрезные, рисунки, оскорбляющие религиозные чувства всех присутствовавших.

Это послужило своеобразным толчком. Никем более не управляемые и разделенные межконфессиональной враждой люди, взревев от негодования, невольно потянулись к тем, кого считали своими лидерами. Католики сплотились вокруг длинноносого господина в очках, протестанты — вокруг своего невоздержанного на язык собрата, свидетели Иеговы — вокруг истеричной дамы, толковавшей Апокалипсис, меннониты же остались верны главе своей общины и с самым сокрушенным видом собрались вокруг него. Мусульмане окружили шутника-атлета, следуя их примеру, православные обступили своего лидера — здоровенного бородатого детину, который, к тому же, мог перепить любого в городе, а индуисты почтительно приблизились к своему гуру, смуглому человеку поразительной худобы, который, по слухам, не только умел ходить по битому стеклу, но и употреблять его в пищу. Что касается буддистов, то они не стали сплачиваться, а по новой погрузились в медитацию.

Иудеев же было всего двое, и сплотиться у них не было ни малейшей возможности. Раввин и кантор стояли в неуютном одиночестве, смущенно поглядывая то друг на друга, то на прочих горожан.

— С горшком сплотитесь, — язвительно посоветовал атлет-мусульманин под злорадный хохот единоверцев.

— Очень верное замечание, — поддержал длинноносый католик. — Пусть сплотятся вокруг горшка, который они же, несомненно, и пристроили на площадь — я думаю, всем уже понятно, с какой целью.

— А? — переспросил раввин, а кантор возмущенно завопил своим скрежещущим голосом:

— С какой-такой целью? Что за грязные намеки?!

— Какая цель, такие и намеки, — уверенно ответствовал католик. — Ясное дело: чтобы посмеяться над всеми. Вы же считаете себя самыми умными.

— Мы бы с удовольствием не считали себя самыми умными, — ядовито возразил кантор. — Мы бы с удовольствием были, как все. Но раз нам не позволено быть, как все, то приходится быть чуточку лучше.

— Вот опять они за свое, — загудели в православных рядах. — Что за народ… — А бородатый предводитель, многозначительно подняв палец вверх, добавил: — Они ведь и Христа. того.

Длинноносый католик поморщился при этом замечании, от которого вдруг пахнуло дремучим средневековьем. Он предпочитал более современные подначки, но все же кивнул в знак солидарности. Казалось, толпа вот-вот сольется в едином антииудейском порыве, но тут невоздержанный протестант, осознав, что католическая община уж чересчур набирает силу, ехидно проронил:

— Вот как? Значит, они себя считают самыми умными? А вы себя кем считаете? Смиренными рабами Божьими с империей на полмира? Нет, господа, как хотите, а в горшке этом, по-моему, кроется какой-то иезуитский подвох. Сразу виден почерк Ватикана.

— Что?! — взвизгнул длинноносый католик, а бородач-православный, склонив голову набок, рассудительно заметил:

— А чего ж… виден… И насчет империи на полмира — тоже истинная правда. Те Христа распяли, а эти оболгали Спасителя с ног до головы. Заодно бы их и порешить. Чтоб два раза не вставать.

— Почерк Ватикана, говорите? — прошипел католик, повернувшись к православным. — А может, рука Москвы? То-то горшок этот краснел! Стоял тут, изволите ли видеть, красный, как. как.

— Как кардинальская шапка, — услужливо подсказал протестант.

Католик побагровел почище горшка, а православные возмутились: бывших россиян уязвила «рука Москвы», а греки, сербы, румыны, болгары и, в особенности, украинцы оскорбились тем, что их смешивают с русскими. Тут глава меннонитской общины, очевидно, решив пресечь эти недостойные христиан распри, миролюбиво заметил:

— Да будет вам, ей-богу, из-за чепухи препираться. Он ведь, горшок этот, и черным бывал, как камень Каабы.

Толпа мусульман тут же вспыхнула, словно бикфордов шнур, а предводитель-атлет громоподобно проревел:

— Что?! Что ты сказал, старый верблюд?

Тут раввин поманил к себе пальцем кантора, и когда тот наклонился, шепнул ему на ухо:

— Знаете что, почтенный, идемте-ка отсюда. Тут становится так весело, что как бы кое-кому не лопнуть от смеха. Сейчас случится невиданный мордобой. Я, правда, не знаю, кто начнет, но догадываюсь, с кого начнут.

Кантор, человек весьма осторожный, кивнул в знак согласия, но покинуть эту неспокойную гавань иудейскому катамарану не удалось — горшок, то ли утомившись от бестолковой ругани, то ли соскучившись от бездействия, внезапно издал трубный звук, а когда все повернулись к нему, сделался прозрачным, как горный хрусталь, а затем из него полилось сияние такой силы, что горожане, невольно вскрикнув, зажмурились и закрыли глаза руками. Спустя некоторое время они отважились открыть глаза и снова вскрикнули: сияние горшка не только не померкло, но сделалось совершенно невыносимым. Оно заливало всю площадь, отражалось от каждого булыжника и устремлялось вверх, в небеса. Издав третий и последний вопль, хаттенвальдцы в благоговейном ужасе разбежались по домам.

Дома они опять жгли свечи, молились, листали священные книги и пришли, наконец, к заключению, прямо противоположному сделанному накануне выводу. Теперь все до единого были убеждены в святости горшка, в его божественном происхождении, а, значит, и в принадлежости к их, единственно верному исповеданию. И каждый был готов отстаивать свое право на горшок до последней капли чужой крови.

Наутро все, естественно, собрались перед ратушей. Горшок уже не сиял, напротив, имел вполне нейтральный белый тон с игриво намалеванными там и сям синими цветочками. Но хаттенвальдцев это не обмануло. Они с благоговением взирали на округлые формы своего кумира и вполголоса, но так, чтобы слышали остальные, толковали о великом его значении. Христиане сошлись на том, что сей есть агнец на горе Сионской, низвергший дракона, но затем разошлись в конфессиональных дефинициях и обозвали друг друга дураками. Мусульмане утверждали, что горшок — второй и последний дар архангела Джибрила правоверным в знак неминуемой и скорой победы джихада. Раввин таинственно поглядывал на горшок и торжественно провозглашал: «Машиах яво!» («Мессия грядет!»), на что кантор не менее торжественно ответствовал: «Воистину яво!» Буддисты, благополучно вынырнув из медитации, назвали горшок сияющим пупком Будды. Индуисты пошли еще дальше и высказали предположение, что это, несомненно, новая инкарнация бога Вишну. Часть из них призвали устроить массовое самосожжение у благоявленного аватара, другая же, состоявшая из уроженцев Пенджаба, не споря с идеей всесожжения, предлагала сжигать не себя, а использовать под это дело присутствующих здесь мусульман. Мусульмане нахмурились и полезли за ножами, а несколько подвыпивших православных загорланили, что кто-то сейчас за свой отовар ответит, и что сейчас они отоварят всех скопом, начиная «с вон тех лысых», после чего весьма непоследовательно накинулись на буддистов. Те, до сей поры совершенно невозмутимые, выхватили из складок своих хламид длинные посохи и, преобразившись в одно мгновение из сонных философов в отряд шаолиньских монахов, изрядно отдубасили нападавших.

Отраженное и несколько сконфуженное православное воинство поступило на сей раз и тактически, и стратегически верно. Оно не сложило оружия, но огляделось по сторонам в поисках более подходящего и менее численного противника. Взгляды их, не долго блуждая, остановились на раввине и канторе.

— Бей жидов, спасай Хаттенвальд! — взревел бородатый предводитель, бросаясь со товарищи на кантора с раввином. Но на пути атакующих тут же выросла плотная группа ощетинившихся ножами мусульман.

— Не трогать! — сурово изрек их атлетичный вожак. — Наша добыча.

— Чего? — взревел русобородый детина. — Ты кто такой? Кто такой, я спрашиваю? С дороги, тварь черножо…

Он не договорил, застыв с разинутым ртом и изумленно вытаращенными глазами, затем сделал неуверенный шаг вперед, уронил голову на плечо мусульманина и обеими руками ухватился за живот.

— Ох, мама. — удивленно просипел он. — Ох, мамочка, больно-то как, оказывается!..

Тут изо рта у него хлынула кровь, обагрив белый наряд мусульманского вожака. Вожак небрежно оттолкнул русобородого, и тот, качнувшись из стороны в сторону, рухнул навзничь. Глаза его, серые, остекленевшие, с детским недоумением уставились в небо. Мусульманин спокойно отер красный по рукоятку нож об уже окровавленную рубаху и сунул его за пояс. Взвизгнул один женский голос, за ним другой, а затем вся площадь превратилась в общий несмолкающий вопль.

— Тихо! — прогремел мусульманин, вскинув могучую руку.

Площадь притихла, парализованная то ли его голосом, то ли ужасом.

— Это только начало, — проговорил мусульманин. — Увидите, крови еще много будет, ай много будет крови…

Он медленно повернул голову в ту сторону, где стояли раввин и кантор, но тех на месте не оказалось. Мусульманин криво усмехнулся.

— Ушли, собаки, — сказал он. — Куда ушли, зачем ушли? Все равно найдем. Много, много крови будет.

Никто на площади в этом больше не сомневался.

В одной из двух комнатушек крохотной синагоги, выходившей окнами в тихий переулок, застроенный уютными, словно кукольными домами с балконами, утопающими в цветах, сидели раввин и кантор. Вернее, сидел один раввин, устало откинувшись на спинку глубокого кресла и уронив тяжелые морщинистые ладони на подлокотники, а кантор метался из угла в угол, сбивчиво причитая:

— Ужас, ужас. Адонай рахамим, Господь милосердный, что за ужас! Вы видели это, ребе? Видели?

— А? — отозвался из кресла раввин.

— Я говорю, вы видели это?! — прокричал кантор.

— А-а, — протянул раввин. — Да, я это видел.

— И что вы скажете? Я говорю: что вы скажете?!

— Что я скажу? — пожал плечами раввин. — Что ж тут скажешь. Горько это, горько.

— И только? — не удержался от язвительной интонации кантор. — Только горько? А не страшно?

— Страшно, — признал раввин. — Очень страшно. За всех.

— Ну, столько страха у меня не наберется, — нервно проговорил кантор, устав метаться и присаживаясь на стул. — На всех моего страха не хватит. Мне страшно только за себя. И за вас.

— За меня, как я понимаю, чуть меньше, — усмехнулся раввин.

— Перестаньте, ребе, перестаньте, — замахал руками кантор. — Вы же знаете, как я вас уважаю, как люблю. Как вы вообще умудряетесь шутить в такую минуту?

— А? — переспросил раввин. — Как умудряюсь шутить? Изумительное словосочетание. Чтобы шутить в такую минуту, нужна, пожалуй, мудрость, которой у меня, увы, все же недостаточно.

— А по-моему, это не мудрость, а безумие! — кантор вскочил со стула и снова заметался по комнате. — Ведь нас убьют! Это вы понимаете?

— Скорее всего, убьют, — согласился раввин. — Даже наверняка убьют. Но самое страшное не это.

— Не это?! — взвизгнул кантор. — А что же, позвольте узнать?

— Самое страшное, — тихо и печально ответил раввин, — это то, что мы толкаем горшок друг на друга.

— Что? — Кантор решил, что ослышался. — Кто толкает горшок? Какой горшок?

— Да тот самый, с площади. А толкаем его мы все. Упорно толкаем друг на друга.

— Ах, ребе, — покачал головой кантор. — Ей-богу, сейчас не время для аллегорий.

— Вы как-то уж очень жестоки ко времени, — снова усмехнулся раввин. — В шутках ему отказываете, в аллегориях тоже… Эдак вы обдерете бедное время, как липку, и отправите, как козла, в пустыню — искупать наши грехи.

— Козел, горшок, — поморщился кантор. — Я вас не понимаю, ребе.

— В том-то и дело, — вздохнул раввин. — Никто никого не понимает, все только и делают, что толкают горшок. А общая наша беда в том, что мы уже никого по-настоящему не любим — ни своих, ни чужих, ни даже Бога, который нам заповедал любовь. Мы любим только свои убеждения. Разница лишь в том, с какой яростью мы их отстаиваем. Одни более цивилизованны, другие менее, но это так, мишура. А смахни ее — что под ней? Злоба и ненависть звериная. Вот только звери не прикрываются именем Божьим, а мы приплетаем его к месту и не к месту. Сколько веков живем, столько и убиваем с этим именем на устах.

— Что это вы все «мы» да «мы»? — снова поморщился кантор. — Нас, вроде бы.

— Нас, вроде бы, в городе всего двое, — прервал раввин. — А будь нас два десятка тысяч и начнись такая заваруха, как бы мы себя повели? Знаете, что я чувствовал в последние минуты там, на площади?

— Ну да, горечь, — усмехнулся кантор.

— Стыд, — поправил раввин. — Стыд, и в первую очередь — за себя. Ведь какой была моя первая мысль? Что это наше знамение. Какими были мои первые слова? «Машиах яво» — Мессия грядет. Разумеется, наш Машиах, наш Мессия.

— Не можем же мы растянуть своего Бога на всех! — взорвался кантор.

— И не надо растягивать. Бог не одеяло, он и без того один для всех. Он не наш и вообще ничей. А мы его тащим каждый к себе, да так, что скоро в клочки изорвем.

— Н-да, — задумчиво проговорил кантор, — интересный вы раввин, ничего не скажешь. Думаете, священники, имамы и прочие своей пастве сейчас то же самое проповедуют, что и вы?

— Всей душой надеюсь, что так, — кивнул раввин. — Вопрос в том, послушают ли их. А насчет меня вы правы. Я такой же раввин, как вы кантор.

Кантор лишь рукой махнул.

— Ладно, ладно, я не кантор, вы не раввин. Дело не в этом, а в том, что нас с минуты на минуту могут убить, причем без всяких разговоров. Надо что-то делать, ребе! Нельзя сидеть сложа руки!

— Что ж, — ответил раввин, — если вам неймется, протрите, если не трудно, священное достояние.

— Что? — поразился кантор. — Какое достояние?

— Синагогальное, разумеется. То, что на полках и в шкафу. А то ворвутся, убьют нас, а реликвии так и останутся стоять в пыли. Нехорошо. Да не смотрите вы на меня диким взглядом. Делайте, что сказано. Честное слово, это вас успокоит. Считайте, что это моя последняя просьба. Не можете же вы отказать своему раввину в последней просьбе.

Кантору оставалось лишь пожать плечами, взять тряпку, вернее, специальную бархотку, и приняться протирать «достояние».

В маленькой синагоге его было немного: старинного вида Тора, отпечатанная в девятнадцатом, а может, и в восемнадцатом веке, позолоченный семисвечник, ханукия, несколько пасхальных стаканчиков из черненого серебра, булыжник — судя по стоявшей рядом табличке, «точная копия камня, коим Давид поразил Голиафа», — и небольшой ящичек, изображавший Ковчег Завета.

Кантор нервно перетирал эти убогие реликвии, а раввин, закрыв глаза, неподвижно восседал в кресле, то ли размышляя, то ли задремав. Внезапно глаза его широко раскрылись.

— Так, — произнес он, прислушиваясь, — кажется, близится развязка.

— Вы это о чем? — спросил кантор, оторвавшись от своего занятия.

— А вы напрягите слух.

За окнами, пока еще отдаленно, слышался какой-то гул, медленно, но неотвратимо приближающийся к синагоге.

— Идут, — сказал раввин.

— Идут, — словно в полусне повторил кантор. — Господи, Господи, мы пропали… Послушайте, ребе, — он вдруг пораженно уставился на раввина, — ведь вы же. вы же почти глухой. Как же вы это услышали раньше, чем я?

— Если нельзя сделать так, чтобы все онемели, то можно хотя бы самому оглохнуть, — улыбнулся раввин.

— Я опять не понимаю, — нервно произнес кантор.

— Если нельзя закрыть другим рты, — пояснил раввин, — можно, по крайней мере, заткнуть уши.

— Ну, знаете! — возмутился кантор. — Столько лет морочить голову! Ладно бы другим, но мне-то за что? Вы же меня без конца орать заставляли!

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул раввин. — Вот и прекрасно. Злитесь, злитесь и ни о чем не думайте. Можете даже чем-нибудь запустить в меня.

— Ох, ребе, ребе, — сокрушенно покачал головой кантор. — Сказал бы я вам, да сейчас не время. Послушайте, может, сбежим, пока не поздно?

— За свою историю наш народ достаточно набегался, — усмехнулся раввин. — Можно напоследок и отдохнуть.

— Вы так замечательно рассуждали обо всех, — раздраженно проговорил кантор, с испугом прислушиваясь к совсем уже близкому гулу, — и вдруг на тебе: «наш народ». Вы не слишком последовательны, ребе.

— Можно оставаться собой, не переставая быть человеком, — ответил раввин. — Если случайно уцелеете в этой заварухе — запомните это.

— Да уж, уцелеешь тут, — кантор попытался усмехнуться, но вместо улыбки вышла жалкая гримаса. — Ребе, это последний шанс. Нас убьют!

— Несомненно, — согласился раввин. — Принимая во внимание, сколько их, совершенно ясно, куда они идут и с какой целью…

— И вы так спокойны?!

— Да нет, вообще-то я немного волнуюсь, — признался раввин. — Но это так, простительная слабость. Послушайте, вы, может, вообразили, что я — отчаянный храбрец? Ничего подобного. Я, в общем-то, человек робкий. Я всю жизнь чего-то боялся или. побаивался. Дайте хоть напоследок немного погеройствовать.

— Это не героизм, а глупость!

— А где это вы видели умный героизм? Умной бывает только трусость. Послушайте, вы бы сели, что ли. Умереть стоя — это, конечно, красиво. Но сидя как-то удобней.

— Проповедуете напоследок? — неприязненно заметил кантор, и не думая садиться. — А вам не кажется, что своим христианским — не будем лицемерить — смирением вы только умножаете зло?

— Не кажется, — с озорной улыбкой ответил раввин. — Если добро начнет действовать методами зла, то как же его от зла отличить? Зло редко становится добром, зато добро с удивительной легкостью может превратиться в зло. Зло проще, а простота соблазнительна. Наши с вами предки оставили нам великие и мудрые истины, но эти истины они выстрадали сами. Так зачем они нам, спрашивается, эти истины? Чтобы мы твердили их, как попугаи, или чтобы размышляли над ними? И, размышляя, выстрадали свое и завещали его нашим потомкам, чтобы они тоже думали, а не повторяли, как попугаи.

— Потомков у нас, кажется, уже не будет, — криво усмехнулся кантор, прислушиваясь к гулу за окном, в котором уже явственно были слышны отдельные выкрики.

— Будут, — возразил раввин. — Даже если нас и убьют, мы все равно появимся снова.

— Мы?!

— Ну да. Может, немного другие мы. Не знаю, как, откуда, но все равно — появимся.

— Но мы-то с вами умрем?

— Безусловно, — кивнул раввин. — А вы чего хотели?

— Я не хочу умирать!

— Глупое, но понятное желание, — раввин с хрустом размял пальцы. — Послушайте, вы, вообще-то, в школе изучали естественные науки? Физику там, химию, биологию? Анатомию, в конце концов. Вам известно, что человеческое тело смертно?

— Но почему сейчас?

— А когда? — раввин сердито вскинул брови. — Завтра? Послезавтра? После дождичка в четверг? После годовщины кошки вашей бабушки?.. Послушайте, — уже мягче добавил он, — ум человека заключается в том, чтобы в любую минуту быть готовым к смерти, а мудрость — чтобы ни на миг в нее не верить. Чтобы знать, что он больше, чем она. Вы не могли бы хоть ненадолго проникнуться умом и мудростью?

В то же мгновение в дверь синагоги заколотили тяжелые кулаки, и чей-то властный голос прорычал:

— Открывайте, псы!

— А у нас что, заперто? — раввин удивленно покосился на кантора.

Тот с убитым видом кивнул.

— Ну, тогда не будем открывать, сами справятся, — резюмировал раввин. — А знаете что, вы бы высунулись из окна и спели им что-нибудь своим волшебным голосом. Они бы тогда отсюда, как от чумного барака, шарахнулись.

— Открывайте, собаки! — потребовал все тот же голос, и в дверь снова забарабанили.

— Значит, опять мы войдем в историю как побежденные… — тихо, с невыразимой горечью проговорил кантор.

— Что еще за побежденные? — возмутился раввин. — Где это вы видели в истории побежденных?

Где побежденные — там и победители. А где они? Я вас спрашиваю — где они, победители? Прошу вас, не говорите напоследок глупостей.

Тут дверь затряслась, сорвалась с петель, и в синагогу ворвалось несколько мужчин во главе с атлетом-мусульманином. Он был все в той же белой рубахе со следами пролитой утром православной крови, голову его обвивала зеленая повязка.

— Добрый вечер, господа, — сказал раввин. — Вы, конечно, к нам?

Мусульманин не ответил. Он шагнул к сидевшему в кресле раввину, сгреб его за лацканы пиджака, достал из-за пояса нож и одним взмахом перерезал ему горло. Раввин захрипел, схватился за горло — и тут же обмяк и сполз вниз. Ноги его в черных брюках нелепо разъехались, словно раздвинутые ножницы, а голова осталась на сиденье кресла, повернув к пришельцам горбоносый и слегка насмешливый профиль.

Мусульманин, не меняя выражения лица, взглянул на посеревшего от страха кантора. Тот отступил на шаг. Губы мусульманина дрогнули в усмешке, рука с окровавленным ножом поднялась к смуглой могучей шее и провела перед ней черту. Кантор попятился к полке с реликвиями и уперся в нее спиной. Мусульманин, уже не пряча ухмылки, двинулся вслед за ним. Рука кантора нащупала на полке булыжник — ту самую «точную копию», стиснула его побелевшими пальцами и метнула в великана-убийцу.

Мусульманин схватился за висок, изумленно глядя на кантора, между его пальцев побежали струйки крови, а в следующее мгновение он пошатнулся и рухнул на пол.

— Ата хицлихта, Давид! — пробормотал кантор, не отводя взгляда от огромного распластанного тела и бронзового чернобородого лица с обезображенным виском. — Ты победил, Давид!..

Собратья убитого предводителя при этих словах вышли из оцепенения и посмотрели на кантора.

— Ой, все, — прошептал кантор, прижав кончики пальцев ко рту.

Сверкая ножами, мусульмане накинулись на кантора и молча изрезали его в куски.

Утреннее солнце, как всегда нежное, золотисто-розовое, рассыпало над Хаттенвальдом теплые лучи. Город, сумрачный и темный после тяжелого сна, медленно протирал глаза, покрывался синими, сиреневыми, зелеными, наконец, пятнами, в садах его и скверах запели дрозды, зачирикали воробьи, даже тучные ленивые голуби наполнили булькающими звуками свои короткие сизые шеи, аккуратные клены, платаны и ясени подставили солнцу отдохнувшие за ночь листья, розовые кусты развернули посвежевшие, тяжелые от росы бутоны, и вряд ли кому пришло бы в голову, что накануне в городке случилось несколько убийств кряду. Убийств, притом, знаковых, так что православная и мусульманская общины остались без своих лидеров, а еврейская община исчезла вовсе.

В доме покойного предводителя православных вдова его, красивая, статная зеленоглазая женщина лет тридцати с небольшим, повязав поверх русой косы черный платок и занавесив зеркала такой же черной тканью, глядела на рассевшихся за круглым столом в гостиной плакальщиц. Глаза ее были сухи, а на лице написано что-то вроде презрения. Плакальщицы, отчасти искренне, отчасти по обычаю проголосив от заката до рассвета, клевали носами и терли покрасневшие от слез и бессонной ночи глаза.

— Ну, вот что, бабы, — наконец проговорила вдова, — наревелись и спасибо. Ступайте спать. Я сама тут управлюсь.

— Да как же ты останешься одна? — робко позевывая, возразила одна из плакальщиц.

— Ох, не смешили б вы меня, — усмехнулась красивая вдова. — Время, вроде, неподходящее. И когда ж это я была не одна? С муженьком моим новопреставленным, что ли? Идите, бабы, по домам. У вас мужья, слава Богу, живые, толку от них, правда, как от моего покойника.

— Ты к чему это клонишь? — возмутилась другая плакальщица. — Ты это брось. Своего еще не схоронила, а уже на чужих телегу котишь.

— Котишь, — передразнила вдова. — Научилась бы по-русски говорить. Ох, бабы, бабы, ну и дуры же вы!

— Да что ж это, в самом деле! — вскинулась третья. — Мы к ней по-соседски, погоревать о ее вдовьей доле, а она нас — дурами!

— Потому что дуры и есть! — отрезала вдова. — Вот вы тут сидите, квохчете: ах, бедная, как же она без мужа, да еще бездетная, а про себя, небось, думаете: ох, и повезло же, стерве. Ну, чего уставились? Да признайтесь хоть раз в жизни, хоть раз в жизни правду скажите: так или нет?

Плакальщицы молчали.

— Ладно, сама вижу, — продолжала вдова. — А раз молчите, за всех скажу: мужики наши — говно. И покойник мой, царство ему небесное, таким же говном был. Все они пропили, что могли. Мозги свои, счастье, любовь, всю нашу бабью жизнь пропили! А кто не пропил, те еще хуже!

— Да ты к чему это? — вмешалась первая плакальщица.

— К чему? — Вдова усмехнулась. — А к тому, что устала я. До смерти устала. Мне бы сейчас вместо него, — она кивнула куда-то за окно, — в гроб прилечь, может, и отдохнула бы немного. А он бы пусть помаялся в одиночку. Я-то без него не пропаду, а вот что бы он без меня стал делать? Во что бы превратился?

— Эт верно, — согласилась вторая плакальщица, — мужчины наши как дети. Ничего сами не могут — присмотри за ними, покорми, ублажи, только что соску не дай.

— Соску они сами себе найдут, — стиснула губы вдова. — Ну, а если вы все понимаете, все видите, чего ж вы перед ними так стелетесь? Почему позволяете собой помыкать?

— А что нам остается? — пожала плечами третья плакальщица. — Бабья доля. Или ты в Хаттенвальде этом… эмансипировалась, прости Господи?

Первая и вторая плакальщицы с уважением посмотрели на третью, а затем насмешливо, но в меру, не забывая о трауре, — на вдову.

— Это ты, я погляжу, нахваталась всякой дряни, — сурово отрезала вдова. — А я человек прямой, русский, и я так скажу: Россия — страна женственная, и душа у нее женская. Зачем ей мужская голова?

Хуже нет, когда душа с головой не ладят. Сколько еще нам такое терпеть?

— Ты что же, — удивилась первая плакальщица, — хочешь, чтобы кто-то из нас, баб, мужиками верховодил?

— Да не кто-то, — уже с откровенной насмешкой поправила третья, — она же себя предлагает. Так, что ли?

— А хоть бы и так! — гордо ответила вдова. — Уж лучше я, чем какой-нибудь подзаборник. А не хотите меня — сами приберите своих мужиков к рукам, мне без разницы. Только чтоб ни одна мужская сволочь больше нами не командовала!

Плакальщицы переглянулись.

— Нет, — вздохнула первая, — мне такое не поднять. С одним не знаю, как справиться.

— Ладно, чего уж там, — махнула рукой третья, — сама надумала, сама и берись за вожжи. Ты у нас теперь женщина свободная, сил у тебя хватит.

— Ой, девоньки, — испуганно прижала ладонь к губам вторая, — а мужики-то наши что скажут? А ну как прибьют?..

— Не прибьют, — уверенно заявила вдова. — Посмеются сперва, похихикают — ишь, мол, чего бабы удумали, а потом сами власть отдадут, и с превеликим удовольствием. Оно им надо — за что-то отвечать, о чем-то заботиться? Им бы выпить, пожрать, погулять да поваляться. В семьях-то кто всем заправляет? Мы. Хозяйство они на нас спихнули, а власть и ответственность еще охотней спихнут. Что вы, русских мужиков не знаете?

— Вот тут-то и закавыка, — сказала третья плакальщица. — В общине нашей, православной, не одни русские. И греки есть, и болгары с сербами, и прочие румыны-молдаване. А уж хохлы-то — те с ходу на рожон полезут. А ну как не захотят остаться с нами?

— Не захотят — пусть катятся к чертовой матери, — отрезала вдова. — Скатертью дорожка. Неужто мы сами за себя не постоим?

— Постоим! — в один голос отозвались плакальщицы.

— Вот и я говорю. А они к нам еще сами на карачках приползут.

— Так-то оно так, — покачала головой третья плакальщица, — а только лучше бы вместе. Община у нас невеликая, мусульман куда больше, про католиков с евангелистами уже и не говорю. Зачем нам делиться?

— Тогда пусть нас держатся, — непреклонно ответила вдова.

— Верно! — согласилась первая плакальщица, а вторая согласно кивнула.

— Так и я о том же, — продолжала третья. — Поэтому с ними не кнутом надо, а пряником. Дескать, ничего не навязываем, просто посоветоваться пришли, по-родственному, по-соседски. Чтоб все по справедливости. Но нас-то все равно больше, по-нашему и выйдет, а им уважение.

— Вот ты этим и займись, — велела вдова. — Ты баба хитрая, чтоб похлеще не сказать, а я юлить не умею: такое выложу, что потом назад не запихнешь.

— И не беспокойся, — заверила третья. — Я свое дело знаю. А тебе негоже сейчас такими делами заниматься — у тебя горе.

— Мы все-все сами сделаем, — вновь проникаясь сочувствием к вдове, защебетала вторая. — А ты отдыхай, сил набирайся.

— Ладно, бабы, идите, — махнула рукой вдова. — Я посплю пару часов, а потом за дело — как-никак поминки справить надо.

— А мы-то на что! — встрепенулась первая. — Разве не поможем? Да мы…

— Знаю, — кивнула вдова. — Спасибо вам. Ну, а теперь ступайте с Богом.

Плакальщицы ушли, а вдова, утомленно покачав головой, подошла к комоду, выдвинула ящик, достала пачку сигарет и, присев за стол, закурила, стряхивая пепел прямо на скатерть, хотя вообще-то была женщиной аккуратной. Сигарета слегка подрагивала у нее между пальцами. Другая рука, сжатая в кулак, подпирала подбородок. Глаза ее не отрывались от стены напротив, где в черной рамке с траурной ленточкой наискось висел мужнин портрет. Портрет был черно-белый, а муж на нем — молодой, с задиристой улыбкой и бесшабашным взглядом.

— И после смерти морока мне с тобой, — сказала вдова портрету. — Ну, гляди, встретимся на том свете — я тебе все припомню!..

Тут сигарета выпала из ее пальцев на пол, руки, словно подломившись, упали на стол, голова на руки, и вдова разрыдалась со всей страстью, всей сладостью и всем отчаянием свежего горя.

Отмолившись в мечети за убиенного собрата, мусульманская община — не вся, разумеется, но весомая ее часть, — собралась во дворе дома покойного главы. Сам имам почтил дом своим присутствием, подчеркнув тем самым значимость персоны усопшего и приподняв его, и без того рослого, еще выше в глазах единоверцев.

Двор, до прихода гостей казавшийся просторным и зеленым, разом сжался и куда-то пропал. Пропала и зелень: от бесчисленных, слепящих глаза белизной траурных одежд и трава, и виноградные лозы выглядели пожухшими. Часть гостей, по восточному обычаю, расселись прямо на лужайке, остальные, судя по всему, лица менее почтенные, остались стоять, подпирая спинами ограду и стены дома, словно тот в любое мгновение мог рухнуть от постигшего его обитателей горя. Впрочем, имам тут же уровнял всех собравшихся, призвав их принять киблу[40]и помолиться за того, кто вскоре будет блаженствовать в раю. Когда же те, совершив на коленях молитву, подняли просветленные лица, имам предложил сотворить еще один намаз — обратясь на сей раз к площади перед ратушей. От столь кощунственного предложения, да еще исходящего от имама, смуглые лица благочестивых побледнели. По скорбящей толпе пробежал негодующий ропот, но имам, тонко улыбнувшись, остановил его одним мановением поднятой руки.

— Не забывайте! — возвестил он. — Не забывайте, что тем самым мы поклоняемся не месту сборищ неверных, но новому дару Джибрила! Нет, мы не отступаем от заветов Пророка, наоборот — показываем, что не глухи и не слепы к новым знамениям, и нет в нас никакой косности, в чем лживо винят нас кафиры, сиречь, неверные. Загляните в сердце свое, и увидите — не к святотатству зову я вас, а к Большому джихаду во имя Всевышнего. Поэтому вновь призываю: помолимся же в сторону горшка, братья!

Убежденные речью имама, присутствующие вновь пали ниц и вознесли пламенную молитву. Поначалу они чувствовали себя непривычно и неуютно — их тела, приученные с детства, сами невольно разворачивались к Мекке, в сторону священной Каабы. Но затем слова молитвы увлекли за собой их мысли и души, и телесные неудобства сами собой исчезли. То была в самом деле проникновенная молитва, исполненная любви, веры и преданности Аллаху и почившему собрату. Об убийствах прошлых и предстоящих не было в этой молитве ни слова.

Закончив хвалой Всевышнему и проведя в знак очищения ладонями по лицу, община выпрямилась, готовясь выслушать новую речь имама. Тот, окинув взглядом собравшихся, заговорил.

— А теперь, — высоким, но внушительным голосом произнес он, — я хочу поговорить с вами о джихаде, о священной нашей борьбе. Кафиры и язычники злонамеренно толкуют его как войну, которую мы будто бы объявили всему остальному миру. Им, неверным, невдомек — да простит их Аллах, что слово джихад означает усилие, и в первую очередь усилие над собой, над собственным несовершенством, над своей алчностью, трусостью, неверием и сомнениями. Это и есть Большой джихад, который каждый из нас объявляет себе.

Присутствующие одобрительно закивали, восхищенные мудростью имама и чеканностью его формулировок.

— Но, — продолжал имам, — есть и Малый джихад, который, хоть и мал, требует великих усилий. Это защита священной веры от кафиров, которые подвергают кощунству и насмешкам все завещанное нам великим Пророком — да будет благословенно имя его — и переданное ему Аллахом через архангела Джибрила. Долг наш — обратить неверных в истинную веру, а если они будут упорствовать в своих заблуждениях — охранять ее огнем и мечом. Это и есть наш Малый джихад, наш газават[41]. И дабы приступить к главному, к Большому джихаду, нужно начать и закончить Малый. Пока существуют кафиры, мы не можем со спокойной совестью перейти к духовному очищению. Так пусть же они либо встанут на нашу сторону, либо погибнут!

— Либо встанут на нашу сторону, либо погибнут! — словно в трансе повторила община, теснящаяся в зеленом дворике.

— Теперь же, — имам чуть понизил голос, и тот зазвучал еще проникновенней, еще доверительней, — вам надлежит избрать вождя для этой нелегкой борьбы.

Собрание оторопело.

— Как? — прозвучал, наконец, одинокий робкий голос, к которому тут же присоединились и другие, более решительные. — Как, почтенный имам, разве не ты наш вождь?

— Конечно, так, — поспешил заверить единоверцев имам. — Я ваш вождь — но духовный. Когда придет время Большого джихада, я открою всем и каждому пути к истине и очищению. Но сейчас, во времена Малого джихада, вам нужен лидер не только с Кораном, но и с мечом в руке, который поведет вас в бой. И если вы все еще колеблетесь, я сам назову вам его имя!

Он поднял указательный палец, изувеченный подагрическими шишками, ткнул им в сторону толпы и выудил из нее низкорослого человечка с длинным небритым лицом, слипшимися на низком лбу прядями жирных черных волос и злющими на весь мир колючими глазками. Выловленный им человечек неожиданно широким и уверенным шагом вышел из толпы, остановился рядом с имамом, поклонился ему, поклонился в сторону Мекки, поклонился в сторону горшка на площади и, наконец, повернулся к общине, буравя ее пристальным взглядом.

Община зашумела в еще большем недоумении — уж слишком разительно отличался новый предводитель от ее покойного вождя и любимца, чернобородого великана, чью память они собрались почтить. Один почтенный мусульманин даже пробормотал — достаточно внятно, чтобы его услышали соседи, и достаточно тихо, чтобы его слова не достигли ушей имама:

— Кто привык идти за львом, не пойдет за шакалом…

Стоявшие рядом фыркнули в бороды, но низкорослый так злобно и пронзительно зыркнул в их сторону, что смех сам собой смолк, а остроумец — высокий, дородный человек с открытым смелым лицом, вдруг ощутил в сердце страх и смутную тоску.

Низкорослый прищурился, еще раз смерил взглядом шутника и его смешливых приятелей, а затем повернулся к остальным. Взгляд его пронесся поверх их голов и остановился, упершись в какую-то невидимую точку. Все невольно оглянулись, подчиняясь магии этого взгляда, словно ожидали увидеть позади нечто особенное, но ничего не обнаружили, кроме стен и крыш соседних домов, после чего с тревожным недоумением уставились на низкорослого.

Тот, наконец, заговорил. Голос у него оказался еще более удивительным, чем взгляд: сперва отрывистый, какой-то лающий, он постепенно приобрел глубину и проникновенность, взлетал, когда требовалось, ввысь, и тут же затихал и снижался, словно приоткрывая перед собравшимися те бездны, в которые разом могли обрушиться их судьбы. Он словно читал в их душах и говорил то, что они желали услышать, облекал в слова то, о чем они думали, но не умели выразить вслух.

— Мы в окружении врагов! — вещал низкорослый оратор. — Вы, должно быть, спрашиваете себя — куда сейчас смотрел этот человек? Что он увидел там, и на что хотел нам указать? Неужели всего лишь на вон те дома? Да! Я хотел, чтобы вы увидели дома — но не те, что рядом, а много-много других домов, и невысоких, и повыше, и огромных, как башни. Чтобы вы увидели их глазами своей души, а умом своим поняли, что во всех этих бессчетных домах живут наши враги. Они враги нам в каждую секунду, в каждую долю секунды, даже когда просто едят, пьют или спят. Может, они и не хотели бы считаться нашими врагами, даже наверняка не хотели бы — зачем им это нужно? Они трусливы и изнежены, они привыкли к удобной и сытой жизни, но именно поэтому — они наши враги! По милости Аллаха, нас много, но нас хотят оттеснить к краю пропасти и низвергнуть в нее. Они, враги наши, успокоятся лишь тогда, когда от величия ислама останутся только тлеющие головешки. О, нет, они не окружают нас кольцом — это тактика дней минувших. Они, как осьминог, запускают свои щупальца в наши пределы и, подобно раковой опухоли, рассеивают по всяму нашему телу свои ядовитые клетки. Они отравляют нас ядом безверия и продажности, хотят, чтобы мы заглушили духовный голод телесной сытостью. Ведь мы — единственные из монотеистов на этой земле, в ком еще осталась вера. А остальные… Какие они монотеисты? Они маммонотеисты! — голос человечка взлетел и достиг тех высот, которых требовала ситуация.

— Уважаемый, — робко перебили из толпы, — ты хорошо говоришь, но не все нам понятно. Растолкуй нам, будь добр, про эту самую моно-маммону.

Человечек бросил на вопрошавшего еще один буравящий навылет взгляд, но сдержался и пояснил:

— Монотеисты — это те, кто верит в единого Бога, и Бог этот — Аллах. Маммонотеисты тоже верят в единого бога, но бог этот — деньги. Они хотят, чтобы и мы поклонялись не чистому, как горный снег, Аллаху, а грязным бумажкам, и совершали намаз, обратясь не в сторону Мекки, а в сторону нью-йоркской биржи. Вот что им надо! Так что же лучше — смириться с этим или умереть?

— Умереть! — грянула толпа. — Лучше смерть!

— Верно, — тихо, но так, чтобы слышали все, произнес низкорослый, — смерть лучше. Но почему это должна быть наша смерть? Почему должны погибнуть мы, монотеисты, а не маммонотеисты? Почему благородный Восток должен жертвовать собою в угоду прогнившему Западу?

— Смерть маммонотеистам! — огласился всеобщим кличем уютный зеленый дворик.

— Да, смерть, — подтвердил оратор. — Смерть, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус и наслаждаясь его звучанием. — Смерть недочеловекам во имя счастья настоящих людей! Во имя Аллаха, милостивого, милосердного. И надо поторопиться! — голос его опять взлетел ввысь. — Ибо близок тот час, когда архангел Исрафил вострубит в рог Сур, возвещая годину страшного суда, и если мы не поспеем к тому времени, если не очистим мир от власти маммоны, то мы сами — неверные, и нет нам прощенья!

Толпа благоговейно безмолвствовала. Недавний шутник тяжело сопел, чувствуя, как проникшая в его сердце тоска расплывается по всему телу, словно чернильное пятно на бумаге, а его приятели даже не смотрели на него, устремив преданные глаза на оратора и мечтая, чтобы тот эту преданность заметил.

Тут вступил имам.

— Ну что, — торжественно проговорил он, — берете ли вы себе в вожди этого человека?

— Берем! — взревели мусульмане.

— Тогда — слушайте его, как меня. Ибо его устами говорю я, а моими устами говорит ныне Аллах!

— И Аллах говорит, — подхватил новоявленный предводитель, — смерть неверным! Смерть сомневающимся! И первыми да падут от наших рук… — Он остановился и метнул взгляд на шутника и его окружение. Дородный и рослый весельчак тотчас съежился, едва не исчезнув совсем, а его соседи воззрились на предводителя не с преданностью, а с бесконечной любовью, и в их взглядах читалась мольба. — … Первыми падут иудеи и их община! — с усмешкой закончил предводитель. — Отомстим за павшего единоверца!

Весельчак с хрипом выдохнул из себя невнятный звук, а его приятели закрыли ладонями лица. Остальные некоторое время изумленно молчали, затем раздался нерешительный голос:

— Но, достопочтенный. вождь. Ведь иудейской общины больше нет. Мы уничтожили ее нынче ночью.

Маленький предводитель ощерился в снисходительной усмешке.

— Плохо же вы знаете евреев, — сказал он. — Плохо вы знаете этих неверных отпрысков Ибрагима, Мусы и Дауда. Их надлежит уничтожать даже после того, как они убиты. Потому что они возродятся снова. Аллаху акбар!

— Аллаху акбар! — эхом отозвалась община.

В порыве всеобщего воодушевления никто не обратил внимания, к чему на самом деле относится это «Аллаху акбар» — то ли к истреблению евреев, то ли к неизбежности их возрождения.

Так или иначе, возможно, даже по воле Аллаха, в тот же вечер в Хаттенвальде неведомо откуда возникли новый раввин и новый кантор.

Новый раввин отдаленно напоминал прежнего. Это был невысокого роста, довольно щуплый человек лет пятидесяти пяти. Правда, он носил очки, слышал, судя по всему, превосходно, а взгляд его не вполне типичных для иудея серых глаз, усиленный очками, казался стальным. Его движения были порывисты и решительны, а голос тверд и звучен. Зато новый кантор походил на старого не больше, чем утюг на вешалку. Огромный, чуть ли не двухметрового роста, лет тридцати с небольшим, с увесистыми кулаками и широкими плечами, он, ко всему прочему, обладал роскошным густым басом, так что даже речь его, обычно лаконичная, ибо говорить он был не мастер, напоминала отрывок из оперной арии. В помещении синагоги кантору было тесно, и он, словно опасаясь пробить головой потолок, сразу же устроился в большом кресле, в котором любил сиживать покойный раввин. Зато новый раввин, уподобляясь прежнему кантору, нервно расхаживал взад-вперед, будто искал способ выплеснуть кипевшую в нем энергию вовне — не только на ближайшее окружение, но и за пределы «дома собрания».

— Это недопустимо, недопустимо, — приговаривал раввин. — Эти магометанские гои ворвались сюда, как к себе домой, учинили вопиющую некошерщину, я уж молчу о том, как они поступили с нашими предшественниками… И что, мы будем безмолвствовать? Вот вы, — взгляд его стальным прутом вонзился в кантора, — вы так и будете сидеть в кресле и ждать, пока явятся по вашу душу?

— Да что ж я? — пробасил в ответ кантор. — Если придут… Ну что… Троих-четверых уложу, конечно.

— Троих-четверых, — передразнил раввин. — Да их сюда целый отряд явится. Рота! Батальон!! И все с ножами. А вы что? Так и будете кулаками отмахиваться? С шашкой на паровоз?

— Уложу сколько уложу, — упрямо повторил кантор. — Я боксом занимался. Если одного припечатаю, остальные еще подумают, прежде чем лезть.

Последняя фраза оказалась слишком длинной и утомила кантора. Он откинулся в кресле и негромко засопел. Раввин снова нервно прошелся по комнате, остановился и поглядел на своего хаззана[42]со смесью презрения и восхищения.

— Вот смотрю я на вас и удивляюсь, — проговорил он. — Какой-то вы вроде бы и еврей, и не еврей. Шляпу носите, пейсики у вас курчавятся, а есть в вас что-то до ужаса нетипичное.

— Не знаю, — смутившись, пожал плечами кантор. — Папа-мама — евреи. Вот прадед, говорят, был скандинав.

— Кто-о? — от удивления раввин прервал свою шагистику.

— Скандинав. То ли швед, то ли норвег. Норвежец, то есть.

— Ну-ну, — хмыкнул раввин. — Стоит только посмотреть на ваши волосы и темно-карие глаза, как сразу становится ясно — истинный Рюрикович. Вылитый швед. Или норвег.

— Вот и я о том же, — миролюбиво согласился кантор.

— Ладно, — махнул рукой раввин, — оставим генеалогию в покое. Скажите лучше: вы руками, кроме бокса, что-нибудь умеете?

— Ну, ребе, — залился краской кантор, — ей-богу, не ожидал я от вас таких вопросов.

— Да нет же, нет, Адонай рахамим[43]! — простонал раввин. — Я о другом. Господи, что за мысли… Я хотел сказать. в техническом смысле. Химия, физика, вещества всякие. взрывчатые. Делать что-нибудь из этого умеете?

— Ну, руками. — кантор опять покраснел, — в смысле мастерить. Что-нибудь, может, и выйдет. Не особенно, правда. А уж что в физике, что в химии — тут я дуб дубом. Зато пою хорошо, — оживился он. — Хотите, спою что-нибудь из Шаляпина? «Блоху», например.

— По-моему, — задумчиво протянул раввин, — вы и в самом деле из Рюриковичей. Раз уж вас так на русское тянет, изобразите-ка лучше Левшу. Нам сейчас нужен не тот, кто споет «Блоху», а кто ее подковать сможет — фигурально выражаясь, само собой.

— Вы объясните, ребе, — взмолился кантор, — а то я вас не очень понимаю.

— Объясняю, — кивнул раввин. — Я, видите ли, по образованию как раз технарь. Та же химия с физикой и прочая песталоцция. — Кантор, услышав непонятное слово, вопросительно взглянул на раввина, но тот лишь нетерпеливо отмахнулся. — Вот я и хочу. Положим, смастерить в здешних условиях гранату у нас с вами, конечно, не получится, но несколько зажигательных шашек… Соображаете, к чему я? Пусть только сунутся, мерзавцы! Доброго слова не понимают, так пусть летят хоть к чертовой матери, хоть к своему Аллаху! А вы мне поможете.

— Ребе! — с упреком и даже с некоторым ужасом проговорил кантор. — Как же это? Я, допустим, боксер, я. А заповедь «не убий»?

— Вы, кажется, решили учить меня Торе? — сварливо отозвался раввин. — А помните ли вы, что первым делом приказал Моше, спустив с горы Синайской скрижали с десятью заповедями и обнаружив, что наши с вами предки отлили золотого тельца? Взял и повелел брату идти на брата, другу на друга, так что скрижали с «не убий» в пыль полетели да вдребезги раскололись, и три тысячи душ по его приказу на месте и положили. Заметьте — своих. Так что ж нам сейчас: чужих жалеть, которые нас с вами не пожалеют, или все-таки — око за око, зуб за зуб? Вы понимаете, что если уж Моше так поступил, значит, чувствовал право — да что там право — обязанность так поступить? Или рассказать вам еще об Иехошуа Бин-Нуне и иерихонцах?

— Не надо, ребе, — кантор покачал головой и хотел было встать, но поленился — слишком уж уютным оказалось кресло. — Выходит, те, кто явится нас убивать, тоже будут как бы в этом. в своем праве? И даже обязаны будут нас прикончить?

— Как ни парадоксально это звучит — представьте себе, да, — энергично кивнул раввин. — Вы не поверите, но в каком-то смысле я их даже уважаю. Где-то в глубине души. Где-то, — раввин усмехнулся, — очень-очень глубоко. Например, за решительность и готовность действовать. Но у них свои понятия и свое право, а у меня — то есть у нас, извините, — свое. И это мне неназойливо подсказывает, что убить нас я так просто не позволю. Конечно, если вы мне поможете.

Кантор широко всплеснул огромными ручищами.

— Не понимаю я, — вздохнул он, — не понимаю я ни права этого, ни обязанностей этих. Как по мне — я бы жил… просто. Сам бы жил, и другим давал жить, как они хотят. Не нравится — и не надо, только не мешай. Ты же не Господь Бог, чтобы за всех решать. Он и сам разберется, а ты никого не трогай.

— Знаете, — сказал раввин, — вы, оказывается, большой трус. И, простите за откровенность, — дурак. Вы что же это, вообразили, будто я только и мечтаю отправить кого-нибудь на тот свет? Даю вам слово: если бы они не явились, я бы ежечасно благодарил Господа. Но если они придут — а они придут! — то застать нас врасплох я не позволю. Сыны Авраамовы — не ягнята, чтобы их сплошь и рядом приносили в жертву. Впрочем, сейчас не время говорить ни о Торе, ни о смысле Завета, ни о прочей песталоцции…

Кантор снова вопросительно взглянул на раввина, и тот, сердясь на себя, поспешно добавил:

— Итак, спрашиваю в последний раз: если к нам сунутся, а уж в этом не сомневайтесь, вы, сильный мужчина, бывший боксер, будете сидеть и ждать, пока вас. э-э… нокаутируют? Или все-таки будете драться?

— Насчет нокаутируют — не согласен, — ответил кантор. — Буду драться.

— Отлично, — улыбнулся раввин. — Очень рад, что вы не собираетесь изображать тут Иисуса, которому, уж поверьте, христиане во все времена меньше всего следовали. Что-то я не припомню такого, чтобы хоть одна христианская страна, получив по одной щеке, подставила другую. Зато многие из них без зазрения совести лупили по обеим щекам тех, кто их вообще не трогал. Ладно, оставим это… Вставайте-ка и помогите мне изготовить взрывчатку.

Кантор, вздохнув, выбрался из уютного кресла. Его могучая фигура сразу заполнила всю небольшую комнату.

— Вы говорите, что делать, ребе, а уж я. — он развел руками, еще более подчеркнув этим непроизвольным жестом хрупкость крохотной синагоги. — Как скажете, в общем.

— Вот и замечательно! — оживился раввин. — Компонентов у нас тут, судя по всему, маловато, но. Нет, все-таки не хватит. Что ж, магазины в этом городе пока еще работают. Не сочтите за труд, если вам, конечно, не боязно.

— Мне? — возмутился кантор. — Да как вы. ребе. я. я.

— И превосходно, — потер руки раввин. — В таком случае, я черкну вам списочек, а вы приобретете всю эту пестало. Ладно, ладно, пошевеливайтесь!

Кантор отправился за покупками, а точнее — озадачить горожан вопросом, откуда он тут взялся. Раввин же присел на стул, жесткий и не слишком удобный, но вполне подходящий для работы, и погрузился в составление чертежей.

Православная церквушка, где поочередно служили то греческий, то русский священник, располагалась на северной окраине Хаттенвальда и была весьма невелика, если сравнить ее с местным католическим храмом, и довольно внушительна в сравнении с синагогой. Стены ее и своды были расписаны — неумело, но удивительно искренне, как рисуют люди, может, и не слишком искусные, но глубоко верующие. В глядевшей со свода Богородице, угловатой, с непропорционально маленькими руками, на которых, казалось, только чудом мог усидеть младенец Христос, воплотилось все: и материнская нежность, и радость от рождения сына, и прозрение, и скорбь за дальнейшую его судьбу. Впрочем, скорбь эта была не каменной скорбью Богоматери на Голгофе, а печалью матери человеческой, с удивлением вопрошавшей: как же это ты, сидя в церкви, не признал меня и своих братьев и сестер, сынок?

На возвышении перед алтарем, утопая в цветах, стоял обтянутый черным крепом гроб. В гробу, сложив неестественно белые руки на таком же черном, ни разу при жизни не надеванном пиджаке, лежал покойный бородач. Серые глаза его были закрыты, широкий нос заострился, а выражение лица было мирным, но несколько удивленным, словно он никак не мог понять, как это он, такой еще молодой и полный сил, угодил в неудобный тесный ящик.

Собравшиеся, свесив головы, разглядывали церковный пол, иногда поднимали глаза к росписям на стенах и сводах, но избегали смотреть на гроб с мертвецом. Смерть, казавшаяся до сих пор то ли дальним родственником, живущим за тридевять земель, то ли заезжим гостем, который завтра отправится восвояси, внезапно превратилась в одного из горожан, который может по-соседски наведаться к кому угодно. Из отвлеченного понятия она сделалась чем-то реальным — точно прогуливалась неподалеку или стояла за углом, щуря глаза и дымя сигареткой. Каждый до дрожи отчетливо представлял лежащим в гробу себя или кого-нибудь из близких. Исключение составляли только дети, которым было скучно в церкви, и они, приподнимаясь на цыпочки, нет-нет, да и пытались заглянуть в домовину со смесью страха и любопытства.

Наконец псалмы были допеты, свечи погашены, началось прощание с усопшим. Вдова, прямая и спокойная, как соляной столп, подошла к гробу первой, поцеловала иконку, коснулась губами венчика на лбу мужа. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, в пустых ледяных глазах не блеснуло ни слезинки. Такой же невозмутимой осталась она, когда гроб заколачивали, когда, уже на кладбище, опускали в могильную яму, и когда на крышку упали первые пригоршни земли.

— Поплачь, — шепнула ей на ухо одна из подруг. — Хоть из приличия…

Вдова покосилась на нее, но ничего не ответила. Лишь когда могильщики взялись за лопаты, не сдержалась и добела сжала губы, точно почувствовала, что земля сейчас окончательно заберет не просто близкого человека, а частицу ее собственной жизни. Могила постепенно заполнялась, уже готовая сравняться с краями и превратиться из ямы в холмик.

— После кладбища милости прошу ко мне в дом, — наконец громко произнесла вдова. — Все приходите. Помянем усопшего.

В доме вдовы во всю гостиную был расставлен и накрыт стол. Еда была простая, но обильная: кутья, салаты, домашние соленья, блины, селедка, котлеты, рыба, жареные куриные окорочка. Между блюдами высились бутылки со спиртным. Кроме подруг вдовы, готовивших поминальную трапезу, подсуетились и соседи: на кухонной плите исходила паром необъятная кастрюля с украинским борщом, в казанках томились болгарские фаршированные перцы, молдавские вертуты с капустой, сербские уштипицы и греческая долма.

Рюмки наполнили водкой, бокалы — вином, выпили, не чокаясь, за упокой души новопреставленного, выпили за всех почивших в Бозе. Некоторое время ели, тихонечко переговариваясь, затем голоса окрепли от выпитого и зазвучали громче. Вдова, почти не прикасавшаяся к еде и едва пригубившая из своей рюмки, велела всем налить еще и поднялась.

— Спасибо вам, люди добрые, — проговорила она. — И за то, что пришли, спасибо, и за помощь вашу. Покойник мой порадовался бы, если б увидел нас всех вместе. Может, он и радуется — там, высоко. Радуется, что мы едины в эту горькую минуту. А хочется — по правде хочется — чтоб не только в горе, но и в счастье мы были едины, и в сражении, если придется, — едины были. За вас пью!

Вдова поднесла рюмку к губам, залпом выпила и поставила на стол. Остальные последовали ее примеру.

— А позволь узнать, — поинтересовался сидевший по правую руку от вдовы украинец, пышноусый красавец лет тридцати пяти, — о каком сражении ты говоришь?

— А ты не догадываешься? — пристально взглянула на него зеленоглазая вдова. — Не видишь, что в городе творится? Не понимаешь, к чему идет? Муж мой, царствие ему небесное, — только начало. Эти, прости Господи, аллахакбары всех под нож подведут. Не станут спрашивать, кто ты — русский, украинец или грек. Всех! И католиков этих малахольных с протестантами. Вон, евреев-то уже вырезали.

— Так они, говорят, снова появились, — возразил неуверенный голос.

— И этих вырежут, — заявила вдова. — Ну, да это их беда, а нам, православным, вместе держаться нужно, в один кулак сжаться. Да в такой, что ежели им по морде хряснуть, чтоб во все стороны ошметки летели!

Застолье согласно закивало, одобрительно зашумело.

— Бойкая ты баба, — заметил красавец-украинец.

— Я что-то не так сказала? — спокойно спросила вдова.

— Сказала, шо хотела. И хто ж кулак этот направлять будет? Может, ты?

— А хоть бы и я. Или думаешь — если баба, так не справлюсь?

— Справится! — подала голос одна из подруг вдовы. — Она — справится! Она такая, что любого мужика за пояс заткнет.

— Так то смотря по тому, какой пояс и какой мужик, — усмехнулся в усы украинец.

Вдова глянула на него с интересом.

— Слушай, кум, — сказала она, — а пойдем-ка покурим на балконе.

— Покурить — это можно, — согласился украинец. — Идем, кума.

Они поднялись из-за стола и вышли на балкон. Украинский гость достал пачку, предложил вдове сигарету и огонек, прикурил сам и выпустил несколько сизых колечек в вечереющее небо.

— А ты — как у вас там говорят — гарный хлопец, — заметила вдова.

— Как у вас говорят — спасибо, — ответил украинец. — Да и ты, я погляжу — и красавица, и умница, и хытрунка бисова.

— Как?

— Умница, в общем. Шо, кума, поверховодить захотелось?

— Таким, как ты, поверховодишь… Сам, кого хочешь, подомнешь. — Вдова затянулась и выпустила дым струйкой, пытаясь насадить на нее украинские колечки. — А я хоть и сильная, но женщина.

Я отомстить хочу.

— За мужа?

— И за мужа. и мужу — за свои муки.

— Вот оно как, — прищурился украинец. — Только с первым ты опоздала, красавица. Отомстили за него.

— Как? Кто? — вскинулась вдова.

— Евреи. Говорят, пришибли они убийцу твоего супружника. Прямо в синагоге, какой-то каменюкой.

Вдова усмехнулась.

— Вот уж не думала, что когда-нибудь скажу о евреях хорошее, — проговорила она. — И сейчас тоже не скажу. Вечно они вперед лезут.

— А ты злая, кума.

— Да нет, — вздохнула вдова. — Не злая. Просто одинокая. Тоскливо мне, казак. Отомстить за мужа не успела, может, хоть ему отомстить получится? Возьмешь в царицы?

Украинец помахал ладонью, разгоняя дым.

— Нэ трэба нам, кума, цариц, — проговорил он. — Мы народ вольный. Була уже така царица, у козаков запорожских вольности отняла. На одни грабли двичи только дурень наступает…

— Боишься меня, казак?

— Ох, и лыха ж баба. Я тебе вот шо скажу: горю твоему мы сочувствуем, помощь нужна будет — поможем. А подминать себя не дадим. Ни царицы нам не надо, ни царя, ни чорта лысого. Мы.

— Да что ты заладил — «мы, мы»? — раздраженно молвила вдова. — Мне не вы нужны, мне ты нужен. Неужто не понял, казак, что нравишься ты мне?

— Збожеволила! — покачал головою украинец. — Ты ж тилькы-но чоловика поховала!

— Что?

— Говорю — ты ж мужа только шо похоронила, бешеная!

— И что мне с него, мертвого, когда ты тут живой стоишь?

Вдова бросила окурок вниз, на траву, неожиданно обхватила украинца обеими руками, притянула к себе и жадно поцеловала в губы.

— Перестань, — отстранился тот. — Перестань, кому сказано. От же ж курвыне сим’я!.. — воскликнул он, отталкивая ее, отплевываясь и окончательно перейдя на родную мову. — Чоловика поховала, повну хату гостэй назвала, жинка моя тут сыдыть, а вона до мэнэ з поцилункамы.

— Ладно, — сказала вдова, — успокойся. Думаешь, нужен ты мне? Так, проверяла тебя. Думала, ты казак, а ты — мечтатель-хохол.

— Зато ты, я бачу, практична кацапочка. За дурня держишь? Нэ чэрэз лышко, так чэрэз лижко? Если ты с первого раза не поняла, так я во второй скажу: ни я за тобой не пойду, ни наши за вашими. Хватит в стаде ходить. И против кого-то — тоже хватит. Одни с ножами, другие с топорами, третьи с палками… А завтра — з кулэмэтамы. И все в своем праве. Православном, мусульманском, чорт знает еще каком. По-людськы житы трэба.

— Вот вас всех и перережут по-людски, — заключила вдова. — Поодиночке перережут. Распрягайте, хлопцы, коней.

Украинец махнул рукой и вернулся в гостиную. Вдова секунду помедлила и последовала за ним.

— Хлопцы, девчата, — обратился украинец к своим, — вставайте. Засиделись мы в гостях. Ходимо, пановэ. Мир этому дому! Хай щастыть.

Украинцы откланялись. За ними, помявшись, начали расходиться остальные — молдаване с румынами, болгары, сербы, греки. От всей православной общины остались одни русские гости.

— Ну вот, — подала голос одна из подруг вдовы, — мало того, что сами ушли, так и других увели. Говорила я тебе — нельзя с хохлами дела иметь. А уж вожак ихний — подлец, каких поискать.

— Дура ты, — ответила вдова. — И я — дура. А он — казак. Я бы сама за ним пошла. Да только поздно теперь.

В маленькой синагоге, по разным концам стола, сидели очкастый раввин и могучий кантор. Каждый был занят своим. Раввин, обложившись деталями и химическими реактивами, корпел над зажигательной бомбой, а кантор держал в огромных ручищах казавшуюся крохотной Тору и, как прилежный школяр, водил по страницам массивным пальцем.

— Ребе, до чего же странные вещи здесь написаны! — вдруг воскликнул он по-детски удивленно.

— Что вы имеете в виду? — не отрываясь от пиротехнических манипуляций, поинтересовался раввин.

— Да вот… хотя бы вот это… Бог долго не давал Аврааму сына, а потом Сарра родила, и они страшно радовались. А когда Исаак подрос, Бог вдруг потребовал, чтоб Авраам его убил.

— Не убил, — строго поправил раввин, — а принес в жертву.

— А принести в жертву — не убить? Зачем же сына — и в жертву?

— А чем он должен был пожертвовать? — раввин, наконец, поднял глаза, сверкнув на кантора стеклами очков. — Конфетной оберткой?

— Ну. конфет, положим, тогда не было. Чем-то другим можно было.

— Нельзя! — отрезал раввин. — Жертвовать можно только самым дорогим, иначе это не жертва. Таково было испытание. Вся Тора — книга об испытании человека Богом. Но не принял Бог в жертву Исаака, припас ягненка в кустах. Только не говорите мне, что вам и ягненка жаль.

— Ягненка жаль, — задумчиво ответил кантор. — Нет, вообще-то мясо я ем, а вот когда живого видишь… ягненка там или теленка… Не смог бы зарезать. А скажите-ка, ребе, Бог — он ведь всеведущий? Он ведь заранее знал, что Авраам согласится сыном пожертвовать?

— Знал, знал, — несколько раздраженно ответил раввин, начиная уставать от богословской беседы.

— Так зачем ему было Авраама испытывать?

— Чтобы Авраам узнал, на что он готов. Он-то не был всезнающим. Странные вы вопросы задаете. Вы что — впервые Тору в руках держите?

— Впервые, — простодушно кивнул кантор. — Я вообще книжек почти никаких не читал. Думал — не мое это. А оказывается интересно.

— С ума сойти! — покачал головой раввин. — Кантор синагоги, никогда не читавший Тору. Невероятная песталоцция.

— А вот у меня еще один вопрос. — робко проговорил кантор, но раввин перебил его:

— Прошу вас, не мешайте мне. Не вовремя в вас пробудилась страсть к чтению. Я из-за вас чуть было не ошибся в последовательности сборки.

Кантор обиженно засопел. Раввин, не обращая внимания на этого большого ребенка, продолжил прилаживать деталь к детали, неторопливо и с удовольствием, как человек, долгое время занимавшийся Бог весть чем, и теперь вернувшийся к любимому ремеслу.

Наконец бомба была готова. Раввин с гордостью, почти любовно, оглядел дело рук своих, затем перевел взгляд на кантора, так и сидевшего с обиженно-вопросительной миной на лице, и снисходительно произнес:

— Вот и готово. Так что вы там хотели спросить?

— Я хотел спросить, — ответил кантор, с любопытством и опаской поглядывая на грозный боеприпас, — про то, как Адама с Евой выгнали из рая…

— И что же вам непонятно?

— За что их выгнали?

— Как за что? За грех. За то, что вкусили от запретного плода.

— Так ведь они же несмышленыши были! Они ж до того, как вкусили, не понимали, что делают.

— Ребенок тоже не понимает. Но родители все равно его наказывают.

— А нечего ребенку в руки всякую пакость совать! — с искренним возмущением воскликнул кантор. — Вот вы, ребе, если бомбу свою малышу дадите, а он ее взорвет, так это он виноват или вы?

— Эк вы расходились, — полунасмешливо-полуудивленно заметил раввин.

— Потому что я люблю, чтоб по-честному. Сам дерево с плодом в саду вырастил, сам на него указал, и сам, получается, соблазнил.

— Не соблазнил, — устало проговорил раввин, — а испытал. Соблазнил змий.

— А змия кто сотворил? Он сотворил. Кто эту пакость в сад пустил? Он пустил. И потом — он же всеведущий, он же заранее знал, что из этого получится. Знал — а все равно. Нечестно так, не по справедливости.

Некоторое время оба молчали: кантор — истощив запас красноречия, раввин — красноречием этим не так впечатленный, как раздраженный.

— Послушайте, — сказал он, наконец, — эти истории надо понимать. ну, символически, что ли. Посрамление змия — как победу над древней религией, в которой змея была одним из главных божеств, историю с Исааком — как отказ от языческой традиции приносить человеческие жертвы…

— А я знаю, — заявил вдруг кантор, — почему в Торе все так написано.

— И почему же? — на сей раз совершенно искренне полюбопытствовал раввин.

— Потому что если б там все тихо да гладко шло, никто б такую книгу читать не стал. Скучно было бы. А так — приключения всякие.

— Адонай рахамим, — вздохнул раввин, покачивая головой. — Знаете, если эти исламские головорезы все-таки заявятся нас убивать, они будут отчасти правы — по крайней мере, в отношении вас. Уж если древнейшая из авраамических религий породила такого. не знаю, как и сказать. Богоборца? Богохульника? Или просто болва.

Речь раввина прервал недалекий топот бесчисленных ног и гул человеческих голосов. Голоса и шаги приближались, становясь все отчетливее, затем в окно синагоги ударил камень, разбив стекло на множество осколков.

— Ну вот, — почти весело проговорил раввин. — Гости пришли, ножи принесли. Вы готовы их встретить?

Кантор молча кивнул и поднялся на ноги.

— Будьте любезны открыть дверь, — попросил раввин. — Нехорошо принимать гостей, запершись изнутри.

Кантор подошел к двери и распахнул ее настежь. В темном дверном проеме было пусто, лишь вечерний ветер, прошелестев, остудил лицо кантора и растрепал его пейсы, свисавшие из-под шляпы.

Внезапно из темноты вынырнули, блеснув белозубым оскалом, два смуглых бородатых лица. Кантор быстрыми движениями, неожиданными для его громоздкой, вяловатой фигуры, нанес два удара. Лица исчезли, послышался тупой звук упавших на землю тел. Тут же возникло еще несколько лиц, таких же смуглых, прикрытых куфиями, чалмами и тюбетейками. Кантор, стоя в проеме, сыпал ударами направо и налево, молча, лишь слегка посапывая.

— А вы ив самом деле недурно боксируете, — произнес ему в спину раввин.

— Ребе, — отозвался кантор, — кажется, меня ножом ударили. Вроде бы, в плечо.

Раввин зажег на ханукии большую свечу, взял ее в руку, другою рукой схватил со стола зажигательную бомбу и подошел к дверному проему.

— Сможете отогнать тех, что поближе? — спросил он у кантора.

— Постараюсь, — ответил тот, продолжая орудовать пудовыми кулаками.

— Готово? — спустя некоторое время опять спросил раввин.

— Нет. Много их. И рука хуже работать стала.

В последних словах кантора прозвучала детская обида.

— Ну, будь что будет, — сказал раввин.

Он поджал губы, поджег от ханукальной свечи фитиль и сделал шаг вперед.

— Назад! — крикнул раввин, возникая из-за плеча кантора с поднятой рукой, в которой он сжимал свой снаряд. С бикфордова шнура красиво и зловеще сыпались искры. Толпа в белых одеждах, заполнившая слабо освещенный переулок, отпрянула.

Раввин размахнулся и бросил бомбу в самую сердцевину толпы. Бомба сдетонировала, раздался глухой взрыв, послышались стоны, с десяток нападавших повалились на землю. Затем наступила тишина — жуткая, кладбищенская. Казалось, белая толпа вот-вот разбежится. Но «гости» преодолели минутный ужас, сомкнули ряды и безмолвно двинулись на защитников синагоги.

— А у вас кровь, — заметил раввин кантору. — Рана болит?

— Терпеть можно, — ответил тот.

— Тогда терпите. Скоро будет не больно.

— А вы только одну бомбу сделали, ребе?

— Одну. Я бы еще несколько сделал, но не успел.

— Жаль.

— И мне жаль.

Толпа подступила совсем близко.

— А теперь что? — спросил кантор.

— Теперь? — Раввин оглядел окруживших их людей в белом, в куфиях, чалмах и тюбетейках, с ножами в руках. — Теперь они нас убьют.

Некогда благополучный, благодушный, благоденствующий и по-всякому благий Хаттенвальд менялся стремительнее, чем апрельская погода. Свою лепту в эти перемены внесло также бывшее градоначальство во главе с обер-бургомистром, которое вскоре после начала роковых событий исчезло в неизвестном направлении. А поскольку власти редко исчезают сами по себе, вместе с ними пропала и городская казна — с налогами, субсидиями и жирными ошметками от постоянно урезаемого бюджета.

Оставшись без денег, хаттенвальдцы присовокупили к межконфессиональной вражде веротерпимое мародерство. Все грабили всех, отбросив религиозные и национальные предрассудки. В исчезновении же казны, помимо городских властей, попытались обвинить евреев, но с сожалением вспомнили, что иудейская община уже дважды вырезана. Впрочем, новые евреи не замедлили возникнуть на месте старых — все в том же составе. Когда же истребили и этих, на смену им прибыли очередные раввин и кантор. Это стало своего рода традицией: еврейскую общину непримиримо искореняли, а она неуклонно возрождалась. Глядя на это, предводитель католиков, длинноносый и тонкогубый мужчина в очках, слегка неприязненно, но не без восхищения высказался в том смысле, что какой бы мир ни создал Творец, в нем обязательно появляются евреи.

Католики, как, впрочем, и протестанты, изнеженные и расслабленные многими годами мирной и благополучной жизни, неожиданно вспомнили, что они немцы, и вспомнили основательно. Некогда законопослушные горожане стали сбиваться в отряды и дружины, они маршировали по давно не убиравшимся улицам и упражнялись в строевой подготовке и штыковом бое на площади перед ратушей, у самого подножья проклятого горшка. Горшку, судя по всему, нравились эти экзерсисы: он наливался неприятным коричневым оттенком и, казалось, начинал притоптывать на месте в такт марширующим. Руководил ими все тот же предводитель католиков, уже успевший отпустить под длинным носом тоненькие, в ниточку, усики.

— Только так, — покровительственно втолковывал он стоявшему рядом главе евангелистов, — мы сможем противодействовать исламской заразе. Мы по-своему понимаем Христа, вы по-своему, но ведь есть и древние боги — те же Вотан с его смертоносным копьем и Донар с молотом-молнией. Крест — символ жертвенный, нам же сейчас нужнее символы победные. Пусть будет крест, но сложенный из копья и молота, силы и созидания. Тогда враги наши уразумеют, наконец, кто хозяин на этой земле.

— Страшные вещи вы говорите, — качая головой, перебил его предводитель меннонитской общины. — Настоящая вера не жаждет крови, она требует смирения. Где же ваша человечность, терпимость…

— За слово «терпимость» пора уже вешать, — отрезал католик. — Или вы не понимаете, что у нас идет война, жестокая и беспощадная? Или мы их, или они нас. Обращаться к людям в военное время с мирной проповедью может либо сумасшедший, либо изменник. Ступайте в пустыню, где никого нет, и проповедуйте там.

Неизвестно, в пустыню ли, но в скором времени меннониты и в самом деле ушли из города. Следом исчезли свидетели Иеговы, сочтя, что толковать о рае земном сподручней в более безопасном месте. Индуисты, растерявшиеся в круговерти событий, решили, что настала пора остановить колесо сансары, и наконец-то устроили массовое самосожжение, но до того неудачно, что огонь перекинулся на соседние дома и оставил без крова немалую часть хаттенвальдцев, совершенно, как всякая стихия, пренебрегая конфессиональной принадлежностью.

Уцелевших индуистов отловили, избили и выдворили из города. Буддисты, облюбовавшие городской парк, полностью отрешились от происходящего, проводя дни и ночи в медитациях. Из этого благословенного состояния они выходили лишь для того, чтобы подкрепить силы собранными в парке съедобными травами и кореньями и отразить нашествия «воинства Мары», как они называли вооруженных сограждан.

Мусульманская община, потерявшая несколько человек, мстила всем: иудеям — за то, что они иудеи, и за гибель собратьев, христианам — за нежелание жить в Хаттенвальде по законам шариата, буддистам — за язычество и идолопоклонство. Испытав на себе смертоносность взрывчатых веществ, правоверные научились мастерить зажигательные бомбы и устроили в городе ряд терактов, разворотив больницу, пару аптек, несколько опустевших сувенирых лавок и дом, в котором обитала православная вдова и время от времени собирался штаб поредевшей и разрозненной православной общины. Вдова, пившая в это время чай, успела лишь заметить, как в нее летят осколки разбитого стекла, как сотрясаются стены, с потолка падает люстра, по воздуху плывут обломки развалившегося на части буфета, а из щелей между половицами выбиваются желтые язычки пламени.

Красавец-украинец обедал на кухне с женой — постным борщом, потому что мясо стало в городе редкостью — когда за окном заполыхало, и повалили черные клубы дыма.

— Оце дило, — проговорил он, вставая из-за стола и направляясь к кухонной двери.

— Ты куды? — строго вопросила жена. — Борща дойиж…

— Та хиба це борщ. Водычка бурякова. Нэ бачыш — дом горыть.

— Дом йому горыть. Скоро все гориты будэ. А може, вообще — кинэць свиту настанэ. Апокалипсис. Люды он кажуть — чорта в мисти бачылы.

— Кого?

— Чорта. Вночи прокрався. Вэсь чорный, падлюка, з голкамы в руках. Як людыну яку зустринэ, так голкою в нэи и штрыкнэ.

— Понятно, — ответил украинец. — Ну, я пийшов.

— Куды?

— Чорта твого ловыты. Кажу ж — дом горыть.

— Ага, — прикусила нижнюю губу жена. — Ну, йды. Йды до своей кацапочки.

— Чого це до моей кацапочки?

— Так то ж ее дом горыть. А то ты забув, дэ вин.

— А чого мэни помнить — я шо, до нэи в гости ходыв?.. Ладно, всэ, пийшов.

— Ты шо ж думаешь, якбы наша хата горила, вона б нас рятуваты прыбигла? — с обидой проговорила супруга украинца. — Чорта лысого з отакою дулею. Ще б и дровеняку пидкынула.

Украинец только рукою махнул, нацепил куртку и выскочил на улицу.

До горящего здания было меньше квартала, редкие прохожие на улицах оглядывались на пламя, покачивали головами и шли дальше, привыкнув за последнее время к таким зрелищам. Возле самого дома не было никого. Остатки стекол в разбитых окнах частью закоптились дочерна, а местами отражали отблески огня, бушующего внутри, дверь обуглилась и перекосилась. Украинец вышиб ее ударом ноги и вошел. Прихожая была заполнена едким дымом, дым забивал дыхание, слепил глаза. Почти наугад отыскал он вход в гостиную. Пол здесь уже пылал, осколки люстры зловеще сверкали, руины буфета громоздились посреди комнаты. Под ними в беспамятстве лежала вдова, израненная осколками. Украинец раскидал обломки, подхватил вдову на руки, вынес из гостиной в задымленную прихожую, из прихожей во двор, опустил на траву, наклонился, осторожно вытащил осколки стекла, вонзившиеся в ее руки и лицо, а затем припал губами к ее губам, делая искусственное дыхание.

Вдова, наконец, шумно выдохнула и открыла зеленые глаза.

— А, это ты, казак, — слабо, но насмешливо протянула она. — Все же решился поцеловать меня. Чего ж так медлил-то?

— Лэжи тыхо, дура, — ответил украинец. — Наболтаешься еще. Повэн рот дыму мэни надыхала.

— Грубиян ты.

— А то!

Он снова подхватил ее на руки.

— И куда ж ты собрался меня нести? — поинтересовалась вдова. — Неужто в магистрат? Или сразу под венец?

— Ага, — ответил украинец, — под венец… Тут скоро всему венец будэ… Тебя б сейчас в больницу, так порушили все, бисови диты, к бисовий матэри… Може, аптека дэсь осталась. Болыть?

— Душа болыть.

— Пройдет. Потом. Трымайся за шыю!

Вдова обхватила его руками, и он понес ее улицами и переулками к городскому центру. Аптека, к которой они направлялись, оказалась разрушенной и разграбленной, у развалин шаталось несколько восточного вида людей, на сей раз в черных одеждах и с зелеными повязками на головах.

— Шо ж вы творите! — с каким-то отчаяньем произнес украинец. — Це ж аптека, ведь же ж самим лекарства понадобятся…

Мусульмане разом повернулись к нему.

— Ты что, шакал, смерти ищешь? — злобно вопросил их предводитель, низкорослый небритый человек с маленькими колючими глазами.

— Нашли чем пугать — смертью, — отозвался украинец. — Кругом смерть. Ладно бы меня — я ж чоловик, здоровый лоб. А оцю жиночку тэндитну, красуню таку, — за шо?

Мусульмане обступили их со всех сторон.

— А красивая, да, — оскалился один.

— Отойди, — нахмурился украинец.

— Жадный, да? Посмотреть хочу.

— Отойди, — повторил украинец.

— Отойди от них, — велел своему бойцу небритый предводитель. — Пусть идут. Вот отдашь свою жизнь во имя Аллаха, и будет тебе в раю семьдесят две гурии вместо одной кафирки.

Воины джихада расступились. Украинец двинулся прочь.

— Эй! — окликнул предводитель.

Украинец обернулся.

— Это отсрочка, — сообщил предводитель. — Все равно умрете.

— Ты, что ли, не умрешь?

— Умру. Но меня, когда я умру, встретит сам Аллах. А кто тебя будет ждать, неверный?

— Садочок, дэ вышни цвитуть, жона с дитками, казан з наварыстым борщем и пляшечка на столи.

— Тьфу! — сплюнул мусульманин. — Жалкий у тебя рай.

— Може и жалкий, — ответил украинец. — Може, я ничого в цых раях не понимаю. Зато ж и пэкла на зэмли нэ роблю.

И зашагал дальше, неся на руках вдову.

— Страшно было, казак? — спросила та.

— Чого там страшного… Двум смертям нэ буваты. У тебя опять кровь идет.

— Пустое. Ну, и куда ты меня теперь? Или так и будешь всю жизнь таскаться со мной на руках?

— Ага, робыты мэни бильше ничого. В парк тебя несу. Там эти. буддисты. Они хоть в травках лечебных разбираются, раз уж эти бесы все аптеки повзрывали. Да, кума, ты про черта слышала?

— Какого еще черта?

— Та от, кажуть люды, чорта в мисти бачылы. Чорный, булавками в людей штрыкае. Може, то бывший бургомистр помер и теперь чортом по городу швэндяе?

Вдова, хоть у нее и болело все тело, не удержалась и фыркнула.

— До чего ж вы, хохлы, суеверный народ! Чисто дети. Это ж, наверно, тот вудуист, что булавками ворожил, в город вернулся. А вам все черти мерещатся.

— С соседями-москалями поживешь, — обидчиво ответил украинец, — так нэ тилькы чорт, а и бабка його померещится.

— Ладно, не сердись, казак. Может, поцелуешь меня еще разок?

— Та лэжи ж ты спокийно, бисова баба! А, чорт с тобою, давай вже…

Он наклонился и поцеловал вдову в губы.

Уже смеркалось. Сумрачный переулок вдруг осветился факелами, озвучился равномерным чеканным шагом. Из-за угла показался строй народных ополченцев. На них не было униформы, всяк оделся во что попало, но у всех на руках были повязки с перекрещенными копьем и молотом.

— От же ж Господи, — вздохнул украинец. — Только этих не хватало.

С вдовой на руках он нырнул под навес у подъезда ближайшего дома и прижался к входной двери, пережидая, пока строй промарширует мимо. Когда эхо шагов стихло, а отсветы факелов растворились в сумерках, он двинулся дальше, надеясь больше никого не встретить. Наконец они оказались на площади перед ратушей. Та была пуста, лишь посреди темнел огромный горшок.

— Ох и пакость, — негромко произнес украинец. — Бачиш, кума, а ты говорила — чорта нет.

— Да какой же это черт, — ответила вдова. — Просто горшок, только здоровенный. И проклятый вдобавок.

— Може, и правда, — задумчиво проговорил украинец. — У нас диты мали в таки сикають. А тилькы ж з нього все почалось. Так шо, може, сам вин и не чорт, а от чорта в человеке будыть. Человеку — ему разве много надо, чтоб чорт в нем проснулся? Дулю дай — он и озвереет. А тут така дуля, шо побольше самого человека. Еще ж и в виде таком паскудном.

В ответ горшок плюнул вдруг столбом дыма, в котором замелькали багровые искорки. Украинец попятился, хотел перекреститься, да только руки были заняты вдовой, поэтому он лишь пробормотал «Господы поможи», глянул напоследок на проклятый горшок и двинулся дальше — в сторону парка.

Прошло неизвестно сколько времени — ибо время в Хаттенвальде остановилось. Сам Хаттенвальд неожиданно исчез — из справочников, путеводителей, с карт страны, континента и всего мира. Мир будто решил, устыдившись, отречься от городка, сделать вид, что того не существует вовсе. Городок, между тем, вполне себе существовал, хотя зрелище представлял собой самое жалкое. Жители его, наполовину истребив друг друга, либо прятались в уцелевших от взрывов домах и подвалах, либо бродили по улочкам одичавшими шайками. Провизии не осталось никакой, были съедены подчистую все собаки, кошки и неосторожные птицы, которым вздумалось свить в Хаттенвальде гнезда. Зато появились крысы — свирепые и жирные, потому как им поживы хватало: в городе давно перестали хоронить мертвецов, и обглоданные тела валялись прямо на тротуарах и мостовых, приманивая стаи грызунов и тучи насекомых. Улицы и переулки, неметеные, заваленные хламом, заросли травой и сорняками, а брусчатку главной площади пухлым слоем покрыл мох, охватив заодно подножие и бока горшка, о котором все уже давно позабыли. Даже последние из уцелевших мусульман больше не видели в нем дар Джибрила. Их предводитель был убит в одной из стычек с народным ополчением, а имам не покидал мечети, где — по слухам — денно и нощно молился, выпрашивая у Аллаха прощения за грехи человечества. Когда же несколько смельчаков все-таки рискнули войти в мечеть, то увидели лишь почерневший труп имама, склонившийся в последнем намазе в сторону площади, где торчал проклятый горшок.

Однажды в город вошли двое — в черных лапсердаках и шляпах, из-под которых курчавились пейсы. Они миновали страшные мертвые улицы, вышли на площадь перед ратушей и остановились у горшка — потускневшего, почти бесцветного и безразличного ко всему вокруг. Некоторое время они стояли молча, наконец один спросил другого:

— Ребе, вы случайно не помните, какой по счету иудейской общиной мы станем в этом кошмарном месте?

— Не помню, — отозвался второй. — И не уверен, стоит ли об этом помнить.

— Почему, ребе?

— Мне кажется, пора разомкнуть этот порочный круг.

— А вы считаете, что это мы его замкнули?

Раввин с улыбкой посмотрел на своего спутника — очевидно, кантора.

— Так много я бы на себя не брал, — сказал он. — Все мы образуем этот страшный круг, который кажется нам божественным, а на самом деле — безбожен. Может, Бог и создал нас когда-то по своему образу и подобию, но с тех пор мы тысячу раз пересоздали его по подобию своему. Мы наделили его всеми нашими пороками. Мы оказались ничуть не лучше язычников, которые всегда приписывали своим богам собственные слабости и изъяны. Да и с чего бы нам оказаться лучше их?

— Странные для раввина вещи вы говорите, — заметил кантор.

— Можете считать меня странным раввином. Можете считать меня даже очень странным раввином. Можете считать меня даже неверующим раввином.

— Вы — неверующий?

— Я верующий, — спокойно ответил раввин. — Я верю, что всех нас породило некое созидающее начало, верю, что все наше сходство с ним заключено только в свободе выбора и жажде созидания. И еще я верю в то, что вера без знания — пустой звук. Тогда она опасна, как автомобиль без тормозов, и бессмысленна, как самолет без крыльев. Если мы хотим остаться слепыми рабами — пожалуйста. Если мы хотим стать свободными и мыслящими, следует помнить, что свобода — это знание, а познание — это путь к свободе. Оглянитесь вокруг — и почувствуйте.

Кантор послушно огляделся и пожал плечами.

— И что же я должен был почувствовать? — спросил он.

— А разве вы ничего не почувствовали?

— Ничего. Если не считать запахов крови и смерти.

— Увы, — вздохнул раввин. — Кровь и смерть неизбежны на переломе времен. А времена в самом деле ломаются. Эпоха слепой веры заканчивается, наступает эпоха понимания. Посмотрите на этот горшок! Вам не кажется странным, что все, решительно все, были до того слепы, что не додумались до самого простого?

— До чего же?

— А вот до этого…

Раввин полез в карман лапсердака и достал оттуда округлый камень размером с кулак.

— Вы таскаете с собою булыжники? — усмехнулся кантор.

— Да. Но не булыжники, а всего один камень — с тех самых пор, как Давид поразил им Голиафа. Ибо, как учит Екклезиаст, время разбрасывать камни. Примерно так.

Он размахнулся и запустил камнем в горшок. Горшок глухо загудел, по его боку зазмеилась трещина, за ней другая, затем целая паутина трещин, и, наконец, проклятый сосуд развалился на части.

— Голиаф повержен, — неторопливо произнес раввин.

За обломками горшка неожиданно обнаружилась фигура человека в оранжевом балахоне. Закрыв глаза, он сидел в позе лотоса, голова его была наголо обрита, но черты лица были явно не восточными, а над верхней губой красовались пышные усы. Раввин и кантор удивленно переглянулись, а затем приблизились к медитирующему отшельнику.

— Уважаемый, — произнес кантор, тронув его за плечо, — вас черепками не поранило?

Человек открыл глаза, некоторое время глядел прямо перед собой, постепенно приходя в себя, после чего перевел взгляд на вопрошавшего и его спутника.

— Шо? — сказал он.

— Говорю — черепками вас не ранило?

— А? Какими черепками?

— Да вот этими, — кантор кивнул на обломки развалившегося горшка.

Человек с недоумением уставился на глиняные фрагменты. Потом по его лицу скользнула слабая усмешка, и он вопросил:

— Нэвже розбывся?

— Можно и так сказать, — ответил раввин.

— Чи то вы разбылы?

— Мы.

Человек помолчал, затем негромко проговорил:

— Спасибо.

— Собственно, не за что.

— Ну, як це не за что… Есть за что. Знали бы вы, сколько всего ота пакость натворила.

— Мы знаем, — сказал раввин. — Вы уверены, что все натворила именно эта пакость?

Человек умолк.

— Ваша правда, — наконец кивнул он. — Горшок тут ни при чем. Сами виноваты. Якбы в нас самих отой чорт не сыдив… А так — хоч горшок, хоч еще какая дрянь.

— Извините за бестактный вопрос, — перебил раввин, — вы — буддист?

— Я-то? — Человек пожал плечами. — Може, и буддист. А може. Вообще-то я православный. Только в Бога больше не верю. Чуешь? — Он запрокинул голову и посмотрел в небеса. — Не верю я в тебя.

— Если вы в него не верите, то к кому обращаетесь? — мягко укорил раввин.

Человек опустил взгляд.

— И знову правда ваша, — произнес он. — Це ж надо смелость иметь, шоб всегда правым буты.

Людей это бесит… Вы пробачьтэ, нэ то я кажу. И нэ я це кажу, знову чорт в мэни говорыть, шоб йому. А до буддыстив я подался, бо некуда больше. Сперва жиночку туда одну отнес, кацапочку… Вдовую, бездетную. У нее дом взорвали, саму ее ранило, а в городе ни больницы, ни аптек. Приняли нас добре, стали отвары какие-то готовить. Она каже: шо, козак, останешься со мною? А как мне с ней оставаться? У меня жинка, диты… Остаться, говорю, не останусь, но навещать буду. А ты поправляйся. Эх, говорит, козак, робкий ты. Боишься жизнь поменять. Ты ж меня любишь. Ну шо мэни було казаты? Я, говорю, борщ тоже люблю, однако ж сплю не с борщом, а с жоной. Она прищурилась и опять: ладно, говорит, иди, хлебай свой борщ, спи с жоной, можешь и не навещать меня, раз ты козак не вольный, а семейный. За то, что из дома горящего вытащил — спасибо, а дальше я как-нибудь сама. Ну, пошел я домой, глядь — а дома нема. Взорвали, одни обломки дымятся, а под обломками.

Человек умолк, стиснул зубы, крепко зажмурился, но одна слеза все же нашла дорогу, покатилась по щеке.

— Я ж с ними даже не попрощался, когда уходил, — продолжил он, смахнув слезу. — Ни с жинкой, ни с диточками. Кацапочку спасать побежал, а про то, что и в моем доме бида статыся може, и не подумал. Два дня и две ночи сиднем просидел около хаты сгоревшей, потом встал, как пьяный, и поплелся обратно в парк. А куда еще? Прихожу, спрашиваю: ну, где та женщина, шо я принес? Нету, отвечают, умерла. Как, говорю, умерла? От ран?

От тоски, — отвечают. А где ж она, спрашиваю. Под елью лежит, говорят. Только ты туда не ходи. Нельзя мертвое тело три дня трогать, дух потревожишь. А так ее птицы-звери растащат — природа к природе и вернется. Вы шо, говорю, совсем нелюди? Пустите, дайте хоть попрощаться. Там, отвечают, уже не с кем прощаться. Нету ее там, только тело. А в теле ее нет. Она в другом месте.

Ну, я их все равно слушать не стал, пошел к ней. Точно, под елью. Лицо красивое, хоть и в ссадинах. И глаза зеленые. Как с открытыми глазами померла, так и лежит. Ну, я ей глаза закрыл и похоронил в земле. Руками могилу копал, долго копал, шоб не думать. А когда землей закидал — так мне пусто стало, так пусто… Совсем пусто. Красивая була женщина… Целовалась хорошо. Только несчастная. Вернулся я к буддистам этим, говорю: похоронил я ее. Можете меня гнать, все равно идти некуда. Они мне: зачем нам тебя гнать? Хочешь — оставайся. Ты нам не мешаешь. Хламиду мне оцю далы… Помаранчэву. Научили ни о чем не думать, а сидеть и медитировать. Даже есть почти не надо. Та й жить тоже. Только они все в парке кучкуются, а я сюда прихожу, к горшку этому, и тут сижу. Притягивал он меня чем-то, зараза.

Человек замолчал и снова поглядел на обломки горшка.

— Слухайте, — сказал он, — а теперь, когда вы его разбили, — може всэ, як ранише станэ? Може розвиеться, як сон дурный? От встану, пиду додому, а на вулицях знову чисто, и люди ходят, здороваются. А дома жона, и диты, и борщ на столе гарячий, аж паруе.

— Нет, — остановил его раввин. — Как прежде уже не будет. Никогда на свете такого не бывало, чтобы все, как прежде.

— Так шо ж мне теперь делать? — спросил человек.

Раввин и кантор переглянулись.

— Не знаю, — произнес, наконец, раввин. — Если хотите, можете пойти с нами. Только мы и сами не знаем, куда идем.

— Нэ знаетэ, куда идете? — переспросил человек. — Тоди мэни точно с вами.

— И вы сможете отказаться от всего, что было?

— А мне не от чего отказываться. Нема у менэ ничого — була любов, и не осталось любови, була вера — и нет больше веры. Точно весь мир похоронил.

Раввин положил ему руку на плечо.

— Той веры больше не будет, — сказал он. — И той жизни тоже. Будет новое. Люди научатся понимать — себя, друг друга, мир вокруг. И тогда все придет — и любовь, и остальное.

— Это хорошо, — сказал человек. — Только…

— Что?

— Только пусто как-то. В сердце пусто.

— Пойдем, — сказал раввин. — Пойдем наполнять ваше сердце. И наше сердце. Чье угодно. Природа не терпит пустоты. Надо идти.

— Ну, ходимо, панове.

Человек поднялся с земли и отряхнул хламиду.

— А можно, — сказал он, — перед тем, как уйдем, я на обломки этого проклятого горшка плюну? Ведь сколько ж он, паскуда.

— Не надо, — усмехнулся раввин. — Ну его совсем. Тут недалеко соседний город, а там, я слыхал, есть отличный трактир. Борща не обещаю, но готовят очень даже прилично. Надо поесть, набраться сил.

— А выпыты дають?

— А как же! И закусим, и выпьем…

Три фигуры — две в черном, одна в оранжевом — покинули площадь и зашагали прочь из Хаттенвальда. На поросшей мохом площади остались лишь черепки проклятого горшка. Сперва они лежали неподвижной, невнятного оттенка грудой под неярким солнцем, затем начали терять цвет, сделались прозрачными и, наконец, исчезли совсем.

Об авторе

Михаил Юдовский родился 13 марта 1966 года в Киеве. Учился в художественно-промышленном техникуме и Институте иностранных языков. Два года отслужил в армии на Дальнем Востоке. С 1989 года — свободный художник. Первую книгу Михаила Юдовского «Приключения Торпа и Турпа» (в соавторстве с Михаилом Валигурой) в 1992 году опубликовало издательство «Эссе».

В том же 1992 году М. Юдовский переехал в Германию, в город Франкенталь. Долгое время писал «в стол», не участвуя в литературной жизни, не пытаясь публиковаться, однако выставлял свои живописные работы в странах Восточной и Западной Европы и в США.

В 2009 году в Украине вышла книга М. Юдовского «Поэмы и стихи». Его поэзию и прозу публиковали литературные журналы и альманахи в Украине, России, Германии, Великобритании, Финляндии, Израиле, Австралии и США. В 2013 году российское издательство АСТ выпустило книгу прозы М. Юдовского «Воздушный шарик со свинцовым грузом», в апреле того же года американское издательство «POEZIA.US» опубликовало поэтический сборник автора «Тела и тени», а в 2014 году в издательстве «Петит» (Латвия) вышла книга стихов «Полусредние века».

Михаил Юдовский является лауреатом ряда литературных премий, его живописные работы находятся в музеях и частных коллекциях пятнадцати стран мира. Пишет как на русском, так и на украинском языке. В 2015 году закончил работу над новым переводом на русский и украинский всех сонетов Шекспира.

Примечания

1

Добрый день! (фр.)

2

Как дела?… Нормально (фр.).

3

Кстати, где мадемуазель Ушакова? (фр.)

4

Она больна (фр.)

5

Что случилось? (фр.)

6

Все в порядке (фр.).

7

Это очаровательно! (фр.)

8

Как вас зовут? (фр.)

9

Жанна Пети-Лоран (фр.).

10

Вы говорите, я перевожу. Согласны? (фр.)

11

Остановитесь, дамы и господа! (фр.)

12

Вы артист. Переводить, не зная французского, — это нечто! (фр.)

13

Валлоны — романский народ в Бельгии, населяющий южные провинции страны. Говорят на французском и валлонском языках. Валлоны — потомки тех самых легендарных белгов, которым Бельгия обязана своим названием.

14

Все хорошо. Очень хорошо… Очаровательно (фр.).

15

Рыба (фр.).

16

Здесь (фр.).

17

Из Германии? (фр.)

18

Да (фр.).

19

Дерьмо (фр.).

20

Отменное дерьмо (фр.).

21

Неккар — река в Германии, в федеральной земле Баден-Вюртемберг, один из главных притоков Рейна. На берегах Неккара расположено более десятка крупных городов.

22

Прошу прощения? (англ.)

23

О, американец! Да. (англ.)

24

Заткнись, мудак гребаный (англ.).

25

Мастер-комната наверху (англ.).

26

Сам ты мастер-комната. Это студия. Можно взглянуть? (англ.).

27

Кисти! (англ.).

28

Я тоже художник (англ.).

29

Идиот (англ.).

30

Нельзя кисти (англ.).

31

Одиннадцатая заповедь: не заимствуй у мертвых. 29 сентября 1987 года. Моисей (англ.).

32

Кыш, байстрюки! Кыш от выхлопной трубы! (зап. — укр., диалектн.)

33

Чтоб вам пусто было. Все равно какую-то пакость устроят, макаки (зап. — укр., диалектн.).

34

А я на ужин в ресторан (зап. — укр., диалектн.).

35

Пошли, кум… Это, видно, какая-то сумасшедшая тварь. До тюрьмы доведет (зап. — укр., диалектн.).

36

Ты мне еще похами! (зап. — укр. диалектн.)

37

Самогон (зап. — укр., диалектн.).

38

Ну, и кто же из нас американец? (англ.)

39

Меннониты — одна из протестантских деноминаций, названная по имени ее основателя Менно Симонса (14961561), голландца по происхождению. В основе вероучения меннонитов лежат идеи неприменения силы и

непротивленчества — они отказываются брать в руки оружие. Всякий раз, когда власти пытались заставить меннонитов воевать на своей стороне, те предпочитали массовую эмиграцию.

40

Кибла — в исламе — точно установленное направление в сторону священной Каабы, соблюдаемое всеми мусульманами во время совершения пятикратных ежедневных молитв и отправления ритуалов.

41

Так в исламе называют сражения и военные походы, в которых принимал участие пророк Мухаммед.

42

Хаззан — человек, ведущий богослужение в синагоге.

43

Господь милосердный (ивр.).

Content

Сволочь

«Михаил Юдовский сволочь…»

Экскурсовод

Французская рыбалка

Морское животное из шести букв

Сволочь

Воздушный шарик со свинцовым грузом

Солдатский клуб

Укротительница

Проклятый горшок (повесть-притча)

Об авторе

Примечания