Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Готова на все

Глава 1

— Любопытно-то как получается! — он отвел глаза от тускло мерцающего монитора и поглядел на такой же тусклый зимний рассвет, заглядывающий в грязноватые окна. И задумчиво повторил. — Любопытно…

Сзади негромко щелкнула дверная ручка. Он удивился, но вовсе не обеспокоился. Дверь в лабораторию была с хитрым вывертом, служившим идеальным индикатор «свой-чужой» — те, кто этого самого выверта не знал, просто бесполезно дергали створку, создавая изрядный шум. Так что сейчас пришел кто-то из своих, знающих… Удивительно только, что в такую рань, он думал, что будет в лаборатории один. Хотя это наверняка Эля… Бедная девочка…

— Что, так родственнички достали, что ты даже после праздников на работу сбежала? — не отводя глаз от экрана, хмыкнул он и начал поворачиваться…

Обернуться он не успел: сзади послышались быстрые шаги и громкий щелчок, утонувший в чудовищном грохоте.

Монитор разлетелся вдребезги.

Кап… кап… кап…

Грохот сменился тишиной.

Home, sweet home[1]

— Ты совершенно напрасно настораживаешься. У меня только благие намерения.

Эля уставилась на отца тоскливым взглядом. Раз благие намерения — значит, гадость впереди не абы каких размеров.

— Будь любезна, зайди ко мне в кабинет… — он предвкушающе-нервно потер ладони.

— Мне Яську надо уложить, — вздохнула Эля.

Отец раздраженно дернул подбородком. Ну да, если их величеству угодно сейчас — должно быть именно сейчас, а необходимость уложить ребенка в кровать — отговорки и нарушение субординации.

— Хорошо, — уголок его рта снова дернулся в сторону, — Укладывай. Но как только освободишься…

— Хорошо, — повторила Элина.

Он внимательно поглядел на дочь, потом перевел взгляд на Яську, увлеченно катившего здоровенный грузовик вокруг новогодней елки. Теперь уже уголок рта у отца брезгливо дернулся в сторону, он непроизвольным движением отряхнул ладони, словно дотронулся до чего-то неимоверно гадкого. Круто повернулся и вышел.

В общем коридоре с легким металлическим стуком захлопнулась дверь — отец ушел на свою половину.

— Ручки умывает, Понтий Пилат доморощенный, — пробормотала вслед Эля. Так, бабушка сегодня весь день с Яськой сидела, к Элиному возвращению была серая от усталости и в свою комнату на отцовской половине квартиры ушла рано. Скорее всего, сейчас она спит, и Эля была стопроцентно уверена — отец специально дожидался, пока его мать уснет. Невольным движением Эля прижала ладонь к груди. Сердце колотилось — жалко, беспомощно. Горло оккупировал тошнотворный комок, а меленький гадостный холодок шастал по ногам вверх-вниз.

— Ну и чего я его боюсь? И не надо мне его бояться, и пора перестать его бояться…

— Кого бояться? — выглядывая из-под толстой елочной лапы, требовательно вопросил Яська, и в серых глазах была готовность немедленно активно поучаствовать в испуге.

— Никого, — резко бросила Эля, — Не лезь во взрослые дела! Спать пора.

Яська немедленно сделал вид, что не слышит и выставив кверху попу, с громким тарахтением покатил грузовик по старому вытертому паласу.

— Ярослав, — железным голосом сказала Эля, — По-моему, ты меня слышал!

Яська поднял голову, маленькая щекастая физиономия сложилась в недовольную дульку — предвестник нытья.

— Ясь, я сейчас не в состоянии тебя уговаривать! Пожалуйста, не надо ныть про еще пять минуточек.

— Ну тогда хоть полчаса, — настырно потребовал Яська.

Эля быстро отвернула голову и подышала себе в плечо. Спокойно, только спокойно, он не издевается, он просто еще не знает, что полчаса — это больше, чем пять минут.

— Еще одно слово… — глухим тяжелым голосом сказала она, — И я просто оденусь и уйду, и тогда делай, что ты хочешь: спи, не спи, играйся…

— Нет! — торопливо и сразу на слезе вскрикнул Яська, — Мамочка, не надо! Не уходи! — он сорвался с места и рванул к Эле. Вскинул ручонки и крепко обхватил ее за пояс, готовый держать изо всех сил, если она и вправду попробует от него уйти.

Эле стало стыдно. Она третирует ребенка из позорного страха перед человеком, которого не уважает, и глупо скрывать от самой себе — уже и не любит. И трусить ей перед ним нечего, она давно уже взрослая женщина, у нее свой ребенок есть, и вообще, что отец ей может сделать… «Все, что угодно, — совершенно четко сказала она себе, — Любую гадость. Ты его знаешь». Она его знала и хотела как можно скорее попасть в его чертов кабинет — выяснить, какую именно пакость отец и его супруга задумали на этот раз, и не мучиться догадками. Лучше всего, конечно, было бы отправиться немедленно и не злить отца ожиданием, но… В конце концов, ребенок должен спать вовремя, а не дожидаться, пока его шибко любящий дедушка возвестит о своем очередном решении!

— Иди в ванную, — суховато бросила Эля и погладила уткнувшуюся ей в живот Яськину головенку.

Ясь поднял физиономию, сверкнул улыбчивыми ямочками и мгновенно успокоившись — никуда мама не уходит — выскочил за дверь. Оглашая темный коридор восторженным «тра-ля-ля», на одной ножке поскакал в сторону ванной.

— Тиш-ше, — по-змеиному прошипела Эля, опасливо косясь на выходящую в общий коридор дверь отцовской квартиры. — Быстрее давай!

Дверь отцовской квартиры, казалось, накалялась, излучая высокомерное неудовольствие и обещая санкции за каждую секунду задержки. Вытряхнув Яся из колготок, Эля затолкала его в ванную, мгновенно намылила, ополоснула и завернула в длинный, до пяток махровый халат. Русая голова мальчишки утонула в складках капюшона.

— Бегом переодеваться, я сейчас кефир принесу, — поморщилась, слыша, как прихлопывая тапками, он с топотом проносится мимо отцовской двери.

Неслышной тенью проскользнув по коридору, Эля внесла в комнату чашку с кефиром:

— Ты пей, а я тебе пока почитаю, — командным тоном, чтоб и мысли не возникло ни о каких возражениях, объявила она Яське.

Молча кивнув, он уткнулся губами в край чашки, нетерпеливо косясь на лежащий на столе глянцевый томик.

Эля взялась за старенького, еще из ее детства «Карлсона». Вот сейчас почитаем про Филле и Рулле и хоть на мгновение позабудем о поджидающих неприятностях.

Яська допил кефир и Эля с сожалением захлопнула книжку.

— В кровать! А я выйду ненадолго, — и увидев панику в его глазах, быстро добавила, — Я недалеко. Я должна… в ту квартиру сходить.

— К дедушке? — Яська столбиком сел на диване, отбросив одеяло. — Я тоже хочу.

— Тебе прошлого раза мало? — Эля зло посмотрела на ребенка.

— Но я же люблю дедушку! — сказал Яська и губы его обиженно задрожали.

Господи, ну что за беззлобное дитя! Дня не прошло, как его чудный дедушка мальца со своей половины вывел — точно приблудного котенка выставил.

Эля тогда не сразу обратила внимания на хлопок отцовской двери, и последовавшие затем тихое поскуливание. А когда все-таки выглянула… В темноте коридора, общего для двух половинок старой коммуналки, стоял Яська, прижимая к себе ярко-золотистый трескучий автомат. Пухлые розовые губешки были изогнуты трагическим сковородничком, а из широко распахнутых глаз катились слезы:

— Я просто игрался, — всхлипнул он, — Я не хотел мешать.

Зато теперь он уже ничего не помнит и готов снова бежать к дедушке. А сердится на маму, что не пускает. Как его защитить, если он не понимает! И как заставить его понять, если сама Эля не понимает!

— Никаких походов на ночь глядя! — из последних сил сдерживаясь, ответила Эля, — Завтра рано подниму! Давай, закрывай глаза.

— Я не буду закрывать глаза, — умащиваясь на диване, упрямо пробурчал Ясь, — Если я закрою глаза, я сразу усну, а спать я не-хо-чу!

Эля растянула губы резиновой улыбкой — то есть вот умом понимает, что мило, забавно, а в душе никакое веселье не пробивается сквозь цепенящий страх и тоску.

— Придется! — заверила она. Задержалась у разбросанных игрушек — убрать сейчас, пока Ясь еще не заснул? Нельзя. Чем дольше она тянет, тем хуже будет. Отец, конечно, оскорблен каждой секундой промедления и заставит ее заплатить — тут уж никаких сомнений.

— Не вздумай туда ходить, — настойчиво сказала она от двери, — Я запрещаю, слышишь?

Яськины глазенки обиженно поблескивали над скрывающей его спинкой дивана. Эля внушительно поглядела на него и вышла из комнаты. Предупреждай — не предупреждай, а если сразу не уснет, непременно отправится в поисковую экспедицию. И все станет еще хуже. Хотя хуже, наверное, некуда.

Она постояла в темном коридоре, держась за ручку двери отцовской квартиры, и глядя в сторону своей кухни. Безумная конфигурация огромной довоенной коммуналки, при давнем, еще 60-х годов капремонте переделанной вроде бы в две отдельные квартиры: общая входная дверь открывалась в длинный извилистый коридор, по одну сторону которого находились две комнаты Элиной квартиры, по другую — ее же ванна, туалет и кухня, а точно посредине — еще одна дверь. В квартиру отца, совершенно отдельную, но попасть в которую можно, только пройдя Элину квартиру насквозь. Эля вздохнула. Из-за этой планировки все и происходит. Или не из-за нее?

[1] Дом, милый дом (англ.)

Глава 2

Она нажала ручку. Дверь медленно, со скрипом отворилась, открывая другой, тоже темный коридор. В проеме дальней комнаты мелькнуло женское лицо — сейчас особенно некрасивое от написанного на нем неприкрытого торжества. Эля отвела глаза. Когда-то, очень давно, там была ее собственная комната. Личная нора. Что бы плохое ни случалось во внешнем мире, достаточно было добраться сюда, окопаться и фиг достанешь… Когда-то…

Эля встряхнулась. Сопли. Слишком много соплей, слишком много жалости к себе. Она звучно прихлопнула за собой дверь и решительно протопала вглубь отцовской квартиры. Рассеянные лучи из-под плотного колпака торшера освещали лишь половину кабинета, оставляя углы в темноте. Отец по-наполеоновски, всем телом развернулся к ней от компьютера — на экране белесо светилась недописанная статья. Эля абсолютно точно знала, что в другом окне у него болтается яркая картинка «Цивилизации», и он только что играл. А на статью переключился, заслышав хлопок двери. Еще бы ей не знать, она сама его этому научила.

Отец посмотрел на нее театрально-вопросительным взглядом — как на нежданного посетителя, который должен теперь объяснить ему, зачем пришел. Эля как всегда, кляня и презирая себя, поддалась:

— Ты меня звал.

— Ах да, — также театрально припомнил он — занятой человек, немудрено и позабыть всякие мелочи. Он поднялся и пересел в кресло под торшером.

Сделав над собой самое настоящее волевое усилие — желание смирно стоять в дверях и ждать, пока ей позволят сесть, было почти непреодолимым — Эля опустилась в кресло напротив.

Отец склонил голову к плечу и долго молча разглядывал ее — так в зоопарке смотрят на свинью-бородавочника: гадость редкостная, глаза б не видели, но деньги «плочены» и надо смотреть. Эля тоже молчала. Они с отцом не разговаривали уже больше месяца, о его намерениях она узнавала только по щедро разбавленным плачем бабушкиным пересказам. Вроде бы не было никакого «объявления войны». Затянувшаяся молчанка имела вполне нормальное, человеческое объяснение, ведь они почти не встречались: на работу Эля уходила рано, с подработок возвращалась поздно, и сразу нужно укладывать Яську в постель. Но когда в прошлые выходные Эля перехватила отца в общем коридоре и по старой памяти предложила приблудившуюся лихую фантастику, он шарахнулся так, будто ему не книжку протянули, а из огнемета прицелились. А его новая супруга с возвышенно-жертвенным лицом метнулась между ним и Элей — словно своим телом прикрыла от грозной опасности.

А потом был Новый год. Судя по нервному вдохновению, с каким бабушка готовила, и как гоняла Элю с уборкой обеих квартир — своей и отцовской — в ту ночь она искренне надеялась на примирение. Как же, такой праздник — не просто новый год, но и новый век! Двадцать первый! Будущее пришло! Разве можно в такую ночь оставаться в ссоре? Она суетилась, любовно накрывала стол и…то и дело с надеждой поглядывала на двери спальни, где уединились отец и его новая жена. Бабушка, ждала, ждала… расставляла любовно приготовленные блюда… меняла местами бокалы… перекладывала вилки…

А отец с женой просто не вышли из комнаты. Эля с бабкой, две идиотки, остались перед накрытым праздничным столом: слушать доносящийся из спальни смех и звон двух бокалов.

Будущее пришло… но радости не принесло, во всяком случае, для Эли.

Но ведь теперь же отец ее позвал? На мгновение Эле вдруг показалось, что он перебесился, приступ злобы прошел — в первый раз, что ли? — и можно будет, наконец, договориться, если не по-человечески, то хоть разумно.

— Элина, ситуация стала совершенно невыносимой. Ее надо разрешить, — объявил отец тоном, в котором ясно слышалось, что именно Эля всячески уклоняется от разрешения невыносимой ситуации.

— Я, конечно, не ожидал, что ты опустишься до такого! Использовать ребенка, пытаясь выторговать для себя имущество — довольно грязная манера, — и он снова брезгливо поморщился. — То, что ты запретила Ярославу приходить к нам, весьма огорчило мою жену.

Эля вдруг почувствовала, как слюна наполняет ей рот. Много слюны, она хлынула разом, словно собиралась утопить Элю изнутри. Эля судорожно сглотнула и выдавила:

— Я ничего не запрещала…

Дальше надо было просто-напросто гаркнуть: «Ты сам выгнал ребенка, наверняка с полного согласия твоей стервы.» Но глаза отца пялились в нее с оловянным, как у прусского фельдфебеля, спокойствием. И она не смогла, просто не смогла…

— Ничего я не запрещала… Ты же знаешь, сколько у него всяких кружков, он устает, а сейчас елки начались, — стала оправдываться она, пытаясь хоть в тоне сохранить некоторую внушительность. Но какое там, лепет — он и есть лепет.

— Я не о ребенке собирался с тобой говорить, — словно она сама навязала ему разговор о Яське, бросил отец, и взмахом узкой ладони отмел такой нестоящий его внимания предмет, как Элин ребенок.

— Элина, я содержал тебя тридцать лет…

Элина поглядела на него в изумлении — чего? Даже если считать с девятью месяцами до рождения, все равно многовато выходит!

— Даже ты не осмелишься сказать, что я был плохим отцом. У тебя было все: английский, поездки, заграницей ты училась…

Элина почувствовала, что сейчас и впрямь захлебнется этой слюной, которая все наполняла и наполняла рот. Конечно, было, но ты-то, родной, какое к этому имеешь отношение?

— Когда ты вышла замуж… — его привычно перекосило, — Квартиру тебе обеспечили, и тебя, и твоего мужа, и ребенка вашего содержали… — сознание своей правоты заливало его до краев, аж выплескивалось.

Эля пристально уставилась на самодельный абажур лампы. Очень давно его делала мама и теперь свет мягко струился сквозь золотисто-коричневые кружевные прорези, и это было единственное место, куда Элина вообще могла смотреть.

— Когда слегла твоя мама, моя жизнь стала страшной…

Где она была страшной? В Испании? В Америке? В прочих заграницах, в которых отец благополучно отсиживался, пока Эля с бабушкой поднимали на утку истощенное болезнью, неподвижное мамино тело и перевязывали кровавые провалы пролежней.

— Все деньги уходили на мамино лечение…

Господи, хоть бы он сам себя слушал — если все деньги уходили, на что он тогда содержал Элю и ее семью?

— Я считаю, что полностью выполнил свой долг! — тоном адмирала Нельсона — офицера и джентльмена — закончил отец.

— Я заслужил нормальную жизнь. Нормальную семью. И то, что вы с бабушкой начали буквально изводить мою жену из-за денег… — он скривился.

— Я всего лишь попросила тебя продать твою и мою квартиру вместе, как одно целое, чтобы мы с Яськой могли купить себе другую, — чтобы прервать обличительную речь отца, Эле потребовалось все ее мужество, — Бабушка всего лишь просила дать ей возможность жить отдельно. Мы просто просили… После смерти мамы ты устроил свою жизнь, как тебе хотелось. Дай же и нам теперь возможность устроить свои жизни.

— Элина, довольно. — он снова брезгливо сморщился, — Я все понял и про тебя, и про бабушку, и хочу расставить точки над «ё». Твоя бабушка напрасно думает, что вот в этой квартире есть хоть какая-то ее часть. Я потратил время, которое мне так нужно для работы… — он бросил страдальческий взгляд на потемневший экран компьютера, — …и побывал у юриста. По всем документам эта квартира полностью моя…

Настоящий вихрь завертелся в голове у Эли… Она поняла все четко и сразу, даже удивившись, как мгновенно сработал мозг, вытолкнув на поверхность воспоминания почти десятилетней давности и выстроив их в единственно возможную логическую цепочку. В конце которой был непреложный вывод: они с бабкой действительно две клинические дуры и им конец. Эля коротко выдохнула — чувство было, словно ей под дых саданули. Одна радость от запоздалой сообразительности: не придется скушать очередную порцию унижений, выспрашивая, отчего да почему бабушка не имеет никаких прав на квартиру. Вот уж этого удовольствия она отцу не доставит, как бы ему ни хотелось!

Отец еще минуту помолчал, ожидая вопросов, по лицу его прокатилась тень разочарования:

— Бабушка ни на что рассчитывать не может. — несколько скомкано продолжил он, но тут же выправился, возвращаясь к холодной размеренности, — Если же она скатится до судебного разбирательства… Ты меня достаточно хорошо знаешь: что мое — то мое, и я этого не отдам, чего бы мне не стоило. Это нарушит мои планы, я после этого, конечно, заболею, — он покачал головой, — Но пусть твоя бабушка не надеется: я не позволю ни тебе, ни ей меня лечить, приводить врачей…

Эля поперхнулась слюной и долго кашляла, прикрываясь ладонью и отворачиваясь, чтобы он не видел ее лица. Она была потрясающа — его искренняя, наивная и даже трогательная уверенность, что, сколько бы зла ни причинил он своим близким, как бы сам ни был безразличен к их бедам, они все равно озабочены тем, чтобы с ним все было хорошо. Ну конечно, они же так, обслуга, это он в семье фигура. Что ж, бабушка всю жизнь работала на эту его святую уверенность и остальных приучила.

— Что будет, если заболеет сама бабушка? — этот вопрос вызвал у Эли мимолетный всплеск гордости. Она молодец, она держится, не вопит, брызгая слюной, какой отец подонок. Она говорит сдержанно и по существу, — Она старый человек, кто станет за ней ухаживать? Ты вечно в отъезде — когда мама умирала, тебя не было, и когда дед умер, тоже.

Его старое тело оказалось неподъемным, и почему-то скользким. Они с бабушкой нашли деда на балконе и тащили его в комнату, на кровать, а он вываливался и глухо стукался о паркет спиной.

Это было, а отца с ними не было. Впрочем, как и всегда, когда в доме случалась беда.

— То, в чем ты сейчас меня упрекаешь… — он поглядел на Элю с удивленным презрением. Его смели в чем-то упрекать — это было странно и ни с чем не сообразно.

Эля тут же трусливо заторопилась:

— Я тебя не упрекаю…

— Если с моей матерью что-то случится, за ней станет ухаживать моя жена, — с полным сознанием своего морального превосходства объявил отец.

Элю передернуло. Ему даже в голову не приходит сказать, что он будет ухаживать сам.

— Мы собираемся жить так, как удобно нам. С «общим котлом» пора заканчивать, вы с Ярославом тоже можете в дальнейшем жить как вам угодно…

Это что — одолжение?

— Если бабушка захочет быть с нами, то я… готов ее содержать. Наш семейный кошелек я, конечно, в ее руках не оставлю, и темперамент свой проявлять не позволю… У моей матери есть лишь одно стремление — стремление к власти, — словно в порыве откровенности объявил он Элине и тяжко вздохнул, — Мне, конечно, придется ее ОБУЗДАТЬ, — он самодовольно и предвкушающе улыбнулся. — А с тобой я готов заключить соглашение. Если ты не будешь вмешиваться в мои отношения с твоей бабушкой и прекратишь всю эту историю с продажей квартиры, я готов написать завещание. Нет, не в твою пользу, не рассчитывай. В пользу Ярослава.

Элина поглядела на отца долгим изумленным взглядом. Она просто не поняла. Что значит — не вмешиваться? Какое завещание? На что она не должна рассчитывать? Что за бред он несет?

— Если же ты будешь настаивать на продаже квартиры — пожалуйста. Разъедемся, и можешь быть уверена, я навсегда забуду как о тебе, так и о твоем сыне.

Кто б сомневался?

— Но учти… У меня много работы, — отец снова поглядел на компьютер со статьей и прячущейся под ней игрой, — Тебе придется самой искать покупателей, оформлять и оплачивать документы, нотариусов, залоги за обе квартиры. А главное, ты должна будешь найти квартиру, которая меня устроит. Не рассчитывай, что я соглашусь на первую попавшуюся. Обязательно сталинка, с высокими потолками, не меньше, чем три комнаты, в центре. Безусловно, с полным ремонтом. Сразу скажу тебе, квартира, которая меня устроит, по сегодняшним ценам будет стоить не менее шестидесяти-семидесяти тысяч долларов…

— Ты больше не пытаешься купить мою двухкомнатную за две тысячи. Теперь ты хочешь, чтобы я купила тебе квартиру на десять тысяч дороже, чем твоя нынешняя. — глухо сказала Эля.

Отец резко поднялся из кресла, давая понять, что аудиенция окончена.

— Если бы вы с бабушкой с самого начала меньше думали о деньгах, все могло сложиться по-другому, — сухо обронил отец, — Будь любезна, в ближайшее время сообщи мне, что ты выбираешь.

— Я сообщу, — Эля вышла из кабинета.

Из темной бабушкиной спальни слышалось шумное старческое дыхание. Бабушка уже спала и еще не догадывалась, что прямо с утра ее начнут обуздывать. За другой дверью, в бывшей ее, Элиной, комнате, нетерпеливо переминалась достойная супруга, ожидая, пока Эля уйдет, чтобы спокойно, без помех обсудить меры против его подлой дочери и не менее подлой матери. Что ж, Эля не будет им мешать.

…Стремительно несущиеся рваные тучи расчертили сверкающую монету луны. Ветер истошно свистал в узких бойницах древнего замка, и как злой пес, трепал зубчатые флаги на башнях. Ловчие псы на псарне протяжно выли, запрокидывая острые морды к равнодушным ночным небесам, и глухо бряцали цепями фамильные призраки в мрачных сводчатых подвалах, когда жуткий багровый блик полыхнул из-под черепичной кровли замка. Зловещая горбатая тень мачехи-ведьмы проступила на темном, как преисподняя, стрельчатом окне, длинный крючковатый нос нависал над страшным, бурлящим котлом, и черный ворон бил крылами, следя, как поспевает колдовское варево, что должно погубить падчерицу-принцессу.

Но ведьма опоздала, опоздала, опоздала! Потому что король-отец уже сам изгнал дочь из своего сердца и своего замка, не сойдясь с ней по вопросу имущественных прав на замковые подземелья и наличествующего в них инвентаря, а именно: топора, дыбы, палача по 1-й штуке каждого, а также узников в неучтенном количестве.

И теперь Его Величество во всем величии указует дочери перстом на дверь, попутно подсчитывая, не удастся ли возместить затраты на ее королевское воспитание. Ну скажем, если в апартаменты принцессы пустить постояльцев, а обращенных в лебедей двенадцать братьев откормить и под Рождество продать на вес?..

А ветер-злодей все швыряет изгнаннице в лицо выбившиеся из-под короны пряди, и рвет шитый золотом подол, и гнусно скрипит за спиной замковый подъемный мост, навсегда отрезая дорогу обратно.

Эля поддернула чересчур широкие домашние джинсы. Воображение, однако. В сочетании с литературной традицией.

Она распахнула дверь отцовской квартиры, чтобы тут же очутится в своей.

И не так уж она и плоха, ее квартирка, чтоб всего две тысячи предлагать! Семь лет назад они были просто счастливы, комната за комнатой откупая нынешнюю Элину квартиру у наследников умершего старичка-соседа! Теперь вся гигантская бывшая коммуналка принадлежала им, одной семье! Эля выйдет замуж за Виктора, молодые въедут в свое, собственное жилье — отделенное от квартиры Элиных родителей всего лишь стенкой. Мечта любой девушки — и замужем, и дома! Мешать молодым никто не станет, и в то же время Эля сможет ухаживать… Не за мамой, нет. Мама уже тогда болела, но ничто еще не предвещало, что она сляжет и вскоре умрет. И не за дедом с бабушкой — теоретически Эля понимала, что те уже не молоды, но энергии у них пока хватало на целый полк бабушек-дедушек. Ухаживать она должна была за отцом. Маме тяжело, бабушка не вечна, а его нельзя оставлять одного. Он так занят: кто-то должен гладить ему рубашки и жарить оладушки!

Мамы уже нет, деда тоже, и Виктора нет. А отца на самом деле никогда и не было. Просто они с бабушкой раньше этого не замечали.

Эля тихонько скользнула в комнату. Наклонилась над кроваткой. Яська спал, одеяло ровно поднималось и опускалось. Сопит: нежный, уютный, в пижамке с мишками сам как плюшевый мишка. Совершенно беспомощный и беззащитный. Дуры все Белоснежки и Золушки: им не из-за чего было переживать, они ни за кого не отвечали, кроме самих себя. А что такое отвечать лишь за себя? Проще простого!

В носу у Эли защипало, в глазах стало горячо. Эля быстро вытерла со щеки тяжелую слезищу — еще на Яську капнет, разбудит. Медленно села на палас у Яськиного дивана, бездумно не отрывая глаз от зеленой елочной лапы с болтающейся на ней конфетой. Всхлипывая, стянула конфету с елки, и давясь слезами, запихала в рот. Поглядела на часы — стрелки стояли на двенадцати.

— С Рождеством, — прошептала она. — С Рождеством нового века нас всех!

Глава 3

— Слушай, — после долгого молчания сказала Эля, катая по тарелке маринованный огурец, — Я тебе перед Новым годом зарплату отдавала — от нее что-нибудь осталось?

Бабушкина спина дрогнула, она минуту еще стояла, следя, как коричневая кофейная накипь медленно поднимается в турке. Выключила газ, обернулась и поглядела на Элю настороженно. Раньше Эля никогда не видела у своей самоуверенной бабушки этого затравленного выражения. Она попыталась сообразить, когда же это новое выражение сменило давно привычную и обычно такую раздражающую бабушкину властность.

— Почти все осталось, мы эти дни новогодние остатки доедали, — бабушка сморщилась, вспоминая тягостный Новый год — сморщилась так похоже на своего сына, что Эле стало неприятно. — Если твой отец соблаговолит наконец отдать свою долю, я через пару дней схожу на рынок за мясом.

— Не соблаговолит.

Замялась: рассказывать — не рассказывать? Жалко бабку…

— Они сказали, что теперь будут вести свое хозяйство.

— Они вообще рассудок потеряли, — сухо поджав губы, фыркнула бабушка, — Ничего, я приведу твоего отца в чувство! Ребенок должен голодать, чтобы его стерва себе очередную шубу покупала.

— По-моему, ребенок не за его счет живет. — скрипучим от злобы голосом сказала Эля. Никакой жалости больше не было, внутри стало горячо от обиды. — По-моему, это я пашу на трех работах, чтобы у Яськи все было.

— Да! И я видеть не могу, как ты мучаешься! У тебя нормальных брюк нет, задницу прикрыть! Я ему сто раз говорила, он обязан…

— Ты бы меньше говорила! Меньше бы ты лезла! — Эля сорвалась на крик, — Может тогда твой сыночек не вытирал бы об меня ноги, в полной уверенности, что он меня всю жизнь содержит!

— Перестань орать! Что у тебя за отвратительная манера появилась, по любому случаю глотку драть! Содержал он тебя, как же! Ты родилась, когда им с твоей мамой, земля ей пухом, было по 19 лет! А прилично зарабатывать он начал, дай бог, чтоб три года назад… От его женитьбы на маме до его докторской диссертации, не говоря уж о маминой болезни — я перла на своем горбу! И даже эта проклятая квартира, из-за которой он воду варит…

— Квартира полностью принадлежит ему, — перебила ее Эля.

— Квартиру я унаследовала еще от своих родителей…

Эля поглядела на нее устало. Это тяжело — бабушкина абсолютная убежденность, что все в мире обстоит именно так, как она считает удобным и правильным.

— Ты унаследовала нашу предыдущую квартиру. А вот эту… — для наглядности Эля потыкала пальцем в стенку своей кухни, за которой и находилась квартира отца. Наивная бабушка все еще считала ее своей. — Мы получили взамен, когда наш старый дом та фирма откупила.

— Не надо пересказывать всем известные вещи! Даже если ему теперь принадлежит половина, пятьдесят процентов все равно мои, я на свою долю ему дарственную не делала.

— Дарственную делала фирма, — вздохнула Эля. — Помнишь, они тогда сказали, что им проще передать нам новую квартиры по дарственной и еще спросили: на чье имя оформлять? А ты сразу, не задумываясь выпалила: на сына!

— Ну и что? — все с тем же безмятежным детским спокойствием переспросила бабушка, наливая себе кофе, — Если дарственная на него — я больше и прав никаких не имею? — и она усмехнулась, поглядывая на Элю с ироническим превосходством.

— Боже мой! — Эле захотелось запустить в бабушку кофеваркой, лишь бы как-то развеять ее непробиваемую самоуверенность, — Ничего ты не имеешь! Это дарственная, понимаешь! Дар-ствен-на-я! Все, что он получил по дарственной, принадлежит только ему! И плевать на то, что предыдущая квартира была твоя! А эта — его! Раз ты согласилась тогда оформить по дарственной. Бегала тут и твердила, как это замечательно: когда ты помрешь, мальчику не придется возиться с оформлением документов. А мальчик не собирается ждать, пока ты помрешь! — Эля чувствовала, что остановиться она уже не может, ее охватило злобное, мстительное чувство. Пусть эта дура старая наконец осознает, что представляет собой ее драгоценный сыночек, которому она сама всю жизнь под ноги стелилась и всех подкладывала: и деда, и маму, и Элю, и Элину семейную жизнь, и даже Яську, — Мама умерла, ухаживать за ней больше не нужно. Готовить ему новая жена может, так что ты свободна, ясно? На свою долю квартиры можешь не рассчитывать, жить с ним он тебе разрешает, только он тебя «обуздает»…

— Что он сделает? — странным голосом сказала бабка.

Эля быстро глянула ей в лицо. Она никогда не видела избитых собак, но была уверена: именно такая покорная боль стоит в их глазах, когда они жмутся к земле, испуганно косясь на хозяйскую палку. Злоба схлынула, сменяясь невыносимым стыдом — господи, ну зачем же она… Надо было что-то придумать…

— Обуздает… — пробормотала она, отводя глаза. — К этому с самого начала шло. — глуша стыд, она снова позволила злости овладеть собой, — На что ты рассчитывала?

— Я рассчитывала, что вырастила человека! — захлебываясь слезами, прокричала бабушка.

— Чтоб вырастить человека, надо растить его как человека, а ты поклоняться ему, как боженьке, и всех заставляла!

Эля осеклась. В общем коридоре гулко хлопнула дверь и послышался уверенный, хозяйский топот двух пар ног. Хрипловатый голос немолодой женщины весело сказал что-то неразборчивое. Отец ответил….

Эля вдруг поняла, что сидит, сжавшись в комок и втянув шею в ворот махрового халата. Она заставила себя расправить плечи и быстро покосилась на бабушку. Та сидела с очень прямой спиной, и пристально глядела в проем кухонной двери, туда, где за поворотом коридора находились отец и его жена. И от ее взгляда стены вполне могли завалиться и погрести их под собой.

«Не самый плохой вариант», — отстраненно подумала Эля.

— Саша не мог до такого додуматься. Это его стерва затеяла — обуздывать она меня собралась, — процедила бабка и стремительно вскочив, кинулась к дверям.

В последнюю секунду Эля успела повиснуть у нее на локте.

— Не позорься, — пропыхтела Эля. Она представила, как бабушка сейчас на всех порах вырвется в коридор, волоча ее за собой. Брезгливый взгляд отца, а на физиономии его жены выражение оскорбленной невинности, сквозь которое так и брызжет неудержимое торжество. Эля изо всех сил уперлась пятками в щелястый кухонный пол.

— Отпусти меня, — прохрипела бабушка.

Слава богу, дыхание у нее перехватило, Эля ужасно боялась, что бабка начнет орать.

Щелкнул замок, общая для двух квартир входная дверь хлопнула.

Бабушка дернула локтем, едва не опрокинув Элю на пол, выскочила в коридор, схватилась за замок… Удержать ее казалось невозможным.

— Давай-давай, — бросила Эля ей в спину, — Поори на лестнице, повесели соседей.

Бабушкины пальцы с опухшими суставами замерли на собачке замка. Она молча постояла у двери, потом ткнулась лбом в холодный металл засова. В коридоре стояла тишина, лишь полные бабушкины плечи тяжело вздрагивали.

— Перестань, — сухо бросила Эля. В этот момент она ненавидела всех. Отца и его жену. Саму бабку, которая своей бездумной любовью сдала отцу их всех. Себя, за свою беспомощность. Мама, ну зачем ты?… Что за дурацкая манера умирать! И почему как только тебя не стало, вся эта вроде бы семья мгновенно превратилась даже не в гадюшник — в дерьмовник какой-то!

— Хватит уже, — она хотела прикоснуться к бабкиному плечу и не смогла, — Ты же не одна. Будешь с нами жить, я, конечно, не такая крутая, как он, но ведь зарабатываю.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и ушла в комнату. Яська дрых, совсем по-младенчески посапывая, влажный под слишком теплым одеялом. Он не хотел вылезать из постели, куксился и досыпал на ходу, пока Эля как оловянного солдатика переставляла его из туалета в ванную, а из ванной обратно в комнату — паковать в штанишки и свитера. Все это время бабушка с мертвым, окаменевшим лицом неподвижно сидела у стола. Эля тихо радовалась, что Яська с утра слишком сонный, чтобы начать со всегдашней настырностью выяснять, почему бабушка такая странная.

Торопливо поглядывая на часы, Эля помогла Яське застегнуть ботинки, зашнуровала шапку и почти бегом выволокла его на лестницу. Это бабушка у нас может уйти в переживания, как в штопор, а ей не положено! Ей о работе думать надо — обо всех ее работах сразу. Сейчас она ни одной потерять не может, ни в коем случае! Она теперь отвечает не только за Яську, но и за бабульку тоже, и никуда от этой ответственности не денешься.

Волоча Яську сквозь темное утро, скользя на покрытом смерзшимся снегом тротуару, Эля крутила в голове вчерашний разговор. Ей вдруг неожиданно стало весело — так что сквозь стиснутые зубы время от времени прорывался истерический злой смешок. Она ведь сразу и не поняла — а папаня-то ей взятку предложил. Правда, не слишком обременительную — с отсроченным действием. Надо же, завещание он составит. Неужели так хочется бабку «куращать и низводить», Карлсон ты наш? Не-ет, бабку надо изымать, пока и ее закапывать не пришлось.

Сонный Ясь поскользнулся на льду и удержался, только повиснув у Эли на руке. Эля посмотрела на него и сильно, до боли прикусила губу. Она собирается послать отца с его завещанием на фиг и навсегда лишить Яську даже надежды стать обладателем громадной четырехкомнатной квартиры в центре города. Ради бабушки, которая по большому счету сама виновата в своей нынешней беде. Нет, бабушка не заслужила того, что сейчас делал с ней отец, но именно она вбила ему в голову, что он суть вечная ценность, великий ученый, что все во имя его и для блага его. Она отдала ему все, что было у семьи, и если бы не почти случайность, что им тогда удалось выкупить после умершего соседа его смежную двухкомнатную… Эля чуть не застонала от ужаса…

Вот тогда был бы форменный кошмар. Они все — в квартире, бабушкиной дуростью полностью принадлежащей отцу. В его власти, под угрозой в любую секунду вместе с Яськой отправиться на все четыре стороны, в коробку под мостом.

Если она согласится сохранить нынешнее положение вещей, он будет держать их всех на коротком поводке, угрожая в любую минуту отменить завещание — и так долгие, долгие годы. И в конце концов отменит! Так его супруга и позволит, чтоб квартира уплыла у нее из рук.

И впрямь заняться покупкой квартиры для него? Эля представила, как отец объявляет, когда он может осмотреть очередную квартиру, в последнюю минуту все отменяет, назначает снова, и в конце концов с брезгливой миной объясняет, что в подобном сарае жить не станет. И так раз за разом. Да чтоб купить ему такую квартиру, как он хочет, ей придется из своей доли половину отдать — и какой тогда смысл продавать все вместе! Но ведь продать Элину территорию отдельно совершенно нереально — кто согласиться купить проходную квартиру, через которую постоянно, утром и вечером, курсируют соседи?

— Мама, у меня голова застряла! — глухо, будто в кувшин, пробубнил Ясь.

Эля вздрогнула и изумленно опустила глаза. Она стояла, держась за снятые рукава вывернутого наизнанку Яськиного свитера. Тугой ворот плотно охватывал голову ребенка. Ясь был практически раздет — ни зимней куртки, ни сапог. Эля коротко подавилась воздухом:

— Господи, что я делаю!

— Свитер с меня снимаешь! Тяни, мама! — сквозь плотную вязку прогудел Яська и задергался, пытаясь выбраться из воротника.

Эля потерянно огляделась по сторонам. Тусклая электрическая лампочка освещала ряды узеньких шкафчиков с полустертыми картинками на разболтанных дверцах. Яськина куртка аккуратно висела на крючке. Эля с силой дернула, высвобождая Яську из плена свитера. Поглядела на стоящие под шкафчиком Яськины зимние сапожки.

— Ясь, а ты что, сам разделся? — Эля мучительно пыталась вспомнить, как и когда они успели добраться до детского садика.

— Мам, — склонив голову к плечу, Ясь поглядел на Элю как на умственно отсталую, — Ты меня раздела!

— Да? — растерянно переспросила Эля, механически складывая теплый свитер, — Ладно, иди в группу. Завтракать без капризов, пожалуйста! Если кто-то из детей будет чихать или кашлять — ты от него подальше. Не хватало только сейчас заболеть.

Если Яська опять занавесится соплями и придется сидеть с ним дома, она не вытянет. Эля стремительно сбежала по лестнице. Надо было торопиться, может, она и втиснется в троллейбус, а то даже с тремя работами постоянных переездов маршруткой их бюджет не выдержит.

Глава 4

Reasonable job[1]

Оскальзываясь на слежавшемся снеговом насте, Эля скатилась к проспекту и действительно успела отчаянным усилием ввинтиться в набитый троллейбус. Даже удалось забиться в уголок возле двери, где Элю почти не толкали. Троллейбус тронулся, плавно покачиваясь. Если проскочит раньше утренней пробки, Эля еще до занятий закончит и распечатает шефов регламент. Тогда шеф отпустит ее пораньше, она заберет Яся из садика и успеет перекусить до занятий с учениками. А, черт, она же еще с бухгалтером договорилась пересечься… Тем более надо торопиться. Эля снова нетерпеливо покосилась на часы.

— Куда вы лезете, дайте выйти! — послышался визгливый женский голос.

Эля тут же успокоилась — значит, точно успевает. Поперек людского потока в троллейбуса тяжело заскакивал Старый Пони. Как всегда, минута в минут, и как всегда, ничего не видя вокруг себя, профессор Понин утвердился на ступеньке у раздвижных дверей.

Троллейбус подкатил к следующей остановке. Старый Пони вытянул складчатую ящериную шею, высунул голову из дверей троллейбуса и придирчиво оглядел остановку. Отрицательно помотал желто-прозрачными, нетопыриными ушами — не подходит! — и по черепашьи втянул голову обратно.

— Во придурок! — охнул кто-то.

Растолкав толпу, за спиной у старика нарисовалась юная девица со смутно знакомым личиком.

— Извините, профессор. До университета еще три остановки. Я скажу, когда выходить!

Эля усмехнулась с равнодушным сочувствием — наивное доброе дитя, первый курс, наверное.

— Профессор, вы слышите? — настырная барышня потеребила неподвижного Понина за плечо.

Голова на тощей шее развернулась и шуршащий, будто на заезженной пластинке голос прошелестел:

— Контрольные — лаборанту, отработки — к ассистенту, пересдачи — с разрешения декана, опоздавших в аудиторию не допускаю, — Пронин так же замедленно развернулся обратно и снова высунулся в дверь — обзирать следующую остановку.

Троллейбус подкатил к высокому стеклянному зданию университета. Эля подождала за спиной у Понина, пока тот опознает остановку и тяжело сползет со ступеньки, обогнула профессора по широкой дуге — не дай бог, привяжется с разговорами, тогда она точно ничего не успеет. Нырнула в стеклянную дверь. Привычно порадовавшись, что работает на пятом, а не на двенадцатом этаже, затопала наверх мимо как всегда выключенных лифтов.

— Элина Александровна!

Эля внутренне вздохнула. Встреча с деканом в начале рабочего дня — не к добру. Впрочем, в середине и в конце — тоже.

— Как праздники провели? — улыбаясь сладковатой, как запах подгнившей мертвечины, улыбкой, поинтересовался декан.

— Исключительно, — пробормотала Эля, вспоминая затяжной новогодний кошмар. Даже если все минется, и пройдет время — она никогда больше не сможет любить Новый год.

— Рад за вас. Научно-исследовательская часть спрашивает акт внедрения по вашей лаборатории…

— Я им еще в прошлом году… и даже в прошлом веке отдала!

Он на мгновение задумался, оправляя лацканы мышастого костюмчика. Потом до него наконец дошло, что прошлый век был всего неделю назад, и он пару раз сухо хихикнул, словно кашлянул:

— Кха-кха. Смешно. Сходите к ним и разберитесь. Ректор определенно собирается принимать жесткие меры к тем, кто опаздывает с документацией.

Ученым можешь ты не быть, но вот отчет подать обязан. Если НИЧ акты с концами посеяло — мамочки, внедрение КБ ракетного завода делало! Это опять за подписями туда телепаться! Ненавижу!

— В субботу нужны ассистенты на предварительные тестирования. Элина Александровна, вы ведь еще ни разу не участвовали?

— Олег Игоревич, у меня ребенок, — быстро парировала Элина.

— У всех дети. — отрезал декан, походя кивая пробегающему мимо озабоченному молодому преподавателю.

Эля кивнула тоже и сдерживая злость — последнее время ей только и приходится, что сдерживать негативные эмоции, скоро в буддистские монахини податься сможет! — ответила:

— Не у всех детям по пять лет. Ясь не может быть один, а садики в субботу не работают.

— У вас бабушка есть!

— Моя мама полтора года как умерла, — сухо отрезала Эля. — Так что бабушки нет.

Есть, правда, Элина собственная бабушка, Яське приходящаяся прабабушкой, но еще есть две группы слушателей на коммерческих курсах — как раз по субботам. Но вот о них декану знать нельзя ни в коем случае.

— Элина Александровна, университет не только научное, но и воспитательное учреждения, и тот факт, что ваша лаборатория работает сразу по трем зарубежным исследовательским грантам, не позволяют ей уклоняться от контактов с абитурой. Последнее время вы совсем исключили себе из общеуниверситетской жизни. Это крайне нездоровая тенденция.

— Мне так и передать Валерию Васильевичу? — невинно поинтересовалась Эля.

Декан поглядел на нее долгим взглядом и после продолжительно молчания выдал:

— Я с ним сам на эту тему поговорю. — и неся себя с чиновничьей солидностью, двинулся вглубь коридора.

Минуту Эля глядела ему вслед, борясь с почти непреодолимым желанием показать язык в академичную деканскую спину. Ничего подобного ты шефу говорить не станешь. Профессор Савчук, лауреат, заслуженный деятель и другое с прочим, товарищ обидчивый — только намекни ему, что, дескать, плохо работает ваша лаборатория, глядишь, а тебя уже на очередную организованную Савчуком конференцию не пригласили. Статью в совместный с англичанами сборник не взяли, с привезенным Савчуком из Штатов лектором не познакомили. Позорище, однако, выйдет — декан окажется исключенным из научной жизни собственного факультета. А может и на денежки пролететь — на те самые четверть ставки, которые шеф честно выделяет факультетскому начальству из каждого вырванного у богатых «западников» исследовательского гранта. Декан уже небось и сам пожалел, что поддался раздражению, и позволил себе критиковать Савчука «великого и могучего». Теперь трястись будет, как бы Эля шефу не настучала. А она настучит, всенепременно. Правила игры такие — она человек Савчука, а тот должен быть в курсе, какие мнения бытуют в узких деканских массах.

Эля торопливо свернула из холла в полутемный коридор, вытряхнула из портфеля тяжеленную металлическую тубу с ключами, собираясь отпереть лабораторию. И остановилась, только сейчас сообразив, что на бронированной двери уже нет обычной сургучной печати, да и лампочка сигнализации не горит. Вторая пара ключей только у шефа — выходит, Савчук вернулся из Киева? И прямо с поезда поперся на работу? С чего такой трудовой энтузиазм?

Эля перехватила портфель подмышку и обеими руками взялась за длинные дверные ручки. Капитально все-таки пьян был университетский слесарь, когда врезал эти защелки — если ручки поворачивать вниз, они лишь злорадно брякали. Чтоб открыть дверь, их следовало задирать круто вверх, обязательно обе одновременно. Шеф хотел переделать, а потом плюнул. Университетский слесарь — не декан, ему на шефовы международные гранты плевать, фиг он тебе будет что-то переделывать. Но главное, дикие дверные защелки служили идеальным индикатором «свой-чужой». Все «лабораторские» знали, как ими пользоваться, а если снаружи на ручки начинали с лязгом нажимать — то вместе, то попеременно — значит, за дверью топчется очередной жаждущий пересдачи студент, и можно еще подумать, впускать его, или пусть гуляет дальше.

В холле послышались длинные шаркающие шаги. Старый Пони доковылял до этажа, надо убираться поскорее. Эля единым плавным движением потянула ручки вверх, защелки бесшумно втянулись, и дверь тихо отворилась. Эля торопливо юркнула в щель и также неслышно прикрыла дверь за собой.

В лаборатории пованивало горелым пластиком. Нога Эли поехала на чем-то скользком. Эля посмотрела вниз. Раздавленный каблуком ее зимнего сапога, к полу прилип комок неприятно студенистой, серо-красной массы. С улицы, что ли, затащила? Эля брезгливо отерла каблук о порожек. Под ногой у нее хрустнуло стекло.

Она увидела комок такой же красно-серой студенистой массы на клавиатуре ее собственного компьютера. Комок чуть заметно колебался, непрерывно подрагивая, как дрожит желе.

Рядом, у стола с навороченным «Apple», традиционно считавшимся личным компьютером начальника лаборатории, была словно зона вне видимости. Эля все всматривалась, всматривалась туда и все ей казалось, что она ничего не видит.

— Валерий Васильевич! — жалобным шепотом позвала она, — Вы тут? — и сделала крохотный, неуверенный шажок вперед.

И тогда слепое пятно у компьютера исчезло, мгновенно наполнившись четкими, даже слишком четкими очертаниями.

Шеф сидел, грузно обвиснув в низком вертящемся кресле и распластав пальцы по клавиатуре. Можно было подумать, что он спит, если бы не маленькая дырочка с каемкой запекшейся крови в коротко стриженном затылке. И еще то, что у него не было лица. Густой массой припеченных на огне крови и мозгов оно лежало внутри горелых пластиковых недр словно взрывом развороченного монитора.

Сдерживая почти неодолимый позыв к рвоте, Эля крепко, до удушья, прижала ладонь к губам. Начала задыхаться, вспомнила, что дышать можно и носом, и тут же оторвала руку ото рта, запустив ее в недра портфеля. Мобилка никак не желала находиться, прячась под коробками дисков и папками с документами, но подойти к стоящему у локтя мертвеца городскому телефону Эля не могла.

[1] Соответствующая работа. В англоязычной культуре лучшей из возможных работ считается «reasonable» — та, что отвечает способностям и оплачивается соответствующей зарплатой. Если у человека «sweet home» и «reasonable job» — то это счастливый человек.

Глава 5

— Ага! — разминая в крепких пальцах с коротко стриженными ногтями сигарету, приземистая, похожая на небольшой комодик женщина иронически разглядывала Элю из-под густых «брежневских» бровей, — Разумно. Тебя, некурящую, тут в последнюю очередь станут искать.

— Сигарету дадите, Светлана Петровна? — Эля оторвала взгляд от тоскливо-голых деревьев под окном.

Две длинноногие студентки, за спиной у Эли азартно обсуждавшие, что «зараза Савчук был, по три раза пересдавать заставлял, а жалко — человек все-таки, хоть и профессор», засуетились, смущенно вдавили окурки в полную вонючих бычков консервную банку на гармошке батареи. Занавесившись от Светланы Петровны длинными волосами и даже сутуля плечи, чтоб казаться пониже, выскользнули прочь с приспособленной под курилку площадки боковой лестницы.

Эля проводила их задумчивым взглядом. Со своей гитарообразной фигурой — много груди, много бедер, а посредине талия — Эля чувствовала себя ущербной рядом с этими высоченными, длинноногими, как одна худющими девушками-шнурками. Сплошной голливудский стандарт. Откуда они только берутся, да еще в таких количествах — практически ни одной низкорослой толстушки ни на одном потоке не сыщешь. Худобу можно диетой объяснить, а тотальную ногастость? Не иначе как их мамаши всю беременность американские фильмы смотрели. Очень даже может быть, двадцать лет назад те еще экзотикой считались, народ на них поведенный был.

— Ревела? — деловито осведомилась Светлана Петровна, подсовывая Эле пачку и зажигалку.

Эля промолчала. Говорить «нет» при распухшей красной морде — глупо, нарываться на сочувствие — неудобно. Дело надо делать, а не слезами обливаться. Знать бы еще, какое конкретно дело? Эля затянулась и погоняла сигаретный дым от щеки к щеке.

— Тебе прикурить давать — только продукт переводить, — недовольно поморщилась профессорша и запузырила в промерзшее оконное стекло лихую струю синего дыма, — Как дома-то дела? — светски поинтересовалась она, — Молодожены еще не передрались?

Эля покачала головой:

— Наоборот, проявляют редкостное единодушие.

Светлана Петровна покрутила стриженной седоватой головой:

— Упустила я шанс, надо было мне к твоему папаше вовремя заневеститься! — она подпихнула Элю локтем, — А что, он же не на студенточке какой длинноногой женился, а для геронтофила и я сгожусь. Возраст у нас с его новой супружницей, считай, одинаковый, фигуры… — критически оттопырив губу, она опустила глаза вниз, — …дачный сортир типового проекта, зато у меня морда хоть не репанная. Бабка плачет, небось?

Эля молча кивнула.

— Э-хе-хе, чего творится. А теперь еще и Валера. Убили, надо же! — она на секунду смолкла и недоуменно покачала головой, словно не могла понять, как же это Валера, с которым она всего пару дней назад на деканате поцапалась, сегодня вдруг убит. По-солдатски держа тремя пальцами, она дотянула окурок, и зажгла новую сигарету, — И главное — кто б мог? Бред какой-то, он же не миллионер, не политик, кому на фиг надо Валеру убивать?

— А что говорят?

— Чушь несут. Олежка, декан наш разлюбезный, категорически утверждает, что это к нам приблудный маньяк забежал. Меня идея не особо устраивает. — фыркнула старая профессорша, — Мало ли в какую сторону тот маньяк маньячит, вдруг он исключительно профессоров отстреливает? Из здания никого не выпускают, даже студентов, по факультету мальчиши-ментыши носятся.

— Что делают? — равнодушно поинтересовалась Эля, разглядывая тлеющий кончик своей сигареты. А выпить все-таки было бы лучше.

— В основном, студенток окучивают. На предмет совместного проведения горизонтальной прямой. Парочка главных разговоры разговаривают. Старый Пони им уже сообщил, что Валера был агент американского империализма и продавал оборонные секреты родины. А ты у него главная радистка Кэт.

Эля снова пожала плечами — ну сказал и сказал, если обо всем, что Старый Пони ляпнет еще и переживать… Но Светлана Петровна, по лошадиному скосив на нее темный глаз, многозначительно хмыкнула и сообщила:

— Олежка начал ментам про Валеркины заграничные гранты разъяснять и в географии запутался, сказал, ты лучше знаешь.

— Географию?

— Вроде того. Докторант ваш, Грушин, который много об себе понимает, перед ментами чуть ли не шефовым преемником себя объявил. А они ему: «давай, объясняй, чем вы тут занимались».

— Что он может объяснить — теоретическую часть? — вяло удивилась Эля. — Он же у нас большой ученый, документацией в жизни не интересовался.

— Он в компьютеры полез, думал, разберется, — профессорша захихикала, — А там пароли стоят. Он Макарова кооптировал, ломать, у того тоже ни фига не вышло.

— Ну да, эта ж парочка думает, что они с компьютером на «ты» и одной левой.

— Ногой… Как их тот мент на месте не пришиб, я до сих пор удивляюсь. Теперь Грушин с Макаровым дружно клянутся, что окромя Валеры-покойника, только ты полностью в курсе.

— Вот такая я всезнающая и незаменимая.

— Сечешь на лету! — с непонятным удовлетворением в голосе протянула профессорша, — Еще в студентках сообразительная была! Что Валеру убили, оно, конечно, прости Господи, дело жуткое. Но проходящее. А карьерный рост вечен. Ты, дорогуша, свои растрепанные чувства подбери, сопли на кулак намотай и вперед! Валеры больше нет, продвигать тебя некому, а при твоих ученых степенях в младших научных засиживаться неприлично. — Светлана Петровна кинула скуренную до фильтра сигарету в банку, одобрительно похлопала Элю по плечу, и гренадерски распрямив плечи, выдвинула себя из курилки, явно довольная и тем, что сама сказала и тем, что ей Эля ответила.

Эля осталась стоять у окна, недоуменно глядя профессорше вслед. Похоже, Светлана Петровна пребывала в убеждении, что между ними было сказано нечто важное — сообразить бы еще, что именно. В любом случае, до скончания времен в курилке не отсидеться, надо выбираться в люди.

Глава 6

Лавируя между заполонившими коридор донельзя возбужденными студентками — и ведь каждой она всего лишь по плечо, каждой! — Эля протолкалась к распахнутым дверям деканата. В этой обычно запретной для курения зоне сейчас клубами плавал сизый дым. Изнутри дыма в коридор тянуло таким мощным нервным напряжением, что любой, оказавшийся возле дверей, начинал говорить громче, а движения приобретали испуганную торопливость. Порой из дымных глубин доносилось гневное порыкивание и визгливые оправдания в ответ. Слов не разобрать, но в одном Эля была убеждена — порыкивает там отнюдь не их декан.

Из недр дымовой завесы вынырнул довольно молодой, высокий и подтянутый мужик в джинсах и дорогой кожаной куртке. Симпатичный, во всяком случае слоняющиеся у дверей студентки подобрались, завлекательно встряхивая волосами и покачивая ножками в высоких каблукастых сапогах. Впрочем, барышни сразу увяли и принялись тихо рассасываться — за симпатичным в кожанке вывалился Элин завкафедрой. Сперва из дымовой завесы выдвинулся его большой округлый живот, потом, через какое-то время, следом подтянулся и весь остальной зав. Как обычно в безнадежно мятом костюме, и с глянцевой книжечкой сборника, изданного на выбитые шефом деньги, в руках. Завкафедрой зачем-то тыкал этот сборник «кожаному» и гулко, как шмель, гудел, явно стараясь не сорваться на гневный ор:

— Ну вот же, вот — напечатано, крупными буквами…

«Кожаный» от книжечки раздраженно отмахивался, яростно шипя:

— Вы слов не понимаете? Мы только что звонили в Киев, в отделение этого вот фонда! Средств на исследования они убитому не предоставляли, и не тычьте мне свою книжонку! Что за чертовщина у вас творится? Лаборатория убитого подчинена вашей кафедре — а вы не знаете, откуда деньги! Может, вы нам просто головы морочите и имеет место обыкновенный преступный сговор? Может, вы его всем коллективом угрохали?

— Это вы слов не понимаете! — почти задыхаясь от невозможности обрушить на голову «кожаного» обычные громы и молнии, завкафедрой оттянул пальцем и без того широкий ворот рубашки. Его полная шея покраснела, — Савчук, мать его за ногу… на приоритете своем помешался! Никому ничего не рассказывал и ничего из рук не выпускал! Особенно заграничные деньги, — в словах зава прорезалась застарелое, многолетнее, но от того не менее обжигающее бешенство.

— Вот здесь ваша статья, вот на ней ваша фамилия, — «кожаный» неожиданно выхватил у зава сборник, — А вы понятия не имеете, откуда этот сборник взялся?

— Савчук издал! За счет одного из своих исследовательских грантов! Там на обложке написано — при содействии «Нидерландского фонда точных наук»! — чуть не топая слоновьими ножищами, все-таки не выдержал и заорал завкафедрой, — А мой экземпляр мне Элина занесла! Элина, ясно?

— Да что вы все про эту Элину долдоните! Психдом какой-то! Я повторяю: голландский фонд денег на исследования вашему Савчуку не давал… — «кожаный» тоже орал, размахивая глянцевой брошюрой.

Эля быстро подошла к нему и перехватив за уголок мелькающую в воздухе книгу, потянула ее к себе. «Кожаный» рефлекторно воспротивился, с силой дернул сборник обратно, заставив Элю покачнуться. Бороться с ним было также невозможно, как пытаться перетянуть паровоз.

— Отдайте, пожалуйста, — вежливо попросила Эля, — Тираж был очень маленький, у нас все экземпляры наперечет.

«Кожаный» поглядел на нее в явном замешательстве, но книгу выпустил. Эля вернула ее завкафедрой, тот взял и принялся нервно отряхивать обложку широкой, как лопата, ладонью.

— На исследования они действительно не давали, — авторитетно пояснила Элина, — Они финансировали публикацию в рамках совместно проведенной конференции.

— Почему они мне об этом не сказали? Я ж звонил. — все еще агрессивно вопросил «кожаный», проводя рукой по светлым, коротко стриженным волосам. Обычно мужики с такими короткими стрижками и в таких куртках вызывали у Эли неприязнь с явным привкусом страха — проходя мимо них на улице, особенно по вечерам, она всегда крепко прижимала Яську к себе. А этот ничего, этому вроде шло. Даже какое-то ощущение надежности от него исходило — мол, со мной не пропадешь. Эля встряхнулась: нашла о чем думать!

— Потому что голландцы, точно как немцы, отвечают только на поставленный вопрос, — прерывая затянувшуюся паузу, ответила она, — Вы спросили: давали они Савчуку деньги на исследования? — и дождавшись подтверждающего кивка, закончила, — Они вам и ответили: не давали. А про публикации вы их не спрашивали, правда?

— Вот видите! А вы орете в учебном учреждении, — с оскорбленным видом, будто сам все это время сохранял полнейшее академическое спокойствие, пробормотал завкафедрой. Для верности еще поскреб обложку ногтем и спрятал сборник подмышку, — Элина Александровна наконец соизволила объявиться, пусть она вам все и расскажет. Она у нас единственная, кого Савчук в свои проекты обязательно протаскивал, — пробурчал зав, — Валерий Васильевич был с ней, можно сказать, в о-очень, о-очень близких отношениях! — старушечья едкость этих слов так странно не вязалась с монументальной внешностью и гулким басом Элиного завкафедрой, что «кожаный» поглядел на него с изумлением. — И с супругом ее бывшим тоже!

— Вот про супруга ты, Костик, напрасно сказал! — вынырнув из глубины коридора, Светлана Петровна походя ввинтилась в их группу, — Если б ты на первой части остановился, милицейский товарищ наверняка б решил, что Валерочка с Элей спал. А в секс втроем он, нет, не поверит. Или поверите, а, милицейский товарищ?

— Я в вашем психдоме во что угодно поверю. — пробормотал «кожаный» и окинул Элю с головы до ног внимательным взглядом очень светлых серых глаз, — Вы, значит, и есть та самая Элина Александровна, которая все знает?

— Ну, ученый-универсал это, по-прежнему фантастика, но в своей области я все-таки неплохо ориентируюсь. — зло поглядывая на зава, процедила Эля, — Если, конечно, здесь кого еще интересует эйнштейновская единая теория поля.

Элина осеклась. «Кожаный» глядел на нее, набычившись. Похоже, решил, что она над ним издевается. А она вовсе не над ним, она над завом.

— Меня интересует убитый. Савчук Валерий Васильевич, заведующий лабораторией при физико-математическом факультете вашего университета. Его связи, знакомства, контакты, источники дохода, все! Или вы, как ваше начальство, начнете мне ерунду впаривать, а потом скажете, что ничего на самом деле не знаете?

— Знает-знает, если кроме самого Савчука кто в его делах и разбирается, так только она! Она его правая-левая рука, и лобные доли мозга! — настойчиво подтвердила профессорша, многозначительно подмигивая Эле, потом выразительно и с намеком покосилась на зава, пренебрежительно зыркнула на «кожаного» и в заключение закатила глаза к потолку, сетуя на Элину непонятливость.

У Эли от этой стрельбы глазами закружилась голова.

— Отлично! — спихнув, наконец, нервирующее общение с милицией на Элю, зав приободрился, — Элина Александровна введет вас в курс дел. А декан пока, если милиция не возражает, созывает совещание с завкафедрами. Пусть хоть все преподаватели дуба дадут, а студенты учиться должны, — фраза прозвучало странно, зато пафосно, заву даже удалось выдавить на свою краснощекую физиономию подобие скорбной улыбки, — Замену искать надо на савчуковские учебные часы…

— А также на савчуковские неслабые научные денежки, — столь же скорбным голосом закончила Светлана Петровна.

— Живым — жить, Светлана Петровна, — сквозь заполняющий деканат сизый туман проступила фигура декана, — Смерть профессора Савчука — страшная трагедия для отечественной и мировой науки, и наш долг, не побоюсь этого слова — святой долг, сделать так, чтоб его дело не пропало.

— Вот именно! — группа у дверей деканата все увеличивалась. Воинственно поблескивая очками, маленький, похожий на встрепанного воробья Грушин, чуть не подпрыгивал от нетерпения, — Савчук умер, перед заказчиками придется отчитываться сотрудникам лаборатории… — он на секунду замялся, оглянулся на подошедшего следом Петьку Макарова и закончил, — …нам отчитываться! Первым делом надо обязанности перераспределить… — и он поглядел на Элину так, что у нее враз не осталось сомнений — умер Савчук, а перераспределять будут ее, Элины, обязанности.

Макаров сочувственно улыбнулся ей поверх плеча Грушина.

— Что вы делить собрались, если сами толком не знаете, как у вас в лаборатории дела делались? — усмехнулся вдруг «кожаный».

Грушин гневно покраснел и зло покосился на Элю, явно виня именно ее в своем незнании. Нет, ну хамло какое! Когда она элементарной помощи просит — смету посчитать или приглашенных на конференцию встретить — так он весь в науке, не может размениваться, справляйся сама! А теперь у него, видите ли, претензии!

— Безусловно, Элина Александровна не откажется объяснить административные детали работы Савчука своей кафедре, — железным голосом отчеканил зав и многозначительно вперив грозный взор в Грушина, добавил, — и тем, когокафедра… — он сильно надавил на последнее слово, — …к этой работе привлечет, — грозный взор переместился на Элину — дескать, попробуй только отказаться.

— Ну что вы, дорогой мой, прямо уж так торопите Элину Александровну, — укоризненно вмешался декан, — Ей нужно пообщаться с правоохранительными органами, в себя прийти, для Элины Александровны смерть Валерия Васильевича большое личное горе.

Мент в кожаной куртке окинул Элину веселым взглядом. «А говорите, не спала…» — крупными буквами было написано на его физиономии. Но Эле милицейские физиономии читать было некогда.

— А уж потом, по свободе, Элина Александровна и впрямь введет в курс дела. Деканат, — закончил Олег Игоревич.

— Я думаю, постоянным сотрудникам для начала надо между собой разобраться. Будет разумно, если Элина Александровна сперва отчитается перед лабораторией! — вдруг лихо чирикнул Грушин, и воинственно посверкивая очками, бесстрашно принял на себя изумленно-гневные взгляды декана и зава. Казалось, от этих переглядок даже прокуренный воздух заискрился, сейчас рванет. А потом все трое как по команде уставились на Элину.

Ничего себе! Оказывается, пока она в курилке слезу точила, здесь клубились такие разнообразные интересы. И она, с ее многолетней возней с отчетами, предложениями и сметами вдруг оказалась в самом центре этих интересов — деканатских, кафедральных, личных. Элине стало изрядно не по себе. До нее вдруг с внезапностью и сокрушительностью, превосходящей даже потрясение от смерти шефа, дошло, на что именно намекала ей Светлана Петровна. Черт, но с чего старая профессорша решила, что в знании всех деталей — Элино преимущество и надежда на грядущую карьеру? Наоборот, ее вот-вот на части порвут!

Эля поняла, что тихонько, шажок за шажком пятится, стараясь скрыться за широкой спиной мента в кожаной куртке. Жестким усилием она заставила себя остановиться.

На лице Светланы Петровны тоже отразилось сомнение. Она поглядела на троих факультетских мужчин с печальной бабьей укоризной и круто повернувшись, пошла прочь по коридору.

— Куда же вы, Светлана Петровна? — окликнул ее декан, — Совещание!

— Начинайте без меня, Олег Игоревич, — даже не оборачиваясь, бросила старая профессорша, — На Валерочкино наследство и так претендентов многовато, чтоб еще я участвовала. Мне ваша дележка без надобности, сама квадратный трехчлен не хуже.

— Что вы говорите, какая дележка, Светлана Петровна, дорогая… — фальшиво возмутился зав.

— Почему она квадратный трехчлен? — прямо в ухо Эле прошептал милиционер в кожанке.

Эля судорожно вздрогнула и обернулась, едва не ткнувшись носом в до синевы выбритую мужскую щеку. На голову выше самой Эли — вот с кем длинноногие студентки чувствовали бы себя комфортно — сероглазый мент стоял, интимно склонившись к ней, и от него едва заметно и очень приятно пахло кремом для бритья и еще чуть-чуть влажной кожей куртки.

— Светлана Петровна — член-корреспондент двух Академий наук и член киевского ВАКа, Высшей Аттестационной комиссии, которая все диссертации утверждает. Очень известный физик, — вполголоса ответила Эля.

— А квадратный? — прошептал «кожаный» и его дыхание пошевелило Элины волосы.

— Она женщина без комплексов, — заставляя себя отстранится, буркнула Эля.

Милиционер проводил взглядом удаляющуюся фигуру старой профессорши, похожую на тумбочку с гнутыми ножками, и крепко подхватив Элю под руку, потянул ее в недра сизого дыма. Они проскочили приемную — секретарское место пустовало, видно, несчастная секретарша сбежала, вытравленная забористым ароматом дешевых сигарет — и нырнули в широко распахнутую дверь святая святых, кабинета декана.

Глава 7

Во главе длинного деканского стола, обложившись бумагами, и словно дракон, окруженный клубами сизого дыма, восседал человек. Впрочем, на дракона он походил мало, скорее уж — на Элино кафедральное начальство. Эля поглядела на него с неодобрением: не умеешь носить костюмы, времени нет или просто облом наглаживать — ходи в куртках и джинсах, будешь выглядеть как человек, а не как пучок жеванной туалетной бумаги.

Украдкой, снизу вверх, Эля поглядела на своего спутника, и тут же торопливо отвела глаза. Плохи ваши дела, Элина Александровна, если вы на первого встречного джинсово-кожаного мента такой бурный «реагаж» даете. Вы, милая моя, еще заодно проверьте — этот «ковбоец» пистолет под брючный ремень спереди или сзади засовывает?

Эля попыталась высвободить руку. Но «кожаный» лишь крепче прижал ее локоть, и поддерживая то ли галантно, то ли настороженно, повел Элю вдоль длинного стола, усадив точно напротив «жеванного». С торжеством объявил:

— Вот наконец, та самая Элина Александровна, которая может нам все объяснить!

«Жеванный» отложил какую-то бумажку и поглядел на Элю из-под набрякших век:

— Я вас уже в розыск собирался объявлять, уважаемая. Начальник ваш убит, все говорят — вы единственный человек, который в его делах ориентируется, а вы исчезли.

— А вы меня искали? — холодно поинтересовалась Элина. Да что такое, кого не возьмешь — у всех к ней претензии! Этого в первый раз в жизни видит — и ему уже успела не угодить.

«Жеванный» ощутимо начал наливаться гневом, будто его клизмой накачивали.

— Вы сами должны были прийти к нам и объяснить — так, мол, и так! Помогать следствию — ваш гражданский долг!

— Ну и как вы себе это представляете? Вы приехали, вызвали к себе нашего декана, потом завкафедрой. Мне к вам врываться с криком: «я, я, я — спросите меня!»? Они мое начальство, мне с ними еще работать.

— Кто ж знал, что ваше начальство такое тупое?

Эля дернулась и невольно оглянулась на распахнутую дверь кабинета. Кажется ей, или дверь кабинета напротив, того самого, где декан собирал свое совещание, действительно приоткрыта?

— Это вы со своей милицейской точки зрения судите, — громко, с чопорным неодобрением объявила Эля, — Олег Игоревич, наш декан, и Константин Михайлович, завкафедрой наш, замечательные ученые. Просто мой шеф, профессор Савчук, человек замкнутый… Ну, был, конечно… — Эля почувствовала, как в носу у нее опять защипало. Как же жить-то теперь?

— Наша, как вы говорите, «милицейская точка зрения» сейчас единственная, которая имеет значение, вам ясно, Элина Александровна? — «жеванный» хлопнул измазанной чернилами ладонью по столу.

— Элина Александровна здесь, и готова нам помогать, верно, Элина Александровна? — мягко вмешался «кожаный».

— Спрашивайте, — сухо бросила Эля.

«Жеванный» переложил бумаги на столе:

— Если б мы еще знали, о чем вас спрашивать! Мы в этом вашем научном болоте ничего не понимаем! — неожиданно вполне человеческим тоном воскликнул он. Эля невольно посочувствовала — чтоб в их болоте ориентироваться, надо в нем годами булькать, всех жаб с гадюками наперечет знать. Где уж их следственной бригаде — за каких-то полдня.

— Вахтер сказал, убитый пришел на работу к семи часам. Он всегда в это время появлялся?

Эля покачала головой:

— Обычно нет. Шеф у нас против ранних подъемов и «засиживаний» допоздна. Говорит, что есть жаворонки, есть совы, а он — соня. То есть, он так говорил. Обычно первой прихожу я, к половине девятого, — пояснила она.

— Не знаете, почему сегодня он в такую рань явился?

Эля снова помотала головой.

— Какие-нибудь особенные дела, бизнес?

Она смотрела на него непонимающе и «жеванный» недовольно уточнил:

— Я хочу знать, убитый действительно продавал свои исследования заграницу?

— Все продают, у кого покупают, конечно. — равнодушно ответила Эля.

Выражения лиц у них стало странным. Элина слабо усмехнулась:

— Вы думаете, шеф с утра пораньше с резидентом ЦРУ встречался? — Эля вздохнула: чтоб они поняли, от революции 17-го года объяснять надо, — Видите ли, фундаментальная наука — дорогое удовольствие. Даже Эйнштейн разрабатывал свою теорию, что называется, на бумаге, но экспериментально ее все равно пришлось подтверждать сперва в лабораториях Макса Планка, потом вообще в Штатах, и это было недешево!

При знакомом имени Эйнштейна они слегка приободрились, но лаборатории Макса Планка тут же ввергли их в тоску.

— На нашу науку — всю, какая есть — выделяется 0,1 % государственного бюджета. Как вы думаете, сколько до нашего конкретного факультета доходит? Университетских научных сотрудников всех перевели на полставки, потому что полную ставку платить нечем! А нам ведь еще оборудование нужно. И публиковать результаты: какой смысл их получать, если о них никто не знает! А в университетском издательстве деньги на бумагу появляются раз в три года. Эти результаты следует как-то использовать, а здесь их ни одна зараза внедрять не собирается. Короче, или на рынок идти, китайскими игрушками торговать, или обращаться в заграничные научные фонды за деньгами — это называется «получить грант на исследование». Все вполне законно.

— Ну раньше же как-то без грантов справлялись? — поинтересовался «жеванный».

Эля поглядела на него, как на безнадежно больного. Зря она ему сочувствовать начала, первое впечатление все-таки самое правильное. Ему бы со Старым Пони в одну упряжку, они б нашли общий язык.

— «Раньше» — это, простите, когда? — ехидно вопросила она, — При советской власти? Я, конечно, сама не помню, я тогда еще в школе училась. Но старшие товарищи рассказывают, в этом вашем «раньше» мы на оборонку работали. Для нашего будто бы тракторного завода новые «трактора вертикального взлета» придумывали. С максимально широким радиусом поражения. А сейчас у нас оборонки нету! И денежек тоже нету. У нас. А заграницей есть. Отправляешь им заявку, описание исследовательского проекта, расчет бюджета, если им все понравиться, они открывают финансирование и можно работать.

— А сами они чего не исследуют, мозгов не хватает? — поинтересовался «жеванный».

— Здесь дешевле. Их ученые даже войти в лабораторию откажутся за те зарплаты, из-за которых мы тут горло друг другу перегрызаем.

— А голову прострелить за такую зарплату можно? — быстро переспросил «кожаный».

Эля замерла. Кой черт ее за язык тянул!

— Это фигуральное выражение. — раздельно произнесла она, — Я имела в виду, что все хотели работать у Савчука.

— Кроме убитого, никто больше не получал этих ваших грантов? — вмешался «жеванный», одаривая напарника неласковым взглядом из серии «не лезь, куда не просят».

— Светлана Петровна еще. Они с Савчуком на нашем факультете самые крупные величины. — неохотно призналась Эля. Меньше всего ей хотелось привлекать их внимание к старой профессорше, не хватало, чтоб по Элиной милости ей допрос устроили.

— А декан и завкафедрой, значит, величины недостаточно крупные, чтоб им импортные деньги отламывалось? — не обращая ни малейшего внимания на неудовольствие «жеванного», снова вклинился в разговор «кожаный».

Эля опасливо покосилась на распахнутую дверь — он и впрямь рассчитывает, что она вот тут, если не на глазах, так, считай, «на ушах» всего факультета ему местные подводные течения как на карте разложит?

— Давайте дверь прикроем? — быстро спросил «кожаный» у «жеванного».

Тот раздраженно покосился на напарника — точно как декан на совещаниях косился на покойного шефа — и Эля поняла, что откажет. Просто чтобы показать, кто здесь главный.

— Задохнемся, — буркнул он и в подтверждение раскурил новую вонючую сигарету. — Вы отвечайте на вопрос, Элина Александровна.

Ага, сейчас. С ума еще не сошла.

— Чтобы получать импортные гранты, надо хорошо владеть хотя бы английским. — тоже не самое лестное для начальства объяснения, но ничего, терпимое — все их поколение «безъязыкое», дети «железного занавеса».

— Не понял, — быстро бросил «кожаный», — Вон, когда ваш завкафедрой книжонкой своей голову морочил, я в киевское отделение звонил — там все по-нашему говорят.

— Потому что там давно уже все наши, а где все наши — там ловить нечего, — отрезала Эля. Надо же, какое на него сильное впечатление звонок в Киев произвел, теперь всю жизнь вспоминать будет. — В постоянно действующих отделениях фондов в Киеве работают, в основном, местные сотрудники, а значит — там все делается как у нас.

— В смысле?

— В смысле, через них гранты получают Киев, Львов, в крайнем случае — Харьков. Нестоличным ученым с киевскими отделениями дело иметь бесполезно, надо обращаться напрямую, в штаб квартиры фондов. А для прямых контактов нужно знать язык и хотя бы элементарно понимать, как заявки составлять, чтоб западников проняло!

— Покойный, значит, и знал, и понимал?

Эля смолкла, лихорадочно соображая: правду говорить не хотелось, но слишком много народу знает, как оно на самом деле. Да и «кожаный» смотрел на нее так, словно все ее сомнения — врать или не стоит — он насквозь видит.

— Это не он, это я знала. То есть, я и сейчас знаю. У нас на факультете самый первый конкурсный отбор на грант прошла я. Только не на исследования здесь, а на годовую магистратуру в Австрии.

— Что ж там не остались? — поинтересовался «жеванный», — Патриотизм замучил?

Эля молча пожала плечами. Вот уж тут объяснений он не дождется. Не его дело.

— Следовательно, все проекты покойного профессора Савчука на самом деле составляли вы, — заключил «кожаный».

Эля отчаянно замотала головой:

— Идею всегда выдвигал он! Савчук большой ученый! Был большой ученый. Я только переводила и оформляла документы.

— Ага, — снова проявил понимание «жеванный», — Выходит, вы при вашем профессоре переводчицей.

Эля оскорблено моргнула. Мало ей факультетского шипения за спиной — «настоящие ученые без гроша, а какая-то девчонка за паршивые переводы три зарплаты гребет», — так теперь и эти за секретаршу держат, сейчас кофе отправят варить. Она невольно покосилась на «кожаного», тут же рассердилась на себя за «покосы-перекосы» — какое ей дело, что случайный человек думает о ее научной карьере? — и отчеканила:

— У меня два высших образования, я защитила магистерскую диссертацию в Кремском университете, я кандидат физических наук… — кандидатом она еще не была, как сказал декан: «Тут вам не Кремс!». Защита уже состоялась, но пока киевский ВАК подтверждения не пришлет, она оставалась никем. Но в такие тонкости она милицию посвящать не собиралась, — Я работаю по всем грантам именно как физик, а документация и переговоры — это дополнительно.

И пусть те, кто ее зарплаты считает, попробуют как она: и свои исследования тащить, и бумажки на трех языках писать, и переговоры вести. Быстро тех денег не захочется!

— Какая вы… крутая, — с легкой насмешкой поглядывая на разбушевавшуюся Элю, хмыкнул «кожаный».

Эля печально кивнула. Ох уж да, ох уж такая крутая, что от этой повышенной крутости ей скоро и конец. Напрасно Светлана Петровна думает, что Эля, сидя на шефовых документах, сможет добиться чего-то для себя. Начальство сойдется стенка на стенку за наследство Савчука, а ее в этой борьбе разорвут на части. Отдаст она всю информацию одному, тут же станет ему не нужна, и второй ее в отместку всенепременно скушает. Как же она влипла!

— Сколько всего исследований вел Савчук?

— Три. Для немцев, Канады и Америки, — машинально ответила Эля. А может, поделить между ними? Завкафедрой немецкий грант, декану канадский, так они за американский подерутся, и вообще, ерунда это. Там тематика смежная, не разделишь.

Ой стыдоба, знал бы шеф, как его ученица спокойненько готовится участвовать в разделе его научной работы между всякими. А что ей делать? Широкой шефовой спины, способной заслонить от кого угодно, больше нет. Нету его больше, хоть ты криком кричи! И неизвестно, что будет с лабораторией, вон, даже мил-дружочек Грушин решил, что он теперь тоже начальство. А она не может потерять работу, и участие в грантах, если она их потеряет — на что они будут жить? Яська хочет то одно, то другое, весенняя куртка нужна, а в сентябре уже в школу. И теперь еще бабушка…

— Нам нужно связаться с этими фондами. Можете дать телефоны, адреса?

— Звонить дорого, лучше по электронной почте, — машинально обронила Эля и тут же махнула рукой, — Сами разберетесь. У меня все в компьютере.

— Пойдемте, — «жеванный» поднялся.

Глава 8

Все трое вышли в приемную. Эля походя покосилась на кабинет напротив, где Олег Игоревич вроде бы вел совещание. Так и есть, створка приоткрыта. И стоило в приемной зазвучать их шагам, как голоса за дверью мгновенно смолкли и воцарилась настороженная, вслушивающаяся тишина. Эля с трудом подавила желание обернуться — ощущение множества буравящих спину взглядов было невыносимым. Там что, весь профессорско-преподавательский состав у щелки локтями пихается? Хорошо хоть студентов из коридора разогнали.

Они подошли к металлической двери лаборатории.

— Ну что вы замерли, Элина Александровна, открывайте, — раздраженно потребовал «жеванный».

Эля нерешительно взялась за дверную ручку — и тут же отступила назад.

— А… Валерий Васильевич… Он… Еще там? — трудно сглотнув, спросила она.

«Жеванный» одарил ее презрительным взглядом, явно считая ее страхи бабской истерикой:

— Увезли, — он оттеснил ее плечом, и надавил на нижнюю ручку.

Та, как всегда, звучно щелкнула — и не открылась. Жеванный с громким тарахтением потряс верхнюю, снова переключился на нижнюю.

Решительно выдохнув — в конце концов ей все равно придется войти сюда, так почему бы не сейчас? — Эля отстранила его и привычно взявшись за обе ручки сразу, одновременно задрала их вверх. Защелки бесшумно отодвинулись, без единого звука дверь распахнулась. Эля слегка расслабилась — у стола перед компьютером тела действительно не было. Исчез и разнесенный вдребезги монитор. Только клавиатура осталась на столе и Эля отчетливо видела испещрившие пластик клавиш мелкие пятнышки крови.

Господи боже! Да как такое вообще могло случиться в их обычном, тихом вузе, где самым страшным происшествием до сих пор считалась драка в общежитии на прошлые майские праздники?

Это получается, шеф, как всегда сидел у компьютера, расчеты сверял, или статью делал, а кто-то подошел к нему сзади…

Эля вздрогнула, поглядела на защелки входной двери и обхватила себя за плечи.

— Скажите, — ломким голосом спросила она, — А его… Как убили?

— Баллистическая экспертиза покажет, — сухо отрезал «жеванный».

— Нет, я… Я не про оружие… Он ведь… не обернулся? Ну, когда убийца вошел — шеф его не видел?

— Почему вы спрашиваете? — быстро переспросил «жеванный» и по его мгновенной настороженности она поняла, что не ошибается — шеф смотрел в монитор, ему выстрелили в затылок, кто-то, на кого шеф даже не оглянулся.

Эля несчастными глазами глядела на дверь. Это что же получается… Вот тебе и «приблудный маньяк»!

«Жеванный» поймал ее взгляд, протянул руку и подергал дверные ручки — те громко защелкали.

— Их надо одновременно вверх. — шмыгнула носом Эля.

Он нажал обе сразу, покачал дверь туда-сюда, то закрывая, то открывая и вглядываясь в почти беззвучное движение.

— Много народу знает, как эта дверь открывается? — глубокомысленно поинтересовался «жеванный».

Эля потрясла головой:

— Только свои. Ну, может, еще пара человек с других кафедр. Сюда редко посторонние заходят, Савчук этого не любит. Не любил. — она чувствовала, что сейчас опять разреветься, — Его убил кто-то факультетский? Леночка из деканата? Или Грушин, докторант наш? Вы ж его видели, из него убийца, как из меня — не знаю, танцовщица.

— Ну-у, — неожиданно пристально разглядывая ее, вдруг заявил «кожаный», — Восточные танцы у вас должны бы неплохо получаться.

— Вы это к чему? — Эля дико глянула на него.

— Здесь, на работе, у жертвы враги были? — полоснув легкомысленного сотоварища гневным взглядом, вмешался «жеванный».

— Да какие враги! — всплеснула руками Эля. Эти милиционеры вечно трупы всяких бизнесменов видят, и всех убивают «враги по работе»! — Савчук успешный ученый, с мировым именем! Конечно, у него есть враги — и здесь, и в Киеве, и в Москве, и даже в Торонто у него враги! Ну и что с того? Такие враги неудобную сетку часов поставить могут, или статью разгромную опубликовать — про антинаучность и бездоказательность. Даже до инфаркта довести! Но они не стреляют в затылок, вы понимаете?

— Вы нам статьями головы не морочьте! Вы сами говорили, у вашего Савчука были деньги.

— Это не деньги! — замотала головой Эля, — То есть, не такие деньги, как вы думаете! Их в кармане не унесешь. Нам их банк поэтапно выдает. Мы за каждый чих перед фондами отчитываемся: что на командировки уходит, что на литературу, а что на чернила для принтера. По-вашему, за это можно убить?

— Убить, дамочка, можно даже за бутылку водки, — с чувством собственного превосходства сообщил «жеванный».

— За бутылку водки — это я понимаю. И за миллионы — тоже понимаю. Но за деньги на Интернет и канцелярские расходы, которые надо каждый месяц в банке выписывать? — Эля развела руками, — И почему именно сейчас? Савчук и раньше гранты получал: вон, прошлой весной старый закончили, новый начали.

— Ничего странного в последнее время не замечалось? Исследования какие-то не совсем обычные вы вели? Или в поведении покойного что-то? — поинтересовался «кожаный».

Эля пристально, исподлобья поглядела на него. Разговорилась она. А «ковбоец»-то совсем не прост.

— Нет, — ровным голосом ответила Эля, — Ничего странного. Все как обычно.

И ничем она не рискует. Потому что странности последних месяцев — мешок странностей, вагон и маленькую тележку странностей! — кроме нее, никто заметить не мог. Чтобы их заметить, надо со студенческих лет с Савчуком работать, диссертацию у него защитить, и десяток проектов вместе с ним написать и сквозь придирчивые комиссии продавить.

Последний их проект весь был странным. А теперь Савчука убили. И сделал это… Она поглядела на дверь. Как не кричи, что у нас не убивают, но себя обманывать нечего: шефа убил кто-то из своих. Из тех, кто бывал в лаборатории, и не раз. Она должна все тщательно обдумать. И с ментами не трепаться.

— Вы хотели компьютер посмотреть? Я на этом работаю, только на нем в основном мои статьи, черновики проектов, адреса. А бухгалтерия и сами исследовательские материалы — они все на шефовом, — и она ткнула пальцем в «Макинтош», такой сиротливый без изящного, похожего на цветок монитора.

— У вас же здесь локальная сеть, разве компьютер убитого к ней не подключен? — заинтересовался «кожаный».

— Нет, — коротко ответила Эля.

Она не собиралась объяснять, что это и было одной из странностей последних месяцев. Шеф вдруг безапелляционно потребовал, чтобы его компьютер немедленно отключили из сети, и несмотря на все ее расспросы и даже обиды, так и не объяснил, почему. Потом все время страшно ругался: то нужной программы нет, то файл недоступен, но включить «Макинтош» обратно в сеть не позволил. Так и таскался с дисками и флешками, периодически сгоняя Элю с ее компьютера, чем злил до умопомрачения.

— Ничего, мы его сейчас на другой монитор переставим, вы нам, главное, прокомментируйте, что там к чему, — объявил «кожаный» и схватился за угол компьютера.

Его пальцы легли рядом с подсохшей кровавой полосой, рассекающей элегантность серого пластика. Эля сглотнула и торопливо отвела глаза.

— Вы не волнуйтесь, — милостиво успокоил ее «жеванный», — Эксперты уже все что надо сняли.

Вот за экспертов она как-то совершенно не волновалась!

С выдающей немалый опыт быстротой «кожаный» подключил шефов компьютер на другой монитор. «Макинтош» солидно и уютно загудел. Словно и не было никакого трупа, а просто обычный рабочий день, и она еще успеет формулу обсчитать, если, конечно, шеф никуда не погонит…

По темному экрану пробежали цифры, выскочила рамочка пароля — Эля быстро вбила туда шесть цифр. Компьютер вспыхнул любимой шефовой заставкой с мультяшными березками, всегда казавшимися Эле безнадежно сентиментальными.

— Странно, — почти неслышно шепнула она, озадаченно глядя в экран.

Но «кожаный» услышал:

— Вроде нормально грузится.

Она промолчала. То и странно, что нормально! Не должен этот компьютер сейчас грузиться нормально! Должен он глючить, жаловаться на некорректное отключение и требовать тестирования. А он почему-то не требует! Как это понимать? Шеф работал на компьютере, убийца выстрелил в него сзади, вколотив шефовы гениальные мозги прямо в развороченные недра монитора…

Эля почувствовала прилив дурноты, сильно встряхнула головой — не сейчас… А потом, получается, не просто ткнул пальцем в кнопку отключения, убийца выключил компьютер аккуратно, мышкой, с соблюдением всех процедур? Бре-ед!

— Тут легко ориентироваться, шеф все материалы в строжайшем порядке держал, — сказала она нависающим над ней «кожаному» и жеванному, — У него для всего отдельная директория, вот смотрите, — она открыла окошко «коммандера», — Вот немцы: проект, план, бухгалтерия, наработанные материалы. Канадцы отдельно, последний грант, американский — тоже. Потом директория со всякими его личными материалами…

— Где? — переспросил «жеванный».

Мышка под рукой у Эли дернулась, стрелка курсора скакнула по экрану, испуганно мечась по черным строчкам названий.

— Ну-у… Где-то здесь… — почти физическим усилием заставляя себя говорить ровно и спокойно, ответила Эля, — Это ж все-таки не мой компьютер…

Это был не ее компьютер, это был компьютер ее шефа. И еще пару дней назад, перед его поездкой в Киев, они вдвоем проверяли на нем цепочку расчетов. Заветная директория с гордым названием «МОЁ!», единственная, в которую шеф никогда не просил ее лазать, была на месте.

Переименовал? Перенес?

Курсор снова заметался. Савчук в жизни ничего не переименовывал и не переносил — порядок блюл. И всегда смеялся над ней, если она теряла файлы в компьютере. Надо, конечно, еще проверить, но похоже, все шефовы личные материалы исчезли. Во ерунда! Кому нужно красть из компьютера шефовы статьи? Савчук же лет десять как не засекречен, все его работы опубликованы, бери журнал и читай.

Эля поднесла руку ко лбу. Она должна спокойно все обдумать…

— Слушайте, вы ж, наверное, будете сейчас все это просматривать? Можно, я пока пойду? — умоляюще сказала она.

— Как это вы пойдете, Элина Александровна? — снова наливаясь гневом, рявкнул «жеванный», — Мы тут не в игрушки играем…

— Да ради бога, только я-то вам зачем? Компьютер я открыла, бухгалтерию все равно ваши эксперты смотреть будут, а чистая физика, я так понимаю, вам не нужна? Отпустите вы меня сейчас, ну пожалуйста! Мне ребенка из садика забирать, он там жить не может! И я тоже не железная! У меня сейчас истерика начнется, буду тут у вас на полу в корчах биться!

В глазах «жеванного» мелькнул настоящий испуг. И все же он упрямо надулся, поджал губы…

— А идите, Элина Александровна! — вдруг объявил «кожаный», — Мы пока тут сориентируемся, будут вопросы — вам позвоним.

— Правда? Можно? — Элина сорвалась с места, вопросительно поглядывая на жеванного.

Тот сидел напряженный, красный от гнева — и молчал. Ни слова не возразил.

— До свидания! — обрадованная Элина метнулась к дверям.

Непрост «ковбоец», ох не прост! То вроде напарник его все одергивал, а тут: «кожаный» мент скомандовал, «жеванный» мент построился.

Тот, кого она считала милиционером, смотрел ей вслед. Смотрел, не скрывая удовольствия. Такие ему всегда нравились — крутобедрые, с крепкой попкой. И умненькая — магистр, кандидат, физик — аж страшно. Он скупо усмехнулся.

А еще она знает. Обязательно знает — кроме нее ведь и некому. Конечно, знает — иначе зачем она врет?

Ничего, пускай. Он не спешит.

Он будет работать с ней неторопливо и обстоятельно. Она даже не подозревает еще, как неторопливо и обстоятельно он умеет работать.

Глава 9

— Ну а синяк откуда?

— Мальчик сказал, что я никакой не каратист, — мрачно выдавил из себя Ясь и снова замолчал, упрямо наклонив голову, так что Эле видна была лишь натянувшаяся на затылке красная прорезиненная ткань капюшона.

Ранние зимние сумерки казались еще темнее от секущего лицо мелкого крупинчатого снега. Даже смотреть вокруг, на темный и одновременно белесый зимний город было невыносимо. Эля чувствовала себя бесконечно, до глубины организма промерзшей, ей казалось, что даже желудок и легкие внутри нее покрыты прозрачной наледью.

— И вы подрались? Он тебя ударил? — притягивая Яську к себе в невольном желании согреть его, спросила Эля.

Яська мягко ткнулся в нее раздутым, словно мяч, рукавом зимней куртки.

— Мы не дрались.

— Если вы не дрались, откуда синяк? — с монотонной настойчивостью спросила Эля.

Ясь тоже вздохнул — видно, понял, что просто так мама от него не отвяжется.

— Он сказал, он меня легко поваляет!

— Повалит, — автоматически поправила Эля, — А ты что ему сказал?

— Я с ним вообще не разговаривал! — Ясь вскинул на Элю возмущенные глаза — один обычный, второй окруженный роскошным сине-зеленым синяком, — Я его зацепил, вот так… — и чуть не растянувшись на снежной наледи, изобразил, как он пяткой цепляет противника за щиколотку, — …и сам его повалял!

— Повалил. А потом вы подрались…

— Мама, ну как ты не понимаешь! — Ясь поглядел на Элю с искренним возмущением, — Если бы мы подрались, нас бы ругали! Я от него сразу уходить начал!

— А он встал и тебя стукнул…

— Если б он встал, я б его сам стукнул! — в голосе Яськи зазвенели обиженные слезы, — А он сидел, ноги растопырил! — возмущения в голосе стало еще больше, — Я об его ногу споткнулся! И глазом в стенку врезался! — шмыгнул носом Яська, — Бо-ольно!

— Скажи, пожалуйста, — после долгого молчания поинтересовалась Эля, — А мальчик, которого ты… повалил, у него синяки есть?

— Ничего у него нет! — в голосе Яся прорезалась гордость, похоже, он только что взглянул на ситуацию с другой стороны.

— Все мне с вами ясно, — сказала Эля, нажимая кнопки кодового замка и пропуская Яся в подъезд, — Может, в следующий раз ты попробуешь все-таки с ним поговорить? Целее будешь.

Они полезли по ступенькам на свой четвертый этаж. Эля отперла тяжелую железную дверь, пропуская Яся в общий коридор квартиры, и быстро подпихнула его к их комнате. Она уже давно ловила себя на том, что в общем коридоре чувствует себя, как на простреливаемом поле — в постоянном ожидании опасности. Ощущение хотя бы относительного покоя приходило, только когда она закрывалась в комнате. Даже в собственную кухню и туалет она теперь отправлялась неохотно, и все время настороженно прислушивалась — не дай бог, откроется дверь отцовской квартиры.

Гулко топоча, Яська заскочил в темную комнату. Эля остановилась у порога, нашаривая выключатель и как всегда, невольно поражаясь величине этой комнаты. Такие бывают только в очень старых домах — просто необъятная зала, хоть балы устраивай. Эля щелкнула выключателем. Люстра вспыхнула под высоченным потолком, отражаясь в старинном дубовом паркете.

— Ой… Ну ты меня напугала! Ты чего тут сидишь в темноте?

Бабушка подняла лицо от крепко стиснутых ладоней и тусклым, каким-то совершенно мертвым голосом произнесла:

— Он сказал, что я украла драгоценности его жены.

— Чего? Кто… Какие еще драгоценности? — недоуменно переспросила Эля. Неуемное воображение в одно мгновение нарисовало ей как новая отцовская супруга — на деревянной ноге и с черной повязкой на глазу — на пару с Джонни Деппом в роли пирата Джека Воробья запихивает кованный сундук с золотом-бриллиантами под диван в гостиной.

Образ мелькнул и исчез. Эля потрясла головой. Что за бредятина, даже если новая жена и привезла с собой какие-то там драгоценности, бабушка бы к ним прикоснулась? Они что там, на той половине, в буйное сумасшествие впали?

— Какие еще… — повторила Эля, — Стоп! — она вскинула руку, — Ясь, быстренько переодевайся и иди на кухню. Нет, — тут же перебила она себя. Оставлять Яся на кухне самого, без ее охраны, считай, один на один с дверью отцовской квартиры, казалось совершенно немыслимым. — Ты переодевайся… — она быстро вытащила из шкафа Яськины домашние вещи, — а мы с бабушкой пойдем на кухню. Обед я тебе сюда принесу.

— Я с вами, — немедленно уперся Ясь.

Эля значительно поглядела на него:

— Ясь, я всегда могла на тебя положиться в трудной ситуации. Вот сейчас именно такая. Не спорь со мной, пожалуйста, просто сделай как я прошу. Можешь себе телевизор включить. Пошли, — скомандовала она бабушке.

Бабушка медленно, точно сомнамбула, поднялась с дивана, Эля увидела, как ее качнуло. Круто развернувшись, Эля пошла вон из комнаты, приостановилась у порога — хоть сапоги надо снять — и наскоро сунув ноги в тапки, почти пробежала общий коридор. Заскочив в кухню, судорожно перевела дух, яростно загремела кастрюлями.

— Какие еще у его жены драгоценности? Какое ты к ним имеешь отношение?

Она услышала как за ее спиной отодвинулся стул, проскрипев ножками по щелястому старому полу кухни:

— Он говорил о маминой шкатулке.

Эля медленно опустила половник в кастрюлю с супом и обернулась к бабушке.

— Мамина шкатулка? Причем тут…

— Я хотела с ним поговорить, я была уверена, если мы с ним поговорим, он придет в себя…

Эля устало вздохнула и принялась наливать суп для Яськи. Бабушка все еще убеждена, что ее сын — милый мальчик, сбитый с пути истинного подлой бабой. Она все еще живет им и для него.

— И что? — холодно спросила Эля, не отрывая глаз от геометрически правильной розетки синего пламени над газовой горелкой.

— Он… он стал кричать, что я хочу только его денег, что я третирую его жену, потому что теперь он тратит свои деньги на нее. Я ничего не понимала: какие деньги… — она дернула горлом, давя подступающие рыдания, — Потом он кинулся к полке, где черная шкатулка твоей мамы стояла и… начал кричать, что здесь стояла шкатулка с золотом его жены…

— Маминым? — снова тупо переспросила Эля, — Какое у мамы золото? Сережки, которые ты ей на день рождения дарила?

— Я не знаю! — простонала бабушка и в голосе ее была такая бесконечная мука, что Эля метнулась к ней. Суп пузырящейся горкой встал над кастрюлей, но Эля не обращала внимания. Бабушка держалась за ее руку и Эля чувствовала, как ее треплет частая, мучительная дрожь, — А потом он сказал, что я их… украла! Так и сказал — у него украли драгоценности его жены. А еще сказал, он… Он не удивится, если у него начнут деньги пропадать. Он назвал меня воровкой! Я не понимаю! Не понимаю! Ведь это же мамы! Твоей мамы! Кому я должна была их отдать? Стерве его?

В груди у Эли заворочался тяжелый, комок, противно-желтый, будто пропитанный раствором фурацилина, которым в детстве приходилось полоскать вечно воспаленные гланды. И эта кислая, горькая, мерзкая фурацилиновая гадость сочилась, подпирала тошнотой горло, стекала в желудок, заполняла все тело, леденя ноги и кончики пальцев.

— Это не моей мамы. Он же тебе сказал — это его жены. — зло кривя губы, процедила Эля. — У него сплошные жены, — она высвободила руку и широким шагом пошла в комнату.

Краем сознания она заметила, что полураздетый Яська сидит на ковре перед телевизором и не отрываясь, заворожено внимает рекламе прокладок с крылышками. Она открыла крышечку черной лаковой шкатулки. Ее пальцы судорожно сжались на тоненьком ободке одного из браслетиков-недельки — маленькой Эля обожала перебирать их на маминой руке. Погладила серьги темного янтаря. Это всегда отличало маму: в ту пору, когда женщины даже слова такого — аксессуары — не знали, мама по-настоящему умела подбирать украшения.

Они так соответствовали ей — кулоны из темной глины, выточенные из дерева фигурные сережки, выплетенные в сложную абстракцию металлические кольца. Они были такие… мамины. Отдать их казалось немыслимым. Но и не отдать — тоже. Эля чувствовала, что ни минуты, ни секунды не может больше держать их у себя. По ним словно гусеница проползла и теперь толстый слой ее вонючей мерзкой слизи навсегда отделил Элю от вещей, которых еще недавно касались мамины руки.

Она вынесла шкатулку в кухню:

— Отдай ему.

— Нет! — гневно вскрикнула бабушка и тут же отведя глаза, почти испуганно прошептала, — Мне кажется, ему нужна не бижутерия.

— Если ему нужны ее обручальное кольцо и сережки, пусть разроет могилу, — ровным голосом сказала Эля.

Бабушка дернулась и посмотрела на Элю с почти суеверным ужасом.

— Я думаю, тебе лучше перебраться к нам, в ту, вторую комнату, в которой я с учениками занимаюсь.

Бабушка мгновение непонимающе смотрела на Элю, а потом выражение лица ее стало меняться. Ужас, страдание, детское, почти как у Яськи, обиженное недоумение скатывались с ее физиономии, и оно принимало знакомое выражение полной готовности к бою, с каким она обычно входила во всякие административные кабинеты.

— А вот этого она не дождется! — отчеканила бабушка, привставая со стула, — Она думает, меня так просто выжить? Я должна покорно убраться и сидеть у тебя на голове? Ну, нет! Я в той квартире прописана, там моя комната и в ней я останусь! А с тем, что ты мне рассказала — что квартира целиком принадлежит ему — я еще разберусь. Я тоже разговаривала с юристом. Он был просто потрясен! Он разыщет документы на квартиру и посмотрит, что можно сделать.

— Какой еще юрист? — пробормотала Эля, ошеломленно наблюдающая за волшебной переменой.

— Не просто какой-то, а прямо из управления юстиции! — горделиво заявила бабушка, — Я ребенка его когда-то лечила.

— Бабушка, это совершенно бессмысленно! — вырвалось у Эли, — Дарственная есть дарственная, ничем твой юрист не поможет.

— Я не собираюсь сдаваться, — упрямо повторила бабушка, — Хотя бы ради Яськи. Если эта стерва думает, что она так легко может загрести квартиру, которую должен унаследовать мой правнук…

Всегда одно и то же!

— Ты все думаешь, что это делает она. Пока ты не поймешь, что это именно он…

— Ты не можешь так говорить! Он мой сын! Он никогда так себя не вел, пока она не появилась! — в бабушкином голосе снова послышались слезы.

— Он никогда не вел себя так с тобой, — уточнила Эля, — Просто он не с тебя начал. — горечь давней обиды снова поднялась в ней. Пока отец не сделал гадость непосредственно ей самой, бабушка не соизволяла замечать его подлостей. Если он пакостил посторонним людям — это называлось решительностью. Когда именно по его слову Эля не получила очень денежной и перспективной работы — это стало принципиальностью. И даже теперь… Впрочем, что толку убеждать!

— Ты проследишь, чтобы Ясь поел? — наполняя супом почти игрушечную, похожую на мисочку медвежонка из сказки, Яськину тарелку, спросила Эля, — А то у меня сейчас ученики косяком пойдут.

— Ну а ты думаешь, я его одного оставлю? — возмутилась бабушка и отобрав у Эли тарелку, энергичным шагом двинулась в комнату.

— Ясь! — послышался оттуда ее громкий возмущенный голос, — Как это понимать? Ты почему до сих пор не переоделся?

— Бабушка! — также возмущенно объявил за дверью Ясь, — А почему ты на меня сразу кричишь? Первые три раза надо спокойно сказать!

Над входной дверью резко затарахтел звонок. К ней. Звонок в отцовскую квартиру звучит по-другому. Эля пошла открывать и вдруг почувствовала, что у нее подламываются ноги. Она ухватилась за стену. Она не в состоянии сейчас работать! Убитый Савчук, любезные коллеги, милиция, а теперь еще и то, что поджидало ее дома! Она просто не может сегодня еще и вколачивать формулы в пустые головы абитуры! Она не выдержит! Эля почувствовала, как в глазах стало горячо от слез.

Звонок требовательно брякнул еще раз.

Эля резко шмыгнула носом и зло провела рукой по глазам. В конце концов, одиннадцатиклассник там, за дверью, не для того тащился по холодине через весь город, чтоб она отправила его домой без положенного урока. Она растянула губы резиновой улыбкой и пошла открывать.

Позади нее раздался чуть слышный щелчок. Эля резко обернулась. Только что плотно захлопнутая, теперь дверь отцовской квартиры была приотворена. Эля озадаченно поглядела на нее. Что это сегодня за «день приоткрытых дверей»?

Оглядываясь на чуть колеблющуюся створку, Эля провела заиндевевшего с мороза ученика во вторую комнату своей квартиры.

— Для начала давайте посмотрим что там у нас с домашним заданием… — слезы все еще подкатывали к глазам и она старательно не глядела на ученика, словно в первый раз увидев, рассматривала выкрашенные обыкновенной краской стены, потолок с грубо замазанными пятнами протечки, ветхий стол и пару скрипучих стульев, составлявших всю обстановку.

Обычно Эле было слегка неловко перед своими учениками — ребятишками из совсем не бедных семей — за эту облезлую комнатенку.

Когда-то, давным-давно, когда Яськи не было даже в проекте, а Виктор только появился в ее жизни, она выложила все привезенные из Австрии деньги и еще влезла в долги, чтобы у родичей умершего старичка-соседа выкупить его две до потолка захламленные комнаты. И службы с проржавевшими насквозь трубами, неработающими кранами и раздолбанным унитазом. Хорошо хоть родственники оказались мужиками разумными, много не запросили. Понимали, что купить проходную квартиру, да еще в жутком состоянии, согласятся лишь соседи по общему коридору.

Долги она раздала быстро — тот год был урожайным на мальчишек и девчонок, которых надо было готовить к вступительным по физике. Они с Виктором поженились. Подаренных на свадьбу денег как раз хватило, чтобы сменить трубы и сантехнику, и привести в порядок одну комнату. Вторую они только отмыли, а ремонт оставили на следующий год. «Увидишь, через год, ну максимум через два, в квартире все изменится!», — говорил ей Виктор. С тех пор прошло шесть лет. Единственное, что изменилось в квартире — в ней больше не было Виктора.

Эля бездумно скользнула взглядом по задаче в тетради ученика. Правильно он решил или нет? Она поняла, что не знает, и крепче стиснула в пальцах ручку. Надо сосредоточиться. Она обязана. У нее сегодня трое учеников — по полтора часа занятий с каждым. Четыре с половиной часа. Ей надо продержаться четыре с половиной часа.

Глава 10

— Послушайся меня, давай ты переберешься насовсем во вторую комнату. Какая тебе разница, ты все равно целый день здесь толчешься.

— Если я тебе мешаю…

— Бабушка, не надо говорить мне то, что ты хотела бы сказать своему сыну. Я этого не заслужила!

— Я могу с тобой вообще не разговаривать!

Безнадежна! Если бы отец не вел себя столь по-свински, она бы даже ему посочувствовала — уж ей-то хорошо известно, какой нелегкий характер у ее бабушки. Впрочем, в чем-чем, а в сочувствии отец совершенно не нуждался.

— Она меня недооценивает, — бабушка прищурилась, словно вглядываясь в перекрестья прицела. — Я не собираюсь ей жизнь облегчать. Все, спокойной ночи, завтра увидимся. — она широко распахнула дверь отцовской квартиры. Мелькнул длинный ряд книжных шкафов вдоль стены коридора, Эля успела увидеть приземистую полную фигуру новой отцовской жены, и створка захлопнулась.

Эля невольно облегченно перевела дух — наконец-то тишина, ни учеников, ни бабушки! — и тут же устыдилась своей радости. Как бабушка не бодрится, но ведь это ужас: даже в туалет ходить сквозь плотную мембрану висящей в воздухе ненависти. Неужели отцу и его жене это доставляет удовольствие?

В комнате умаявшийся Яська спал, подмостив под бок любимого медведя. Вслушиваясь в его ровное дыхание, Эля присела на корточки у дивана, положила голову на подушку рядом с Яськой. Господи, он такой маленький, он такой славный! Почему он должен расти в этом омерзительном киселе ненависти?

Все-таки у нее две комнаты в тихом центре, громадная кухня, какая бывает только в новых элитных домах да старых коммуналках. Но ведь все равно проходную квартиру не купят за полную цену… И тогда им с Яськой и бабушкой придется довольствоваться однокомнатной где-нибудь в отдаленном районе. Втроем в одной комнате? Тоже не жизнь. Яська будет расти, бабушка, наоборот, стареть, а с ней и сейчас нелегко.

Взять кредит? А отдавать из чего — из полставки младшего научного сотрудника? Говорят, правительство от щедрот собирается прибавить, а это уж совсем беда. Зарплаты-то поднимут, а суммы, выделяемые на науку, не увеличатся ни на копейку. Значит, университет опять сократит ставки. Работать будем на треть, а то и вообще — на одну восьмую ставки. Репетиторство… Конечно, у Эли опыт и репутация, но частные ученики — дело ненадежное. Сегодня они есть, завтра нет, не будешь же бегать по улицам и ловить прохожих: «По физике-математике подготовиться не желаете?».

Эля прекрасно сознавала, что единственным стабильным и изобильным источником дохода для нее всегда были савчуковские гранты. А еще она отлично знала: для большинства «факультетских» ее участие во всех проектах Савчука и немаленькие по меркам отечественной науки деньги, которые она получала, были как кость в горле. И вот теперь они попытаются эту самую косточку разгрызть. Декан с завкафедрой, конечно, станут делить самый большой куш — научное руководство по темам. Но перераспределить более мелкие суммы, например, ее, Элину, долю, тоже желающие найдутся. Она может лишиться всего. Савчука нет, заступиться некому, а кто бы ни выиграл битву за должность руководителя — у любого обязательно найдутся свои люди, которых они захотят «подкормить» за Элин счет.

Эля безнадежным взглядом уставилась на темную улицу в подернутое морозом окно. Единственный фонарь освещал громадный рекламный плакат: маленький, беззащитный пельмень, окруженный со всех сторон хищно тянущимися к нему острозубыми вилками. Реклама пробуждала лучшие чувства. Пельмешек хотелось заслонить собой от опасности, а потом утешающе гладить и прижимать к груди, чувствуя как пережитый ужас заставляет вздрагивать его крохотное пельменное тельце. Есть бедолагу не хотелось категорически. Похоже, создатели рекламы рассчитывали, что растроганные домохозяйки кинутся скупать бедные пельмени, чтобы спрятать от страшной участи в неприступных бастионах холодильников.

Вот и Эля как этот пельмень, только ее никто не спрячет. Все жаждут «поделиться» ее зарплатой, и никто даже не задумывается, что ведь Савчук дураком не был. Не стал бы платить ей исключительно за красивые глаза, тем более что глаза у нее ничем не примечательные, близорукие. Савчук отлично понимал, что дешевле держать такую вот безотказную Элю, одну за все, готовую самостоятельные эксперименты вести, переводы делать, с иностранцами общаться, сметы печатать, и еще бегать, куда пошлют, чем оплачивать отдельно научного сотрудника, переводчика, лаборанта и еще бог знает кого. Ну поделят ее зарплаты между разными людьми, а пахать, вот как она, кто будет? Или они рассчитывают, что она станет работать, как работала, только за гораздо меньшие деньги?

Эля заходила по комнате. Она не дама при состоятельном муже, развлекающая себя игрой в науку, ей зарабатывать нужно. Думай, Эля, думай!

Во-первых, надо перестать бояться. Если она ничего не предпримет, новый руководитель лишит ее выгодной работы — значит, что бы она ни сделала, хуже все равно не будет. Во-вторых, ни в коем случае не поддерживать ни одного из претендентов. Полный нейтралитет, дескать, ей все равно, кто бы ни стал руководителем, абы наука не пострадала. Если придется давать информацию о грантах — только в самых общих чертах и только всем сразу, никому не оказывая предпочтения. А лучше сидеть на всех данных, как сторожевая собака. Журнал экспериментов запрятать подальше, и как только менты освободят лабораторию, сменить компьютерные пароли, пусть хоть головами об мониторы бьются. Дать понять, что сведения о савчуковских грантах — не оружие в борьбе, а приз, который она, Эля, вручит победителю. Главное, не сдаваться, когда на нее станут давить. Не знаю, забыла, потеряла, но может быть и найду — попозже, когда вы между собой разберетесь. А если они попытаются отстранить ее хоть от одного гранта — все, раз она больше здесь не работает, разбирайтесь сами. Разберутся в конце концов, но сколько у них уйдет на это времени? А срок гранта ограничен, а заказчик ждать не будет…

Импортных заказчиков тоже надо использовать — показать, что все контакты с ними идут только через нее. Она разошлет по электронке сообщения о смерти Савчука во все зарубежные организации, с которыми он сотрудничал, и в первую очередь — в фонды. Прямо сейчас, с ее домашнего компьютера. Тогда соболезнования тоже придут на ее адрес и именно она огласит их на похоронах. Кто умный — поймет. Ну а кто дурак, тому объясним еще раз, подоступнее, что у нее все под контролем, гранты могут осуществляться даже без Савчука, но не без нее. Никому не позволено отгрызать кусок от ее зарплаты!

Довольная собой, Эля быстренько уселась за свой старенький комп. На какие сложные интриги она, оказывается, способна! Прям университетская Мария Медичи и факультетская леди Макбет!

…Зловещей тенью она бесшумно скользит по выкрашенным линялой краской университетским коридорам. Мрачно взблескивают ее контактные линзы из-под низко надвинутого капюшона глухого черного плаща. И капают, капают слова ее наветов в отверстые — аж лопухами встали! — уши декана и завкафедрой. И вот уж, потрясая оружием — ну и брюхом, конечно, — разъяренный зав вламывается в кабинет декана.

Верткий декан вспрыгивает на стол, уворачиваясь от рушащегося на него гигантского двуручного меча зава! Распадается надвое дерматиновое кресло с торчащей из разошедшихся швов набивкой. Грозный двуручник увязает в щели рассохшегося паркета — там, где всегда застревает каблук секретарши Леночки.

О, гнусность! О, предательский удар! Из-за пояса расшитого камзола декан выхватывает кинжал — и пользуясь беспомощностью врага, погружает сверкающее лезвие прямо в жировые складки на животе зава!

Но зав лишь грозно взревывает! Его живот так просто не пробьешь, его самого так просто не возьмешь! Одним рывком он выдергивает свой меч — летят во все стороны вывороченные паркетины — и чертя двуручником воздух, надвигается на декана: натуральный барон Пампа в Арканарских кабаках! Декан беспомощно пятится… но верная секретарша Леночка уже торопливо гремит ключами факультетского сейфа. В руки декану падает его верный клинок!

Сталь против стали, они сходятся на длинном столе совещаний — непримиримые враги, декан и завкафедрой. И почтенные стены факультета оглашает грозный перезвон их клинков! А Эля тем временем в секретарской приемной пьет с Леночкой кофе и радостно потирает руки под своим длинным черным плащом.

Но этим ее коварство не исчерпается, о нет! Когда один из противников падет, пятная кровью графики лекционных часов и неподписанные зачетки, Эля бестрепетной рукой подаст победителю стакан компота из столовой. И напрасно секретарша Леночка станет кричать «Не пей вина, Гертруда!..»* — ни одну Гертруду такие крики еще не спасли! Убийственный сухофрукт с косточкой уже плавает в стакане! Победитель хватается за горло — кхе, кхе, кхе! — и задыхаясь, валится на окровавленный труп своего павшего врага.

Эля зловеще хохочет, взметывая летящие полы плаща! Она знает, что в этот самый час наемные убийцы-«бравос», потрясая пышными плюмажами шляп, уже врываются к Грушину. И напрасно тот падает на колени и молит о пощаде. Они его по носу — р-раз! По заднице — два! Мордой об стол — три! И еще по всяким местам!

Короче, во сколько кровищи — и все за одну ее зарплату!..

Эля сдавленно хихикнула и застучала по клавиатуре.

Что Савчук убит, она писать не будет. Умер, и все. Правда, заказчиков могут проинформировать менты, ну а остальным знать незачем. Она мгновенно представила тягостное и чуть брезгливое недоумение на лицах савчуковских иностранных коллег и даже мысленно согласилась: смерть Савчука была непонятной и как бы даже… неприличной. Университет — не место для убийства. Профессора умирают от инфарктов, дома, в кругу любящих или не очень родственников, в больнице, в окружении беспомощных врачей и жадных санитарок, или уж на улице, на глазах у равнодушных прохожих. А убивать университетскую профессуру в стенах их же собственного академического учреждения настолько бессмысленно и лишено даже намека на выгоду, что Эля не удивлялась идее декана о маньяке. Иначе оставалось только предположить, что Савчук был не просто профессор, а еще и верховный дон всей городской мафии по совместительству. На полставки.

На светлом поле монитора вспыхивали черные строчки официальных фраз: «Мы убеждены, что руководствуясь составленным профессором Савчуком планом и программой экспериментов, сумеем воплотить в жизнь его идеи…». Фигня, на самом-то деле. Кто бы ни стал новым научным руководителем, никаких идей они, конечно, воплотить не смогут. Чтоб были идеи, нужны савчуковские мозги, замечавшие закономерности там, где другие видели всего лишь случайности или не видели вообще ничего. А теперь, когда эти гениальные мозги разлетелись по лаборатории…

Эля обхватила голову руками. Черт, что-то ее на чернуху понесло. Еще бы пошутила на тему, как шеф в последний раз пораскинул мозгами. Он был ее учителем пять лет студенчества, он взял ее в аспирантуру, он пробивал ей командировки и отправлял ее на загранконференции. А когда беды одна за другой стали сыпаться на ее голову — Савчук искал ей подработки, и помогал хоронить маму, и забирал Яську к себе, когда Эля хоронила деда… Она почувствовала, что сейчас снова заревет, как утром в курилке, и с силой сжала губы. Не сметь! Не скулить! Лучше уж самый черный, циничный юмор, чем позволить себе раскиснуть!

Эля почти силой заставила себя вернуться к компьютеру. Так о чем это она? Ага, убеждаем заказчиков, что и без Савчука все сделаем. Кое-что сделаем, конечно. Эксперименты проведем, тупо так, по плану. Отчет составим — открытия не будет, но обвинить в растрате выделенных средств заказчик тоже не сможет. Кроме… Кроме, пожалуй, последнего, американского гранта. Вот как работать по нему Эля не имела ни малейшего представления.

Пальцы неподвижно замерли на клавиатуре. На экране горел незаконченный текст письма, но Эля слепо глядела сквозь него.

С этим последним, американским грантом все с самого начала было странно. Она отлично понимала, что посторонний глаз, да что там посторонний — те же Грушин с Макаровым, давно работавшие с шефом, писавшие у него диссертации — и они бы ничего не заметили. Но Эля была единственной, кто вместе с Савчуков каждый грант вела от начала и до конца. И для нее последний проект шефа был, мягко говоря… непонятен.

Идеи у шефа всегда были разными, но сами предложения строились по четко отлаженной схеме: гипотеза, программы экспериментов, список необходимого оборудования. Шеф был страшный педант и считал все: от аренды лабораторий ракетного завода до последней пачки бумаги. Командировки, участие в конференциях, закупка литературы — и какой именно, публикация материалов, и обязательно — список участников. Шеф всегда рассчитывал так, чтобы каждый выполненный проект стал для его сотрудников продвижением в карьере. На уже закончившемся гранте с англичанами Эля защитила свою кандидатскую диссертацию. На немецком проекте Грушин, тварь неблагодарная, сейчас делал докторскую, а на заказанных канадцами портативных «глушилках» мобильной связи должна была вырасти докторская тишайшего, по уши погруженного в себя и свои исследования Петечки Макарова.

И только американский грант был… Эля прищелкнула пальцами, не зная, какое подобрать слово. Пустой, что ли… Только оболочка, но без содержания. Базовая идея совершенно неопределенная. Что значит — средства связи и передача информации? Понятно было бы, если бы шеф взялся за конкретный вопрос — скорость передачи сигнала, еще что-нибудь. Но вот так размыто? Эля говорила ему, что ни один фонд не согласится дать денег под столь расплывчатую тему, а шеф злился, и в конце концов рявкнул на нее: «С моей научной репутацией мне под что угодно денег дадут! Хоть под квантовую физику ассенизации отхожих мест домашних животных. Ты только проект напиши как положено!». Ей тогда показалось: Савчуку абсолютно все равно, что будет в том проекте. Как будто нужен он лишь на бумаге.

А может, так оно и было? Эля снова вскочила из-за компьютера и лихорадочно забегала по комнате. Почему она не подумала об этом раньше? Достаточно вспомнить запрос на покупку литературы — Савчук просто сунул в проект старый список книг из другого, давно отработанного гранта. Все эти книги у них давно были, Савчук и не собирался ничего покупать. И список оборудования — с ним шеф поступил точно так же! Значит, Савчук планировал потратить эти деньги на другое?

Проще всего предположить, что шеф решил денежки присвоить. Ага, раньше никогда не присваивал, а сейчас вдруг его прорвало. Это ж только Грушин твердит направо и налево, что не все, дескать, идет на исследования, кое что оседает в кармане Савчука. Видно, собственные мечты озвучивает. Но Эля-то точно знала, что, куда и сколько тратилось, до копейки. Именно она обычно составляла сметы, встречалась с бухгалтером, ездила в банк, получала деньги, расплачивалась…

Эля остановилась у окна. Обычно, но только не по американскому гранту. Финансовые дела этого странного проекта Савчук вел сам. Она не то что не составляла — даже не видела ни одной сметы, ни одного списка закупок. И еще радовалась, благодарна была Савчуку, думала, это он ее решил разгрузить из-за домашних проблем.

И вообще — кто из работавших над американским грантом знал хоть что-то, кроме самых общих положений? Грушину и Макарову шеф давал задания, разовые и на первый взгляд никак не связанные друг с другом. Оба ужасно злились: Макаров — потому что шефовы поручения отрывали его от собственных исследований, а Грушин как всегда считал себя обделенным — на постоянную ставку по американскому гранту Савчук зачислил только Элю. Но ведь и она лишь выполняла распоряжения шефа. Бегала по поручениям «подай-принеси-договорись», вела цикл экспериментов — в том же стиле, по разработанному шефом графику.

Что же получается? Савчук придумывает расплывчатый, неопределенный проект — только чтоб денег дали. И целый год на эти деньги на самом деле занимается — чем? Никому не известно, потому что занимается фактически в одиночку, используя своих сотрудников втемную. А потом его убивают, прямо в университете. И убийца — да, именно так! — убийца, стоя рядом с шефовым мертвым телом, окровавленным, с разнесенной вдребезги головой, спокойно и хладнокровно переставляет на шефов компьютер другой монитор и изымает все шефовы личные файлы. Убийцу не интересовала официальная информация, которую шеф передавал заказчикам. Похоже, его интересовало как раз то, что шеф не показывал никому.

Интересно, догадались ли менты снять отпечатки с задней панели компьютера. Хотя что толку… Столько народу за нее хваталось — начиная от самой Эли и кончая тем симпатичным милицейским мужиком в кожаной куртке.

Нет, все ерунда! Из ее рассуждений получалось, что шеф сперва придумал, а потом тщательно прятал нечто такое, ради чего его могли убить. Чушь! Тут иногда хочешь, чтоб на научное открытие внимание обратили, так ведь не заставишь. А уж убивать, чтобы с этим открытием ознакомиться… Это не из жизни, это из американского кино в стиле ретро. В реальности проще дождаться публикации.

Эля покачала головой. Ночь на дворе, письма так и не отосланы, а она детективным фантазиям предается.

Она щелкнула клавишей модема, вывела на экран список адресов и принялась рассылать извещения о смерти Савчука. Завтра утром — а канадцы и американцы прямо сегодня, ведь у них уже утро — ее электронные письма откроются на компьютерах адресатов. Их прочитают, ужаснутся — не искренне, и не притворно, а официально, как всегда ужасаются смерти делового партнера — отправят соболезнования, в каком-нибудь сборнике научных трудов фамилия Савчука над посмертно вышедшей статьей появится в траурной рамке. И на этом все. Его темы благополучно провалят другие, его работы начнут постепенно растворяться в общем море научной жизни. Немножко поговорят о «школе Савчука», а через пять лет не только имени его никто помнить не будет, но и сами открытия как будто перестанут существовать, «заваленные» более поздними, более продвинутыми исследованиями. Современная наука большая, сложная и безликая, как муравейник, никому нет дела до отдельного муравья.

Элин модем тихонько пискнул. Она удивленно поглядела на экран. Это что ей такое пришло? Она открыла письмо, на мониторе возник английский текст. Эля почувствовала, что у нее даже рот глупо приоткрылся от изумления.

Никаких обязательных приветствий или извинений. С лаконичностью воинского приказа текст требовал: «…немедленно сообщить подробные обстоятельства убийства профессора Савчука». И адрес — адрес того самого американского фонда, что предоставил Савчуку его последний, такой странный исследовательский грант.

Эля тупо уставилась в монитор. В Америке уже знают, что Савчука убили?

* «Гамлет»

Глава 11

Reasonable job

— Кто хоронит сегодня, проходят без очереди! Мертвые не ждут! — дама в черном, слишком узком для ее полной фигуры костюме еще раз подтверждающе кивнула высоко взбитой прической и скрылась за дверью с надписью «Регистрация актов гражданского состояния».

Эля облегченно вздохнула — длиннющая очередь, скопившаяся перед обшарпанной казенной дверью, чуть не довела ее до истерики. Гражданское состояние Савчука было — «пять дней как мертв». Но пока это не засвидетельствовано специальной бумажкой, покойный шеф вроде бы даже продолжал жить — призрачной формально-юридической жизнью. Во всяком случае, на кладбище без свидетельства о смерти и разговаривать не желали.

— Давайте так, — стараясь не глядеть в перекошенную неудовольствием физиономию Грушина, сказала Эля, — Я останусь получать свидетельство, а вы поезжайте в милицейский морг за телом.

— Что вы мной распоряжаетесь, Элина Александровна? — брюзгливо оттопырив губу, процедил Грушин, — Чувствую себя мальчиком на побегушках!

Эля резко выдохнула сквозь плотно стиснутые зубы, издав что-то вроде короткого подвывания, так что стоящий впереди дедок испуганно оглянулся.

Невыносимо! Мало того, что всю организацию похорон декан со спокойной непринужденностью свалил на нее, словно она вообще существовала на факультете исключительно для подобных мероприятий. Так еще и так называемых помощников непрерывно приходится уговаривать и улещивать, чтобы они хоть что-то сделали!

— Я не распоряжаюсь вами, Андрей Анатольевич, — изо всех сил стараясь сдерживаться, процедила она, — Но похороны без покойника бывают только в рассказах Жванецкого. Нас здесь всего двое, один должен получить свидетельство, а второй забрать тело из морга.

— Вы не могли студентов взять, вместо того, чтобы отрывать научных сотрудников от работы?

— Андрей Анатольевич, к вашему сведению, я тоже научный сотрудник и у меня тоже график экспериментов сбился! — устало ответила Эля. — Декан решил, что похороны факультет берет на себя, а у студентов зимние каникулы, никого не найдешь.

— Надо было знать заранее, — упрямо набычившись, возразил Грушин.

— Заранее что-то знать мог только убийца Савчука, но вряд ли он станет заниматься похоронами, — в сердцах бросила Эля.

— В морг не поеду, даже не рассчитывайте.

— Я на вас вообще никогда не рассчитываю, Андрей Анатольевич, — Эля пожала плечами. Она вытащила из сумочки пачку документов и протянула ему, — Я сама поеду за телом, а вы хотя бы получите свидетельство, — и не сдержавшись, добавила, — Раз у вас такая сильная гробобоязнь.

Не слушая недовольного ворчания Грушину, она выскочила на улицу и замахала рукой перед приближающейся маршруткой. Ладно, в конце концов, Петя Макаров закажет катафалк и вместе с ним приедет в морг. Он парень крепкий, как-нибудь уж вдвоем гроб загрузят.

Истошно затрезвонил Элин мобильник.

— Элечка, солнышко, — ласково зажурчал в трубке голос Макарова, — Я все оплатил, катафалк уже выехал. А я отлучусь ненадолго, мне в библиотеку заскочить надо, книжки из Москвы пришли.

— Какие книжки, ты с ума сошел! — вскрикнула Эля, захлебнулась холодным воздухом, закашлялась, — Я же сама гроб не подниму!

— Шофера попросишь помочь! — небрежно бросил Макаров, — Элечка, ну ты же научный сотрудник, сама понимаешь, когда приходят книги по междугороднему абонементу, их надо сразу забирать. Ты не волнуйся, я к похоронам подъеду обязательно, можешь на меня рассчитывать, я весь в твоем распоряжении.

Мобильник разразился короткими гудками. Эля попыталась перезвонить, но абонент тут же оказался недоступен — предусмотрительный Макаров отключил трубку.

Замечательно! Один говорит — «не рассчитывай», второй — «рассчитывай», а в результате она осталась одна. Вот возьмет и тоже уедет, ей что, этот гроб больше всех нужен?

За окном маршрутки мелькнуло здание морга и маленькая, скорчившаяся от холода и горя фигурка рядом с припорошенным снегом фургоном катафалка.

Торопливо выскочив из маршрутки, Эля побежала ко входу.

— Элечка, наконец-то ты пришла! — худенькая хрупкая женщина, сейчас похожая на печальную обезьянку, отчаянно ухватилась за Элину руку, словно боялась, что порыв злого зимнего ветра унесет ее прочь, — Валера уже там…

Эля поглядела сквозь стекло дверей, в какой-то мгновенно вспыхнувшей безумной уверенности, что сейчас она увидит Савчука, покуривающего в тепле холла! Но за подернутым морозом стеклом остро взблеснули стальные прутья каталки, над которой угловатым сугробом вздымался покрытый простыней гроб.

— И катафалк приехал, — продолжала жена Савчука, — Давайте заберем Валеру отсюда скорее!

Эля заглянула в холл. Сотрудница морга, как две капли воды похожая на регистраторшу, выдававшую свидетельства о смерти, разве что вместо черного костюма на выпирающем животике растопырился белый халат, торопливо встрепенулась и покатила свой страшный груз к выходу.

— Крышечку мы закрыли, — интимно наклонившись к Эле, сообщила она, — Оно бы попрощаться, конечно, только незачем родне видеть, что у него от лица-то осталось — а ничего-то и не осталось, вот и видеть нечего! Вы не волнуйтесь, я все сделала как договаривались, обмыла, ручки-ножки сложила — лялечка, а не покойничек!

Элю замутило. Она торопливо вытащила из кошелька последнюю оставшуюся от похоронных расходов купюру и сунула ее в пухлую руку. Купюра исчезла в кармане белого халата, и женщина благосклонно улыбнулась:

— Домой повезете? — без паузы продолжала она, — Оно и правильно, по обычаю выносить из дома надо.

Она лихо вырулила каталку к распахнутым дверцам катафалка:

— Ну чего, грузите…

Эля растерянно огляделась, будто вопреки всему рассчитывала, что устыдившиеся Макаров и Грушин вдруг вбегут в ворота. Никто, конечно, не вбежал. Сквозь занавешенный снегом проем виднелся лишь серый переулок, и яркая васильково-синяя машина, припаркованная у тротуара. Рядом переминался кто-то высокий, видно, водитель. «Сел бы внутрь, включил бы печку, чего на улице торчать в такой холод…» — мелькнула мысль.

Эля взялась за край гроба и попыталась приподнять.

— Вы тут разбирайтесь, а я побежала, — быстро сказала сотрудница морга, — Как загрузитесь, каталочку-то внутрь втолкнете и все дела! — и лишь белый халат мелькнул в дверях.

Эля сунулась к окошку водителя:

— Для погрузки у нас бригада есть, — хмыкнул тот, — 50 долларов с покойника.

— У нас с живых уже взять нечего! — обозлилась Эля, — Что на кладбище, что в похоронном бюро расценки такие — ни копейки не осталось!

— Прокормить нынче проще, чем похоронить. — философской сентенцией откликнулся водитель и уставился в ветровое стекло, видно, погрузившись в размышления об относительной дешевизне бренной жизни в сравнении с высокой стоимостью извечной смертной тени.

Эля снова взялась за гроб. Тяжесть рванула руки, чуть не опрокинув Элю сверху на каталку.

— Элечка, тут мужчины нужны! — испуганно ойкнула жена Савчука, — Андрюша, Петя — где они? Мы не можем здесь оставаться! Валера должен попасть домой!

Не отвечая, Эля выпустила край гроба:

— Я сейчас! Вы только не волнуйтесь! Я сейчас найду!

Сама толком не зная, куда и зачем бежит, кого она собирается искать, Эля помчалась к воротам. Она должна была заставить Макарова и Грушина приехать! Что же теперь делать?

Иссеченный снегом переулок был практически пуст, лишь у васильковой машины все также стоял запорошенный водитель и, кажется, разглядывал замершую в воротах Элю. И этот взгляд заставил Элю шагнуть к нему.

— Извините, ради бога, вы не могли бы нам помочь… — сквозь сбитое дыхание умоляюще зачастила Эля.

Довольно молодой и очень высокий мужик в щегольской и наверняка безумно дорогой меховой куртке доброжелательно поглядел на нее, любезно переспросил:

— Sorry? — и предъявил в широкой улыбке все тридцать два по-американски безупречных белых зуба.

— О-о-ох, — выдохнула Эля, — Sorry me, sir. Of course, you can’t help…* — Только с ней могло такое произойти — один мужик на весь переулок и тот американец! Может, на улице удастся поймать парочку отечественных…

Затянутая в кожаную перчатку рука поймала ее за локоть.

— If you say me what’s happened, I’ll try…** — с безупречной артикуляцией выпускника Гарварда вопросил он, наклоняя к ней припорошенную снегом темноволосую голову.

И не холодно ему без шапки. Хотя, в машине… Эля пожала плечами:

— We have to load… — она напряглась, пытаясь вспомнить как будет по-английски «гроб», так и не вспомнила, и просто ткнула пальцем в стоящую у катафалка каталку, — …this one into the van***!

Сейчас он быстренько смотается — небось, не для того этот лощеный тип приехал из Америки, чтобы по глухим переулкам с гробами носиться!

Лощеный тип действительно немедленно отпустил ее локоть… и направился во двор, прямиком к катафалку.

Безошибочно опознав в склонившейся над гробом женщине вдову, американец коротко, почти по-военному, кивнул:

— Accept my condolences, madam****. — и ухватился за ручки каталки.

Жена Савчука оторвалась от гроба и заворожено уставилась снизу вверх в его темные уверенные глаза.

— Вы сами не справитесь, я сейчас еще кого-нибудь найду… — попыталась вмешаться Эля.

Но он лишь снисходительно покосился на нее через плечо, внимательно оглядел каталку, и вдруг развернул ее и наклонил переднюю часть над распахнутыми дверями катафалка. Тяжелый гроб медленно пополз вперед, Эля отчаянно вскрикнула…

Быстро и очень ловко, словно всю жизнь только и делал, что гробы перегружал, американец перехватил гроб за край, чуть подтолкнул… Плавно и аккуратно, будто на катках, тот соскользнул точно на подставку катафалка.

Эля глядела на него, приоткрыв от удивления рот. Ей что, попался владелец американского похоронного бюро в командировке по обмену опытом?

— That’s it, ladies. — щегольским жестом отряхивая ладони, бросил американец, — Let you go, it is very cold****** — и прежде чем Эля успела опомниться, он одним движением подсадил ее на скамеечку для сопровождающих. Следом забросил вдову, захлопнул двери и коротко махнул водителю — поезжай.

В такт подпрыгиваниям катафалка тычась лицом в заднее стекло, Эля успела увидеть, как ее нежданный помощник усаживается в свою длинную и такую же щегольскую как он сам, машину.

— Я так боялась, что не все приедут, — жалобным голосом сказала вдова, — Я ведь так и не нашла Валерину мобилку, а у него там были все телефоны! Вдруг кого-то упустили, не сообщили, — она озабоченно покачал головой, — Элечка, а вы, случайно, не знаете, куда делась Валерина мобилка? В милиции говорят — не было.

Эля покачала головой, а внутренне усмехнулась. Не было, как же! Небось, сами и подгребли, у Савчука был новехонький дорогущий слайдер.

— Но видите же, приехали! — вдова кивнула на все еще видневшуюся в заднее стекло васильковую машину, — Даже из-за рубежа. Валеру очень уважают заграницей, — с проблеском гордости сказала она и погладила край гроба — словно приласкала, — Этот американец — он американец, да? — за нами поедет?

— Наверное, американец, по произношению похоже. Но за нами он не поедет — мне жаль вас разочаровывать, это совершенно случайный человек.

— Да? — переспросила ее собеседница, но в голосе ее не было разочарования. Короткий всплеск возбуждения прошел, она сидела в оцепенении, не сводя глаз с крышки гроба.

Эля в растерянности покусала губу. Ладно, сейчас ей повезло, но как она втянет гроб на савчуковский третий этаж? А ведь потом снова надо выносить, снова грузить… Хоть во дворе оставляй! Эля представила себе засыпанный снегом гроб, полдня торчащий посреди мерзлого двора в ожидании собственных похорон, и ее передернуло. Дважды окоченевший покойник, фильмы ужасов отдыхают.

Катафалк остановился у подъезда. По крайней мере жене Савчука тут точно оставаться не следует. Эля потянула профессоршу за рукав:

— Вы поднимитесь пока в дом, — и пресекая все возражения зачастила, — Нужно двери открыть, из коридора лишнее убрать, стол приготовить…

То ли поддерживая, то ли волоча обессилевшую женщину за собой, Эля поднялась вместе с ней на третий этаж. Поглядела на дверь квартиры и досадливо вздохнула. Ох, разлюбезные коллеги, ладно, организовывать похороны никто не хочет, но хоть с вдовой-то посидеть могли бы! Бросили человека одного в таком состоянии — и пожалуйста, поехала в морг, а дверь оставила открытой!

Профессорша нашарила в сумочке ключи, шагнула к дверям. Остановилась, в недоумении разглядывая приоткрытую створку:

— Что это, Эля? Я же запирала! Я точно помню! — и она потянулась к ручке.

Эля резко ухватила ее за плечо.

— Знаете, что: вы спуститесь на площадку ниже. На всякий случай. Пожалуйста.

— Но зачем, я… — начала протестовать та, но Эля уже почти толкала ее, заставляя сойти вниз по лестнице. Жена Савчука спустилась на шаг, другой, наконец, сбежала на один пролет и остановилась у окна, испуганно поглядывая на Элю.

Эля замерла возле двери. Позвать шофера снизу — неизвестно, пойдет ли, вон, гроб грузить отказался. Правильнее всего было бы сразу звонить ментам — если это воры, вдруг они еще там? Но может и сама вдова в расстроенных чувствах позабыла запереть входную дверь, и в квартире сейчас тишь да гладь? Встречаться с милицией лишний раз Эле не улыбалось.

Она резко выдохнула — раз надо, делай! — и потянула створку за край. Та легко распахнулась. Эля шагнула в коридор.

В первую минуту ей показалось, что ничего не случилось. Беспорядок, царивший в коридоре, в принципе, могла учинить и сама вдова. Что-то искать в коридорном шкафчике и вывалить все на пол. Торопясь, на бегу опрокинуть легкую тумбочку. А плафон с коридорной люстры снял еще сам Савчук. При жизни. Лампочку вкрутить хотел. Ага, а лампочка оказалась бракованной и он в досаде саданул чем-то тяжелым по стеклу плафона.

Позабыв о возможной опасности, Эля метнулась в комнаты. В квартире царил разгром. Выброшенные из шкафов вещи грудами лежали на полу. Телевизор развернут экраном к стене, задняя панель сорвана — веселой радугой наружу свисали разноцветные провода. Сквозь распахнутую дверь туалета видно, что крышка бачка валяется на полу. Кухня казалась творением безумного абстракциониста — аккуратненькие, словно их специально расставляли, на полу высились конусообразные горки высыпанных из пакетов круп. Эля непонимающе уставилась на мойку — заполняя ту до краев, тяжело хлюпала какая-то густая желеобразная субстанция. Наконец до Эли дошло — это же варенье! Кто-то планомерно вылил в мойку все имеющееся в доме варенье — опустошенные банки рядами стояли на кухонном столе. Выдернутые из горшков растения пушистой вязанкой лежали под окном, земля в горшках была вскопана, будто в ней рылась целая стая обезумевших котов.

Эля медленно отступила от порога и придерживаясь за стену, побрела к выходу. В голове вертелся беспорядочный вихрь из «кто-зачем-почему?», и лишь один тягостный вопрос был стабилен и неподвижен, словно вывешенный в мозгу плакат: «ну и куда еще покойника поверх всего этого?»

* — Извините?

— Извините меня, сэр. Конечно, вы не сможете помочь.

** Если вы скажете мне, что случилось, я попытаюсь…

*** Мы должны погрузить… это в машину!

**** Примите мои соболезнования, мадам.

****** Вот так, леди. Вы поезжайте, очень холодно.

Глава 12

Эля выбралась на площадку и потерянно поглядела вниз, в худую спину уставившейся в окно савчуковской жены. Ну и что ей сказать? «Вы не расстраивайтесь, но у вас не только мужа убили, а еще и квартиру разгромили, зато вам теперь столько убирать придется, что горевать времени не будет!». Эля почувствовала, что сейчас разревется.

Жена Савчука отвернулась от окна и бледно улыбнулась замершей у перил Эле:

— Ты говорила, случайный человек, а он, вон, приехал… — она кивнула на окно.

Эля сбежала вниз по ступенькам и прильнула к окну, напряженно вглядываясь сквозь покрытое морозными узорами стекло.

Во двор въезжала знакомая щегольская машина. Белые крупинки снега ярко и празднично смотрелись на васильково-синем капоте.

— Так, — растерянно произнесла Эля и потерла ладонью лоб, — Ну и как это прикажете понимать?

Дверца машины распахнулась, и длинноногий американец выбрался наружу. Будто старому приятелю кивнул шоферу катафалка и запрокинув голову, принялся изучающе разглядывать окна дома. Его лицо, до смуглоты загоревшее под далеким южным солнцем, ярким пятно выделялось на холодной снежной белизне двора. Неизвестно, как американец смог что-то рассмотреть сквозь подернутое морозом стекло, но приезжий вдруг заулыбался национальной улыбкой и приветственно замахал рукой.

Эля отпрянула от окна и сдавленно выругалась сквозь зубы так, как никогда еще не ругалась со времен студенческой практики на заводе. Испуганная профессорша резко отпрянула.

— Я сейчас… — сломя голову Эля бросилась вниз по лестнице. Распахнула дверь подъезда и остановилась, щурясь от метущей в лицо ледяной крошки.

Американец шел ей навстречу, улыбаясь, словно ближайшей родственнице после долгой разлуки:

— Здравствуйте! — по-английски вскричал он, и приветствие его было полно неподдельным энтузиазмом, — Простите, я не сразу сообразил, что именно вы мне и нужны. Вы ведь мисс Элина, ассистентка профессора Савчука, верно? Я представляю американский исследовательский фонд и приехал по поводу смерти вашего шефа. Я совсем еще не ориентируюсь в вашем городе, не сразу отыскал дом покойного…

Зато сразу отыскал морг! Найти который втрое сложнее, чем савчуковский дом!

Не слушая сбивчивых объяснений, Эля в ярости уставилась на американца. Что происходит вокруг нее? Что происходит с этим чертовым американским грантом?

— Дорогой сэр, ваш фонд ведет всего один проект? — перебила американца она.

Тот осекся, поглядел на нее ошарашено:

— О! Почему вы так решили, мисс Элина? — в его голосе прозвучали обиженные нотки, — Мы большая, многоплановая организация, отделения в 14 странах, мы финансируем несколько тысяч благотворительных и несколько сотен исследовательских проектов по всему миру…

— И если умирает исполнитель одного из этих тысяч-сотен, вы каждый раз посылаете своего представителя? Какой у вас любезный фонд! — едко процедила Элина.

Кажется, американец слегка смутился:

— Нет, конечно. Но профессор Савчук был столь значительной величиной в современной науке, а возглавляемый им проект имеет такое огромное значение…

Это вот та расплывчатая, неопределенная ерунда, что Савчук понаписывал в проекте, имеет огромное значение? У них в фонде все безграмотные или просто ее за идиотку держат? Или огромное значение имеет нечто совсем другое? Что такого знают американцы — чего не знает сама Эля?

— Меня направили выяснить все обстоятельства, связанные со смертью профессора, и дальнейшие перспективы исследования, разумеется, — американец наконец выдохся и замолчал, глядя на Элю, как большой добродушный пес.

Почему-то именно этот доброжелательный взгляд вызвал у нее непреодолимое желание врезать нежданному визитеру промеж глаз. Говорят, желания подавлять вредно. Но выполнять — еще вредней, можно в ответ огрести. Вместо крепкого тычка Элин собеседник получил сладкую улыбочку:

— А, так мы, наверное, знакомы? Это с вами я переписывалась и по телефону разговаривала? Вы профессор Мак-Наген, консультант фонда? Или наш куратор, доктор Зейлдиц?

Американец опешил. Перепутать его уверенный молодой голос с ехидным козлетоном старого Пита Мак-Нагена мог только человек с серьезными проблемами слуха. Ну а принять его за Мари-Энн Зейлдиц было еще сложнее. Эля продолжала невозмутимо улыбаться.

— Нет-нет, профессор — человек пожилой и нездоровый, такие путешествия ему не под силу, а у доктора Зейлдиц двое детей… Начальство сочло необходимым послать меня. — торопливо забормотал американец, — Меня зовут Бенджамен Цви. — и он пожал протянутую руку.

Угу! Месяц назад сманивать Савчука на сафари в Африку у старого хрена Мак-Нагена здоровья хватило, а сейчас, значит, стремительно занедужил? А детишкам Мари-Энн, помнится, двадцать и двадцать четыре года — вполне могут недельку и без мамочки перетоптаться. И тем не менее неведомое начальство отправило сюда не Мак-Нагена или Зейлдиц, отлично знакомых с самим Савчуком и его работой, а вот этого, никому не известного, молодого и крепкого, профессионально обращающегося с гробами.

— Безусловно, я могу не знать всех подробностей вашей деятельности, но ведь вы не откажетесь поделится информацией? — продолжал разливаться американец.

— Боюсь, сэр…

— Бен, просто Бен… — немедленно вставил он.

— Бен, — повторила она, соглашаясь, — Момент не вполне подходящий для разговоров о работе — похороны, знаете ли… — она улыбнулась еще приторней. Ничем она делиться не собиралась, по крайней мере пока сама не разберется, что такого важного в этом нелепом американском гранте. Ну не может же она сказать: «знаешь, родной, я тебе кроме годичной давности черновика проекта ничего и показать-то не могу, ты у себя за океаном больше в курсе дел Савчука, чем я тут!».

— Конечно, конечно, я понимаю! — вскинул ладони американец, — В первую очередь — долг перед покойным. Ну а потом, быть может, — его голос приобрел вкрадчивые, бархатистые интонации, с какими опытные соблазнители делают непристойные предложения наивным, доверчивым девушкам, — мы могли бы с вами подняться наверх… Изучить материалы исследований.

Ну вот, Элина Александровна, а вы уже насчет неприличных предложений губешки раскатали. А этому холеному красавцу оказывается — ни много, ни мало — материалы посмотреть. Материалы! Господи! Она сообразила! Там, наверху, в разгромленной квартире Савчука, среди вываленных с их привычных мест вещей было все — от разбросанного белья до варенья — не было лишь одного: бумаг! В неопрятных грудах на полу не валялось ни единой бумажки. Горные хребты из блокнотов и просто листов, исписанных размашистыми савчуковскими каракулями, сколько Эля себя помнит, громоздившиеся на письменном столе вокруг компьютера, тоже исчезли. Вечно захламленный стол был девственно пуст. Стоп! Выходит, компьютера на столе тоже не было!

Остекленевшим взглядом Эля уставилась перед собой. В это невозможно было поверить, но кажется, предположение, которое она посчитала полным бредом, оказалось самой что ни на есть реальностью. Но все равно бредовой! Если и убийцу, и неизвестных воров интересовало содержимое бумаг и компьютера — выходит, Савчук и впрямь положил жизнь за науку? Точнее, кто-то другой положил его жизнь… Похоже, убили-то Савчука как раз за те загадочные и никому не известные исследования, которые он вел по американском гранту! Иначе зачем бы здесь появился этот обаятельный американский «гробоносец»?

Нечто темное заерзало перед ее затуманенными глазами. Эля встряхнулась, приходя в себя, и поняла, что уже довольно долго стоит, пристально вперившись «обаятельному гробоносцу» точно в переносицу. Эля отвела взгляд, американец вздохнул с явным облегчением и слегка нервно почесал пальцем между бровями.

— Знаете, вы таки сможете подняться! — с неожиданным для него энтузиазмом вдруг объявила Элина, — Причем очень-очень скоро. — Ее улыбка превратилась в совсем уж медово-сахарный коктейль, — Только вот кое-кому позвонить сперва придется — они тоже наверняка подняться захотят, устроим коллективную экскурсию.

Нет, ребятки, не буду я с вами общаться. Хотя бы потому, что для начала неплохо бы самой догадаться, что ж такого Савчук умудрился наворотить в этом треклятом американском проекте. А вы пока побеседуйте друг с другом — вот и будет вам материал для изучения, что одному, что второму. Эля рванула к подъезду — позвонит из квартиры, а то мобильного не напасешься — на ходу выискивая в сумке визитку, оставленную ей «кожаным» ментом.

У всей сложившейся ситуации просматривался лишь один положительный момент. «Кожаный», да еще бы парочка крепеньких милиционеров — не оставят же они без помощи двух слабых женщин и одного покойника, как-нибудь затащат гроб на третий этаж. Глядишь и господин представитель фонда снова помощь окажет.

Тот, кого она считала представителем американского фонда, смотрел ей вслед. Смотрел, не скрывая удовольствия. Она была не похожа на привычных его глазу женщин — ни на тумбообразных домохозяек, ни на стервозно-поджарых феминисток — тем ему и понравилась. Она не была толстой, но в то же время вся состояла из женственных округлостей — высокая грудь, соблазнительная попка. И при том еще умненькая — в научных званиях, как Рождественская елка. Он скупо усмехнулся.

А еще она знает. Обязательно знает — кроме нее ведь и некому. Конечно, знает — иначе зачем избегает разговора?

Ничего, пускай. Он не спешит.

Он будет работать с ней неторопливо и обстоятельно. Она даже не подозревает еще, как неторопливо и обстоятельно он умеет работать.

Глава 13

— Эксперты не могут работать в таких условиях!

— Можно подумать, ваши эксперты впервые покойника на месте преступления увидели!

— Но не сразу же в гробу! В цветах и с толпой провожающих, — «жеванный» мент яростно уставился на ввалившуюся в квартиру очередную компанию со стандартно-скорбными минами на лице. Прикрываясь траурными венками, словно щитами, визитеры метали жгуче-любопытные взгляды на царивший вокруг разгром и деловито суетящихся милицейских экспертов. Торжественно прошествовали мимо гроба, смущенно потоптались возле плачущей вдовы и с облегчением приткнув венок в угол, выбрались на лестницу — курить и выяснять потрясающие подробности. На площадке взвился азартный гул голосов, прорвалось чье-то восторженное: «Ну вы подумайте — просто ужас!» и тут же смущенно опало, голоса сбились на торопливое перешептывание — пришедшие раньше просвещали вновь прибывших.

«Жеванный» скривился в негодующей гримасе и обернулся к своему «кожаному» напарнику:

— Как вы могли это позволить! — злобно прошипел он, — Втащить гроб на место преступления!

«Кожаный» не обратил на эти слова ни малейшего внимания. Он вообще больше ни на кого не обращал внимания, полностью сосредоточившись на равнодушно-невозмутимом Бене Цви. Похоже, если американец сейчас запросится в туалет, ему придется и туда идти под конвоем.

Вместо «кожаного» откликнулась Эля:

— Ничего он не позволял — он сам и втащил! Интересно, а что было делать? До похорон еще четыре часа оставалось, мороз безумный, шофер сказал, что уезжает…

— Вот пусть и вез бы гроб обратно в морг, там бы перележал, пока мы работаем! — взвился «жеванный», — Похоронам не место на краже со взломом!

— Обратно? Замечательно придумано! Сперва сюда, потом обратно, потом снова сюда… А в психушку к вдове кто бы потом ездил? Вы?

— С вашим сумасшедшим делом я и сам окажусь в психушке, — безнадежно ответил «жеванный», нервно одергивая рукава мятого пиджака.

— Что вы так нервничаете? — примирительно ответила Эля, — Сейчас все соберутся, мы уедем, и гроб увезем. Тут только лаборантка наша, с кафедры, останется, полы за покойником замыть.

— Вы что, окончательно рехнулись? — в ответ на дикий вопль «жеванного» голоса на площадке настороженно примолкли, а в распахнутых дверях замелькали любопытные физиономии — никто не хотел пропустить продолжения так увлекательно начавшихся похорон. «Жеванный» понизил голос до страшного шепота, — Вы собираетесь мыть место преступления? Может, вы сообщница, а, Элина Александровна?

— Так ведь по обычаю, — растерянно пробубнила Эля. Действительно, как-то глупо получилось. — Ну хорошо, я попрошу лаборантку, она подождет, пока вы закончите.

— Никаких лаборанток! Немедленно! Сию же минуту! — прорычал «жеванный», — Собирайте всю свою развеселую свадьбу… тьфу, похороны… и проваливайте отсюда! Я даже вас сейчас допрашивать не буду! Я даже готов своими руками ваш гроб вниз стянуть…

— Это пока еще не мой гроб! — запротестовала Эля.

— Не надо своими руками, — за спиной у Элины появился улыбающийся Петечка Макаров, — Декан позвонил на военную кафедру, их зав своих техников прислал!

Гулко топоча подкованными сапогами, в квартиру ввалилась троица хмурых молодых мужиков в зимней военной форме, возглавляемая кряжистым пожилым полковником. В переполненной людьми прихожей мгновенно стало не повернуться. Полковник наскоро пошарил настороженно-ищущими очами, остановился на стоящих у стены ящиках поминальной водки, и взор его моментально просветлел, и одновременно налился алчным предвкушением.

— Если б только прислал, он же и сам приперся, — тоскливо пробормотала Эля.

— Такое количество водки он бы по любому не пропустил, а так хоть польза. — резонно заметил Макаров, — Можем ехать.

— Да? Ты уже все свои книжечки забрал? — едко протянула Эля, вспомнив его утреннюю выходку.

— Все-все, — с совершеннейшей невинной безмятежностью кивнул Макаров и благодарно улыбнулся, — Спасибо, что беспокоишься.

Ну что с ним будешь делать?

— Ладно, гони всех вниз, пусть садятся в автобус, — скомандовала она, направляясь к вдове.

— Мисс Элина! — окликнул ее отлепившийся от облюбованной стены американец, — Если миссис Савчук не возражает, я хотел бы к вам присоединиться.

— Я возражаю, — впервые подал голос до сих пор мрачно молчавший «кожаный», — Я бы предпочел, чтобы вы остались, мистер Цви.

— Не вижу в этом необходимости, — глядя на него с невозмутимым равнодушием ответствовал американец.

— У меня есть к вам ряд вопросов, — в голосе «кожаного» звучало то же холодное спокойствие, но желваки на скулах выдавали бушевавшее в нем бешенство.

— Буду рад ответить на них — как только появится свободная минута. А сейчас мой паспорт, пожалуйста.

«Кожаный» мгновение разглядывал протянутую к нему ладонь, словно примеривался, как бы половчее за нее тяпнуть, а потом без единого звука вложил в нее книжечку паспорта.

— Я непременно свяжусь с вами, мистер Цви, — холодно-вежливым тоном, в котором едва ощутимым, но тем не менее явственным фоном угадывалась угроза, сообщил «кожаный».

— Буду ждать, — коротко кивнул американец, и было ясно, что угрозу он засек и принял очень даже всерьез.

Они немножко побуравили друг друга взглядами. Сцена до боли напоминала старый добрый вестерн. Холеный брюнет-капиталист в костюме против лихого блондина-«ковбойца» в коже. Энцио Мариконе за кадром не играет, зато как в знаменитом вестрене с Клинтом Иствудом, имеется в наличии заезжий американец с гробиком на веревочке. Сейчас он его откроет, а там опять же как в кино: вместо покойного профессора — первая модель пулемета. И тра-та-та-та длинной очередью по подлым мексиканцам! Ну или по ментам. Да и по скорбящим коллегам тоже не мешало…

Эля с сожалением цыкнула зубом. Не, не пойдет. Вдову жалко. Мало того, что ограбили, так еще и дырки от пуль по всем стенам. Да и сама Эля на девушку в ковбойской шляпе и ажурных чулках, увы, не тянет. Она поглядела на «кожаного», на американца, словно отслеживала прыжки теннисного мячика. Они таки сумели ее удивить — оба и сразу. Как, однако, вырос образовательный уровень наших милицейских кадров — «кожаный» непринужденно трепался по-английски, да еще с ярко выраженным американским акцентом. А у американца, похоже, дипломатический паспорт — иначе фиг бы он с такой легкостью избавился от «кожаного». Интересно, это у них весь фонд имеет дипломатическую неприкосновенность или только «гробоносец» Бен?

Эля ухватила за рукав пытавшегося улизнуть во двор Макарова:

— Сажай американца в машину к декану.

— А вдруг декан против, — промямлил Петечка, которому явно не хотелось участвовать ни в каких организационных мероприятиях.

— Поверь мне, декан изначально «за», — успокоила его Элина, тут же злорадно представив, как возбужденный близостью к вожделенным деньгам декан пытается общаться с помощью пяти известных ему английских слов. — И поехали, поехали!

Она выскочила за дверь, напутствуемая раздумчиво-хищным взглядом «кожаного» и словами:

— Ждите повестку, Элина Александровна! — брошенными ей в спину «жеванным».

— Подпрыгиваю от нетерпения, — буркнула Эля себе под нос. Она почти скатилась по ступенькам, и заскочила в поперхивающий мотором автобус.

На кладбище хмурые парни с военной кафедры выгрузили гроб. Прибывшие неровным полукольцом окружили его, воцарилась короткая пауза… Декан и завкафедрой решительно шагнули в центр круга:

— Разрешите траурный митинг, посвященный… — в один голос начали они и одновременно осеклись, с возмущением поглядывая друг на друга.

Гулким драматическим шепотом Светлана Петровна сообщила:

— Мальчики решили, что они члены Политбюро — кто речь над начальственным трупом толкнет, тот и преемник.

Декан с завкафедрой одинаково зверскими взглядами уставились на нее, но старая профессорша лишь многозначительно ухмыльнулась в ответ, и они вдруг замялись, не решаясь начать по новой.

По толпе прокатилась волна, передний ряд раздался и к гробу воробьиным скачком выпрыгнул Грушин:

— Как старший среди учеников покойного профессора Савчука и его фактический заместитель… — звонким голосом прочирикал Грушин, — Объявляю траурный митинг открытым! — триумфально закончил он.

Декан и зав синхронно дернулись и дружно испепелили Грушина взглядами.

— Тьфу ты! — Эля зло сплюнула, резко повернулась на каблуках и полезла обратно в автобус. Ну не разражаться же ответной речью, насчет того, что покойный Савчук не только не считал Грушина своим «фактическим заместителем», но подумывал вообще выкинуть его из лаборатории?

— Как человек, принимавший участие во всех исследованиях покойного, я гарантирую! — с пафосом митингующего красного комиссара Грушин рубанул ладонью воздух, — Мы доведем работу до конца! — и он покосился на стоящего в первом ряду Бена Цви, проверяя впечатления от своей речи.

Эля скривилась. Все-таки Грушин не вполне нормальный — он не соображает: для не понимающего ни слова американца все эти словоизвержения просто бессмысленный шумовой фон. Эля еще раз поглядела на мистера Цви и ей вдруг стало невыносимо зябко, словно ледяной кладбищенский ветер нашел, наконец, дорогу под полы шубы. Американец глядел на Грушина цепким, оценивающим взглядом, будто покупатель на рынке, прикидывающий — этого горластого петуха в мешок да в суп, или другого себе присмотреть, понаваристее?

Словно почувствовав, что за ним наблюдают, американец коротко мазнул взглядом по стеклам автобуса и лицо его вновь приняло отстраненно-вежливое выражение ничего не понимающего иностранца. Эля откинулась на спинку сидения, обхватив себя за плечи и чувствуя, как ее бьет мелкая, противная, никак не унимающаяся дрожь. Замерзла, наверное. Да-да, очень, очень холодно.

Послышались удары молотка, стук смерзшихся в ледышки земляных комьев о крышку гроба. В автобус повалил народ. Мотор снова завелся, зафырчал, на сей раз повеселее, будто тоже предвкушал тепло и обильную выпивку, способную отогреть насквозь продрогшее тело.

Глава 14

Кортеж остановился у входа в университет, и участники похорон бойко сыпанули через широкий холл к двери университетской столовой. Эля пристроилась в уголке длинного, составленного из нескольких стола, во главе которого декан и зав, чуть не отпихивая друг друга, наперебой усаживали американца. Нарезающего вокруг них круги Грушина оба принципиально игнорировали.

— На, тяпни, полегчает, — старый столовский стул тяжело заскрипел и усевшаяся рядом Светлана Петровна по-хозяйски сунула Эле рюмку водки.

Холодно-жгучая жидкость ухнула в горло, разливая по телу долгожданное тепло. Эля почувствовала как с утра издерганные, звенящие от напряжения нервы обволакивает анестезирующим слоем отчуждения. Как будто Эля оказалась внутри невидимого кокона, мгновенно отгородившего ее от всех проблем невесомой стеной. Она кинула в рот кусок колбасы и с отстраненным любопытством принялась наблюдать, как помогая себе отчаянными взмахами рук, кивками, движениями плеч, кажется, даже вертя бедрами на манер восточных танцовщиц, декан с завом пытаются что-то втолковать американцу. Бен Цви вежливо, но непонимающе улыбался. Тяжело отдувающийся декан откинулся на спинку стула.

В навалившейся на нее хмельной благостности Эля приподнялась, готовая прийти ему на помощь.

Цепкие короткие пальцы ухватили ее за запястье.

— Сиди, альтруистка хренова! — пробубнила профессорша сквозь плотно набитый рот. При этом она не отрывала глаз от тарелки, казалось, ее не интересует ничего, кроме истекающего прозрачной слезой холодца, — Пусть сами попросят.

Шарящий взор декана уперся в их край стола, в нем мелькнула искра надежды:

— Светлана Петровна! — бойким фальцетом, перекрывшим пока еще слабый, сдерживаемый печальным поводом застольный гул, возопил декан, — Вы ж у нас английским владеете! Помогите, а то мы что-то никак с американским гостем не столкуемся.

Светлана Петровна солидно отложила в сторону ложку, смачно обтерла губы салфеткой… но вместо того чтобы встать и направится на другой конец стола, ехидно процедила:

— Ну знаете, Олег Игоревич, наверное, даже у нашего президента личный переводчик — все-таки не профессор. — вновь взялась за ложку и невозмутимо принялась вылавливать кусочки мяса из прозрачного желе.

— И правильно, чего ж нам Светлану Петровну беспокоить! — прогудел зав, безуспешно пытаясь придать своему басу некоторый оттенок подхалимажа, — У нас вон, молодые кадры, Элина Александровна есть!

— Что ж, попросим Элину Александровну, — благодушно кивнул головой декан, — Просим, Элина Александровна, просим! — казалось, он сейчас еще и разразится аплодисментами.

— Вот теперь иди, — продолжая ковыряться в холодце, буркнула профессорша, — Учти, американец сейчас — твой главный козырь.

«Главный козырь», он же «гробоносец» Бен Цви просветлел при ее приближении и радостно вскочил навстречу. Подхватил бесхозный стул. Усадил, почти затолкал на него Элю, и одним сильным движением придвинул к столу, вклинив в узкую щель между собой и удивленно охнувшим деканом. Эля почувствовала себя пойманной в ловушку.

— Почему вы сели так далеко? — американец навис над ней, делая ощущения захлопнувшейся западни непреодолимым, — Нам о многом следует поговорить!

— Сейчас с вами хотели бы поговорить наш декан и завкафедрой, — торопливо «перевела стрелки» она. Тем более что начальство уже бубнило ей прямо в уши, словно безнадежно глухой:

— Элечка, вы объясните этому, что мы рады его видеть у нас… — повизгивал декан.

— …Аж из штанов выпрыгиваем, — гудел завкафедрой.

— …И пускай он не сомневается, факультет закончит исследования Савчука…

— Кафедра и сама справится…

— Что они могут мне сказать? — невозмутимо кивая в ответ на их двухголосье, поинтересовался американец у Эли, — Что счастливы меня видеть и клянутся закончить исследования в срок?

— Вы знаете русский, — сказала Эля.

— Я знаю людей, — философски уточнил американец, — А с вами я хотел бы обсудить результаты, которые успел получить покойный профессор.

— Что он там трындит? — нетерпеливо подергал Элю за рукав завкафедрой.

— Хочет посмотреть материалы Савчука, — не углубляясь в подробности, ответила Эля.

— Здорово придумал! Прихватит и уволочет все к себе в Штаты, только мы те грантовые денежки и видели! — зав тревожно всколыхнулся всей своей огромной тушей, словно боевой слон на дыбы встал, — Эля, ты не вздумай ему ничего показывать!

— Что она может ему показать? — поинтересовался сзади заплетающийся голос. Эля оглянулась.

По Грушину хмель ударил гораздо сильнее, чем по ней. Зажав на треть налитый водкой граненый стаканчик в кулаке, будто гранату, пошатывающийся Грушин доковылял до американца, споткнулся и повалился, цепляясь за плечо Бена. Лицо Цви закаменело, он повел плечом, надеясь стряхнуть Грушина. Ноги у того подкосились, и он почти повис на американце:

— Элина то, Элина се… — жгучее от водки дыхание Грушина пыхало брезгливо отстраняющемуся Цви в ухо, — Савчук бухтел, теперь эти туда же… — он махнул зажатым в кулаке стаканом, оросив декана и зава мелкой водочной капелью, — Кто она вообще такая, эта Элина? Мы. Ны. Сы. Младший научный сотрудник. Эксперименты она ведет… А график срывает, да! Сама мне сегодня призналась! — с пьяной убедительностью объявил Грушин, — Младшие научные срывают эксперименты, когда есть докторанты, — в приступе безнадежного отчаяния Грушин пару раз стукнулся головой о плечо американца. Тот старательно отодвигался, пытаясь или стряхнуть повисшего на нем докторанта, или выбраться из-под него. Но Грушин держался цепко, локтем отпихивая кинувшегося на помощь американцу зава.

Эля задохнулась от бешенства. Грушин, скотина! Нет, сама виновата! Знала же, что при нем ни одного лишнего слова произносить нельзя! Достаточно вспомнить, какие сплетни он о шефе распускал!

— График полностью соблюдается, кроме сегодняшнего дня, но это ничего страшного, я вполне укладываюсь в сроки эксперимента… — сердясь на себя за этот лепет и в то же время во что бы то ни стало стремясь оправдаться, начала Эля.

— Какого эксперимента? — быстро и зло спросил декан.

— Чего там Савчук экспериментил? — рявкнул зав, прекратив отдирать Грушина от американца. Докторант снова завладел плечом гостя, приникнув к нему, как потерпевший кораблекрушение к обломку доски.

Эля подалась назад под сдвоенным жадным взглядом начальства. Дернулась, потому что третий, такой же жадный взор, как раскаленную спицу, воткнул в нее Бен Цви. Даже о болтающемся на нем Грушине позабыл.

Эля сердито выпрямилась. Давала же себе слово не трусить!

— Действительно, почему все вопросы ко мне? — старательно собрав в кулак все свое мужество, поинтересовалась она, — Вон, с Грушина спрашивайте, раз он «фактически заместитель» Савчука. А я всего-то младший научный. Вот разберетесь… То есть, появится у темы новый руководитель, я его познакомлю со всеми имеющимися у меня материалами, и уже от его имени буду разговаривать с фондами, — между собой деритесь, между собой, нечего ее втягивать. Эля совершенно не собиралась сейчас и тем более таким открытым текстом заявлять свою позицию, но хмель бродил в крови, а заинтересованный взгляд американца пугал и одновременно заставлял ее чувствовать себя непривычно важной, нужной, значительной.

Взгляд американца так и остался заинтересованным. На лице завкафедрой промелькнула ошарашенность, потом задумчивость, а потом проступило одобрение. Похоже, он даже хотел потрепать Элю по плечу, но сдержался. Отвернулся и прицельно, с многообещающей миной вперился в декана. Зато декан — даже сквозь вызванную водкой расслабленность Элю снова пробрал озноб — декан смотрел на нее с настоящей, неподдельной ненавистью.

Чего это он? Неужели уверен, что зав непременно побьет его в драке за савчуковское наследство? Нет, завкафедрой у них, конечно, потяжелее будет, но ведь не на кулачках же они драться собираются?

Эля судорожно схватилась за зашедшийся трелью мобильник, лишь бы как-то уклонится от этого тяжелого, давящего взгляда.

— Выйди ко мне, — глухим, потусторонним шепотом прошелестела мобилка ей в ухо, — Выйти… — вздохнул угасающий голос.

Глава 15

Здрасти-пожалуйста, материализовалось! Эля растерянно поглядела на зажатую в кулаке трубку, на стиснувших ее с двух сторон декана и американца. Потом резко оттолкнулась пятками и надрывно скрежетнув ножками стула по полу, выехала из щели между деканом и американцем.

— Извините, — в ответ на мгновенно воцарившуюся за столом тишину пробормотала она, — Мне нужно… выйти.

— Куда это? — с пьяной бесцеремонностью вопросил Грушин, отрывая голову от плеча американца.

— Туповатый докторант пошел. — снова берясь за Грушина, прогудел завкафедрой, — Чтоб ты знал, парень, — со слоновьей игривостью сообщил зав, — Интересной женщине всегда есть куда выйти! Как и есть что показать, — и он вдруг подмигнул Эле, чуть не ввергнув ее в полный ступор.

— Кому надо выйти, пусть поднимет руку и спросит разрешения, — отрываясь от тарелки, наставительно проблеял Старый Пони.

Эля почувствовала себя полной идиоткой, считай что публично описавшейся на глазах у изумленной публики. От буравящих взглядов горели щеки. Тем более что и американец, воодушевленный помощью зава, с удвоенной энергией забился под напирающим на него Грушиным, похоже, намеренный сопровождать Элю в ее неожиданно триумфальном «выходе».

Но и Грушин не собирался сдаваться! Он вцепился в американца, надрывно вскрикивая:

— А ты куда собрался? Так вы все разбежитесь.

Декан кинулся на помощь заву — отдирать разгулявшегося докторанта. Эля, воспользовавшись суматохой, почти бегом рванула к выходу, впервые чувствуя к заразе-Грушину нечто вроде благодарности.

Широкий университетский холл встретил тяжелыми сумрачными тенями. Стук Элиных каблуков гулко отдавался в тишине, которую не мог разбить даже смутный гул оставшихся за дверями столовой поминок. Сквозь сгущающийся за толстым, во всю стену фасадным стеклом мрак белыми призраками неслись густые снежные хлопья. Настороженно пригнувшаяся серая тень промелькнула за снеговой завесой, крадучись приблизилась к стеклу. На мгновение распласталась по нему, глядя внутрь темного холла мрачными очами. Послышался тихий, зловещий скрежет, входная дверь медленно подалась в сторону и существо скользнуло в холл.

— В следующий раз еще маскхалат надень и по-пластунски приползи, — предложила Эля, насмешливо наблюдающая за проникновением существа в университет. Ну чисто барабашка!

— Ти-ихо! — сдавленно процедило существо, затравленно озираясь по сторонам, — Здесь никого нет?

— Никого, никого, — успокоила Эля, — Все очень заняты — заливают горечь расставания. Кстати, пойдем, помянешь.

— Да ты что! — существо отпрянуло, будто Эля брызнула на него святой водой, — Чтобы все узнали, что мы… Что я для Савчука… Что я и Савчук…

Ну да, на людях мы не показываемся, мы — савчуковский личный барабашка, тайное оружие в борьбе с университетским начальством.

— Чего тогда меня вытащила? — грубо спросила Эля, вспомнив вселенское позорище, сопровождавшее ее выход из-за стола.

— Жарко, — не отвечая на вопрос, пробормотало существо и еще разок конспиративно оглядевшись по сторонам, сдвинуло с головы серый шерстяной платок. В плотных сумерках белым пятном проступило женское лицо с мелкими остренькими чертами и щипанной сиротской челочкой надо лбом. Со своей стрижечкой почти под ноль и в намотанном поверх пальто пушистом платке женщина напоминала помесь политкаторжанки с мелкой нечистью. Домовенок Кузька после 10 лет строгого режима.

Эля покачала головой — ей совсем не было жарко, наоборот, где-то в глубинах организма затаился принесенный с кладбища противный озноб. Даже выпитая водка не смогла вытравить его окончательно.

На мгновение в холле вновь повисло молчание. Домовенок женского полу — Домовенка или Домовушка? — нерешительно посмыкала концы платка, пару раз вздохнула и наконец выдавила:

— Ты… Это… Еще на той неделе должна была со мной встретиться, забрать…

— Так Савчука же в тот день того… — столь же косноязычно, но понятно для обеих откликнулась Эля, — Не до того было.

— Позвонила б хоть, — пробормотала Домовушка и вновь тоскливо вздохнув, поинтересовалась, — А с этим чего? — и вытащив из-под мышки ярко-синюю папку с завязочками, сунула ее Эле под нос.

— Заберу, — коротко ответила Эля, потянувшись к папке.

Домовушка торопливо отскочила назад, для надежности спрятав папку за спину:

— А деньги?

Эля виновато развела руками:

— Ты же знаешь, без подписи руководителя я ничего не могу. Подожди, назначат нового, тогда можно будет и выплаты оформить.

Домовушка быстро, по сорочьи завертела головой:

— Нет, не эти! Другие…

— Какие еще другие?

Собеседница помолчала, словно набираясь храбрости, и наконец выпалила:

— Савчук мне так двести долларов обещал!

— Что? — Эля опешила. С бухгалтерией грантов никакие выплаты «так» были практически невозможны, а выкладывать на рабочие нужды из своего кармана… Шеф называл это «развращать работодателя». — Ничего не знаю — какие доллары?

— Ты — и не знаешь, — скептически прищурилась Домовушка, на всякий случай пятясь еще дальше, будто боясь, что Эля на нее кинется и отнимет заветную папку, — Кто тогда знает, Грушин ваш, что ли?

— Да не знаю я, кто знает, я-то точно впервые слышу!

Домовушка помахала перед лицом рукой, словно рассчитывала разогнать сгущающуюся тьму, и внимательно вгляделась в Элю:

— Что, правда, не знаешь? — упавшим голосом пробормотала она, — Вот дьявол! По сотне за баланс — который в фонд и который тот, другой… Настоящий.

— Что значит — настоящий? Слушай, — снова протягивая руку за папкой взмолилась Эля, — Дай сюда, так, на словах, я ничего не понимаю!

Домовушка снова принялась пятится, спиной вперед описав уже почти полный круг по холлу:

— Хитрая какая! Я, между прочим, рискую сильно, считай, подсудным делом занимаюсь, так еще и за бесплатно? Плати и забирай оба!

— Ага, щас! — вознегодовала Эля, — Из чего я тебе буду платить — из университетской полставки?

— Не мое дело! — отрезала собеседница.

— Черт с тобой, оставишь у себя, дай я только просмотрю, о чем речь! — согласилась Эля.

Но женщина лишь упрямо помотала головой:

— Если я не пойму, что там за балансы, вообще денег не получишь! — пригрозила Эля.

Домовушка на мгновение заколебалась, даже вынула папку из-за спины… Эля затаила дыхание. Но тут узкие губы под остреньким носиком решительно поджались и папка снова исчезла:

— Приносишь деньги — получаешь расчеты, — твердо объявила Домовушка, — Это по вашим грантам мой последний заработок, не такая я дура — его упускать.

— Гранты будут продолжаться, — попыталась удержать ее Эля.

— А я по ним больше работать не буду, — хмыкнула собеседница, — Ты ж знаешь наше начальство, оно насчет левых приработков психованное. Узнают — со свету сживут, а Савчука теперь нет, никто не заступится. — она решительно надвинула платок на голову, — Короче, если тебе эти бумажки надо, неси двести долларов. Только ж ты не вваливайся при всех — типа, на тебе баксы! — торопливо предостерегла она, — Потихонечку, аккуратно, табель там прихвати, будто ты его принесла…

— Ты мне в папку даже заглянуть не даешь, а я, значит, должна твою репутацию беречь, — обиделась Эля.

— Тогда вообще лучше не приходи, мне эта работа дорога — где еще я смогу в четыре заканчивать? — буркнула в ответ Домовушка и все также настороженно оглядывая все углы пустого холла, заторопилась к выходу.

— Подожди, — Эля бросилась ей вслед, отчаянно цокоча каблуками по плиткам пола, — По какому хоть гранту эти балансы? — спросила она, хотя в глубине души отлично знала, какой ответ сейчас получит.

— По какому-по какому… Передо мной-то хоть дурочку не валяй, — глухо пробухтела собеседница из-под прикрывающего рот платка, — По американскому, по какому ж еще. — она распахнула дверь и нырнула под завесу падающего снега, будто враз провалившись в густое варево из тьмы и белых хлопьев.

Эля бездумно глядела ей вслед. Обратно в столовую она сейчас не пойдет — не в состоянии. Ей надо хоть недолго побыть в тишине и спокойствии, подумать… Два баланса… Ее недавняя собеседница сделала Савчуку два баланса по американскому гранту. Как она сказала: «для фонда и другой…» Если рассуждать логически — один должен соответствовать официальным документам, а вот второй… Что во втором? Зачем он? Неужели зараза-Грушин в кои-то веки оказался прав и шеф накрутил с американским грантом?

— Что вы там с Савчуком крутили, а? — послышался сзади хоть и слегка запинающийся, но твердый голос.

Глава 16

Как эта крыса так тихо подкралась? Ладно, Эля ее не услышала, но запах-то должна была почуять? Она обернулась.

Грушин стоял у нее за спиной, внимательно вглядываясь поверх ее головы в кружение снега за стеклом дверей.

— Я эту тетку где-то видел, — задумчиво добавил он.

Плохо. И странно. И Эля, и Савчук свято хранили тайну логовища их лабораторского барабашки. А Грушин там в жизни не бывал, всегда Эля за него ходила. Или бывал?

— Что ж вы из-за стола ушли, Андрей Анатольевич? — поинтересовалась она, — Мне казалось, у вас с американцем такое взаимопонимание…

Темный силуэт придвинулся ближе, лицо Грушина исказилось презрительной гримасой

— Что он может понимать, тупой янки. Что они вообще понимают!

— Янки? — уточнила Элина.

— Все! Декан меня послал…

Неудивительно, к тому шло…

— …Диплом какого-то паршивого савчуковского студента из лаборатории принести. Дурак, нашел чем хвастаться — он думает, американца интересуют студенты!

Эля рассеяно кивнула. Студенты американца вряд ли интересуют. Просто декан решил таким манером отцепить Грушина от заокеанского гостя. Странно только, что Грушин покорно согласился, с его-то амбициями.

— Ничего, пусть порадуется напоследок, не долго ему распоряжаться, — Грушин погрозил кулаком в закрытую дверь столовой, — Давайте ключи от лаборатории, Элина Александровна.

Эля поглядела на него почти восхищенно. Ах ты ж хитрая скотина! Да он, похоже, не так пьян, как казалось! Во всяком случае, сообразил использовать распоряжение зава, чтобы изъять у Эли второй после савчуковского комплект ключей от лаборатории.

— Вы мимо замка не промахнетесь, Андрей Анатольевич? — нагло спросила Эля, — Помниться, еще пару минут назад вы себя, скажем так, нехорошо чувствовали?

— Не ваше дело, Элина Александровна! — по-прежнему протягивая руку за ключами, угрюмо сообщил Грушин, — Вы давайте, давайте!

— Нет уж, Андрей Анатольевич, я лучше с вами поднимусь, — посмеиваясь, сообщила Эля. Фиг он получит, а не ключи! Силой-то отнимать не станет, не совсем еще сдурел, понимает, что после такой выходки всем его планам конец, — И отопру, и подожду, пока диплом найдете, и запру за вами. И еще завкафедрой скажу: что ж он вас в таком состоянии одного в лабораторию отправил!? Это же опасно! — не уточняя, для кого именно опасно, закончила она.

Грушин помрачнел:

— Отдай ключи, быстро! — скомандовал он.

— Хлыст ваш где, Андрей Анатольевич? — холодно поинтересовалась Эля.

— Какой еще хлыст? — Грушин опешил.

— Без щелчка хлыстом я в кольцо не прыгаю, — сообщила Эля и повернувшись к Грушину спиной, неторопливо двинулась вверх по лестнице к лаборатории. Хорошая, кстати, идея, там она и посидит, приведет мысли в порядок.

Сзади затопали ботинки, Грушин обогнал ее и встал, перекрывая дорогу:

— Элина Александровна, я ваш начальник и требую, чтобы вы немедленно вручили мне ключи от лаборатории!

— И давно? В смысле, требовать вы только сейчас стали, а начальник — давно? Вам сон приснился, Андрей Анатольевич. Идите досыпайте дальше, — она обошла Грушина и снова начала подниматься, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. Ах ты ж скотина, что он себе воображает!

Грушин больше не стал ее обгонять, просто неотрывно тащился сзади, не замолкая ни на минуту:

— А кто, по вашему, Элина Александровна, способен возглавить лабораторию? Старперы наши — зав с деканом? Не смешите! Они как в 70-х по своим секретным темам секретные диссертации позащищали, так с тех пор научной публике ничего показать не в состоянии.

Ты посмотри — оно еще и шутит! Элина брезгливо передернула плечами.

— А меня в фондах знают, меня на всех конференциях рядом с Савчуком видели…

Ага, особенно когда ты, такой гордый, на шефовы исследования попытался критику навести, а шеф тебя на глупейших ошибках поймал и публично дураком выставил!

— И в делишках ваших я пре-екрасно ориентируюсь! Думаете, я ничего не знаю? Я все-е знаю! А чего не знаю, о том догадываюсь!

— А о чем не догадываюсь, то придумаю… — не выдержав, пробормотала Эля.

— Развел, понимаешь, Савчук в лаборатории жидовский кагал…

Так. Эля судорожно стиснула перила. Просто замечательно. Давно не слышала, опять довелось.

— Устраивали там ему левые шахер-махеры… Все, нету больше Савчука, лафа закончилась, Элечка! Будете теперь работать, как мы тут все работаем!

— То есть никак? Какое облегчение! — воскликнула Эля.

— Я б на вашем месте со мной тут не иронизировал, если б и дальше подо мной работать хотел! Я как возглавлю лабораторию, еще посмотрю — может, вы тут в университете вообще последние минуточки доживаете!

— Не знаю, как вы умудряетесь под самим собой работать, но я, как вы выражаетесь, «под вами» работать точно не буду — лучше я ориентацию сменю! Научную, — фыркнула Эля. Она свернула в темный, хоть глаз выколи, коридор и на секунду приостановилась. Что-то было не так… обычно вечером здесь как-то по другому…

Застывший за спиной Грушин противно сопел в ухо и сбивал с мысли.

Эля досадливо тряхнула головой и бросила через плечо:

— Слишком вы уверены, Андрей Анатольевич! Не рано ли? Жизнь покажет, кто тут последние минуты доживает — жидовский кагал из одной меня, или вы… — она проглотила просившийся на язык эпитет — все-таки она была недостаточная пьяна, чтобы произнести подобное вслух, — А сейчас оставьте меня в покое, дайте от себя отдохнуть! — в кромешной темноте, заполонившей коридор, она на ощупь нашла замочную скважину в двери лаборатории, и сунула в нее ключ.

Глава 17

Элина сама потом толком не понимала, почему это сделала. Видно, Грушин уж сильно достал, и единственное, о чем она могла думать: как бы поскорее отгородиться от него бронированной дверью. Поэтому когда ключ щелкнул и уперся, давая понять, что замок и так открыт, она ни на секунду не задумавшись, каким образом опечатанная, под сигнализацией дверь вдруг может оказаться не запертой, просто дернула ручки вверх и распахнула створку настежь.

Открывшееся ей зрелище было неслыханным, непостижимым, а главное — совершенно невозможным здесь, в университетских стенах, среди компьютеров, чахлых цветочков на окнах и заваленных старыми студенческими рефератами рассохшихся полок.

В белесом свете включенных мониторов четко просматривались четыре фигуры, затянутые в пятнистый камуфляж. На груди у каждой сплошным темным пятном распластался доспех бронежилета, головы обтягивала черная ткань масок. Один из четверки, кряжистый, от бронежилета кажущийся совсем квадратным, вальяжно восседал за компьютером, неторопливо водил мышью по строчкам меню. Блики монитора бежали по вороненому дулу автомата, с небрежностью повседневного рабочего инструмента брошенного на стол. Еще один в камуфляже пристроился возле полок, и одобрительно похмыкивая, разглядывал портативную модель глушилки мобильной связи, сделанную Макаровым для канадцев. Двое других лениво, будто подбирали себе развлекательное чтиво на ночь, копались в многолетних бумажных залежах. Листы шелестящим водопадом осыпались на пол.

Только тогда Эля поняла, что же такого необычного ей почудилось в темном коридоре. В этом коридоре никогда раньше не бывало темно! Над дверью по вечерам всегда горела лампочка, и гасла лишь когда изнутри лаборатории отключали сигнализацию! Но догадка пришла слишком поздно. Затянутые в камуфляж фигуры замерли на мгновение, а потом медленно и неотвратимо повернули черные лица к ней и застывшему у нее за спиной Грушину. Сквозь прорези масок зло и опасно блеснули глаза.

— Ага, — удовлетворенно сказал кряжистый, что сидел у компьютера. — Явились, наконец, — голос сквозь ткань маски звучал глухо, — Это ведь тот самый, который ученик и заместитель?

Второй замаскированный резко кивнул.

— Он нам нужен, — обронил кряжистый, вновь отворачиваясь к экрану.

И трое остальных без единого слова надвинулись на Элю. В их бесшумном, скользящем шаге — да в самом их появлении! — было что-то настолько страшное и в то же время нереальное, что Эля нашла в себе силы лишь попятится в коридор, так и не выпустив ручку двери.

Но она «камуфляжников» не интересовала. Легко — будто ветром пронесло — они скользнули мимо нее и окружили Грушина. Крепко ухватили за запястья, заламывая ему руки за спину.

Эля непонимающе глядела на них, все также не шевелясь, лишь широко-широко распахнув глаза. Это что, наемники-«бравос» из ее воображения выскочили? А где у них эти… плюмажи?

— Что… Что вы себе позволяете? — фальцетом возопил разом протрезвевший докторант.

— Заткнись — и ни звука, — равнодушно скомандовал один из «камуфляжников».

— Я не собираюсь… — речь Грушина оборвалась долгим придушенным хрипом.

«Камуфляжник» ударил ногой — будто выстрелил ею. Носок тяжелого ботинка на толстенной подошве врезался Грушину в живот. Докторант согнулся пополам, а Эля пришла в себя.

Она рванулась, почти силой оторвавшись от дверной ручки — зацепеневшие пальцы не желали размыкаться, на мгновение Эле показалось: ее кисть, с мясом выдранная из запястья, так и останется висеть на двери. Распластавшись по стене, она одним движением проскользнула мимо окружившей Грушина троицы и метнулась к лестнице.

— Какого черта ворон ловите!? — послышался сзади тихий, но яростный голос, — Один тут, двое за девкой!

Прыгая через ступеньки, как прыгала только в детстве, Эля летела вниз по лестнице. Нарастающий сзади топот ботинок заставлял ее бежать все быстрее. Казалось, ноги не успевают за ней, сейчас она просто выпрыгнет из слишком медлительного тела…

Над головой послышался шум, впереди мелькнул темный силуэт — перемахнув через перила, один из преследователей приземлился на ступеньки впереди Эли. Легко спружинил на ноги, развернулся к ней. Издевательски раскинул руки, готовый принять Элю в объятия. Взявшая разгон Эля неслась прямо на него…

Ноги и впрямь не выдержали взятого Элей темпа. Каблук поехал. Распластавшись на животе, Эля скатилась вниз по ступенькам под протянутой рукой «камуфляжника». Перед глазами мелькнули плотные кожаные нашлепки на носках его ботинок.

Оттолкнувшись руками от площадки, Эля с неожиданной для самой прытью взвилась на ноги и ринулась дальше по лестнице.

Сзади послышалось короткое сдавленное ругательство, и тут же одновременно — не смолкающий топот погони и громкий треск старых лестничных перил, протестующих против навалившейся на них тяжести. Похоже, преследователь собирался повторить свой трюк и снова сигануть в проем.

Их прыжки не перебегаешь!

На третьем этаже Эля неожиданно свернула с лестницы в коридор. Сдвоенный удивленный возглас за спиной сменился торжествующим — конец коридора наглухо перекрывала плотно закрытая дверь. Топот за спиной надвигался все ближе — по прямой преследователи быстро нагоняли. Эля вихрем пронеслась мимо проступающего сквозь густую темноту высокого, почти в человеческий рост, длиннющего прямоугольника у стены. На бегу она обернулась. Ухватив прямоугольник за край, рванула его, опрокидывая на пол.

С гулким, похожим на отдаленный гром рокотом, прямоугольник колыхнулся. Гигантский, еще с советских времен уцелевший и лишь перед самыми каникулами под Элиным чутким руководством снятый студентами со стены плакат «Физика — партии!», медленно и величественно опрокинулся, накрывая собой преследователей.

Эля подлетела к двери. Не выдержав, бросила короткий взгляд через плечо. Плакат грохотал и вспучивался, ходил ходуном — «камуфляжники» пытались выбраться.

Скорее, скорее! Эля ударила по держащей дверь хлипкой щеколде и выскочила на приспособленную под курилку площадку. Отчаянно пошарила глазами и не обнаружив ничего подходящего, тупо попыталась заклинить за собой дверь круглой консервной банкой с окурками. Банка никуда не лезла, но Эля все тыкала и тыкала ее под дверную ручку, теряя драгоценные секунды. Пока за дверью снова не грохотнул плакат. Опомнившаяся Эля выругалась, и почему-то так и не выпустив из рук банки, ринулась вниз по лестнице.

Она успела пробежать всего один пролет, когда над головой хлопнула дверь и голос, глухой сквозь маску, прокричал:

— Проверь, вдруг она наверх побежала!

«Наверх-то я побежать не догадалась!» — бессмысленно мелькнуло в голове. Эля наддала, отчаянно надеясь оторваться от навязчивого топота за спиной.

Нога снова подвернулась и Эля покатилась кубарем. Лестница неожиданно кончилась. Поднимаясь — в щиколотке коротко стрельнуло болью — Эля мучительно пыталась понять, куда же делись ступеньки. Сообразила, что она на первом этаже, впереди нее коридор, за ним холл, а в стене холла тоненькими светящимися линиями очерчена дверь столовой, и там все еще продолжаются поминки, там люди…

Усилием воли швырнув загнанное тело вперед, Эля побежала вдоль коридора — скорее, скорее… Желанная дверь придвигалась, будто Эля подтягивала ее к себе на веревке.

Темный силуэт с несоразмерно широкими плечами заполонил коридорный проем, отрезая Элю от холла. Облаченный в бронежилет преследователь стоял, широко расставив ноги, и полностью перегородив проход. Сзади, гулко топоча, набегал второй.

Что останавливаться, что бежать — разницы никакой. Эля по инерции продолжала нестись вперед, прямо на застывшего перед ней камуфляжника.

Она попыталась заорать, но сорванное дыхание линялой тряпкой мотылялось в горле. Сама поражаясь собственному идиотизму, Эля вскинула руку. Хоть раз заехать мерзавцу по его замаскированной морде!

В одно короткое мгновение она успела увидеть как тревожно расширились глаза в прорези маски — и зажатая у Эли в руке старая консервная банка с силой впечаталась в физиономию преследователя. Послышался сдавленный крик. Банка с грохотом отлетела к стене. Камуфляжник прянул в сторону, вскинув ладони к запорошенным пеплом глазам. Из-под маски, вспоротой острым жестяным краем, скатилась крупная кровавая капля.

Ринувшись в освободившийся проход, Эля рванула к дверям столовой. Из последних сил вцепилась в ручку и на подгибающихся ногах ввалилась внутрь.

После гонок по темным коридорам яркий свет резкой болью полоснул по глазам. Эля зажмурилась. В окружающую ее темноту, заполненную плавающими под веками яркими цветными кругами, ворвался отнюдь не скорбный шум, молодой голос частил:

— …Аспиранта спрашивают: «Ты где больше любишь напиваться, на защитах или на поминках?» «Конечно, на поминках!» «Почему?» «А там меня никто не спрашивает — ну, а ты когда?»

Раздался дружный хохот, Эля судорожно перевела дух, открыла глаза, затравленно оглянулась через плечо. Затянутая в камуфляж фигура медленно-медленно, словно размываемая сочащимися сквозь освещенный проем веселыми голосами, отступала, таяла в плотной тьме коридора. Последний раз взблеснул вороненый пистолетный ствол, мрак шевельнулся и успокоился, застыл, будто темная гладь пруда.

Эля огляделась по сторонам. Поминки явно уже дошли до состояния «так выпьем же за здоровье дорогого покойника»

Красные, разгоряченные едой и водкой лица неторопливо разворачивались от тарелок к замершей у порога фигуре. Десятки глаз уставились на задыхающуюся, встрепанную, в сбитом на сторону жакете Элю. Не прекращая жевать, сидящие за столом недоуменно разглядывали нарушительницу спокойствия.

— Из… извините, — пробормотала она, с трудом удерживаясь от желания скрыться от этих взглядов обратно в опасной тьме коридоров, — Дело в том что… Кажется… Грушина только что… какие-то в масках… похитили. — закончила она, чувствуя себя абсолютной идиоткой.

— Элина Александровна, что вы такое несете? — с трудом сглотнув только что отправленный в рот кусок, гневно вопросил декан, — При американском-то госте… — он оглянулся на стул американца. Но Бена Цви рядом не было.

Эля наскоро оббежала взглядом зал. Американца вообще нигде не было.

Глава 18

— Элина Александровна! Постойте!

Эля остановилась, и судорожно замахала руками, балансируя на краешке скользких ступенек. Крепкая мужская рука ухватила ее за локоть и оттащила назад — подальше от опасного края.

Элина перевела дух и услышала над собой такой же резкий вздох — похоже, он за ней бегом бежал, вон, даже одеться толком не успел: кожаная куртка лишь наброшена на широкие, обтянутые верблюжьим свитером плечи. Под локоток торопился подхватить? Ну-ну. Что-то частенько он в последнее время ее… того… под локоток…

— Вы на него не сердитесь, — почти просительно сказал «кожаный» мент, явно не собираясь отпускать Элинин локоть. Наоборот, он даже притянул Элю к себе, словно оберегая от возможного падения. Его рука, будто невзначай, мимолетно так — чего не сделаешь, чтоб поддержать женщину на скользких ступенях! — легла ей… ну вроде как на спину. Почти.

Господа милиционеры всех посетителей своей милицейской обители так нежно выпроваживают? Любого пола и возраста? Это у них личные вкусы такие или песочек для присыпки ступенек экономят?

— Да что вы, как же я могу? — высвобождаясь от вроде бы поддерживающей ее руки, придурковато похлопала ресницами Элина, — Вот так вот взять — и на следователя рассердиться? Это ж против национальных традиций! Это каждый зачуханный мент в жеванном пиджаке может на меня орать диким ором, угрожать…

— Все-таки вы рассердились, — в словах «кожаного» прозвучал прям таки братский упрек. Правда, рука его отнюдь не по-братски опять оказалась в районе Элиной талии.

А может, талия ему и не нужна, он просто клептоман-карманник? Психоз в результате долгого общения с преступным элементом. Аккуратно ставя ноги, чтоб снова не поскользнуться, Эля отступила в сторону, подальше от бойких ручонок «кожаного».

— Может, следователь и не слишком опрятно выглядит, — «кожаный» растерянно покрутил повисшей в воздухе рукой, словно не знал, куда и девать ее теперь, когда Элина талия ускользнула, — Но он отличный профессионал и хочет разобраться, что же в вашем университете такое творится! Мы, конечно, здесь… — он коротко кивнул на официально-синюю табличку у входа в управление милиции, — …от науки далеки, но мне не кажется, что убийства профессоров и похищение научных сотрудников — нормальное явление для высшего учебного заведения.

— Ну да, как же! Обычно в высших учебных заведениях профессоров и сотрудников берегут — прям таки пылинки сдувают, — ехидно хмыкнула Эля и тут же согласилась, — Правда, и убивать вот так в открытую не убивают…

— Вот именно! — подтвердил он.

— …ждут, пока те сами, естественным путем, повыздыхают, — закончила Эля, — А они все никак: живут, сволочи упорные. Так, может, на каком секретном правительственном заседании и было решено поторопить, чтоб не задерживались? — она в упор поглядела на «кожаного», — Вот и поручили силовым ведомствам…

— Элина Александровна, вы что несете! — совершенно шокированный, завопил «кожаный», — Вы подозреваете, что правоохранительные органы убили вашего профессора и выкрали сотрудника? Что за чушь?

— Когда ваш жеванный следователь заявляет, что я… Как он там выразился? «Подговорила своих хахалей» убрать Грушина, чтоб он не мешал мне самой стать начальницей лаборатории — это называется версия. А когда я — вот с теми же основаниями! — говорю, что это вы сами убираете университетских работников для экономии бюджетных средств — это почему-то сразу бред. Интересно, почему? Потому, что я не могу вашего следователя задержать «до выяснения», а он меня может? — распалившаяся Элина шаг за шагом наступала на «кожаного».

Тот, обалдевший от ее идеи насчет правительственного заказа на истребление ученых, отступал, пока сам не оказался на краю скользких ступеней. Зашатался, но удержал равновесие — ухватившись за Элино плечо.

— Нет у меня никаких хахалей, ясно! — выкрикнула ему в лицо Эля.

— Ну и прекрасно! — все еще пребывая в обалдении пробормотал «кожаный». Потом резко встряхнул головой и торопливо добавил, — Я в смысле — сейчас нет, так потом будут… — осекся, поняв, что несет что-то не то, — Я к тому, что никто не собирается вас задерживать, Элина Александровна!

— Вот вы и не задерживайте, — выразительно глядя на лежащую у нее на плече руку, сказала Эля. — Меня, вон, даже ваш жеванный следователь отпустил, хотя ему и не хотелось.

Ее выразительный взгляд как-то не особенно его смутил. То есть, руку-то он убрал, но без спешки.

— Вы должны следователя понять, — сообщил он, демонстративно пряча руки за спину, словно во избежание соблазна, — Явно ведь все вокруг вас крутится, Элина Александровна. А у вас что ни спросишь: «не знаю, не в курсе, впервые слышу, понятия не имею». — передразнил он.

— Но я действительно не знаю! — почти в отчаянии вскричала Элина, — Я не знаю, почему был убит Савчук, зачем похитили Грушина, куда делся этот чертов американец… Не знаю!

— Всего этого вы, может, и не знаете! — покладисто согласился «кожаный», — Но вы точно знаете больше, чем говорите… — он на минуту примолк, будто в голову ему пришла неожиданная мысль, — А может даже больше, чем сами думаете, — закончил он.

— Слушайте, отвязались бы вы от меня со всякой ерундой? — тоскливо попросила Эля, — Сил уже нет, честно! Я сутки с похоронами возилась, за мной по коридорам гонялись, у меня дома проблемы, у меня на работе неприятности… а еще у меня есть вы, — безнадежным тоном закончила она.

— Вот тут вы правы, Элина Александровна — мы у вас есть! — с энтузиазмом согласился он, — И еще какое-то время будем. Вы не волнуйтесь, мы вас не оставим!

— Кошмар! — выдохнула она и повернувшись к нему спиной, бросилась прочь, вниз по ступенькам. Ноги в старых сапогах с «раскатанными» подошвами моментально разъехались, и она с размаху села бы на ступеньку, если бы ее снова не подхватили под локти.

— Я ж говорил — не оставим! — усмешливо прозвучал над ухом голос «кожаного». Мгновение он держал ее на весу, потом приподнял и аккуратно снес вниз по ступенькам. Словно статую, установил на асфальт, на вытянутой руке повертел туда-сюда, придирчиво оглядывая, удовлетворенно кивнул, сказал:

— До скорой встречи, Элина Александровна, — и не спеша направился обратно в управление. Дернул на себя тяжелую дверь и скрылся в здании.

— Своими скорыми встречами как раз до скорой помощи доведете, — пробормотала Эля. — Не травматической, так психиатрической, — ноги ощутимо дрожали. Старательно держа равновесие на обледенелом асфальте, она двинулась к переходу. Над ухом оглушительно рявкнул автомобильный клаксон.

Эля коротко пискнула, шарахнулась в сторону, ноги разъехались опять, и она ощутимо шмякнулась задом о прячущийся под снегом каменный бордюр.

— Да-а, с ментом-то оно надежнее выходило, — прокомментировала Светлана Петровна, перегибаясь через пассажирское сидение и высовывая седую всклокоченную голову в окошко своей старой «Волги», — Чему быть, того не миновать: суждено тебе сегодня на попу сесть, так никакие менты не помогут. Кстати, симпатичный мужик! Люблю таких… опасно-сексуальных представителей силовых ведомств, — и старая профессорша, сложив морщины в пучок, скроила такую вожделеющую физиономию, что увидь это дело опасно-сексуальный в кожанке — забаррикадировался бы в своем силовом ведомстве на всю оставшуюся жизнь.

— Не заметила я особой сексуальности, — отрезала Эля, с кряхтением поднимаясь с коварного бордюра. Болезненно морщась, потерла отбитый зад. — Не присматривалась.

— Напрасно, — цепляясь за край окошка и продолжая балансировать над пассажирским сидением, продолжала увлекательную беседу профессорша, — Я пока тебя дожидалась, понаблюдала за вами. Скажу тебе авторитетно, как женщина с опытом: он к тебе очень даже внимательно присматривался, прислушивался, принюхивался и, кажется, даже слегка «прищупаться» успел, затейник.

— Сперва своим клаксоном всю задницу отбили, а теперь всякие гадости говорите! — возмутилась Эля, отряхивая шубу.

— Я тебя клаксоном не била, я в него только погудела, — с достоинством заявила профессорша, — Кто ж знал, что ты такая… неустойчивая. Может, ты, наконец, в машину сядешь, а то весь салон мне уже выстудила, — словно это и не она висела на окошке, ведя светскую беседу, возмущенно потребовала профессорша. Вытащила голову из окна и с усилием подобрав живот, втянула себя обратно за руль.

Безнадежно вздохнув, Эля забралась в «Волгу», и принялась старательно закручивать окно — в салоне действительно было холодно.

Тяжелая, будто подводная лодка, «Волга» отвалила от кромки тротуара.

— Ты женщина свободная, муженьку верность хранить уже поздно, да и раньше тоже не стоило, обошелся бы, сволочь такая, — Светлана Петровна легко вписала «Волгу» в сплошной поток машин. — Сколько можно монашкой жить, пользуйся моментом, в смысле — ментом, раз сам в руки идет.

— Вот пусть себе и идет — куда подальше. У него небось дома жена-подполковник и младенцы по лавкам — мал мала меньше и все в милицейских фуражечках, — а он тут к подозреваемым цепляется…

— Почему обязательно подполковник? — перестраиваясь в другой ряд, рассеяно хмыкнула профессорша. Потом вдруг до нее дошло, — Каких еще подозреваемых? В чем это они тебя подозревать могут?

Эля передернула плечами:

— По-моему, они просто не понимают, что у нас такое происходит.

— Ну, что они не понимают — это понятно, если даже я ничего не понимаю! Профессоров кончают, докторантов воруют… Главное, кого? Грушина! Он в самом университете никому на фиг не нужен, а тут, надо же, взяли, и украли! Или мы просто кадры не ценим? Слушай, — вдруг решительно проговорила профессорша, — Ты домой очень рвешься?

Эля вопросительно поглядела на нее. Домой она не рвалась совсем. Дома ее могло ждать всякое. Разное. И надо будет что-то делать, как-то реагировать. А сил после многочасового допроса у нее не оставалось вовсе.

— Давай в кафешку зайдем, — предложила Светлана Петровна, — Хоть расскажешь мне, что они тебе там говорили, и почему ты вдруг подозреваемая.

В кафе Эле захотелось так неистово и страстно, словно там была земля обетованная и кущи райские по совместительству. Тихо посидеть над чашкой кофе — кусочек нормальной, человеческой жизни, крохотная пауза между бесконечными, изматывающими вопросами ее «жеванного» и «кожаного» знакомцев, и теми неприятностями, которые неизбежно поджидают дома.

Но идти в кафе было стыдно — дома бабушка с Яськой и они совершенно беззащитны. Может, именно в тот момент, когда она станет упиваться «человеческой жизнью», отец или его супруга как раз сотворят свою очередную гадость. Да и денег жалко — лучше Яське бананов купить.

— Я заплачу, — торопливый голос профессорши ворвался в Элины мысли.

Эля метнула на ту злой взгляд:

— Как-нибудь я уж сама в состоянии за свою чашку кофе заплатить!

— А пирожные? Пирожные будешь? — искушающе предложила профессорша, уже втискивая «Волгу» на стоянку перед крохотным полуподвальным кафе.

— Никаких пирожных, — отрезала Эля, выразительно похлопывая себя по талии. Замечательная вещь — талия. Сошлешься на нее — и кошелек в целости, и гордость не страдает, ну и сама талия, конечно, тоже выигрывает.

— Ладно, поглядим, — неопределенно бросила профессорша, изо всех сил стараясь не столкнуться бортами с ринувшимися к стоянке тяжеловесным фордом и стареньким фиатом. — Да где ж вы раньше были, что за манера: куда я, туда и вы, — досадливо бурчала она, маневрируя.

— Наверное, кафе популярное, народу полно, — с сомнением протянула Эля, глядя, как из припарковавшихся рядом машин выбираются водители и почти бегом бросаются вниз по лестнице в полуподвал.

Светлана Петровна на миг замешкалась, но потом решительно отстегнула ремень.

— Посмотрим. Не понравится, уйдем, — скомандовала она, выбираясь из-за руля.

Глава 19

Крохотный зал действительно оказался заполнен. У бара высокий, спортивного вида молодой парень скучающе разбалтывал соломинкой коктейль. Поверх бокала он бросил на вошедших быстрый взгляд, но Эля смотрела не на него. У другого конца стойки над бокалом «Кровавой Мери» восседал мужичок средних лет и откровенно американистого вида. Такой был бы вполне уместен в баре Оклахомы или Невады: середнячок-неудачник, вечный банковский клерк, начавший и закончивший карьеру в одной и той же должности и за одним и тем же столом. Или университетский лаборант, всю жизнь подключающий одни и те же приборы и увлеченно моющий одни и те же пробирки. Здесь, в кафе Элиного родного города он выделялся, как статуя Свободы, вдруг выросшая посреди Майдана Незалежности. На Элин взгляд он ответил бодрой американской улыбкой на тридцать два зуба, так живо напомнившей Эле загадочно появившегося и не менее загадочно исчезнувшего мистера Бена Цви, что она поторопилась отвернуться. И немедленно натолкнулась глазами на пристроившегося за столиком в углу очень молоденького еврея-ортодокса в черном лапсердаке и круглой шляпе. Возя кончиками свисающих пейсов по страницам книги, юноша время от времени прихлебывал кофе и казался полностью погруженным в чтение.

Эля еще разок обежала взглядом зал. Интересно, а кто из них так шустро влетел в кафе прямо перед ними? Все трое, казалось, сидели здесь уже давно и прочно.

Колокольчик над дверью снова глухо звякнул и в кафе вдвинулся крупный, очень подтянутый мужчина. Скользнув по задержавшимся у входа женщинам равнодушным взглядом, он решительно направился через маленький зал ко второму угловому столику.

— Вон еще в центре два свободных, — буркнула Светлана Петровна, неодобрительно глядя мужчине вслед, в его по-военному прямую спину, — Остаемся? Пирожные у них на стойке очень даже ничего, ты уверена, что не будешь?

Эля кивнула, одновременно отвечая на оба вопроса: остаемся и да, уверена, потому как цена на пирожные тоже стояла неплохая.

Они разделись, нацепив шубы на вешалку у столика. Бармен, похоже, сам слегка опешивший от неожиданного наплыва посетителей, нехотя отодвинул от себя затрепанную книжку, и принес меню.

— Не торопись, сиди спокойно. Я же обещала, что отвезу тебя. По нынешней погоде будешь дома раньше, чем если б маршрутку ловила. Рассказывай, что менты говорят?

— Менты, в основном, не говорят, а спрашивают. — пробурчала Эля, делая вид, что не замечает как профессорша заказывает бармену четыре пирожных. Не скандалить же по этому поводу, может, она их сама схарчить собирается! — Спрашивают и спрашивают, и спрашивают и спрашивают… Это какой у меня допрос за эту неделю — третий или четвертый? — бармен поставил перед ней чашку. Она нервно рванула пакетик с сахаром, — Я скоро не выдержу — раз за разом одни и те же вопросы: про Грушина, про испарившегося американца, про «камуфляжников», а особенно — как это я удрать умудрилась! Заставили всю беготню буквально шаг за шагом описывать. То ли они не верят, что эти «камуфляжники» вообще были…

— Как это? — удивленно переспросила профессорша и будто-то бы невзначай перекинула одно пирожное на блюдце к Эле.

— Да так — может, я их выдумала, а Грушина умыкнула сама и теперь держу в туалете на цепи, — пожала плечами Эля. Пирожное было фантастически красивым. Съесть его хотелось зверски, Эля аж чувствовала сладкий привкус на языке — и решительно отвела глаза от кремовых кренделей и завитушек. С тех пор как она закончила университет, она всегда жила только за свой счет — и то отец все-таки посчитал возможным попрекнуть ее. Если она начнет принимать благотворительность — пусть даже от близких людей, пусть по мелочам… Она покачала головой. Отец, вон, тоже вроде, близкий, ближе некуда…

— В этой их версии с Грушиным на цепи есть слабое место — как туалетом пользоваться? — сквозь набитый рот вопросила профессорша, отирая кремовые усы салфеткой. — А какое твое второе «то ли»?

— Второе… — предположение, в запале брошенное ею в лицо «кожаному», вдруг стало приобретать в ее глазах все больший смысл. А кстати, как его хоть звать, этого кожаного «ковбойца»? Вроде он представлялся, но пробормотал свое имя и звание так быстро и неразборчиво, что Эля ничего не поняла, а переспрашивать было неудобно. Он о ней знает все, она о нем — ничего, так что полный простор для подозрений. Эля решилась. — Есть у меня мысль — только не подумайте, что я совсем рехнулась… А вдруг они меня расспрашивали, чтоб кое-кому выговор устроить: как это они, такие подготовленные и накачанные, вчетвером упустили одну несчастную научную сотрудницу со студенческой тройкой по физкультуре, — не глядя на профессоршу и вроде как небрежно разглядывая зал, одним духом отбарабанила Эля.

Ее глаза встретились с потрепанным американцем, и она с неприятным удивлением обнаружила, что тот в упор разглядывает ее — аж на табурете развернулся, чтоб лучше видеть. О черт, ну как эти потерянные на наших просторах англоговорящие путники всегда умудряются ее просечь? Вроде того израильского студента, который во всем переполненном трускавецком поезде именно к ней сунулся с вопросом: «Do you speak English?». Эля нахмурилась и подчеркнуто не глядя на американца, уставилась в свою чашку — еще привяжется, не дай бог, начнет про достопримечательности выспрашивать, а то вообще предложит скрасить ему время пребывания: «so charming evening, so charming lady…»*. Бывали уже случаи.

С темной гладкой поверхности кофе ей в ответ хмурилось ее отражение. Натуральная негритянка! Интересно, а не таким вот мухоморам американского посева, как этот, у стойки, а другим — холеным красавчикам сугубо белой расы, смуглым от здорового калифорнийского загара, — нравятся черненькие и губастые?

— Да-а, идеи у тебя всегда случались оригинальные… — протянула Светлана Петровна.

Эля вздрогнула, не понимая, отвечает ли профессорша на ее слова или на ее мысли.

— Не-ет, не может быть! — покрутила головой профессорша, — Думаешь, за тобой по коридорам… наши бегали?

— Кто в наше время нам наши, а кто «ихние»? — с философской грустью поинтересовалась Эля, — С такой беспардонной наглостью и уверенностью в собственной безнаказанности впереться в опечатанную лабораторию — кто еще это мог быть, кроме родных, отечественных ведомств?

За ее спиной открылась дверь, заставляя звякнуть колокольчик. Эля не обернулась, а сидевшая лицом к двери профессорша, задумчиво наморщив лоб, не отрывала глаз от столешницы:

— Не сходится, — решительно объявила она, — Ты у нас молодая еще, а я за свою научную карьеру с ведомствами общалась-переобщалась. Не стали бы они ни тебя, ни Грушина по коридорам ловить. Вызвали бы к себе и все дела. Все, что им надо, вы бы сами рассказали и показали, и еще бы мелко кланялись и благодарили за внимание.

— Ну, времена-то изменились, — неуверенно пробормотала Эля.

Сзади зашелестела одежда, скрипнули стулья — за соседний столик усаживались.

Даже не считая нужным возражать на Элины слова, профессорша лишь иронически хмыкнула.

— Тогда другой вариант, — после недолгого молчания объявила Эля, — «Фондовский» американец пропал одновременно с Грушиным. Вот и гадай теперь — то ли его все те же «камуфляжники» уперли, и теперь если они с Грушиным и объявятся, так исключительно на подпольном рынке органов — аккуратно расфасованные по баночкам. Или этот пропащий Цви уже давно увез нашего Грушина в секретные лаборатории ЦРУ.

— Тогда это точно операция наших спецслужб — после Грушина от тех лабораторий мало что останется, — снова хмыкнула профессорша, — Разве что Грушин им в качестве подопытного понадобился.

Бармен, окинул взглядом крохотный зальчик, все до единого столики в котором вдруг оказались заняты, удивленно пожал плечами. Опять отодвинул от себя книгу и зажав подмышкой меню, неторопливо двинулся к вновь прибывшим.

— А если все просто? — с надеждой вскинулась профессорша, — Может, Цви с Грушиным забухали вдвоем и все дела?

Эля представила себе элегантного Цви, сосредоточенно «уважающего» Грушина в какой-нибудь забегаловке, и не хуже самой профессорши фыркнула в чашку, развалив свое отражение на мелкие брызги.

— Американцы очень даже пьющие бывают, особенно если южных кровей. — неуверенно добавила Светлана Петровна и тут же усомнилась, — Хотя надраться на пару с Грушиным — себя не уважать. Менты небось из-за американца так на тебя накинулись — все-таки международный скандал.

— У меня как раз создалось впечатление, что американца менты вообще не ищут — пропал, и фиг с ним. Кого в наше время пугают международные скандалы?

Профессорша покачала головой:

— Раз не ищут — значит, рассчитывают, что само всплывет…

Эля тихонько хмыкнула.

— Связывался он с ними, или как еще… — профессорша оторвалась от придирчивого изучения пирожных, вскинула на Элю глаза — и вдруг замолчала, разглядывая соседний столик. Брови у нее иронически поползли вверх.

— Лучше бы он с нашим начальством связался, а то декана с завом меня скоро со свету сживут. — проворчала Эля, — По-моему, они решили, что я американца от них прячу. Еще чуть-чуть — и они за мной слежку организуют.

— Уже, — лаконично сообщила профессорша, и сложив накрашенные морщинистые губы в умильно-ехидную улыбочку, сладко пропела, — Здравствуйте, дорогой Олег Игоревич! Приветствую вас, милейший Константин Михайлович! За последние десять лет в первый раз вижу вас вместе! Или это вы на людях шифровались, а на самом деле вы… гм… тайные друзья?

* такой очаровательный вечер, такая очаровательная леди…

Глава 20

Та-ак. Легкое голубое порно: зав и декан нежно держатся за руки. Боря Моисеев напевает на заднем плане.

Эля замерла, не решаясь обернуться. На старую профессоршу никто и никогда не обижался — себе дороже могло выйти. А вот оторваться потом на нежелательной свидетельнице — это запросто.

— Не понимаю, о чем вы, Светлана Викторовна, — чопорно сообщил из-за спины голос декана, — Мы с Константин Михайловичем всегда совместно отстаивали интересы науки в целом и факультета в частности.

— Ага, только вот интересами кафедры Константин Михайловичу приходится заниматься в одиночку, — немедленно пробасил зав, — А вам бы, Светлана Петровна, меньше американских фильмов смотреть. Случилась необходимость — вот и вместе.

Эля невольно дернулась. Завкафедрой, который в курсе тенденций сексуально продвинутого американского кинематографа, пугал. Словно инопланетное чудовище, пытающееся прикинуться человеком.

Эля собралась с духом и медленно повернула голову. Нет, не галлюцинация и даже не страшный сон. За соседним столиком действительно восседали: напряженный декан со скромной чашечкой кофе, и вольготно откинувшийся на спинку стула зав, лелеющий в ладони бокал коньяку. Эля немедленно почувствовала, что хочет обратно, в милицию, на допрос.

— И какая ж такая у вас необходимость случилась-приключилась? — поинтересовалась Светлана Петровна.

— Думаю, васЭлина Александровна в курс дела ввела, — процедил декан, бросая на Элю злобный взгляд.

— Зачем мне Элина? — немедленно пожала плечами Светлана Петровна, — Вы такую активность развили, что даже вахтеры с дворниками обсуждают: мол, раньше на факультете технику разворовывали, а теперь то докторанта сопрут, то спонсора богатенького, потому как полная бесхозяйственность и никакого контроля. Говорят, ректор планирует ревизионную комиссию к нам заслать.

Декан покраснел от сдерживаемой злости, зато зав не смог сдержать ехидной ухмылки, правда, мгновенно подавленной.

— Американец ваш — не молоко, убежал и ладно, — Светлана Петровна продолжала вроде бы легкомысленно балаболить, но ее напряженный взгляд не отрывался от лиц факультетского начальства.

Первым не выдержал именно декан:

— То есть как это — «ладно»? — взвился он, — Вы отдаете себе отчет…

— У меня с отчетностью все в порядке вплоть до министерского уровня! — перебила его профессорша, — А вот вы без савчуковской тематики чем в этом году отчитываться будете?

— Ну уж как-нибудь! — вмешался зав, — Не Савчуком единым… — и тут же добавил, — Но и терять его темы не хотелось бы.

— Мы должны немедленно выяснить, каковы намерения мистера Цви относительно разработок покойного, — подхватил декан.

— Спросите его, — невозмутимо согласилась профессорша.

— Большое спасибо за позволение. — процедил декан, — Только, к сожалению, выясняется, для общения с мистером Цви нам необходимо разрешение Элины Александровны.

— Мое? Я… — растерялась Элина, — Ничего я вам не разрешаю… О Господи! В смысле, я не могу разрешать или не разрешать, он же не моя собственность.

— А если вы понимаете, что мистер Цви — не ваша собственность, почему же вы позволяете себе, фактически, узурпировать общение с представителем фонда, полностью отрезав от него руководство факультета? — все более распаляясь, вещал декан.

— Что вы такое говорите! — Элина ошеломленно, словно после внезапного удара, помотала головой, — Что я могу узурпировать, если я мистера Цви последний раз на поминках видела? Почему вы решили, что я с ним общаюсь? Я с милицией общаюсь.

— Не надо лицемерия…

— Девочка, не дури нам голову, — влез зав, — Этот Цви приехал прямо к тебе…

— Он к шефу покойному приехал! — вскрикнула Эля, но зав отмел ее возражение одним решительным взмахом толстой лапы:

— Покойник — он покойник и есть, к ним с визитами не ездят. Разговаривал американец только с тобой, все вопросы задавал тебе. Я, конечно, английского вашего не понимаю… — в голосе зава было столько величия, что сразу становилось ясно — в его непонимании сам английский и виноват, и ему, английскому, обязательно должно быть стыдно, — …но думаешь, не заметил, что этот Цви на нас даже не реагировал, только на тебя и глазел.

— Может, у него просто традиционная ориентация? — влезла Светлана Петровна.

— Ваши шутки сейчас неуместны! — взвился декан, — Мы говорим о серьезных вещах, от которых зависит судьба факультета…

— Кафедры…

— И ваша судьба тоже, Элина Александровна!

— Я совершенно не понимаю, каким образом моя судьба может зависеть от мистера Цви! — перекрывая их, почти завопила Эля.

— Не ори, люди смотрят, — быстро оглядываясь, бросила профессорша.

Люди действительно смотрели, даже бармен перевесился через стойку, даже юный ортодокс, хоть и делал вид, что читает, нет-нет, да и постреливал глазами в сторону их шумного столика. Но Эле было все равно, она твердо знала одно — если она не хочет неприятностей, она немедленно должна убедить начальство, что никаких тайных контактов с Цви не поддерживает.

— Ну сами подумайте, если бы я с ним как-то общалась, зачем бы я стала это скрывать? — все-таки слегка понизив голос, начала она.

— Для собственных целей, — буравя ее глазами, объявил декан, — Профессора Савчука больше нет, прикрывать вас некому, вот вы и решили воспользоваться своим знакомством с представителем фонда.

Резко отпрянув, Элина возмущенно поглядела на него. Он что, с пропажей-Грушиным только что пообщался? Впрочем, зачем только что! Какая она на самом деле бездельница, и как Савчук ее то ли прикрывает, то ли покрывает, Грушин твердит с тех пор, как шеф задействовал его всего в одном гранте, а Элю в трех.

— Действительно, как же она без прикрытия! — всплеснула руками профессорша, — Диплом у нее импортный, языками владеет, в конференциях международных участвует, диссертацию защитила на «ура», статьи пишет — только ради Савчука мы такой стыд-позор на факультете терпели!

— Про диссертацию поговорим, когда киевский ВАК утвердит. Насчет статей я тоже не знаю! — перехватил мяч зав, — Мне Савчук в кафедральный сборник ваши материалы всучил, а я в них большой научной ценности не вижу! Печатных площадей у нас с гулькин нос, публиковать будем только самых достойных.

«То есть, а подай нам денежного американца, или мы тебе все публикации заломаем, а потом этим же малым количеством печатных трудов шпынять начнем, а потом и вообще уволим.» — мгновенно сообразила Эля и тут же выпалила:

— Да пожалуйста, не публикуйте! У меня уже английский вариант в печать приняли, так что мне все равно.

Это был сильный удар! Завкафедрой грозно набычился и тяжело задышал, словно бык, получивший дубиной по башке. Теперь получалось, что в англоязычном журнале научную ценность Элиных материалов разглядели, а он — не сумел. Зав покосился на декана, ожидая торжествующей усмешки вечного соперника, но декан смотрел только на Элю:

— Что за публикация? По разработкам Савчука? Кто ее принял? Этот Цви? — подавшись к ней, переспросил он.

— При чем тут Цви, — слегка растерялась Эля. — Статья моя собственная.

— Элина Александровна, вы за последнее время передавали мистеру Цви какие-либо материалы савчуковских проектов? — напряженно глядя на нее, вопросил декан.

— Олег Игоревич, я вам говорю: я не виделась с американцем с поминок, куда он делся — не знаю, и конечно же, я ничего ему не передавала! — снова повысила голос Эля и тут же сама смущенно огляделась по сторонам.

Так и есть — пялятся! Бесплатное шоу для посетителей и бармена.

— Значит, вы отсылали их прямо в фонд? — продолжал давить декан.

Эля мученически вздохнула:

— Олег Игоревич, я — младший научный сотрудник. Я ничего и никуда не могу отсылать без прямого распоряжения руководителя проекта, а шеф таких распоряжений мне не давал. Отчеты по работе, кроме бухгалтерских, передаются в фонды по окончании исследований. Американский грант рассчитан на два года, а мы и года еще не проработали, так что никаких материалов у них пока нет. И вряд ли будут! — невольно вырвалось у нее.

— Почему? — быстро переспросил декан.

— Ну-у, — Эля замялась, давать объяснения ей совершенно не хотелось, — Размытый проект, неконкретный. У нового руководителя с ним будут большие сложности.

— Не удивляюсь. Всегда знал, что Савчук — величина дутая, — пробормотал зав.

— Как эти сложности собирался решать Савчук? Какие у него были планы? — не слушая зава, наседал декан.

— Я не знаю, Олег Игоревич, шеф мне не докладывался, — проникновенно сообщила Эля.

— А Цви что на этот счет говорит? — зашел на новый круг декан.

— Не знаю! — теперь уже Эля просто вопила, не оглядываясь на заинтересованно внимающих ей посетителей. Сейчас у нее начнется истерика — еще интереснее будет! — Я с Цви с поминок не разговаривала!

Декан еще некоторое время побуравил ее взглядом, потом вдруг впервые за весь разговор расслабился, быстро переглянулся с завом, и откинулся на спинку стула, прихлебывая кофе.

— Ну хорошо, Элина Александровна, будем считать, что все так и есть, — по его тону невозможно было понять, поверил он ей, или просто решил, что сейчас Эля ни за что не сознается в несанкционированных контактах с гражданином США, — Я только очень рассчитываю, что вы будете помнить собственные слова и вести себя соответственно.

— Какие слова?

— Что вы — всего лишь младший научный сотрудник, — он старательно подчеркнул слово «младший».

— А кто виноват, что при таком количестве дипломов — она до сих пор «младший»? — встряла Светлана Петровна, но декан предпочел не обращать на старую профессоршу внимания:

— Так что извольте умерить ваши беспочвенные амбиции…

Эля поглядела на него изумленно — какие еще амбиции? Потом вдруг сообразила:

— Скажите, Олег Игоревич, а как вы узнали, что нас надо здесь искать? — спросила она.

И увидела как декан и зав замялись:

— Нам эти… милицейские ребята подсказали… — наконец выдавил зав.

Та-ак! Мало ее на допросах мытарят, так еще и делятся с начальством своими идиотскими версиями, что она хочет захватить руководство темами! То-то зав с деканом занервничали! А что, для начала охмурит Цви… Как в их американском кино: научная сотрудница-вамп, коварная и соблазнительная, в халатике-мини и сугубо сексуальных очках. Интимное мерцание мониторов, обнаженные тела сплетаются на лабораторном столе под эротичный стрекот осциллографа…

Не, не получится! Во-первых, ее полным ляжкам мини противопоказано. А во-вторых, у них в лаборатории сейчас такая холодина, что у бедняги Цви весь эрос заледенеет и отвалится. И вообще, любезно перенесенный гроб с покойным Савчуком еще не означает мужского интереса американца к ней, Эле.

В сумочке у Эли пронзительно завопила мобилка.

— Hello, my dear lady. You’ve forgotten to give me your visit card. To find your cell number I had to use all my contacts…*

Господи, только не он! Только не сейчас! Всплыл, г… такое! Когда она едва-едва сумела поколебать убежденность начальства в том, что она интригует с американцами у них за спиной! Если они сейчас услышат в трубке английскую речь…

Эля вскочила, изо всех сил прижимая мобилку к уху.

— Извините… Я сейчас… — бессвязно пролепетала она, — Мне нужно выйти…

— Опять выйти, Элечка? — с недоброй усмешкой процедил зав, — Может, мне вас сопроводить, чтоб за вами снова кто не погнался? — и он начал медленно воздвигаться над столом.

— Кто вам звонит, Элина Александровна? Почему вы уходите? Что вы скрываете от нас? — декан тоже начал подниматься.

А в трубке Бен Цви, столь желанный им представитель американского фонда, нетерпеливо спрашивал:

— What’s happened? I don’t hear you…

Темные лужи подозрения в деканских глаза начали перетекать в уверенность, Эле показалось, что сейчас он просто выхватит у нее трубку.

— Эх вы, мужики! Чего привязались к девчонке? Хахаль ей звонит, что непонятно? — профессорша одарила мужчин презрительными взглядами, — Не при вас же ей с ним «за секс» договариваться!

Декан с завом приостановили свое грозное наступление на Элю, дружно опустили глаза — вроде как даже смущенно — и столь же дружно плюхнулись обратно на стулья. Сидение под завом жалобно скрипнуло.

— А вы не могли бы попросить своего …э-э …поклонника позже перезвонить? Скажите, что вы сейчас заняты, разговариваете с начальством.

— Ну и дура будет! — благодушно сообщила Светлана Петровна, — Начальство на разведенку с дитем всегда найдется, а вот поклонников, в смысле, хахалей, может и не хватить.

— Я сейчас! Я только скажу ему… Предупрежу… Какого… вы пропали и какого… вы названиваете мне теперь? — проходя мимо барной стойки, прошипела Эля в трубку. Торопливо пробежав крохотный зал — все до единого посетители проводили ее пристальными взглядами — она быстренько нырнула в туалет.

Последовала короткая пауза…

— Я не пропал, — ошеломленно пробормотал Цви, — Я всю прошедшую неделю пытался позвонить вам на работу. Но вас почему-то не звали, а к трубке подходил или этот скользкий господин — ваш декан, кажется, или другой — толстый, громогласный.

— И вы что — отказались с ними разговаривать? Требовали меня? — замирающим голосом выдохнула Эля.

— Безусловно! — с явным возмущением в голосе откликнулся Цви, — Позвольте узнать, как бы я мог с ними общаться: с их незнанием английского, а моим — русского? К тому же, они мне совершенно не нужны! Я приехал говорить с тем, кто знаком с работой покойного профессора!

Все, это конец! Теперь ей точно не видать грантовских зарплат — новое начальство не простит. Эля бессильно прислонилась к белой кафельной стене и тихо, сквозь зубы застонала.

— Мисс Элина? Что с вами? Вы плачете? Я вас… как-то подвел? — встревожился голос в трубке. — Я не должен был звонить вам на работу?

Ты глянь, чуткий какой! Размазывая макияж, Эля зло провела ладонью по мокрым глазам! Поздновато его чуткость прорезалась.

— Я пытался позвонить вам домой — миссис Савчук была так любезна, что дала мне ваш телефон. Но там какой-то крайне недовольный господин на превосходном английском сказал мне, что вас здесь нет, и чтобы я больше его не беспокоил.

О, Господи! Эля снова застонала и слезы неудержимо покатились по щекам. Отец, скотина такая, всего лишь не позвал ее к телефону, и Цви, которому она понадобилась — вынь да положь — начал названивать на работу! А озверевший декан с завом накинулись на нее — подай им американца. Нет, их все-таки слишком много, этих понимающих только себя и свои цели мужиков — на нее одну. Ей не выстоять.

— Немедленно, слышите, немедленно, мистер Цви!

— Бен…

— Хрен! — по-русски выкрикнула Эля.

— Простите?

— Ничего, — снова переходя на английский, ответила Эля, — Это я так — накипело… Звоните моему начальству и о всех беседах, о любой информации, обо всем — договаривайтесь с ними! Без их разрешения я ни встречаться, ни разговаривать с вами не буду! Кстати, и не забудьте передать им эти мои слова.

— Постойте, мисс Элина, выслушайте меня! Ваше начальство, кажется, думает, что я приехал решать вопросы финансирования. Но денежные дела меня не касаются! Я прилетел, чтобы выяснить некоторые сугубо деликатные вопросы, связанные с грантом и нашим фондом…

— Я сказала — к начальству! — непреклонно отрезала Эля.

— Я не собираюсь обращаться к вашему начальству! Фонд не заинтересован вовлекать в свои внутренние дела лишних людей. — Цви явно рассердился, — Давайте говорить откровенно. Вы же умная женщина, мисс Элина. Вы и сами должны заметить, что полученный от нас грант… скажем так, несколько странный. Нетипичный. Вы должны меня выслушать, и вы должны мне рассказать…

— Я ничего вам не должна! Я не буду вас слушать. Я не стану вам ничего рассказывать. — холодно бросила Эля, — Я вообще не могу с вами разговаривать, — и почти невольно у нее вырвалось, — Сейчас, — и она тут же торопливо добавила, — К начальству, все к начальству, до свидания.

Она отключилась. Хоть бы у него хватило ума не перезванивать. Не хватило. Мобилка долго еще трезвонила и припадочно трясла пластиковым тельцем, пока, наконец, смолкла. Бен Цви понял, что она говорила всерьез и отвечать действительно не станет.

Она отвернула кран и быстрым движением смыла расплывшуюся под глазами тушь. Надо возвращаться, пока охваченные подозрениями зав с деканом сюда не вломились.

Она вышла из туалета. Светлана Петровна уже стояла у их столика, держа в одной руке последнее уцелевшее пирожное, а на другой — свою и Элину шубы.

— Поедем мы, пожалуй, — решительно сказала профессорша, не давая мужчинам и рта раскрыть, — Смеркается. Элина Александровна вам Цви из-под своего подола все равно не вытащит, а я женщина старая, по темноте рулить не люблю — не видно ж даже, кого там задавишь! — она потянула Элю к дверям.

— Хорошо. Но если американец позвонит вам… — полным угрозы тоном начал зав.

— Обязательно, всенепременно! И вам, Константин Михайлович… — с трудом попадая в рукав шубы, бормотала Эля, так и не дослушав, собирается ли он в случае такого звонка сразу Элю убить или всего лишь требует, чтоб она немедленно доложила. — И вам тоже, Олег Игоревич…

Ее декан и завкафедрой не просто впервые объединились в славном деле «постановки на место» младшей научной сотрудницы — сейчас они даже стали похожи друг на друга. На тощеньком, с запавшими щеками у декана и пухлом, словно пирог, лице зава появилось совершенно одинаковое выражение острого неудовольствия, с которым они воззрились сперва на Элю, а потом и друг на друга. Было ясно, что это самое «и вам тоже» ни одного из них категорически не устраивает. Каждый хотел подгрести денежного американца под себя, и только под себя. Разнузданное Элино воображение немедленно предъявило жесткое голубое порно: красавчик Цви, истошно кряхтящий под навалившемся всей массой завом. На хищной горбоносой физиономии американца застыла абсолютно неуместная гримаса: «трепетная невинность в процессе злостного поругания».

Но даже эта картинка не развеселила Элю. Выигравшие или проигравшие — ни один из ее нынешних начальников никогда не простит Эле, что она не перешла именно на его сторону, не вручила наследство Савчука на блюдечке с голубой каемочкой. Все ее планы, казавшиеся такими хитроумными, пошли прахом. Она смогла стравить претендентов между собой — тут и усилий особых не надо — но и себя она тоже погубила. Кто бы ни возглавил лабораторию — первым делом он избавится от нее. Взгляды и декана, и зава — ледяные, прицельные — говорили об их намерениях лучше всяких слов.

Эти взгляды обессиливали ощущением неумолимого, безжалостного кошмара, тоскливой неизбежностью беды. Лишали воли к сопротивлению, охватывали со всех сторон, окружали, загоняли в угол… Эля вскинула голову, пытаясь отмахнуться от наваждения, и тут же невольно попятилась, затравленно озираясь по сторонам. Они смотрели на нее! Все эти мужчины, сидящие в кафе, разглядывали ее не отрываясь, с каким-то зловещим, жадным любопытством. Зачем? Что им от нее нужно?

Спортивный парень у стойки — почему он так смотрит на нее поверх бокала? Его взгляд буравит череп, заставляя мучительно ныть в виске, а кончик его языка с мерзкой торопливостью облизывает уголки губ. Подтянутый мужчина за угловым столиком — его тяжелый, как кирпич взор давит, гнет к земле. Красные блики от стакана с «Кровавой Мери» зловеще играют в глазах потрепанного американистого мужичка, и такая таинственная, засасывающая глубина разверзается в темных очах юного еврея, и сами собой переворачиваются листки в его книге с черным переплетом, словно их треплет неслышный и неощутимый ветер…

Эля поднесла дрожащую руку в мокрому от ледяного пота лбу. Что она себе напридумывала? Она бредит, она сходит с ума! Элин взгляд заметался по залу: никто не смотрит на нее, ей просто померещилось, от всего случившегося у нее развилась паранойя…

Навалившись грудью на стойку, вытянув шею, бармен пристально, в упор разглядывал ее с каким-то настойчивым, требовательным выражением. И Эля была убеждена: из непроницаемого мрака подсобки у него за спиной ее буравит чей-то полный мрачной ненависти взор.

Бармен торопливо опустил глаза и придав лицу равнодушное выражение, потянул к себе брошенную на стойку книгу.

Да, она действительно теряет рассудок… Забыв попрощаться, Эля выскочила прочь — из теплого зала кафе в ледяной мороз улицы.

Бармен проводил ее завистливым взглядом и тяжко вздохнув, уставился в «Самоучитель английского языка», раскрытый на 4-й странице. Конечно, если бы он мог как эта грудастая деваха, вот так, сходу, влет, бросить английскую фразу — разве сидел бы он в захолустном баре? И задница у девки ничего, а сиськи так просто роскошные — прям как у этой, Маши Тропинкиной из «Кати Пушкаревой», в смысле, из «Не родись красивой». Он даже и не думал, что такое сисечное богатство не только в кино, но и в натуре встретить можно, а тут поди ж ты! Недаром мужички, так неожиданно набежавшие в бар как раз перед появлением грудастой девки, не выдерживали. То один глянет, то второй. А заговорить с ней решилась только парочка обтерханных престарелых козлов за соседним столиком. И тоже, жлобы, как заказали себе: один — кофе, второй — коньяк, так и все! Цепляются, старперы, к молодой девке, а угостить ее — соображения нет. Или думают, ее сиськи им просто так обломятся?

Крохотный зал наполнился гулом голосов.

Че, мужики избавились от бабского общества и решили обсудить грудь и задницу? Тут не обсуждать, тут знакомиться надо — вон, страперы соображают! Бармен поднял глаза.

Если мужчины в баре и решили обсудить несомненные достоинства недавней соседки, то не друг с другом, а с какими-то отсутствующими друзьями — каждый из посетителей держал возле уха мобильный телефон и торопливо говорил в него. Потом четверо из них вдруг сорвались с мест, даже не успев толком одеться.

Ну вы видали — за сиськами с попкой целая погоня образовалась! А ну наддай, мужики, а то уйдут!

Последним, трепеща пейсами и на ходу засовывая книжку в карман пальто, из бара вылетел молоденький еврейчик. Вера — верой, а сиськи — они сиськи и есть, каждому хочется.

Оставшиеся во внезапно опустевшем зале двое тех самых обтерханных старперов подозрительно глядели выбегающим мужчинам вслед. Ну а вы как думали — одни будете около такой роскоши тереться? Ваш потолок, дяденьки — та старая грымза, что с девахой приехала. А сиськи-попки оставьте кому помоложе.

Бар погрузился в привычную сонную тишину. Бармен со вздохом уткнулся в самоучитель. Правильно ему говорили: надо язык учить. Глядишь, и местечко найдется побойчее, где всяких грудастых, ногастых и попастых хоть пруд пруди.

* Хелло, моя дорогая леди. Вы забыли дать мне свою визитную карточку. Чтобы узнать номер вашего мобильного мне пришлось использовать все мои связи…

Глава 21

Home, sweet home

Старенькая «Волга» ткнулась в бордюр напротив Элиного подъезда. Светлана Петровна заглушила мотор и они еще немного посидели молча, чувствуя, как холод медленно просачивается в замершую машину.

— Как-то не по-хорошему все складывается, — прерывая воцарившееся молчание, пробормотала профессорша, — Что ж это Олежка с Костей в американца так впились…

— Немцы с канадцами далеко, — пожала плечами Эля, — А этот — вот он! Поговорить можно, пощупать… Повлиять.

— Непохож он на такого, который позволяет себя щупать, а тем более влиять. Это ведь он звонил?

Эля кивнула.

— Общаться с администрацией он не хочет, хочет с тобой, — полуутвердительно-полувопросительно сказала профессорша.

Эля кивнула снова.

— Его можно понять. Уговорить бы его как-то: пусть он с ними все-таки встретится, успокоит, а ты ему взамен расскажешь, чего он там знать хочет.

Эля пожала плечами:

— Посмотрим… Ну что, мы идем?

Старая профессорша заколебалась, поглядывая на снег и сгущающуюся за окном темноту.

— Пойдемте, вы бабушку давно не видели, — попросила Эля. Ей ужасно хотелось, чтобы Светлана Петровна поднялась в квартиру.

— Ладно, если ты кофе сваришь, а то пить из этих «кафешных» наперстков — только расстраиваться.

Эля обрадовано кивнула. Присутствие постороннего в доме было хоть мизерной, но защитой. Отец никогда не устраивал пакостей при свидетелях, только в тесном семейном кругу. Самое опасное время наступало, когда за гостями закрывалась дверь и в их огромной сдвоенной квартире оставались только свои. Вот тогда Эля начинала затравленно поглядывать на дверь отцовской половины, ожидая, что в любую секунду она откроется, медленно и зловеще, как в романах Стивена Кинга, и тогда может произойти что угодно!

«Только не сегодня!» — мысленно взмолилась она, всовывая ключ в замочную скважину, — «Пусть сегодня больше ничего не случится, потому что больше я уже не выдержу!» — она распахнула дверь…

…Толстый и красноватый, как сарделька, палец, поросший короткими седыми волосами, ткнулся ей чуть ли не в нос.

— Вот так они и будут через мою квартиру постоянно шляться?

Сжимая в руках ключи, Эля остановилась, на всякий случай озираясь по сторонам. Вроде ничего не перепутала, квартира ее… И бабушка, с лицом мающейся зубами трагической музы, стоящая на пороге большой комнаты, тоже ее. Но вот тычущего в нее пальцем малорослого краснолицего мужичка, по-хозяйски меряющего шагами коридор, она видела впервые.

— Я, значит, в собственной квартире, из собственной ванной в собственную комнату иду, может, голый даже… — с возмущением глядя на Элю, вещал мужик.

Эля тупо поглядела на него в ответ. Почему он говорит, что голый, если он в дубленке и встрепанной пегой шапке, до сих пор сохранившей фамильное сходство с несчастным бобиком, которым она была при жизни? А главное, почему он называет Элину квартиру своей собственной, причем с явного бабушкиного попустительства?

— А вы не ходите голый! Голым даже в собственной квартире ходить неприлично! — с воинственным презрением потомственной аристократки откликнулась бабушка.

— Извините, дамочка, собственная квартира на то и собственная, чтобы в чем хочешь ходить! — сообщил мужик, снимая шапку и расстегивая пуговицы дубленки.

Эля невольно попятилась, упершись спиной в стоящую позади нее Светлану Петровну. Раздевается! Господи, как этот псих сюда попал!

Мужик обтер лицо и розоватую лысину в венчике седых волос, и принялся обмахиваться шапкой как лохматым, пахнущим псиной платком.

— Жарко тут у вас…

— Потому что отопление хорошее. Другие мерзнут, а мы — никогда, — гордо, словно лично мешки с углем в котельную тягала, сообщила она.

— Отопление хорошее, а соседи шляются, — снова тыча пальцем в Элю и Светлану Петровну, повторил мужик.

— Это не соседи! — радостно вскинулась бабушка, — Это как раз хозяйка квартиры и есть!

— Что ж вы, девушка, — мужик поглядел на Элю укоризненно, — В объявлении не пишите, что коммуналку продаете?

— Это не коммуналка! — снова взвилась бабушка, — Это совершенно отдельная квартира!

— Через отдельную соседи туда-сюда ходить не станут, — и он для наглядности ткнул пальцем уже не в Элю, а в дверь отцовской квартиры, — Отдельных квартир с соседями не бывает, — нравоучительно добавил он и решительно нахлобучив свою лохматую шапку, мимо Эли протиснулся на площадку, — Бывайте здоровы, дамочки.

Растерянно оглядываясь на него, Эля пропустила Светлану Петровну в дом и закрыла за собой дверь.

— Кто это такой? О каком объявлении он говорил? — накинулась она на бабушку.

— Покупатель! — ответила бабушка тем тоном агрессивной правоты, который всегда появлялся у нее, когда она и сама знала, что поступила плохо, — А что такого? Я дала объявления в газеты: «Продается двухкомнатная квартира в центре…»

— Ты даже не спросив меня, продаешь мою квартиру?

Бабушкино лицо застыло в маске оскорбленного императорского величия:

— Вы с отцом — одинаковые! Та квартира — его, — она презрительно махнула рукой на стену, разделяющую Элину и отцовскую половину, — Эта — твоя! — она столь же презрительно ткнула пальцем себе под ноги, — Отлично! Раз моего тут ничего не осталось, я собираю вещи и перебираюсь в коробку под мост!

— Не таскай чужие высказывания! Про коробку я придумала! — успела только бросить Эля, но бабушка уже с треском захлопнула у нее перед носом дверь в большую комнату. Сквозь дерево створки послышался топот маленьких ножек и отчаянный Яськин крик: «Бабушка! Не надо в коробку! Ты там не поместишься!»

— Брось, — несколько смущенная Светлана Петровна потрепала Элю по плечу, — Ты ж сама хотела продать эту квартиру и убраться от отца подальше.

— Да я-то хотела, но не вот так: приходишь домой, а твою квартиру уже продают… Чего это бабушка вдруг решила… — выражение Элиного лица изменилось. Она резко рванула ручку и влетела в комнату. Обрадованный Ясь кинулся ей навстречу, но она не обратила на него внимания:

— Ты была в управлении юстиции! У этого твоего юриста, — не столько спрашивая, сколько утверждая, выпалила она.

Оскорбленно выпрямленная бабушкина спина чуть дрогнула и она обернулась:

— Ты знаешь, он меня так принимал! У дверей встретил, руку поцеловал… Когда я рассказала ему, что у нас делается, он был просто в шоке! Сказал, он даже предположить не мог, что в такой семье как наша…

— Бабушка, что он сказал конкретно, по поводу дарственной? — с нажимом переспросила Эля.

Бабушкино оживление моментально исчезло.

— Ничего сделать нельзя? — прямо заявила Эля и снова это был не вопрос.

— Ему принесли копии всех документов, он еще почитает, подумает, — промямлила бабушка.

— Все ясно, — безнадежно вздохнула Эля, — Вы раздевайтесь, тетя Света, — сообразив, что и сама по-прежнему стоит в шубе, Эля принялась высвобождаться из рукавов.

— Здравствуйте, Светлана Петровна, — устало кивнула ей бабушка, похоже лишь сейчас заметившая присутствие еще одного человека.

Старая профессорша открыла рот, явно собираясь съязвить на этот счет, но сдержалась и, вручив Ясю пирожное, кивнула бабушке:

— Как вы тут?

— И не спрашивайте, — бабушка жалко улыбнулась, — Утром просыпаюсь, а у меня в комнате наш старый веник стоит. Что они этим хотели сказать?

Светлана Петровна жалостливо поглядела на бабушку:

— Страшно далеки вы от народа! Это ж водружение веника — национальный символический акт смены хозяек дома! Ваш она выкинула, а свой, соответственно, поставила.

Бабушка долго молчала, переваривая предложенное фольклорное истолкование, и наконец с глубоким подсердечным презрением выдавила:

— И на этой вот …этнографии, женился мой сын-профессор!

— Ой, поверьте моему опыту, — хмыкнула в ответ старая профессорша, — С кем только эти профессора не брачуются!

— Но если она так хочет быть хозяйкой — продали бы мою квартиру… — бабушка замолчала, вспомнив, что квартира за стеной больше не ее, — …и Элину тоже, и разъехались! Господи, та четырехкомнатная и Элина двухкомнатная, если продавать вместе — так это же шестикомнатные апартаменты в центре города! Еще и с двумя кухнями и двумя санузлами! Эля получит за свою квартиру полную стоимость и сможет купить себе с Ясиком двухкомнатную подальше от этой парочки, мне хватит однокомнатной поблизости от внучки, а им, пожалуйста, совершенно отдельная трехкомнатная, полная свобода! Или супруге моего сына уже и трехкомнатной мало, с новым веником негде развернуться?

— Трехкомнатной вполне достаточно — если тоже в центре и с крутым евроремонтом, и чтоб я их туда на руках внесла, — фыркнула Эля, вспомнив предъявленный ей отцом список условий, на которых он соглашался, наконец, разъехаться. — Бабушка, успокойся, никакой однокомнатной не будет. Привыкай жить с нами.

— А Ясику квартирка — после меня? — спросила бабушка, умоляюще глядя в глаза Эле, словно именно от той зависело, достанется Ясю от бабушки квартира или нет.

— Раньше надо было думать — когда дарственную на сыночка оформляла! А теперь если хочешь слушать, как ты претендуешь на его миллионы — пожалуйста, все претензии туда, за стенку! — ленинским жестом «вперед, товарищи!», она указала на стену, разделяющую Элину и отцовскую квартиры.

— Злая ты стала! — осуждающе покачала головой бабушка, — Я, между прочим, для тебя стараюсь! Но если ты не хочешь, распрекрасно продадим твою квартиру отдельно! Посмотрим, что они тогда запоют! — она покосилась на разделяющую квартиры стену так торжествующе, словно договор на продажу уже лежал у нее в кармане.

Стена, как обычно, терпеливо промолчала. Завопила Эля, у которой терпения оказалось много меньше:

— Бабушка! У тебя только что был покупатель — и сбежал как ошпаренный! Отдельно ее никто не купит! Она проходная!

— Мало ли что он сказал — нашла кого слушать, какого-то старого лысого дурака в собачьей шапке! — с безмятежной уверенностью в собственной правоте откликнулась бабушка. — Всего-то первый покупатель!

— Угу, — мрачно отозвалась Элина, — Вот-вот подвалит второй — весь из себя молодой блондин в ковбойской шляпе… — Эля на мгновение замешкалась — чего это в голову вдруг полезли ковбоистые блондины? — …и оторвет нашу проходную квартиру с руками.

— Лишь бы не с головами, — также безнадежно отозвалась Светлана Петровна.

— Смейтесь сколько угодно, — с достоинством сообщила им бабушка, — Но если за его дверью по общему коридору постоянно будут туда-сюда гулять покупатели, твой отец призадумается, что лучше: продать вместе и иметь отдельную квартиру или ходить к себе домой через совершенно чужих людей.

Эля и Светлана Петровна переглянулись:

— А что, вдруг сработает? — с некоторым сомнением в голосе предположила старая профессорша, — Ты меня кофием поить будешь или так только — посулила и зажилила?

— Пошли, — кивнула Эля. Она на секунду замешкалась в дверях комнаты, опасливо разглядывая общий коридор, через который надо было идти в кухню. Непрерывно косясь на закрытую дверь отцовской половины, проскочила коридор торопливой мышиной побежкой. И только очутившись на кухне — из общей снова на свою личную территорию — вздохнула с облегчением.

— Ты теперь все время так бегаешь? — с сочувственным любопытством наблюдая за ее маневрами, поинтересовалась Светлана Петровна.

— Кроме позднего вечера, — созналась Эля, ставя полную воды турку на огонь, и понизив голос до зловещего шепота, прошелестела, — Вечерами Тот, Кто Живет За Стеной не ходит на охоту, он таится в своем логове…

— Не разберу я — какого рожна Сашке надо? — прихлебывая кофе, поинтересовалась профессорша.

— Думаю, ему просто надо, чтоб нас не было. Я напоминаю ему о маме, бабушка пытается контролировать его жизнь… А еще не дай бог заболеет старушка, или я для Яся чего попрошу: представляете, сколько беспокойства?

— Ерунду думаешь, — с тем же удовольствием, с каким ловила студентов на ошибках в расчетах, сообщила Светлана Петровна, — Сплошные эмоции гоняешь. Если б твой отец от вас просто избавиться хотел, он бы первый квартиру продать предложил. Это ж счастье неземное: бабулька от него съедет — живи как хочешь! — и совесть не мучает, потому как не на улицу выгнал, а определил под присмотр родной внучки. А тут чушь какая-то: впервые вижу, чтобы свекровь жаждала разъехаться с супружеской парой, а те нет, чтобы скакать от счастья — рогами упирались и ни за что! Уж новоявленная супруга должна просто мечтать старушки сдыхаться. — профессорша задумчиво надкусила печенье, и меланхолично пережевывая, уставилась в стену неподвижным задумчивым взглядом. Смотрела долго, не моргая. Крупно глотнула, отряхнула крошки с губ и сообщила, — А чего я маюсь? Пойду, да у него самого и спрошу. — Светлана Петровна решительно отодвинула чашку и встала.

— Тетя Света, стойте! — безумным полушепотом выдохнула Эля, и было в ее тоне нечто настолько страшное, что старая профессорша замерла, как вкопанная.

— Вы… Вы смерти нашей хотите, что ли? — выдавила наконец сквозь перехваченное горло Эля, — Отец же нас потом уничтожит…

— Деточка, может, тебе водички? — отнюдь не сочувственным, а скорее безжалостным тоном, за которым явственно слышалось «а ну, прекратить истерику», поинтересовалась профессорша. — Сколько можно вот так сидеть? Твой отец ту квартиру не сам заработал, она бабушкина! И когда твоя бабушка на него дарственную оформляла, она и в мыслях не держала обделить своего правнука ради какой-то пройдошливой тетки! Если сейчас не заставить отца выделить бабке хотя бы однокомнатную, Ясь вообще ничего не получит — новоиспеченная супруга захапает все!

— Меня не интересует как отец и его жена решат свои имущественные проблемы, — ровным голосом ответила Эля.

— Ты у нас бессребреница? Квартира у тебя проходная, работу ты в любой момент можешь потерять, — безжалостно продолжала профессорша, — А у тебя, между прочим, сын растет.

— Не надо мне рассказывать, как я должна заботиться о своем сыне! — взвилась Эля. Она помолчала, пристально глядя в столешницу, подняла глаза на старую профессоршу. Увидев надутую физиономию, с внутренним стоном поняла, что сейчас придется извиняться и объясняться. Ну почему их с Ясем не оставят в покое? — Вы не понимаете… — мучительно выдавила Эля.

— Так объясни мне, непонятливой, — скривила губы Светлана Петровна.

— Чтобы это объяснить, надо рядом с моим отцом всю жизнь прожить, и при этом смотреть на него не сквозь розовые очки, как бабушка. Вы думаете, это злобная супружница жаждет имущества и поэтому его подзуживает? Это он сам! Всю жизнь главным был он, а до остальных ему дела нет! Вы что думаете, я тут квартирами направо и налево разбрасываюсь? Я просто точно знаю: Ясь потерял ту квартиру еще до своего рождения, когда бабушка оформила на отца дарственную.

— Ты преувеличиваешь! Ясь его внук, что ж ему, собственный внук безразличен?

— О Господи, что вас так удивляет? — Эля вскочила и заметалась по кухне, — Ему, как стареющей кокетке, внуков иметь неприятно, возраст подчеркивают! А тем более если внук претендует на имущество! — она заставила себя остановится, перевела дыхание и спокойно закончила, — Вы можете считать меня кем угодно — дурой, плохой матерью — но меня не интересует квартира моего отца. Ни для себя, ни для сына.

— А бабка пусть с ними живет? Они с ней разберутся! Они ее веником! Милосердней пристрелить старушку, чтоб не мучилась!

— Бабушка переберется к нам.

— Тогда милосердней пристрелить тебя.

— Единственное, чего я хотела — продать обе квартиры вместе и получить за свою территорию ее полную стоимость. Купили бы мы за эти деньги нормальную двухкомнатную — комната нам с Яськой, комната бабушке — и убрались из этого ада куда подальше. А отец пусть делает со своей долей, что хочет!

— Отцу достанутся деньги за 4-х комнатную в центре, а ты бабку «бесприданницей» заберешь? Ему б тебя на руках носить и трепетно в глаза заглядывать, чтоб ты, не дай Бог, не передумала — а он отказывается? Нет, я должна разобраться… — словно и не было долгого разговора, профессорша невозмутимо возобновила путь к отцовской двери.

Эля лишь сдавленно закашлялась, будто ее душили:

— Да не волнуйся ты так, — через плечо бросила Светлана Петровна, — Мы просто поговорим с ним, как два ученых… ну, не мужа, конечно. Скажем, как ученая «Ж» с ученым «М».

— Он скажет, что наука ни при чем, и чтоб вы не лезли в его семейные дела, — мрачно ответила Эля. От судьбы не уйдешь — она обречена зависеть от ценных идей уверенных в своей правоте старушек.

— А спорим — не скажет? Твой отец — человек прагматичный, а прагматики всегда безукоризненно вежливы с теми, кто может принести пользу или причинить вред. Только вот вредность — категория гораздо более надежная и долговечная, чем полезность, — старая профессорша гаденько усмехнулась, — Никому и никогда я не давала повода усомниться в моей вредности! И вообще, его семейные дела — это теперь дела между ним и облезлой кошкой, на которой он женился. А когда тиранят единственную дочь и единственного внука моей единственной покойной племянницы — это уже мои семейные дела! Все, Эля, хватит разговоров! А то я решу, что ты хочешь не квартиру, а повод чувствовать себя несчастненькой.

— Говорите только о совместной продаже, ни о чем больше! — сдаваясь, быстро сказала Эля, — Ни о каких бабушкиных правах даже не заикайтесь!

— Посмотрим — как пойдет, — непреклонно заявила Светлана Петровна и не обременяя себя формальностями вроде предупреждающего стука, распахнула дверь в отцовскую квартиру настежь. Громким, ласковым-ласковым голосом научившейся орать кобры, она гаркнула, — Сашенька! Здравствуй, дружочек, тетя Света пришла!

Прозвучало это точь-в-точь как «смерть твоя пришла!», да и эффект вызвало похожий. Вроде бы в квартире было всего два человека — но некое настороженное шуршание и лихорадочная метушня прокатились по всем четырем комнатам. А потом, стремительно шаркая тапочками, в коридор выскочил отец, скаля желтоватые зубы в острой улыбке радостной крысы:

— Светлана Петровна, дорогая, как это вы к нам выбрались!

— Учитывая, что в последний раз мы с тобой виделись на похоронах племянницы, можешь добавить: как вы к нам зачастили, — сухо закончила за него профессорша.

Эля успела услышать как из ее бывшей комнаты донеслось испуганное женское аханье. Потом отец метнул лютый, ненавидящий взгляд над головой низкорослой профессорши и дверь с грохотом захлопнулась, вновь отрезая Элю от дома, где она прожила долгие годы и где у нее на руках умерла ее мать. Эля осталась стоять в коридоре, судорожно потирая грудь. Она твердо знала, что ее никто не бил, но ощущение было такое, словно ей в грудь со всей силы заехали ручкой швабры.

Глава 22

Reasonable job at sweet home*

Слегка подволакивая ноги от внезапно навалившейся усталости, Эля потащилась в комнату.

Сзади послышался частый перетоп маленьких ножек — прихлопывая тапочками, Яська, как всегда, на скоростях несся из туалета. Эля — тоже как всегда — скосилась на отцовскую дверь. Вот уж сейчас точно лучше отца не раздражать — чем черт не шутит, Светлана Петровна дама решительная, вдруг у нее что и выйдет? Профессорша человек нейтральный, может, она заставит отца задуматься о выгоде разъезда, а не просто сатанеть от ярости, что его личное имущество — мать и дочь — вдруг осмелились хотеть чего-то для себя и противиться его высочайшей воле. Избавиться одновременно и от Эли с Ясем и от бабушки, зажить с новой супругой совершенно отдельной, свободной от обязательств жизнью, и не потерять на этом ни копейки — неужели он действительно откажется от такого выгодного предложения?

Эля торопливо распахнула перед Ясем дверь и впустила его в комнату. Ясь вскинул голову, поглядел Эле в лицо и испуганно поинтересовался:

— Мама, ты плачешь? Мама, что случилось?

Эля торопливо смахнула клубящиеся под ресницами слезы, шморгнула носом и улыбнулась Яське:

— Ничего не случилось, маленький, — фальшиво бодро объявила она, — Бывает иногда — становится вдруг грустно, и слезы капают. А на самом деле ничего страшного!

Ясь сосредоточенно задумался, взвешивая ее слова на каких-то своих внутренних весах. Наконец, словно соглашаясь, кивнул и ткнул себя пальчиком в уголок глаза:

— У меня вот тут тоже слезинка! Наверное, я очень грустно писал?

Эля хмыкнула. Бабушка, лежащая на диване с Яськиным «Карлсоном» в руках, испытующе поглядела на Элю поверх книги:

— Где Светлана Петровна?

Эля дернула подбородком в сторону разделяющей квартиры стенки.

— Что она там делает? — изумилась бабушка.

— То, что нам не удалось — пытается его уговорить разъехаться.

На бабушкином лице проступило странное, двоякое выражение:

— Неплохо, если б у нее получилось, — пробормотала она и с тут же прорвавшейся досадой воскликнула, — Но я не понимаю, почему все думают, что могут повлиять на моего сына лучше, чем я?

— Может, потому что так оно и есть? — пожала плечами Эля.

Бабушка уставилась на Элю не по-доброму. Назревающий скандал прервал Ясь. Остановившись возле дивана, он слегка боднул бабушку головой в плечо, заставляя подвинуться, деловито забрался ей под бок и возмущенно проворчал:

— Бабушка, ты чего лежишь без дела? Ты читай давай!

— Нахаленок маленький, весь в маму, — тоже проворчала бабушка, послушно возвращаясь к очередным деяниям Карлсона на родной крыше.

Эля опустилась на диван, пристально разглядывая стену между их двумя квартирами. Что там происходит сейчас? Отец очень взбесился, когда понял, зачем пришла Светлана Петровна? И чем закончится их разговор?

Телефон на книжной полке пронзительно заверещал. Эля потянулась к нему и тут же испугано отдернула руку, прекрасно зная, что по другую стороны стены, в отцовской квартире, сейчас заходится звоном параллельный аппарат. Брать трубку? А если это отца? Что ей, бежать в ту квартиру с криком: «Папа, тебя к телефону!» Господи, да еще с месяц назад она именно так и бегала. Но сейчас, когда отец от ненависти к ней на тряпочки исходит? Не брать? А если это ее и что-то важное? Отец же опять ее не позовет…

— Ты будешь отвечать или как? — не интересуясь Элиными мучительными рассуждениями, раздраженно спросила бабушка.

А, черт бы побрал эти две спаренные квартиры и расчудесную совместную жизнь, в которой даже телефонный звонок превращается в проблему! Эля сорвала трубку с трезвонящего аппарата.

— Да! — рявкнула она в микрофон.

В трубке послышался второй, крайне раздраженный голос. Отцовский голос:

— Да! Слушаю вас!

Звонивший настороженно помолчал, ошеломленный изобилием отвечающих ему голосов, потом неуверенно попросил:

— Элину Александровну, будьте любезны…

С отцовской стороны телефонного провода воцарилось очень короткое молчание, а потом в телефоне коротко клацнуло, словно с той стороны трубку яростно швырнули на рычаг.

Эля безнадежно вздохнула:

— Да, это я, Олег Игоревич…

— Замечательно! — возрадовался декан.

Ничего себе, замечательно! Главное, вовремя очень. Отец получил новый повод для гнева. А-а-громадное подспорье Светлане Петровне в переговорах о продаже. Ну вот какого черта названивать? В кафе не все сказал?

— У нас с вами так и не получилось спокойно переговорить наедине. Я понял, что Константин Михайлович и впредь намерен вмешиваться в каждую мою попытку с вами побеседовать, а вы ведь знаете, какой упорный человек ваш завкафедрой. Надеюсь, телефонные разговоры он прослушивать не умеет, — декан громко хмыкнул, приглашая Элю посмеяться его шутке.

— Хе-хе, — Эля послушно «выдушила» сухой, похожий на кашель смешок и тяжело плюхнулась на диван. Лучше сесть, учитывая, что сейчас наверняка опять начнутся вопросы о Цви и грядущем финансировании, наследии Савчука, и необходимости нового руководства в его, деканском, и ничьем ином, лице. У, морда, и как раз когда за стеной ее судьба решается: будут они с бабушкой и Яськой жить нормальной, свободной жизнью или так и останутся в этой переполненной ненавистью и страхом квартире, боясь очередного отцовского неудовольствия. Не телефон, так что-нибудь другое, при таком количестве злобы повод выплеснуть ее всегда найдется. Права тетя Света, ой права! Если бывшая семья так сильно отца бесит — чего ж он с нами никак не расстанется? Или ему это и надо: враги, объекты для сплескивания избытка яда?

— …чрезвычайно беспокоит полностью остановившиеся работы по грантам. Совершенно ничего не делается, Элина Александровна! Создается впечатление, что кроме покойного профессора Савчука, все остальные сотрудники лаборатории всего лишь балласт, неспособный к научной активности!

Голос декан прорвался в ее раздумья, заставляя переключиться от проблем дома к проблемам работы. Наверное, это с ней самой что-то не так, раз у нее всюду одни проблемы!

— …Тогда не следует ли заменить их людьми более энергичными? Особенно в свете приезда американского представителя…

Светящийся Цви… Жене небось приходится его одеялом накрывать — чтоб по ночам не отсвечивал, спать не мешал.

— Олег Игоревич, — не слишком заботясь о нарушении субординации, перебила обличительную речь декана Эля, — У нас в лаборатории четыре штатных сотрудника. Савчук убит, Грушин похищен. Петечка Макаров трудится, как пчелка, практически в одиночку канадский грант на себе тянет! А кстати, по этому гранту Константин Михайлович на четверть ставки числится, а по немецкому — вы, Олег Игоревич. Обычно мы начальство не тревожим, но в такой критической ситуации ваша помощь была бы неоценимой.

— Не переводите разговор, Элина Александровна! Я-то вам как раз помогаю…

Это чем — нервы треплешь?

— А Константин Михайловича оставьте в покое, он и так занят!

То есть, ты не хочешь, чтоб конкурент к грантам совался.

— …Вы за себя отвечайте! — продолжал выступать декан, — Вы упоминали график экспериментов — он соблюдается?

— Никак нет, эксперименты приостановлены, сейчас я работаю с литературой, — спокойно сообщила Эля. Идеальная формулировка — «работаю с литературой» — поди поймай, если даже и врешь. На диване с книжкой сидела? Сидела! Значит, работаю.

Но декан тем не менее возликовал:

— Вот! И что же такое вы себе позволяете…

— …Но если вы свяжетесь с руководством ракетного завода, чтобы мне восстановили допуск в их лабораторию, эксперименты можно возобновить, — все также невозмутимо продолжила Эля. Вас бы, Олег Игоревич, с папашей моим познакомить, на предмет повышения квалификации в повседневном пакостничестве. Тот молчит-молчит, потом раз: гадость делает. И не догадаешься никогда, что задумал. А вы трепитесь много. На лабораторское тунеядство столько уже намеков было, что только слепо-глухо-немая кретинка не догадалась бы подстраховаться. А заодно и Петьку Макарова, единственного более-менее нормального человека в нашей шарашке, прикрыть.

— Почему не пускают? — сбитый с обличительного пафоса, слегка растерянно поинтересовался декан.

Хоть он и не мог ее видеть, Эля пожала плечами:

— Я туда на днях поехала поработать, — подчеркнуто надавила голосом она, — Меня на проходной завернули. Вход только для постоянных сотрудников, все временные пропуска аннулированы. У них внеплановая проверка с самого верха, от киевской Службы Безопасности. Ищут что-то. Завод лихорадит, в конструкторских бюро паника, народ срочно уничтожает внеплановую документацию. Как бы они наш журнал экспериментов под горячую руку не истребили, хотя тоже не беда, у меня в компьютере копия есть.

В трубке повисло долгое, какое-то мучительное молчание. Эля вдруг сильно пожалела, что они разговаривают по телефону и она не может видеть лица декана. Ей показалось — нет, она была почти уверена! — что факультетское начальство сильно и остро напугано.

— Что ищут, не знаете? — явственно дрогнувшим голосом спросил декан.

— Не-а. Да мне и про проверку знать не положено: парни из КБ по дружбе на ушко шепнули, — доверительно сообщила ему Эля.

— Шепнули, так и помалкивайте, и про копию журнала тоже. Совсем ваше поколение разбаловалось, никакого понятия о секретности, — неожиданно грубо буркнул декан и снова замолчал так надолго, что Эля уже решила — телефон отключился, — А вы молодец, Элина Александровна.

— Что, простите? — обалдев от неожиданности, переспросила Эля.

— Ах, женщины, любите вы комплименты слушать, — тон стал приторно-нежным, каким он обычно говорил лишь в ректорате, — Что ж, повторю, вы — молодец. Талантливая, упорная женщина, студенткой были способной, языки знаете, заграницей учились, диссертацию замечательную написали — не сомневаюсь, скоро из ВАКа подтверждение на кандидатство придет…

Начальство, родное, ты чего? Совершенно растерянная Эля плотнее прижала трубку к уху. Что это он вдруг сахаром потек? Только сейчас узнал обо всех ее необыкновенных достоинствах и враз впечатлился?

— Но что мне в вас больше всего нравится — вы правильно оцениваете свои и чужие возможности! Савчука в свое время в научные руководители выбрали, поняли, что именно с ним ваш потенциал раскроется во всей полноте. Теперь снова надо делать выбор, и снова правильный, Элина Александровна! Надеяться самой возглавить гранты — это, безусловно, нонсенс…

— Я никогда и не собиралась…

Но на сей раз декан не позволил себя перебить:

— Но в чем-то вы и правы. Положение младшего научного действительно не соответствует вашим возможностям, — декан секунду помолчал, словно давая Эле приготовиться к его предложению, — А как вы смотрите на то, чтобы занять должность Грушина? Старший научный сотрудник, вполне престижно, и зарплата побольше. За годик подготовите пару методических разработок — и можно будет смело утверждать звание в ВАКе.

Эля почувствовала как челюсть у нее отваливается ниже микрофона трубки:

— А Грушин… как же? — только и смогла пролепетать она, — Это ж его должность.

— Ну-у, назначим вас пока «и.о.», а там поглядим по ситуации.

— Вы думаете… похитители не вернут Грушина? Он совсем пропал?

— Элина Александровна, вы серьезный ученый, а такую мелодраму нагнетаете! — укоризненно протянул декан, — «Похитители… совсем пропал…». Грушину самому следовало думать! Разве совместимо с высоким долгом ученого бросить служебные обязанности, срочную работу, людей, которые на него рассчитывали, и вот так безответственно позволить себя похитить?

«Человека проще всего съесть, когда он в отпуске или болен», — вспомнилось Эле. Или когда его похитили. И съесть Грушина предлагалось именно ей. Да за кого, собственно, декан ее принимает? Элю ощутимо замутило, во рту появился гадостный привкус, словно жевать Грушина ей приходилось в прямом смысле слова. Она снова рассердилась — уже не на декана, а на себя. Вечные интеллигентские штучки! Некрасиво, видите ли, непорядочно. А Грушин вел себя с ней порядочно? Между прочим, он бы ни минуты не колебался, получи подобное предложение. Захарчил бы не задумываясь, только на зубах чвякнуло.

— От вас, Элина Александровна, в вашей новой должности, я ожидаю ответственности и здорового рационализма, которые наш факультет всегда стремился привить своим выпускникам. Ну и, конечно, взаимопонимания. С коллегами. Со спонсорами. С новым научным руководством грантов…

Так, гражданин начальничек, все понятно! Опять завывания из серии: «Открой, открой тайну клада!». Отдай материалы Савчука, отдай гранты. Прав, как ни странно, был похищенный Грушин: с собственной защиты и по сей день ничего их декан интересного для научной общественности придумать не смог. А хотелось! Признания, публикаций, международных конференций, грантовских зарплат за научное руководство, наконец. И единственный шанс это получить — подобрать за Савчуком, занять место покойного. И если для этого надо перейти от кнута к прянику и просто купить Элю на корню — вместе с наработками по грантам, тремя языками и знакомствами в фондах — отчего же и не купить?

Гордитесь, Элина Александровна. Добились, чего хотели. Оценили вас. Уважили. Работать с деканом, конечно, будет невыносимо, но ведь и с завкафедрой не лучше. Зато декан первый додумался перестать угрожать, а просто предложить взятку. Так что берите новую должность и отдавайте материалы, а про всяких Грушиных не думайте, для интеллигентских вывертов не место и не время. У вас ребенок на руках, вам карьеру делать надо.

И от этих вполне разумных мыслей Эля стала сама себе невыносимо противной. Ну почему такие как Грушин, декан, или папаша ее, почему они гадость делают — и им приятно! Победителями себя чувствуют: ловкими, хитрыми, предусмотрительными мастерами высокой интриги. И своей цели добиваются, и еще удовольствие по ходу дела получают! А она еще ничего даже не сделала, ничего пока не добилась — и ей уже противно!

— У нас образовалось взаимопонимание, Элина Александровна? — продолжал с ласковой настойчивостью журчать декан.

— Образовалось, — ненавидя саму себя, мрачно пробурчала Эля. Взаимопонимание с деканом представилось ей гнойным прыщом. На заднице.

— Вы понимаете, что чем скорее я получу все, повторяю, абсолютно все материалы по грантам, тем скорее мы сможем определить на какой стадии остановилась работа, а значит — тем скорее сможем ее продолжить.

Монотонное шелестение его круглых слов напоминало шорох трущихся друг о друга жуков-вонючек.

— Хорошо, — так же монотонно согласилась Эля, окончательно сдаваясь. Пусть будет как будет, нет у нее больше сил. — Все материалы в компьютере, завтра можем посидеть, разобраться, я вам все объясню.

— В компьютере? — растерянно переспросил декан, — В вашем компьютере? Я могу подъехать к вам.

Эля вяло удивилась:

— Подъезжайте, конечно, буду рада. Но вообще-то все в университетском компьютере. Я сниму для вас пароль.

— Пароль — замечательно, — задумчиво пробормотал декан, — Но, боюсь, наше взаимопонимание все-таки не совсем полное. Давайте говорить открытым текстом, Элина Александровна. Меня не устраивает частичная информация, меня не устраивает получить только то, что хранится в университете. Для успешной работы мне нужно абсолютно все!

— А там и есть — все, — равнодушно вздохнула Эля. Ну что ему еще надо? Да он пока и с этими тремя грантами разберется — пупок развяжется.

— Все? — с сомнением переспросил декан.

— Все, — подтвердила Эля, — Во всяком случае, ни о каких других материалах я понятие не имею.

— Вы уверены, Элина Александровна? — жестко потребовал декан. — Уверены, что не совершаете ошибку? Было бы неразумно с вашей стороны исключить какую-то часть материалов, — он помолчал и в молчании его явственно слышалось предостережение, — Или передать их кому-то другому.

Совсем мужик стыд потерял. Так все под себя подгрести охота, так боится, чтоб зав чего не перехватил, что даже перед подчиненной позориться не стесняется. А потом пожалеет о своей несдержанности и начнет ставить ее на место — отыгрываясь за мгновение своей зависимости от Эли, за необходимость ее подкупать и уговаривать. Нет, ну как она с ним работать будет, с таким?

— Ну хорошо, — тем же тоном, что и в кафе, выдал декан — то ли согласился, то ли отложил неприятный разговор. — Мы еще обсудим.

Во зануда! Бормашина ходячая! Прыщ на заднице!

— Когда мне завтра подъезжать? — покорно поинтересовалась Эля.

— Э-э, — с сомнением протянул декан, — Даже не знаю, у меня завтра много работы. — из голоса исчез весь напор, словно он в одно мгновение потерял интерес к предмету их разговора, — Я посмотрю, как у меня сложится и позвоню вам, когда мне будет удобно.

— Но у меня ребенок… из садика забирать… — попыталась пояснить ему Эля, но из трубки уже неслись короткие гудки.

Так и есть, уже начал. Рассчитываться и ставить на место. Эля повертела трубку и бросила на рычаги.

— Что он от тебя хотел? — настороженно поинтересовалась бабушка, отрываясь от «Карлсона».

— Как тебе сказать… В принципе, того же, что и вся наша братия: денег и научного признания, — задумчиво пробормотала Эля. Она не совсем понимала, что она сделала неправильно — может, восторга недостаточно выказала? — но чувствовала, что и на сей раз факультетское начальство осталось ею недовольно.

Телефон зазвонил снова. Эля испуганно поглядела на него и поторопилась схватить трубку. Неизвестно, как отреагирует отец, если они снова подойдут к телефону одновременно.

— Ну, Элька, и здорова ты языком чесать! — густой бас завкафедрой гудел так, что даже пластиковая мембрана трубки, казалось, ощутимо вибрировала у Эли под ухом, — Телефон у тебя — чисто Смольный, тридцать минут наяриваю, пробиться не могу! С кем можно столько трепаться?

— Да так… — промямлила Эля.

— «Так!» — передразнил зав, — Вот потому у тебя по грантам дело и встало вмертвую, что треплешься много, а научного руководителя — по заднице дать и работать наладить — нету. Ладно, раз все равно на телефоне висишь, и со мной уж поговори. А то как я с тобой слово сказать пытаюсь, так Олег Игоревич тут же нарисовывается — хрен сотрешь. Вот и звоню — авось прослушку на твой телефон наш декан еще поставить не догадался, — и он захохотал, предлагая Эле присоединиться к веселью.

Эля присоединилась. Щекочущее нервное хихиканье всплыло из глубины желудка, и она зашлась неудержимым, обессиливающим хохотом, всхрюкивая и в изнеможении откидываясь на спинку дивана.

Ой, Господи! Ой, какие ж вы одинаковые! Ой, не могу!

* Соответствующая работа в милом доме

Глава 23

Sweet home again*

— Не могу сказать, что он полон энтузиазма, но кажется, готов поговорить насчет раздела. Определенно — готов! — Светлана Петровна воинственно стиснула губы и лицо ее стало лицом скромной, даже застенчивой триумфаторши. Казалось, неукротимое довольство собой сочится изо всех пор морщинистого лица, стекает по подбородку и звучно капает в чашку с остывшим кофе.

Зато бабушка выглядела совершенно раздавленной. Остановившимся взглядом она смотрела прямо перед собой и тихо бормотала:

— Я, мать, его уговорить не могла, дочь он не слушал, а…

Эля торопливо ткнула ее кулаком в бок, пока бабушка не наговорила лишнего.

— Не пинай старушку, — тихонько буркнула ей Светлана Петровна и возвысила голос, — Хотя… — она поглядела на бабушку чуть виновато и торжества на ее лице стало меньше, — Если вы действительно хотите добиться раздела квартиры, вам потребуется вся ваша выдержка. Честно скажу — похоже, он не ожидал, что старая вешалка я, вот так внаглую влезу в ваш квартирный вопрос. По-моему, теперь он собирается как следует повыпендриваться, вдруг вам надоест, и вы сами откажетесь от продажи, — она недоуменно пожала плечами, — Убейте меня, так и не добилась, зачем ему это надо.

При этих ее словах бабушкины глаза вдруг полыхнули безумным, фанатическим блеском:

— А если он… Если он просто хочет нас удержать? — она вскочила и заметалась по комнате. Стаканы в шкафу тонко зазвенели в такт ее быстрым грузным шагам. — Не мог он вот так отречься от матери, дочери, внука! Это все она его заставляет, а сам он в глубине души…

— Ну очень-очень глубоко, — с тягостной безнадежностью пробормотала Эля.

Бабушка замерла посреди комнаты. Прижав руки к сердцу, она лихорадочными, полными мучительного вопроса глазами поглядела на Элю, потом на Светлану Петровну.

Воцарилась долгая пауза. Бабушка все смотрела и смотрела в их одинаково мрачно-иронические лица и надежда медленно уходила из ее глаз:

— Вы же не знаете его так, как я! — словно надеясь уговорить их, пробормотала бабушка, — Он всегда был очень самолюбивым мальчиком!

— Насчет любви это ты верно подметила, — не удержалась Эля и тут уже сама получила кулаком в бок от Светланы Петровны.

Еще помолчали. Бабушка быстрым, каким-то вороватым движением отерла ладонью глаза:

— Когда мой сын хочет поговорить о разделе? — звонким от напряжения голосом спросила она.

— Лучше сразу, пока я здесь, и у него нет возможности передумать. — отозвалась Светлана Петровна, — Если, конечно, вы в состоянии это выдержать.

— Я выдержала, когда его рожала, я выдержала, когда он в детстве болел, я выдержала, когда он делал карьеру и надо было помогать… Выдержу и сейчас, когда должна выпрашивать у него крохотную часть квартиры, которую он получил от меня! — горделиво сообщила бабушка и тут же лихорадочно ухватила Элю за запястье, — Ты пойдешь со мной?

Светлана Петровна болезненно поморщилась:

— Мне показалось, что против Эли он особенно дурно настроен. — ее глаза задержались на бабушкиных опухших пальцах, крепко, до боли, сомкнутых на Элином запястье и она осеклась, — Больших творческих успехов достиг мужик в деле построения семейного счастья… А, черт с ним, если договоримся, все равно ему с Элькой встречаться, так лучше при мне!

Они все трое решительно направились к отцовским дверям. И только бабушкины пальцы, судорожно перехватывающие Элино запястье, выдавали, чего ей этот поход стоил.

Отец стоял перед большим коридорным зеркалом и охорашивал «внутренний заем». Его ладони с чуть отогнутыми пальцами с такой бережностью оглаживали зализанные поперек лысины жидкие пряди, словно касались музейной вазы эпохи Мин. Не убирая ладоней, отец медленно повернул голову, одним взглядом окидывая замерших в проеме женщин. Его глаза ровно на мгновение остановились на Эле, и тут же губы повело вбок брезгливой гримасой.

Эля почувствовала, что в темных коридорах, полных вооруженными неизвестными, было не так жутко, как здесь, на пороге дома, в котором она выросла. Там по крайней мере можно, да и нужно было убегать. Здесь приходилось делать шаг вперед, навстречу оловянному взгляду отца, навстречу его новой жене, по-хозяйски расположившейся в бывшей маминой спальне. На секунду ей показалось, что отец собирается выставить ее вон — и она тут же испытала острое, ни с чем не сравнимое облегчение. Пусть он скажет хоть одно слово, и она рванет назад, и даже стыд перед бабушкой ее не остановит. Бабушка не одна, с ней, вон, Светлана Петровна, пусть боевитые старушки как-нибудь сами.

Отец поглядел Эле точно в середину лба, покосился на Светлану Петровну. Взгляд его стал отсутствующим, будто никакой Эли и не было, так, одна пустота. Он повернулся к бабушке, и демонстративно глядя только и исключительно на нее, процедил:

— Вам, кажется, угодно… — он снова дернул уголком рта и презрительно выдавил, — Поделиться?

— Ты теперь обращаешься ко мне на «вы»? — холодно поинтересовалась бабушка, выпрямляясь еще горделивее. Лишь рука ее на Элином запястье мелко-мелко задрожала.

— Я всегда обращаюсь на «вы» к чужим мне людям, — свысока сообщил отец, — Вы сами исключили себя из членов моей семьи. Променяли меня на этих… — он мазнул было взглядом по замершей Эле, но тут же спохватился и так и не соблаговолив показать, что вообще видит ее, отвернулся.

— Ты имеешь в виду свою дочь и внука? — потеряно, явно не веря тому, что слышит, пробормотала бабушка.

Отец поглядел на бабушку полным неизбывной укоризны взглядом. Так смотрят на вконец опустившихся, погрязших в уголовщине родственников — а ведь недавно были еще вполне приличными людьми!

— Ваша жажда имущества, — он в очередной раз скривился, — Заставила вас потерять всякий стыд, вы даже не постеснялись…

— Иметь стеснительную маму — это, конечно, преимущество почище любого имущества, — хмыкнула Светлана Петровна, — Но раз вы теперь чужие — так какая разница?

Отец едва заметно дернулся, явно больше всего на свете желая поставить ехидную профессоршу на место, но сдержался. «Тетя Света сама себе определяет «место для стояния», — одобрительно подумала Эля, — А непрошеным советчикам может и предложить сходить… во всякие неприятные места». Эля загрустила — почему она так не умеет?

— Отлично, — овладев собой, сообщил отец, — Желаете раздела — прошу, — взмахом ладони он пригласил бабушку в ее собственную комнату, и первый прошел в двери. Три женщины переглянулись, но деваться было некуда, и они покорно последовали за ним. Краем глаза Эля заметила как выглядывающая из бывшей маминой спальни некрасивая немолодая женщина неслышной тенью присоединилась к следующей за отцом процессии. Бабушка не замечала ее появление так же старательно, как отец «не видел» Эли.

— Ну что ж, — по-хозяйски обзирая бабушкину комнату со стареньким, 60-х годов двустворчатым шкафом, низкой тахтой и телевизором «Рубин» на тумбочке, объявил отец, — Это все, пожалуй, принадлежит вам. Кроме столика, его я привез из Чехии, — и он таким обвиняющим жестом ткнул в изящный раскладной столик с брошенной на нем катушкой ниток и очками в пластмассовой оправе, что стало ясно — столик был бабушкой злостно присвоен и теперь отец поймал старушку «на горячем».

Впрочем, бабушка была не в состоянии оценить таких сложных нюансов. В оцепенении она смотрела на своего сына:

— Саша, — тихо выдохнула она, — Ты привел меня сюда, чтобы делить со мной… мебель?

— А вы планировали поживиться? — презрительно обронил отец, — Не получится.

Бабушка пошатнулась и прислонилась к стене, поднося ладони к мучительно полыхающим щекам. Светлана Петровна старалась не глядеть на нее. Вместо этого она внимательно рассматривала отца и выражение лица у нее было как во время опыта в лаборатории, когда приборы выдавали очередной обескураживший и ни с чем не сообразный результат.

— Кастрюли тоже делить будем? Или мои лифчики? — дрогнувшим голосом спросила бабушка, — Вдруг пригодятся? — и покосилась на переминающуюся в дверях жену своего сына.

— Если вам угодно шутить, мы можем немедленно все прекратить, — резко бросил отец, — Но в таком случае я считаю всякие разговоры о продаже квартиры законченными и будьте любезны больше не направлять ко мне никаких… ходатаев.

Бабушка растерянно поглядела на Элю. Та быстро отвернулась. Она не может, не смеет заставлять бабушку пройти через такое. Но и сказать ей «пошли отсюда, пусть он подавится» у нее не хватило сил. Если отец не согласится на продажу квартиры — ни ей, ни Яське, ни самой бабушке не вырваться никогда!

Бабушка угрюмо опустила голову и уставилась в пол. Эля увидела как лицо отца вспыхнуло неприкрытым торжеством.

— Ну-с, надеюсь на вещи в спальне и моем кабинете вы претендовать не намерены, — хорошо поставленным лекторским голосом сообщил он и плотно притворил двери в обе комнаты, — Библиотеку я также оставляю за собой…

— Я собирала эти книги, еще когда ты был младенцем, — не поднимая головы, слабо пробормотала бабушка.

— Неважно. Книги для меня святое, — с абсолютной уверенности в своей правоте отмахнулся отец, — Теперь здесь, — глазом оценщика он осмотрел гостиную, — В этом шкафу, действительно, все ваше, — милостиво признал он, с явным сожалением оглядывая хрусталь и фарфор в серванте, — А вот гарнитур — имущество семьи и должен остаться здесь. — он кивнул на старинные, с гнутыми ножками диван и кресла.

— Гарнитур мне подарил дядя, когда уезжал в Израиль. Это единственное, что у меня от него осталось. Он принадлежит мне и останется у меня.

Будто не веря своим ушам, отец повернулся к бабушке и поглядел на нее сверху вниз. Она ответила ему таким взглядом, что Эля четко поняла — все. Лимит терпения и смирения иссяк. Обещанная бабушкина выдержка развеялась, как дым. Сейчас что-то будет. Эля вздохнула. Что ж, она так и предполагала. Подобные игрища — не для бабушкиного темперамента. Дурак отец и супружница его идиотка. Обуздывать они собрались неукротимую старушку. Еще одни «ковбойцы». Вот она вам сейчас как закусит удила…

Услужливое воображение нарисовало сцену из старого американского мультика: бабушка-конь, с неистовым ржанием встающая на дыбы, и отец, лысый пупсик в сползающем на нос сомбреро, ласточкой вылетает из седла…

— Хорошо, — с видом завоевателя, милостиво дозволяющего побежденному не включать в репарации любимую табуретку, разрешил отец, — Можете оставит себе. Но при одном условии! Эти вещи не достанутся… им, — и он посмотрел даже не на Элю, а как бы в Элину сторону, вроде и не видя ее, но в то же время ясно давая понять каким таким «им» не должна достаться антикварная мебель.

… и башкой об столб!

— Знаешь, я поняла, — вдруг задумчиво откликнулась бабушка, — Ты меня как живого человека уже не воспринимаешь.

… и еще копытами его, копытами! Подкованными.

— Ты просто делишь с моей внучкой мое наследство, и боишься как бы ей чего лишнего не досталось, — и она метнула взгляд на Элю.

— Я-то тут при чем? Я в этом не участвую, — на всякий случай быстро пробормотала Эля.

— Но ты будешь смеяться — я еще вполне живая, — и бабушка сняла руку с запястья Эли, — Никакого наследства нет. Есть моя собственность, которой я буду распоряжаться по своему усмотрению.

Лицо отца стало страшным и одновременно — детским. Как у разозленного мальчишки, который все пытается доказать что-то маме, а та его не слушает, не слушает, не слушает!

— Еще там в серванте вещи, которые моя нынешняя жена принесла! — срываясь на фальцет, выкрикнул он.

— Не волнуйся, я не перепутаю твоих жен, — небрежно обронила бабушка. Она подошла к серванту и брезгливо, двумя пальцами изъяла из сверкающего хрустального изобилия два стеклянных бокала и фарфорового уродца неопределенного вида. Водрузила их на стол, некоторое время смотрела на них, иронически приподняв брови, потом процедила сквозь зубы, — Приданное, — повернулась и вышла из квартиры в общий коридор.

Эля услышала как хлопнула дверь в ее большую комнату.

Нынешняя жена громко, демонстративно-обиженно ахнула и с усилием выкатила на поверхность глаз две мелкие слезинки.

Переговоры о разделе завершились.

* Милый дом еще раз

Глава 24

— Пойдемте, тетя Света, — Эля вздохнула и поплелась следом. Почему она вообще согласилась прийти сюда? От безысходности, наверное. Жить в доме с каждым днем становилось все страшнее и тягостнее, а выхода она не видела. Пора бы уже знать, что даже самые доброжелательные и жаждущие помочь люди не решат твоих проблем. Проблемы — как дети, ждут решения только от тебя самой.

— Я еще задержусь, — многообещающе глядя на отца и совсем не глядя на Элю, бросила старая профессорша.

Ну вот, опять! Ей мало?

— Тетя Света, пойдемте, — настойчиво повторила Эля.

— Ребенком своим командуй, — отрезала Светлана Петровна. Дверь на отцовскую половину захлопнулась, оставив Элю одну в темноте и одиночестве общего коридора.

Глотая слезы, Эля прижалась лбом к стене. Никогда еще так неистово, так страстно ей не хотелось иметь свою собственную, действительно отдельную квартиру. Квартиру, в которой соседи будут не в одном коридоре, а снаружи, за плотно закрытой дверью. И главное, они будут по-настоящему чужими, а не бывшими своими и родными, за время «свойскости» и «родности» прекрасно изучившие все ее уязвимые места и отлично ориентирующиеся в том, как сделать ей больно. Она запрет дверь, и они с Ясем окажутся в безопасности и не будут зависеть ни от чьих капризов, ни от чьего гнева, ни от чьей милости. Ну ладно, еще бабушку возьмут, куда от нее денешься. Но больше — никого. Хватит с нее родных. И близких тоже хватит.

Тяжело волоча ноги, Эля побрела к своей двери. Недостижимые мечты. Ей не разорвать эту сцепку из двух квартир, которую она выковала сама, своими руками, своим дурацким чувством долга. Когда мама умерла, цепь эта истончилась, ее было так легко порвать.

Она хорошо помнила как полтора года назад Виктор стоял у этих самых дверей и серьезно глядя на нее, говорил, что мамы больше нет, и значит, она больше никому ничего не должна. Что отец и бабушка обойдутся без нее, что ей, Виктору и Яське надо, наконец, жить своей семьей, а к родственникам ходить в гости по воскресеньям. Но ей жаль было бабушку, которая тогда останется совсем одна, старенькая, ей уже все тяжело, а ее так удобно расположившийся над бытом, супер-гениальный и супер-занятой сыночек и пальцем ведь не шевельнет. Поэтому Виктор отправлялся на базар, покупать клубничку двум объектам семейной опеки — Ясику и его дедушке Саше. И бегал по Сашиным поручениям больше, чем гулял с Ясиком, и делал для Саши расчеты… А тот принимал услуги как нечто само собой разумеющееся — ну действительно, какие еще могут быть дела у системного администратора крупной фирмы, кроме как обслуживать своего тестя-профессора?

Когда Эля однажды робко заметила, что твои, папа, поручения сейчас немножко не ко времени, у нас с Виктором есть свои дела, отец поглядел на нее со снисходительным удивлением. А потом очень спокойно и даже вежливо объяснил, что никаких своих дел у них быть не может, потому что Виктор твой не на тебе же женился — согласись, ты никогда не относилась к женщинам, которыми интересуются мужчины. Он женился на твоем влиятельном папе с должностью, связями, деньгами и огромной квартирой, и пусть теперь все эти блага отрабатывает: давай, побежал быстренько…

После маминой смерти Виктор пробегал еще месяца три, а потом, видно, увлекся и в один совсем не прекрасный для Эли день забежал аж до Америки. И затаился. Наверное, боялся, что и там найдут, и что-нибудь поручат. Известий от него Эля не имела.

Что она не смогла Виктора удержать, она ничуть не удивлялась: женщины, ради которых мужчины способны на что угодно, существуют лишь в сериалах. Да и отец прав — она к таким женщинам не относится. Но вот что и Ясь Виктора не удержал… И теперь она одна отвечала за все: что Ясь будет есть, во что одеваться, где жить. Ни мужа, ни семьи, ни дома, ни свободы, ни безопасности…

Дверь посреди коридора, ведущая на отцовскую половину, распахнулась. В освещенном проеме явилась Светлана Петровна:

— Ты чего в темноте стоишь? — бросила она Эле, — Кончай сопли точить! Позвони в какую-нибудь фирму по продаже недвижимости. Пусть пришлют оценщика: определить, сколько ваши две квартиры вместе стоят, и какая доля кому из вас причитается. Если цена окажется впечатляющей… В общем, вроде уболтала я твоего папашу расстаться по-хорошему и с тобой, и с бабушкой. — в голосе ее звучал не триумф, а усталость и некоторая неуверенность, словно она и сама не понимала, как же ей это удалось и почему упрямый Элин отец все не соглашался, не соглашался — и вдруг согласился. — Он даже готов из своей доли бабушке однокомнатную купить. Правда, на свое имя, — словно извиняясь, она развела руками, — Ну хоть будет у бабки отдельное жилье.

— Он согласился? Правда? — глядя на старую профессоршу полубезумными глазами, прошептала Эля, — Мы сможем продать это все, и у нас с Ясем будет свой дом? Я разъедусь с этой сволочью и никогда его больше не увижу?

— Если терпения у тебя окажется побольше, чем у бабушки, и ты не станешь каждую минуту говорить ему, что он сволочь.

Дверь распахнулась снова и в проеме показалась вышеупомянутая сволочь с переносной телефонной трубкой в руках. Не произнося ни слова, отец с омерзением, словно крысу, сунул трубку в руки старой профессорши:

— Меня? — удивилась Светлана Петровна, — Кто это мне может сюда звонить? — она поднесла трубку к уху, — Тьфу, так это ж Эльку! Зачем ты мне дал? — передавая трубку Эле, недоуменно спросила она у отца.

Эля могла бы ей пояснить, но не стала. Пусть уж отец сам презрением истекает, она в его спектаклях не участвует.

— Да? — спросила она в трубку.

— Элина Александровна, я наконец с вами говорю? — раздался мужской голос. И при звуках этого бесконечно уверенного насмешливого голоса у Элины что-то мучительно сжалось в районе поджелудочной железы, и она мысленно застонала. Сперва отец, потом декан с завом, теперь снова эти! Ей-богу, на сегодня с нее достаточно! С верхом! С горкой!

— Мы с вами утром виделись! — рявкнула она в трубку, — Вы мне все свои вопросы по три раза задали, всю душу вымотали! — сжавшийся в груди ком невыносимой боли и унижения требовал хоть какой-то отдушины. До зава с деканом ей не добраться, до отца тоже, бабушку и Яся жалко, но уж родная милиция ей ответит за все! — На работе у меня неприятности из-за вас — кто свои дурацкие версии по захвату власти в лаборатории моему начальству сообщил?

— Не я! — торопливо ответил он, — Я был против!

— Настойчивее, значит, надо было быть! Я к вам больше не поеду, ясно? Хотите — группу захвата высылайте!

— И в ресторан не поедете? — невозмутимо поинтересовался голос.

— Куда? — растерянно переспросила Эля. Он сошел с ума или гадость какую замыслил? — С каких это пор ваша контора приглашает свидетелей в рестораны? — вслух спросила она и тут же обнаружила, что ее разговор внимательно слушают Светлана Петровна и отец, и даже припухшая физиономия его супруги мелькает в дверях.

Перебегать на параллельный телефон в своей квартире было уже поздно, уйти с принадлежащей отцу трубкой она тоже не могла, поэтому, наплевав на приличия, просто повернулась к любопытным спиной.

— Ну-у, я тут подумал, — тем временем лениво тянул голос в трубке, — Мы ведь и правда вас замучили, да еще после таких переживаний…

Знал бы ты, какие тут на самом деле переживания! Буравящий взгляд отца Эля чувствовала даже затылком. И не сомневалась — когда она вернет ему трубку, он тщательно протрет ее рукавом.

— А вопросы у нас еще имеются, ничего не поделаешь, — неторопливо рассказывала трубка, — Вот мы и решили встретиться с вами в спокойной, неформальной обстановке. Конечно, лучше б вы поехали в ресторан добровольно, без группы захвата. А то корми их потом, пои, халявщиков.

Нехило живут менты!

— Что ж вы мне звоните — повестку бы прислали! Повестка в ресторан — очень оригинально! И кстати, кто это — мы? — продолжала она, — С кем я вообще сейчас разговариваю? Вы тот мент, который в кожанке, или тот, который в жеванном костюме? — они никак не могла остановиться, хотя на самом деле прекрасно знала, кому принадлежать эти спокойные интонации, вызывающие такое завораживающее и обманчивое ощущение надежности.

В трубке помолчали, явно отряхиваясь после шквала Элиного ехидства.

— А если я тот, который в …гм, жеванном костюме? — переспросил он.

— Тогда я попрошу вас сперва погладить костюм, — сухо отрезала Эля.

— С «жеванным костюмом», Элина Александровна, вы дальше его кабинета вряд ли дойдете, — с нарочитой двусмысленностью ответил он, — Кстати, он ведь следователь, а значит к собственно ментам отношения не имеет. А я тот, что в кожаной куртке, ее гладить не надо. Чтоб вам больше не приходилось называть меня «тот, что в коже», напоминаю, меня зовут Александр. Думаю вам, Элина Александровна, не составит труда запомнить. Хотя бы со второго раза. Я буду у вашего подъезда, к 8 часам, — и не дожидаясь ответа, он отключился.

Эля поглядела на часто гудящую трубку. Вот наглец! Она же так и не сказала ему, пойдет с ним или нет! Впрочем, чего хорошего ждать от человека по имени Александр.

Не глядя, она сунула трубку отцу в руки. Тот принял — на этот раз даже не как крысу, а как дохлую жабу — и наскоро полирнул микрофон манжетой домашней рубашки.

— Когда будете говорить с агентством по недвижимости… — бросил он в пустоту.

— Я буду говорить? — взвилась Светлана Петровна.

— Когда будете с ними говорить, — настойчиво возвысил голос отец, — Извольте сообщить им, что телефонный номер записан на меня, принадлежит мне, и на установку параллельного аппарата в… соседней квартире я согласия не давал! Моя жена завтра же сходит в телефонное управление, — командным тоном бросил он через плечо и супруга за его спиной вытянулась во фрунт, — И потребует, чтобы они прислали мастера и немедленно, — он потряс трубкой, — …сейчас же отсоединили незаконное подключение. Можете быть уверены — больше я не потерплю звонков на мой номер от приятелей всяких там… — он еще раз выразительно взмахнул трубкой и канул обратно в свою квартиру, с грохотом захлопнув за собой дверь.

В воцарившейся в общем коридоре темноте прозвучал голос Светланы Петровны:

— А таки ж сволочь…

Глава 25

— Тебе отец собирается телефон отключить, а ты в ресторане сидишь! — бабушка негодующе кромсала мясо в стоящей перед Яськой тарелке.

— Я еще не сижу, я еще только собираюсь, — педантично поправила ее Эля и отвернулась к шкафу, бездумно копаясь в болтающихся на вешалке шмотках. Ну конечно, какой там ресторан! Надо сидеть и рыдать, и вместе с бабушкой сокрушаться о неизбывной отцовской подлости. Отец уже от них отрекся, разделив между Элей и бабушкой место врага № 1, но он по-прежнему определяет их жизнь!

Фигушки! Она пойдет в ресторан, пусть даже с вредным ментом Александром, пусть даже по его, ментовской, служебной надобности. Но она не будет сидеть здесь, до бесконечности рассуждая, как раньше было хорошо и как сейчас стало плохо.

— Ты даже не знаешь, в каком вы будете ресторане! И позвонить мне не сможешь. Буду волноваться весь вечер, — угрожающе-жалко протянула бабушка.

— Почему не смогу, у меня мобилка с собой, — рассеяно бросила Эля, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на выборе шмотки. Старый, как мир, анекдот — стоит женщина перед набитым шкафом и причитает, что ей нечего надеть! А если перед пустым? А если и правда нечего? Эля поглядела на жиденькую стопочку свитеров. Сколько ж им лет-то? Вот этот она еще на третьем курсе носила, а этот мама связала на поступление в аспирантуру — тогда она еще могла вязать.

Настроение, и без того паршивое, превратилось просто в жуткое. Вот такой вот шкаф, с парой-тройкой засаленных от старости тряпок — одно из самых страшных, мучительных унижений, которое только может выпасть на долю женщине. Ведь она работает и зарабатывает — почему же у нее никогда нет денег на приличную одежду? Когда она в последний раз тратила деньги на себя? Эля призадумалась. Два года назад, тоже зимой, ей пришлось купить сапоги. Она тогда почувствовала острый холод в правой ноге и обнаружила, что старый сапог просто раскрылся, словно цветочек, бесстыдно явив всей улице надетый поверх колгот ярко-красный махровый носок. А одежду она не покупала столько времени, что желание приобрести хоть что-то новенькое и незаношенное больше всего напоминало давний, застарелый голод.

Так, сейчас обрадуем бабульку — в таком виде действительно никуда нельзя ходить.

— И куда ж ты со своей мобилки позвонишь? — иронически поинтересовалась бабушка.

— Что? — переспросила Эля, уже позабывшая, о чем, собственно, они разговаривали. Так, а если надеть длинную черную юбку — черное всегда элегантно — и блейзер? Эля подняла на вытянутой руке классический, темно-синий, отсвечивающий золотыми пуговицами клубный пиджак, такой элегантный в своем сходстве с военно-морской формой Британии. Тоже, конечно, не молодой, если присмотреться, лацканы лоснятся. Но по крайней мере, это единственная по-настоящему фирменная вещь в ее гардеробе. Когда-то — кажется, в совсем другой жизни — отец привез его из Лондона. Подарок на защиту магистерской в Кремсе. В ту пору он рассказывал о ее успехах всем, направо и налево, и просто светился от гордости, всякий раз слыша в ответ: «Неудивительно, дочь такого отца…». Эля чувствовала себя персонажем из старой американской фантастики: Сумасшедший Профессор и его Красавица Дочь. Впрочем, как отец никогда не считал себя — сумасшедшим, так и ее — красавицей. Как не обидно, насчет второго он был прав — вот уж красавица в обносках!

— Ты меня вообще слушаешь? — возмущенная бабушкина физиономия возникла прямо у Эли перед глазами, — Куда ты собираешься звонить со своей мобилки? Отец же заявил, что это его телефон!

— Плевать я хотела на его заявления, — пытаясь скрыть проявившуюся в голосе неуверенность, буркнула Эля, — Позвоню, и все дела! Как приедем в ресторан, так сразу и позвоню, скажу, где мы. Ты просто трубку должна раньше него ухватить.

— Я-то ухвачу, только ты не позвонишь, — отрезала бабушка.

Эля уронила блейзер на диван, сразу почувствовав себя так, как, наверное, чувствует проколотый воздушный шарик. Она даже невольно прислушалась, почти уверенная, что услышит свист вытекающего воздуха. Она представила себя сидящей за столиком в ресторане, нервно набирающей номер и замирающей от ужаса — вдруг бабушка не успеет к доживающему последний вечер параллельному телефону и трубку опять возьмет отец. А потом она услышит его голос, и торопливо отключится, пока он не понял, что это она звонит, и именно по этому торопливому отключению он поймет, что звонила она, и губы его снова зло скривятся… Эля чуть не застонала в голос.

Господи, папочка, когда же это случилось с нами? Случилось с тобой? Бабушка, как всегда, ответила бы, что во всем виновата «эта стерва», но Эля знала точно — все произошло гораздо раньше. Пожалуй, началось с появления в ее жизни Виктора. Профессора и в старых книжках не слишком любили, когда рядом с Дочерью появляется Герой, но там им хоть авторы пакостить не давали! А отец, когда понял, что проповеди на тему «брак и дети сломают твою карьеру и лишат тебя будущего» успеха не имеют, и свадьба все-таки состоялась, тут же словно взбесился. Каждый вечер, стоило им с Виктором остаться наедине, раздавался стук в дверь вот этой самой комнаты, и появлялся отец, чтобы утащить Элю с собой: то у него компьютер сбоил, то надо было его статью вычитать. Отец словно задался целью доказать, что дочь по-прежнему принадлежит ему, что брак ничего не изменил. А когда однажды она отказалась стоять над заедающим принтером, по одному листику подавая в него бумагу, отец сперва изумился — наверное, не меньше, чем если бы табуретка не позволила ему на себя сесть. И с той поры как отрезало — он общался с Элей все меньше и меньше. А после рождения Ясика сделал ей первую большую гадость. Прямо в присутствии Эли, небрежно так, с усмешечкой обронить проректору самого дорогого и престижного частного вуза города: «Моя дочь — человек крайне ненадежный.». Ни на один Элин звонок проректор больше не ответил. Будто не он предлагал Эле преподавательскую должность, полторы ставки и сетку часов на ее вкус.

А ей так хотелось эту работу! Она решила бы все ее проблемы!

Мама, пряча слезы, говорила о ревности. Она была права — это действительно была ревность. Так ревнуют потерянную собственность, с той лишь разницей, что Эля была собственностью живой и осмелилась отречься от хозяина сама, променять его на какого-то там мужа и сына — а потому была виновна вдвое и втрое. Она больше не заслуживала отцовского внимания, зато заслуживала самого страшного наказания. И теперь отец собирался это наказание осуществить.

Иногда Эле совершенно по-детски хотелось броситься к отцу, обнять, и заливаясь слезами, кричать: «Папочка, за что? Папочка, я же ничего плохого не сделала!» Она готова была признать любую несуществующую вину, покориться, лишь бы снова получить отцовскую любовь, поддержку, лишь бы помириться. Останавливало ее только одно — ясно, будто это уже произошло, она видела, как он снисходительно похлопывает ее по плечу: ну ладно, ладно, посмотрим по твоему поведению. И торжество в его глазах, и дальше — все. Жизнь в вечном страхе, низкопоклонство перед его женой и ним самим. Отец никогда не воспримет ее поступок как просьбу о любви: только как свою победу. И немедленно начнет пожинать материальные и моральные плоды.

Телефон зазвонил. Эля метнулась к нему, остановилась… Через пару минут заливистой трелью зашлась мобилка.

— Я уже здесь, Элина Александровна, — весело сообщили в трубку.

— Я… — промямлила Эля, потерянно глядя на валяющийся на диване блейзер, — Я не готова.

— Естественно, — легко согласился голос в трубке, — Я подожду, собирайтесь. — и он отключился.

Эля поглядела на трубку, снова на блейзер — и заметалась по комнате, хватая то одно, то другое. Блузка… Нет, на ней прям написан год ее рождения — такие уже давно не носят. Лучше обыкновенный гольф… Она вытряхнула из сумки книги и папку с документами. Похуже ментовской куртки, но все равно кожаная. Подновить макияж нет времени, «кожаный» небось мерзнет под подъездом. Только губы…

— Поедешь все-таки? — неодобрительно поинтересовалась бабушка.

— Мама, а куда ты? Я не хочу, чтобы ты уезжала! — вскинулся вдруг промолчавший почти весь вечер Ясь и крепко-накрепко ухватил ее за руку.

Эля попыталась высвободится:

— Ясик, с тобой остается бабушка, а я еду по делу. Дядя милиционер хочет со мной поговорить! Если мама откажется с ним разговаривать, он подумает, что это мама убила дядю Савчука. А заодно и Джона Кеннеди с Улафом Пальмой, — пробормотала Эля. Вряд ли санкции за неявку будут столь страшными, хотя всего можно ожидать.

— Мама, а ты и правда убила всех этих дядей? — с опасливым любопытством поинтересовался Ясь.

— Ясик, мама шутит, — вмешалась бабушка, — И совершенно не соображает, как и с кем она шутит! Язык без костей у твоей мамы!

— Мам, а где твой пистолет? А у меня в языке есть кости? — вывалив язык, Ясь принялся сосредоточенно его ощупывать.

— Определенно — нет, точно как у мамы, — успокоила его бабушка, — Ладно, если идешь, так иди уже, — она нетерпеливо махнула Эле, — Постарайся хотя бы к 10-ти вернуться, чтоб я не нервничала.

— Бабушка, мне не 16 лет! И вообще, я, считай, на допрос еду! Я понятия не имею, сколько со мной будут разговаривать.

— А ты скажи, что у тебя ребенок!

Ага, и вся милиция построится! Да плевать им на ее ребенка. Все, она должна сейчас же убраться отсюда. Ресторан, пусть даже в сочетании с разговорами об убийстве, лучше, чем бесконечный замкнутый круг: отец, его жена, их подлость, квартира, слезы и снова — отец… Не-ет. Наскоро поцеловав Яську, Эля почти выпрыгнула на площадку и стремительно помчалась вниз по лестнице.

Глава 26

Reasonable job — “For your eyes only”*

Дверь подъезда распахнулась, холодный танец снежной круговерти заклубился вокруг Эли. Она покрутила головой, вглядываясь в снежную завесу в поисках поджидающего ее мента.

Припаркованный у обочины темный форд пару раз нетерпеливо мигнул фарами. Водительская дверца распахнулась и поджидающий ее мент выглянул над крышей машины:

— Элина Александровна! — нетерпеливо позвал он, кутаясь в воротник куртки, — Идите скорее сюда, холодно!

Скользя подошвами сапог по слежавшемуся снегу, Эля побежала к распахнутой для нее дверце. Кучеряво живет милиция! Она нырнула в разогретый салон, дверца захлопнулась, отрезая злые порывы ветра, Элю охватило блаженное тепло. В салоне терпко пахло освежителем воздуха и нагретой кожей.

— Куда поедем, Элина Александровна? Вы какой ресторан предпочитаете?

— В это время суток… — ворчливо добавила Эля и пожала плечами. — Понятия не имею.

— Ночной клуб отпадает: шумно, а у нас с вами будет долгая беседа, — вслух принялся размышлять «кожаный», — В «Репортере» нынче молодежная тусовка — и опять таки шумно. А направимся-ка мы с вами, допустим, в «Апрель»… Вы как, Элина Александровна, ничего против «Апреля» не имеете?

— Потом будете год на черством хлебе перебиваться? — осведомилась Эля.

— Руководство платит, — небрежно бросил он, — Когда еще представиться возможность повыпендриваться перед красивой девушкой за казенный счет? — и он повернул ключ зажигания.

Ну «ковбоец», нашел красивую девушку — долго искал! Эля украдкой повернула ногу и оглядела стоптанные края толстых каблуков на своих сапогах. Вот уж куда ей не хотелось — так это в «Апрель». Вот уж где швейцары с официантами моментально просекут: и сколько лет ее английскому блейзеру, и сколько кило картошки влезает в ее так называемую дамскую сумочку. Ее вдруг охватила самая настоящая острая тоска по пивнушкам Кремса, куда они с однокурсниками могли запросто закатиться после семинаров. По венским кофейням, от которых плыл восхитительно свежий запах только что смолотого кофе, и где в витринах красовались крохотные, невероятные как на вид, так и на вкус пирожные. По Рождеству, когда они дружно отправились в Прагу, и сутки таскались по городу, перемежая пиво — кнедликами, а кнедлики — колбасками. По солнечным майским воскресеньям, когда они одалживали старый раздолбанный фиат у Элиной домохозяйки и ехали через границу — в Венгрию — пить молодое вино. И ведь она не считала тогда себя богатой, но все было доступно, на все хватало денег, и она могла вломиться в самый роскошный ночной клуб в затрепанных кроссовках и прожженном в лаборатории комбинезоне — и все, в том числе она сама, принимали это как должное. Куда делась та невозмутимая уверенность в себе и в мире? Теперь при упоминании дорогого ресторана она переполошилась, словно престарелая тургеневская барышня с филологического факультета. Стыдно.

Форд подкатил к дверям с неброской вывеской и мягко ткнулся в бордюр стоянки. Эля взялась за ручку дверцы:

— Вы от меня убегаете, Элина Александровна?

Эля обернулась, недоуменно глядя на него.

— Если нет, погодите секунду, я вам дверцу открою, — невозмутимо сообщил «кожаный», выбираясь из-за руля.

Эля почувствовала как горячеют у нее щеки. Забыла, все забыла, разучилась! В солидном форде, при симпатичном кавалере, у входа в дорогой ресторан рванула наружу, точно из забитой под завязку маршрутки на перекрестке прыгать собралась.

Дверца приоткрылась:

— Прошу, Элина Александровна!

— Только давайте так …Александр, — опираясь на протянутую руку, решительно объявила она, — Или вы меня зовите Элиной, или уж давайте и я вас буду по отчеству.

С преувеличенной серьезностью он задумался:

— Нет уж, лучше я буду вас Элиной звать, а то с этими взаимными отчествами у нас какой-то бизнес-ланч получится.

— Хотя на самом деле у нас обыкновенный допрос, — закончила она, проходя в распахнутую швейцаром дверь.

Александр сбросил свою куртку на руки солидному, словно лорд, гардеробщику и взялся за Элину шубу:

— Да-а, — после долгой паузы протянул он, — На бизнес-ланч это мало похоже, да и на допрос тоже. Скорее на встречу однополчан 3-го батальона Уэссекского полка…

Эля обернулась, поглядела на него и злые слезы снова заклубились у самых глаз. Нет, ну это действительно черт знает что! На нем был блейзер. Классический темно-синий клубный пиджак с золотыми пуговицами, такой элегантный в своем сходстве с военной формой. Только вместо потертой черной юбки — безупречные серые брюки.

Кошмар! Ужас! Господи, ну почему она не одела платье? Эля нервно усмехнулась. Ее единственное вечернее — да вообще ее единственное платье! — пошитое еще к университетскому выпускному, лежало на верхней полке шкафа, в ожидании пока Эля «подхуднет» до него раздавшуюся после родов талию.

А этот еще и улыбается, «ковбоец» фигов! Кто ж знал, что вместо положенной клетчатой рубахи он вдруг вырядится в блейзер! Как он посмел? Впрочем, что кроме пакостей ожидать от мента, да еще и Александра!

— Ну ничего, — бодро сообщил Александр, — Предлагаю делать вид, что мы извращенцы.

— При нашей с вами половой принадлежности это будет затруднительно, — фыркнула Эля. Больше всего ей хотелось выскочить за двери — и ходу, но чертов «ковбоец» уже отдал ее шубу, и та исчезла в недрах гардероба.

Фрачный черно-белый метрдотель повел их к столику. Вот все-таки прелесть очень дорогого ресторана — зал заполнен едва ли на четверть. Но даже те немногие, кто сидел за столиками, не преминули с любопытством поглядеть вслед паре, затянутой в одинаковые, вроде бы форменные пиджаки. Настроение у Эли испортилось окончательно.

Она плюхнулась на подставленный стул:

— Давайте не задерживать движение, у меня дом ребенок на прабабушку брошенный. Вы собирались очередные вопросы задавать — спрашивайте по-быстрому и разбежимся.

— Спрашиваю, — с готовностью отозвался он, — Что вы будете пить?

— Решайте сами, я ж не знаю какой там у вашего руководства режим экономии, — как она и ожидала, брошенный ребенок не вызвал у него никакой реакции.

— Если мы будем следовать их режиму, придется обойтись водой из-под крана, — ухмыльнулся он, — А вы ведь неплохо разбираетесь в вине, не так ли, Элина? И любите хороший коньяк.

— Это тоже вопрос? — механически перелистывая меню, Эля мрачно поглядела на него исподлобья.

— Скорее утверждение.

Ну да, а спросит он сейчас, почему после Кремса она вернулась домой. Вместо того, чтобы выйти замуж за своего австрийского дружка, сына венгерских виноделов, того самого, что научил ее разбираться в вине. Но он спросил совсем другое.

— Ваш муж пишет вам из Америки?

— Бывший муж, — поправила она его, — Скажите, а какое собственно милиции дело до моих вкусов в мужчинах и спиртном? Только не говорите мне, что вопросы здесь задаете вы, а не то…

— Что вы сделаете? — не издевательски, а скорее с искренним любопытством поинтересовался он.

— Я… Я вас укушу!

— Надо же, как эротично! — восхитился он, — Двое в полувоенной форме кусаются за столиком дорогого ресторана… Боюсь, после такого прийти сюда еще раз мы уже не сможем. Позвольте мне предложить вместо себя этот великолепный карбонат — здесь отлично готовят мясо.

— Вы хотите прийти сюда еще? Ваше начальство готово разориться на второй допрос в ресторане? — пробормотала Эля, глядя в водруженную перед ней тарелку, где действительно раскинулся эстетичный, прямо таки красивый шмат мяса. Ответ поваров убежденным вегетарианцам — вряд ли корова, которой он был при жизни, была столь же исключительно хороша.

— Честно говоря… — азартно всаживая вилку в свой кусок, ответил Александр, — …они рассчитывают, что все необходимое я выясню сегодня. Зачем Савчук снимал секретность с разработок ракетного завода по торсионным полям?

Элин серебряный ножик завяз в мясных волокнах. Она подняла голову, изумленно уставившись Александру в лицо:

— Он снимал секретность с торсионных полей? Зачем?

— Я первый спросил, — быстро ответил «ковбоец» (все равно «ковбоец», хоть три блейзера на него одень!).

Эля отложила нож и откинувшись на спинку стула, подозрительно прищурилась, разглядывая его:

— А откуда милиция вообще знает о снятии секретности? Смежное ведомство информацией поделилось? Или вы и есть… — она разглядывала его, словно впервые увидела, — …смежное ведомство?

Она хихикнула. Вот теперь все становилась на свои места. Как же она раньше не догадалась, у него же, считай, на лбу написано, крупными буквами.

— Вы ведь тоже не мент, верно? То есть, не милиционер… Вы из Службы Безопасности? — спросила она. — Значит, это ваши коллеги ракетный завод трясут, как грушу?

Он настороженно зыркнул на нее поверх наколотого на вилку куска карбоната. Она беспечно улыбнулась в ответ:

— А налейте-ка вы мне вина, Александр!

Все также настороженно поглядывая, он отложил вилку и взялся за бутылку.

— Отличное вино, — с энтузиазмом сообщила она, отпивая глоток, — Давно такого не пила, — и она принялась за мясо.

Дурачок, он думал, его работа в СБУ ее напугает! А она, наоборот, успокоилась. Десятилетиями, поколение за поколением, такие, как он, всегда были рядом с такими, как она. Они не лезли на глаза, теряясь где-то позади работающих приборов и заполняющих секретные лаборатории клубов табачного дыма. Но всегда крутились поблизости. И пусть нет уже тех лабораторий, а их обитатели разлетелись по всему миру, давно перестав быть невыездными, и действия всех подписок о неразглашении закончилось, а бывшее КГБ распалось на многочисленные ФСБ, СБУ и прочее, но почти генетической, еще с физматовского студенчества заложенной памятью, она знала подобных ему — и не боялась. Нет, она помнила, как ломались жизни и судьбы под шаловливыми лапками людей из его ведомства, и как ученые поталантливее ее становились просто разменной фишкой в игре пресловутой «конторы» с зарубежными коллегами. Но бояться его она все равно не могла. Так не бояться громыхающего цепями фамильного привидения — страшное, конечно, но свое ведь: родное, привычное. Настоящий мент, при «обезьяннике» и праве задержать «до выяснения» вызывал у нее больший ужас, чем все игры контрразведки.

* Соответствующая работа — «Совершенно секретно»

Глава 27

— Торсионные поля, Элина Алекс… Элина, — напомнил ей свежеразоблаченный контрразведчик.

— Понятие не имею, зачем шефу понадобилось снимать секретность. — легко ответила Эля.

Почему старшие товарищи говорили, что любоваться перекошенными физиономиями «ребят из ведомств» — одно из немногих удовольствий, доступных советскому физику? Ей так своего «ковбойца» даже жалко… Или просто у его старших товарищей физиономии были не такие симпатичные?

— Нет, я правда не знаю! — воскликнула она, с трудом подавив желание потрепать его по плечу, как маленького Яську, — Я о торсионных полях сейчас от вас впервые услышала… — она остановилась и уточнила — с ведомствами надо быть предельно точной, — То есть, не о самих торсионных полях, конечно, а об интересе к ним Савчука.

— А о самих полях что вы знаете? — бдительно вопросил он.

Она пожала плечами, теперь уже больше интересуясь россыпью грибочков на своей тарелке, чем самим разговором:

— То же, что и все… физики, — снова уточнила она, отправляя гриб в рот и запивая его изрядным глотком вина. Вкусно-то как! Может, поувиливать от ответов, вдруг еще раз сюда сводит? — Основа вселенной, перводвигатель и ключ к мирозданию.

— Не понял? — насторожился он.

— По настоящему это можно описать только с помощью математического аппарата.

— А если не по-настоящему, а по-простому, для математически неграмотных?

Она со вздохом отложила вилку, взяла свой бокал и откинулась на спинку стула. Все те же старшие товарищи утверждали, что «ребята из ведомств» — немногие, кто умеют слушать. Когда объясняешь им что-то, вместе с раздражением — ну куда они лезут, недоумки? — возникает почти опьяняющее чувство собственной значимости для Родины и мироздания. Что ж, попробуем, немного этого самого чувства ей сейчас совсем не повредит.

— Если совсем по-простому, речь идет о деформированном спектре квантово-волновой функции… — она поглядела на его моментально остекленевшие глаза и остановилась. Помолчала, — Ладно. Это, конечно, некорректно с точки зрения науки, сам Савчук меня бы за такое объяснение… Короче, есть магнитное поле, есть электрическое поле… — она внимательно поглядела на него.

Его глаза начали потихоньку оживать. Он судорожно ухватился за бокал с коньяком и опрокинул его в рот. Перевел дух.

— С 80-х годов в Киеве и здесь, у нас, начались исследования так называемых торсионных полей. Выделено на них было в ту пору 500 млн. твердых советских рублей.

Александр тихонько присвистнул:

— Однако… И зачем нам нужны были такие дорогостоящие поля? — и он выразительно махнул официанту на свой опустевший бокал.

— Ничего не дорогостоящие! — обиделась за науку Эля, — Вон в сельские и по сей день побольше вбухивают, а толку?

Словно торопясь умилостивить ее, он подлил в бокал вина. Эля благосклонно кивнула, принимая своеобразное извинение:

— «Torsion» означает «вращение, кручение». — для наглядности она свернула хрусткую крахмальную салфетку жгутом. — Предполагалось, что торсионное поле содержит в себе все мировое движение, каковое, по сути, и есть Вселенная. Если человечество научится управлять торсионным полем… — она развела руками, позволяя салфетке раскрутиться, — Телепортация, вечный двигатель, управление энергией, не знаю, преобразование металлов… Да все это так, ерунда, частности! Мы просто-напросто сможем делать со Вселенной все, что нам угодно.

— Как-то уж слишком… — скептически пробормотал он, снова прикладываясь к коньяку.

— Ну что вы — это наоборот, мелко. — хмыкнула она, — Но если хотите более конкретно, пожалуйста. Торсионное поле — в первую очередь информационное поле. Времени, как такового, в нем не существует, и переданная с его помощью информация будет принята в то же самое мгновение, что и отправлена. Или еще раньше… — невозмутимо закончила она.

— Информация… — задумчиво повторил он, копаясь вилкой в тарелке, — В информации я разбираюсь. Означает ли это, что при использовании торсионных полей все нынешние информационные игрушки человечества окажутся ненужными? Ну там, компьютеры, телевизоры, мобилки?

Похоже, он и правда разбирался, поскольку на намеки о перемещениях во времени не купился, моментально ухватив самое главное.

— Первый опыт по передаче данных с помощью торсионных полей был поставлен в апреле 1986 года на 22-километровой трассе внутригородской связи в Москве. И в том же году были запущенны проекты «Лава-5» и «Русло-1» по информационному контролю над биологическими объектами, или если угодно — по контролю над сознанием.

— И что получилось? — спросил он.

— Говорят, Чернобыль получился. Теплоход «Адмирал Нахимов» затонул. Космический аппарат «Марс» на орбиту не вышел.

В ответ на его недоумевающий взгляд Элина пояснила:

— По утверждению достаточно авторитетных специалистов, сработал «эффект Вавилонской башни». То есть мы опять влезли в сферу компетенции Господа нашего Вседержителя, за что и были немедленно наказаны. А что у нас на десерт?

— Что? — слегка ошалело, словно вынырнув из пучины тягостных раздумий, вскинулся он, — Десерт? Конечно… Значит, ваш Савчук возобновил исследования этих торсионных полей…

— Савчук не мог возобновить исследования торсионных полей, — рассеяно отозвалась Эля, изучая свою тарелку. Перед ней стоял важнейший вопрос: доесть остатки гарнира или нет? С одной стороны, есть свеженькие овощи посреди зимы ей обычно не позволял кошелек, и сейчас бросить их представлялось непростительным барством. А с другой стороны, подбирать все до последней крошки неприлично.

— Почему?

— Что — почему? А, почему не мог… Может ему еще и мифический теплород поисследовать немножко? Или вечный двигатель поизобретать? То-то бы его оппоненты повеселились, — так, еще вот этот махонький помидорчик — и все! Тем более, что и правда все, дальше остается только вылизать тарелку. Эля кинула действительно крохотный и ужасно вкусный помидорчик в рот и поглядела на застывшего в ожидании Александра. Пожала плечами, — В 1998 г. Комиссия Российской Академии наук признала абсолютно все исследования по торсионным полям не имеющими под собой почвы и бесперспективными. — она поглядела в его расширенные подозрением глаза и зашлась смехом, — Вы что думаете, грянул дефолт 1998-го и Академия, желая спасти человечество от еще более страшных кар, поспешно, так сказать, отвалила с Господней территории? Да Господь с вами, зачем же вы все о боге так плохо думаете? Он же всеведающий, так что все знал заранее. Если бы он не желал, чтобы мы совали свои носы во все дырки мироздания, стал бы он наделять нас неуемным любопытством? Кстати, вплоть до начала 90-х кое-кто утверждал, что бог — это человечество, овладевшее торсионными полями и закрутившее пространство-время в удобный для себя хоровод, и другого бога, дескать, никогда и не было. Только начиная с тех же 90-х ничего существеннее алкогольной воды «торсионщики» выдать не смогли. Страшное достижение, водичка со свойствами алкоголя и неизвестными побочными эффектами! Да, еще масса всяческих безделушек для вытряхивания денег из лохов. Про чипы, которые лепятся на мобильный и якобы защищают от излучения, не потребляя никакой энергии, слышали? Шарлатанство чистейшей воды. К 2000 году в кругах академической науки даже разговоры о торсионных полях заглохли и никто ими больше не занимается. Так как насчет десерта? И кофе…

Он машинально поднял руку, подзывая официанта:

— Но вашего научного руководителя, тем не менее, убили.

— Кто, Господь Бог? Лично или архангела Михаила направил? — Эля почувствовала, что начинает злиться, — Я еще могу поверить, что Господь решил покарать Савчука, но в то, что он использовал для Небесной кары ружье — увольте. А потом ниспослал серафимов с херувимами, чтобы те вывалили все банки с вареньем у Савчука на квартире?

— Профессор Савчук был застрелен из армейского пистолета. После его смерти родственники старались не оставлять вдову одну, квартира оказалась пустой только в день похорон, когда вы забирали тело из морга. Видимо, за квартирой все время следили, и сразу же вошли в нее. Обыск производился тщательно, но непрофессионально. Судя по тому, что преступники проверяли солонки и щели между стенами и шкафами, их интересовали предметы маленькие, не больше четырех сантиметров длинной, и плоские.

— CD-ROM? Флешка? — быстро перечислила Эля.

— CD-ROM, флешка, — согласился он.

М-да, эти, которые обыск устроили, с фантазией ребята. Эля на мгновение вообразила себе, как Савчук ковыряется в банке с вареньем, разгоняя темные от варки клубничины, вилкой подцепляет плавающую среди них флешку, и подсоединяет ее, истекающую сладким сиропом, к USB-порту. Б-р-р. Нет, кто бы они ни были, Савчука они точно плохо знали. Покойный шеф даже чай пить у компьютера не разрешал, а не дай бог вафлю возьмешь, сразу начинал орать: «А потом липкими пальцами по клавиатуре!»

— Почему вы мне это рассказываете? — теперь уж пришло время Эле глядеть на него подозрительно.

— Я вам что-нибудь расскажу — вы мне что-нибудь расскажите, — уведомил ее он.

— Но я действительно ничего не знаю! — покачала головой Эля. Не про вафли же ему рассказывать.

— Вот я и даю вам пищу для размышлений, — невозмутимо сообщил он, — Подумайте, если торсионные поля никого больше не интересуют — зачем Савчук просил снять с них гриф секретности?

Глава 28

— Все равно не представляю, — покачала головой Эля. Поданное ей пирожное было почти таким, какие она ела в Вене, но Эля даже не чувствовала вкуса, — Может, просто потому, что по дешевке? — от отчаяния, просто чтоб хоть что-то сказать, предположила она.

— Причем тут дешевка?

— Раз оно никому не нужно, так и рассекречивание обойдется в копейки, — пояснила она, — Что вы на меня так смотрите, как будто не знаете с чего вся ваша служба при науке живет, — и она поглядела на него с неожиданно прорезавшейся неприязнью. Финансовая нелюбовь к «жадным мордам из секретного отдела», с которым невесть почему приходится делиться кровной денежкой — это уже примета нынешнего времени, у предыдущего поколения физиков ее не было, — На ракетном заводе сейчас ваших коллег больше, чем при советской власти. Тогда вы получали зарплату за засекречивание наших исследований. А теперь мы находим себе импортного заказчика — арабов каких-нибудь или китайцев. Чтобы выполнить их заказ, нужны результаты старых исследований, а воспользоваться ими можно, только если снять с них гриф секретности. Вот за смену грифа вы с нас и берете. Были «секретчики» — стали «рассекретчики», — Эля чувствовала, что язык ее слегка заплетается. Великолепное вино, которое так легко пилось, вдруг разом ударило в голову, хмельная дымка предъявила права на ее сознание, глуша привычную осторожность. — Между прочим, расходы на вас ужасно трудно проводить по бухгалтерии! — обидчиво сообщила она. — Не понимают «западники» нашу ситуацию… — она развела руками, сетуя на непонятливость зарубежных партнеров, — По ним: или эти сведения общедоступные, или государственная тайна, а так чтоб рассекречивать за отчисления — ни-ни! — и она многозначительно помахала пальцем перед самым носом у Александра.

— Вы знаете, а я с ними согласен. — скосив глаза на мелькающий палец, сообщил Александр, — Нет, я и с нашими согласен… — поторопился добавить он, — Пользоваться служебным положением можно, — он отхлебнул еще коньяка, полуприкрыв глаза от удовольствия, подержал жидкость на языке, потом проглотил, — Наверное, даже нужно, — заключил с полной убежденностью, — Но с рассекречиванием — это они уже загнули. Вот так кто угодно платит, и что угодно ему рассекречивают…

— Вы прям как барышня 19 века, которая впервые узнала, откуда берутся дети. — в очередной раз присасываясь к бокалу с вином, дернула плечом Эля, — Савчук — не кто угодно, до университета в лабораториях ракетного пятнадцать лет протрубил, все ходы-выходы знает.

— Все равно нехорошо, — опрокидывая в себя коньяк, тоже слегка заплетающимся языком, настаивал Александр, — Вот так вот раздавать направо и налево за здорово живешь? — он воззрился на Элю с пьяным возмущением.

— Не за здорово живешь, а за деньги, — нравоучительно пояснила она, наблюдая, как покачивается вино в бокале. Вот интересно, чего это оно качается, если бокал стоит? Столик у них, что ли, неустойчивый? Такой крутой ресторан, а мебель ни к черту, — А лучше, чтоб пропадало? Тут-то все равно никто не пользуется.

— Но люди же старались, засекречивали, — пригорюнившись над коньяком, переживал за нелегкий труд своих предшественников Александр.

— А, брось, засекречивали они… — неожиданно для самой себя обращаясь к нему на ты, сказала Эля, — Историю тебе расскажу, жутко секретную, — и она подалась поближе к нему, навалившись грудью на стол. Александр очень пристально уставился на эту самую грудь и как-то нервно тяпнул еще коньяка.

— Я на третьем курсе училась, вся секретность еще в полном разгаре, и так она мне нравилась… — Эля помотала головой, — Чертежей из здания не выносить, на курсовой гриф стоит — о такой! — судя по ее размашистому жесту, гриф секретности на Элиной студенческой курсовой был размером минимум с поднос, — Романтика! Сопричастность к великому! И говорят нам преподаватели, что в заводском КБ сделали какую-то очередную самоновейшую ракету — класс ее называют, номер — и такая она вся засекреченная, что даже им еще характеристик знать не положено, а чертежи хранятся в сейфе завода под тройной охраной. И вот дня через три после этого разговора захожу я в книжный магазин, в отдел иностранной литературы и вижу: стоит на полке роскошное немецкое издание «Советские тактические ракеты дальнего действия». Листаю — и на последней странице эта самая ракета! Фотография, разрез, схема, описание! Понял?

Его серые глаза, казавшиеся бездонными, как Балтийское море, куда она ездила в детстве с родителями, были близко-близко…

— Понял, — сосредоточенно кивнул он, тряхнув светлым чубом и вдруг быстро поцеловал ее в губы и тут же отпрянул, словно боясь задержаться возле нее. Его дыхание пахло одновременно свежестью и хорошим коньяком.

Она поднесла руку к губам. Собственное теплое дыхание пощекотало ей пальцы.

— Что это было? — с пьяной строгостью спросила она.

— Вы разрушили мои иллюзии. Жизнь прожита напрасно, дальнейшее существование бессмысленно, — голос его был полон такой глубокой, всеобъемлющей скорби, что Эля мгновенно насторожилась — похоже, он не так пьян, как прикидывается, — Остается лишь искать утешения…

— Жена дома утешит, — сурово объявила Эля.

— Нету, — словно извиняясь за недостачу, развел руками Александр, — Один, совсем один…

— Переигрываете, — сухо сказала Эля, — Думаю, нам пора.

— Хорошо, пойдемте, — неожиданно покладисто согласился он и вскинул руку, прося принести счет, — Действительно, на сегодня достаточно. Не стану просить вас обдумать нашу сегодняшнюю беседу, вы и так будете о ней думать. Хотя бы чтоб сообразить, не сказали ли вы мне чего лишнего.

— Доложить вам результаты размышлений? — процедила Эля.

— Не обязательно, я все равно узнаю, — рассеяно обронил он, вкладывая в папочку со счетом толстую пачку денег.

Эля отвела глаза. Сумма была смущающе велика и Эля, наверное, начала бы переживать на тему — «он потратил на меня такие деньги, теперь я ему вроде как должна…» — если бы была трезвой. Но сквозь хмель ресторан мерцал и искрился, Эле он казался радостным, как воздушный шарик, улетающий в ярко-голубое летнее небо, и настроение у нее тоже было под стать… «шаровое». Ну потратил и потратил, она ж его не заставляла. Деньги не его, выделены конторой, контора живет за счет бюджета, бюджет получается из налогов, налоги Эля платит, так что, в сущности, их роскошный обед оплачен за ее, Элин, счет. Выходит, не она Александру, а Александр ей должен спасибо сказать за доставленное удовольствие? Выходит, что так! Хотя если бы отдали просто наличными, она бы их использовала более продуктивно. Собственное рассуждение понравилось Эле чрезвычайно, она довольно кивнула и опираясь на край стола, медленно поднялась.

— Теперь куда? — заплетающимся языком вопросила она.

— Э-э… домой? — с некоторым сомнением, явно готовый рассмотреть другие варианты, предложил Александр.

— Не-не-не, — Эля хотела покачать головой, но кажется, часть вина перепутала направление и теперь булькала и перекатывалась прямо под черепом, — Не так быстро. Сперва надо отсюда выбраться. — она беспомощно посмотрела на проходы между столиками, которые теперь как-то чересчур сложно, практически непроходимо изгибались. Сюда шли — такого не было. Наверное, пока она тут кулинарными изысками наслаждалась, хитрые официанты столики попереставляли. Специально, чтоб не выпустить. Вот правильно она не доверяла этим дорогим ресторанам! — Дверь-то куда дели? — возмутилась Эля, — Замуровали, демоны!

— Дверь там, — Александр подхватил ее под руку и лавируя между перебегающими дорогу столиками, повел к двери. И как он сумел выследить? Эля была совершенно уверена, что раньше дверь находилась совсем в другом месте.

Крепко держась друг за друга, они выбрели к гардеробу. Александр накинул на Элю шубку. Эля почувствовала как его руки задержались на ее плечах, поглаживая мех — и усмехнулась. Эта шуба почему-то всегда так действовала на мужчин. Давным-давно, когда они выбирали ее — среди десятка других — Виктор твердо сказал: «Только эту! Тебя из нее так приятно вынимать…».

Пальцы Виктора… нет, Александра… легко пробежали по воротнику, коснулись ее затылка и вдруг почти грубо зарылись в волосы, заставляя их рассыпаться по плечам, путаясь с мехом. Он резко развернул ее к себе и запрокинул ей голову, приближаясь губами к ее губам.

— Смотрят, — быстро отворачиваясь, прошептала она.

— Кто смотрит? — недоуменно вопросил он, тоже оборачиваясь и в упор изучая разглядывающего их гардеробщика.

— Он, — ответила Эля, тоже уставившись на гардеробщика.

Парень смутился, усмешка сползла с его губ, и он торопливо скрылся в недрах гардероба.

— Вот видите, это не он на нас смотрит, это мы на него, — нравоучительно сообщил Александр. Он выпустил Элю из объятий и зачем-то перегнулся через стойку, высматривая среди шуб сбежавшего паренька.

— Разве он делает что-то интересное? — с любопытством подключилась Эля.

Шубы заколыхались — похоже, перепуганный гардеробщик решил на всякий случай зарыться в них поглубже.

Александр досадливо щелкнул пальцами:

— Это мы делали что-то интересное!

— Что именно? — все с тем же любопытством поинтересовалась Эля.

Александр поглядел на нее укоризненно, но отвечать не стал. Натянул свою крутку и двинулся к выходу, нашаривая в кармане ключи от машины.

Глава 29

Эля сжалась в предчувствии уличного холода, но ее словно окутывал вынесенный из ресторана невесомый кокон тепла. Склонив голову навстречу летящему в лицо снегу, она догнала Александра, задумчиво замершего у собственного форда.

— Наверное, это нехорошо, — покачивая ключами на связке, сообщил он, — Я все-таки выпил.

Эля тихонько хмыкнула. Ну да, предполагалось, что он напоит ее, а сам будет вести допрос на трезвую голову. Но чары дармового крымского коньячку, видно, пересилили.

— Можно вызвать такси, а за машиной я вернусь завтра утром, — мучительно, явно преодолевая коньячную блокаду в мозгах, рассуждал Александр, — Или приятелям позвонить, пусть кто подъедет, нас развезет.

— Вас развозить не надо — уже, — под нос себе пробормотала Эля и громко добавила, — С ума сошли, кто в такую поздноту и в такую погоду сюда подъедет?

— Кому надо, тот подъедет! — авторитетно успокоил он.

Тупая рифленая морда уазика раздвинула снежную круговерть. Взбивая снег колесами, фургончик с усилием перевалил через наметенные у обочины сугробы. Эля невольно отпрянула в сторону — выкрашенное черно-зелеными разводами крыло прошло впритирку возле нее. Натужно, как долго бежавшая в гору собака, отфыркиваясь, уазик притормозил рядом. Задние дверцы распахнулись и из автомобиля выскочили три фигуры в масках и камуфляже. Правда, в нарастающей метели они не столько камуфлировались, сколько выделялись — черными силуэтами на белом фоне. Но похоже, они и не собирались скрываться. Спокойно, неторопливо, по-хозяйски огляделись. Потом самый кряжистый шагнул к Эле, навис над ней.

Запрокинув голову, она встретила уже знакомый ей злой и опасный блеск глаз сквозь прорези. Кряжистый изучающе поглядел на нее и кивнул дважды. Один раз самому себе, в подтверждение — да, они приехали куда следовало и нашли там именно того, кого собирались найти. Второй кивок был обращен к остальным — так бригадир кивает грузчикам, дескать, выносите. И те взялись выносить. Эля почувствовала как на ее локтях и запястьях смыкаются крепкие руки… двое камуфляжников легко приподняли ее и понесли к распахнутым дверям уазика.

— Это чего такое? — с пьяным недоумением осведомился замерший у своего форда Александр.

— А это меня, кажется, похищают, как Грушина, — откликнулась уносимая Эля и для убедительности подрыгала болтающимися в воздухе ногами. Не страшно ей было нисколечко. Наоборот, она слегка даже успокоилась. Хоть тогда, на поминках, хоть сейчас — военизированная компания всегда появлялась, стоило ей выпить лишнего. Довести эту вполне рациональную идею до логической уверенности, что стоит ей протрезветь — и уазик с прилагающимися к нему камуфляжниками развеется, оставив после себя лишь похмелье, ей не дали.

— Что, вот так при мне и похищают? — Александр шагнул вперед, к Эле и ее похитителям. В свете фонарей видно было детски обиженное выражение на его физиономии, — Сперва рассекречивают за деньги, теперь еще это! Так народ совсем уважение к нашему ведомству потеряет! — и он принялся восстанавливать подорванное уважение действенно и эффективно.

Его ладонь секущим движением полоснула одного из похитителей по шее. Раздался короткий екающий звук и похититель мягко осел. Его напарник покачнулся, пытаясь удержать Элю. Мощный удар ногой в живот отфутболил его от Эли. Послышался треск рвущейся ткани и Эля шмякнулась оземь, неслабо приложившись о покрытый снежной коркой асфальт.

Словно пробка из бутылки шампанского, блаженная хмельная эйфория вылетела из нее, и в панике умчалась в неизвестном направлении. Скорчившись на ледяном насте, вмиг протрезвевшая Эля залегла позади бесчувственного похитителя. Выпученными от ужаса и изумления глазами — прям чувствовалось как они выпирают из глазниц, вот-вот вывалятся! — она глядела на материализовавшийся вокруг нее натуральный американский боевик. Какая там у нас по счету «Красная жара»? Один, два, три?

В этом боевике крутой эсбеушник Александр по балетному развернулся на одной ноге и глубоким, словно шпажный выпад, движением переместился к кряжистому. Выпад — укол: пальцы хлестнули камуфляжника по глазам. Бедняга взвыл, вскидывая ладони к лицу…

Отфутболенный похититель уже успел подняться. Навалился на Александра сзади. Гибким винтовым движением эсбеушник ушел вниз — и нападающего тут же подбросило, словно под ним взорвалась мини-граната.

Не выдержав, Эля приподнялась. Это было невероятно красиво! Движения Александра были скупыми и убийственно точными, и каким-то по-особенному эргономичными, что ли. Словно целый институт день и ночь работал над тем, как бы ему поудобнее вписаться между противниками.

Шофер уазика выскочил из кабины и бросился в драку с монтировкой в руках. Александр хищно развернулся к новому врагу…

Полуослепленный кряжистый отнял ладонь от глаз — и всем телом врезался Александру в плечо, сбивая его на землю. Соло лихого эсбеушника завершилось.

Камуфляжники словно очнулись от потрясения (кроме того единственного, за которым лежала Эля), и принялись действовать слаженно и тоже довольно таки профессионально. С трех сторон они навалились на упавшего эсбеушника.

Но и на земле Александр умудрился развить бурную деятельность. Перекатом ушел от рухнувшей сверху монтировки, глухо охнул, получив в бок тяжелым армейским ботинком, сам врезал кому-то по голени…

— Ах, ты ж холера ясна! — глухо взревел из-под маски кряжистый.

Эля истошно взвизгнула.

Тяжелое, как у кабана, пистолетное рыло ткнулось эсбеушнику в лицо…

— Ценная вещь! — выдохнул Александр, делая очень много дел сразу.

Мгновенным и цепким, будто кошка лапой, движением он ухватился за руку с пистолетом. Кряжистый рефлекторно рванул оружие на себя — помогая Александру подняться на ноги. Эсбеушник вывернул противнику кисть и пистолет сменил хозяина. Покалеченный соперник коротко заорал и тут же удушено захрипел — пинок Александр опрокинул его навзничь. Эсбеушник вырвался из кольца. Прыгнул и приземлился на корточки рядом с Элей. Заставил Элю пригнуть голову, ткнув ее лицом прямо в жесткий, как доска, бронежилет обморочного камуфляжника.

— Чистый антиквариат! — бросил Александр, подставляя свету фонарей трофейный пистолет, — Ничего, в паре сойдет! — он сунул руку под куртку, за отворот своего блейзера… В его руке блеснул небольшой и изящный, совершенный, будто созданный лучшими hi-tech дизайнерами, пистолет. Александр вскочил, вскинул оба пистолета… И выпрямившись во весь рост, принялся с двух рук палить по нападающим.

Те в едином порыве рухнули мордами в заледенелый асфальт. Частый, почти автоматный град пуль перфорировал снег у самых их голов.

— Вы что делаете? Вы что, пьяный? — в ужасе заорала Эля, ужом ввинчиваясь под тяжеленное тело своего недавнего конвоира. Она нагнула голову, до боли вжимаясь лбом в твердое плечо его бронежилета, и думая лишь о том, как сильно торчит ее затылок.

— Я — да, а они? — перекрикивая собственную пальбу, проорал Александр.

А Элю вдруг при этих его словах охватило острое, ни с чем не сравнимое облегчение. События, которые просто не могут, не должны, не имеют права происходит в нормальной, повседневной реальности, обрели наконец логику и смысл. Господи, ну конечно, все же так просто! Если она уже трезвая — значит, это остальные еще пьяные. Или они все здесь одновременно под газом! Шпана с ножичками в переулке — и при полной трезвости нормально. А вот замаскированные в бронежилетах — только с очень большого перепою, причем взаимного. Ну вот так у мужиков алкогольные глюки протекают: хватают они старые пистолеты, и бегом — подвыпивших научных сотрудников отстреливать. Так сказать, пьянству — бой!

Проявив недюжинную профессиональную подготовку, камуфляжники по-пластунски уползали за уазик. Пистолеты — трофейный и его собственный — ритмично изрыгая огонь, плясали в руках Александра.

— Это вас в СБУ так стрелять учат? — прокричала Эля.

— Да что вы, я сегодня первый раз попробовал! — гаркнул в ответ Александр, — Э, мужики, если я никого не убил, это ж не значит, что можно расползаться! — он поднял пистолеты повыше.

Выскочившие из «Апреля» охранники, словно бы дружно споткнулись, а потом всей гурьбой «всосались» обратно под прикрытием стеклянных дверей. Александр прицельно прищурился, повел дулами в сторону уазика… Широкий веер пуль развернулся, стегая по ветровому стеклу… и заодно прихватывая вход в ресторан. Сетка трещин расчертила стекло двери — короткое мгновение оно еще держалось… Рухнуло. Сверкающий разбрызг осколков осыпал залегших у колес «камуфляжников», послышался короткий вскрик и один из них бессильно ткнулся носом в снег. Вокруг него на холодной белизне медленно расплывались мелкие кровавые лужицы.

— Упс, — в мгновенной тишине громко сказал Александр и слегка сконфуженно почесал висок дулом трофейного пистолета, — Это я слегка перестарался… Но вы, мужики, тоже — нашли место! — он укоризненно покачал головой, шикарным киношным жестом отщелкнул в снег отстрелянную обойму, полез в карман за новой… Лицо его стало растерянно-обиженным, и совсем не шикарно сопя, он принялся торопливо обхлопывать карманы.

Один из залегших камуфляжников немедленно вскочил на ноги и нырнул в темный кузов уазика.

В воцарившейся после перестрелки звенящей тишине, нарушаемой лишь лихорадочным бормотанием Александра «Да где ж она, зараза!», Эле послышался короткий вздох. Близко-близко. Так что волосы шевельнулись. А потом полулежащий на ней бесчувственный камуфляжник вдруг резко судорожно задергался, кашляя и хватая ртом ледяной зимний воздух.

Эля снова завертелась, пытаясь выбраться из-под неожиданно обживевшего укрытия. Камуфляжник что-то протестующе пробормотал, подминая Элю под себя, как спросонья приминают подушку. Эля отмахнулась, извернулась… и оказалась с очнувшимся похитителем лицом к лицу. То есть в буквальном смысле слова — его по-прежнему обтянутый тканью маски, но какой-то очень костистый нос больно уперся ей в щеку. Глаза сквозь прорезь маски некоторое время тупо разглядывали доступный ему фрагмент Элиной физиономии. Потом камуфляжник приподнялся над Элей на локтях — видно, чтобы сфокусироваться. И тут же взор его наполнился узнаванием. Заплетающимся языком он пробормотал что-то торжествующее — и просто-напросто навалился на Элю сверху, своей тяжестью вминая ее в снег и хватая еще дрожащими руками. Эля завопила, вслепую взбрыкнула ногами…

Ее колено врезалось в мягкое под нижним краем бронежилета. Руки противника разжались, а на лице отразились чувства: много, сильные и сразу. Доминировало среди них страстное желание иметь бронежилет от макушки и до пяток.

Спихнув с себя противника, Эля на четвереньках метнулась к форду Александра. Она слепо рванула дверцу — безрезультатно… В панике оглянулась…

В распахнутых дверях уазика выросла темная фигура. А в руках…

Эля хрипло завопила, Александр прекратил розыски обоймы, поднял голову… и метнулся в сторону…

Камуфляжник, словно дворник из шланга, плеснул короткой автоматной очередью. Мелкими колкими фонтанчиками пули взбили снег там, где только что стоял Александр.

Эля снова завопила и попыталась спрятаться под капот форда. У нее даже почти получилось, когда ее вдруг цепко ухватили за ногу и одним рывком выволокли наружу.

— Пардон, моя дорогая, я сейчас открою, — галантный голос Александра прозвучал невыносимо в неожиданно воцарившейся тишине. Выстрелы прекратились.

Элина невольно поглядела в сторону уазика. Камуфляжник стоял, настороженно поводя направленным на них дулом — но его автомат молчал. Ни единого выстрела.

В этой странной, выжидающей тишине Александр спокойно сунул разряженные пистолеты по карманам. Вытащил брелок с ключами, распахнул заднюю дверцу и приглашающе протянул Эле руку, предлагая подняться.

Мотая волосами, Эля отрицательно покачала головой, цепляясь за колесо форда, на случай если он решит поднять ее силой.

— Но не можете же вы всю жизнь сидеть на грязном снегу, — с легким упреком сказал ей Александр, — Простудитесь. Вставайте, пока эти господа позволяют. — и он снова безапелляционным, не терпящим возражения жестом подал ей руку.

Все командуют, ну все ею командуют! Наверное, с нею действительно что-то не так! Эля снова покосилась на затихших камуфляжников и вложила дрожащие пальцы в протянутую к ней ладонь.

Мгновенным рывком поставив на ноги, Александр зашвырнул ее на заднее сидение. Эля глухо охнула — что-то твердое уперлось ей в бок.

И тут же ожили затихшие автоматы. Очередь вспорола снег перед самым капотом.

— Не знаю, порадует ли вас это, — прокричал Александр, ныряя за распахнутую дверцу машины, — Но вы им явно нужны живой! — выстрелы хлестнули по дверце, — А я не нужен совсем. — и он кубарем вкатился в машину, прямо Эле под ноги.

— Ну и что это значит — что они ни в какую сторону не извращенцы? — прокричала она, глубже вжимаясь в мягкий велюр сидения. То твердое, что было под ней, давило на бок все сильнее.

— Вы мне объясните, что это значит, — ответил Александр, ужом протискиваясь между передними креслами и нажимая кнопку у руля.

Перекрывая треск очередей, истошный вой сирены выплеснулся из динамиков аж подпрыгивающего на звуковой волне форда.

— Тут не только акустика, еще маячок есть, не менты, так наши подтянуться, — перекрикивая завывания, успокоил Элю Александр.

Но противники похоже, тоже догадались, что одной сиреной возможности форда не ограничиваются. Прибитый сперва Александром, потом Элей камуфляжник, придерживая ушибленные части организма, на подгибающихся ногах уже ковылял к фургону. Посеченного стеклом подняли на руках и засунули в уазик. Его уцелевшие сотоварищи вынырнули из-за колес и запрыгнули в кузов, растворяясь в своих камуфляжных комбинезонах на фоне камуфляжной окраски машины. Мотор бодро взвыл и уазик рванул прочь, мотыляя незакрытыми задними дверцами.

— Наши подтянуться, кого я буду предъявлять? — возопил Александр, провожая их страдальческим взглядом и тут же безнадежно поглядел на свое разряженное оружие.

В этот момент Эля вытащила из-под себя то, что так отчаянно давила ей в бок. В руках у нее была пистолетная обойма.

— О, так я ее в машине забыл! — возликовал Александр и выхватив обойму у Эли из рук, вогнал ее в пистолет.

— Не надо! — слабо пискнула Эля.

Но Александр уже нажал стартер. Прыжок ринувшегося в погоню форда сорвал Элю с сидения, швырнув на пол машины.

Глава 30

Постанывая, она подтянула руки-ноги. Цепляясь за спинку переднего сидения, медленно приподнялась. Сквозь ветровое стекло ей хорошо виден был зад улепетывающего уаза. Камуфляжник в кузове вскинул автомат… Пискнув, Эля нырнула обратно за сидение.

Резко та-такнула очередь, над крышей машины что-то с визгом пронеслось. Позади них послышался скрежет шин, скрип тормозов и грохот сталкивающегося металла.

— Мазила, — довольно прокомментировал Александр, выжимая педаль газа.

Эля, словно белка из дупла, вновь робко высунулась из-за сидения и глянула в заднее стекло. Водители столкнувшихся позади них машин на четвереньках разбегались из зоны обстрела. Эля опять посмотрела в переднее стекло.

Камуфляжник снова целился в них. Автомат коротко гавкнул. Толчок подпрыгнувшего фургона опрокинул стрелка на спину. Эле показалось, что выплюнутый из автомата сгусток огня несется прямо на нее, медленно, неотвратимо впивается в ветровое стекло… и злобно чиркнув по нему, отскакивает в сторону.

— «Броневой!» — подумал Штирлиц», — торжествующе хохоча, процитировал анекдот Александр. Злобно сузив глаза, вдавил педаль газа в пол, — Я вам покажу, как со своим дохлым уазом против ведомственного форда!

Они мчались так, что Эле казалось — они сейчас просто влетят в кузов уазика, пронижут его и кабину насквозь и выпрыгнут впереди, мгновенно поменявшись с фургоном местами. Уазик резко вильнул в сторону, раз, другой. Распахнутые задние дверцы бились, словно сломанные крылья птицы.

Впереди вырисовалась низенькая и узкая арка двора. На полной скорости фургон нырнул в нее. Задние дверцы на мгновение широко распахнулись — птица попыталась расправить крылья — и с силой врезались в края арочного проема. Звучно кракнув, одна из них обломилась, рухнув прямо под колеса форда.

Машину подбросило, закрутило, Александр всем телом навалился на руль, удержал… Чиркнув бортом о камень проема, форд влетел в кромешную темноту арки. Что-то опять попало под колеса, форд рыскнул от стены к стене, вырвался наружу… Оглянувшись, Элина увидела валяющуюся у выезда из арки вторую дверцу уазика — размолоченную, словно ее через мясорубку пропустили.

Вслед неслись крики выскочивших на балконы жителей, впереди звенело и грохотало — беглый фургон ломился сквозь двор. В погоне за улепетывающим уазом форд пролетел через разметанный штабель старых ящиков, заложил крутой вираж, огибая целое поле битого стекла…

Земля под фордом содрогнулась. Впереди тяжело глухо бухнуло. В окнах домов жалобно тенькнули стекла и тут же разом, везде, мигнул и погас свет. Двор погрузился в кромешную тьму, разбиваемую лишь тревожно-возмущенной перекличкой жильцов. Александр рванул тормоз.

Форд еще прокатился по инерции, дернулся и наконец встал у самого выезда со двора. Александр низко наклонился, всматриваясь сквозь ветровое стекло в темноту. Ничего.

Он аккуратно приоткрыл дверцу, выглянул наружу. Тихо. Темно. Впереди не скрипели шины, не гудел удаляющийся звук мотора…

— Тр-р-р-шш, — откуда-то сверху донесся скрипучий искристый треск и резко пахнуло озоном, — Тр-р-р-шш.

Даже не оглянувшись на вцепившуюся в спинку его сидения Элю, Александр выбрался из машины. Держа пистолет в опущенной руке, острожным скользящим шагом, готовый в любой момент прянуть в сторону, эсбеушник двинулся к выходу со двора.

Эля несколько секунд посидела одна в машине, вглядываясь в тьму за окнами. Потом тоже выскочила, и бросилась следом. Камуфляжники ведь не давали обещания, что совсем убежали. Пока он там лазает, еще как выскочат сзади, как накинутся!

Александр лишь скосил на нее глаза, когда она судорожно вцепилась в рукав его куртки, и ни слова не сказав, двинулся дальше.

Уазик стоял в конце переулка, уткнувшись смятым капотом в покосившийся фонарный столб. Оборванный провод еще колыхался, чиркая концом по земле — трескучая искра проскакивала, освещая выжженную в наледи канавку:

— Тр-р-р-шш…

Обойдя провод по широкой дуге, Александр двинулся к грузовику.

— Не надо… — жалобно попросила Эля и на этот раз он ее услышал.

— Думаешь, они еще там? — поглядывая на нее сверху вниз, спросил он, и на лице его было явное разочарование, — Фургон бросили и смылись. Надо было мне их все-таки мочить — а то ведь упустили.

«Ну и слава богу!» — с облегчением подумала Эля.

— Но понимаешь, труп — он ведь и есть труп, что с него толку, — продолжая рассуждать, Александр обошел машину.

В кабине водителя действительно никого не было. Лишь мрачно чернело вдребезги разбитое ветровое стекло.

Настороженно поглядывая на оборванный провод, Александр вернулся к кузову. Аккуратно отцепив от рукава Элины пальцы, запрыгнул внутрь фургона, словно канув в царящий там мрак.

— Тут тоже никого, — гулко донеслось из темноты, — Черт, чем тут пахнет?

Успокоившаяся было Элина заглянула в кузов — и замерла. Пахло. Пахло сильно. Застарелым, концентрированным запахом крови.

— А, черт! — в глубине фургона загрохотало, словно Александр споткнулся обо что-то: толчок, звук падения, короткое сдавленное ругательство, — Ноги разъехались, — зло простонал из мрака эсбеушник, — Что у них тут валяется? — и вдруг изумленное, почти испуганное, — Че-ерт!

Внутри фургона резко вспыхнул фонарь.

Развезенная по полу кровавая полоса словно впрыгнула в кружок света. Держа маленький, но мощный фонарик, Александр низко склонился над распростертым телом:

— Надо скорую, — торопливо крикнул он, его рука скользнула лежащему за ободранный ворот, легла на горло. Он помолчал, вслушиваясь, потом убрал ладонь, — Не надо, — отрицательно махнув выхватившей мобилку Эле, сказал он.

— Почему? — растерянно переспросила Эля, — Он… жив?

— Был — минут пять назад, — мрачно ответил Александр, — Может, это даже я его уделал. Надо же, как неудачно. — пробурчал он себе под нос, и резко перевернул тело. Запах свежей крови ударил в нос, стал просто невыносимым. Эля хотела отступить, но что-то удерживало ее возле выбитых дверей фургона, заставляло смотреть, не отрываясь.

— Не понял, — недоуменно выдохнул Александр, — У этих, в камуфляже, что — серьезные внутренние разногласия? — и он двумя пальцами потянул за тонкую, но прочную проволоку, опутывающую запястья лежащего.

Скрученные руки трупа разом медленно приподнялись. Большой палец на правой был выставлен вверх, словно мертвец одобрял что-то. Эле этот палец показался, странно, непропорционально длинным. Александр повел лучом фонарика…

Эля заткнула сама себе кулаком рот, давя рвущийся изнутри дикий вопль. Из пальца, с неимоверной силой загнанная под ноготь, торчала толстая канцелярская скрепка. Покрытая черной коркой спекшейся крови.

— Он… не в камуфляже, — сквозь зажимающий рот кулак прошамкала Эля, — Не из них.

— Что не в камуфляже, я и сам вижу, — с хладнокровной задумчивостью прокомментировал Александр, водя фонариком по окровавленным лохмотьям, оставшимся от академичного черного пиджака. Сквозь прорехи виднелись жуткие синяки на избитом теле. — Только вот кто он такой?

Световое пятно уперлось в безобразно распухшее от побоев мертвое лицо.

Да, она его почти ненавидела и уж точно — презирала. Да, она его видеть не могла, но ведь видела же! На самом деле в его паршивую рожу она смотрела чаще и дольше, чем в личико собственного сына. От шести до восьми часов в день, пять дней в неделю. Как же она могла не узнать его?

— Это… это наш Грушин. Который пропал… — слабо пролепетала Эля, бессильно оседая на асфальт.

Глава 31

— У меня все, Элина Александровна, можете идти, — он не добавил обязательное «пока что», но оно подразумевалось так четко и недвусмысленно, что и добавлять нужды не было.

Следователь, по ночному времени еще более жеванный, чем обычно, словно он спал в костюме, захлопнул блокнот, равнодушно отвернулся и направился к поджидавшему его молодому, спортивного вида парню. Эля проводила его глазами. Поймав ее взгляд, парень улыбнулся ей чуть смущенно и развел руками, будто извиняясь за что-то. Физиономия его показалась Эле смутно знакомой, вроде она совсем недавно видела его где-то. Но вспомнить кто он, и главное, за что он перед ней извиняется, она так и не смогла, да и не очень старалась.

Вокруг суетились люди, взблесками ночного светофора перемигивались большие и почему-то казавшиеся очень старыми фотоаппараты. Мужчина с маленьким пластиковым мешочком и пинцетом в руках присел на корточки у разбитого уазика. С деловитостью карапуза на песочнице принялся копаться пинцетом в снегу. Двое усталых мужиков в замызганных уже не белых, а скорее бледно-желтых халатах подошли к стоящим на земле носилкам. На носилках, проступая заострившимся носом сквозь прикрытие простыни, лежало неподвижное тело. Мужики подхватили носилки и понесли. Из-под простыни выскользнула безвольная рука и закачалась в такт их шагам. Загнанная под ноготь большого пальца окровавленная канцелярская скрепка мерно летала туда-сюда, туда-сюда…

Эля крепко, до удушья, взяла сама себя за горло, перехватывая рвотный спазм… Вот только облеваться сейчас для полного счастья и не хватает. И так ей по темной ночи тащится пешком, потому что маршрутки уже не ходят, а брать такси не хотелось — вот еще, лучше она на эти деньги Яську в кино, на мультики сводит, после Нового года в кино всегда много классных мультиков…

Вот так, думаем о мультиках, думаем только о мультиках. Эля сделала шажочек, другой. Подрагивающие от слабости ноги слегка пружинили в коленях, но идти было можно и Эля пошла потихоньку. Мимо не обращающих на нее внимание, все также суетящихся людей. Мимо невесть откуда знакомого спортивного парня. Мимо жеванного следователя, досадливо морщившегося, слушая сухонькую старушонку, от макушки до пят, тючком, упакованную в теплый платок:

— А я смотрю бандитье это, с пистолетами которое, за ОМОНом гоняется… — подпрыгивая на снегу то ли от холода, то ли от азарта, стрекотала старушка.

— За каким еще ОМОНом? — нетерпеливо постукивая ручкой по блокноту, переспросил следователь.

— Так в машине военной! Сами в бронежилетах и в комбинезонах таких, пятнами, — растопырив пальцы, старушка принялась обхлопывать себя по всему телу, словно комаров била, показывая пятна на комбинезонах, — И маски на них. ОМОН и есть! Вот ведь как: в кино показывают, ОМОН за бандюками гоняется, а в жизни-то выходит, все наоборот! — она покачала головой, — Бандюк этот, на машине иностранной, и с девкой своей, как за теми ОМОНОвцами погонится, как во двор их загонит… Они от него — и в столб! У нас раз — и света нет! Вот чего наделал, бандюга! А что ж вы стоите, товарищ милиционер, хватайте его, вот же он и есть, я его узнала! — голос старушонки перешел в верещание.

— Где? — жеванный завертел головой, а его спортивный спутник весь подобрался, готовый одним прыжком сорваться в погоню.

— Да вот же, вот, стриженный, в куртке кожаной, за девкой побежал, и девка та самая…

— А, этот… — устало протянул жеванный, мгновенно теряя интерес, — Этот пусть бежит, хотя бы и за девками — не все ж другим бегать…

Элю сзади резко схватили за плечи. Она подняла голову. Рядом с ней стоял слегка запыхавшийся Александр.

— Ты куда собралась?

Эля наморщила лоб — смысл вопроса, впрочем, как и все остальное, доходило до нее с трудом.

— Сказали — идти… — наконец выдавила она.

— Ты и пошла, — хмыкнул он, — Давай, заворачивай к машине, я тебя отвезу, — он поглядел на нее внимательнее, хмыкнул еще раз, сам развернул ее, как куклу, и повел за собой к форду.

— Тебе разве не надо тут быть? — сообразила спросить она, уже сидя в машине, когда мотор уже завелся и в салон от печки потекло пока еще слабое тепло.

— Мне и тут быть надо, и тебя отвезти надо, — вывернув голову, он глядел в заднее стекло, стараясь не наехать на битое стекло и не стукнуть бампером мелькающих туда-сюда людей. Кто бы мог подумать, что еще три часа назад этот дворик был тих и пуст? — Только тут мне надо — и не хочется, а тебя мне надо — и хочется. — продолжал болтать он, двусмысленно косясь на Элю.

Эля едва заметно поморщилась — если он хочет играть в игры, то она сейчас неподходящий партнер. Она обхватила себя руками за плечи. Ей было холодно, холодно, холодно — и шуба не грела, и печка не помогала.

— У тебя хорошая машина. Быстрая, — сказала она. Просто чтоб он перестал ее забалтывать и намеки делать. Мужчины любят говорить о своих машинах.

Он тоже любил, потому что немедленно переключился:

— Формально она не моя, а ведомственная. Но так даже лучше: вожу ее все равно только я, а за бензин не платить. Машина хорошая, из «конфиската»: одного, который наркоту на Венгрию переправлял, взяли, а это из его имущества. У нас в мастерских ее тюнинговали — видала, стекло какое, — он оторвал руку от руля и стукнул костяшками пальцев в ветровое стекло.

Какое? Ах да, пули! Это стекло не брали пули. Она бездумно смотрела сквозь пуленепробиваемое стекло на мелькающие улицы ночного города. Красиво как: витрины горят, светло совсем, и пустота… Потом вдруг переполошилась:

— Куда ты меня везешь, я ж тебе адрес не сказала!

Он покосился на нее краем глаза:

— Туда же, откуда забирал. Или ты на самом деле в другом месте живешь?

Забирал? Откуда он ее мог забирать? Потом на поверхность поднялись давние-давние воспоминания. Вроде и правда что-то было: машина под подъездом, ресторан… Да, вот под этим самым подъездом. Она еще какое-то время тупо разглядывала сквозь окошко собственное парадное. Потом взялась за ручку и попыталась открыть дверцу. Та полураспахнулась, уперлась краем в наметенный у тротуара сугроб и дальше не пошла. Эля прикрыла ее, открыла снова, дверь стукнулась о снежную преграду, Эля глухо всхлипнула. Она что, должна теперь всю жизнь сидеть в этой чертовой машине? Выпустите, выпустите немедленно! Она толкнула дверь опять и опять… Заливаясь слезами, она била дверцей в слежавшийся снег.

— Тихо! Тихо, перестань, сломаешь! Да перестань же ты, тихо! — крепкие руки ухватили ее за плечи, оторвали от дверцы, сгребли в охапку. Александр крепко, до боли сжал ее.

Она сильно выгнулась, пытаясь вырваться, хлестнула волосами ему по лицу, забилась, но он не отпустил. И она затихла, уткнувшись в холодную и влажную от ее слез кожу его куртки.

— Я хочу домой, — глухо пробубнила она, хотя на самом деле и в этом была какая-то неправильность. Она всегда хотела домой, даже из Кремса, она все равно хотела домой, но сейчас хотеть домой нельзя, да и дома-то на самом деле нет, это она знала, хотя и не понимала — как это может быть, чтоб дома не было, если всегда был, и она всегда туда хотела?

— Девочка Элли не хочет в Изумрудный город, девочка Элли хочет домой, в Канзас. Я тебя отпущу — и машину переставлю. Потом открою дверцу и отведу домой, договорились?

Она слабо кивнула.

— Дверцу больше ломать не будешь? — все еще недоверчиво переспросил он.

Она снова кивнула.

— Ну смотри, — он неуверенно отпустил ее, словно боясь, что она все равно кинется на многострадальную дверцу и, как рассвирепевший Кинг-Конг, вырвет ее с потрохами.

Машина дрогнула, перекатилась к протоптанному в сугробах проходу.

— Пока сиди, — проваливаясь в снег, Александр протиснулся между фордом и наметенными у тротуара белыми валами, распахнул дверцу и извлек Элю наружу. Поддерживая ее под руку, будто раненного бойца, завел в подъезд и медленно повел вверх по ступенькам.

Эля шла, то и дело останавливаясь. Он, похоже, считал, что от слабости, а на самом деле она все думала: она не хочет, чтобы он шел к ней домой, в тот дом, который всегда был, а теперь почему-то нет… Почему ему нельзя к ней домой она тоже не помнила, но твердо знала, что нельзя, и даже собиралась ему сказать, но просто забыла, как это делается. Нет, смысл помнила, вот только слова забыла.

Поэтому он довел ее до самой двери, без стеснения покопался в ее сумочке, разыскивая ключи, отпер, завел ее в темную прихожую и щелкнул выключателем…

Глава 32

Home, sweet home

Дверь в большую комнату дрогнула, приотворяясь, и знакомый голос сдавленным гневным шепотом сообщил:

— Явилась, наконец-то! Я уже не знала, что и думать!

Напрочь отключившиеся, впавшие в глухую кому память и соображение вдруг разом очнулись и истошно завопив от ужаса, ринулись занимать свои места.

— Бабушка! — хрипло выдохнула Эля.

Конечно, бабушка все это время сидит здесь, Яську караулит! А она приперлась вместо десяти часов в середине ночи, после погони с убийством, да еще и с неизвестным мужиком!

Дверь большой комнаты стала открываться, из нее спиной вперед, глядя вглубь комнаты — Эля знала, что смотрит она на спящего на диване Ясика — выходила бабушка. Эля увидела как удивленно расширяются глаза у Александра, представила себе бабушкино выражение лица, когда та обернется… Сдавленно пискнула и в мгновенном порыве вдохновения распахнула дверь второй комнатки и впихнула туда Александра. И успела захлопнуть за ним дверь.

— Ты чего дверями грюкаешь, ребенка разбудишь! — бабушка повернулась к ней, — Эля, сколько можно, третий час ночи! Я уже думала, тебя там арестовали!

— Почти, — пробормотала Эля.

— Ясь спать не хотел, маму требовал, я еле его утихомирила, — разорялась бабушка, — Обо мне ты подумала? А если они дверь на ту половину запрут и меня в мою комнату не пустят?

— Бабушка, не надо разговаривать со мной как с загулявшей петеушницей, — Эля расстегнула шубу и тут же снова плотно запахнула ее, раздумав снимать. Ей было холодно. До тошноты, до полубредового состояния хотелось горячего чаю. И не хотелось оправдываться. Тем более не хотелось рассказывать сегодняшние ужасы и смотреть, как бабушка хватается за сердце и со скоростью кочегара паровозной топки забрасывает под язык валидол. — В жизни та дверь не запиралась, там и замок перекосился, в паз не попадает.

— Мой сын сегодня его чинил, — фыркнула бабушка, — В жизни гвоздя не забил, а сегодня дверь в коридор распахнул и кухонным ножом деревяшку строгал — по нервам шкряб-шкряб — и на покупателей мрачно поглядывал.

— Каких еще покупателей? — устало поинтересовалась Эля.

— У меня сегодня были еще два покупателя на твою квартиру, — гордо сообщила бабушка.

— Купили?

— Да они толком и не посмотрели, сразу ушли, — в голосе бабушки мелькнуло разочарование, — Но обещали подумать.

— Думать вредно, — рассеяно обронила Эля, — Особенно если покупаешь эту квартиру.

— Ничего, зато твой отец призадумался! — с торжеством сообщила бабушка, — Дошло, как приятно будет, если в одном коридоре с ними неизвестно кто поселится. Сегодня я слышала, как он велел своей мымре, чтобы она искала оценщика. И правильно, пусть сами оценщика приводят. Если мы приведем, еще обвинят, что мы их надуть ходим, с них станется! Ну рассказывай, что там у вас в ресторане было?

А Эля уже надеялась, что за разговорами о квартире вопрос ресторана отпадет сам собой. Напрасно надеялась, бабушка забывала лишь то, что сама хотела забыть.

— Ничего хорошего, — она дернула плечом. Вот это уж точно! Воспоминания навалились сразу, озноб стал трепать еще жестче. — Было довольно… трудно.

— Что они от тебя хотели? — возмущенно вопросила бабушка и сделала шаг к кухне, явно решив, что без полного, под чашку чая, выяснения всех подробностей не стоит отправляться спать.

— Бабушка, третий час ночи! — взмолилась Эля. — Давай до завтра!

— Ты точно как твой отец, — горделиво припечатала бабушка, — Как нужно вам — так время не имеет значения, а когда спрашиваю я — сразу наступает третий час ночи.

— Он уже полчаса как наступил, — пробормотала Эля, покосившись на часы.

Бабушка лишь гневно фыркнула и направилась к двери на отцовскую половину. Несмотря на починку замка кухонным ножом, дверь оказалась незапертой. Бабушка остановилась на пороге, вполоборота к Эле.

— Он хоть интересный, этот твой милиционер?

— Бабушка, ради бога, он не мой!

— Скажи еще — не милиционер!

Эля внутренне усмехнулась — самое забавное, что так оно и есть.

— Тебе не помешал бы мужчина, — вздохнула бабушка, — Будь у тебя достойный мужчина, твой отец не посмел бы так себя вести!

— У меня уже был один, — пробормотала Эля.

— Ничего у тебя не было! — решительно отрезала бабушка, поворачиваясь к Эле спиной.

Ну да, для нее все просто — ушел, значит, подонок. Никаких оправданий для Виктора она не признавала даже сейчас, когда отец попытался ее саму использовать также хладнокровно и цинично, как он использовал всех вокруг.

Дверь на отцовскую половину захлопнулась. И тут же дверь во вторую комнатку тихонько приоткрылась и в коридор высунулась любопытная физиономия Александра:

— Один мужчина — это не много, второй тоже вполне поместится.

Не отвечая, Эля прошла в большую комнату, дернула за хвостик ночника. Маленький кружок теплого желтого света упал на диван, погружая остальную комнату в еще больший мрак. Эля села точно в центр кружка, словно надеясь, что этот свет согреет ее.

— Ого комнатка! Бальный зал! — вполголоса охнул вошедший следом Александр. Он покрутил головой, разглядывая высоченный потолок и теряющиеся в темноте стены. — Это твоя бабушка была? Ничего так, не тянет на старушку! Она нас тут не застукает?

— Нет, она к себе ушла, — проронила Эля, зажимая ледяные ладони между колен.

— Ты чего шубу не снимаешь?

— Мне холодно, — пробормотала она. Ей казалось, что бьющая ее мелкая противная дрожь передается дивану, оттуда ползет по полу, сейчас доберется до шкафа, заставляя звенеть рюмки в старом буфете…

Александр встревожено поглядел на нее, положил руку на батарею и тут же отдернул:

— Батареи — огонь! Вот что, тебе бы чаю. С коньяком.

— У меня нет коньяка, — пробормотала Эля, сжимая зубы, чтобы не слышать как они постукивают друг о дружку.

— Оп! — он сунул руку во внутренний карман своей ковбойской кожаной куртки, выхватывая початую бутылку коньяка, явно ту самую, из ресторана, — А что такого? — пожал плечами он, — «Уплочено — треба зъисть». Или выпить.

— Ты так с ней и дрался? Как они ее тебе не разбили? — с легким любопытством спросила Эля.

— Если б они ее разбили… — возмутился Александр, — Я б на инструкции наплевал и не морды бы им бил, а просто на месте всех перечпокал!

— Морды ты бьешь красиво! Я раньше думала, такое только в кино… — задумчиво сказала Эля. В его присутствии ей вроде как становилось легче. Только вот холод не отпускал. — Когда ты дерешься, это прямо как… как… как маленькое черное платье от Шанель! Только то, что нужно, ничего лишнего!

— Как что? — выдохнул он, по-настоящему ошеломленный, — Как ты сказала? — и он захохотал, взахлеб, сгибаясь пополам и хватаясь за живот.

— Тише ты! — шикнула на него Эля, испуганно косясь на спящего Яся.

Александр кивнул, зажимая себе рот рукой, но от этого захохотал еще больше, все его тело содрогалось:

— Драчливое маленькое черное платье! — сквозь пароксизмы хохота выдавил он, — Лучшее привидение с мотором! — он уже стонал, — Надо будет… инструктору рассказать. Нет, не надо! А то так и прозовут — «маленьким черным платьем». О-о-й! — он отер выступившие от смеха слезы, еще раз хрюкнул, — Уморила, диверсантка! Так, кончай трястись, я сейчас чайник поставлю, — тяжело ступая, он вышел из комнаты.

Глава 33

Она плотнее закуталась в шубу. Хорошо, что он сам пошел на кухню. Без кружки кипящего чаю она просто умрет, замерзнет посреди натопленной квартиры, как голый полярник на льдине. А встать самой у нее просто нет сил. Стоп, а откуда он может знать, где в ее безумной квартире кухня?

И тут она услышала короткий, характерный щелчок ручки отцовской двери. В одно мельчайшее, в сотую долю секунды мгновение перед глазами возникла картина: все еще подхихикивающий Александр впирается в отцовскую квартиру и начинает шуровать у них на кухне. Отец и его жена в пижамах выползают из спальни…

Сильно оттолкнувшись каблуком от пола, Эля почти выпрыгнула из комнаты и с разгону вцепилась в Александра, уже успевшего приоткрыть дверь отцовской квартиры. Полы шубы взвихрили воздух. Ошеломленный эсбеушник выпустил ручку, подхватывая падающую на него Элю за талию, ткнулся спиной в дверь. С коротким четким щелчком та захлопнулась.

— Туда нельзя… — навалившись на него и щекоча разметавшимися волосами лицо, лихорадочно зашептала она Александру прямо в ухо, — Там… там… — она испуганно потыкала пальцем в дверь.

— Что — там? — таким же задушенным шепотом переспросил он и легонько сдул ее пушистые волосы в сторону. Потом не выдержал и тихонько потерся о них подбородком — мягкие… — Что там? Страшный бабай?

— Хуже… — снова щекоча его волосами, мотнула головой она, — Там этот… Который За Стеной… — ну как ему объяснить? — Чужая квартира, короче! Соседи… А моя кухня в том конце коридора…

— Коммуналка, что ли? — он на мгновение отвлекся от так занимавших его пушистых женских волос.

— Ничего не коммуналка, — неожиданно для самой себя обиделась Эля. Совсем как бабушка в разговоре с покупателем, — Нормальная квартира.

— И соседи посреди коридора торчат? — как-то рассеяно пробормотал он. Его руки все еще крепко сжимали ее талию, кажется, он и не собирался убирать их.

— Какое твое дело? — пытаясь отстраниться от него, гневно прошептала она, — Что надо, то и торчит!

— Это точно, — хрипло согласился он и его руки под ее шубой вдруг стали необычайно активными. Они забрались ей под блейзер, одним рывком высмыкнули заправленный в юбку гольф. Его ладони легли ей на голую кожу, под грудь.

Они были горячие, очень горячие. Она подумала, что сейчас ее кожа задымится и как в фильмах ужасов — на теле останутся два выжженных отпечатка пятерни. Но его руки не остались на месте, они скользили по животу, поглаживали спину и от них, унимая бьющую ее дрожь, распространялось тепло.

— Элли, — завораживающе шептал он, — Девочка Элли…

Эля уже даже не понимала, что он делает. Чувствовала только, что там, где он прикасается к ней, ее заледеневшее тело согревается, будто каждое его прикосновение протаивало окошко в покрывающей ее морозной корке. Она уже сама, как в бане, поворачивалась, подставляя ему то один бок, то другой…

И ничего не поняла, когда он, почувствовав это, вдруг жадно заворчал и с силой прижал ее к отцовской двери. С маху задрал на ней гольф, рванул вверх лифчик. Пахнущий коньяком рот накрыл ее губы, надавил, заставляя стукаться затылком об отцовскую дверь.

Эля сразу перестала чувствовать его прикосновения. Единственное, что осталось у нее в голове: вечный полуночник-отец услышит их возню и пойдет проверять, ручка вдавится ей в позвоночник, и в приоткрывшуюся дверь просунется брюзгливая отцовская физиономия…

Она завертела головой, выкручиваясь из-под жадного рта Александра. Да что ж он делает, она так и слова сказать не может…

— Соседи… — тревожно пробормотала она, выворачиваясь наконец из затяжного поцелуя.

— Клал я на соседей, — буркнул он.

Тревожно-сладкое, уже почти позабытое ощущение волной прокатилось по всему телу, стекло в низ живота. Но Эля не обратила на него внимания, намертво сосредоточившись на одной и той же изматывающей мысли: вот сейчас… вот дверь…

Она задергалась под оглаживающими ее ладонями, оттолкнулась спиной от створки, пытаясь убраться подальше от отцовской двери… Александр неожиданно отпустил ее, позволяя отстраниться. Его руки тут же скользнули ей за спину, расстегивая молнию на юбке.

Юбка не стала эффектно падать на пол, повисла, растопырившись на Элиных бедрах — ну да, когда эта юбка шилась, бедер было поменьше…

Александр нетерпеливо дернул юбку вниз, его пальцы сжали, стиснули обтянутые черными колготками Элины ягодицы…

Нет, ну еще веселее — если отец вылезет, так прямо на ее задницу!

Эля рванулась в сторону, пытаясь во что бы то ни стало убраться из коридора…

— Правильно, — неожиданно согласился Александр, — Пойдем отсюда.

Он вдруг подхватил ее под попу, поднимая над лежащей вокруг ее ног юбкой и понес.

— Там кухня… — слабо пискнула Эля, хватаясь за его плечи — сейчас как свалится!

— Во квартирка — тут соседи, там кухня… — досадливо буркнул Александр, и все также держа ее на весу, послушно развернулся в сторону большой комнаты.

— Юбка… — потянулась было Элина и чуть не рухнула, мешком повиснув ему через плечо.

— Потом заберем… — он удержал ее, крепко обхватив за бедра.

Внес в темную, едва освещенную ночником комнату. Нерешительно потоптался, явно не зная, куда положить. Не особо мудрствуя, просто сгрузил на ковер — и впрямь как мешок.

Она подумала, что выглядит совершенно неприлично: в шубе, блейзере и колготках. Он видно тоже так подумал, потому что завозился, вытаскивая ее руки из рукавов.

«А юбку не надо было оставлять, вдруг кто-то с отцовской половины все-таки выглянет» — уже почти успокаиваясь — ну не выглянули же до сих пор, значит, не услышали! — подумала она.

В ту же секунду из коридора послышался такое знакомое, такое характерное и такое невыносимо пугающее лязганье дверной ручки… Потом звук открывающейся двери… Эля мучительно закусила губу. Они все-таки потревожили отца! Что теперь будет? Что он сделает?

Эля не чувствовала, как Александр заставляет ее сесть, стягивает с нее гольф. Она лишь нетерпеливо высвободила застрявшую в вороте голову — ворот мешал слушать.

Последовала долгая пауза — Эля с ужасом поняла, что это отец рассматривает валяющуюся у его порога юбку. Потом тяжелые шаги — это он прошел через коридор к входной двери, проверять замки. Сколько Эля себя помнила, отец всегда проверял замки, каждый вечер планово и еще при малейшем подозрительном шуме. Снова тягостная долгая тишина — и короткий металлический лязг. Господи, засов! Она же забыла задвинуть засов! Тяжелые шаги размеренно протопотали обратно. Один шаг был длиннее — отец переступил через ее юбку. И с резким, злым грохотом отцовская дверь захлопнулась. Дом содрогнулся.

— Башкой еще долбани! — досадливо буркнул Александр, наклоняясь к Эле и щекотно проводя языком вдоль ее живота.

Ну вот она так и знала! Шум в ночи, лежащая посреди общего коридора юбка, легкомысленно незадвинутый засов — чем это обернется для нее утром? «Так невозможно жить, — расстроено подумала она, — В вечной боязни сделать неправильное движение, вечном страхе перед санкциями». Она готова на что угодно, на любые условия, любые унижения — лишь бы в конце концов отец согласился продать их две квартиры и разъехаться. Пусть куражится как хочет — лишь бы не отказался продавать!

Боль в соске прорвалась сквозь ее мысли. Она недоуменно посмотрела на свою грудь… Нетерпеливые мужские пальцы быстро и слегка болезненно пощипывали кончик одного ее соска, а такой же нетерпеливый мужской рот вобрал в себя второй, теребя его мягкими, настойчивыми губами.

Эля ошеломленно завертела головой. Совершенно голая, она лежала на ковре, поверх вороха собственной одежды. Такой же совершенно голый Александр нависал над ней в полумраке комнаты. Его рука оторвалась от ее груди и стала нежно, но упорно внедряться между ног. Эля рефлекторно стиснула бедра, но он все равно не остановился. Сильно, словно рычагом, его ладонь отжала ее бедро.

Эля почувствовала, что она в совершенном смятении. Это чего он делает? Как он посмел и когда он успел? И что ей теперь делать? Она нерешительно взбрыкнула ногами, но Александр лишь навалился сильнее, вдавливая ее лопатками в ковер. Ее бедра снова напряглись — теперь уже по-другому. По телу пробежала завораживающая, истомная дрожь…

Она должна это немедленно прекратить! А как, если раньше не прекращала? «Извини, приятель, задумалась и не заметила, чем ты тут со мной занимаешься?» Конечно, американские сестры учат нас, что женщина имеет право остановиться в любое время, но все равно сейчас уже как-то неловко. Человек увлекся, можно сказать, до кондиции дошел… Ой, дошел!

Ей стало больно — она была еще совсем не готова, да к тому же там после Виктора давно уже никто не шастал. Она попыталась вырваться, но Александр удержал. Неожиданно она почувствовала, что ей нравится, пусть даже края его ладоней сильно давят на кожу… Она отчаянно вцепилась ему в плечи. Впившись губами ей в рот, он задвигался сильнее, быстрее, чаще, все время надавливая на какую-то очень чувствительную точку внутри нее. И от этой точки по всему ее телу начали прокатываться всплески того самого горячечного, блаженного тепла. Дальше, шире, сильнее, вот сейчас, сейчас…

Александр дернулся на ней, охнул, словно враз выдыхая рвущееся из него наслаждение и замер, прижавшись коротко стриженной шевелюрой к ее щеке.

«Все?» — смятенно подумала она. Умом она понимала, что на самом-то деле это самое «все» продолжалось довольно долго. Просто она подключилась слишком поздно. Но не говорить же теперь: «Давай сначала, а то у меня раньше голова другим занята была». Она несколько раз сама повела бедрами — и остановилась. Господи, что она делает! Что она себе позволяет! Как она могла это допустить!

Это все отец! Сперва она боялась, что он откроет дверь — и позволила Александру зайти слишком далеко. Потом боялась, слушая, как он топочет в коридоре — и не смогла даже толком поучаствовать в этом самом «заходе»! Да когда же наконец отец перестанет портить ей жизнь!

Глава 34

— Моя Элли, — приподняв голову, прошептал Александр ей на ухо и скатился с нее, вольготно раскинувшись рядом на ковре. Его рука осталась по-хозяйски лежать на ее груди.

Ей полагается умилиться? Сравнить его достоинство с причиндалами Трусливого Льва? Или он предпочитает чувствовать себя Железным Дровосеком? Она резко села, сбрасывая его руку.

Он чуть приподнял голову — и его рука тут же принялась оглаживать ее ноги.

Она завозилась, вытаскивая из-под себя одежду. Блейзер на голое тело не натянешь, и она снова накинула шубу, тщательно запахнувшись.

— Тебе все еще холодно? — лениво спросил он.

— Нет, — коротко бросила она. Даже излишне горячо, с легким отвращением подумала она. Надо бы в ванную сходить.

Он повернулся к ней:

— Что-то не так?

— Все прекрасно, — отрезала она. В душе царила неприятная гулкая пустота. Со случайным мужиком! Хуже того, со случайным эсбеушником. После одного-единственного свидания — ведь нельзя же считать свиданиями допросы? На форде прокатил, в ресторане накормил — считай, твоя? До чего она докатилась! Докаталась! Правда, он еще ее вроде как спас… Может, хоть это ее слегка оправдывает? Она прислушалась к самой себе — нет, не оправдывает.

Она встала, убрала с ковра сапоги — на светлом ворсе остались темные пятна. Вот тебе и грязный секс. Никогда не знала, что это такое, теперь знает. Грязный секс — это когда утром ковер придется отмывать.

Подняла и расправила скомканные колготки, перебросила через руку блейзер. Остановилась. Подсунула его под свет лампы. Рукав был оторван. Не просто по шву, а выдран с мясом. В изуродованное плечо врезалась узкая треугольная прореха. Сдерживаемые слезы покатились у Эли по щекам. Не удержавшись, она тихонько всхлипнула.

— Элли, ты чего? — Вставать ему явно не хотелось, но он все же подобрал ноги и сел. Потом с недовольным видом поднялся, — Я тебя обидел?

Она досадливо дернула плечом — она ничего, и он ее не обидел. Ее жизнь обидела и это безнадежно, потому что жизнь — она ведь даже извинения не попросит. Последняя приличная вещь приказала долго жить.

— Ого, какая дырища! — хмыкнул он, — И ты из-за этого плачешь? Нашла из-за чего, это у тебя что, последний пиджак?

Нет, она сама его сейчас обидит, мало не покажется!

— Представь себе, — зло буркнула Эля, стряхивая слезы.

Она пошла к гардеробу — завтра по дневному свету посмотрим, вдруг еще что-то можно поправить… Он потащился следом:

— Ну и фиг с ним, не расстраивайся, малыш! Достану я тебе, даже лучше! Я смотрю, у тебя вообще со шмотками негусто, — бесцеремонно заглядывая к ней в шкаф, заявил он, — Вот уж если ты мне скажешь, что тебе нечего одеть, я поверю — чистая правда!

Ну какая скотина! Кем он себя воображает?

— Ничего, эту проблему мы решим, я договорюсь…

Договорится он! Он не Железный Дровосек и даже не волшебник Гудвин, а фея Стелла, повелительница Болтунов. С кем она связалась? Она решительно захлопнула гардероб — нечего запускать свои шпионские глазенапы куда не просят.

Александр обнял ее сзади, она высвободилась.

— Тебе в родной конторе не попадет, если узнают, что ты с подозреваемой спал? — стараясь, чтобы ее голос звучал насмешливо, спросила она.

— Во-первых ты пока считаешься свидетельницей, а во-вторых, я с тобой еще не спал, — он длинно, со вкусом зевнул, — Я с тобой пока еще только любовью занимался. Будут цепляться — скажу, что в оперативных целях. Для наружного наблюдения и так специалистов не хватает, а тут я за тобой сам присмотрю, в непосредственной близости, — близость стала совсем уж непосредственной, он притиснул Элю к себе, наскоро куснул в шею и отошел. Поднял свои брюки и принялся невозмутимо рыться в карманах. Одеваться он совсем не торопился.

Эля осталась на месте. Прояснившимся разумом она наконец сообразила, почему тот спортивный парень рядом с жеванным следователем улыбался ей такой смущенной улыбкой и почему его физиономия показалась ей такой знакомой. Потому что она уже видела его — в маленьком кафе, где они сидели со Светланой Петровной, и где их нашли разъяренные декан и зав. Спортивный парень у барной стойки, ей все казалось, он рассматривал ее поверх своего коктейльного бокала! Прямо пойдешь — на мента попадешь, направо пойдешь — эсбеушника найдешь, а если уж, не дай бог, надумаешь налево сходить… Она безнадежно поглядела на копающегося в карманах Александра.

Она никогда больше не сможет говорить, что других мужчин, кроме мужа, у нее не было. Глупость, конечно, для современной женщины, но почему-то ей всегда казалось это важным. И вот теперь это важное ушло, пропало навсегда и ради чего? Ради проводящего свою операцию наглого мужика из ведомств, решившего получить все в одном флаконе: и дело раскрутить, и собственный член порадовать?

Он повернулся к ней, держа в руках вытащенную из кармана пачку сигарет:

— Можно я закурю? А то мне еще с погони курить охота и все никак.

— Ты с ума сошел, — думая о своем моральном падении, автоматически ответила она, — При ребенке?

И подняла голову, привлеченная воцарившейся вдруг неожиданной, мертвой тишине.

Он стоял, будто враз окаменев, не шевеля ни единым мускулом, так и застыв с пачкой сигарет в руках. Даже в полутьме комнаты было видно, какими большими и круглыми стали его глаза.

— Какой еще ребенок? — наконец одними губами спросил он.

Она пожала плечами и кивнула на диван у дальней стены, теряющийся во мраке, еще более густом из-за тусклого света ночника. Там, прикрытый от глаз журнальным столиком, безмятежно дрых Яська.

— У тебя там ребенок? — недоверчиво переспросил Александр и сделав вперед несколько осторожных шагов, вытянул шею, заглядывая за край столика, — Мы занимались сексом при ребенке? — он бросил сигареты на стол и заметался по комнате, торопливо натягивая на себя рубашку.

— Я всю жизнь занимаюсь сексом при ребенке, — равнодушно пожала плечами Эля. С того момента, как они привезли Яську из роддома, он спал в одной комнате с родителями, и они с Виктором много чего умудрялись делать, пока он спит: работать, телевизор смотреть, заниматься любовью на скрипучем продавленном диване или вот этом самом ковре… Видит бог, она не собиралась приводить сюда другого мужчину! — Ты не волнуйся, он если уже уснул, пушками не добудишься.

— Слушай, давай на кухню пойдем! — взмолился уже полностью одетый и растерявший всю радостную самоуверенность удовлетворенного самца Александр, — Ты, может, и привыкла, а я себя извращенцем чувствую!

Ни слова ни говоря, Эля направилась на кухню. Также молча водрузила чайник на огонь и села. Александр устроился напротив, вытащил сигарету и поискав глазами, прихватил с подоконника пепельницу.

Эля торопливо отвернулась. Это была пепельница Виктора и ею уже полгода никто не пользовался, даже Светлане Петровне она давала другую. Яська засыпал, и вот точно также она сидела напротив Виктора — и дымок его сигареты вился и чайник шумел успокаивающе, и все было хорошо, и не было этого вечного чувства беспомощности и страха за Яську. Чего бояться, если рядом твой мужчина, и там, где ты сама не справишься, то уж он-то совладает с любой бедой, поможет, спасет, защитит и решит все проблемы.

Виктора больше нет на этой кухне, он далеко. Ему дела нет до их с Яськой проблем, ему, наверное, и своих хватает.

Сидящий на его месте другой мужчина был близко, но проблемы у него тоже были только свои. Пусть бы он уж их поскорее решил — и ушел. Она готова ему во всем помогать. Что же делать, если их многочисленные и важные мужские проблемы — Александра, отца, декана с завом, даже заокеанского Бена Цви — никак не решаются без Элиного участия. Значит, она должна быстренько все их проблемы уладить — и может тогда они оставят ее в покое?

Глава 35

— Ну, давай — спрашивай, — равнодушно предложила Эля, разливая чай. Смотрела она только на свои руки, потому что носик чайника судорожно плясал и приходилось очень внимательно следить, чтоб кипяток лился именно в чашку, а не по окрестностям.

— Что спрашивать? — он недоуменно вскинул голову, явно оторвавшись от каких-то своих, чрезвычайно интересных ему мыслей.

Она горько усмехнулась:

— Что ты, ей-богу… Ты ж так старался, слежку организовывал, кормил-ублажал, в доверие входил… Считай, вошел… Вошел-вышел… Самое время воспользоваться плодами трудов грешных, — она снова дернула уголком рта — обозначила усмешку, — Хотел спрашивать, так и спрашивай. Боюсь только, ты будешь разочарован — я как раньше ничего про Савчуковские дела не знала, так и от секса знаний не прибавилась. Но ты спрашивай, спрашивай…

Выражение его лица показалось ей просто жутким. Она даже невольно отступила от стола — в полной уверенности, что он ее сейчас ударит. Она вдруг сразу вспомнила, что она один на один с мужчиной, который даже не вдвое — втрое, а может и вчетверо сильнее ее, а за ее спиной комната, где спит совершенно беззащитный Ясь, и никто не придет ей на помощь, кроме разве что бабушки, вот уж точно — страшная сила…

И когда Эля была уже в секунде от того, чтобы со сдавленным криком ринуться прочь — выхватить Яся из постельки, и вниз, по лестнице, бегом, прочь отсюда! — страшное выражение медленно сползло с его лица. Он резко отвернулся.

— Если ты думаешь, что я занимаюсь любовью со всеми свидетелями подряд… — хриплым от злости голосом сообщил он и коротко затянулся сигаретой, — То ты ошибаешься! Я в этом плане довольно капризный — всегда ограничиваюсь теми, кого хочу!

— Да я, в общем, и не думала, что ты имитировал оргазм, — растерявшись под его напором, неловко пробормотала Эля.

Он поглядел на нее совершенно зверским взглядом, но на этот раз она почему-то не испугалась.

— А спрашивать я тебя действительно буду! — возмущенно заявил он и пристально уставился ей в глаза, дескать, посмей только возразить! — Чтоб ты там про меня не думала, я не Джеймс Бонд и у меня нет гарема из свидетельниц! И если уж нашлась одна такая, с которой я хочу заниматься любовью и которая хочет заниматься любовью со мной…

Элина смятение усилилась: разве она хочет? Случайно получилось…

— …Так мне бы еще хотелось, чтоб она пожила подольше!

— При чем тут моя жизнь? Меня что, кто-то собирается убивать? — принужденно улыбнулась Эля. Что за чушь он городит?

— Ты же вроде умная? — с явным сомнением в голосе сказал Александр, — У тебя же, вроде, куча дипломов за то, что ты умная! Ну так и подумай своей умной головой — мужики в камуфляже приезжали, чтоб тебя в другой ресторан пригласить? А труп твоего коллеги у них в фургончике случайно завалялся? Знаешь, о людях можно составить довольно точное представление, если изучить случайно завалявшиеся у них предметы!

Эля снова резко вскочила, потом села на место, и жадно отхлебнула остывшего чая.

— Как он умер? — спросила она, — Грушин…

— Не о том спрашиваешь, — проворчал он, но все-таки ответил, — Во время погони. Просто не выдержал всех этих толчков и ухабов. — Александр болезненно поморщился, — Он был в очень тяжелом состоянии. Что ты хочешь, неделя непрерывных пыток, да еще без всякого специального оборудования, одними подручными средствами — кого угодно доконает.

Эля моментально вспомнила загнанную под ноготь скрепку — и снова быстро-быстро начала глотать чай.

— Но зачем? Зачем кому-то… — она сделала над собой усилие, выдавливая это слово сквозь сведенное горло, — …пытать Грушина? Это же не приключенческое кино советских времен — подлые империалисты похитили советского физика, чтобы узнать секретную формулу.

— А что, они ее и так знают? — напряженно подавшись вперед, переспросил Александр.

— Кого? — опешила Эля.

— Формулу, — ответил Александр, — Ну что ты на меня так смотришь! — заорал он, — Опять будешь вкручивать, что за ваши импортные гранты не убивают?

— Тише, не кричи, — испуганно оглядываясь на дверь кухни, прошептала Эля. Второго отцовского выхода она просто не перенесет!

— Что ты дурочку из себя корчишь? — перешел на злобный шепот Александр, — Всем давно понятно: твоего профессора убили из-за чего-то такого, что вы в своих лабораториях нарыли! Коллегу твоего украли, когда он, козел, орал на все поминки, что любимый ученик и первый заместитель! Вот они и решили, что нужные им сведения у него.

— Да ничего мы не нарыли! — вклинилась Эля, — И Грушин никакой не заместитель, а просто дурак амбициозный, все он придумал!

— Вот-вот! Когда его пытали, он тоже, небось, орал, бедолага, что все придумал, никакой не заместитель, ничего не знает… Только ему не поверили! Думаешь, тебе поверят, когда ты, дурища, будешь, как меня, уговаривать: ничего не знаю, впервые слышу? — снова сорвался на крик Александр.

Мутный мрак и фигуры камуфляжников, склонившихся над распростертым на полу телом — ее, Элиным, телом! Безжалостные глаза в прорезях маски, и приближающиеся к ней те самые «подручные средства» и беспомощность, и напрасные мольбы, и потом только боль и крик, крик, крик!

Эля сорвалась с места и кинулась в ванную. Глянцевые, одурительно пахнущие свежестью помидоры, и роскошный карбонат, и пряное, искристое вино — все это дурно пахнущей, мерзкой струей разом хлынуло в унитаз. Обеими руками Эля вцепилась в фаянсовый обод, чувствуя, как тело содрогается в корчах, выплескивая наружу содержимое желудка. Последний спазм сотряс внутренности, выталкивая сгусток желчи. Эля еще постояла, цепляясь за унитаз. Прямо перед ее лицом вдруг зависло полотенце.

— Вытрись, — пробурчал Александр.

Она попыталась ухватить полотенце, но пальцы не слушались и тогда он сам крепким сильным движением вытер ей лицо, размазывая остатки косметики.

— Но они должны мне поверить! — выныривая из жестких складок махровой ткани, пробормотала она. Ее убьют, неизвестно за что, страшно и мучительно, и Ясь останется совсем один. — У меня ребенок!

Александр засмеялся так, словно она удачно пошутила.

— Но я действительно ничего не знаю! — в отчаянии вскричала Эля.

— Плакат вывесишь: «Я ничего не знаю»? Или объявление в газету дашь? — поинтересовался Александр.

— Что мне делать?

— Думать! Соображать, — отрезал Александр, метко забрасывая полотенце в корзину грязного белья, — Пошли, сладкого чаю выпьешь, полегчает.

Они вернулись на кухню.

— Что соображать? — жалко проскулила Эля.

— Попробуем по классической схеме, — деловито предложил он, — Кому выгодно. Вот вы ведете свои исследования по этим самым грантам, вот вы чего-то обнаружили… эдакое… ну открытие, я не знаю как оно у вас называется… И что дальше? Это ж наверняка можно денежно реализовать. Что вы с этого имеете?

— А ничего! — моментально выпалила Эля и видя недоверчивую мину на его физиономии торопливо пояснила. — Имеет тот, кто деньги вкладывает. Все результаты исследований принадлежат фондам — они ж нам зарплату платят, оборудование покупают…

— То есть, вам от ваших открытий никаких доходов не положено? — отставив свою чашку, медленно и раздельно произнес Александр, — Допустим, придумали нечто уникальное, на миллионы долларов, а все равно ничего, кроме дохлой зарплаты, вам с того не перепадет?

Эля ошеломленно уставилась на него:

— Ты хочешь сказать… — она тоже было отставило свою чашку, потом судорожно схватилась за нее — ей вдруг нестерпимо захотелось пить. Она принялась глотать, капая чаем на проглядывающую в распахнувшейся шубе голую грудь, — Савчук придумал что-то доходное и не захотел отдавать это фондам? — не отнимая чашки ото рта, гулко прогудела она, — Но ему все равно нужны были деньги на проверку гипотезы, на разработку математического аппарата, на эксперименты… И чтобы получить эти деньги, а результаты потом не отдавать, он просто подсунул фонду подложный проект? А на самом деле вел совсем другие исследования? Думаешь, так?

— Если ты немедленно не запахнешься, я никак думать не смогу, — решительно сообщил ей Александр.

Эля опустила глаза вниз и моментально уткнулась взглядом в свой собственный сосок, дерзко проглядывающий между меховыми полами. Она торопливо закуталась в шубу.

— Все равно не может быть! — вызывающе заявила она.

Александр вздохнул, с сожалением поглядывая на ее придерживающую ворот руку:

— Чего у тебя опять не может?

— Не мог Савчук подложный проект протолкнуть! Там вам не здесь! В смысле, это у нас можно в Министерство любую туфту на личных связях впихнуть, а все эти фонды — они знаешь какие переборчивые! У них каждый проект специальные эксперты анализируют и без их согласия ни один принят не будет! А эксперты все, между прочим, анонимные!

— Значит, твой покойный шеф сумел выяснить, кто они, — невозмутимо заявил Александр, — Он же у тебя был международно известный — выходит, его личных связей хватило.

— Фигня! — возмутилась Эля, — Все ты на наших равняешь! Допустим выяснил Савчук, кто эксперты. Даже, допустим, настолько рехнулся, что предложил им одобрить подложный проект, с которого их фонд потом ни копейки не заработает. Ну так они бы Савчука послали дальше чем видно, и еще бы во все другие фонды сообщили о его недостойном поведении. Чтоб его больше к импортным денежкам на пушечный выстрел не подпустили! Им за экспертизы такие деньги платят, что фиг они тебе станут ради ерунды рисковать!

— А если не ерунды? Если твой Савчук нарыл такое, что все экспертные зарплаты рядом с этим как раз и есть — ерунда? — спросил Александр.

Эля задумалась.

— Хорошо, — после долгого молчания сказала она, — Пусть даже так… Но это у нас такие договоренности проходят спокойно, и никто не удивляется. А в нормальных странах считаются уголовным преступлением, а может и вообще — изменой капиталистической родине! Если всплывет, вся полиция и спецслужбы на уши встанут.

— А они и встали. Почему не успели Савчука грохнуть, как твой импортный красавчик Цви на рысях примчался? — ухмыльнулся Александр.

— Он представитель фонда! — слабо возразила Эля.

— А фонд чей представитель, как думаешь? Смотри, Элли, не вздумай с этим представителем представителей ни о чем откровенничать! И вообще пусть он возле тебя не вертится! — предостерегающе сказал он и вдруг перегнулся через стол, сунул руку под ворот ее шубы и всей пятерней охватил Элину грудь. Словно печать собственности поставил.

Эля глядела на него во все глаза. Это он что, ревнует? А в каком, в личном, или скажем так, служебно-информационном плане? Сексуальное предостережения против сотрудничества с иностранной разведкой?

Мысли вертелись с такой силой, что казалось, сейчас голова просто взлетит на них, как на вертолетном винте. Компания в камуфляже, Цви, Александр, зав с деканом, и неожиданно оказавшийся таким хитрым покойный шеф — все это смешалось в ошеломляющий хоровод. А ведь если шеф и вправду сунул американцам подложную разработку, чтобы получить деньги для своих, личных исследований, тогда все сходится: и ерунда, расписанная в проекте, и два финансовых баланса — подложный и настоящий — за которые шеф обещал двести долларов. Если он не побоялся затеять с денежными спонсорами такую дерзкую игру, значит, придумал что-то очень крутое. Куш должен стоить риска. Эля вдруг хихикнула. Декан с завом и без того из штанов выскакивают, чтобы подгрести гранты Савчука. Если бы они знали, что тот где-то умудрился прикопать открытие на миллионы!

— Знать бы хоть, что он такое придумал, — пробормотала Эля.

— А эти, торсионные поля, они точно бесперспективные?

Эля неопределенно пожала плечами. Бесперспективные-то бесперспективные… Генетика, вон, тоже лженаукой считалась. Мало их, что ли, направлений исследований, закрытых из-за академических свар или соперничества между научными школами? Вполне в шефовом духе: увидеть неожиданный поворот во вроде бы исчерпавших себя исследованиях, подметить то, что другие прошляпили.

— Если бы я у нее тогда подлинный финансовый отчет забрала… — задумавшись, сказала Эля, — Можно было бы хоть сориентироваться, в каком направлении Савчук работал.

Сигарета в руках Александра зависла в воздухе, так и не донесенная до рта:

— Есть финансовый отчет? У кого?

— У барабашки, — рассеяно ответила Эля.

— Это ты так шутишь? — недобрым голосом поинтересовался Александр.

— Какие шутки, — досадливо пробурчала Эля, — Лучше скажи — у тебя двести долларов найдется?

— Зачем?

— Для барабашки же! Ну для Домовушки нашей, господи! Она без денег балансы не отдаст!

— Домовые теперь долларами берут? Может, лучше традиционно, блюдечком с молоком обойдемся? — дико глядя на Элю, пробормотал Александр.

— С чего это Домовушка станет двести долларов молоком брать, она же не владелица гастронома!

— А кто? — слабеющим голосом переспросил Александр.

— Бухгалтер, естественно, — фыркнула Эля, — Кто финансовыми балансами занимается — бухгалтер!

— Барабашка-бухгалтер? — потерянно выдохнул Александр… и вдруг лицо его преобразилось, стало напряженным, — Стоп! Ты что, знаешь бухгалтера, который вел дела Савчука?

— Может, даже за сто удастся договориться, нам же только настоящий баланс нужен, фальшивый без надобности. — отвечая на свои мысли добавила Эля и лишь тогда кивнула, — Конечно, знаю.

Лицо Александра снова стало страшным.

— Мы ищем этого бухгалтера по всем углам, всех трясем, а ты знаешь и молчишь! — задушенным злобным шепотом выдохнул он.

— А меня вы потрясти забыли. Погонями и торсионными полями увлеклись, — хладнокровно парировала Эля, берясь за чайник — чего над пустой чашкой-то сидеть…

Александр бешено воззрился на нее и набрал полную грудь воздуха, явно собираясь разразиться гневной тирадой…

— Не нервничай ты так, — примирительно сказала Эля, — Даже если б вы меня три раза именно про бухгалтера спросили, я бы все равно вам не рассказала.

Явно стараясь удержать рвущуюся наружу ярость Александр надул щеки, потом шумно выдохнул:

— Иногда мне кажется, что ты полоумная, — доверительно сообщил он, — Что значит — не рассказала бы? А про ответственность за сокрытие важных для следствия сведений ты когда-нибудь слышала?

— У меня с мозгами все в порядке! Как раз достаточно, чтобы понимать, чем может кончиться «стук» на университетского бухгалтера! Она вас пошлет подальше, скажет, что никаких балансов знать не знает, а потом сообразит, что на нее через меня вышли и сквитается по полной программе! Буду потом каждый месяц все табеля по сто раз переоформлять и зарплату свою по всем банкам разыскивать.

Александр высокомерно усмехнулся:

— Нас, дорогая моя, не очень-то пошлешь! Давай быстро данные этой своей бухгалтерши и завтра с утра… — он поглядел на часы и уточнил, — То есть, уже, получается, сегодня… Она будет сидеть у нас в конторе с балансами в зубах! И никаких двухсот долларов не понадобится.

Эля поглядела на него с жалостливым презрением:

— И этот человек еще называет меня полоумной! Наша Домовушка на Савчука почти пять лет работает и до сих пор никто этого не засек — в университете-то, где все становится известно раньше, чем происходит! Помалкивать она умеет даже лучше, чем деньги считать.

— Ничего, у нас и не такие говорили!

— Какие? — скривилась Эля, — Бухгалтеры крупных фирм, которые валюту в оффшорные зоны перекидывают? А ты попробуй разговорить старую прожженную бухгалтершу бюджетного вуза, поднаторевшую в отсрочке стипендий студентам! С ней свои, местные не справляются, куда уж вашему СБУ! — Эля безнадежно махнула рукой, — Она вас промытарит, как профессуру с командировочными, и в конце концов точно также ничего не даст! На нашу бухгалтерию давить бесполезно, с ней можно только поддерживать хорошие отношения. Если не хочешь, чтоб она эти отчеты по-тихому уничтожила, доставай двести долларов.

Физиономия у Александра стала совершенно несчастной:

— Ты думаешь, у меня такие деньги в бумажнике лежат? Мы, между прочим, тоже организация бюджетная! Мне деньги еще выпросить надо! У бухгалтера! Ты знаешь, сколько они меня промытарят?

— Проблемы со своей бухгалтерией каждый решает сам! — отрезала Эля.

— Я, конечно, с утра у генерала запрос подпишу… — несчастным голосом протянул Александр, — А другого способа разобраться, чтоб без нашей бухгалтерии, нет? Что мы так вцепились в этот баланс? Что там, в дебете формулы открытия записаны? Может, они вообще нигде не записаны, может, твой покойный профессор их в голове держал! Вон, убийцы-то у мертвеца явно ничего не нашли — иначе не носились бы теперь, похищая савчуковских сотрудников направо и налево. На фига им сдалось его убивать? Соображать же надо, что открытие на миллион долларов — не то же самое, что чемодан с миллионом. Его так просто не возьмешь и не унесешь.

— Значит, было уже что уносить, и убийцы об этом знали! — снова перебила его Эля, — Мы получили этот грант год назад. За год Савчук вполне мог перейти от гипотезы к конкретному результату, такому, что и продать можно. Его убили, потому что кто-то об этом проведал! И это очень своеобразный кто-то! Смотри, во-первых, он должен иметь доступ к шефовым разработкам, во-вторых, понимать ценность того, что Савчук сделал, и в-третьих, ему нужны хоть минимальные связи в научных кругах Запада. Только там можно превратить идею в настоящие, большие деньги.

— Ну тогда все просто, — усмехнулся Александр, — Это ты.

Эля посмотрела на него долгим, странным взглядом, а потом вдруг резко встала:

— Езжай-ка ты домой, — она поглядела на часы, — Засиделись мы с тобой, ты посмотри, который час, а работу завтра никто не отменял. — она направилась в коридор, не оставляя Александру ни малейшего шанса задержаться. Нырнула в комнату, вернулась, сунула ему в руки его кожаную куртку и принялась деловито отпирать замки, — Давай, давай, сколько можно, не хватало еще, чтоб тебя бабушка или малый застукали.

Ошеломленный эсбеушник растерянно держал куртку в руках:

— Я думал, мы с тобой того… поспим… Ну или не поспим… В смысле…

— С ума сошел — какой уже сон-не сон? — Эля распахнула входную дверь, — Утро скоро, мне ребенка вот-вот будить! — и она безапелляционным жестом указала ему на площадку — выметайся.

— Ребенок — это да, это конечно… — он медленно натянул куртку, двинулся было к двери, задержался на пороге, — Ну ты смотри, я как с нашей бухгалтерией договорюсь, так сразу позвоню.

— Да-да, — нетерпеливо кивнула Эля, слегка подталкивая его на выход.

Он наклонился к ее губам… Но она лишь мотнула волосами и ухватилась за дверную ручку, волей-неволей заставляя его переступить за порог.

— И насчет новых шмоток я обещал, обязательно договорюсь…

— Конечно-конечно, ты очень любезен, — не слушая его кивнула Эля и потянула тяжелую дверь на себя. Ему пришлось отступить еще на шаг, чтобы не получить створкой по лбу. — Свяжемся-созвонимся…

— Элли! — негромко, но как-то очень значительно окликнул ее Александр, — Что с тобой?

— Ни-че-го! — раздельно сказала она, — То есть, абсолютно, стопроцентно ничего! — и она решительно рванула ручку, оставляя его недоумевающую физиономию по ту сторону плотно закрытой двери.

Щелкнула засовом, и привалилась спиной к створке, тяжело переводя дух.

Глава 36

Приволакивая враз ослабевшие ноги, она вернулась в слабо освещенную ночником комнату. Как была, в шубе на голое тело, легла на неразложенный диван. Слишком уж их много — тех, от кого Савчук умудрился хитро припрятать записи результатов, кто теперь ищет их и готов заплатить любую цену за то, чтобы их заполучить. Американский фонд, родное СБУ, загадочные камуфляжники… Прямо не поиск потерянного изобретения, а давка за импортными лифчиками в давние советские времена. Даже университетское начальство тут крутится, хотя вот оно-то, убогое, из шкуры выпрыгивает не за миллионное открытие, а за гораздо меньшие суммы. Где уж одинокой бедной женщине уцелеть в такой толпе жаждущих денег мужиков, а уж тем более реализовать собственные планы. Но надо, надо подумать, надо просчитать каждый шаг…

Эля всего на мгновение прикрыла глаза, а когда открыла, не сразу вспомнила: что с ней, где она и как здесь очутилась. Она помотала головой, крепко потерла лицо ладонью. Надо же, уснула… Тьма за окнами приобрела синеватый оттенок — единственное, что отличало зимний рассвет от зимней ночи.

Эля села на диване, посмотрела на часы. Ого, ничего себе! Она стремительно вскочила, скинула шубу и в темпе натянула на себя домашние брюки и футболку. Ей еще повезло, что бабушка пока со своей половины не вышла. Застукала бы ее — спящую на диване в шубе на голое тело — вопросов не оберешься. Эля стремительно рванула в ванную и почти запрыгнула под душ. Странно, что бабушки до сих пор нет. Обычно она просыпается раньше Эли, и тут же уходит с пропитанной ненавистью отцовской территории на Элину половину. Обычно когда Эля встает, бабушка уже варит себе кофе и гремит сковородками на Элиной кухне. Эля накинула купальный халат и снова поглядела на часы. Очень странно. Давно бабушке пора выйти оттуда.

Эля остановилась у двери отцовской квартиры и настороженно прислушалась. Вроде тихо… Потом отпрянула — сквозь деревянную створку смутно слышались чьи-то шаги. Бабушка? Ну наконец-то… Но шаги протопали мимо, дверь так и не открылась. Значит, кто-то там, в квартире отца прошел в ванную. Бабушка или не бабушка? Проспала дольше обычно и только теперь пошла умываться? Или то была вовсе не она, а бабушка все еще спит — легла вчера поздно, вот и заспалась. Или… Эля напряженно посмотрела на дверь и принялась нервно обкусывать заусеницу на пальце. А если бабушке ночью стало плохо? Она ведь гордая, после всего случившегося она ни отца, ни его жену не позовет, как бы худо ни было. Что, если сейчас она лежит одна, с сердечным приступом, и острая боль все нарастает и нарастает в груди. А отец и его жена ходят по квартире, пересмеиваются, готовят завтрак — и тоже не заглянут к бабушке. Ни за что. Это Эля знала совершенно точно. «Умри она там, в своей комнате, пока дурной запах не попрет, не снизойдут поинтересоваться, чего это мамы так долго не видно» — зло тряхнула головой Эля, и почувствовала как в груди булькает и перекатывается ледяной ком ужаса.

А если все, что она навоображала — правда? Бабушка не выйдет ни через пять, ни через десять, ни через пятнадцать минут… ни через час, ни через два. И все это время Эля так и будет сходить с ума здесь, у себя, потому что даже понимая, что случилось самое страшное, не решится взяться за ручку отцовской квартиры, войти туда и под замораживающим взглядом отца дойти до бабушкиной комнаты. Господи! Пусть случится что угодно, лишь бы бабушка сейчас вышла оттуда, живая и здоровая…

Дверь распахнулась, чуть не съездив Элю по лбу, и в коридор, возмущенно потрясая листом бумаги, вылетела бабушка:

— Ну всякое я предполагала, но что мой сыночек осмелился… — конец фразы потонул в нечленораздельном яростном рыке, смешанном со слезами.

С судорожным облегчением Эля перевела дух — Господи, спасибо тебе! — и выхватила листок у бабушки. Прочла и тут же укоризненно подняла глаза к потолку: «Ты и впрямь очень похож на отца, Господи. На моего отца. Во всяком случае просить ты меня сегодня отучил вполне успешно. Я просила «что угодно» — и я получила. Полным рублем».

— Обнаружила это, приколотое к холодильнику! — бушевала бабушка, — Он теперь со мной не разговаривает, он теперь мне писульки карябает!

Буквы, написанные кривоватым отцовским почерком, так хорошо знакомым Эле — сколько его статей она в свое время перепечатала, еще даже не на компьютере, а на старой, раздолбанной пишущей машинке! — блохами скакали перед глазами, словно хотели спрыгнуть с листа, увернуться от ее взгляда.

«Вещи, которые должны быть возвращены немедленно!» — гласил безапелляционный заголовок. И дальше следовал четкий, по пунктам список:

«Серебряные ложечки, принесенные в приданное моей покойной женой».

«Принадлежащий лично мне серый телефонный аппарат, подаренный моей нынешней женой».

«Детские книги, изъятые без моего разрешения и ведома: «Сказки братьев Гримм», «Чипполино», «Старик Хоттабыч», «Волшебник Изумрудного города», «Карлсон». Возможно, есть и другие, но, к сожалению, не помню, поэтому полагаюсь на честность, которой нет!»

— Ложечки! Телефончик! — бабушка металась по коридору, не в силах остановиться, — Я сама, дура старая, подарила им аппарат с переносной трубкой, а тебе мы переставили старый. А теперь оказывается, все его!

Эля подняла на бабушку остановившиеся, непонимающие глаза:

— Он хочет забрать у Яся детские книжки? — неживым голосом спросила она.

Бабушка глухо, страдальчески вскрикнула и бросилась к Эле:

— Маленькая моя, не надо, не плачь! Ничего мы ему не отдадим, никаких книжек…

— Отдай! — глухо сказала Эля, перехватывая протянутые к ней бабушкины руки, — Отдай ему все, что он захочет.

— Нет!

— Да, — Эля поглядела бабушке в глаза и несколько раз подтверждающе кивнула, — Он ведь согласился позвать оценщика для совместной продажи — и теперь отлично знает, что мы у него на крючке. И будет пользоваться по полной программе. А мы будем молчать и выполнять все его требования — лишь бы он снова не отказался. Бабушка, нам нужно разъехаться с ним, чего бы нам это не стоило! Сегодня он у ребенка детские книжки отбирает — что он сделает с ним завтра?

— Давай я хотя бы купленный мной телефон заберу — а им этот самый серый поставлю, раз он им так дорог! — мстительно пробормотала бабушка.

Но Эля категорически покачала головой:

— Ничего! Я все что угодно отдам, чтобы мы спаслись отсюда, и Ясь не жил под этим вечным дамокловым мечом своего так называемого дедушки!

«И чтобы самой не сжиматься в комок, когда он проходит по коридору, и не бояться, что ты умрешь там, за плотно закрытой дверью, а я не сумею преодолеть свой страх перед отцом и прийти тебе на помощь».

— Подожди, я сейчас, — шепнула она бабушке, отпуская ее руки, — Лучше сделать это, пока Ясь спит.

Она тихо приоткрыла дверь и скользнула внутрь. Быстро и бесшумно отключила и без того со вчерашнего дня молчащий телефон и направилась к книжным полкам. Яркие форзацы детских книжек сквозь призму слез казались перекошенными и словно бы переламывались пополам каждый раз, когда Эля моргала.

Ничего, книжки — ерунда. Только бы разъехаться, наконец, и зажить нормальной, безопасной жизнью — купит она Яське новые книжки. Получше этих, которые еще бабушка покупала своему маленькому сыну, ныне повзрослевшему и научившемуся так внимательно приглядывать за своим имуществом. Эти книжки в своем детстве, читала маленькая Эля. А вот этот «Чипполино» только ее. Его купила мама — Эля это точно помнила. Институт, в который работала мама, был напротив Элиной школы и после уроков Эля могла забегать к ней. Усталая женщина с целой торбой тогда абсолютно дефицитных книжек забрела на мамину кафедру и изголодавшиеся по литературе кафедралы моментально расхватали весь ее товар. «Чипполино» оказался всего один, а желающих на него — много. Но они и оглянуться не успели, как первоклашка Эля уже деловито сгребла книжку, уселась на подоконник и сходу утонула в тексте так, что ее и дозваться не могли — она не слышала ни единого окрика, лишь шелестели переворачиваемые страницы. И никто уже не спорил, все только посмеивались, когда мама открыла кошелек и отдала торговке немалую даже по тем временам сумму.

Эля не сможет рассказать эту историю Ясю. Потому что сейчас она отдаст этого «Чипполино» вместе с остальными книжками. И Ясь никогда не возьмет его в руки.

Этот сборник сказок отец сам подарил Ясю. В списке «востребованного имущества» его нет, но все равно лучше вернуть. Хотя сколько бы она отцу не отдавала, он всегда будет думать, что где-то в невозможных тайниках она прячет нечто ценное и безусловно принадлежащее ему, о чем он просто позабыл и потому не может стребовать, как мамины ложечки.

Вот они, ложечки. Их мама подарила ей еще на свадьбу с Виктором, но что она — доказывать будет? Что беречь ложки, если она даже Яськиного обожаемого «Карлсона» не осмеливается уберечь. Вечером Ясь потребует читать дальше — и что она ему скажет?

Не отрывая глаз от спящего Яся, Эля потянулась к лежащей на столике книжке. Ее слепо шарящие пальцы нащупали глянцевитый переплет, Эля неловко ухватилась за его край… Книжка скользнула по столу и с глухим стуком шмякнулась об пол. Эля застыла. Ясь неловко завозился во сне, заплямкал губами, перевернулся на другой бок и снова ровно задышал.

Эля судорожно выдохнула, подняла книжку и зажав ее подмышкой, направилась к лежащей на полке стопке.

За ее спиной раздался длинный сладкий зевок.

Протирая кулачками слипающиеся глаза Ясь столбиком сидел на диване. Встрепанные короткие волосики торчали «дыбчиком».

Он отнял кулаки от глаз и затуманенно воззрился на Элю:

— Маа-ам, а куда ты «Карлсона» несешь?

Жалкая улыбочка уличенного воришки проступила у Эли на губах, она невольным движением спрятала книжку за спину.

— Ну ма-ам? — снова вопросительно протянул Яська. Сон потихоньку уходил из его глаз и он уже настороженно уставился на сложенные стопкой книги, — Зачем ты мои книжки вынула?

— Видишь ли, Яська… Мы только думали, что это твои книжки, а теперь получается, вроде как не твои… — растерянно забормотала Эля. Что она несет? Она снова выдавила на губы улыбку, извилистую и темную, точно сапожный крем из тюбика: — Их починить надо, подклеить…

— Они целые! — немедленно возразил Яська.

— Надо, Ясик, надо… — Эля торопливо кинула «Карлсона» поверх остальных книг, и словно невзначай подхватив всю стопку, заторопилась к выходу.

— Мама! — Яську сорвало с дивана, он ткнулся Эле в колени и обхватил ее ручонками, не давая сдвинуться с места. — Ты их уносишь, мама! — его запрокинутое личико глядело на нее снизу, губки изогнулись плаксивой подковкой.

— Пусти меня, Ясь! — тихо-тихо попросила Эля, чувствуя, что еще секунду и она просто не выдержит, дико взвоет, захлебываясь истерикой.

— Мама, не забирай мои книжки! Оставь, мама! — личико малыша сморщилось, частые-частые слезы покатились по круглым щекам, — Я их люблю, мама, не забирай!

— Ясь, пусти меня, пусти немедленно! — Эля рванулась, но маленькие ручонки держали крепко.

— Ты мне обещала «Карлсона» дочитать! Я хочу «Ка-арлсона-а-а»! — рот его распахнулся во всю ширь, демонстрируя дырку от первого выпавшего зуба, и Ясь заревел.

— Ясик, ну честное слово, Ясик, я тебе другого куплю, вот зарплату получу и сразу куплю, за любые деньги, — отчаянно бормотала Эля. Трижды проклятые, как и все, что отец считал своим, книги оттягивали руки, и она даже не могла обнять Яську, прижать его головенку к себе.

— Я не хочу другого, я люблю этого! — ревел Ясь.

— Я не могу тебе оставить этого, Ясь, понимаешь, не могу, беда будет, если я его оставлю. — твердила Эля. Беда, потому что тогда и твой дедушка тоже останется за стеной — на постоянный страх и неминуемые подлости, — Прекрати истерику, Ясь, отпусти меня, слышишь, сейчас же! — гаркнула Эля, и рванулась изо всех сил. Не удержавшийся Яська пошатнулся и шлепнулся на ковер, да так и остался сидеть, монотонно, на одной ноте заходясь плачем.

Придерживая стопку бедром, Эля подхватила телефон и выскочила в коридор.

Вжавшись спиной в стену и широко распахнув глаза, бабушка стояла у дверей отцовской квартиры и губы ее мелко дрожали.

— Что ты на меня-то смотришь, как узница Освенцима на палача? — разбрызгивая со щек непрерывно катящиеся слезы, крикнула ей Эля, — На, отдай ему его книжки, пусть он ими… — она сунула бабушке увенчанную телефоном стопку, коротко глотнула, пытаясь пропихнуть в желудок перекрывающий горло ком, безнадежно махнула рукой и метнулась обратно комнату — на зов заходящейся мобилки.

Свернувшись калачиком на ковре, Ясь уже только икал от плача. Эля пробежала мимо — что она могла ему сказать, Господи, ну что? — и схватила дергающуюся от трезвона трубку.

— Вы переехали, Элина Александровна, что на домашнем вас больше нет? — недовольно процедил в трубку декан.

— У меня просто больше нет домашнего, Олег Игоревич, — из последних сил стараясь говорить ровно, ответила Эля, — Звоните на мобильный.

— Я так и делаю! Не знаю, известно ли вам, но у нас тут снова на факультете трагические события, — декан скорбно понизил голос, — Нам сообщили из милиции, что наш пропавший докторант, Грушин…

— Я знаю… — перебила его Эля. Ей ли не знать! Еще и слушать про смерть Грушина от декана — это было уже выше ее сил!

— Да-да, такой вот ужас, куда мы катимся, если уже даже докторанты… — он оборвал фразу, и голос его зазвучал сугубо деловито, — Грушин был иногородним, жил в общежитии, здесь у него никого, так что факультет — его единственная семья, — тон сменился с делового на торжественный, — Поэтому мы с вашим завкафедрой подумали, что просто обязаны взять на себя хлопоты по погребению. Организацию этого мероприятия решили поручить вам, Элина Александровна! У вас и опыт в таких делах имеется, и с милицией вы сейчас часто встречаетесь, вам легче будет с ними договориться насчет тела…

— Олег Игоревич, вы… Да вы что! — завопила Эля, когда враз отнявшийся дар речи вернулся к ней, — Опять похороны? Опять я? Да еще Грушина? Нет! Я не в состоянии!

— Элина Александровна! — скорбно-укоризненно протянул голос в трубке, — Ну как же вы можете! Он докторант вашей лаборатории, работали вы вместе, как-то результаты обговаривали, делился он с вами…

— Что вы такое говорите, Олег Игоревич, никогда со мной Грушин ничем не делился! — поторопилась возразить Эля.

— Ну нет и нет, — покладисто согласился декан, — Все равно, какие бы у вас не были с покойным взаимоотношения, отдать ему последний долг все же придется! Кто, если не вы? Не профессуре же похоронами заниматься!

— Может, я и не профессор, но я, в конце концов, женщина и у меня маленький ребенок, я им должна заниматься, а не чьими-то похоронами! А кроме того, у меня и своя работа есть.

— Вот именно, работа! — голос декана стал строгим, — Савчука вы уже похоронили, Элина Александровна, никто вам больше не позволит, как вы это любите, уклоняться от общественной жизни!

— Покойники — это теперь общественная жизнь? — прежде, чем она успела себя сдержать, прокричала Эля и тут же поняла, что на ее счастье, декан ее не слышит, в трубке шли короткие гудки.

Вот только похорон ей и не хватало! Прижимая попискивающую мобилку к груди, Эля, тихо всхлипывая, сползла на ковер. Яська поднял голову, поглядел на нее, подобрался на четвереньках и обхватил ручонками. Эля уткнулась носом ему в шею, совсем по-младенчески пахнущую молочком и сном, и мерно раскачиваясь, они заревели на два голоса.

Глава 37

Reasonable job — “For your eyes only” number *

— Ясь, ради бога, поторопись, меня ученики ждут! — нетерпеливо притопывая, Эля наблюдала как пыхтящий от натуги Ясь пытается натянуть закрученный в жгут носок на выставленную кочергой ногу.

— И я тебя очень прошу, — Эля намотала ему вокруг талии пояс от кимоно, — Никакого баловства на тренировке! Баловаться можно и дома.

— Ты и дома баловаться не разрешаешь! — с праведным возмущением откликнулся Ясь, — Я же не могу совсем не баловаться, а где мне баловаться, если нигде нельзя?

Сраженной его непробиваемой аргументацией Эле ничего не оставалось, кроме как грозно прикрикнуть:

— Делай, что велено!

Ясь опустил головенку.

— Ясик, ну что ты, ты обиделся? — ей мгновенно стало стыдно.

— Я не обиделся, — пробубнил Ясь, — Я просто раздражился из-за твоего сердения!

Приветственно кивая на ходу, мимо промчалась администраторша.

— Ирочка, Ирочка! — какая-то бойкая бабушка, оставив внука самого сражаться со штанишками, перехватила администраторшу, — Ирочка, а правда, что это для нееврейских семей тренировки по 70 гривен, а для еврейских по 50?

— Раиса Соломоновна, этот мелкий 20-гривновый сионизм вас унижает! — раскатывая картавое «р», сообщила остановленная на бегу Ирочка, — Со всех по 70! — и изящно вывернувшись из крепкой пенсионерской хватки, понеслась дальше.

В своих кимоно похожие на снеговичков, россыпь малолетних каратистов рванула в зал.

Элина мобилка затрезвонила. Держа в одной руке Яськины джинсы, Эля с трудом выковыряла ее из кармашка сумки.

— Элечка, солнышко, тут такое дело… — зачастил в трубке Петечка Макаров, — Тебя декан ищет, и зав тоже. Злятся ужасно, что ты на поминки не пришла…

— Какие к черту поминки? — Эля даже недоуменно отвела мобилку от уха и поглядела на нее, словно рассчитывала разглядеть сквозь пластик то ли Макарова, то ли декана, — Я сегодня с похоронами с утра как наскипидаренная савраска бегаю! Документы, причиндалы, могила — я еще и на поминки должна идти? Мне ребенка на тренировку вести надо! — за закрытой дверью спортивного зала уже слышался ладный топот множества маленьких ножек — разминаются. Интересное дело, что ей — оставить Яся в пустом садике, в компании злющей от непредвиденной задержки нянечки, пока Эля будет на очередных поминках торчать?

— А они — зав с деканом — говорят, что на поминках Грушина и так почти никого нет, а от факультета кто-то должен быть обязательно, и не самим же им туда тащиться. — добросовестно пересказывал слова начальства Петечка, и Эля даже видела мысленно, как от усердия его коротко стриженные белобрысые волосы аж топорщатся над простецкой веснушчатой физиономией.

— Ты сходи, — решительно отрезала Эля.

— Я? — с наивной искренностью изумился Макаров, — Не-е, ну что ты, я не могу. — протянул он, — Я уже дома, я уже переоделся, чай себе заварил, компьютер включил… — и он торопливо добавил, — Поработать хочу.

— Петечка, а я, знаешь ли, целый день отработала, причем совсем не по специальности, — с ласковостью разъяренной кобры прошипела в телефон Эля, — И ты мне помочь не пришел — хотя и обещал.

— Ой, ты извини, конечно, свинья я получаюсь, — с совершенно искренним раскаянием немедленно занудил Петечка, — Ну не смог я, честно, вот не смог! Как представил себе, что опять катафалк этот, морг, кладбище, гроб закрытый — ужас! — явно напрашиваясь на сочувствие и понимание, простонал Петечка, — Никакие нервы второй раз такого не выдержат!

Эля в ответ лишь сдавленно зарычала и торопливо нажала кнопку, отключая мобилку вместе с Петечкиным доверительно-страдальческим голосом. Иначе еще секунда — и она бы просто начала невразумительно, но грязно материться, распугивая толпящихся в коридоре интеллигентных старушек. У него нервы! Нет, ну вы слыхали — Петечка не приехал помогать с похоронами, потому что у него нервы не выдержали! И Эля была абсолютно убеждена — изложи он эту версию декану или заву, и встретит понимание и сочувствие. Никому даже в голову не приходит, что у Эли тоже нервы есть, а физических сил — не так уж много!

Если бы зав военной кафедры, в надежде на новую порцию поминальной водки, опять своих техников не прислал, она б сегодня вообще пропала! Что они всем университетом будут делать, когда «военку» прикроют? Считай, последние нормальные мужики из университета уйдут. А ведь прикроют, родное правительство уже постановило.

Эля принялась досадливо забрасывать брошенные Яськой вещи в его спортивную сумку. Что ректорат себе думал? Бороться за кафедру надо было, доказывать! Другие-то вузы, вон, своих отстояли, а у университетской «военки» возможности, между прочим, получще, чем у этих других! Одной техники полный гараж, даже БТРы есть и самоходные артустановки, хоть и старые! Нет, все прошляпили — университет в своем репертуаре! И никто даже не задумывается, что не просто «военщики» работы лишаться, на всех отразиться. Кафедру, избавляющую мальчишек от армии, в университете прикрыли, а воинскую повинность-то государство не отменило. Следующим летом мальчишки-абитуриенты, отнюдь не жаждущие терять в армии два года своей жизни, проигнорируют университет и ринуться туда, где военные кафедры сохранились. Значит, и родители не захотят нанимать университетских в репетиторы своим чадам. У Эли с Яськой станет еще меньше денег… Вот как тут жить, если одно к одному: отец, начальство, коллеги, правительство — все норовят бедную женщину по миру пустить!

За дверью спортивного зала писклявенькие, но изо всех сил старающиеся казаться мужественными голосишки юных каратистов, отсчитывали: «Ичи… Ни… Сан… Ши… Го…». Эле всегда казалось, что если уж тренировки по карате идут в еврейском общинном центре — сакраментальное финальное «киай» следует заменить на «ой-вэй».

Из музыкального зала в коридор сочились звуки многочисленных скрипок. Сбились, послышался выговаривающий голос, потом пауза и они начали снова. Эля еще послушала, огляделась по сторонам и почувствовала, что даже повисшая на душе выматывающая тяжесть отступает, прячется перед аурой этого места.

Ну и ладно, пока поток абитуры не иссяк, будем работать. Поймав себя на том, что тихонько напевает под нос, Эля заторопилась к лифту. Походя приветственно раскланялась с парой совершенно патриархального вида бородатых старцев в ермолках. Ощущение «библейскости» усиливалось шнырающими вокруг старцев полуобнаженными девицами из группы «belly dance» в изукрашенных висюльками шароварах. Эля поглядела на них с легкой завистью — недостижимая мечта идиотки, чем-нибудь эдаким заняться, но дорого, и где взять время. И вообще, думай, как заработать, а как потратиться, деньги сами придумают.

Эля лифтом спустилась на первый этаж, в библиотеку, распахнула дверь…

…Но тебя не думай, я не приласкаю.

О любви я больше тебе не расскажу.

Ведь любовь святая, ты ее поганишь.

Я тебе такого позволить не могу…

Устроившиеся на передних рядах стульев немногочисленные благообразные старушки пару раз нерешительно похлопали. Библиотекарша, последним усилием держа на лице маску каменной невозмутимости, изъяла микрофон у мужичка неопределенно-пожилого возраста. Тот трепетно раскланялся, прижимая руку к сердцу и закатывая глаза. Видно, это казалось ему ужасно поэтичным.

— Что это делается? — попавшая под его шедевр Эля замерла в дверях.

— Не видишь, поэтический вечер, проходи давай, — шикнула ей в ухо все та же администраторша Ирочка и пропихнула Элю внутрь, — Пошустрей, побыстрей, а то оглянуться не успеете, на рифму положат! — скомандовала она, пропуская мимо себя слушателей своих компьютерных курсов. Их вереница бодрой рысцой рванула через зал к проходу в библиотечных стеллажах. Опомнившаяся Эля потрусила следом. Скрывшись за стеллажами от поэтической общественности, все дружно перевели дух и свернули налево, к компьютерному классу. Эля отправилась направо, в выгородку читального зала, где за столами расположилась хихикающая четверка ее очередных учеников.

Затянутая в слишком узкие для ее обильных телес джинсы Ривка Кацнельбоген занималась любимым делом — дразнила колбасой Дашку Степанову.

— Ты только погляди, какая колбаска, ням-ням, — крутя горбатым носом над усыпанным белыми точечками сала розовым кружком колбасы, приговаривала она, — Чистый цимес, попробуй, Дашка!

Даша встряхивала льняными волосами и по-кошачьи брезгливо морщилась:

— Отстань от меня со своей свиньей, гойка пар-ршивая!

— Я иногда понимаю Степанову — когда я вижу твой бутерброд, Кацнельбоген, мне тоже хочется стать правоверной еврейкой! — разглядывая зажатый в пухлых Ривкиных пальцах мегабутерброд (черный хлеб, слой сыра, три кружка яйца и сверху торжествующая колбаса), сообщила Эля.

— Она б еще сало на мацу положила, был бы бутерброд сильно неортодоксальной еврейки, — мрачно предложил один из мальчишек.

Сраженная общественным порицанием, Ривка сунула бутерброд в рюкзак, потом не выдержала, вытащила снова и воровато куснула.

— Кто-то мечтал к поступлению похудеть… — откинувшись на спинку стула и внимательно разглядывая потолок, сообщила Даша. Строгий, под горлышко белый свитер туго натянулся на высокой груди. В разрезе длинной, до пят, черной юбки прорисовалась ножка, которую бульварные романисты назвали бы точеной.

Эля поглядела на заворожено пялящихся в разрез мальчишек и вздохнула. Ей уже не раз хотелось попросить Дашу одеваться не столь традиционно. Может, тогда парни будут больше думать о предстоящих экзаменах?

— Изя, будь любезен, домашнее задание… Изяслав! Ты меня слышишь?

— Да, Элина Александровна, сейчас… — и он по локоть засунул обе руки в рюкзак, разыскивая тетрадь. В рюкзаке что-то шуршало, гремело, перекатывалось и кажется даже тоненько голодно попискивало.

— Почему на прошлое занятие никто не соизволил явится? — дожидаясь исхода археологических изысканий, грозно поинтересовалась Эля.

— Так Ханука же! — лукаво склонив русую голову к плечу, сообщил Марат. — Мы с родителями на рождественские каникулы уезжали.

Ага, вот-вот, Ханука на рождественские, очень типично. Ладно еще Степанова, но Эля была более чем уверена, что остальные воспринимают Хануку примерно как ее прочие ученики — Троицу. Религиозный аспект их не волновал, зато лишний выходной — всегда вещь! Короче, до Троицы им была та Ханука.

— А вступительные по физике за вас бог будет сдавать или все-таки Пушкин? — ворчливо поинтересовалась Эля. Последнее время она ловила себя на том, что терпеть не может любые праздники. А особенно нетерпимо относится к праздничным поездкам своих учеников, из-за которых будущие абитуриенты пропускали занятия. Нет занятий — нет оплаты, и Эля не могла избавиться от ощущения, что деньги на путешествия родители учеников вынимают непосредственно из ее кармана.

Изя-Изяслав поднял от рюкзака несчастную мордашку потерявшегося дитяти:

— Тетрадки нету, Элина Александровна! Наверное, у мамы в сумке осталась. Вы там наверху среди «животных танцюристок» моей мамы не видели?

С трудом припомнив, что в числе увешанных побрякушками танцовщиц и впрямь мелькала монументальная фигура Изиной мамаши — с ее животом только восточными танцами и заниматься, он и без хозяйки, отдельно спляшет! — Эля кивнула.

— Так я сбегаю… — подорвался Изька.

— Сидеть! — рявкнула Эля так, что бормотание самодеятельных поэтов в зале испуганно сбилось, из-за стеллажа выглянула недоумевающая библиотекарша, — Знаю я тебя — там застрянешь и будешь на отплясывающих гурий пялится. — понизив голос, сказала Эля, — После занятия принесешь. У кого есть, открыли тетради, а этому несостоявшемуся шейху дайте листочек.

Хихикающая компания зашелестела страницами, а из-за стеллажей снова выскочила библиотекарша. Вслед ей тонкий женский голос пафосно завывал:

…За мир! Шалом! Лехаим иде!

Сплочен в едино Торою народ.

Пусть светит нам Звезда Давида

В салюте звезд космических высот!

— Можно у вас попросить политического убежища? — умирающим голосом сказала библиотекарша.

— Основания? — строго сдвинув брови, железно-административным голосом иммиграционного чиновника вопросил Марат.

— Как пострадавшая от поэтического иудаизма, — пробормотала Эля, перелистывая распечатку экзаменационных тестов.

— Не понимаю, зачем вы вообще им разрешаете… — неожиданно возмущенно накинулась Даша на библиотекаршу, — Тора — не эта… как там она у них называлась… не программа Коммунистической партии! У этих старичков иудаизм теперь вместо строительства коммунизма!

— Ну и пусть… — тихо обронила Эля, — От Торы не убудет, а старичкам легче. На весь наш город здесь, в общине, единственное место, где ими вообще интересуются, у них тут общение. Другие пенсионеры, между прочим, ради этого по митингам шатаются. Пусть уж лучше стихи пишут.

— Пусть, — кивнула библиотекарша и прагматично добавила, — У нас гость из Штатов сидит, от фонда, который нас финансирует. Что они несут, он, слава богу, не понимает, а впечатление произведут.

— Гость из Штатов от фонда, — медленно и раздельно повторила Эля, чувствуя, как хорошее настроение бесследно тает, пропадает, заменяясь привычной тоской в сочетании с нарастающей злобой, — Сидит, значит. И ничего не понимает? А ну-ка я посмотрю, что за гость! — она сорвалась с места.

— Эля! Эль, ты куда? — окликнула ее перепуганная библиотекарша, но Элю уже было не удержать. Она выскочила из-за стеллажей и самым натуральным образом зарычала, как рычит сторожевая псина, завидевшая на дворе чужака.

Отгородившись пустыми рядами стульев от внимающих самопальной поэзии бабушек, в конце зала восседал молодой загорелый мужик в твидовом английском пиджаке. Темноволосую голову прикрывала элегантная шелковая кипа.

Звонко молотя каблуками сапог, Эля решительно двинулась к нему через зал. Темноволосый поднял голову и увидев Элю, просиял приветственной улыбкой на тридцать два зуба.

Разлыбился, гад! Эля грозно нависа над ним:

— What are you doing here?*

Очередной чтец-декламатор у микрофона недоуменно смолк — слушательницы, мгновенно позабыв о высокой поэзии, дружно переключились на разгорающейся скандал.

Бен Цви поднялся навстречу Элине. Выглядел он при этом даже не как живой человек, а как картинка респектабельного американистого мачо еврейского происхождения, сбежавшая из глянцевого мужского журнала.

— Что может делать еврей в еврейской общине? — со своими поставленным гарвардским произношением спросил он.

— Во всяком случае, не отвечать вопросом на вопрос! — рявкнула Эля, задирая голову. Вымахал на две головы выше Эли, гомункулус хренов! Чисто куст — его обрезали, он в рост пошел, — Вы сядьте, нечего торчать посреди зала!

— Я не могу сидеть, когда женщина стоит, — явно растерявшийся перед ее напором пробормотал он.

— Ничего, мне так удобнее смотреть на вас сверху вниз!

— Элька, ты чего орешь?! — дергая Элю за свитер, страшным шепотом зашипел ей в ухо библиотекарша, — На денежных американцев нельзя кричать…

— Они от этого нервничают и доиться перестают! — закончила за нее Эля. Она понимала, что надо бы замолчать, но неконтролируемое бешенство несло ее, не позволяя остановится, — Ничего, ты не волнуйся, он для этого сюда и приехал!

— Чтобы ты на него наорала? — робко переспросила окончательно потерявшаяся библиотекарша.

— Я не ору! Я разговариваю! — буркнула в ответ Эля и плюхнулась на стул. Переходя на страшный шепот, вопросила, — Вы за мной следите, да? Я в морг — и вы в морг…

— Увы… — он уселся рядом, уголки губ его подергивались улыбкой, — Я глубоко верующий человек, и даже в случае вашей смерти не смогу совершить самоубийство. К тому же, вы торопите события — для таких серьезных обязательств мы еще слишком мало знакомы.

— Не морочьте мне голову! Я же вам сказала — все разговоры только через начальство!

— А я вам ответил, что меня не интересуют разговоры с вашим начальством! — что Цви начинает сердится чувствовалось разве в чуть более жестком тоне. Хищная горбоносая физиономия оставалась совершенно невозмутимой и голос звучал по-прежнему любезно, словно он не замечал или просто не считал нужным замечать Элино раздражение. — Я приехал, чтобы именно вы прояснили интересующие меня вопросы.

— У меня нет времени ничего вам прояснять, — мало того, что декан с завом взбесятся, так еще СБУ на нее насядет, если она не пошлет американца подальше, — Я работаю! Мне ученики деньги платят, чтоб я им задачки проясняла, а не вам вопросы!

— Сколько вам платят за урок? — все также невозмутимо уточнил Цви.

— Это вам еще зачем? — окрысилась Эля. А говорят, американцы уважают коммерческие тайны!

— Я могу возместить стоимость сегодняшнего занятия и мы все-таки побеседуем, — не дрогнув каменной физиономией предложил Цви.

Эля поглядела на него неприязненно. Вот от таких наглых американцев как раз и становятся антисемитами, даже если сама ты на четверть еврейка!

— Отлично! — с преувеличенным энтузиазмом согласилась Эля, — Но мне платят именно за уроки физики. Если вы сегодняшнее занятие выкупите, мы с вами проведем следующий час, разбирая экзаменационные тесты. — Эля глянула в зажатую в кулаке распечатку, — С 53 по 100-й номера!

— Тогда, пожалуй, это напрасная трата денег, — с непоколебимой рассудительностью согласился Цви, — Я просто подожду, пока вы закончите.

— Когда я закончу, я поеду домой! — вскричала Эля.

— Обсудим это через час, — глянув на часы, примирительно предложил Цви.

— Да что вы ко мне привязались! Я сейчас охрану вызову! — беспомощно пригрозила Эля.

Цви лишь снисходительно улыбнулся, а Эля от стыда прикусила губу. Совсем идиотка: вызвать охрану, чтобы они выгнали из здания еврейской общины представителя американского фонда, который ее финансирует! Она гневно фыркнула и круто развернувшись на каблуках, удалилась за стенды.

— Ну, показывайте, что получилось? — налетела Эля на своих учеников.

— А вы нам ничего не задавали… — робко пробормотал Марат.

— Так это повод ничего не делать? — мгновенно приняла подачу Эля, — А ну-ка, просчитайте мне…

* Соответствующая работа — «Совершенно секретно» номер 2

* Вы что здесь делаете?

Глава 38

Когда через час вся четверка, пошатываясь, выбиралась из-за стендов, Эля глядела им вслед с некоторой тревогой. Даже на глазах Даши, обычно щелкавшей экзаменационные задачки, как белка орешки, блестели слезы. Эля потерла пальцем переносицу: а не слишком ли она на детишек сегодня наехала? Еще решат, что физмат им не по зубам и лучше поступать в педагогический, и плакали тогда Элины денежки. Сама себя накажет, и главное, на душе-то легче все равно не стало.

Эля затолкала в сумку книги и робко выглянула из-за стендов, ожидая увидеть высоченную фигуру Цви, поджидающую ее, словно элегантное воплощение самой судьбы. Но зал был темен и пуст — самодеятельные поэты уже выдохлись и расползлись по домам, ушла и библиотекарша, погасив за собой свет. Настороженная Эля, вертя головой — кто его знает, этого американца, вдруг он между стеллажами залег? — двинулась через зал. Никто не прыгнул на нее из-за угла, вокруг было все также тихо.

Совсем ушел или в туалет припекло? Да какая разница! Эля стремительно пронеслась через зал и почти бегом взлетела вверх по лестнице. Быстренько ухватить Яську и ходу, пока Цви не появился!

Дверь в спортивный зал была уже открыта. Озабоченные бабушки, покрикивая, гонялись с сухими футболочками за своими скачущими от возбуждения внучками. Тяжело дышащий, насквозь мокрый от пота Ясь, болтая ногами, восседал на сумке с собственной одеждой.

— Ты чего не переодеваешься? — с налету вытряхивая его из кимоно, грозно вопросила Эля.

— Потому что ты меня не переодеваешь, — с глубоким сознанием собственной правоты ответил Ясь, милостиво позволяя вертеть себя во все стороны.

— А сам? Такой уже большой мальчик… — затянула привычную бодягу Эля.

— Эля, иди сюда, — хрупкая тренерша, похожая на подростка в своем перехваченном черным поясом кимоно, поманила ее.

Эля сунула Яське штанишки и заторопилась:

— Он что-то натворил? — тревожно спросила она, на всякий случай кидая грозный взгляд на пыхтящего над штанами Яся.

— Как тебе сказать, — тренерша воровато огляделась и понизив голос, зашептала, — Я Ясику спарринг-партнера назначила, а тот с соседом заболтался. Ясь на весь зал как заорет: «Иди сюда, хватит там любовью заниматься!». — и не сдержавшись, она по-девчоночьи хихикнула. — Ты б ему как-то объяснила…

— Ну и как, по-твоему, я могу ему это объяснить? — раздраженно поинтересовалась Эля.

— Если б я знала как, я б сама объяснила. Ты мамаша, ты и решай, — резонно объявила тренерша.

Эля вернулась к Ясю, некоторое время молча разглядывала его склоненный затылок, потом скомандовала:

— Штаны снимай, — и тихо под нос добавила, — Герой-любовник…

Ясь, на всякий случай придерживая штаны, поглядел на нее настороженно и единым духом, без паузы, заученно отбарабанил:

— Я-ничего-не-делал-мамочка-извини-пожалуйста.

Эля только вздохнула:

— Ты штаны задом наперед одел. — она присела перед Ясем на корточки, помогая ему переодеть носки, — А я еще хотела убраться отсюда побыстрее.

Как всегда последними, они выбрались к выходу. Прощально кивнув охраннику, Эля уже взялась за ручку главной двери, но потом остановилась и задумчиво поглядела на вымощенный плиткой дворик и калитку ворот за ним.

— А пойдем-ка мы, Ясь, через синагогу, — задумчиво пробормотала она, за руку волоча Яся к неприметной дверце в стене.

Через извилистые коридорчики служебных помещений они выбрались в холл синагоги. В распахнутую дверь зала были видны несколько очень старых мужчин в круглых шляпах, погруженных в безмолвную молитву. Эля с силой толкнула тяжеленную металлическую дверь, выглянула наружу и выпустила Яся на улицу.

От одной из колонн входа отделилась высоченная мужская фигура. Навстречу Эле, словно фотовспышка, блеснула улыбка в 32 зуба. Сейчас в этой улыбке светилось легкое злорадство.

— Сложнее надо было мыслить — и идти через главный вход, — стиснув собственные зубы, процедила Эля.

— Я там тоже человека поставил, — мгновенно утешил ее Цви, — Право, не понимаю вашего упорства, мисс Элина! Если я правильно понял, ваши боссы запретили говорить со мной о работе покойного Савчука?

Ха, если бы только боссы!

— Отлично, не будем!

Удивленная его неожиданной покладистостью, Эля подозрительно поглядела на Цви.

— Но просто провести со мной время, пообедать в ресторане они не могли вам запретить!

— Что сделать? — опешила Эля.

— Мисс Элина, вы так изумились, словно мужчины никогда не приглашали вас в ресторан!

— Да пожалуй что наоборот — последнее время меня приглашают слишком часто. Подозрительно часто, — пробурчала себе под нос Эля, а вслух почти безнадежно возмутилась, — Какой ресторан! Вы что не видите, я с ребенком!

Сейчас этот американский «приглашальщик», точно как и отечественный, пропустит все упоминания о ребенке мимо ушей. Интересно, как он сумеет пропустить Яську мимо глаз — ребенок-то тут, вот он, стоит, зябко переминаясь у Эли за спиной.

Но Цви не стал пропускать Яську ни мимо глаз, ни мимо ушей:

— Я отлично вижу ребенка, — заверил он Элину, — Поэтому мы поедем в такой ресторан, где присматривают за детьми. — и он присел перед насупившимся Яськой на корточки, — Мисс Элина, не могли бы вы спросить для меня у вашего сына, хорошо ли он сегодня тренировался?

Элина пожала плечами, но все-таки перевела.

Яська хмуро кивнул — даже если эти взрослые говорят по-английски, но спрашивают всего об одном и том же!

— Наверное, награду заслужил? — искушающе поинтересовался Цви.

— Какую еще награду! — Эля раздраженно фыркнула по-русски.

Зато Яськина физиономия просветлела — кажется, дядька не совсем безнадежен и собирается говорить дело! Ясь снова закивал — часто-часто.

— Расскажите мальчику, что я знаю у вас в городе очень веселое место: там можно заказать много вкусного, там на воде красивый кораблик, есть маленький зоопарк со зверушками, целая комната со всякими играми и игрушками, и специальная тетя играет с детьми, пока взрослые сидят за столиками и разговаривают.

Яська жалостливо скривил губешки, явно преисполнившись сострадания к обделенным взрослым.

— …И я предлагаю туда поехать, — закончил Цви.

Этого уже Эля переводить не стала.

— Так, а мы с тобой едем домой! — решительно отрезала она и шагнула прочь. Снег сыпал все плотнее, надо побыстрее добраться до маршрутки, пока они еще в состоянии проехать по занесенным улицам.

Выражение лица Яськи стало трагическим, и он обиженно воззрился на Цви: дядька с ума сошел — расписать такое интересное место, а потом велеть ехать домой. Дразниться, да? Губы малыша обиженно дрогнули.

— Мисс Элина, вы неверно перевели мои слова, — укоризненно покачал головой Цви.

— Так вы все-таки знаете русский, — в очередной раз обличила его Эля.

— Я вам уже объяснял — я знаю людей. — и он просто-напросто протянул Яське руку и кивнул в стороны своей машины.

И каким-то шестым чувством Ясь мгновенно просек: дядька предлагает ему ехать вовсе не домой, а в то самое интересное место. Он с энтузиазмом сунул Цви замерзшую ладошку.

— Ясь! — в ярости взвилась Эля, крепко хватая мальчишку за другую руку, — Сколько раз тебе говорено, чтоб ты никуда не смел ходить с чужими дядями!

— Правильно, Ясь, — не выпуская Яськиной ладошки, наставительно сообщил Цви, очень серьезно глядя малышу в глаза, — Ты никогда и никуда не должен ходить с чужими людьми без мамы. Никогда и никуда! Поэтому мама едет с нами, — решительно резюмировал американец и уже не заботясь о переводе своих слов, потянул пацаненка за собой.

Ну не рвать же ребенка на части! Эля беспомощно шагнула следом, к щегольской васильково-синей машине.

Глава 39

Машина свернула на набережную. Эля сообразила, куда именно они едут и тихонько хмыкнула — похоже, благодаря потерянному открытию Савчука она скоро станет экспертом по самым дорогим ресторанам города. Тяжелые ворота автоматически отъехали в сторону, пропуская васильковый автомобиль в черно-белый, похожий на невероятно сложную арабеску, зимний парк.

— Смотри как красиво, Ясь, — невольно прошептала Эля, не отрывая завороженного взгляда от тянущихся вдоль дороги кружевных от снега деревьев. Молчаливый Ясь тихонько завозился под боком.

Машина остановилась у входа в ресторан. Эля привычным движением ухватилась за ручку дверцы и тут же остановила себя. Хватит, перед отечественными спецслужбами опозорилась, надо хоть перед импортными марку держать. Она дождалась, пока Цви обошел машину, помог выйти ей и вынул Яся. Все втроем они прошли через опоясывающую ресторан резную балюстраду, прямо над матово-белым стеклом замерзшей реки. Летом здесь, наверное, стоят столики и можно слушать тихий шелест накатывающих волн. Эля мимолетно пожалела, что сейчас не лето, ведь больше она сюда никогда не попадет.

Черно-белый фрачный метрдотель, встречавший их в отделанном деревом холле, настолько походил на своего собрата из ресторана «Апрель», что Эля даже задумалась: может, у них тоже принято на две ставки подрабатывать?

Метрдотель сделал приглашающий жест и поинтересовался:

— Пригласить няню для мальчика или вы предпочитаете, чтобы ребенок был с вами?

— Скажите ему, что няня — это прекрасно, малышу скучно слушать разговоры взрослых, — помогая Эле снять шубку, велел Цви.

Эля кинула на себя беглый взгляд в зеркало и удовлетворенно кивнула. Спасибо эсбеушнику Александру, старые навыки начали восстанавливаться. На Эле были ее обычные походно-боевые джинсы и темный — из уважения к сегодняшней похоронной процедур — свитер. Но она почему-то совершенно не дергалась по поводу того, соответствует ли ее одежда антуражу дорого ресторана. А если ты сам не дергаешься из-за своего внешнего вида, то и другие воспринимают его как должное. Проверено.

— Наташенька, поторопитесь, — сухо, с едва ощутимым раздражением бросил метрдотель.

Обернувшаяся на его голос Эля обнаружила, что в углу холла стоит, застыв совершенно неподвижно, молодая девушка в стилизованном костюме мультяшной няни — широкая юбка с кружевной оборкой, веселенький, в аппликациях фартучек и полосатые красно-белые чулки. Она пристально глядела на Яся и выражение, мелькнувшее на ее курносом круглом личике было странным — жалостливым каким-то, словно смотрела она на убогого или, не дай бог, безнадежно больного.

Эля уставилась на нее с возмущением. Ну да, вечный снобизм обслуги, привыкшей, что их посетители делятся на богатых и очень богатых! Если ребенок не в сплошной «версаче», так он уже проходит по категории убогих! Она перевела взгляд на Яся. Здоровый, умненький, отлично развитый, и кстати, очень неплохо одетый ребенок. Получше, чем его мама. И нечего так смотреть!

— Наташа! — в голосе мэтра зазвучало явное предостережение, и девушка словно опомнилась. Лицо ее мгновенно просияло профессиональной улыбкой, она быстрым шагом пересекла холл и присела перед Ясем на корточки.

— Привет! — с заученным дружелюбием выпалила она, — Хочешь персик? Или желе?

— Я кушать хочу, — деловито сообщил Ясик.

— Тогда пойдем выберем, что ты будешь кушать. А потом поиграем, — беря Яся за руку и ведя его вглубь ресторана, сказала девушка.

— Не беспокойтесь, в детской зоне у нас только диетическое питание, — с гордостью сообщил Эле метрдотель, — Никаких аллергенов, никаких консервантов.

Но Эля продолжала с тревогой глядеть Ясю вслед. Она никогда не любила это зрелище — маленький Яська, уходящий от нее прочь. Даже когда он шел всего лишь по коридору детского садика к дверям своей группы, у нее каждый раз болезненно сжималось сердце.

Будто почувствовав, что Эля смотрит на них, молоденькая нянечка обернулась. И одарила Элю тяжелым, полным неприязни взглядом.

Эля вздрогнула. Похоже, эта девица любит свою работу еще меньше воспитательниц в детском саду, разве что вышколена лучше. Эля невольно сделала шаг следом.

— Всегда в тревоге за своего ребенка. Ну настоящая аидише мамми, — беря ее под руку, с насмешливым одобрением прокомментировал Цви.

Эля метнула на него полный ярости взгляд. Да как он смеет обзывать ее еврейской мамашей! Она умная, стильная, самостоятельная современная женщина! И из сына своего растит сильного и самостоятельного мужчину, а не какого-то там «Шлёмика со скрыпочкой», вечного сына собственной мамочки! Она тряхнула головой и следом за мэтром направилась к столику.

— Пока мистер Цви будет изучать меню, принесите мне «Маргариту», — скомандовала она.

Погрузившийся в меню Цви коротко кивнул, и мэтр испарился, уступая место официанту.

— Бен, что вы рассчитываете там найти? — сделав долгий глоток, спросила Эля. Господи, классно-то как! Она уже и забывать стала, какой он на вкус — хороший коктейль.

Цви перестал растерянно листать меню туда-сюда и поднял глаза на Элю:

— Я не вижу, где у них кошерная кухня…

Эля закашлялась и торопливо отставила бокал.

— С чего вы взяли, что такая тут есть?

Цви посмотрел на нее слегка обиженно:

— Я специально узнавал: хозяин этого ресторана — еврей. И даже член общины.

— Ну и что? — недоуменно воззрилась на него Эля.

— Он должен держать кошерную кухню!

— Кому должен? — насмешливо поинтересовалась Эля.

— Человек делает в общину немалые благотворительные взносы, — терпеливым тоном, каким говорят с детьми, принялся объяснять Цви, — Значит, его интересуют обычаи, традиции, вера, наконец! Наверное, кошерное меню у них отдельно, я попрошу принести.

— Это у вас в Америке — значит, а у нас это ничего не значит, — в тон ему ответила Эля, — Можете, конечно, попросить, но единственное кошерное кафе на весь наш город — на первом этаже общинного центра. Хотите, вернемся. А лучше отвезите нас домой, — Эля решительно захлопнула свою папку.

— Нет-нет, — вскричал Цви, и немедленно сунул нос в меню, — Ну, тогда я буду… лосося, пожалуй… вина нельзя, я за рулем… Минеральную воду и сок. А вы, Элина?

— А я б, пожалуй, взяла свинину в горшочке, но боюсь, вас удар хватит, — резко бросила Эля, — Пусть тоже будет лосось, — исподлобья глянув на Цви, Эля поняла, что удар его, может, и не хватит, но вот шок он испытал изрядный, и тут же пожалела о своих словах. Вот так уж сильно надо было его дразнить?

Цви торопливо сунул папку с меню официанту, словно там на полях был записан полный текст «Майн кампф», и пристально уставился в столешницу. Эля пожала плечами — ей же лучше, меньше вопросов задаст — и с наслаждением отхлебнула еще глоток.

— Я не понимаю, — пожаловался Цви, — Вы думаете, я в вашем городе совсем чужой? У меня здесь дядя с семьей уже пять лет живет! И он, и все его знакомые искренне, от всего сердца соблюдают еврейские традиции! Для них в этом… — он помолчал, подыскивая нужную фразу, — Стержень их жизни!

— А кто ваш дядя? — равнодушно поинтересовалась Эля.

— Директор общины.

Эля засмеялась:

— Естественно, ваш дядя все соблюдает! Он ведь еврей привозной, а к тому же еще и профессиональный.

— И что это значит? — сухо осведомился Цви, явно подозревая, что Эля хочет обидеть его в лучших еврейских чувствах.

— Я ведь ученый, привыкла все классифицировать. — она развела руками, — Не буду говорить о других странах, но здесь, у нас, есть евреи привозные — те, кого ваш фонд прислал сюда работать, или у кого тут бизнес, и они живут то у нас в городе, то в Израиле или Америке. Те, кто выросли и воспитывались не здесь! Еще есть евреи профессиональные — они работают в общине и постепенно проникаются еврейством как корпоративной этикой…

— То есть, просто выполняют требования своих боссов, чтобы их не уволили? — резко спросил Цви.

— Ну что вы, Бен, они совершенно искренни! — махнула на него руками Эля, — Если их уволить, они пропадут, потому что уже не смогут работать в святую субботу. Они просто живут евреями и работают тоже… евреями.

— А еще какие у вас есть евреи? — с пробудившимся любопытством спросил Цви.

— Местные. Их главная особенность в том, что они гораздо больше местные, чем евреи, и покупают мацу, чтобы есть ее вместо хлеба во время православного поста.

— Тогда я не понимаю, зачем эти люди вообще считают себя евреями, — пожал плечами Цви.

— Затем, что другие считают их евреями, — подавшись вперед, сообщила Эля, — Кто постарше, прекрасно помнят, что такое «пятая графа» и как из-за нее можно не поступить в институт или не получить должность, которую ты давно заслуживаешь. А молодые отлично знают, что чувствуешь, когда тебе одноклассники кричат «жидовка». Кстати, в отличии от ваших чиновников, те, кто кричат, не интересуются — по маме ты еврейка, по папе, или по Циле Львовне, троюродной тетушке двоюродной прабабушки. Это у вас в Штатах еврей — сын еврейки, а у нас еврей — человек, которого можно оскорбить, просто назвав вслух его национальность!

Официант неслышно возник возле их столика, расставляя принесенные закуски. Опустив глаза, Эля принялась сосредоточенно копаться в салате. И чего она на бедного американца накинулась? В общем-то он и не обязан разбираться в дурацких реалиях ее отечества.

— Еврейская община на деньги вашего фонда делает много полезного, — не отрывая глаз от тарелки пробормотала она, — Без ее продуктовых пайков и лекарств знаете сколько стариков бы погибло! А многодетные семьи!

— Вы ходите в общину тоже из-за пайков? — тихо спросил Цви.

— Я не пользуюсь благотворительностью, — скрипучим от злости голосом ответила Эля, — Я отчисляю общинному центру процент за каждого ученика, с которым я занимаюсь на его территории. Я плачу сполна за все занятия моего сына, хотя они иногда стоят дороже, чем в обычных городских детских центрах!

— Тогда почему? — все также настойчиво повторил он.

Эля отложила вилку.

— Моя бабушка рассказывала мне одну семейную историю… Ее самой тогда еще не было на свете, а ее старший брат был новорожденным младенцем. Прадед с прабабкой снимали квартиру, а их домовладелец состоял в «черной сотне». Это боевики антисемитских организаций в Российской империи, — пояснила она, — Квартиры в доме дорогие, не каждому по карману, вот и пришлось ему согласиться на жильцов-евреев — прадед был инженером и неплохо зарабатывал. Потом город взяли петлюровцы и начался еврейский погром. Вокруг вопль стоит! Прадед с женой и ребенком заперся в квартире. А их домохозяин надел свою черносотенную повязку и встал у ворот. Подскакали петлюровские хлопцы на лошадях и спрашивают его: «Жиды в доме есть?» А он лениво так на них глаза поднимает и цедит: «Може трохи и есть». Они ему — «Так давай их сюда!» А он совершенно спокойно: «Треба буде, я их сам вбью».

Эля помолчала:

— Хлопцы еще постояли, потом плюнули, развернулись и уехали, — после долгой паузы сказала она, — А если бы у моих прадеда с прабабкой не было домохозяина, считавшего жильцов своей собственностью, которой только он и может распоряжаться, с ними случилось бы тоже самое, что и с остальными еврейскими семьями в тот день. Я не собираюсь учить своего сына Торе или устраивать ему Бар Мицва. Но он будет ходить на все праздники, и на всякие кружки. Чего бы мне это не стоило, я обязательно найду возможность свозить его в Израиль. Не для того, чтобы он постоял у Стены Плача. Просто когда случится в его жизни, что какая-нибудь мразь пройдется насчет его еврейства — а это обязательно случиться! — я хочу, чтобы в этот день он железно знал: еврейский погром — это не когда приезжают хлопцы на конях! Еврейский погром — это когда приезжают евреи на танках!

Цви поглядел на нее с испугом:

— Мне кажется, вы не совсем верно оцениваете международную политику Израиля… — пробормотал он, — Я не ожидал, что у такой очаровательной, нежной женщины… и вдруг такой милитаризированный подход!

Эля чуть высокомерной улыбнулась:

— Что поделаешь, наследие советского прошлого. Я заканчивала своеобразный факультет, из нас готовили ученых, которые будут работать на войну.

— А ваш профессор — его тоже так учили?

— Ну, Савчук был как раз из тех, кто учил. Настоящий ученый-воин, по нему было понятно, откуда взялось выражение «генерал от науки», — Эля улыбнулась воспоминаниям, — Кого угодно мог «построить».

Цви тоже улыбнулся:

— Профессор Пит Мак-Наген тоже называл вашего босса генералом. Говорил, что несмотря на весь свой научный вес, при профессоре Савчуке чувствовал себя не больше, чем ординарцем. Когда тот позвонил и просто приказал добиться, чтобы его новый проект был принят, Мак-Нагену не оставалось ничего другого как выполнять. Во всяком случае, он так рассказывает… — не меняя тона, закончил Цви.

Эля какое-то время тупо молчала, пытаясь осмыслить, что ей сказал американец:

— Как вы заставили старика сознаться? — тихо поинтересовалась она.

— Сам пришел. — усмехнулся Цви, — Получил ваш эмейл с извещением о смерти Савчука и минуты через три уже ворвался в кабинет к моему начальнику. Бородой трясет и орет, что Савчук не мог просто так умереть, что его наверняка убили. Мой босс не придал крикам старика особого значения, но все же велел направить вам запрос с требованием сообщить подробности убийства. Мы были уверены: вы ответите, что никакой насильственной смерти не было, а было что-то простое и академичное — инфаркт, инсульт, нервный срыв с затяжной депрессией… А вы подтвердили убийство, — в его голосе прозвучала даже некоторая укоризна, словно Элин ответ его глубоко разочаровал, и он до сих пор не может смириться с этим разочарованием.

Эля схватилась за свой бокал. Ну надо же, развели как девочку, на дешевый понт взяли! Впрочем, какая разница! Не сообщи она им, они бы узнали обо всем из официального милицейского запроса, и Цви все равно бы объявился здесь, разве что чуть позже. В морг бы опоздал точно — и что б она тогда с тяжеленным гробом делала?

— Тогда Мак-Наген и сознался. Старик весьма авторитетная персона и его положительный отзыв заставил экспертов одобрить проект, не слишком углубляясь в содержание. Он утверждает, что сделал это от великой дружбы и уважения к профессору Савчуку. Клянется, что Савчук обещал ему по окончании реальных исследований эмигрировать в Штаты и предложить результаты нашему правительству. А теперь, после смерти Савчука, Мак-Наген хочет, чтобы мы нашли его разработки, вернули потерянное открытие народу Соединенных Штатов, и покарали убийц великого ученого, так и не успевшего стать американцем.

— Насчет предложить результаты я еще как-то верю — надо же ему было их кому-то предлагать, — пробормотала Эля, — Хотя с тем же успехом это могли быть Израиль, Япония или Арабские Эмираты. А вот насчет эмиграции сомневаюсь. Савчук всегда недолюбливал американцев, говорил, что вы — муравейник, сильны как коллективный разум, а индивидуальности у вас не место.

— Меня всегда учили, что наша страна сильна частной инициативой, — поджал губы Цви.

Бедняжка, со всех сторон она его обидела: и как еврея, и как американца! Как же он, такой ранимый, со своими обязанностями справляется?

— Вы сами верите, что Мак-Наген признался, потому что жаждет отомстить за Савчука? — нетерпеливо спросила Эля.

— Мисс Элина, я всего лишь равнодушный циник, профессиональная ищейка фонда. Какая разница, верю ли я в трепетную дружбу двух ученых… или думаю, что жадный до денег козел Мак-Наген сперва хотел захапать доходы от открытия Савчука, а потом просто перепугался: вдруг за убийством стоит серьезная организация, способная и в Штатах добраться до морщинистой шкуры старика Пита!

Организация? Мысли Эли заметались. Американцы подозревают, что это СБУ угрохало Савчука? Записи Савчука давно лежат в их сейфах, а СБУ только делает вид, что ищет пропавшее изобретение. На случай появления вот таких любопытствующих Цви, жаждущих получить что-нибудь существенное в обмен на потраченные американским народом баксы. Знать не знаем, куда это открытие подевалось, видите, сами ищем: внеплановую проверку на ракетном заводе устроили, сотрудника в ресторан с савчуковской ассистенткой отправили… Кстати, еще этой ночью Александр хотел, чтобы она отвела его к бухгалтерше, но так и не позвонил. Решили не тратить двести баксов на ненужный им финансовый отчет? Правда, если открытие уже в СБУ, не совсем понятно, зачем понадобилось убивать Грушина. Да еще так страшно. И самого Савчука убивать не было необходимости — раз уж родные спецслужбы проведали о его работе, наложить лапу на результаты они могли более простым и безопасным способом. А если компания в пятнистом камуфляже не из СБУ — кто они такие?

Вопросы, вопросы…

У их столика снова материализовался официант, покосился на Элин нетронутый салат. Эля торопливо ткнула вилкой в тарелку. Как говорит лихой эсбеушник Александр: «Уплочено — треба зъисть».

— Самое обидное, что суть открытия ваш босс держал в тайне даже от Мак-Нагена. — сказал Цви, позволяя официанту водрузить перед собой тарелку с белым, восхитительно пахнущим какими-то экзотическими травками, мясом лосося, — Старик не знает ничего конкретного. Вроде бы профессор Савчук собирался разрабатывать какое-то оставленное официальной наукой направление…

Так, а сейчас он заговорит о торсионных полях!

Эля исподлобья поглядела на разглагольствующего Цви. У, морда хитрая ж…, ладно, не будем конкретизировать какая! Разговорил таки! Она тут хвост перед ним распушила: поучала тупого американца насчет особенностей местного еврейства! А он вроде как весь наивный, слушает… А сам аккуратненько, слово за слово, вывел ее на интересующую тему! И что теперь? Они сидят в дорогом ресторане, она рассказывает ему всякие истории, потом просветит его насчет торсионных полей, потом… О боже! Попрет сплошное дежавю? Нападут камуфляжники, Цви ее спасет, они окажутся в постели — только этого не хватало! — а к рассвету она скажет ему о бухгалтерше и ее двух отчетах? А совсем-совсем потом — что ей на это скажет родное СБУ? Или оно даже разговаривать не станет, а сразу устроит ей расстрел через повешенье?

Все, главное самой поменьше разговаривать! Перестать задирать нос, признать, что в раскрутке собеседника ей с этим якобы представителем фонда не тягаться, хватать Яську и делать отсюда ноги! Эля с сожалением поглядела на парящего лосося. Даже не попробует…

Решительно отодвинула тарелку с закусками и вскочила:

— Спасибо, все было замечательно, но нам, к сожалению, пора, — торопливой скороговоркой выпалила она, — Ребенок устал, мне завтра на работу, до свиданья-до свиданья, приятно было побеседовать… — и она ухватил пробегающего мимо официанта за рукав, — Где тут у вас детишки содержаться?

— Через холл и направо, — махнул рукой официант.

Почти бегом Эля поспешила в ту сторону.

— Мисс Элина, но ужин… Наш заказ… Куда вы? — послышался сзади ошеломленный голос Цви.

Эля, не оглядываясь, проскочила холл. Рванула низенькую, казавшуюся игрушечной дверцу и очутилась в сказочном городке с пластиковой горкой-слоненком, домиком-грибочком, замком, сложенным из мягких резиновых кубов, и бассейном, наполненном разноцветными шариками. Посреди всего этого игрушечного изобилия компания ребятишек увлеченно возилась с парочкой пушистых голландских кроликов. Яськи среди них не было.

Глава 40

Эля быстро оглядела игровую комнату. Девушки Наташи, столь неприязненно глядевшей на Элю и жалостливо — на Яську, тоже нигде не было видно.

— Дети, — дрожащим голосом спросила Эля, — Где ваша воспитательница?

— А мы не знаем, — бросила юная барышня лет пяти, не отрывая глаз от подружки, напяливающей на кролика кукольный чепчик.

Позади в коридоре послышались шаги. Эля радостно обернулась — явилась, красавица! — и тут же облегчение снова сменилось тревогой. Сложившись чуть ли не в двое, в дверцу игровой протискивался Цви.

— Мисс Элина, если я вас как-то оскорбил, то…

— Ясь пропал! — не дослушав, выпалила Эля, — И девчонки, которая за ним присматривала, тоже нет!

— Ну и хорошо, — рассудительно кивнул Цви, приглушая своим спокойствием вцепившуюся в Элю тревогу, — Раз и ее нет, значит, ребенок с ней.

— Думаете, она Яську куда-то увела? Но куда? Зачем? — переспросила Эля, чувствуя, как разом скрутившиеся в тугой узел внутренности расслабляются, снова давая дышать. Чуть-чуть расслабляются, не до конца.

— Узнаем, — невозмутимо заверил ее Цви, — Спросите у детей, видели ли они вашего мальчика.

— Мы с ним с горки съезжали и в сыщиков играли! — немедленно доложил мальчишка лет восьми.

Все правильно, Ясь всегда предпочитал приятелей постарше. Узел внутри распустился еще больше.

— А где он сейчас? — спросила Эля.

Пацан слегка недоуменно огляделся по сторонам — похоже, он и не заметил, что недавний приятель вдруг куда-то исчез.

— Его тетя Наташа писать повела! — подкрепляя свои слова взмахами кукольного чепчика, пропищала наряжавшая кролика барышня. Кролик, воспользовавшись ее невниманием, спрыгнул с колен и попытался уковылять в угол, но был немедленно изловлен и мученически обвис в детских руках, — Нам кроликов принесла, а его увела!

— Господи, ну конечно! — вздыхая от немедленного острого облегчения, охнула Эля, — Какая же я глупая! — и она смущенно покосилась на Цви. И впрямь решит, что она малахольная еврейская мамаша.

Но ставший странно напряженным Цви вдруг шагнул вглубь комнаты и толкнул прячущуюся за горкой маленькую дверцу. За ней открылась выложенная кафелем комнатка с умывальником и низеньким детским унитазом.

— Зачем же его было уводить? — пробормотал Цви.

— Может, он еще не ел? — предположила Эля. Тревога вернулась и принялась драть душу со всех когтей.

— Сейчас проверим, — сказал Цви, снова складываясь вдвое и пролезая под низкой притолокой.

Уже знакомый метрдотель, осеняющий своим присутствием холл в ожидании очередных дорогих гостей, неторопливо двинулся к Цви. Выражение просто любезное на него лице сменилось любезно-вопросительно-обещающим: и чем же дорогой клиент может быть недоволен в нашем замечательном ресторане? Немедленно устраним…

— Где ребенок? — явно не оценив по достоинству профессиональную мимику мэтра, процедил Цви. — Вам был сдан на хранение ребенок, на месте его нет, где он?

Эля покосилась на него с возмущением — Яська не чемодан! — но одергивать не стала, не время.

К чести мэтра он все сообразил моментально. Быстро покосился на дверцу игровой, на лице его промелькнула мгновенная тревога и тут же оно стало успокаивающим, как у киношного психоаналитика:

— Прошу вас, не стоит волноваться! Мы сейчас все выясним у няни.

— Няни там тоже нет. — отчеканил Цви, — Куда ваша девка дела нашего ребенка?

Нашего? Эля растерялась. Уже давненько никто, кроме разве что бабушки, не пытался разделить с ней Яся, и в общем-то, такое положение дел ее устраивало. В другое время слова Цви погрузили бы ее в глубокую задумчивость, но сейчас ей было не до того.

— Я совершенно уверен… — пробормотал мэтр и изящным финтом обогнув гневного Цви, до половины всунулся в дверь игровой.

Цви раздраженно хмыкнул, но промолчал, понимая, что пока мэтр собственными глазами не убедиться в исчезновении своей служащей и малыша — ничего делаться не будет. Черно-белый фрачный зад, похожий на спинку мультяшного жука, какое-то время неподвижно торчал из низенькой дверцы. Словно мэтр все надеялся, что исчезнувшая нянька прячется в домике-боровичке или за горкой-слоненком. Но надежды оказались тщетны:

— Право, не знаю… — промямлил он.

— Они собирались выбрать, что Ясь будет есть, — желая дать надежду не столько мэтру, сколько себе самой, пробормотала Эля.

Но мэтр немедленно с негодованием отверг ее предположение:

— Он уже давно должен был поесть. Наши няни обязаны в первую очередь кормить детей!

— Ваши няни наверняка обязаны не оставлять детей одних, — припечатал Цви, кивая на дверцу, за которой предоставленная самим себе малышня тиранила кроликов.

Мэтр немедленно скис.

— Давайте проверим, — пробормотал он, срываясь с места. Трепеща фалдами, он пронесся сквозь холл к двери с надписью «Служебное помещения». Длинноногий Цви легко держался рядом, Эля вприпрыжку едва поспевала за ними.

Они миновали тамбур и с налету нырнули в душный жар, шипение и грохот работающей кухни. Мэтр хищно ринулся к заваленному грязной посудой цинковому столу, но вроде бы приотставшая Эля вдруг сделала спринтерский рывок и оказалась возле мойки первой.

— Яськин, — крикнула она, перекрывая шум хлещущей из кранов воды, и уверенно указала на расписной подносик с яркой фарфоровой чашкой и тарелкой. Даже если бы этот поднос не был единственным «детским», среди окружавших его собратьев, явно принесенных из взрослого зала, Эля все равно бы опознала остатки Яськиной трапезы. Только Ясь из всего здешнего изобилия яств мог затребовать бутерброд с любимой «колбасой с белыми точками» и «картошечку как из Макдональдса». Интересно, здешнего шеф-повара кондрашка хватила, или мужика просто уберегли от такого жуткого нервного потрясения? Ну уж няня Наташа точно подтвердила свое мнение насчет «бедненького убогенького ребеночка» и ее неодобрение Эли достигло апогея. Эля моментально рассердилась на себя — какое ей дело до Наташиного мнения? Где сама Наташа? Куда она дела ребенка?

— Спросите, этот поднос давно принесли? — быстро распорядился Цви.

— А я не успеваю! — в ответ визгливо выпалила полная женщина в мокром халате, выхватывая стопку тарелок из покрытой шапкой пены и пестрыми разводами соусов, воды, — Сто раз предупреждала, мне еще одна посудомоечная машина нужна — а теперь с претензиями? Вон, чистые возьмите, если надо… — она кивнула на выстроившиеся на другом столе вымытые детские чашечки и тарелки, и снова погрузила красные руки в воду.

Цви крепко ухватил женщину за плечо и рывком развернул к себе.

— Что… — гневно начала она и вдруг осеклась подалась назад и испуг проступил на ее лице, — Приносят — ставят, не нанималась я следить… — пробормотала она, но ее голос явственно дрогнул и она окончательно стушевалась под упершимся в нее взглядом Цви, — Ну — минут двадцать назад, ну — может, десять… Да не помню я, чего вырячился, бандюга! — от страха снова срываясь на визг, закричала она.

Словно в ответ на этот крик, дверь кухни с треском отлетела в сторону и внутрь ворвалась парочка охранников. По азартному выражению на их лицах было ясно: заскучавшие в тишине и респектабельности дорогого ресторана парни искренне рады хоть какому намеку на шум и скандал, и готовы хватать и держать хоть кого, лишь бы не сидеть без дела. Угрожающе поигрывая мышцами, охранники двинулись к Цви и тут же скисли — засекли черно-белого мэтра, заискивающе заглядывающего предполагаемому хулигану в глаза. Парни сбились с шага, растерянно затоптались…

— Может, няня мальчика на прогулку вывела? Свежим воздухом подышать… — с робкой надеждой косясь на Цви — вдруг тот согласиться? — предположил мэтр.

Цви лишь раздраженно покачал головой, потом на мгновение замер, что-то обдумывая, выхватил мобилку и быстро затарахтел в нее на незнакомом Эле языке, кажется, на иврите.

Эля почувствовала досаду — зря она отказывалась от курсов иврита, даже бесплатных, высокомерно заявляя, что при английском и немецком, как-нибудь и без «языка предков» обойдется.

— Через служебный выход никто не проходил. — выслушав ответ, сообщил Цви, — Через главный? — спросил он мэтра.

— Что — через главный? — похоже, мэтр все никак не мог очухаться.

Цви поглядел на него. В отличии от посудомойки, метрдотель не испугался. Но зато как-то очень быстро взял себя в руки и едва не срываясь на бег, кинулся вглубь ресторана. За ним, слаженно топоча, ринулись охранники вместе с Цви и Элей. Спешащую со всех ног Элю вертело между здоровенными плечистыми мужиками, бросая от одного к другому.

Группа на рысях ворвалась в небольшую комнату. Сидящий там человек вороватым движением кинул под пульт глянцевый журнал и с преувеличенным вниманием уставился в заполнявшие всю стену черно-белые экраны.

— Ребенок был? — отрывисто рявкнул мэтр ему в спину.

Человек обернулся и поглядел на метрдотеля с легким недоумением:

— Почему — был? У меня и есть! Двое: Сашенька и Машенька…

— Идиот! — взревел метрдотель, — Кому интересны твои дети! Через главный вход ребенок выходил?

— Как это кому — мне интересны, — возмущенно пробормотал охранник, и добавил, — Никто за последний час не выходил, я смотрел.

— Вижу я, куда ты смотрел! — проревел мэтр, подфутболивая торчащий из-под пульта журнал.

Тот взлетел, шелестя глянцевыми страницами, и плюхнулся, явив столь выразительное фото двух совсем юных девчушек, что Эля испытала серьезное беспокойство за судьбу неизвестных ей Сашеньки и Машеньки.

— Журнальчики разглядываем? — разъяренным котом зашипел мэтр и подскочив к своему служащему, сгреб его за воротник, — Вот куда ты должен смотреть, вот! — тыча пальцем в экран, на котором детишки в игровой продолжали благостно тиранить полуживого кролика, орал он, — Где еще один, а? Где Наташка? Куда эта дура его повела? — встряхивая подчиненного в такт словам, вопрошал мэтр.

— Запись посмотрите, — сказал Цви тихим, очень спокойным тоном, от которого мэтр мгновенно почувствовал себя жалким истериком, не справляющимся со своими обязанностями, — И охраннику на вход позвоните, проверьте.

Мэтр, похоже, начавший понимать английский и без Элиного перевода, разжал пальцы, выпуская своего полузадушенного подчиненного. Тот ляпнулся на стул и затих, потирая шею и опасливо поглядывая на разъяренная начальство.

— Что застыл? — сквозь зубы злобно процедил мэтр, срывая трубку внутреннего телефона, — Запись с камеры в игровой отматывай обратно, нужно посмотреть, куда эта мерзавка с ребенком пошла. — и уже другим, умоляющим тоном, заглядывая в глаза то Эле, то Цви, — Вы только не волнуйтесь, все будет в полном порядке! Девочка работает у нас уже полгода и клиенты всегда довольны. Ничего подобного никогда не случалось, поверьте, это недоразумение…

— У меня ребенок исчез — это недоразумение? — держась, чтобы не сорваться на дикий истошный визг, спросила Эля. Ей хотелось выть, орать, кричать, носиться по ресторану с воплями, хватая за руки официантов и заглядывая во все углы. Если бы не Цви с его хладнокровием и собранностью, вопреки всему дающим надежду — уж этот-то найдет, уж этот не подкачает! — она бы давно бегала по коридорам, глотая слезы и отчаянно выкликая Яську.

— На главном входе тоже говорят: за последний час никого не было, — радостно выкрикнул мэтр, бросая трубку, — Здесь ваш мальчик, здесь, сейчас запись посмотрим и найдем!

Если пока они смотрят запись, не станет поздно. Эля сильно прикусила губу, болью отгоняя настойчиво маячащий на краю сознания образ старого уазика и мужчин в камуфляже. Она не может, она не смеет даже в мыслях соединять своего маленького Яся и этот страшный, залитый кровью фургон! Нет, только не это, нет! Господи, пожалуйста, я больше не буду тебя просить, честно-честно, только пожалуйста, нет!

— А какого пацана вы ищите? — щелкая тумблерами, с любопытством спросил человек у пульта, кажется, уже отошедший от встряски.

— Ты пленку мотай, а не наговаривайся! — грозно рявкнул мэтр и человек снова втянул голову в плечи:

— Я что — я ничего, я мотаю… Просто подумал — это не ваш? — пробормотал он, тыча пальцем в какой-то из мониторов.

— Где? — вскрикнула Эля, чуть не утыкаясь носом в экран.

— Да вот…

И с чувством неописуемого, нечеловеческого облегчения Эля вгляделась в маячащую на самом краю экрана маленькую черно-белую фигурку в знакомой толстой куртке.

— Ясь! — радостно выдохнула Эля.

Малыш стоял, вцепившись ручонками в прутья вольера, за которым нервно расхаживала пушистая лиса. Другая, женская фигура, все тянула мальчишку за рукав, пытаясь оторвать от созерцания лисы и что-то быстро ему втолковывала, то и дело нервно поглядывая в сторону.

— Вот видите! — восторженно завопил мэтр, и в голосе его звучало такое же огромное облегчение. Похоже, мужик уже успел попрощаться с карьерой, а глядя на грозного Цви — заодно и с жизнью. — Мальчик захотел зверушек посмотреть! Конечно, наша няня не должна была уводить его без предупреждения, и мы ей серьезнейшим образом на это укажем. И ведь сама понимает, дурища, что так делать нельзя и все равно делает. — зло проворчал он, вглядываясь в монитор, — Соображать должна, что мамаши нервные случаются, — он глянул на Элю и в его голосе прозвучала явная досада. Но он тут же добавил, — Ну так подняла бы девка задницу, подошла к родителям, сказала: веду ребенка гулять — и никаких проблем! Ишь, коситься, боится, что застукают, идиотина!

Родитель тут только один — она, а Цви так — погулять вышел. Но Эля тут же вынуждена была признаться — если бы не он, она бы просто сдохла от ужаса, а Яся так и не нашла. Хотя если бы не он, Ясь бы вообще не попал в этот дурацкий ресторан с инициативными няньками!

— Она не туда смотрит, — совершенно неожиданно сказал Цви.

— А вы твердо знаете, кто куда должен смотреть! — окрысилась Эля.

— Если бы она боялась начальства и торопила мальчика возвращаться, она смотрела бы в сторону ресторана, — не обращая внимания на ее тон, бросил Цви, — Почему она все время поглядывает на внешнюю стену парка?

— Чего ей туда смотреть? — усмехнулся мэтр. Его понимание английского становилось все лучше и лучше. Он ткнул холеным пальцем в монитор, на котором отражалась сплошная глухая стена, — Видите, какая высоченная? И сигнализация — зверь! С той стороны какой бомж прислониться, у нас тут уже заходиться, — он кивнул на украшающую пульт красную кнопку.

Кнопка оставалась тусклой.

Над стеной показалась голова.

Спортивная мужская фигура подтянулась над краем, выжимаясь на руках, и одним сильным прыжком перемахнула в парк. Даже на черно-белом мониторе четко выделялись темные пятна камуфляжного комбинезона.

Нянька Наташа оторвала Яся от вольера с лисой и непрерывно приговаривая, торопливо повела малыша навстречу камуфляжнику.

Эля развернулась на каблуках и с силой толкнув плечами не успевших отпрянуть охранников, понеслась к двери.

Она врезалась всем телом в створку, та шарахнула о стену. Проходящий мимо официант испуганно дернулся, оглядываясь на грохот. Эля пробежала мимо него к выходу. Выскочила на запорошенное снегом крыльцо.

Острый, мучительный холод ворвался под свитер, мгновенно оледенил ткань джинсов. Сзади хлопнула распахнувтая дверь, послышался частый топот ног, громко и тревожно крикнул что-то Цви… Эля не оглянулась. Опрометью слетев с крыльца, она понеслась по дорожке.

Вокруг все было таким же черно-белым, как и на экранах мониторов. Выстроившиеся вдоль дороги деревья больше не напоминали кружевной ажур. Снег все мел и мел, заметая их в белые курганы. Резкий, рвущий душу скрип гнущихся под тяжестью ветвей заставлял Элю вскрикивать на бегу. Валящиеся с небес крупные хлопья залепляли глаза, леденели на волосах. Эля чувствовала, что слепнет. Она отчаянно заметалась, пытаясь сквозь плотную занавесь метели разглядеть дорожку к вольерам.

И в этот момент через сплошную осыпь снегопада, сквозь плотную стену заснеженных деревьев до нее донесся отчаянный крик:

— Это не мой папа! Пусти, пусти! Ты не папа, пусти!

— Ясь! — страшно закричала Эля и соскочив с тропы, бросилась напрямик в самую гущу деревьев.

Легкий, рассыпчатый, еще не слежавшийся снег подался под ней, и она провалилась по пояс. Отчаянно рванулась вперед, разбивая своим телом снежную целину перед собой, упала на четвереньки, проваливаясь еще глубже…

— Мама, мамочка! — дальше и глуше закричал Ясь.

Эля взвыла, как гибнущая собака, и на четвереньках, тоже как собака, поползла-побежала на этот зов. А тоскливая безнадежность: «Не успеешь, не успеешь, не успееш-шь!» вместе с ветром свистела ей в уши.

Высоко закидываясь в стремительном беге, длиннющие, как у дяди Степы-милиционера, ноги пронеслись мимо ее носа. В снегу остались крупные рифленые отпечатки ботинок. Эля подняла голову. Прижимая к уху мобильник и крича что-то на бегу, Цви лавировал между деревьями. Сильно отставая от длинноногого американца, за ним вдогонку мчались черно-белый, как и весь окрестный пейзаж метрдотель, обрамленный зелеными куртками охранников.

Словно пловец в последнем усилии, Эля прянула вперед и выкатилась на запорошенную снегом, но все же твердую боковую тропу. Страшным усилием вздернула себя на ноги и сломя голову побежала вслед за Цви, отчаянно надеясь, что тот бежит куда надо.

Ясь больше не кричал.

Постанывая от нестерпимого ужаса, Эля швырнула вперед неподатливое тело — будь он проклят, этот неуклюжий, заплывший жирком мешок, шевели ногами, сволочь! Мимо промелькнул вольер с тревожно мечущейся лисой, впереди замаячила темная громада стены… И тут Эля увидела.

Растерянная нянька Наташа, безобразно-нелепо растопырив ноги, сидела в глубоком снегу, словно кто-то с силой пихнул ее туда. А впереди, зажав брыкающегося Яську под мышкой, бежал к стене человек в камуфляжном комбинезоне. Эля увидела как отчаянно лупят воздух маленькие Яськины ножки в коричневых сапожках, и наддала из последних сил. Снег проваливался под двойной тяжестью похитителя и ребенка. Эля с восхитительной, кружащей голову радостью поняла — она успеет!

Укол острой, оглушающей растерянности заставил ее споткнуться на бегу, теряя драгоценные секунды. Ну догонит она похитителя и что она с ним сделает, с таким здоровенным?

Да хоть зубами загрызет! Она прыгнула вперед…

Но Цви успел раньше. Налетев со спины, он с силой всадил вытянутую, будто кинжал, ладонь камуфляжнику под почки. Камуфляжник выдал скрипучий, полный задушенной боли вскрик, рухнул в снег… Но тут же, не выпуская ребенка, перекатом ушел от нацеленного ему в горло удара американца. Вскочил, волоча брыкающегося Яську, рванул к стене.

Над стеной снова показалась голова — в круглой черной шляпе. И легко, будто даже не перескочив, а перепорхнув через стену, в заснеженном парке приземлился молоденький еврей-ортодокс в черном лапсердаке под яркой молодежной курткой. Взметнувшиеся пейсы опали на плечи. Не теряя ни секунды, юноша кинулся наперерез похитителю.

Прижимая к себе Яську, камуфляжник вильнул в сторону. Увернулся от набегающего сзади Цви и не разбирая дороги, помчался вглубь парка — прямо на Элю. Взметывая вокруг себя снег, похититель несся на нее.

На лице камуфляжника, впервые увиденное ею без маски, красовалась едва зажившая необычная круговая царапина. Такую мог оставить только иззубренный край старой консервной банки, с размаху впечатанный в физиономию.

Похититель тоже увидел Элю и морда его стала такой страшной, что Эля поняла — ей его не остановить. Не удержать, не вырвать сына из его рук. Она слаба. Она не справиться. Он просто сметет ее, даже не заметив, и унесет Яся.

Бешенный взгляд налитых кровью глаз полоснул по ней.

Истошно взвизгнув, Эля метнулась прочь с дороги камуфляжника…

Подскочила к нависающему над тропой невысокому разлапистому дереву — и с безумной силой отчаяния грянулась в него всем своим весом.

Дерево содрогнулось и жалобно заскрипело.

Похититель дернулся на этот скрип, задрал голову…

Тяжеленная шапка снега сперва медленно, потом все ускорясь и ускоряясь скользнула с ветвей.

— Б…я! — успел только вякнуть камуфляжник, когда целый сугроб свалился ему на голову, погребая под собой и его и Яську.

По лягушачьи растопырив руки-ноги, Эля ухнула поверх сугроба. Под ней забилось что-то большое и сильное, но в эту секунду она увидела просвечивающееся сквозь снег красное и обеими руками вцепилась в прорезиненную ткань куртки. Изо всех сил дернула — снег раздался и Эля покатилась, крепко прижимая Яся к груди.

Сугроб взметнулся, словно под ним взорвалась мина и над ним воздвигся красный от ярости и холода камуфляжник. Завертелся на месте, как потерявший след пес, увидел сидящую в снегу Элю с ребенком на руках, взревел и низко опустив голову, ринулся на них…

Крепко обхватив Яську, Эля заскребла пятками, пытаясь отползти прочь, завязла в снегу…

Длинные ноги беззастенчиво перескочили прямо через нее и Цви встал между ней и нападающим. Сбоку, развевая пейсы по ветру, летел молоденький еврейчик. Не снижая темпа, камуфляжник заложил крутой, прям как у истребителя, вираж и помчался в противоположную сторону — обратно к стене.

Цви и юный еврей рванули за ним.

Сзади послышался слаженный топот ног, Эля судорожно дернулась, стискивая Яську, и тут они налетели на нее — черно-белый мэтр посредине и зеленые охранники по краям.

— Хоть кого-то догнали, — по-рыбьи хватая ртом воздух, прохрипел метрдотель и плюхнулся в снег рядом с Элей.

Они дружно поглядели туда, где опередив преследователей всего на несколько шагов, камуфляжник тяжело перевалил через стену парка. Исчез из виду. Следом, быстро и слаженно цепляясь руками и ногами, Цви и его молодой напарник почти взбежали по каменной кладке и тоже скрылись за гребнем.

За стеной послышался глухой рев мотора, а потом тихие, на самом пределе слуха короткие хлопки. Выброс дымно-темного пламени пузырем вспучился над стеной, опал и следом глухой взрыв мягкой колотушкой бомкнул по ушам.

— Во дает еврейский спецназ! — выдохнул мэтр и ошалело покрутил головой.

И только тогда Ясь оторвал мордашку от Элиного плеча. Внимательные серо-зеленые глазищи поглядели на нее из-под капюшона и Яська тихонько спросил:

— Мама, а где папа? Та тетя сказала, что папа приехал. Я по нему так соскучился.

Глава 41

— Тетя, значит, сказала, — пробормотала Эля, разглядывая закутанную в теплую шубу няню, все также нелепо и неподвижно восседающую в снегу под стеной. — Говорливая тетя… — От дикой головокружительной ярости кровь прилила к заиндевевшим губам, снова заставляя отступить разом навалившийся холод, — А ну-ка, маленький, слезь с меня на минуточку, пожалуйста, — она ссадила Яську с колен, поднялась и проваливаясь в глубокий снег, неумолимо двинулась к няньке.

Та бросила на нее вызывающий взгляд — и тут же лицо ее изменилось, отразив самый настоящий ужас. Девчонка отчаянно заметалась в снегу, словно к ней шла не молодая женщина в заледеневшем свитере и джинсах, а сама смерть в саване и с косой.

Эля почувствовала, что пальцы ее скрючиваются, как когти. Ох она сейчас…

— Дамочка! — отчаянно завопил перепуганный мэтр, хватая Элю за плечи, — Прошу вас! Умоляю! У нас и так, похоже, горелый трупак прямо под стеной образовался, — он кивнул на черный дымный столб, вздымающийся над гребнем стены, — Если и на территории один будет, все посетители разбегутся! Меня хозяин со свету сживет, что не предотвратил!

— Пусти! — выдираясь из его хватки, орала Эле, разбрызгивая со щек горячие от ненависти слезы, — Она ребенка моего унесла! На смерть!

— Сударыня, пани, леди! Христом-богом прошу! — вопил метрдотель.

— Они ж евреи, — охнул сзади охранник.

— Ну и что? Ихний бог нашему Христу папа, все равно родственники! — огрызнулся мэтр.

— Папа! — еще больше разъярилась Эля, — Яська б так не пошел… Она его выманила! На папу! Тварь! — Эля рванулась, пытаясь дотянуться ногтями до лица девчонки.

Метр повис на ней, волочась по снегу:

— Ну хоть детей моих пожалейте, я тоже папа! Не убивайте вы ее тут! Лучше мы эту дуру сами убьем — за территорию вывезем и прикопаем, Аллахом клянусь!

Воспрянувшая было духом нянька Наташа на последних словах начальства испуганно пискнула и съежилась, будто надеялась зарыться в снег.

— «Якщо треба, я их сам вбью…» — останавливаясь, тихо прошептала Эля.

— Что? — словно глухой, переспросил мэтр, — Вы о чем? — и не дожидаясь ответа вызверился на переминающихся рядом охранников — Что стоите? Клиентка раздетая по снегу бегает! Давай сюда куртку!

Охранник торопливо принялся сдирать с себя зеленую тужурку.

Пахнущая табаком и потом куртка тяжело легла Эле на плечи. Только тогда Эля враз почувствовала как нечеловечески, до оледенения замерзла. Крупная дрожь дернула все тело и принялась методично трепать, заставляя дробно стучать зубами.

— Ох, господи боже мой! — словно наседка всплеснул руками мэтр и вытащил из-за отворота фрака мобилку, — Коньяк, пожалуйста и побыстрее. Очень быстро, — скомандовал он, — Какой столик? — он растерянно огляделся по сторонам, — К задней стене парка подносите. — он мгновение помолчал, слушая собеседника и вдруг заорал так, что снег посыпался с заснеженных ветвей, — Какое вам дело, что мы тут делаем! Ваше дело — свое дело делать! — он яростно захлопнул мобилку, — Воспитываешь персонал, воспитываешь, а они… Всюду они лезут, все им надо — кроме собственных служебных обязанностей. — и он полоснул няньку ненавидящим взглядом.

Над стеной снова показались две головы. На сей раз тяжело и медлительно, как два усталых старика (если, конечно, можно представить себе старичков, лазающих туда-сюда через здоровенную стену), Цви и его напарник в лапсердаке перевалились обратно в парк и побрели к Эле. При этом Цви оживленно жестикулировал и что-то очень серьезно выговаривал своему спутнику, словно занудный дядюшка, воспитывающий непутевого племянника. Тот в ответ лишь смущенно пожимал плечами да руками разводил. В правой у него был зажат здоровенный вороненый пистолет.

Они подошли ближе и Эля почувствовала, что от ствола тянет отчетливой пороховой гарью.

— Здр-раствуйте, — немилосердно картавя, сказал юноша в лапсердаке и неловко улыбнулся — точно как улыбался «наружник» службы безопасности, столкнувшись с Элей нос к носу, — Вы меня узнаете?

Эля коротко кивнула. На самом деле она узнала его сразу, еще когда круглая шляпа впервые замаячила над стеной. Но тогда ей было не до него.

— Вы за мной в кафе следили, — мрачно буркнула она.

— Видишь, она меня запомнила! — провозгласил юноша с той наивной гордостью, с какой вступающие в половую жизнь мальчишки встречают внимание красивых взрослых женщин.

Эля тактично промолчала — не объяснять же ему, что она запомнила не столько его самого, сколько пейсы и лапсердак.

— Только я не следил, — пояснил он, поглядывая на нее из-под очень темных, длинных и пушистых, совершенно девичьих ресниц, — Я пр-рисматривал. Человек не должен быть один. Даже хр-ристиане говорят, «плохо, если человек как остров», а они далеко не все дур-раки, хотя все — гои необр-резанные, — с искренней грустью вздохнул он.

Он сунул пистолет за отворот лапсердака и протянул Эле вымазанную в смазке ладонь:

— Исаак Гинзбур-рг, — крепко встряхивая Элину руку представился он, — Можно просто Миша.

— Почему Миша? — слегка опешила Эля, — Если вы Исаак?

Длинное худое лицо бедного еврейского мальчика из рассказов Шолом-Алейхема вспыхнуло смущением:

— Да это от пр-розвища. Меня др-рузья почему-то пр-розвали «Мишигене* отмор-розок», — глядя на нее бездонными, полными библейской печали очами, пояснил он, — Зачем они такое пр-ридумали — не знаю! — он опять развел руками, потом вдруг резко повернулся и зашагал прямо к няньке.

Присел перед ней на корточки, сдвинув шляпу на затылок:

— Ну что ж ты наделала, девочка? — ласковым увещевательным тоном сказал Миша, проникновенная глядя девушке в лицо.

— Она Ясю сказала, что его отец приехал! — возмущенная его доброжелательным отношением к мерзавке, выпалила Эля, — Как раз когда ребенок потихоньку забывать стал!

— Я совсем не забыл папу! — немедленно запротестовал Ясь, — Ты ж сама говорила: я должен всегда помнить о тех, кто меня любит!

— Вот именно! — фыркнула Эля и осеклась. После всего случившегося не хватало еще самой наговорить ребенку каких-нибудь травмирующих глупостей. Чтоб тебя там черти драли, Виктор, в твоей Америке!

— Видишь, сколько пр-роблем из-за тебя? — проворковал Миша, — Р-рассказывай, как то жар-ркое подговор-рило тебя р-ребенка укр-расть.

— Какое жаркое? — непослушными губами пролепетала девчонка.

— А котор-рое во-он там догор-рает, — Миша невозмутимо махнул в сторону стены, возвышающегося над ней дымного столба и пока еще далеких завываний пожарных машин.

— Не влепи ты ему пулю в бензобак, мы б его самого расспросили и уже сегодня вышли на организатора, — недовольно проворчал Цви.

— Азохен вэй! Что ж поделаешь, если у меня р-рефлексы! — в очередной раз сокрушенно развел руками Миша и печально вздохнул, — А тепер-рь, девочка, тебе отдуваться. Р-рассказывай…

— Ничего я вам рассказывать не буду! — юный Миша в его лапсердаке и пейсах не казался молоденькой няньке опасным и она начала приходить в себя, — Милицию вызывайте, с ними и буду разговаривать.

— Может и правда… — начала Эля. А что, сейчас она позвонит Александру, тот примчится вместе с «жеванным» и вытрясет из Наташи все, вплоть до пломб на зубах.

Но Миша уже протянул руку и нежным, изящным движением взял нянькину ладонь, словно собираясь повести ее в старинном менуэте.

— Вас тр-ренер на кар-рате захвату большого пальца учила? — с любопытством осведомился он у Яськи, — Показать, как это пр-равильно делается? — он быстрым движением прихватил Наташин большой палец и резко выгнул его назад. Девушка тонко, по заячьи закричала. Эля одним рывком развернула Яся к себе и прижала его мордаху к своему животу:

— Миша, что вы делаете! При ребенке! — возмущенно вскричала она.

— Ничего, пусть р-растет сильным, отважным евр-рейским мальчиком, — меланхолично сообщил он.

Эля зло поглядела на него — как-то ей такая отвага не очень нравилась. А Миша невозмутимо снова крутанул нянькин палец. Девчонка отчаянно забилась.

— Я ему сейчас еще щипцы из кухни принесу! — поймав ее молящий, полный слез взгляд, прикрикнул метрдотель, — Милицию ей вызови… Ты посмотри на нее!

— Я скажу, скажу… — судорожно всхлипывая, закричала Наташа, выдирая свой палец.

Миша чуть ослабил хватку…

— Если б он сказал, что хочет унести ребенка, разве б я согласилась? — сквозь всхлипы выдавила она.

— А кто тебя знает, — небрежно пожал плечами Миша.

— Я ничего плохого не хотела! Моя смена перед вашим приездом началась, я едва переодеться успела, вот пусть они подтвердят, — кивая на мэтра завопила нянька.

— Правильно, предыдущая смена у Эстер Марковны была, она бы такого безобразия никогда не допустила!

— Вы ж сами отказались бабе Эстер за две смены платить, сказали, что она уже старая! — неожиданно прогудел охранник.

— А ты если такой умный, глупости не повторяй! — взвизгнул мэтр, косясь на Мишу, словно опасался, что за неуважение к неизвестной Эстер Марковне тот и ему что-нибудь пооткручивает.

Но Миша глядел только на няньку:

— Этот, — она тоже кивнула на столб дыма, — Меня на улице, у самого входа поймал. Сказал, сейчас к нам в ресторан его жена с хахалем приедет. Квартиру отсудила, алименты отсудила, — девчонка глянула на Элю по-прежнему неодобрительно, — Сама с любовниками ребенка по ресторанам таскает, а ему с родным сыном даже видеться не дает. Попросил, чтобы я мальчика хоть на минутку в парк вывела.

— Ты и сопли распустила, дура жалостливая! — взорвался мэтр, — А он разве наш клиент, чтоб ты его жалела? Ты клиентов жалеть должна, идиотка!

— Я думаю, дело не только в жалости, — жестко ухмыльнулся Цви, — Спроси ее, Миша, сколько он ей заплатил?

— Сто долларов обещал, — заливаясь слезами, провыла нянька.

— Сто долларов! — снова вскинулся мэтр, — А ты помнишь, что 50 % твоих чаевых принадлежит ресторану? Мы за тебя налоги платим…

— Заткнись, мешаешь… — рассеяно обронил Миша и мэтр мгновенно замолк, словно ему рот кляпом запечатали.

— Кто он такой, этот человек? Как его зовут?

Нянька отчаянно затрясла головой:

— Я не знаю! Он мне не сказал!

Миша угрожающе взялся за ее палец:

— Не надо! Я честно не знаю! — прежде, чем он успел что-нибудь сделать, завопила она. — Клянусь!

Миша мгновение подумал:

— Все пр-равильно — зачем тебе его имя, когда сто долларов? — с грустью ветхозаветного пророка вздохнул он и отпустил палец.

— Скажи ей, если похитителя станут искать или о нем расспрашивать, — наклонившись к Мишиному уху велел Цви, — Пусть она позвонит… — он на мгновения задумался.

— Мне. Я быстр-ро пр-риеду, — сказал Миша, покопался в кармане лапсердака и вытащил оттуда визитную карточку. — Слышала? Задержишь любым способом и позвонишь вот по этому номеру.

— А если у меня не получиться? — настороженно спросило нянька, опасливо разглядывая карточку с длинным номером мобильного и лаконичной надписью «Миша» над ним.

— А если у тебя не получиться, — пообещал Миша, — Поедешь в Изр-раиль.

— Я? — недоверчиво-радостно вскинулась девчонка.

— Ты, ты… В качестве гуманитар-рной сексуальной помощи солдатам ливанской ар-рмии. Знаешь, как им тяжело без женской ласки с евр-реями воевать? — нежно погладив ее по щечке, сообщил Миша.

Глянув на мэтра через плечо, Цви властно распорядился:

— Не увольняйте ее пока. Посмотрим, вдруг кто явиться…

— Слышала, что уважаемые люди сказали? — за шиворот выдергивая девчонку из снега, гаркнул мэтр, — Может, думаешь, мы тебе еще и платить будем?

— Милицию так и не вызовем? — сквозь стук зубов выдавила Эля. С каждой секундой ей становилось все холоднее. Тужурка охранника не грела. Налипший на свитер снег растаял под ней и мокрая шерсть облепило тело ледяным компрессом.

— Ой, а коньячок, где же коньячок? — немедленно всполошился метрдотель, — Что они его там, в бочках выдерживают?

Среди деревьев появилась еще одна фигура в черном фраке под распахнутой телогрейкой и шапке-треухе поверх безупречной, волосок к волоску заглаженной прически. Проваливаясь в снег напяленными на форменные ботинки валенками, официант спешил к ним. Свернул с тропы, ухнул в свеженаметенный сугроб по пояс, но упорно двинулся вперед, проламывая снежные заносы топорщившейся на груди крахмальной манишкой. На вытянутой руке над головой он держал круглый блестящий поднос с пузатым бокалом, в котором аккуратно, на два пальца было налито коньяку. Сыплющийся снег падал в бокал, на тягучую янтарную жидкость, и облеплял лежащий рядом роскошный, играющий всеми красками лета персик.

— Вот, прошу вас! — срывая бокал с подноса и тыча его Эле в руки, залопотал мэтр, — Да залпом, залпом, по всем правилам потом пить будете, мы вам с собой бутылку дадим! И бог с ней, с милицией!

— Да, дорогая, насчет милиции мы потом подумаем, а сейчас тебе нужно домой, — быстро согласился Цви и потянулся за бумажником.

— Что вы, что вы, все за счет заведения, — замахал на него руками мэтр, — Мы так благодарны вам за понимание, мы, со своей стороны, все что угодно… Скорее, скорее, — заторопил он подчиненных, — Шубку для дамы! Пальто для господина! Наш фирменный торт для мальчика!

Цви выдернул Яську из снега, подхватил его на одну руку, уцепил Элю за локоть другой и торопливо зашагал к стоянке.

Словно во сне Эля видела как приветливо подмигивая фарами выруливает к ним васильковая машина, как мэтр хлопотливо укладывает в багажник какие-то корзинки с торчащими из них горлышками бутылок. Она почти не чувствовала, как крутка охранника на плечах сменилась ее собственной шубой, как усаживают ее на заднее сидение и Цви торопливо включает печку. Она ощущала только одно — крепко прижавшись к ней всем тельцем и обхватив ее руками за шею у нее на коленях сидит Яська.

* Сумасшедший (идиш)

Конец первой книги.

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Готова на все

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41