Валерий Гуров, Рафаэль Дамиров, Всеволод Советский

Солдат и пёс. Книга 1

Глава 1

Сент глянул на меня так, что я все понял.

— Сейчас будет, — сказал я.

Он дружески махнул хвостом.

Когда я слышу от кого-то, в том числе и из статеек от якобы ученых, что у животных — у собак в частности — нет никакого разума, мне всякий раз хочется сказать: «дядя, ты дурак?» Ну или тетя, потому что и от теть такое слышать приходилось. Но я не спорю. Зачем?.. Я и так знаю.

Собаки — они как люди. Умные и глупые. Хорошие и дурные. Им ведома любовь и злоба, зависть, печаль, азарт. Страх смерти и бесстрашие. И дружба. Преданность. Вот это главное. Нет на свете друзей лучше собак.

Ну, конечно, я не стану говорить, что собачий разум равен человеческому. Я-то как раз не дурак. Я о другом: есть то, в чем они равны нам и лучше нас. Я это понял много лет назад. С тех пор отношусь к собакам на равных. Без всякого сюсюканья, без снисходительного доброхотства. Друг есть друг. Раз так, тяни лямку, помогай, и я помогу…

Мини-открывашкой я аккуратно вскрыл банку говяжьей тушенки. Организовывать питание в боевой обстановке приходилось самыми подручными способами, и здесь у нас, конечно, было преимущество над псами. У них-то рук нет.

— Держи, брат, — сказал я внимательно смотрящему на меня Сенту и выложил тушенку на расстеленный прямо на земле целлофановый пакет. Посуда для собак в военно-полевых условиях — лишнее бремя, роскошь. Мы, спецы минно-розыскного, минно-подрывного дела вынуждены таскать с собой и на себе куда больше оборудования, чем другие, включая так называемый «Общевойсковой комплект разминирования» ОВР-3В, защитную спецодежду со всякими, естественно, бронежилетами, наколенниками, налокотниками. И все это надо таскать на себе под летним пеклом… Впрочем, сейчас, к концу лета, не сказать, что пришла прохлада, но хотя бы жара спала, даже дожди брызнули. Впрочем, они такие мимолетные были, слегка взбодрили и исчезли, сдутые степными ветрами, тонко пахнущими прогретым разнотравьем. Конечно, нелегко. Но все же и на том спасибо, что такой адовой жары больше нет.

— Ешь, ешь, братец, — я потрепал Сента по загривку. Умный пес не сразу взялся за еду. Взглянул на меня светло-карими, совершенно человеческими глазами. Мол — точно, хозяин, разрешаешь? А как же ты? А тебе осталось?..

Конечно! — ответил я взглядом и улыбкой. Лишь после этого Сент воспитанно, нежадно взялся за еду

Тонкости собачьих характеров — интереснейшая штука, хоть книги пиши об этом. Вот, глядишь, я бы и написал, будь у меня время… Вечно некогда, вот же беда! Хотя какая тут беда? Просто жизнь как жизнь.

Я встречал псов самых разных. Один — одна, вернее — молодая сучка была необычайно льстивая особа, умевшая так обаять, что диву давался. Нет, ну вот каким надо быть кретином, чтобы говорить, что у собак одни инстинкты⁈ Да ведь она же, эта Леда — ее звали Леда — была самая настоящая женщина, кокетка и чаровница, до мозга костей пропитанная сущностью «инь»! Только вот почему-то сгусток этой сущности по чьему-то капризу залетел в облик юной немецкой овчарки… Был у меня и угрюмый недовольный всем на свете пес, к тому же упрямый как ишак. Не знаю, кто дал ему имя Эдем — рай, то есть. Сдается мне, что так мог сделать очень странный или невезучий человек, совсем не попадающий в реальность. На рай эта дурная псина была похожа так же, как пустыня Гоби на Северный полюс. Я не сумел найти подхода к собаке, и не знаю, нашел ли бы кто другой на моем месте. Вряд ли. Эдема безжалостно списали со службы по профнепригодности. Там это быстро. Ни малейших сантиментов. Всякие нюни и слюни потом обойдутся кровью и смертью.

Бывали и всякие другие. Но никогда я не встречал столь благородного джентльмена, как Сент. Аристократ духа — понятие вне сословий, люди с такими качествами могут родиться в самой простой семье. Равно как и в великокняжеской фамилии может на свет явиться быдло быдлом… Это о людях, но я о собаке: служебной минно-розыскной восточноевропейской овчарке по кличке Сент.

С этой кличкой все просто — от слова «сентябрь». Мой друг-напарник родился почти два года назад. По человеческим меркам ему лет двадцать пять-двадцать восемь — самый расцвет молодости, уже не юность, еще не совсем зрелость… Прекрасный возраст! Сил — вагон, а если голова на плечах есть, то знаешь, куда эти силы приложить…

Между прочим, мне тоже не мешало бы подкрепиться. В боевых условиях распорядок дня вольный, сам решаешь, когда чем заняться — по возможности, конечно. И когда есть возможность перекусить, то упускать ее нечего.

Повернувшись, я достал из рюкзака початый ИРП — индивидуальный рацион питания, картонную коробку с запасом продовольствия на сутки. Достал галеты, банку печеночного паштета. Вполне вкусная штука! Вода у нас имелась отдельно в бутылочках. И принялся уплетать, привалившись спиной к молодому деревцу. Не очень, конечно, удобно, что что есть, то есть.

Наше отделение направили на разминирование участка, который противник засеял «лепестками», очень коварными миниатюрными минами, рассчитанными не столько на то, чтобы убить, сколько на то, чтобы искалечить. Формой эти штуковинки действительно напоминают семена клена или самолетик: два крылышка и небольшой корпус. Как говорится, чистая аэродинамика. Их заряжают в специальные кассеты, выстреливают как фейерверк, и они, крутясь и планируя, рассеиваются, засевая собой определенную территорию. Обнаружить их очень трудно, так как планирующие корпуса пластиковые. Обычные миноискатели, настроенные на металл, тут бессильны. Лишь собачье чутье способно справиться с задачей найти такой «лепесток». Сент умеет их искать.

За спиной у меня зашуршали торопливые шаги.

Я умею различать людей по звукам ходьбы, еще не видя их. Не всех, не буду зря хвалиться. Но есть такие, чей шаг ни с кем не спутаешь. Вот в данном случае именно этот человек и шел. Почти бежал.

Мой сослуживец, вожатый минно-розыскной собаки Анатолий Уваров, по-нашему «Толь Толич», был человек с причудливо-паническим складом характера. Он вечно «где-то слышал» нечто нехорошее и спешил расспросить-переспросить тех, кого считал заслуживающими доверия. На мое несчастье, я был у него в высоком авторитете. Считался человеком умным, хотя и бесхитростным. Что, впрочем, и к лучшему. Поэтому чуть только услыхав звон и не зная, где он, Толь Толич, выпучив глаза, опрометью бежал ко мне, и вот опять:

— Слышь, Серый! Ты слыхал⁈ Говорят, собакам нормы довольствия срезать хотят!

— Кто говорит?

— Ну, кто говорит! Все… Слухи носятся!..

Толь Толич никогда не мог точно сказать, кто конкретно говорил то, что он транслировал. «Говорят» — и все тут.

— Толян! А если будет слух носиться, что лица старше сорока лет подлежат насильственной кастрации? Ты первый в санчасть побежишь, чтобы тебе яйца отрезали?..

Толич чуть надулся:

— Э-э, Серый, да ладно тебе! Я ж серьезно!

— Слухи серьезными не бывают! Толич, ну ты же взрослый мужик, ну надо же фильтровать базары… — наставительно внушал я, но все мои наставления были как об стенку горох. Назавтра Толь Толич прилетал ко мне с очередной бомбой:

— Серега, слыхал? Вроде как нашего комполка отзывают! Говорят, на повышение пойдет. Кого пришлют, как думаешь⁈ Вот взвоем, новая метла же!

— Думаю, Петросяна пришлют, — отвечал я.

Несмотря на такую странную байду в башке, Толь Толич был очень неплохим вожатым. Контакт с животными у него присутствовал на уровне генов, они тянулись к нему, чуя его незлобивость и заботливость. Ну и опыт, само собой… Анатолий Анатольевич Уваров являлся самым пожилым в нашем ОВМРС — отделении вожатых минно-розыскных собак. Когда-то он был милицейским кинологом, ушел на пенсию, выслужив срок. Завел собачий питомник. Прогорел по неспособности к бизнесу. И вот теперь — сержант-контрактник. Равно как и я, грешный. Но не жалею. Сам выбрал, не смог в стороне остаться…

Сейчас мне под сорок, а собаководом стал гораздо раньше. И уже второй год я на контракте в зоне боевых действий. Сперва вот у меня оказался бестолковый Эдем, от которого быстро отказались, потом взрослая «немка» Джетта — не очень умная, но вполне нормальная псина. Ей неопытный дурак-повар «заварил верхнее чутье» горячей и слишком пряной похлебкой. Есть горячую еду собаки не стали, но горячего пара нанюхались, и этого хватило. Нос пёсий — тонкий инструмент, считай, что хроматограф лабораторный. Ну и я тут недосмотрел, понятно. Вины с себя не снимаю. В результате трех собак опять же списали со службы, включая Джетту. Ее дальнейшей судьбы я не знаю, вроде, кто-то забрал из гражданских. И вот у меня оказался Сент.

Ему был год, и он был предварительно обучен. Получил, так сказать, общее собачье образование. А дальше с ним уже занимался я. И теперь он друг, брат, и помощник. А я? Надеюсь, что для него тоже…

Пес поднял голову, внимательно и спокойно посмотрел на приближающегося Уварова. Я не оглянулся. Теперь к звуку шагов прибавилась характерная легкая одышка: Толич старался держаться бодрячком, но возраст брал свое.

Подойдя, он шумно плюхнулся впритык ко мне:

— Ф-фу! Устал, передохнуть малость… Здоров, Серега!

— Здоровее видали.

— Да ладно тебе… Кормишь своего, что ли?

Удивительное все-таки у него свойство задавать бессмысленные вопросы.

— Нет, это у нас с тобой коллективная галлюцинация, — хмыкнул я. — Чего хотел?

— Да ну тебя! Галлюцинация… Вот нам такую могут устроить галлюцинацию, что небо с овчинку покажется. Слыхал?

— Молодец, Сент! — я поощрительно потрепал пса по загривку, видя, что он съел и вылизал пакет. Вообще-то всякое лишнее сюсюканье с животным нежелательно, но я, во-первых, очень сдержанно, а во-вторых, Сент у меня умница, редко такого встретишь. Его этим не испортишь.

— Чего слыхал? — обратился я к Толь Толичу.

— Ну, чего… Что нас в восьмой квадрат хотят забросить на лепестки.

— Так это ж естественно.

— Ага! Естественно-х…ественно… А ты что, не слыхал, что там ихние ДРГ шастают?

— Да они везде шастают.

— Э!

В этом кратчайшем возгласе Толь Толич ухитрился полноценно выразить и мою наивность, и свою мудрость. Ему, разумеется, сказал кто-то, что слышал от кого-то, что именно там, в восьмом квадрате — местности, так обозначенной на наших топографических картах — были замечены ДРГ, то есть диверсионно-разведывательные группы противника. Особой логики в этом вроде бы не было, но на войне своя логика, я в этом давно убедился… Но все-таки сказал:

— Ну и какого черта им в восьмом квадрате делать? Я понимаю — в пятом! Там да. А в восьмом?

— Э!.. — повторил Толь Толич, но с другой интонацией. — Там, у них, говорят, база, схрон. В лесочке. Ты вообще там был?

— Нет.

— А карту помнишь?

— Конечно.

— Ну вот. Помнишь, там перелесок такой обозначен…

— Па-адъем!.. — вдруг загорланил голос. — Па-а машинам!..

Это скомандовал наш временный командир, прапорщик Горелкин, прикомандированный к ОВМКС на время нашей, так сказать, командировки. Отделение наше входит в роту управления, командир по штату — сержант, он сейчас в полку, занят своим делом, а нас, четверых вожатых вот отправили на спецзадание, под руководством прапорщика Горелкина, который ни разу не собаковод, а какой-то хозяйственник, что ли. Я его знаю слабо, но прапор как прапор, плюс-минус, больше ничего. Нам то что? Мы свое дело знаем…

«По машинам!» он орал, что называется, по шаблону. Машина была всего одна: УАЗ-«буханка», с шофером-ефрейтором. Тоже, естественно, контрактником. Это транспортное средство и должно было доставить нас в точку, формально нам еще неизвестную. Но я полагал, что Толич, хоть и пылесос для слухов, в данном случае скорее прав, чем нет. Началось…

Воя стареньким движком, «буханка» подкатила, мы погрузились, поехали. Горелкин с важным видом достал из офицерского планшета запечатанный конверт, стал его вскрывать.

Секретчики, мать их! Пинкертоны.

Прапорщик непривычно справился с конвертом вынул бумажку, прочел вслух:

— Группа разминирования… направляется… в восьмой квадрат. Егоров! — крикнул он водиле. — Маршрут знаешь?

Тот что-то пробурчал — типа знаю… И мы покатили по буграм и колдобинам проселочной дороги. Пришлось упираться руками в потолок. Да, на сей раз Толич оказался прав.

Конечно, все были малость на взводе. Современные боевые действия — полеты беспилотников с обеих сторон. Маленький летательный аппарат с дистанционным управлением способен угробить цель, в сто раз больше и дороже его, способен появиться в любое время в любом месте и забрать жизни… Осознание этого, понятно, сидело у нас всех в мозжечке. Но что делать! На войне, как на войне.

Ехали мы минут двадцать. Наконец, Егоров повернул вправо, машина сильно нырнула, тут же вздыбилась, взревела, перевалила ухаб, еще дважды сильно подпрыгнула, после чего наш водитель взял левее и остановился на обочине.

— Ну, вот вам восьмой квадрат… — хмуро промолвил он, не глуша мотор.

— Ага, — Горелкин осмотрелся через лобовое стекло. Пригнувшись, бросил взгляд в небо: — Кажись, чисто пока…

Вот именно — пока.

Облаченные в ОВР, мы выгрузились. Кто-то из собак занервничал, тоскливо взвизгнул. Но Сент спокоен, хоть и чует опастность.

— К ноге! — прикрикнул один из вожатых на скулящего.

Я окинул местность одним взглядом. Слева поле, справа светлая лиственная рощица. Над ними бело-голубое небо с редкой облачностью, и во всем этом — легчайшее веяние недалекой уже осени. Тончайший печальный запах увядающих трав и листьев. Пейзаж будто смертью подернут.

— Ну, мужики, — прапорщик заговорил иным тоном, голос чуть дрогнул, будто что-то знал страшнуютайну, — вы сами все знаете, здесь я вам не начальник… Смотрите! Вот это поле, — он махнул рукой влево. — Я так понимаю, его эти пидоры «лепестками» засрали. Надо прочесать и обезвредить. С богом…

Мы понимающе переглянулись. Поле с легким уклоном влево уходило к горизонту.

— Да это и за месяц не прочешешь… — проворчал Толь Толич.

— Ну, не все сразу, ясно-понятно, — бодро воскликнул Горелкин. — Да и не все оно засеяно. Вы начинайте, благословясь! Сделайте сколько сможете, обозначьте очищенные места. А там видно будет.

Приказ, скажем прямо, не очень внятный, но опять же — на войне, как на войне. Я уже собрался сказать: ну, поехали…

Как взгляд мой, блуждавший по окрестностям, заметил движенье в перелеске.

Зрение у меня как у сокола. В том, что кому-то могло бы почудится колыханием листвы под ветром, я увидел больше. Всмотрелся — и отчетливо разобрал человека в камуфляже и каске, таящегося в жидких зарослях.

— Тревога, — негромко сказал я, шагнув вправо, а Сент дернулся, натянув поводок.

И тут же тишину рассекла очередь.

Стрелявший, видать, поспешил — пули пронеслись прямо над головами, я ощутил, как дунул смертный ветер.

— Рассредоточься!.. — диким голосом возопил прапор, плюхаясь наземь и отчаянно дергая зацепившийся за что-то АКС.

Я вмиг порхнул за земляной бугор, как по заказу случившийся рядом — глубокий след какой-то тяжелой колесной техники, образовавшей в когда-то сырой почве сразу и траншею, и бруствер. Теперь это засохло, окаменело и являло собой отличную позицию для стрельбы лежа.

— Сент!

Умница пес уже был рядом, улегся в след.

— Молодец, — сказал я пересохшим ртом.

Куда девались мои соратники, я не видел. И как-то не до них. Я напряженно всматривался в заросли, до которых метров около двухсот. И разглядел вражеского бойца, маскирующегося в неплотном подлеске. Я находился в исключительно выигрышном положении. А стрелок я хороший.

Я поставил предохранитель на одиночный огонь. Прицелился. Палец лег на спуск. Плавно, плавно, тяну…

Выстрел.

Враг дернулся и завалился навзничь. Но я совершенно точно мог сказать, что это не тот, кого я видел первым. Значит…

Значит, вполне возможно, он скрытно движется сюда. Да и не он один! Наверняка.

Я ощутил, как от этой мысли мне стало жарко. Здесь, в высоком полевом разнотравье опытные диверсанты мгновенно смогут подобраться к нашим, и с преимуществом внезапности перебить их. И что делать? Вскочить и броситься в атаку?.. А вдруг они затаились и только того и ждут, чтобы расстрелять нас, как мишени?..

Сент навострил уши и заворчал. Что еще за черт⁈

И тут я услыхал противное жужжание. Неужто беспилотник?

Я вскинул взгляд. Точно! Он самый.

Дрон геликоптерного типа, с четырьмя винтами, разнесенными квадратом, с противным жужжанием завис над полем метрах в пяти над землей и метрах в двадцати от нас. Дешевенький аппаратик, скорей всего китайский — страшно выгодная штука. Его и несомый на нем взрывчатый заряд плюс видеокамеру легко можно разменять на цель ценою в миллионы рублей. Но в данном случае группа наверняка связалась с оператором этого дрона, находящегося за несколько километров. Видимо, попросили помощи. И теперь…

И теперь геликоптер резко снизился. Видно, оператор что-то упустил. Не справился с управлением. Слышно было, как винты отчаянно засвистели, не в силах набрать высоту…

Вдруг пес вскочил, понесся вперед. Прямо к дрону.

— Сент! Сент!

Я сам не понял, как вскочил и помчался за ним. Мелькнула сумасшедшая догадка: Сент совершенно по-человечески понял мысль «сам погибай, а товарища выручай»… Но она мелькнула и пропала, и вовсе мыслей никаких не было, а я видел только дрон, почему-то так и зависший в метре над землей, летящего стрелой пса, и чуть дальше — три затаившиеся человеческие фигуры.

— Сент! — срывая голос, крикнул я, уже сознавая, что сейчас будет непоправимое.

Я выстрелил. Попал в кого-то, но еще дрон… Летящая смерть. Он низко и уже готов к тарану.

Сент взвился в воздух. Он смог, но какой ценой…

Взрыв.

И здесь как будто что-то затмило взгляд. Я не видел последний миг земной жизни моей собаки. Увидел ослепительную вспышку. Успел заметить, как один из врагов конвульсивно вскочил и тут же упал. А меня как-то мягко толкнуло взрывной волной, и вдруг я ощутил, как отказали ноги. Просто исчезли, и все. И небо и земля перевернулись.

Я не сразу понял, что лежу на земле и вижу, как немыслимо далекие белоснежные облака плывут куда-то в бирюзово-синем небе. И слышу далекие-далекие голоса.

— … Лежи! Лежи, сука, если жить хочешь! Ранен? Не ссы, поможем, — я не понял кто говорил.

Господи! Как хорошо, оказывается, лежать так, видеть небо, облака. Как я раньше не понимал, что это так чудесно!.. Ну да ладно! Еще немного, и я взлечу к ним…

Небосвод вдруг закрылся радостной физиономией Толь Толича:

— Серый! Серый! Мы их раздолбали! Спасибо тебе, ты нас спас! Если б не ты!..

Если б не Сент… — хотел сказать я, и не сказал. Лицо Толича волшебно побледнело, стало прозрачным, и сквозь него я вновь увидел небо, облака, и почему-то звезды. Они неярко, нежно, но отчетливо сияли в дневном небе, и вдруг я ощутил, что меня приподняло над землей, на секунду задержало — как будто на прощание — и я уже навсегда помчался ввысь. «Похороните рядом с Сентом…» — хотел сказать, но понял, что не могу говорить.

Глава 2

Небо? Ну, пусть будет небо.

Не скажу, что я расстроился, огорчился или вроде того. Нет. Оказывается, помирать совсем не страшно. А раз так, значит, смерти нет. Есть другая жизнь. Ладно! Посмотрим на нее.

Но что-то пошло не так. То есть, может, и так, да я того не ожидал.

Небо отменилось. Оно как-то так незаметно потемнело, я моргнуть не успел, как меня окружила ночь. И восхитительное чувство взлета, отсутствие гравитации тоже исчезло. Мир окутался привычной тяжестью. Полет кончился.

Как говорится — хорошенького помаленьку! Полетал, полетал, и будет. Вернулся.

Я лежал на спине в темноте, и первое, что пришло в голову: госпиталь! Сколько-то проплутал в бессознанке, да и вернулся в себя

Но с самой первой секунды это мысль была какой-то неуверенной. Вне всякой логики и даже восприятия. В довесок к ней призраком возникла мысль: нет, что-то здесь не то… И вот отсюда уже заработала логика, анализируя окружающее.

Огромное помещение, куда большее, чем больничная палата. Не тьма, но полутьма, искусственный синий свет. Дыхание, храп множества людей. Казарма?

Похоже. Но сроду не было у нас такой казармы! Какая-то она архаичная, как будто из прошлого. Двухъярусные нары, тощее шершавое одеяло типа «привет из СССР», подушка тоже какое-то недоразумение… И маленькая она, эта кровать, черт бы ее взял. Ноги мои ощутимо упирались в металлические прутья спинки. Хотелось распрямиться покомфортнее.

И запах! Тоже такой добротный, пусть и на любителя запах из прошлого — такое амбре устойчиво наполняло старые деревянные здания. Его не назовешь благовонием, чего нет, того нет. В нем другое: нечто патриархальное, уводящее в глубины подсознания, в коллективную историческую память… Короче, вряд ли объяснишь. Но помнить я его помню!

К этому времени мои глаза привыкли к этой полутьме, и весь я освоился настолько, что способен был воспринимать ситуацию в целом. Я видел над собой койку второго яруса, провисшую под тяжестью спящего тела, соседние подобные сооружения, слышал негромкие, но увесистые неторопливые шаги в отдалении… и понимал ровно то, что ничего не понимаю.

Где я, что со мной?..

Но в любой ситуации спокойствие — это на пятьдесят процентов решение любой проблемы. Ну ладно, на тридцать. Трезво, спокойно разбираться. И при том не тянуть.

Шаги приближались. Я осторожно повернул голову. Постарался, чтобы движение было максимально незаметным. Увидел коренастого парня в солдатской форме…

Твою же мать!

Это была так хорошо знакомая мне по фотографиям и картинкам форма бойца Советской Армии образца 1969 года, то есть последний вариант, просуществовавший до самого распада СССР. Однобортная гимнастерка с металлическими пуговицами, ремень с тускло отблескивающей латунной бляхой, штаны-галифе полушароварного типа, заправленные в кирзовые сапоги. А главное — голову украшала пилотка. Головной убор, в Вооруженных силах РФ сохраненный только на флоте и для женщин-военнослужащих! Иными словами, я видел перед собой солдата ВС СССР, к ремню которого к тому же был прикреплен штык-нож. Дневальный, ясное дело.

Ну и что все это значит?..

Ответ на этот вопрос, конечно, уже крутился во мне, но я не готов был к нему морально, поэтому постарался оттолкнуть его, этот ответ, не находя никакого другого.

Дневальный мерно прошагал мимо, а я, стараясь не шевелиться, проводил его взглядом, и тут только заметил рядом табурет с аккуратно сложенным обмундированием. И опять же с запозданием обратил внимание, что на мне тонкое белье: рубаха и подштанники. Летние, хлопчатобумажные, на армейском канцелярите — х/б. Зимний же комплект был так называемый полушерстяной или п/ш. В этом ночном костюме под неказистым одеялом спалось, в общем, нормально, но в целом в казарме ощущалась заметная прохлада, несмотря на «нагревательные элементы» в виде множества молодых тел. Без них, наверное, было бы еще холоднее.

Отбросив одеяло, я встал. Увидел сапоги с намотанными вокруг голенищ портянками. Да уж! Реликт за реликтом. Ну, с портянками я обходиться умею, жизнь научила. Быстро обулся, разобрал амуницию на тумбочке, прошелся по карманам гимнастерки — тоже летней, х/б, с черными погонами и петлицами — пальцы наткнулись на бумаги и книжечку из плотного материала. Документы. На месте. Хорошо.

Накинув х/б, я встал, пошел, стараясь ступать бесшумно…

Так!

С первого же шага я ощутил непривычность габаритов и моторики. Смотрел на окружающее я с заметно более высокой точки, и как-то неловко было ощущать самые естественные движения: встал, пошел… словно в одежде с чужого плеча.

Да. И вновь тот же немыслимый ответ.

Вставанием я, разумеется, произвел легкий шум, и теперь дневальный неспешно шел ко мне. В синем свете «ночной» лампочки я разглядел, что это среднего роста коренастый широкоплечий парень азиатской наружности. Типа башкира или северного казаха. Шел он, поигрывая в пальцах какой-то не то цепочкой, не то четками. Да, и даже при таком освещении видно было, что погоны и петлицы у него красные, с общевойсковыми эмблемами: звездочка в обрамлении лаврового венка. На советском армейском жаргоне этот орнамент иронически назывался так: «сижу в кустах и жду Героя» — имелась в виду Золотая Звезда, знак отличия Героя Советского Союза. Лычек на погонах не было. Рядовой.

— Ты куда? В сортир? — спросил он негромко и доброжелательно, и без малейшего акцента.

— Да, — не соврал я, поскольку именно туда и собрался. Правда, с другой целью.

— Ты же из переменного состава?.. Знаешь куда идти?

Мысль моя сработала вспышкой молнии.

Конечно, дневальный увидел мои черные погоны. Ага! Значит, в этой части я временно прикомандированный, на пересылке, так сказать. Можно слегка шлангом прикинуться:

— Да нет, честно говоря. Еще не успел…

Говорил я очень осторожно, опасаясь сболтнуть лишнего.

Рядовой показал рукой:

— Вон туда, по коридору вправо почти до конца. Дверь налево. Там увидишь.

— Спасибо!

И я припустил по указанному маршруту.

Длинный неуютный коридор, худо озаренный дежурным освещением, развешанные по стенам советские плакаты и наглядные пособия: форма одежды… элементы строевой подготовки… Все это безмолвно орало мне о том, что со мной случилось то самое. Совершенно невозможное. Противоречащее всем известным мне научным данным. Аргумент за аргументом вколачивался мне в мозг. Тебе еще доказательства?.. На! На! На!

Но я знал, что главный довод впереди.

Туалет, как я и ожидал, оказался санузлом: умывалка с латунными кранами, эмалированными металлическими раковинами. Тусклые небольшие зеркала над ними…

Вот он, момент истины! Зеркало. Честно сказать, несколько секунд я не решался подойти к нему. Впрочем, все это психологический вздор, который надо решительно ломать. И времени на все минуты три-четыре, не больше. Дневального подводить ни к чему. И я шагнул к зеркалу.

На меня смотрел очень рослый парень симпатичной наружности. Рост — в районе ста девяноста. Короткая армейская стрижка. Волосы темные. Серо-синие глаза. Ален Делон, блин!.. Нет, парень на знаменитого француза не похож, но все-таки было в его лице нечто плакатно-кинематографичное, наверняка он должен производить впечатление на девушек, да еще в сочетании с ростом, со спортивным телосложением…

Я поймал себя на том, что мысленно говорю: он, он… Хотя пора бы уже говорить: я. Да! Хватит цепляться за руины обыденного мировоззрения. Надо принимать реальность и встраивать себя в нее.

На секунду я закрыл глаза, вновь открыл — нет, я не надеялся, что длинный парень исчезнет, а вместо него возникну я, Сергей Борисов. Нет. Просто уж так, по простительной человеческой слабости. Все! Нет Сергея Борисова. А кто есть?..

Я полез во внутренний карман гимнастерки. Вынул красную книжицу — военный билет — и несколько аккуратно свернутых и подколотых скрепкой бумаг. Ну что ж! У меня где-то около минуты, чтобы в самом первом приближении въехать в ход событий…

Через полторы минуты я был в казарме. Дневальный глянул на меня с легким поощрением: молодец, долго не шлялся.

— Сколько до подъема? — спросил я.

— Три часа без малого, — он улыбнулся, показав белоснежные зубы. — Спи-не хочу!

Я кивнул и прошел к своей койке.

Формально-то оно так, да вот уснуть мне было трудновато. Приходилось и свыкаться с положением и делаться философом, восклицая про себя: нет, ну каковы же прихоти судьбы!..

Судя по тому, что случилось со мной, ничего случайного в мироздании нет. Все мы под контролем… наших персональных ангелов, скажем так. Вот только понять их логику и чувство юмора иной раз бывает нелегко.

Я покинул облик контрактника Вооруженных Сил РФ Сергея Борисова для того, чтобы воплотиться в обличье рядового Советской Армии Бориса Сергеева. По воинской специальности, конечно же, кинолога.

Рядовой Сергеев Борис Андреевич, 1963 года рождения, бывший студент, ушедший из технического вуза по собственному желанию, призван в ряды СА в мае 1982 года. Имеет второй юношеский разряд по баскетболу. Совсем скромненький. Видать, позанимался малость, да и бросил… После карантина и принятия присяги почему-то в ракетном дивизионе направлен в Центральную ордена Красной Звезды школу военного собаководства, прошел курс обучения по специальности «вожатый караульных собак» вместе с подопечным — двухлетним кобелем Громом породы «восточноевропейская овчарка». Паспорт животного — тощая бумажная книжечка — прилагался. После выпуска рядовой Сергеев и пес Гром направлены во временное распоряжение военного коменданта города Н. с дальнейшим переводом к постоянному месту службы. Это событие было датировано 3 сентября 1982 года, стало быть сегодня где-то 4–6 сентября. Я не прослужил еще и полугода, стало быть по негласной солдатской иерархии называюсь «дух».

Вот с этим и жить еще полтора года. Да больше! С этим и жить…

В шесть утра вспыхнул яркий свет, и дневальный — не тот, что был ночью, другой — во все горло возопил:

— Па-а-адъем!.. — и казарма вмиг наполнилась суетой.

Откуда-то взялись несколько сержантов и офицер — старший лейтенант в сапогах, портупее и с красной повязкой на рукаве. Дежурный по части, ясное дело.

Со второго яруса прямо передо мной спрыгнул худощавый белобрысый парень.

— Привет! — радостно осклабился он мне.

— Привет, — улыбнулся и я.

— Ну что? Сегодня, кажись, раскидают по частям?

— Должны, — солидно кивнул я. — Посмотрим!

— Да… Хорошо бы нам в одну часть попасть!

— Это точно. Да только вряд ли…

Он вздохнул.

По ходу этого разговора мы самым интенсивным образом одевались.

— Колян! — окликнул его кто-то, и он обернулся:

— Да?

Ну, имя теперь знаю. Уже неплохо.

— На зарядку! — прикрикнул старлей. — Быстро! Без ремней. Строиться!

Одетые, но распояской, мы выбежали на рассветный холодок, поеживаясь.

— Ну, — проворчал кто-то за моей спиной, — вот она тебе и осень… Здрасьте, год не виделись!

— Стройся по ранжиру! — командовали сержанты.

Я оказался почти правофланговым. Выше меня только один парень с голубыми авиационными погонами и петлицами. В этом отношении у нас тут царило полное разноцветье — ну, переменный состав, понятно.

— Баскетболом занимался? — вполголоса спросил я.

— Не, гандболом, — расплылся в улыбке он. — Нападающий! Первый разряд.

И верно, я бы мог догадаться: мощный детина, тяжеловес. Ручной мяч — спорт силовой, контактный, игроки как правило здоровые, массивные ребята.

— Напр-раву! — рявкнул один из сержантов. — Бегом марш!..

Зарядка оказалась элементарной. Побегали, поделали примитивные разминочные упражнения, опять пробежались, теперь уже к казарме.

— Полчаса на заправку кроватей и санитарно-гигиенические мероприятия! — скомандовал сержант.

Будучи лицом кавказской национальности, он произнес «гиенические», что, разумеется, осталось без комментариев.

Меня слегка подскребала мысль о том, где же находятся мои «мыльно-рыльные» принадлежности. Здравая логика говорила — в тумбочке возле кровати, но тумбочка наверняка одна на двоих с Колей. Где моя половина, где его?..

Коля сам помог мне ответить на этот вопрос, сунувшись в верхнюю половину тумбочки за мылом и зубным порошком.

— Давай скорее, — бормотнул он мне, — а то сейчас эти черти разорутся!

Под «чертями» он наверняка имел в виду солдат из постоянного состава, смотревших на нас как на чужаков.

Я сунулся в нижнюю половину, увидел там ровно сложенную бумагу, взял — слава Богу! Это был документ о прививках, сделанных Грому. От бешенства, еще чего-то там. Почему сертификат очутился в тумбочке, не знаю, но спасибо за это!

Прихватив барахло, включая помазок, я устремился в умывалку. Первым делом побриться! Но раковины все были заняты, толкаться не хотелось, пришлось подождать. В итоге малость задержался. И когда уже добривался, в помещение вкатился ефрейтор-краснопогонник с двумя значками на новенькой гимнастерке: комсомольским и классностью. Второй — очень красивый, стилизован под щит, с темно-синей эмалью и золотистым обрамлением. На нем красовалась цифра 2.

— Ты, б…дь, чего тут расщеперился⁈ Тебе отдельное приказание надо? — с ходу заорал он, раздуваясь от припадка начальственного вдохновения. — Кровать заправил⁈

— Успеваю, товарищ ефрейтор, — вежливо сказал я. — До построения еще двадцать минут.

— Чего⁈ Какие, на хрен, двадцать минут⁈

У ефрейтора в башке, видать, жила какая-то своя система счисления времени.

— Давай, кончай на хрен свою цирюльню, или я тебя сам под ноль сейчас побрею!..

Это была последняя относительно цензурная фраза, после чего последовал дрянной неостроумный ненорматив. Это меня возмутило.

— А вам не кажется, — в голосе моем звякнул металл, — что стоит быть повежливее?

— Чего? — оторопел он. — Ты че сказал, душара⁈

— Что слышали, — твердо заявил я.

Он подскочил ко мне и даже вскинул правую руку. Но я мгновенно перехватил ее. Ладонь моя была в полтора раза больше, а сам он, будучи среднего роста, смотрел на меня снизу вверх. Я сжал руку сильнее и ощутил, как он замер. Видать сообразил, что чем бы дело ни кончилось, он по-любому может оказаться в санчасти.

— Товарищ ефрейтор, — задушевно сказал я. — Не стоит подвергать риску свой авторитет. Я все успею до построения. Зря шуметь незачем.

И отпустив его руку, стал добриваться, напряженно ожидая дальнейших действий и решив: если вздумает меня ударить, врежу по-настоящему. Ибо не хрен!

Но у него здравый смысл взял верх.

— Чтоб через пятнадцать минут был готов! — рявкнул он и вышел.

За эти четверть часа я успел заправить койку, подшить свежий подворотничок гимнастерки. Тут были опасения, что могу запороть подшиву, но ничего, справился. Утренний осмотр прошел благополучно. И вот долгожданная команда:

— Строиться на завтрак!

Построились. Переменного состава разномастных бойцов набралось человек пятнадцать, нас построили отдельно. Я, естественно, рядом с гандболистом-авиатором. Дежурный старлей объявил:

— После завтрака быть готовым к откомандированию. Подробности на утреннем разводе. Собаководы! Питание на собак получите вовремя.

И мы строем пошли на завтрак. Я, признаться, с опаской ожидал, что это будут блюда, изготовленные в жанре фильма ужасов — оказалось не ахти, но сносно. Перловка с тушенкой, хлеба вдоволь, кусочек масла на один бутерброд (стандарт 20 граммов), жидковатый сладкий чай. Годится!

После завтрака начался утренний развод, при этом мы, переменники, неожиданно оказались в выгодном положении: нас загнали в курилку — круглую беседку с крышей, скамейками, но без стен, велели ждать дальнейших распоряжений. И мы имели удовольствие смотреть и слушать, как офицеры части — это, как я понял, мотострелковый полк или бригада — проводят утренний развод. Неподалеку от нас выстроилась жиденькая кадрированная рота, ее жестоко распекал упитанный мордастый капитан. Надо полагать, комроты.

— … Я не знаю, куда смотрят командиры взводов! — гремел он. — На баб, что ли? Или на Луну, как агрономы в перископ⁈ А? Товарищи офицеры и прапорщики, я вас спрашиваю! Почему в роте порядка нет? Я вот сейчас, пока эти дармоеды жрали, государственный бюджет в говно превращали, я вот прошелся по ихним тумбочкам! И что? У меня в голове похоронный марш заиграл! Это я захожу в первую тумбочку — а там на стенке голая женщина висит. Я ее, конечно, отодрал и на помойку выкинул, там она и валяется. Ладно. Захожу в другую тумбочку — там тапочки по колено в грязи!..

Это можно было слушать бесконечно, но хорошее долгим не бывает. Запыхавшись, к нам подбежал боец среднеазиатского вида:

— Эй, пирименай састав, кто тут сабакавода? Айда на КЖ, своим писам жратва получать! Прапорщик Жопин велел.

— Не Жопин, а Шопин, чучмек! — беззлобно обронил кто-то.

— От чичмека слышим! — задорно отпарировал сын южных широт и укатился.

— Ну, пошли, что ли, — заторопился Коля, и мы трое, еще один парень по имени Саша, с которым я бегло успел познакомиться, пошли на КЖ. То есть «кухню животных» — обязательный элемент структуры той части, где есть служебные собаки.

Пока шли, меня вдруг озарила мысль: узнает ли меня Гром⁈ Не почует ли неладное, случившееся с хозяином? Что в этом обличье вдруг пришел кто-то другой?.. Ведь пес не человек, его не проведешь!..

С этой занозной мыслью я и прибыл на КЖ.

Глава 3

КЖ, собственно, представляла собой настоящую кухню: огромная электроплита, огромные алюминиевые баки, дым, чад, полураздетые люди с черпаками, снующие в этом жару-пылу… ну и конечно, вонь такая, что береги нос. Собачье варево готовились обычно из конины-говядины второго-третьего сорта в комплекте с комбижиром, овсянкой или перловкой

Перед нами возник веселый моложавый человек в хромовых сапогах, галифе и неимоверно засаленной гимнастерке без знаков различия.

— Собачники? — весело заорал он. — Животноводы?

Это, видать, и был «прапорщик Жопин».

— Ну, хрючево для ваших псов готово, забирай! Кэш энд кэрри! — он загоготал от души.

Надо же, какие словечки знает!

А приготовленное блюдо только «хрючевом» и можно было назвать: жуткого вида вонючая субстанция с бесформенными комками конины. Один из кашеваров, хмурый неприветливый парень, здоровенным черпаком нагрузил в пустой бачок порцию на трех собак, протянул мне половник поменьше:

— Вернуть чистыми, — проронил он.

— Да, гвардейцы, слыхали⁈ — встрял и Шопин. — Чтоб все блестело, как у кота яйца! Кэтс боллс. Английский язык учил? — обрушился он почему-то на Колю.

— Э-э… ну да… — замялся тот.

— Как по-английски — руки вверх?

— Э-э… — вновь промямлил Коля. — Ну… Хенде хох?..

— Сам ты — хенде хох!

— Хендз ап, — сказал я.

— Во! Слыхал, гвардии долб…еб? А ты, рядовой, молодец! Как фамилия?

— Рядовой Сергеев.

— Благодарность тебе от меня! Как принесете бак-черпак, вручу лично в руки. Осознал?

— Так точно!

— Тогда вперед, пошли кормить своих мосек. Кру-гом! Марш!

И как-то так само собой получилось, что Коля с Сашей подхватили бачок с дымящейся кашей и поперли его, а я пошел сзади с половником, как со скипетром. Впрочем, нести парням было совсем нетяжело, килограммов десять.

Тем самым я оказался в выигрышном положении: я ведь не знал, куда именно идти. А ребята сделались моими впередсмотрящими. Но передо мной стояли еще две проблемы, и первая из них — угадать Грома среди нескольких псов…

— Интересно, откуда у него такая тяга к английскому?.. — вдруг слетело у меня с языка то, чего я и говорить не собирался.

— Это Шопин-то? — живо подхватил Саша. — Так он же на Кубе служил! Их там учили. Хочешь-не хочешь, а знай!

— А, вот оно что… Слышь, пацаны, вы идите, — я сунул половник в «хрючево», — а я на секунду… Отлить надо!

Это я произнес уже в виду вольеров, где сквозь металлическую сетку видны были силуэты овчарок и слышалось ленивое перегавкиванье — обитатели собачьего городка обменивались информацией.

Я завернул за некое техническое строение. Здесь были кусты, бурьян, самое то. И не успел я начать процесс, как поднялся неистовый лай: это ребята достигли вольеров, и псы пустились ревностно доказывать, что не зря находятся здесь, отрабатывают вкладываемые в них средства. Раз кто-то чужой появился, значит, надо его облаять.

Чуть подзадержавшись, я пустился вдогон ребятам, увидел, что они возятся в самом дальнем углу вольеров, что логично: собак переменного состава должны были содержать где-то примерно в одном месте. Ну, и далее надо полагаться на интуицию и смекалку…

На меня, конечно, собакены тоже пустились с увлечением орать — помимо служебного рвения для них это была и развлекуха. Видимо, подолгу находиться в клетках невелико счастье, ну так почему бы и на пришлого не гавкнуть.

Я чуть сбавил шаг, напряженно вглядываясь в обстановку. Три крайних вольера. Саша с Колей деловито возятся у двух, а третий, самый крайний…

И здесь у меня захватило дух.

Да неужто⁈ Неужели и у собак бывает это?

Я оторопел настолько, что застыл на месте. Саша полуобернулся:

— Эй, Борька! Чего встал? Давай, вон твоя порция!

— Да, — я расколдовался. — Иду.

Крупный «восточноевропеец» в крайнем вольере был точной копией моего Сента. Ну прямо брат-близнец! Только родившийся по прихоти судьбы на сорок лет раньше. И мало того, смотрел он на меня спокойно, но настороженно, словно узнавал и не узнавал, словно за повседневной оболочкой бытия угадывал нечто такое, что недоступно никому, кроме него…

Дверца вольера была заперта на задвижку. Я отомкнул ее, вошел:

— Гром, — окликнул вполголоса.

Пес как бы застыл, неотрывно глядя на меня.

— Гром, — повторил я ласковее.

Он почти неслышно проворчал, но я расслышал.

— Борька! — уже нетерпеливее крикнул Саша. — Да забирай ты свое!

— Сейчас, — невнимательно отозвался я.

Подсел к Грому. Он не отодвинулся, но заметно напрягся. И продолжал ворчать не то, чтобы враждебно, но как бы предупреждающе. Примерно так:

«Странный человек, похожий и непохожий на моего хозяина! Я еще не понял, кто ты. Но на всякий случай сообщаю заранее: я готов ко всему. И дам отпор, даже не сомневайся».

Меня так и разбирало сказать: Сент, это я! Ты вернулся? Не узнаешь меня?.. До слез.

Но я понимал, что передо мной Гром. Единственное существо на свете, разгадавшее мою тайну. По крайней мере, заподозрившее нечто.

— Гром, дружище, — я погладил его по голове и загривку, ощутив теплую густоту шерсти, и то, как он успокоился. Собаки безошибочно распознают прикосновения, для них это понятнее, чем для нас взгляды и слова для нас.

— Это я. Не сомневайся. Это я. Твой друг.

Я говорил это совсем тихо, но Коля как-то ухитрился услыхать.

— Эй! — хохотнул он. — Вы что там шепчетесь? Военная тайна?

— Близко к этому, — я встал. — Не военная, но тайна… Эй, пацаны, смотрите, горячее даете! Надо бы еще немного остудить.

— Нормально! — легкомысленно отмахнулся Коля.

Ну, ребята, вы сами умные, а я свое сказал.

Миска у Грома была, конечно, сомнительной чистоты, но шут с ним. Можно пережить. Я перелил нашу долю баланды в нее, поморщился от дивного амбре, помешал черпачком, доводя до нужной температуры. В общем-то, еда уже в достаточной степени остыла, но чуть охладить еще не помешает…

— Се… — нечаянно сорвалось было у меня, но я вовремя прикусил язык. — Гром, братишка! Ешь давай.

Я поставил миску перед псом и вновь дружески потрепал его по голове. Конечно, ласковых фамильярностей было многовато, но мне надо было рассеять собачье недоверие. Гром вновь внимательно посмотрел на меня, и на сей раз я прочел его взгляд так: «Ладно. По-моему, что-то не совсем так. Правда, я не очень могу понять, что… Ты изменился, хозяин. Но это твое дело. А мое дело служить и много не думать».

И он стал есть. Неспешно, деликатно, без большой охоты. Видно было, что блюдо ему не сильно по душе, но раз хозяин дал…

Немного поев, Гром вновь посмотрел на меня. Взгляд был спокойный, однако с вопросом. Я тоже обошелся без слов: улыбнулся, подмигнул. Мол, все в порядке, брат!

— Сергеев, — негромко окликнули сзади.

Я обернулся. Шагах в десяти стоял Шопин, глядя на меня с одобрительным прищуром. На этот раз он был в полной форме, сидевшей на нем как-то особенно щеголевато.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик, — сказал я, обозначив легкое движение вверх — выпрямиться в вольере было нельзя.

— И тебе не хворать. Покормил кобеля?

— В принципе да.

— Ну, раз в принципе, то идем-ка со мной. Есть спецзадание.

— Мне еще вольер надо убрать…

— Мои ребята уберут. Пошли!

Гром поднял морду от миски, взглянул мне в глаза.

— Я скоро. Ешь! — я вновь легонько коснулся его холки, вышел, запер вольер.

— Эй, кавалергарды! — велел Шопин Коле с Сашей. — Бак, черпак вымыть, сдать на КЖ. Задача ясна?

— Так точно… — проворчал Саша без большой охоты.

— А ты, Сергеев, идем со мной.

И мы пошли не в сторону КЖ, а к одной из казарм, которых на территории части было множество.

Почувствовав доброжелательность ко мне, я корректно спросил:

— Какое задание, можно узнать?

— Задание? — он засмеялся. — Поговорить надо бы малость.

— Поговорить?

— Удивлен?

— Есть немного.

— Да ничего удивительного. Входи, — он легонько подтолкнул меня. — Садись!

Мы вошли в совсем маленькое помещение канцелярского вида, сели по разные стороны стола. Прапорщик снял фуражку, небрежно кинул на подоконник.

— Слушай, — произнес он совсем неофициально, — я смотрю, ты боец толковый. И животных понимаешь хорошо. Подход к ним имеешь. Так?

— Присутствует, — не стал я впустую скромничать.

— Я вижу.

Он задумчиво побарабанил пальцами по столу, как бы решая некую задачу.

— М-да… Оставил бы тебя здесь, — неожиданно поведал он, — да штаты все закрыты. И начальство у нас служебных собак не любит. Считает их ненужным баловством…

Здесь он нахмурился. Наверное, в памяти ожили малоприятные сцены столкновений с непонимающим руководством… Но он постарался отбросить их:

— Ладно! Черт с ним. Я тебе благодарность обещал?

— Так точно.

— Ну а коли так, то обещание выполняю. Сделаю тебе протеже…

И пояснил: переговорит с кем надо, чтобы меня отправили в воинскую часть неподалеку. Город Жаровск. Километров сто к северу. И дело тут не в том, что ехать за тридевять земель не надо. А в том, что это часть особая. База хранения горюче-смазочных материалов, находящаяся в оперативном подчинении Генштаба. В ранге отдельного полка. Подчиняется непосредственно Москве, Минобороны. Продовольственное, вещевое снабжение — по высшему разряду. Охраняется так, что мышь не проскользнет. Стрелковая рота плюс взвод вожатых караульных собак…

— … комвзвода — мой старый знакомый. Коллега, — уточнил Шопин. — Старший лейтенант Смольников. Мужик отличный! Если ты себя проявишь, с ним будешь все два года как за каменной стеной. А ты проявишь, я уверен. Согласен на такой ход событий?

— Буду только рад, — ответил я тоже неслужебным тоном.

— Ну и отлично. Куришь? — неожиданно спросил он.

— Нет, — твердо ответил я.

— И правильно, — подтвердил прапорщик, доставая помятую пачку «Столичных». — Давай так: я сейчас поговорю с кем надо, тебя оформлю. От них машина должна быть… — он бегло глянул на часы, — наверное, через час где-то. Она тебя и заберет с собой. Ты чутка здесь посиди, пока твои архаровцы посуду моют. А то будут они дуться на тебя… Оно конечно, тебе это по колено должно быть, да все-таки лучше обойтись без отрицательных эмоций. Верно говорю?

— Совершенно.

— Тогда подожди. Минут двадцать, — он встал и снова глянул на часы.

Часы, кстати, у него были необычно-навороченные, по тем временам диковинка. Наверное, какой-то кубинский трофей.

— Журналы, газеты пока полистай, — обронил Шопин и ушел, унося за собой едкий запах табачного дыма.

Я не без любопытства посмотрел сравнительно свежие номера «Красной Звезды» и «Советского воина». В последнем, случалось, печатали неплохие рассказы и повести, даже таких глыб советской литературы, как Валентин Пикуль. В данном случае я ничего особо интересного не обнаружил, ну и вернулся Шопин пораньше, чем обещал.

— Ну, Сергеев! Не говорю: пляши, но мысленно можешь и сплясать. Хабанеру! Собирай вещи, собирай документы — за ними в канцелярию, в штаб. Кабинет номер четыре. Продаттестат, вещевой аттестат, все там… Ну и забирай своего пса, найдешь их машину. Она скорее всего возле вещевых складов будет. «Шишига», номер…

И он назвал номер. «Шишигой» в ту пору называли бескапотный грузовик ГАЗ-66 с двумя ведущими мостами, сконструированный именно как армейский вариант, однако, широко используемый и в народном хозяйстве. Что касается номера, то для армейских машин это была чистая условность: что угодно можно было нарисовать и повесить. ГАИ не имела права останавливать транспорт Минобороны, а военная автоинспекция по таким пустякам не придиралась.

Я откозырял, и завертелась бюрократическая карусель. Понесся в штаб, получил командировочное удостоверение на себя и на Грома. Город Жаровск, войсковая часть (сокращенно в/ч) 52506. Вещевой аттестат, включающий в том числе и ошейник-поводок-намордник. Продаттестата не полагалось: командировка длилась меньше суток. В этом случае аттестат не выдавался, но сердобольные тетушки из хозчасти сказали, что могут нелегально подкрепить меня в столовой. Не ахти что, разумеется: порция каши, чай, хлеб, но и на том спасибо. Я не отказался.

— Ланч! — вспомнил я Шопина. — То есть, второй завтрак.

И меня отвели в столовую, где аскетично покормили. Нормалек! Лишних приемов пищи у солдата не бывает.

Я припустил в казарму, собрал все барахло, все документы на себя и Грома, аккуратно упаковал в вещмешок. Хотел проститься с Сашей и Колей, но не нашел: временные рабочие руки в части тоже никогда не лишние — куда-то пацанов заправили на работы… Я понесся в вольеры, вновь взбудоражив собачье население.

Гром ожидал меня уже совершенно по-дружески. Морально принял эволюцию хозяина.

— Едем, братишка! — сказал я ему, напоил, отвел справить малую нужду, и все же прибрал вольер, даже нашел возможность вымыть миски. Шопин ко мне по-человечески, ну и я к нему в ответ. Надел на Грома сбрую, включая намордник — правила есть правила, я их соблюдать привык. И уже вдвоем мы отправились к вещевым складам, расположение которых я успел хитроумно выведать у тех же добросердечных тетушек.

Точно, у одного из складов, уткнувшись задним бортом в эстакаду, стоял ГАЗ-66, а рядом с ней глубокомысленно курил мешковатый лейтенант совершенно нестроевого вида, да еще в очках. Ну, понятно — двухгодичник, выпускник вуза, призванный на военную службу. С пренебрежительным армейским прозвищем «пиджак».

— Товарищ лейтенант! — вытянулся я перед ним, четко бросив правую руку к пилотке. — Рядовой Сергеев для прохождения службы в в/ч 52506 прибыл!

Он малость растерялся, но тоже неловко откозырял, держа дымящуюся сигарету в левой руке. Мне даже почудилось, что он чуть было не пробормотал: «Очень приятно…», но все же спохватился. Сказал:

— Вольно. Военный билет, командировочное удостоверение.

И покосился на Грома.

Изучив документы, он произнес:

— Во взвод караульных собак, значит…

— Так точно.

— Ладно. Лезьте в кузов, да поехали. Мы практически загрузились… Матвеев! — окликнул он одного из бойцов. — Все готово?

— Почти, товарищ лейтенант! Еще две партии сапог. Распишитесь у них в накладных!

— А, точно, — вспомнил очкарик и пошел расписываться.

Пять-не пять минут, но вскоре выехали. Матвеев за рулем, лейтенант — так называемый старший машины, а мы с Громом в кузове под тентом. Кузов примерно до половин был заполнен всякой мануфактурой: матрацы, свертки шинелей, п/ш обмундирования и белья, шапки, сапоги… Часть готовилась к зиме.

Я развернул несколько матрацев, мы вольготно расположились на них как на креслах, и в общем, доехали с комфортом. Естественно, «шишига» — не лимузин, а дороги советской глубинки — не автобаны, но тем не менее… Ехали часа полтора. Местность — сильно севернее Москвы, а мы еще и ехали на север. И глядя поверх заднего борта, я видел, как с каждым километром густела и дичала тайга вокруг дороги. Утро начиналось более-менее ясно, но как-то незаметно набежала облачность, посмурнело, и когда Матвеев засигналил перед воротами части, требуя пропустить, небо уже грозило дождем.

Ворота на электрической тяге громыхнули, с лязгом поползли вправо. Грузовик заехал на территорию, остановился.

— Сергеев! — крикнул лейтенант. — Выгружайся тут, потом в штаб, найдешь майора Демина. Понял?

— Так точно, — я успел прибрать матрацы, выскочил, помог Грому. «Шишига», взревев, покатила дальше, а я не успел толком оглядеться, как из здания слева — КПП, контрольно-пропускного пункта, вышел рядовой со штык-ножом на поясе.

— Новенький? — осклабился он.

— Сейчас новенький, буду старенький, — улыбнулся я.

Боец расхохотался:

— Ну до этого тебе как медному котелку! Что, Демина велели найти?

— Да.

— Он на территории, минут через десять должен сюда подойти. Лучше тут подожди.

— Ясно, — я глянул в небо, надеясь, что до пришествия майора Демина дождя не будет.

Рядовой лениво удалился на КПП, не закрыв за собой дверь, и я услышал, как он там крикнул кому-то:

— Федя!

— Э? — откликнулся голос с неуловимым акцентом.

— Так чего там в увольнении-то было?

— Бабам знакомился, — акцент стал сильным.

— Где?

— На почта.

— Красивая?

— А! Где красивый? Сискам нету. Мне нада, чтоб сискам балшой!

Собеседник заржал, я тоже улыбнулся, и вдруг сзади раздался насмешливый голос:

— Ага! Кажись, духи в нашу часть залетели?..

Я резко повернулся. Ухмыляясь, ко мне подходил рядовой с расстегнутой верхней пуговицей, пилотке, сбитой на затылок, распушенным ремнем — бляха «на яйцах». Руки в карманах. Рожа нагло-презрительная. Здоровый жлоб, пониже меня ростом, но плотный, плечистый и даже, пожалуй, с лишним весом.

Подойдя, он сплюнул влево.

— Ну че, душара? Вешаться сразу будем или через неделю?

Я хмыкнул:

— Во-первых, здравствуйте.

Улыбка сбежала с лица, глаза недобро прищурились:

— Не понял!.. Ты чего, умный, что ли? Или сильный?

— Я сильно умный. А ты всегда вопросом на вопрос отвечаешь? — сказал я и ощутил, как у моей правой ноги напрягся Гром, издав легкое ворчание.

Конечно, парень это заметил. Скосился на собаку. И вдруг преобразился, вмиг вытянувшись, приведя пилотку в норму и спешно застегивая верхнюю пуговицу.

— Что здесь происходит? — негромко произнес спокойный голос.

Глава 4

Я обернулся. Гром тоже повернул голову.

К нам неспешно подходил немолодой старший лейтенант. Честно скажу, странновато было видеть человека в таком чине и в таком возрасте. Лет сорок, наверное. Впрочем, рядовые офицеры, тянущие лямку службы в суровых условиях далеких гарнизонов, зачастую выглядят старше своих лет. Но этому старлею точно не было меньше тридцати, что соответствовало бы чину… Невысокий, не очень плечистый, но плотный, коренастый, он казался сделанным из какого-то твердого, неподатливого материала. А облачен был в амуницию дежурного по части, включая красную повязку на руке.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант! — поспешно отрапортовал здоровяк, успев застегнуть пуговицу, но не крючок воротника.

Офицер не счел нужным ответить на приветствие. Он молча окинул взглядом стоявшего по стойке «смирно» рядового и лишь после паузы соизволил сказать:

— Гладков!

— Я!

— Вижу, что ты. Почему у тебя вид такой уругвайский?

— Виноват…

— Ремень!

Гладков поспешно подтянул ремень в нормальное положение.

— Крючок!

— Сломался, товарищ старший лейтенант. Отлетел.

— Исправить!

— Есть!

Старлей перевел взгляд на Грома, и лицо его как-то необъяснимо потеплело.

— Так… — произнес он. — На службу, значит?

— Так точно, — четко ответил я, понимая, что это и есть тот самый старший лейтенант Смольников, под чьим началом мне надлежит служить.

— Качественный, — кивнул он на Грома. — Все стандарты породы выдержаны…

Перевел взгляд на меня:

— О чем говорили?

— Да ничего особенного, — сказал я. — Просто познакомился с новыми сослуживцами.

Старлей иронически хмыкнул:

— Вот как… Ну ладно. Гладков, я так понимаю, у тебя есть желание домой поехать тридцать первого декабря. В двадцать три пятьдесят девять. Так, что ли?

Гладков криво заулыбался, демонстрируя, что понимает начальственный юмор.

— Н-ну, товарищ старший лейтенант…

— Смотри, будет «ну». Организую… Усвоил?

— Так точно!

— Свободен. Крючок пришей!

— Есть! — и верзилу как ветром сдуло.

В двери КПП показался знакомый мне боец:

— Товарищ старший лейтенант! Звонят.

— Подожди тут, — сказал дежурный и отправился в здание. Походка у него была тяжелая, ступал он плотно, по-медвежьи, без малейшего изящества в движениях. Вообще сразу, интуитивно чувствовалось, что этот человек прошел тяжкую, трудную школу жизни и службы. И невеликий чин — следствие того, что ему пришлось долго подниматься с самых низов…

Недолго переговорив, он вышел из КПП в сопровождении насупленного младшего сержанта:

— Понял, Левченко?

— Так точно… — без радости в голосе ответил тот.

— А раз так, чтоб было сделано! Плохо подчиненных контролируешь. Исправляй!

— Есть…

— Придет начштаба, скажешь, что я на пятый пост пошел.

Распорядившись так, старлей подошел ко мне:

— Так, боец! Теперь с тобой… Документы давай на себя и на кобеля. Кобель ведь? — он взглянул на Грома.

— Так точно.

— То-то же, — с удовлетворением сказал дежурный. — Давай документы!

Изучив все, включая бумаги Грома, он произнес:

— Ну что же… Значит, вливаешься в наши ряды. Под моим началом. Я — командир взвода вожатых караульных собак старший лейтенант Смольников. Алексей Петрович.

— Рядовой Сергеев! Борис Андреевич. А это — Гром.

Смольников еще раз внимательно оглядел пса критическим взглядом.

— Н-да… Что сказать? На первый взгляд, экземпляр отличный. Как показал себя на обучении?

— Нормально, — твердо ответил я. — Толковый, схватывает все на лету. Ну, молодой еще, учиться надо. Но все перспективы есть.

— То-то же, — с тем же выражением повторил старлей. — Тут все от тебя зависит. Как сможешь воспитать.

— Я постараюсь.

— Старайся, — суховато сказал комвзвода, хотел еще что-то добавить, но тут из-за угла КПП, вправо от которого тянулась та самая «территория», показался майор, складом фигуры похожий на Смольникова, но совсем непохожий лицом, круглым и улыбчивым. Образ же моего прямого начальника был суровый и резкий, как бы вырубленный грубым долотом из твердого дерева.

Нетрудно догадаться, что я сподобился увидеть майора Демина, он же, судя по всему, начальник штаба части.

— Петрович! — весело окликнул он.

Смольников обернулся:

— А, Семеныч, здорово. Вот, пополнение ко мне во взвод.

— Вижу, не слепой. Ух ты, псина какая серьезная, яти мать! Как звать?

— Здравия желаю, товарищ майор! Кого?

— Да обоих, мать ети.

— Рядовой Сергеев. Караульная собака Гром. Восточноевропейская овчарка.

— Коротко и ясно. Быть тебе ефрейтором!

— Я бы и в генералы не прочь…

— Ого-го!.. Нет, вы гляньте только на него, а? Фу ты-ну ты, ножки гнуты… Петрович! Это тебе всех таких умных присылают, мать их?

— Ну, а то, — в тон откликнулся Смольников. — Умных к умным… Студент бывший!

— Ага! За что отчислен, Сергеев?

— Сам ушел. Понял, что не мое.

— А что твое?

— Пока собаки. Животных люблю, собак особенно. А дальше видно будет.

Майор помолчал, осмысливая услышанное. Вывод сделал неожиданный:

— Петрович! Характеристика из института есть на умника твоего?

— Вроде нету. Сейчас еще раз гляну… Нет.

— Почему нет характеристики? — майор вперил взгляд в меня. Глаза у него были очень бледные, едва голубые. Чудь белоглазая — иногда говорят про таких.

— Не могу знать, — я чуть пожал плечами, предчувствуя команду типа: «Петрович, отправь на него запрос в институт, пусть характеристику пришлют»!.. Может быть, так оно и было, но тут Смольников перехватил бразды разговора:

— Денис Семеныч, его надо на все виды довольствия поставить. Сергеев, у тебя шинель, парадка, п/ш… Ну, похоже, нету?

— Нет, товарищ старший лейтенант. Сказали, все на месте выдадут.

— Ну, конечно!.. — Демин выматерился полноценно. — Лишь бы спихнуть в одной хэбэшке… Ладно, Петрович, давай устраивай их, у меня тут еще кое-какие дела есть. Надо этим отличникам пару фитилей вставить. Заодно и за тебя побуду, за дежурного. Только не тяни!

— Тянут девок в бардаке… — пробурчал Смольников. — Пошли, Сергеев.

— Гром, вперед, — велел я псу, дисциплинированно сидевшему у моей правой ноги, как бы приросшему к ней, так что я чувствовал его живое тепло.

И мы пошли, слыша, как Демин, шагнув в здание КПП, заорал:

— А ну, аксакалы, мать всех ети, быстро сюда! Левченко!..

— Тебе говорили, что наша часть собой представляет? — спросил взводный.

— В общих чертах. База ГСМ центрального подчинения.

— Так! А это что значит?.. Что территория хранения громадная, — он повел левой рукой.

Я глянул туда. Мы шли мимо здания с обширными воротами, явно гаража, возле которого стоял бульдозер ДТ-75. За этим зданием и за забором типа «сетка рабица» располагались приземистые склады, ангары, а за ними лес, лес, лес… северный хмурый хвойный лес с редким березовым вкраплением. Я сообразил, что резервуары с горючим находятся за этим лесом. Точнее, в самом лесу, в бескрайней тайге: под них специально там когда-то вырубали места дислокации, подъездные пути и зоны ограждения.

— Лаборатория, — ткнул пальцем старлей в сторону симпатичного аккуратного домика из желтого кирпича. Вообще многие складские сооружения имели этот необычный для кирпича цвет — видать, неподалеку тут имеются залежи некоей особой глины… Впрочем, это не удивительно, а удивительно то, что из лаборатории почудились мне странные звуки…

Пение⁈

Это было так внезапно, даже дико, что в первый миг я не поверил ушам своим. Вслушался. Ну поют же!

— Товарищ старший лейтенант!

— Чего?

— Там, в лаборатории…

— Ну?

— Как будто поют?..

— А! Ну, это очень может быть.

Смольников, напротив, совсем не удивился.

— Постойте-ка тут…

Мы остановились. Гром поднял голову, взглянул на меня.

— Нормально, старина, — я по-братски трепанул его по голове.

Взводный открыл дверь лаборатории, и освобожденная песня рванулась из помещения:

— И-и… н-на Тиха-ам а-акеане… свой закон-чи-ли па-аход!.. О, Петрович, здорово! Ты откуда⁈

— От верблюда! Палыч, ты опять нажрался? На моем дежурстве, да?.. Спасибо, на хрен!

— П-петрович, все это херня, кроме баб и коммунизма!.. Слушай! Эту песню не задушишь, не убьешь!..

И хриплый пьяный голос загорланил:

— Мальбрук в поход собрался,

Наелся кислых щей,

В походе обосрался

И помер в тот же день!

Все в войске загрустили,

Солдат и командир,

И с ним похоронили

Обосранный мундир!..

Вдова его Елена

Сидела на горшке

И жалобно пердела

С бумажкою в руке!..

«Мальбрук» — французское искажение фамилии английского полководца времен «войны за Испанское наследство» герцога Мальборо. Приблизительно такую маршевую песню распевали французские солдаты той эпохи, хвастаясь растрепать в пух и перья всех англичан на свете. Задорная мелодия перекочевала со временем в русскую армию, а слова — плод народного творчества. От оригинала сохранился только «Мальбрук», а откуда взялась «вдова Елена», совершенно непонятно.

Гром с некоторым недоумением настроил уши, вслушиваясь. Видимо, мелодика и ритмика звуков нашли в собачьей душе какой-то отклик. Впрочем, Смольников прервал исполнение жесткой критикой и угрозами запереть в некий подвал, ругался довольно долго, до пока невидимого «Палыча» не дошло, что дело серьезное:

— П-петрович, я понял! Все, тишина и покой, крепко глазки закрой… Когда я тебя подводил⁈

Последнее было произнесено с неизмеримым пафосом, на что последовала отповедь, закончившаяся требованием немедленно отоспаться в течение двух часов, и после этого привести себя хоть в какое-то подобие нормы.

Смольников вышел раскрасневшийся.

— Пошли! — рявкнул на повышенном тоне. Но, видно, посчитал, что ситуация требует объяснения. Я узнал, что начальник лаборатории, прапорщик Климовских, вполне хороший, даже отличный специалист своего дела, подвержен нашей народной слабости. Запоями это не назовешь, но может вот так нажраться и безобидно побуянить. Начальство ругается, однако терпит, поскольку спеца такого класса найти трудно…

Пока это объяснение длилось, я успел увидеть и пожарное депо с вышкой, и вот уже показались вольеры, и Гром заметно насторожился, чуя знакомые и незнакомые запахи…

— Ну вот, — старлей указал на небольшое одноэтажное здание казарменного типа, — это наша резиденция и есть. Кинологическая.

Последнее он произнес с заметной гордостью.

Мы подошли к зданию, Смольников велел мне подождать, сам вошел внутрь, и я услыхал, как гулкий голос вскричал:

— Встать! Смирно! Товарищ старший лейтенант, взвод вожатых ка…

— Вольно, — перебил Смольников. — Выходи строиться!

Шуршание, звяканье, топот. На крыльцо стали выбегать солдаты. При виде меня у каждого из них широко распахивались глаза, кого-то озаряла улыбка. Но ни возгласов, ни расспросов — народ дисциплинированный. Построились. Сержант, ефрейтор, трое рядовых.

— Равняйсь! Смирно! — скомандовал взводный. — Товарищи сержанты и солдаты, в нашем взводе пополнение! Ну, сами видите…

Он представил нас с Громом коллегам, назвал и мне пофамильно присутствующих, сказал, что двое — рядовые Айвазян и Рахматуллин сейчас находятся на проверке постов, еще один — рядовой Табачников — в наряде по КЖ. После чего приказал:

— Рядовой Сергеев, встать в строй!

— Есть! — я встал. И Гром со мною рядом, ясное дело.

Взводный отдал еще несколько рутинных распоряжений и отбыл выполнять обязанности дежурного по части, бросив напоследок:

— Зинкевич! Определи Сергеева, его собаку, оформи штатное оружие.

— Есть, — спокойно ответил сержант, как я понял, помкомвзвода.

— Сергеев!

— Я!

— Постель и прочее получишь на вещевом складе, если что, ребята подскажут. Эмблемы на петлицах поменяй. Нам тут артиллеристы ни к чему, мы ГСМ-щики… Вольно, разойдись!

И ушел.

Вот тут парни, конечно, обступили меня, забросали расспросами, на которые я отвечал удачно, не теряясь. Не обошлось и без хохм по поводу моего баскетбольного роста:

— Сколько у тебя?

— Ну, сто девяносто один, девяносто два… — отвечал я наобум, зная, что почти не ошибусь. А вообще атмосфера во взводе была товарищеская, все-таки все тут были коллеги по редкой специфической профессии, все закончили одну и ту же учебку, «Красную Звезду» под Москвой — она была единственная на всю Советскую армию. И, разумеется, отбор туда был по психологическим качествам: только уравновешенный терпеливый человек способен нормально работать с животным.

Конечно, полетели вопросы: в какой роте был, да кто ротный, да с кем еще там проходил службу… В моей «прежней жизни» я в этой учебке, разумеется, бывал, так что представление имел (в двадцать первом веке она получила название «Кинологический центр № 740 Минобороны РФ»). Фамилию ротного выявил из документов — почему-то она оказалась незнакомой никому…

— Он недавно, что ли, там? — удивился ефрейтор Храмов.

— Не знаю, — простодушно ответил я. — Не поинтересовался. Он у нас все время был.

В общем, сошло, да и Зинкевич вмешался:

— Ну все, будет! Ему еще на довольствие встать надо, не то без ужина останется. Пошли, Борис, Грома твоего определим… Отличный пес! Видно сразу. Как он к тебе попал?

Я правдоподобно отговорился на эту тему и ловко съехал на позитивные качества Грома: он у меня и такой, и сякой, и золотой… Зинкевич (звали его Гена) слушал все это с одобрением, видно было, что к своей «собачьей специальности» он сильно неравнодушен.

Мы отвели Грома в вольер, определили место. Конечно, при этом выслушали отчаянное бреханье: сородичи сильно взволновались при появлении нового соседа. Он же воспитанно отвечал на это молчанием, молодец. Но я, конечно, был уверен, что когда я уйду, Гром перегавкнется с кем надо, установит авторитет. Вольется, так сказать, в собачий коллектив.

Ну а я начал бурно вливаться в солдатский. Грома мы определили, напоили. Сержант объяснил мне график раздачи пищи собакам. В оружейной комнате закрепил за мной автомат АКМ, подсумки с магазинами… И дальше я пустился по канцеляриям, каптеркам, складам. Смех и грех: штаны парадной формы одежды на меня подобрать не смогли, прапорщик-начальник склада только крякнул: «Эк тебя вытянуло в Коломенскую версту!..» Перебрали все возможные брюки, и во всех я бы выглядел словно какой-нибудь Паташон.

— Ладно, — махнул рукой прапор, — пока отложим. Тут новая партия прибыла, может, среди них… Тогда уж и все остальное получишь. Давай пока постельные принадлежности!

Короче, вот такая суета-маета закружила меня, и вроде бы я все успел, и Грома покормил, и на ужин успел вместе со всеми.

К этому моменту я уже успел узнать и понять, что в части три основных подразделения, соответственно три казармы: рота охраны, пожарная команда (официальное название — Военно-пожарная команда № 1086) и мы, ВВКС. Ну и плюс водители, повара и «вечный дневальный»: ни к чему не способный, слабосильный, хромой и косой рядовой Унгуряну, тихий ужас всей части. Как его пропустила медкомиссия молдавского военкомата⁈ Это знают только она и Господь Бог, а факт налицо. В первый же свой караульный наряд при перезарядке автомата Унгуряну перепутал последовательность действий и всадил пол-магазина в пулеулавливатель. Оцепенев от шока, он молотил и молотил длиннющей очередью, кроша в щепки бревно пулеулавливателя… и счастье, что никого не задело. Знакомый мне лейтенант-«пиджак», по фамилии, как выяснилось, Богомилов, потом язвительно говорил, что при оценке на коэффициент интеллекта Унгуряну поставил бы мировой рекорд…Правда, с обратной стороны. Хотели было его комиссовать — да оказалось, что тем самым портятся какие-то показатели. Пришлось оставить, что оказалось даже к лучшему: интеллектуала-рекордсмена на веки вечные спровадили на всякие хозработы, которые никому не хотелось делать, а он не роптал. Правда, он и там косячил не по-детски, но это было все же не критично. Числился при этом стрелком, впрочем, как водители и повара.

После ужина Зинкевич разъяснил мне висевшую на стене схему охраны: посты часовых и караульных собак. Поставил в очередность нарядов, в том числе на КЖ. Схема была в общем, несложная, но я понимал, что рисунок и реальность вещи разные. Надо все своими глазами увидеть, своими руками потрогать…

Вечерняя поверка была формальностью, но все же Зинкевич ее провел, заполнил журнал и объявил отбой.

Кровать была, понятно, мне коротковата, но и она показалась блаженством после утомительного дня. Уснул я мгновенно.

А проснулся от повелительного крика:

— Тревога! Взвод, в ружье!..

Глава 5

В казарме вспыхнул свет.

Бойцы вскакивали, стремительно одевались. Я от них не отставал.

В маленьком коридорчике, где был оборудован дежурный уголок, канительно задребезжал телефонный звонок. Чертыхнувшись, почти одетый сержант метнулся к аппарату.

— Да! Да, товарищ капитан. Личный состав по тревоге… Понял! Есть. Грищук с тремя бойцами… На четвертом посту. Есть!

Он вбежал обратно. Взгляд мгновенно окинул комнату.

— Так… Сергеев, Табачников, со мной! Остальные на месте в полной боевой готовности. Храмов за старшего!

— Что там, Ген? — пропыхтел Храмов, натягивая сапог.

— Проникновение на пост. Может, и ложная тревога, черт знает! Разберемся.

В оружейке я и Юра Табачников схватили свои автоматы, примкнули магазины.

— Быстрей, быстрей! — торопил Зинкевич. — Борька! Твой Гром обучен по следу идти?

— Да, — кратко ответил я, не зная этого, но не сомневаясь в талантах Грома. Умница.

— Пошли! Возьмешь его. И я Рекса своего. Юрок, ты с нами так, налегке. Как стрелок.

— А Джек⁈

— От Джека твоего толку как от быка молока…

— Ну уж, скажешь тоже! Да он у меня…

— Все, отставить. Борис, скорей!

И мы понеслись к вольерам.

Где-то вдалеке слышался тревожный, хоть и явно затихающий лай. Псы в вольерах тоже взволновались, бегали, ворчали, подгавкивали. Гром был начеку, стоял, помахивая хвостом. Но — спокоен, выдержан. Говорю же, пес — золото! Собственно, второй Сент…

Я отбросил ненужные печали. Быстро облачил Грома в нужную снарягу:

— Рядом!

Сержант тоже был уже с Рексом:

— Вперед!

И мы побежали.

На службе вообще редко ходят просто так. Либо маршируют, либо бегают. Вот и сейчас мы бежали в среднем темпе.

Темная и прохладная сентябрьская ночь на территории части выглядела диковинным пейзажем из пятен света, теней, полутеней и тьмы. Прожектора, дежурное освещение — все это было достаточно продуманно, распределено так, чтобы оставалось как можно меньше неосвещенных мест. Понятно, что абсолютно это сделать невозможно, и какие-то зловещие темные провалы в системе были, и в целом ландшафт выглядел как в фильме жанра «дарк фэнтези».

Все это как-то сказочно пронеслось передо мной. Время то ли сжалось, то ли растворилось… не знаю, как это назвать и объяснить, но точно эффект был. Я и моргнуть не успел, как мы очутились «на грани цивилизации»: здания, сооружения, спящая техника — все это кончилось. Ряд уходящих влево от нас столбов с прожекторами — их мертвенный полусвет заливал скошенное поле, и это уже выглядело настоящим хоррором. За полосой полусвета не столько виднелась, сколько угадывалась стена леса, а несколько подальше, если опять же смотреть влево, виднелась караульная вышка.

— Ждем немного, — распорядился Зинкевич.

И верно, минуты не прошло, наверное, как я различил топот бегущих ног справа, со стороны казарм и штаба части. Показались четверо: младший сержант и трое рядовых.

— Здорово, Ген… — задыхаясь, проговорил старший группы.

— Привет, Сань, — обронил наш командир.

И они кратко переговорили. Из беседы я понял следующее.

На пятном посту — это дальше от нас, мы сейчас находимся на четвертом — замечено проникновение на территорию. Точнее, подозрение на это… Словом, ситуация такова.

Караульная собака, находящаяся на привязи, внезапно подняла лай, и часовой, молодой боец первого года службы, встревожился. И тут же ему почудилось, что некая тень скользнула к ограждению: сетке Рабица, растянутой меж деревянными столбами и закрепленной на них. Караульные вышки были оборудованы полевой телефонной связью, и конечно, солдат, слегка паникуя, вмиг отзвонился в караульное помещение. Ну и оттуда пошла писать губерния, то есть лавина принятия решений.

С одной стороны — черт его знает, почудилось-не почудилось, впечатление самое шаткое. А с другой — вдруг и правда, кто-то просочился на объект! Это вопиющее ЧП. И в данном случае куда лучше перестараться, чем недостараться. Поэтому «в ружье» подняли часть отдыхающей и бодрствующей караульной смены во главе с одним из разводящих, младшим сержантом Александром Грищуком. И добавили на подмогу троих из ВВКС с собаками.

Я ощутил, как напрягся Гром, но никаких пустых движений, рычаний, ворчаний… Рекс Зинкевича волновался сильнее, топтался, помахивал хвостом… Я видел, как Гена легонько хлопнул пса по холке: тихо!

Сержанты совещались с полминуты. Собственно, решение одно: идти на пятый пост и действовать по обстановке.

— Вперед, — скомандовал Гена. Все же он был на одну лычку старше Грищука. И мы все, люди и собаки, двинулись вперед в призрачном свете прожектора.

Слева от нас была ограда, дополненная прожекторными столбами и караульными вышками, справа — собачьи посты. Это два столбика, надежно закрепленных в грунте, на расстоянии 30–40 метров друг от друга. Между ними на высоте примерно метра вывешен трос. На него надето кольцо цепи, другим концом сцепленное с ошейником. То бишь, соединенный с тросом, пес бегает вдоль него примерно как троллейбус вдоль провода. Разумеется, и трос и столбики — все это прочное и крепко связанное. В обязанности вожатых входит в том числе периодическая проверка данного оборудования.

На четвертом посту по проволоке бегал не очень крупный «восточник» — молодой, должно быть, или уж так, ростом не вышел. Рекс заворчал, на что последовал немедленный оклик Гены, Гром отреагировал спокойно.

Метрах в двадцати впереди из полутьмы возникла рослая солдатская фигура в ватнике. Автомат в руках. Хищно блеснуло лезвие штык-ножа.

— Стой! Кто идет?

— Разводящий и группа усиления! — крикнул Грищук.

— Пароль!

— Камчатка! Отзыв?

— Чукотка! Разводящий ко мне, остальные на месте!

Ритуал был соблюден полностью. В качестве паролей и отзывов незамысловато использовались географические названия, как правило, близкие в сознании советского человека. Могло быть что-то вроде «Ашхабад — Ташкент» или «Минск — Брест». Или «Кама — Волга».

Грищук, привычным движением поправив автомат зашагал, захрустел сапогами по гравию. А я, глядя на ватник часового, начал как-то особенно ощущать прохладу осенней ночи. Горячка бега и быстрой ходьбы остывала, и в х/б сделалось зябко.

Караульные, поднятые впопыхах, тоже были в «бумажках», хотя наверняка под гимнастерки у них было что-то поддето.

— Слышь, земеля! — вполголоса вдруг окликнул меня один из них. — Ты чо, новенький, чо ли? Чо-то я тя ране не видал!

Говорил он с грубоватым диалектом, не то уральским, не то сибирским.

— Да, — спокойно отозвался я. — Вчера прибыл.

— А-а!..

— Тебе какое дело? — полуобернулся к любопытному Зинкевич. — Много знать хочешь? Ученый, что ли? Копченый!

— Да ладно, Ген, чо ты? Просто из интересу!

— Не Гена, а товарищ сержант. А молчание — золото…

— Группа, ко мне! — крикнул Грищук.

Из разговора с часовым выяснилось, что на четвертом посту все обстояло спокойно, а на пятом вдруг пес разразился диким лаем, взбудоражилась и псина четвертого поста… и пошла цепная реакция.

— Ясно, — сказал Гена. — Идем дальше.

На пятом посту церемониал повторился: пароль, отзыв… разводящий ко мне… А дальше темп событий резко ускорился.

— Где ты видел нарушителя? — спросил Зинкевич.

— Ну… — неуверенно сказал часовой, — видел-не видел…

— Но собака же залаяла!

— Это да. Но, может, зверь какой…

— Тьфу! — сплюнул Грищук. — Часовой из тебя, как из говна пуля. Ладно! Где это было?

— Вон там, — показал рукой боец.

Пошли туда. Зинкевич включил ручной фонарик — тот был довольно мощный, светил неплохо. И тут мы увидали…

— Т-твою мать! — невольно вскричал Табачников.

В ограде зияла дыра. Сетка Рабица была явно распорота каким-то инструментом так, что мог, пригнувшись, пройти человек.

— Кучеренко! — окликнул часового Грищук. — А ты что, оглох, ослеп? Обоссался⁈ Здесь ведь возни минут двадцать, не меньше!

— Не!.. — испуганно вытаращился Кучеренко. — Не было возни!

— Заранее, — негромко сказал я. — Заранее эту дыру проделали…

— Точно, — кивнул Зинкевич. — Похоже на то. Но когда? И как⁈ По идее тут все перекрыто…

— Ну дак, — с философским вздохом произнес знакомый сибирский говорок. — Идея-то она идеей, а жизнь жизнью…

— Маркелов, не умничай, — велел Грищук. — А как они здесь друг у друга пост принимали⁈ Не видели, что ли, ротозеи?.. Кучеренко!

Тот подавленно молчал. Сказать было нечего.

Пока эти дебаты шли, наш помкомвзвода водил туда-сюда лучом фонаря. И тут…

— Стой! — вскрикнул я, схватив сержанта за руку.

— Что? — почему-то шепотом спросил он.

А я сам толком еще не знал — что. Просто в луч попало нечто, лежащее на земле. Какая-то тряпка, что ли.

Без раздумий я бросился вперед. Гром тоже. Мне пришлось раздвинуть дыру, чтобы он смог пробраться в нее, а я проник следом, чуть не зацепившись ремнем АКМ. Но ничего, все обошлось. Услышал, как за мною запыхтели, закарабкались остальные.

Тряпка оказалась рабочей рукавицей. Наполовину брезентовой, наполовину тканевой. Я поднял ее, осмотрел в свете фонаря.

— Новая, — вынес вердикт. — Новее не бывает!

— Значит, его, — озвучил Гена то, о чем я успел влет подумать.

— Гром, — я поднес рукавицу к носу овчарки. — След! Ищи!

Гром навострил уши, смешно задвигал носом, внюхиваясь. А вообще он напрягся, во всем его облике проявился азарт. Обнюхав перчатку, он пригнул голову, поводил ею из стороны в сторону… Замер.

— След! — нетерпеливо повторил я.

Гром вроде бы как-то неуверенно шагнул вперед… но вот резко подался вперед и тут же оглянулся на меня.

— Ищи! — велел я.

И Гром рванул вперед.

Мы неслись по лесу, по его незнакомым тропкам, световое пятно хаотично прыгало — Зинкевич бежал сразу за мной, держа фонарь. И еще кто-то сзади подсвечивал. Кто-то споткнулся, упал или чуть не упал, матюкнулся. А Грома точно разобрал драйв охотника, некие древние, спящие волчьи гены вдруг проснулись, превратили служебного пса в хищника, он натянул поводок, мешавший бегу, зарычал… И по необъяснимому наитию я понял, что мы вышли на цель.

Я отстегнул поводок:

— Гром! Взять!

Освобожденный от узды, пес одним броском оторвался от нас. Я услыхал его грозный рык из тьмы. И сержант отпустил Рекса. Хищной тенью пес пронесся мимо меня, немного забирая влево.

Собаки в темноте видят нормально. Похуже кошек, но намного лучше нас. Так что для Грома и Рекса никаких проблем в движении не было. Но и мы их не потеряли. Я слышал рычание, старался выдерживать курс по нему, а следом за мной и все прочие — хотя, конечно, и ветви хлестали, и грунт неровный, каждый шаг в неизвестность, ведущая нога натыкалась то на какой-то выступ, то попадала в ямку… Но в целом — вперед, вперед, вперед!

Гром резко взлаял. Ничего дружественного в этом звуке не было, напротив — честная агрессия, «иду на вы». Секунда — он свирепо зарычал, и тут же шум, треск веток и отчаянный вопль:

— Все! Все! Сдаюсь! Уберите собак! Уберите!..

Свирепо загавкал Рекс.

Я чуть не упал, когда моя левая нога попала в невидимую колдобину, но сумел удержать равновесие.

— Гром! Оставь!

Пляшущий луч выхватил из темноты разъяренных Грома и Рекса над мужским телом, лежащим, обхватив голову.

Секунд через пять-десять мы были рядом.

— Гром, оставь! Молодец. Молодец!

Я поощрительно потрепал пса по шее. И слегка пнул лежащего в бедро:

— Подъем!

— Собак уберите, — плаксиво проныл лежащий.

— Вот сука… — запыхавшись проговорил кто-то из бойцов. — А я-то думал… Не, ну как вы его взяли! Лихо!

— Не вы, а мы, — с нажимом скорректировал Грищук.

— Мы, мы, — с юморком произнес Зинкевич.

— И сука — это собачья женщина. И девушка. Так что не надо, — сказал я. — Так! Здесь не плацкарт. И не купе. Вставай давай!

Лежащий зашевелился, обозначая движение вверх, но не встал. Я продублировал:

— Ты что, с первого раза не понимаешь? Мне повторить прикладом по горбу?.. Ну, живее, живее!..

Он осторожно, сутулясь, привстал. Псы заворчали. Задержанный вздрогнул.

Это был мужичонка неопределенных лет, самого обычного простецкого вида, в какой-то темной робе, что ли.

— Ты кто, жопа? — сердито рявкнул Грищук. — Имя⁈

— Это… Это мое имя?

— Свое я сам знаю! Ну, быстро!

— Ни… Николай.

— Фамилия, мать твою!

— Шубин. Николай Шубин…

— Зачем проник в часть? Ну! — я обозначил недвусмысленное движение прикладом вниз, в область ширинки черных штанов.

Задержанный вздрогнул, руками невольно прикрыл пах.

Конечно, я не собирался его трогать. Не по-мужски это, не по-солдатски измываться над беззащитным. Но припугнуть для пользы дела бывает необходимо.

— Да я так… ребята! Я случайно… — запричитал он, — ну, поддал, заплутал, хрен знает, лес какой-то! Потом слышу, собаки бегут, лают. Ну, здесь я струхнул, конечно… А тут вы…

— Так, — прервал я бессвязную речь. — Ты хочешь, чтобы тебе всю твою подвесную систему отшиб?

И я вновь указал взглядом на эту самую систему.

— Стой, стой, Сергеев, — довольно официально перебил Зинкевич. — Давай его в дежурку…Что-то он п*здит. Случайно. Ага, как же… На режимный объект. Саня, пошли кого-нибудь на пятый пост, пусть звонят в караулку, мол, нарушитель задержан. Ты, чучело! Ты один?

— Я?.. Один, один, да!

— Точно? Смотри, если соврал, потом пеняй на себя!

— Да говорю, один! Нечаянно, ребята, ну поддатый был, ну чо…

— Перегаром не пахнет, — заметил я.

— Маркелов! — распорядился Грищук. — Давай на пост, скажи Кучеренке, пусть в караулку звонит! Вот, держи фонарь. Пусть еще скажет, что заграждение нарушено на пятом посту. Не забудь!

— Ага! — сибиряк схватил фонарь, попер через лес, причудливо маяча световым пятном по еловым кронам.

— Не ага, а есть!.. Э, чалдонский валенок!

— Ну, пошел, — приказал Зинкевич задержанному. — Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!

— Ребят… Да отпустите, я уйду, и все! Я что, шпион какой, что ли? Мне ваши военные тайны на хер не надо…

— Ты что, дурак? — резко прервал я. — Это ты будешь военной прокуратуре объяснять, шпион ты, или нет. Пошел без разговоров!

Он уныло заткнулся, и мы какое-то время пробирались сквозь заросли. Впрочем, заросли в хвойном лесу — понятие условное, здесь ведь нет подлеска, то есть кустов, травы, отчего двигаться по такому лесу гораздо легче, нежели по лиственному. Конечно, если деревья растут не слишком плотно, и нет завалов валежника. Здесь этого не было.

Выбрались на дорогу. Это была не просека, а самая настоящая дорога, хоть и грунтовка — для проезда грузовых автомобилей. И она была не прямая, а овальная; грубо говоря, вроде стадиона, она окружала огромные резервуары. Вот теперь-то я увидел их!

Ночь была с переменной облачностью, более-менее лунная, да и освещение присутствовало. Правда, не прожектора, а просто фонари на столбах. Резервуары — гигантские цилиндры диаметром метров двадцать и высотой где-то в четыре этажа. Три таких исполина стояли в ряд, производя внушительное впечатление.

Справа горели яркие огни и доносился неумолчный шум железной дороги. Ночной холодок вновь ощутимо полез под гимнастерку.

— Грузовой с севера по первой!.. — раскатился над окрестностями мегафонный голос.

— Ого, — сказал я, кивая на резервуары. — Солидно!

— А то, — довольно подтвердил Зинкевич. — Весь округ снабжаем! И не только…

Тут он осекся, сообразив, что болтать на такие темы вообще не стоит, а при задержанном тем более.

— Топай, топай, — повелительно сказал он. — Руки за спину!

Без происшествий мы миновали огромные баки, пошли мимо складских строений, насосных станций… Здесь тоже были посты, и повторились все уставные правила типа пароля-отзыва… Разводящего часовой мог допускать на пост, поэтому весь наш конвойный отряд прошествовал мимо часовых, дорога повернула влево, справа потянулась бетонная стена с колючей проволокой поверху, и я понял, что мы приближаемся к знакомому мне КПП. Освещение тут было как на Невском проспекте!

Да, вон ворота, вон здание КПП. Рядом с ним возникли две фигуры в офицерской форме. Одна невысокая, коренастая, другая — рослая и стройная.

— Ух ты, — приглушенно пробормотал Зинкевич. — Командир!

Теперь и я в электрическом свете различил три больших звезды и два просвета на погонах высокого.

Зинкевич вырвался вперед, метров за семь-восемь до командира перешел на четкий строевой шаг, за два метра до него замер, вскинув руку к виску. Мы тоже встали.

— Товарищ полковник! На территории задержан нарушитель! Доставлен по назначению. Докладывает помощник командира взвода сержант Зинкевич.

— Вольно, — кратко велел командир.

Глава 6

Мы расслабились в стойках, но продолжали стоять на местах. А нарушитель рыпнулся вперед.

— Стоять! — я прихватил его за куртку.

— Товарищ начальник, — глотая слова, со слезой заспешил задержанный, — тут, значит, ошибка! Я нечаянно… Ну, выпимши был, случайно попал к вам, а тут ваши с собаками!..

— Зинкевич, — произнес командир, не обращая внимания на плаксивый лепет, — это что, твои волкодавы его взяли?

— Так точно! Точнее, вот — рядовой Сергеев. И Гром. Это собака. Они задержали. Они у нас новенькие, только вчера прибыли в часть из учебки. Старший лейтенант Смольников знает.

Полковник перевел взгляд на меня, провел им сверху вниз. Усмехнулся — должно быть, моему гренадерскому росту.

— Рядовой Сергеев?

— Я!

— Товарищ начальник!.. — вновь загундел задержанный, — я ж говорю… случайно, я не хотел! Ну, вдатый был, дурак дураком, котелок же не варит ни хрена, туман! Ну и поперся…

— Павел Сергеевич, — повернулся командир к стоящему рядом дежурному по части, капитану. — Забери этого гуся, чтобы он мне жить не мешал. И без того забот выше крыши… А он во мне лютого зверя пробуждает. И вам от этого будет худо, и сам я не хочу. Пусть сгинет с глаз моих!

— Грищук, Зинкевич! — велел капитан сержантам. — Давайте этого обормота в дежурку.

Зинкевич быстро передал Рекса Табачникову, схватил «обормота» за левую руку, Грищук за правую — и поволокли на КПП.

— Това-арищ полковник!.. — в последний раз взвыл нарушитель, но полковник лишь с брезгливой миной махнул рукой — долой с глаз!

Трое скрылись в здании, а полковник негромко приказал:

— Рядовой Сергеев, ко мне.

— Есть! — внятно ответил я и велел Грому:

— Рядом.

Насколько позволял поводок, я включил строевой шаг, отпечатал им метров пять, сказал Грому:

— Сидеть! — и отрапортовал по всем правилам.

Полковник помолчал, изучающе глядя на меня.

— Так значит, это вы, — он указал кивком головы на послушно сидящего пса, — отличились?

— Так точно! Но не только. Весь состав группы действовал грамотно.

Полковник чуть прищурился. Подумал. Спросил:

— Твое мнение?

Конечно, он так кратко сформулировал вопрос, чтобы меня проверить. Поставить… ну, не в трудное положение, но задать задачу. Как я отвечу?..

И я ответил:

— Врет задержанный. Он не был пьян. На запах алкоголя мы его проверили. Не пахнет. И разрез в ограждении сделан заранее. Явно каким-то слесарным инструментом. Сегодня он, то есть, нарушитель, проник уже в готовую дыру. И рабочую рукавицу обронил… Вот она, кстати, — я похлопал себя по подсумку. — По ней собаки-то и взяли след. Короче говоря, преступный замысел он спланировал и подготовил заранее. Но осуществить не смог благодаря бдительности личного состава части.

Произнося доклад, я видел, как меняется лицо командира. Во взгляде, в мелких черточках мимики я угадал живой интерес к рядовому солдату, умеющему так связно и толково излагать мысли.

— Сообщники? — вновь отличился лаконизмом полковник.

— Вряд ли, — ответил я уже куда свободнее. — С собаками бы мы их обнаружили. Да и часовой бы нескольких человек уж точно бы заметил! А он сначала не был уверен: почудилось, не почудилось… Была бы группа, не почудилось бы. И…

Тут я прервался. Умышленно, разумеется.

— И? — вцепился полковник в обрывок фразы.

— Ну… это уже мои домыслы.

— «Война и мир» тоже домысел. Даже вымысел. А толк есть. Давай свои домыслы.

— Слушаюсь!.. Вообще говоря, он производит впечатление просто мелкого воришки. Не диверсант. Даже не рецидивист какой-нибудь. Скорее всего, пробрался, чтобы украсть что-нибудь, что в хозяйстве пригодится. Такого же добра на территории наверняка много!.. Да, он представился как Николай Шубин. Думаю, это несложно проверить.

Полковник выслушал все с неким затаенным интересом. Я угадал, что соображения ему понравились. То есть, он увидел в них здравый смысл. Вполне возможно, мои умозаключения в чем-то совпали с его собственными.

Он повернулся к капитану:

— Николай Шубин… Тебе такая фамилия не попадалась в книгах учета? Среди гражданских служащих, которые когда-то тут работали?

— Нет, товарищ полковник, — твердо ответил капитан. — Не встречалась такая.

Полковник вновь обратился ко мне. И вроде бы в его глазах мелькнуло одобрение. Но точно сказать не могу. Просто не успел разобрать.

Из-за угла объемистого двухэтажного здания — как я понял, это и штаб, и вообще все службы управления частью — выкатил, завывая мотором, УАЗ-469 с включенными фарами. Лихо, с молодецким виражом подлетел к КПП. Отчетливо скрипнул ручник.

Не глуша мотор, из машины выскочил…

Ого! Из машины выскочил знакомый мне рядовой Гладков. На сей раз с формой у него был полный порядок. Ии ремень, и воротничок, и крючок — все на месте. И узенькая полоска подшивы поверх воротничка казалась белоснежной. И вообще весь вид его был щегольской, удалой и придурковатый — как полагается командирскому шоферу.

Так вот вы кто, рядовой Гладков! Водитель командира части. Теперь понятно, почему такой борзый.

— Товарищ полковник! — с умеренной аффектацией откозырял он. — Транспортное средство в исправном состоянии, к выезду готово!

— Отгони туда, — показал командир. — Заглуши, ключи мне. И свободен. Сам поеду.

— Есть! — Гладков кинулся выполнять.

Тут послышался шум мотора снаружи, за воротами метнулся свет фар. Явно какая-то машина подъехала к КПП.

Шеф заторопился.

— Павел Сергеевич! — почти по-дружески обратился он к капитану, — всех запиши поименно, кто участвовал в задержании. Список мне к утреннему разводу.

— Есть…

Из здания КПП выскочил смуглый черноволосый боец:

— А таварыщ палковнык! А там штатский пришел…

— Знаю, — резко оборвал командир и поспешил в здание.

Капитан вынул из планшета карандаш, блокнот, стал записывать всех нас. А я, конечно, не преминул взглянуть в освещенное окно КПП.

И верно, увидел двух штатских. Один приземистый, плотный, постарше. Второй высокий, статный, молодой. Такие аккуратные, в строгих темных плащах, светлых рубашках, галстуках… Джентльмены, елки-палки!

Они по-свойски поздоровались с командиром, все трое заговорили оживленно, как давние знакомые. Я четко отвечал на вопросы капитана, а сам стремительно думал.

— Ну все, — заключил тот, захлопывая блокнот. — Отбой тревоги, всем спать!

— Я снаряжение проверю, — сказал я, присел, делая вид, что поправляю ошейник, вернее, карабин, соединяющий ошейник и поводок. И успел увидать, как солдаты сопроводили нарушителя, который опять клялся, божился, стучал себя в грудь, махал руками… На штатских это не произвело ни малейшего впечатления. Они умело, то есть цепко и как бы без всяких усилий схватили его за рукава и вытянули задержанного так легко, словно не человек, хоть и щуплый, а так, нечто незначительное. Я услышал, как захрустели шаги по ту сторону забора, причитающий голос:

— Ребят, да я не хотел, я случайно залез… — все нес он свою плачевную пургу, а в ответ ничего. Потом щелкнули дверцы, хлопнули, голос оборвался. Мотор гулко взревел, свет фар описал сложную фигуру, и машина понеслась прочь.

— Ну, Сергеев? — недовольно спросил дежурный. — Долго возишься!

— Все, товарищ капитан, — я выпрямился, проверочно дернул поводок.

Из КПП вышел командир.

— Я поехал, — сказал он. — Ворота откройте… Сергеев!

— Я, товарищ полковник! — я вытянулся.

Он будто бы запнулся.

— Ладно, — ответил так, словно отвечал не мне, а себе. — Потом. Свободен, иди!

И я пошел. То есть мы — с Громом. Он вел себя очень спокойно, сдержанно, без лишнего любопытства поглядывал по сторонам. Мы шагали, чуть приотстав от Зинкевича с Табачниковым, но Гена вскоре оглянулся:

— Борь!

— Иду, иду.

— Ну как тебе наши дела?

— Не скучно, — я улыбнулся. — И часто здесь так?

— Да не то, чтобы… Но напрягают, дергают по любому поводу. Как, скажи, золото мы тут охраняем! Ну, конечно, можно понять, база центрального подчинения! Из Москвы начальство приезжает, из Министерства, из Генштаба…

Здесь Геннадий увлекся, пошел рассказывать о том, что несмотря на статус части, личного состава вечно не хватает, отрабатывать приходится за двоих… Трудно, да. Напряженка. Так и служим!

Я, понятно, не упустил случая расспросить о руководстве части. Выяснил, что командира, полковника, зовут Романов Евгений Павлович, начштаба Демина — Георгий Михайлович. Замполит — подполковник Синяков Анатолий Александрович. Всего офицеров двенадцать, прапорщиков немногим побольше. Сам Геннадий Зинкевич попал сюда сразу после учебки, почти полтора года. Теперь «дед», ждет приказа.

Узнал я и то, о чем догадывался и прежде. Наш взводный, старший лейтенант Смольников — офицер, выслужившийся из рядовых. Попал в «Красную Звезду» в сущности, случайно, там и прикипел к служебному собаководству. Остался на сверхсрочную. Стал прапорщиком. Потом через какие-то курсы, приравненные к среднему военному училищу, стал лейтенантом. Сейчас — старший. Это штатный максимум, доступный ему здесь, но он, понятно, на большее не претендует. Здесь он уже лет десять, если не больше, видимо, планирует так и выслужить весь срок, который остается уже небольшим до пенсионных двадцати пяти… Ну, ясное дело, уходить на дембель старлеем как-то малоприлично, наверняка дадут капитана… Но все это лишь предположения.

Вот такой примерно разговор. Самый обычный. Но меня он чем-то зацепил. И я пока еще не мог понять, чем. Хотя кое-какая мозаика у меня начала складываться. А главное, эти двое штатских, забравшие нарушителя… Хм! Ну да ладно, об этом я подумаю завтра.

На завтра мы, бойцы ВВКС урвали лишний час сна благодаря Геннадию. Утренняя зарядка — ну ее к черту! Лишний час поспали. Встали к завтраку, вышли на утренний развод, еще в летней форме, и это было немного прохладно. Но ничего, терпимо. В строю стояли офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты, перед строем прохаживался замполит… И вот из здания штаба показался командир.

— Р-равняйсь! — трубным голосом подал команду подполковник. — Смирно!..

И начал доклад:

— Товарищ полковник, личный состав войсковой части № 52506 на утренний развод построен! Заместитель командира по политической части подполковник Синяков!

И оба фронтально развернулись к нам.

Командир, не убирая руку от фуражки, выдержал секундную паузу и провозгласил:

— Здравствуйте, товарищи!

Строй сделал дружный вдох — даже немного слышно, как втягивался воздух… и громогласно, отрывисто рявкнул:

— Здравия желаем! Товарищ! Полковник!..

— Вольно, — скомандовал Романов. И начал официальную речь:

— Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты! Вы знаете, конечно, что этой ночью у нас в части произошло ЧП. Личный состав был поднят по тревоге… Ладно, вы все это знаете, не буду повторяться. Короче! Организованными поисками был обнаружен и задержан нарушитель. Передан в правоохранительные органы. Оперативная группа действовала решительно, находчиво… Сержант Зинкевич!

— Я!

— Младший сержант Грищук!

— Находится в составе караула, — четко доложил замполит.

И так далее. Последовала команда: «Выйти из строя»! Грищук, рядовые Маркелов, Фархутдинов, Станкявичюс оказались, естественно, в составе караула, так что перед строем оказались только мы трое, собаководы.

— Равняйсь, — официально повысил голос командир. — Смирно! За отличное несение службы, проявленные решительность, находчивость, смекалку, группе в составе… а также отсутствующих по служебным причинам… объявляю благодарность!

— Служим! Советскому! Союзу! — радостно гаркнули мы.

Полковник велел нам встать в строй, добавил, что будет рассмотрен вопрос о дополнительных поощрениях и награждениях членам группы, после чего начались рутинные дела, наряды на служебные работы и занятия. Разумеется, особое внимание было уделено самому факту проникновения нарушителя, тому, что ограждение было незаметно повреждено… Последовало распоряжение на тщательный осмотр всего периметра части, а также требование усилить бдительность часовых и собаководов на пятом посту.

По некоторым данным я понял, что основной «разбор полетов» на эту тему будет впереди в офицерском кругу, и будут, надо полагать, взбучки и нахлобучки. Впрочем, меня это не касалось, своих забот хватало.

После общего развода Смольников собрал наличный состав ВВКС в нашей «резиденции», долго, дотошно расспрашивал о ночном происшествии… Видно было, что он доволен действиями и подчиненных, и собак: занятия и тренировки дают плоды. Как говорится, терпение и труд все перетрут… В итоге, скуповато похвалив нас, он приступил к занятиям.

Вот тут-то я понял, насколько старлей знаток своего дела. Он гонял нас и собак, заставлял десятки раз отрабатывать стандартные команды, заставлял бегать, вырабатывая выносливость… словом, мы много чего успели сделать до обеда. И я еще раз убедился в том, насколько замечательный пес мне достался. Гром — умница, дисциплинированный, понятливый. И кроме того, я заметил, как он начинает проявлять качества «альфы». Другие собаки, кто охотно, кто неохотно начинают признавать его лидерские качества, а он ведет себя так, словно только этого и ожидал.

Комвзвода нагрузил нас так, что у меня и минуты не было задуматься о тех ночных странностях, которые я отметил, и они меня столь заинтересовали… Но вот послеобеденный отдых перед заступлением в наряд! И можно вытянуться, насколько мне при моем росте позволяла казенная кровать — и подумать.

Итак, что же мы имеем?..

Первое. За нарушителем приехали штатские. И это не милиция. Те наверняка были бы в форме. А будь это, допустим, опера угрозыска в гражданке, так они вряд ли они при их службе были бы такие чистенькие и пижонские, пиджак-рубашечка-галстук…

Собственно, я догадался уже тогда, ночью. Сейчас я лишь мысленно укреплял догадку. Все сходилось в одну точку. От этого я даже слегка заворочался на кровати.

Эти двое наверняка были из Комитета. То бишь КГБ. Ну, скажем правду, это во мне говорил мой прежний житейский опыт, да ведь куда его денешь! Ведь успел насмотреться на всяких спецслужбистов и угадывать их по мельчайшим повадкам, которые иной раз и не объяснишь логически, но и не ошибешься…

Вот и на сей раз я не ошибся. Самым старательным образом я восстановил в памяти обличья, движения, действия ночных визитеров, их беседу с нашим командиром… Да! Никаких сомнений. Это гости из Комитета, и полковник, бесспорно, знал с кем имеет дело. Вернее, именно их он и ждал, знал, что они приедут.

Странно? Есть немного. Какую-то задрипанную шелупонь, пусть он и проник на базу с целью хищения, а вовсе не по пьяной дури, сдавать в КГБ?.. Хотя с другой стороны, база настолько значимый объект! И предположить, что диверсант мог закосить под пьяного полудурка — ну да, это можно допустить. Согласен. Но комитетчики примчались так быстро! Привычно, можно сказать. То есть они здесь вроде как свои люди, и наш полкан для них тоже свой человек… Интересно, черт возьми! Очень интересно. Отметим это.

Что-то еще было… А, да! Гена сказал: мы тут как будто золото охраняем. Тоже занятная фраза. Он-то, конечно, брякнул так простодушно, ляпнул и забыл, но я-то обязательно вцеплюсь в эти слова… Что-то здесь не так. Нет! Неверно. Напротив, слишком так. В этой части есть нечто, известное только высшему командному составу. Командир, начштаба, замполит… А может, и нет ничего, опять же только мои домыслы.

Может быть. Но я уже ощутил кураж тайны, риска, поиска. И я буду не я, если не разберусь, не докопаюсь до сути этого дела! Все, зажигание включилось. Я оперся спиной о стену и продолжал раздумывать.

Глава 7

Служба пошла своим чередом. Никаких секретов для меня здесь не было. Познакомился я и с КЖ — она была оборудована прилично, хотя электроплиты слабоваты. Я сказал об этом Зинкевичу и получил ответ:

— Да знаю! И взводный знает. Да начальство не перешибешь. Фондов нет — один ответ… Ну и экономия тоже. У нас зампотех на этом помешан.

Зампотех — это заместитель командира по технической части. Данная фигура мне была еще незнакома, я поинтересовался и получил ответ, что это майор Гончаров Вячеслав Юрьевич.

— Ну и как он? Как вообще начальство здешнее?..

— Да в общем, ничего, — смутно отозвался сержант. — Жить можно… Замполит зануда, может весь мозг проесть всякими там политзанятиями. Зубрить заставляет… Но в общем, он мужик не злой, не вредный. Так, в целом… да нормально. Среди прапоров жулики есть, подворовывают втихаря со складов, но в рамках. Грамотно. За руку не поймаешь. Есть пара бухариков. Начлаб и один завскладом. Но вреда от них особо нету… Один если поддаст, то похабные песни орет, а другой… он не то что пьяный, а так, всегда малость на кочерге. Это для него нормальное состояние… Слушай! А ты что, студентом был?

— Был.

— А чего? Отчислили?

— Нет, сам ушел. Не мое. Понял, что мне другое что-то нужно в жизни.

— Да? Ну, так-то оно, конечно, дело твое… И как оно, в институте учиться? Я после службы хочу поступить. На ветеринара.

— А на сверхсрочную не хочешь?

— Не-е!.. С собаками мне нравится, да. Вообще с животными. Но на гражданке лучше. Вот и буду животных лечить.

— Тогда тебе лучше через рабфак идти. Для верности.

— Во-во-во! Я тоже про этот рабфак слыхал! Расскажи-ка подробнее…

Напрягая память, я вспомнил то, что смог, про так называемые подготовительные отделения вузов Брежневской эпохи, в просторечии именуемые «рабфаками» — название неофициальное, но прилипчивое. Гена слушал меня с огромным интересом и, похоже, проникся дружеской симпатией, хотя никаких послаблений по службе не обещал. А я и не просил, не в моих это правилах. Но исподволь, как бы невзначай, старался выпытать у своего прямого начальника возможно больше подробностей о части. Разумеется, тонко, аккуратно, чтобы Зинкевич не заподозрил меня в излишнем любопытстве.

Исправно выполняя все служебные обязанности, я все думал и думал о своей удивительной судьбе, и все отчетливее приходил к выводу, что меня ведь не просто так угораздило сюда. Не случайно. А с какой-то сверхзадачей. Вот это я и должен выяснить. Должен поймать подсказки в окружающих меня людях и вещах. В ходе событий. Можно сказать, мир решил сыграть со мной в игру с ненулевой суммой. Где может быть все. Вызов принимается!

Первую задачу я выполнил — в обстановку вжился. Это, как говорится, минимум миниморум. Что дальше?..

Дальше надо досконально разобраться в структуре и содержании. Как устроена часть, какие объекты в ней есть, что собой представляют. Параллельно с этим, разумеется, надо вникнуть в особенности взаимоотношений и характеров окружающих меня людей. Сложная задача?.. Конечно! Но еще раз: зачем-то же я оказался здесь⁈ Не люблю пафоса, но приходится признать: мироздание забросило меня сюда, чтобы я сделал нечто важное. Может быть, исключительно важное… Буду считать, что так оно и есть. Короче, я иду искать!

Выявить структуру мне большого труда не составило по самому характеру моей службы. Собаководам, находящимся в наряде, надлежало ходить и проверять собак, находящихся на постах. Подкармливать их, проверять крепления тросов, исправность будок, в которых сторожевые псы укрывались от дождей, метелей — иными словами, контролировать, в чем-то дублировать собачьи действия. Часовые обязаны были допускать дежурных кинологов на свои участки, опять же по нехитрой системе паролей-доступов типа «Рига-Таллин». Понятно, что в течение нескольких дней я и по схеме и, так сказать, «на земле» уяснил, что где расположено: группы резервуаров, склады, стоянки автомобилей, находящихся на длительном хранении, насосно-перекачивающие станции, подъездные пути, включая железнодорожные… Все это было необходимо, все действовало, все шло своим чередом. База вполне справлялась с текущими вопросами, и даже рядовой Унгуряну, способный сокрушить любую систему, был относительно нейтрализован. Тот же самый лейтенант Богомилов острил: надо дескать, нашего Унгуряну забросить в США, и через месяц от Америки останутся дымящиеся руины… Но это, к сожалению, было нереально, и потому потомок римлян был заключен в такую сферу, где мог только ломать швабры, бить посуду, топить в колодце ведра — то есть вред от него был минимизирован.

Шутки шутками, но база ГСМ выполняла свои обычные функции, все было в рабочем режиме, и где тут моя сверхзадача?.. Ищем! Кто ищет, тот всегда найдет.

Мне не давал покоя визит людей в штатском. Кто они? Явно не милиция… КГБ? Военная прокуратура? Контрразведка? Хрен их разберет… По столь пустяковому поводу, как задержание горе-нарушителя, проникшего на территорию части тылового назначения прилетели ночью, уж очень оперативно среагировали. И явно не светили погонами и знаками различий, уверен, что специально по гражданке приехали. Нет… Вернее, повод-то не совсем ерундовый, с этим не поспоришь. Но не такой, чтобы ради него срываться ночью, нарушитель вполне бы и у нас под конвоем посидел бы до утра. Тут у меня начинала крутиться мысль: а кто знает, вдруг этот нарушитель на самом деле шпион, диверсант, ловко прикинувшийся придурком-незадачливым воришкой?.. Но тогда больно уж легко мы его взяли. Да и чтобы так сыграть, надо быть кем-то вроде Смоктуновского или Олега Даля. Нет, ребята, это чересчур! Конспирология. Ха! Эту мысл я было отвел, но червячок засел…

Естественно, отсюда моя мысль поставила вопрос: а что такого в нашей части есть, что из-за одного паршивого нарушителя если не грандиозный шухер, то тревога куда выше нормы?.. Ну, часть впрямую подчиняется Минобороны, минуя округ — поэтому? Вроде бы логика в этом есть. Но даже и в этом случае такой стремительный налет людей в штатском, и то, что полковник Романов с ними настолько накоротке — это все-таки говорит о чем-то другом.

О чем?..

Пока не знаю.

Вопрос есть, ответа нет. Значит, надо аккуратно, методично прощупывать — кто мне сможет дать этот ответ.

Гену Зинкевича я, можно сказать, уже прощупал. И понял, что здесь ответа я не получу. Парень надежный, старательный, исполнительный. Наверное, идеальный боец на уровне командир отделения-взвода. Но и все на том. Простодушный и, прямо скажем, не особо далекий. Нет, надо смотреть и щупать дальше.

Вдохновившись этой идеей, я стал всматриваться. За несколько дней я идентифицировал всех офицеров, от командира части полковника Романова до начальника ВПК-1086 младшего лейтенанта Горбенко — оказался у нас один военнослужащий и в таком гордом чине. Молодой, тридцати нет. Выпускник техникума, прошедший какую-то переподготовку и получивший одну звездочку на просвет погона. Впрочем, штатная должность у него была лейтенантская, и как я понимаю, он чуть ли не со дня на день ожидал вторую. Представление было уже отослано и гуляло где-то по высоким канцеляриям.

Что касается прапорщиков, то они в моем восприятии еще размывались. Нет, не скажешь, что все на одно лицо. Тот же Климовских — лицо у него оказалось вполне запоминающееся. Он был такой весельчак, юморист и матершинник, шустрый заводной мужичок средних лет, его ни с кем не спутаешь. Вдобавок ко всему в лаборатории у него царил идеальный порядок, все работало как часы. В подчинении у него находились две лаборантки, гражданские — такие назывались «служащие СА», этой публики в части тоже хватало, человек тридцать, и мужчины и женщины, начиная от главного бухгалтера, она же супруга начштаба Демина; и до рядовых работяг, чья штатная должность именовалась как «сливщик-наливщик». Это как раз те, кто обслуживал процесс закачки-перекачки топлива из железнодорожных цистерн в резервуары и обратно.

Что касается Климовских, то, по слухам, лаборанток своих он пощупывал в прямом смысле. И сверх того. Почему-то обе они были разведенки, с малыми детьми на руках, довольно молодые и совсем не страшные… Сам он был женат, вполне нормально, дети и так далее. Но устоять перед чарами лаборанток не мог.

Взаимоотношения людей мне всегда были любопытны, но так, по-дилетантски: интересно, и все тут. Теперь же это стало частью задачи. Необходимости. Ну и опять же увлекательно. Теперь нередко после отбоя, засыпая, я анализировал почерпнутую информацию, пытался угадать, с кем же лучше «перетереть темы», понимал, что данных еще маловато, что нужно еще искать подходы, не забывать и о сержантах и солдатах… и все это на фоне непростой службы, утомительной и выматывающей, где приходилось мотать наряд за нарядом — «через день на ремень», как говорят в армии. До штатной численности взвод, конечно, не дотягивал, некомплект был хронический, и мы тащили службу как быки плуг. А команда «Отбой!» воспринималась как манна небесная. И вот уютно устроившись под одеялом, закрыв глаза, я тасовал имена и лица, вспоминал свои разговоры с этими лицами, и просто то, что слышал от кого-то, старался ничего не упустить… Пока в этом ничего не было, ни одного слова, за которое можно было зацепиться. Но я не грустил. Лиха беда начало! Чуйка подсказывала, что впереди меня ожидают резкие повороты судьбы.

И однажды я с самым невинным видом обратился к Смольникову:

— Товарищ старший лейтенант! Разрешите обратиться.

— Обращайся.

— Вы не знаете, что с тем задержанным стало?.. Вернее, выяснили, кто он такой? Подтвердилась наша версия?

Взгляд взводного как-то ощутимо потяжелел:

— А тебе зачем это знать?

— Ну как же! Все-таки мы его взяли.

— Хм! Смотри-ка ты, сыщик… Инспектор Варнике!

Я чуть-чуть позволил себе улыбнуться:

— Так ведь каждый кинолог сыщик, хочешь-не хочешь…

— Ну, это вопрос спорный… хотя в данном случае ты в самую точку попал.

— Не понял, товарищ старший лейтенант?

— Сейчас поймешь. Где Зинкевич?

— Здесь! — Гена выскочил из казармы.

Наш диалог со Смольниковым случился перед входом — я только что вернулся от вольеров.

— Построй личный состав.

— Взвод! — крикнул сержант. — Строиться!

За исключением ушедших на посты и дежурного повара на КЖ в строю оказались шесть человек. Смольников все выяснил, слегка поморщился — на КЖ дежурил Айвазян, который готовил отвратно. Вроде бы и старался, но вот не дал Бог человеку таланта… Но морочиться этим старлей не стал.

— Значит, так, бойцы, — сказал он и описал тему, нежданчиком прилетевшую на наши головы. Впрочем, это для меня оказалось внезапно. Для тех, кто здесь не первый год, все знакомо.

В этих северных краях люди стараются брать отпуска в сентябре. Начало осени тут самый урожай грибов и ягод. Маслята, опята, рядовки, рыжики… да и белые боровики встречаются, только места надо знать. Просто так, наудачу найти их трудно. Ну, а ягоды!.. Клюква, морошка, брусника, черника! Этого добра в здешних лесах несчитано-немеряно. Есть такие умники, что находят заросли и шиповника, и лесного ореха — лещины… Ну, а тайга есть тайга, она дилетантства и раздолбайства не прощает, а прут в нее тысячи. И правду говоря, каждую осень в области бесследно исчезают в этом Берендеевом царстве десяток-полтора человек. Плутает-то народа больше, но организуются поиски, подключаются лесники, милиция, дружинники… и мы, военные. И многих «потеряшек» находят. А кого-то… Но не будем о печальном.

— Так вот, — заключил Смольников. — Зинкевич, Храмов помнят прошлую осень, и эту эпопею с поисками. Но тогда было дождливо, а теперь вон как удалось! Ну, все и повалили… Короче! Потерялась целая группа этих балбесов, грибников, да ягодников. Поехали оравой на электричке, вышли на полустанке и как в воду канули. Хотя, тут что в воду, что в лес, это однояйцево… Теперь всех на уши поднимают.

Осень этого года в самом деле выдалась ясная, теплая по нынешним местам. Нет, случалось, что брызгали дожди, но редко, земля быстро высыхала. Народец и повалил толпой. Ну, вот группа пропала. Понятно, райком, горком, райисполком встали на уши…

— … естественно, к нам, как к архангелам: помогите! — вещал старлей, расхаживая перед строем. — Ну, куда деваться? Понятно, помочь надо.

Понятно и то, что в первых рядах «скорой помощи» должны быть мы, собаководы. И завтра с утра несколько человек из нашего взвода командируются на поиски пропавших…

— Разрешите спросить, товарищ старший лейтенант? — заранее недовольным голосом произнес Зинкевич.

Смольников скривился, махнул рукой:

— Да знаю, что хочешь спросить! Сколько человек отправится, и как оставшимся службу нести?

— Так точно! — с легким вызовом отчеканил сержант.

Взводный вперился в своего помощника нелюбезным взглядом:

— А что я отвечу, знаешь?

— Догадываюсь.

— А раз догадываешься, то не хрен и спрашивать, — Смольников слегка повысил голос, но все, и так стоявшие по стойке «смирно», вроде бы и дышать перестали. — Трое отправляются на поиски. Если со мной, то четверо. Я тоже еду. Зинкевич!

— Я!

— За старшего. Все организовать, чтобы муха не пролетела! А со мной на поиски…

Здесь он сделал паузу, оглядывая строй. Решил:

— Храмов, Сергеев, Рахматуллин. Зинкевич, мне собаку дашь. Кого?

Сержант пару секунд подумал.

— Гектора, товарищ старший лейтенант?

Тот одобрительно кивнул:

— Годится. Трое командированных, завтра с собаками в семь ноль-ноль у КПП. Завтрака не будет, возьмете сухим пайком. Штатное оружие тоже взять, лес есть лес. Вопросы?

Вопросов не было. И назавтра, в шесть пятьдесят восемь мы трое, в ватниках, при оружии, с подсумками, сухпаем в вещмешках, и естественно, с собаками, были у КПП. День обещал быть ясным, но, разумеется, было еще по-рассветному холодно, все залито туманом. И пахло особенно — такой тонкий, особенный, с оттенком грусти осенний запах…

В тумане послышался грубоватый моторный рокот, замаячили желтые противотуманные фары. К воротам медленно подъехал здоровенный ЗИЛ-131, за ним знакомый ГАЗ-66. Из кабины ЗИЛа выглянул Смольников:

— Грузитесь в «шишигу», да поехали!

И мы поехали.

Ехали порядка часа. За это время Солнце успело взойти основательно, туман стал рассеиваться, хотя еще таился по лесным закоулкам… Прибыли, наконец.

Еще не выйдя из кузова, я услышал голоса, а выпрыгнув, увидел несколько милицейских машин, толпу людей в гражданском и в серо-голубой форме, нескольких овчарок… Из 131-го выпрыгивали наши бойцы из роты охраны.

Ситуация ясна. Военных, милицию и добровольцев привлекли на прочесывание того участка леса, где, предположительно могли блуждать пропавшие. Кинологов в первую очередь. Армейские и милицейские собаки немного поворчали друг на друга, но мы их сразу же угомонили. Заодно и познакомились. Ментов-собаководов было четверо: старшина, два сержанта и один младший; всех нас распределили равномерно в цепи прочесывания: через двух-трех поисковиков один вожатый с собакой… Но теория одно, а поход по бескрайней тайге — другое.

Мы с Громом убедились в этом быстро. Лес этот, зараза, был куда гуще того, нашего. Здесь подлесок в виде маленьких елочек присутствовал, хватало и валежника. Кто-то из поисковиков отстал, кое-кто перепутался, хотя все перекрикивались, нарочно шумели, чтобы и друг друга не растерять, и привлечь внимание заблудших. Прислушивались к возможным откликам — пока ничего. Да, как говорится, лес шума не любит, но тут особый случай.

От рассветного тумана не осталось и следа, и хотя сентябрьский день теплым не назовешь, я изрядно взмок в ватнике. Гром тоже, видно, устал, дышал тяжело, высунув язык.

— Постой, дружище, — сказал я дружески, не по команде. — Отдохнем чуток.

Но он внезапно насторожился. Навострил уши, тревожно задвигал носом. И не успел я понять, в чем дело, как сзади раздался шорох ветвей, из-за ближайшей елки выбрались милицейский сержант и тяжело дышавший пес.

— Здорово… — пропыхтел сержант, рукавом утирая потный лоб. — Вы как? Мой что-то меня сюда потащил, почуял что-то…

— Да мой тоже, — сдержанно обронил я.

— Да? Ну давай проверим.

И мы доверились псам, дружно ринувшимся в одном направлении.

Вскоре и я почуял нечто. Едва уловимый, но неприятный запах. Сердце нехорошо екнуло.

И вот среди еловых зарослей замаячил просвет, мы все четверо устремились туда, вырвались на небольшую полянку…

И замерли.

От автора:

Новинка от Дамирова и Гурова в жанре Назад в СССР! Цикл ЗАВОД! Много лет я отпахал на заводе, пока несчастный случай не забрал мою жизнь. Мое сознание перенеслось в прошлое, теперь я молодой пацан — ученик на советском оборонном заводе. Вышел второй том сегодня, а на первый том скидка: https://author.today/work/386806

Глава 8

То есть замерли мы с сержантом. В псах наших пробудился древний волчий инстинкт, оба они не столько застыли, сколько напряглись до последней жилки, став живыми пружинами. Я ощутил, как Гром натянул поводок

— Т-твою мать… — вырвалось у милиционера.

На поляне, источая тот самый неприятный запах — еще не гниения, но уже смерти — лежала растерзанная туша лося. Растерзанная не зверями: медведями или волками, а людьми. Отрубленные конечности, обезглавленный торс. Полуободранная шкура. Разделку туши, не завершив, спешно бросили.

Мгновенный вывод: браконьер или группа таковых незаконно завалили лося. Несколько часов назад. Начали разделывать, отбирая самые ценные части на продажу или себе. И здесь им как снег на голову наша поисковая экспедиция. Услышав лай собак, они сообразили, что работают силовые структуры, что спрятаться, отсидеться не получится. И поспешили рвануть, не завершив черное дело.

— Вот твари, а?.. — процедил сержант. — Стрелять таких надо! Я знаю. Сосед у нас в деревне браконьерничал вот так втихую. Ну вроде промышляет тайком себе, и ладно, вреда особо нет… А он, сволочь, вдруг как запил на двадцать третье февраля, так до восьмого марта без тормозов. Ну и, видать, какую-то гайку в башке сорвало. Схватил ружье, жену убил, ее сестру покалечил, мужа ее тоже. Свояка то есть. Вон так! А начиналось с малого. Ну, балуется мужик ружьишком, так будто бы оно и ничего… Добаловался, хренов сын!

— И что дальше?

— Ну, что! Следствие, суд. Вроде бы дело к вышке шло, да адвокат ловкий попался. Молодой парень, из кожи лез, себя показать… На этого-то урода ему насрать было с высокой колокольни, да случай выпал уж больно громкий. Он и постарался. И верно, согнал вышку до пятнашки!.. Да только один черт, этот колдырь обратно не вернулся, сгинул на зоне. Туда и дорога!

— А что с ним там случилось?

— Не знаю. Не интересовался. Сдох Клим, и хрен с ним… Ладно! Тебя как зовут?

— Борис.

— Володя, — протянул он руку. Я пожал крепкую загрубелую ладонь. Он сказал:

— Ну что, давай по следу? Этих тварей отпускать нельзя.

— А найдем?

— Ха! Ты моего Чингиза не знаешь!

Он сказал это с гордостью, и слегка трепанул пса по холке.

— Ты автомат приведи в боевое на случай чего. Да, и имей в виду: в этом самом случае бьем на поражение. Про всякие там выстрелы вверх будем в объяснительных писать. А то может так выйти, что предупредительный сделал, а с жизнью расстался…

У него самого через плечо был перекинут АКСУ — новейшая по тем временам вещь (Автомат Калашникова складной укороченный), из семейства АК-74: калибр уже 5,45, а не 7,62. Максимально компактные АКСУшки предназначались для экипажей боевых машин, включая самолеты, но признать правду, для общевойскового боя они были слабоваты. Зато для милиции оказались в самый раз, МВД охотно внедряло их. У милиционеров оружие получило прозвище «Ксюха».

Володя привычным движением поправил автомат:

— Ну, вперед? Не дрейфишь?

— Не по адресу.

— Тогда вперед!

Мы подошли к обезображенной туше.

— Чингиз, нюхай! — скомандовал сержант. — Ищи, ищи.

Чингиз принюхался, ощерив зубы. Влажный черный нос его мелко дрожал. И вдруг пес стремительно рванул вправо.

— За нами! — крикнул Володя.

Мы бешено неслись через лес, огибая ели, продираясь средь мелких елочек, перепрыгивая через упавшие стволы. Чингиз уверенно держал след, нам с Громом надо было только не отстать. Я видел, как Гром старался. Конечно, караульный армейский пес — не милицейская ищейка, мы бы вряд ли так смогли выдерживать направление. Но Гром учился! Это несомненно, он стремился повторять все то, что делал Чингиз. Молча. Умные овчарки понимали, что шум — наш враг.

Я взмок, дыхание сбивалось. Но темп не снижался. И бежать стало легче: лес перестал быть буреломом, проредился… Володя на бегу обернул ко мне взмокшее, румяное лицо:

— Нагоняем! Еще немного… А, мать твою!

Он чуть не кувыркнулся.

— Не озирайся! — задыхаясь, крикнул я ему.

Я еще ничего не видел, не слышал, но псы безошибочно мчали нас к цели. Поверхность пошла под легкий уклон, мы понеслись еще быстрее…

И вдруг вырвались на открытое пространство.

Лощина или распадок — нечто вроде пологого оврага между двумя лесными массивами, по дну которого течет ручей. Мы очутились на склоне, а по ту сторону ручья в гору карабкались трое с огромными, туго набитыми рюкзаками. У одного из рюкзака торчали роскошные, мощные лосиные рога.

Набрав воздуха в грудь, Володя заорал:

— Стой! Стой, стрелять буду! — и повернувшись, прошептал:

— Борька, будь другом, дай два одиночных! У нас за каждый патрон все мозги вынесут, мать их!

Я перещелкнул предохранитель из блокировки в «стрельбу одиночными», вскинул АКМ и дважды пальнул в светло-облачное небо.

Это был заранее условленный сигнал «все сюда!» Конечно, по звуку выстрела найти в лесу цель не просто, но что же делать. Народ у нас опытный, общим разумом решит задачу.

Мы бросились вниз, легко перемахнули через ручей. Догнать перегруженных браконьеров труда не составило. Гром и Чингиз угрожающе зарычали.

— Голос! — приказал я, и Гром залаял. По этому звуку наши тоже смогут взять курс.

Трое поняли, что им не уйти. Но у них было в какой-то степени выигрышное положение: они находились на склоне выше нас. Двое обернулись, один продолжал карабкаться вверх.

У этих двоих были грубые, обросшие щетиной лица. Один, приземистый — скуластый, с приоткрытом рту гнилые зубы. Другой, повыше, худой, пожилой — Кощей Бессмертный, блин, настолько впалыми были его щеки и глазницы, так остро выдавался хрящеватый нос. Первый был в спортивной шапке-колпачке «Олимпиада-80», второй — в кепке-букле.

Этот второй, Кощей, сорвал с плеча двустволку-бескурковку:

— Стоять, падлы! Завалю, легавый! Тебя, служивый, тоже! Еще шаг — оба жмуры!

— И сам зажмуришься, — пообещал сержант.

— А мне похрен. Я свой век прожил. Вас, паскуд, на тот свет с собой заберу — и ладно. И псов ваших поганых. Федот, чего встал, как пень⁈ Ссышь, гнида?

Однако! Высокие здесь у них отношения.

Скуластый Федот нерешительно потянул с плеча ружье… Я понял, что он сильно трусит, попав меж двух огней — эту старую сволочь, видать, боялся до обморока.

— Кто поганый⁈ — вспыхнул Володя. — Да это ты погань тухложопая! Чингиз, фас!

Рыкнув, Чингиз метнулся молнией, вцепился в Кощееву мотню. Тот взвыл, скрючился, судорожно стиснул пальцы. Оба ствола с грохотом полыхнули огнем в землю.

Трус Федот обмер — и я, вмиг перехватив автомат, по всем правилам рукопашного боя врезал прикладом сбоку в рыло, с доворотом корпуса. Он стоял выше меня, но я за счет своего роста нивелировал его преимущество. Улар прилетел точно куда надо. Федот мешком рухнул наземь.

— С-сука, убери пса! Убери, падла, порешу!.. — в бессильной злобе выл главарь.

Гром было рыпнулся к нему, но я крикнул:

— Фу! — и тем же прикладом от души вломил по Кощеевой балде, аж кепка полетела прочь, а сам он ткнулся мордой в землю.

— Чингиз, фу! — грозно крикнул сержант.

Пес отскочил.

Третий браконьер все отчаянно карабкался наверх, мы с Громом бросились ему вслед.

— Гром, голос!

Пес люто рявкнул, давя на психику подонка. Тот отчаянно заработал ногами, но мы были быстрей.

Догнав, я просто дернул за тяжеленный рюкзак — и закон всемирного тяготения бросил негодяя вниз, он кувыркнулся на зависть любому каскадеру. И еще, и еще! — рюкзак сместил центр тяжести, преступник беспомощно катился, взмахивал руками, пытался схватиться за грунт, пальцы срывались… Наконец, тормознулся кое-как.

Разгоряченный, впавший в азарт Гром рванул следом. Я цыкнул на него:

— Рядом! — и мы дуэтом припустили вниз.

Ошалевший от пируэтов браконьер пытался встать, но я так рявкнул:

— Лежать! — а Гром обозначил себя таким рыком, что он вмиг затих, как мышь под веником.

Невдалеке грянул выстрел. Ясно, что группа поддержки спешит в правильном направлении.

— Борис! — весело крикнул Володя, бодро вязавший оглушенного Кощея. — Дай-ка им салют одним патроном.

Я стрельнул одиночным вверх — мы тут, мол, рядом.

У Володи всякие ментовские примочки были под рукой: в частности, тонкий прочный линек. Им он проворно и намертво связал правую руку и левую ногу задержанного — почему-то эта поза называется «ласточка», хотя мне она больше напоминает тюленя, что ли. Долбанул я старого урода знатно! Кепка смягчила удар, крови не было, но шишкан наверняка вздуется на пол-башки… Федот очухался, но встать, конечно, не смел. Лежал, охал, стонал, требуя сочувствия.

— Не вой, нервируешь, — назидательно сказал я ему.

Заткнулся.

На той стороне лощины показались один человек в милицейской форме, три солдата, несколько гражданских. Володя замахал коллеге рукой — у того на погонах тускло блеснули звездочки, и я понял, что это офицер.

Группа быстро устремилась вниз, перепрыгнула ручей, а на дальнем склоне появились еще и еще люди, в форме и штатские, и собаки, и я понял, что вся поисковая команда спешит на выстрелы, думая, что наконец-то найдены пропавшие… Хотя, конечно, опытному уху были слышны выстрелы несанкционированные, отличные от штатных. Вот и милицейский начальник, торопливо карабкавшийся по склону вверх, похоже, смекнул, в чем суть.

— Что там… у вас⁈.. — сквозь сбивающееся дыхание прокричал он.

— Браконьеров взяли, товарищ капитан! — откликнулся Володя. — Как говорится, побочный эффект. Но и упускать их было нельзя.

Капитан добрался до нас. За ним трое полузнакомых мне бойцов из роты охраны. А из дальней кромки леса в распадок выбегали все новые и новые искатели, я краем глаза увидал и Смольникова, и Храмова с Рахматуллиным…

— Батюшки! — иронически заговорил капитан. — Кого я вижу!

— Старые знакомые? — оживился Володя.

— Вот этот, — капитан указал хромовым сапогом на главаря. Пригнулся к нему: — Никсон! Тебе все-таки не жилось нормально?.. Чего? Не слышу ответа!

— Да вряд ли тут услышишь, — откомментировал сержант. — Ему вон, — кивнул он на меня, — коллега приложил прикладом. Теперь у него в башке как бегемот насрал.

Кощей-Никсон пробурчал нечленораздельное. Капитан оглядел способ его увязки в «ласточку».

— Ермаков, — обратился он к сержанту, — это ты упаковал?

— Так точно, — с гордостью отрапортовал Володя. — А что? Не так?

— Ну почему, — со странной задумчивостью промолвил его шеф. — Как раз все так… Молодец.

Володя разулыбался.

— Товарищ капитан, — обратился я. — А почему у него кличка такая?

— Никсон-то? — капитан вскинул взор, провел им по лесному горизонту. — А хрен его знает. Не интересовался. Он с зоны с ней пришел. Лет двадцать назад, когда… а хотя откуда тебе помнить!

Капитан немного рассказал про него. Из его повествования я узнал, что это местный житель, фамилия его Михеев. По молодости лет он по пьяной дури подрезал собутыльника, что было квалифицировано как «тяжкие телесные повреждения». Нашлись и отягчающие обстоятельства. Получил семь лет. Вернулся уже Никсоном, стал корчить из себя тертого-перетертого калача, прошедшего огонь и воду. Докорчился до очередной пьяной драки, где вновь пырнул кого-то ножом. На сей раз не сильно, на четыре года, зато стал официальным рецидивистом. Отсидел, вернулся. Теперь он почему-то он был угрюм и нелюдим, об этой отсидке отмалчивался. Что-то, видать, с ним там произошло такое, о чем лучше не говорить… Как-то пристроился заготовителем в систему Роспотребсоюза, то есть сборщиком и поставщиком природных ресурсов: ягод, грибов, трав, меда, рыбы… Наверняка бы он и охотой промышлял, да только разрешения на покупку ружья рецидивисту, понятно, никто не дал. Замуж за него тоже не было желающих, хотя, с одной бабой он сожительствовал — тоже полукриминальной, подозреваемой в спекуляции, однако, без доказательств.

— Так вот, значит, — закончил рассказ капитан, — браконьерствовал он под прикрытием… Где его ружье?

— Вон оно, — я указал стволом автомата на ижевскую бескурковку.

— М-м… — задумчиво промычал офицер. — Купил втихаря у кого-то… Ладно, выясним. Раскатов! — окликнул он своего старшего сержанта, у которого на портупее был закреплен черный «кирпич» рации. — Свяжись с отделом, пусть сюда шлют группу, оформляют…

— Товарищ капитан, да тут вряд ли возьмет, — виновато пробормотал Раскатов.

— Так ищи место, где возьмет! — повысил голос капитан. — Наверх заберись, там пошастай… Ты связист или я? Мне тебя учить?

— Есть, — буркнул Раскатов. — Алмаз, вперед!

И они с собакой полезли вверх.

К этому моменту вся орава поисковиков собралась, возбужденно гомонила. Опознали и двух подельников Никсона, местных жителей с неважной репутацией. Один был судим по мелочи, другой нет, но считался шалопаем-раздолбаем. Теперь, понятно, их всех ждал суд за браконьерство и, вероятнее всего, тюремные сроки.

— Сергеев! — окликнул меня Смольников.

— Я, товарищ старший лейтенант!

— Отойдем.

Мы отошли в сторонку.

— Опиши происшествие, — потребовал он.

Я как можно короче и яснее рассказал все, начиная с той минуты, когда Чингиз и Гром почуяли скверный запах лосиной туши. Смольников выслушал внимательно.

— Значит, действовали грамотно… — произнес он с полувопросительной интонацией.

— В целом да. Так ведь результат налицо, — я сделал кивок назад. — Трое задержаны, потерь нет. Милицейский сержант, кстати, молодец. Ну и пес у него, конечно…

Признаюсь, последнюю фразу я сказал не без умысла. Мне хотелось слегка зацепить самолюбие взводного.

Думаю, так и вышло. Правда, он остался внешне невозмутим. Помолчал. Подумал. И вдруг спросил:

— Твои выводы из происшедшего?

Я ни секунды не промедлил:

— Считаю, товарищ старший лейтенант, нам надо организовать тренировки по силовому задержанию. Собак натаскивать. Да и бойцов тоже.

Старлей поморщился:

— Думаешь, не знаю?.. Я всегда это говорю. Да начштаба с замполитом стоят стеной против. Да, был у нас случай серьезной травмы: собака рванула одного за руку. Потом больница, противостолбнячные уколы, прокуроры… Теперь они волками воют: нам этот геморрой не нужен!.. Ну, примерно так.

— Так может, нам с райотделом милиции совместные тренировки организовать? Пусть вся ответственность на них! А мы у них только гости.

Смольников замер на секунду. Ну, на несколько секунд. Я ощутил, что мысль ему зашла. Но восхищаться ею он, конечно, не стал:

— Хм… Вряд ли милиция на это пойдет. Нафиг мы им, у них своей головной боли хватает… Ну, посмотрим. Надо будет подумать. Хотя, сомневаюсь… Ладно, пошли, посмотрим, как там дело оборачивается.

От автора

Дорама про попаданца в СССР — учеба и работа, семейные отношения, интриги, романтика в советском антураже. Цикл «Ревизор». Первый том тут: https://author.today/work/267068

Глава 9

Дела обстояли следующим образом.

Капитан пытался допросить Михеева-Никсона на предмет приобретения им оружия:

— Ты не придуривайся, гнида позорная! Где, говорю, ружье взял? У кого купил? Может, украл⁈ Чего?.. Не слышу!

Старый рецидивист на самом деле мычал, бурчал, ничего понять было нельзя.

Сержант Ермаков усмехнулся:

— Товарищ капитан, ему ведь так по тыкве звезданули! Похоже, не разбирает, на каком свете находится. С ним говорить, все равно, что с покойником, который из могилы встал. Как этот, знаете, в Гаити… м-м… как этих сволочей зовут, забыл!

— Зомби, — подсказал я.

— Точно! Они самые!.. Товарищ капитан, он сейчас все равно, что зомби, если чего и скажет, то хоть стой, хоть падай.

Начальник смерил подчиненного строго-педагогическим взглядом:

— Ермаков!

— Я!

— Головка от х…я, — культурно объяснил капитан. — Ты вообще кто?

— То есть, товарищ капитан? — Володя занял оборонительную позицию, видя, что начальство подбирается к какому-то сарказму.

— Я говорю, ты ничего не попутал по жизни? Правильно сделал, что в милицию пошел служить? Может, тебе в Союз писателей надо было идти?

— А-а, — заулыбался Володя, разгадав маневр шефа. — Так ведь кто знает, как оно повернется! Вон, эти, как они… братья Вайнеры! Ну, «Место встречи изменить нельзя». Тоже один оперативником был в МУРе. А теперь вон, смотри, писатели какие!..

— Умничать будем, да?

— Никак нет, просто сказал, — поспешил закрыться сержант. А капитан вдруг прояснился, богатая идея зашла ему в голову.

— Никак нет, говоришь… — произнес он с интересом. — А по-моему, как раз да. А ну-ка, вот тебе задачка: выясни, откуда у этого хорька ружье? Где взял?

— Понял, товарищ капитан! — воодушевился Ермаков. — Сейчас сделаем. Чингиз, рядом!

И они живо подскочили к Федоту, лежавшему вниз лицом, руки за голову.

— Чингиз, голос!

Пес свирепо залаял, ввергая задержанного в новый виток стресса.

— Ты, залупа с ушами! — Ермаков приступил к интенсивному допросу. — Слышишь меня? Из тебя тоже евнуха сделать? Чингиз!

— Р-р-р!.. — пес оскалил мощные клыки, а Ермаков как бы невзначай пнул лежащего носком ялового сапога в ребра. Уголовно-милицейский юмор расценивал такой тычок как «починить батарею».

— За что, начальник⁈ — судорожно дернувшись, заныл Федот.

— За лося! — рявкнул сержант. — Руки за голову! Ты чего думаешь, зверя завалил, теперь герой? Тебе тоже сейчас рога поотшибаем!

— Это не я!..

— А кто? Кто, я спрашиваю, мешок кишок! Этот? Никсон?

Федот кивнул, боясь слово молвить.

— Так. Откуда у него ружье? Он по закону не имеет права. Откуда⁈

— Не знаю!..

— Знаешь, Говори! — и опять починка батареи.

— У-уй!..

— Уй, говоришь? А сейчас будет Ый! Повторяю вопрос…

— Товарищ капитан! — сверху радостно загорланил старший сержант Раскатов. — Есть связь с Ложкиным!..

Ложкин — это я уже знал — милиционер-водитель, оставленный с машиной на точке старта. Рация у него в машине имелась.

— Пусть передает в отдел! — напрягаясь, крикнул капитан. — Следователь, криминалист… да, и медик тоже!

— Понял, передаю!..

— Михал Дмитрич, — повернулся капитан к одному из гражданских — предводителю дружинников, как я понял. — Давай одного из твоих к машинам, чтобы сюда следственную группу сопроводил. Кто у тебя потолковее?..

Милицейский старшой рассуждал вполне разумно. Договорился со Смольниковым — трех наших стрелков оставить на охране задержанных, одного дружинника отправить к машинам ожидать группу, после чего препроводить ее сюда. А всем прочим — продолжать поиски. Главная задача ведь так пока и не решена!

— Так, — с удовлетворением подытожил капитан. — Ермаков! Что там у тебя?

— Все! Выяснил.

Начальник с сомнением хмыкнул:

— М-да?.. Ну, излагай.

Володя изложил следующее.

Михеев, долгие годы работая заготовителем, встроился в эту систему вполне комфортно, и даже получил в служебное распоряжение трехколесный грузовой мотороллер «Муравей». На нем разъезжал по лесам, лугам, по глухим деревням, собирая и скупая дары природы. Очень удобно. И вот однажды случайно забрел к вдовой бабушке, полуслепой, полуглухой, и вообще не очень ориентирующейся в действительности. Купить у нее оказалось нечего, зато покойник-старик был заядлый охотник, и от него осталась хорошая двустволка, не новая, но в отличном состоянии. Она так и висела на стене самым патриархальным образом, старушка привыкла к ней, как к предмету мебели. Практически ее не замечала.

Естественно, старый уголовник не смог упустить такой случай. Он как-то так ловко заморочил бабушке голову, стянул оружие, закинул в мотороллер — и был таков, рассчитывая на то, что хозяйка хватится пропажи не скоро, а даже если и хватится, то ничего ведь не докажешь. Ружье он хранил не дома, а прятал в тайнике в лесу, в герметичном состоянии.

Об этом Никсон сам хвастал подельникам-собутыльникам в подпитии. Видимо, гордился смекалкой и оборотистостью. Не смог удержаться.

— Да, — философски заметил капитан, выслушав подчиненного. — Сколько веревочке не виться, конец все равно будет… В данном случае — на зоне. Закон жизни! А ты, Ермаков, молодец! И задержание провел грамотно. Подумаю о поощрении.

— Есть! — расплылся в улыбке сержант.

Я тоже подумал о собственном поощрении. Чем не заслужил?.. Но промолчал, разумеется. И поднял взгляд, обвел им горизонт…

Мать честная!

В северо-восточной стороне над лесными вершинами поднимался слабый дымок. Явно небольшой костер.

— Товарищ старший лейтенант! — вскричал я. — Дым в лесу! Смотрите! Это ведь наверняка наши потеряшки жгут, привлекают внимание!..

Мысль моя понятна: услыхав целые серии выстрелов, заблудшие грибники сообразили, что их ищут, наскоро разожгли огонь. Сделали это умело. И теперь мы видим дым.

От моего возгласа все обернулись на северо-восток.

— Так может, это просто кто-то, а не наши… — послышался скептический голос.

— Может, — сказал капитан. — Но проверить надо! Старлей, сколько отсюда до того костра?

— Километров шесть-семь примерно, — многоопытный глаз Смольникова мигом прикинул расстояние.

— Грубо говоря, по лесу часа два ходу… — капитан прикинул время. — Тогда пошли, каждая минута на счету! Старлей, кого оставишь сторожить этих паскуд?

Смольников оставил младшего сержанта и двух рядовых, жестко проинструктировав их на предмет категорически не вступать ни в какие контакты с задержанными и на случаи возможного применения оружия. Одного толкового дружинника отправили к машинам. А мы, все прочие, дружно устремились на костер, соблюдая азимут.

Надежда на удачу придала нам силы. Точно второе дыхание открылось. Разве что живот подвело, конечно, есть хотелось. Позавтракать, даже сухпаем, так и не удалось. Но это не беда!

Гром — тот и вовсе мчался бодро, тянул поводок, как струну, будто и не было у нас бешеной погони. Нет, еще раз скажу — молодец пес, повезло мне с ним, как когда-то с Сентом!..

От воспоминаний глухо кольнуло сердце. Отбросить их?.. Да не получится! С этим и жить, будут идти дни, годы, в сердце всегда так и будет жить эта разлука…

Впрочем, разводить сантименты незачем и некогда. Я старался держать темп, а это выметало из души все лишнее.

Кто меня поразил, так это Смольников. Железный мужик! Не очень молодой, он гнал и гнал по максимуму, и мне даже почудилось, что его — ну, не его, а взятый в аренду Гектор — и тот начал выдыхаться, а нашему взводному море по колено.

Он же и задавал направление. Не ошибся. Но должен сказать, что и я сам, между делом, старался держать вектор, несмотря на отсутствие ориентиров. Все, что я видел: тысячи елей, небо и земля. Дым отсюда виден не был. Но я старался хранить курс по памяти, сознавая, что это неплохая практика. И примерный отсчет времени старался вести. Когда по моим подсчетам прошло минут двадцать, Смольников выхватил «Макар» из кобуры, мельком глянул ввысь и стрельнул в небо. Примерно через четверть часа повторил этот трюк. Я вслушался… и вроде бы услыхал отдаленные голоса, невнятные, но радостные, а вскоре ощутил запах дыма.

— Чуешь, Гром? — шутливо воскликнул я.

Уж кто-кто, а он-то давно все почуял.

Наши старлей и милицейский капитан почти не ошиблись в прогнозах на время и расстояние. Шесть километров по асфальту и столько же по лесной пересеченной местности — это, извините, две большие разницы. Одним часом тут не отделаешься. По моим прикидкам, чапали мы так часа полтора. И вот уже голоса, хоть слов не разобрать, слышны не призрачно, а явственно, а дымом — смолистым, благородным, роскошным дымом хвойных ветвей — пахло совсем отчетливо.

— Эге-гей!.. — радостно заголосил кто-то из дружинников. — Иде-ом!..

И в ответ еще радостнее долетело:

— Зде-есь!..

Вот, наконец, и встретились. За ветвями я увидал мелькание человеческих фигур, машущих руками…

— … Ну, ребята! Ну, спасибо! Мы уж и не знали, что делать!.. — в порыве откровенности распинался забородатевший солидный мужчина лет пятидесяти. — Конечно, глупость совершили, признаю. Пошли — думаем, не заблудимся, чего тут плутать-то, все вроде бы с детства знаем. А оно вон как вышло!..

— Лес это всегда тайна, — внушительно, философски отметил второй, худощавый, седобородый. — Особый мир! Нам, наверное, никогда его не понять…

Если отбросить восторги спасения и пространные рассуждения, то суть такова.

Две немолодые семейные пары с детьми и родней плюс один сосед, которому вот не сиделось дома, старому хрычу, отправились за ягодами. Пять мужчин, четыре женщины. Вроде бы не впервой, вроде бы люди положительные, рассудительные, но оказались слишком самонадеянными. Когда поняли, что заблудились, сперва отнеслись легкомысленно: а, сейчас выпутаемся!.. Но потом, когда ходили, ходили, и все без толку, и от маленького наручного компаса ни черта не было толку, вот тут стало жутковато. Слова «леший водит» из шутливых сделались зловещими…

— Хотите верьте, хотите нет, — качал головой дородный бородач, — как будто что-то невидимое рядом, за спиной… Вообще, это, наверное, не объяснить, не подобрать слова!

— Точно, точно, — подтверждая, кивал седой. — А ночь, это что-то!.. Говорю же, это какой-то свой мир! Кажется, ты на другой планете. Будто никакого мира с людьми вовсе и нету. Никакой цивилизации… Мысли сами по себе странные, таких и не было никогда. А сны!.. Да мне такое снилось, чего сроду я никогда не видел!

Все это было достаточно занятно. Необычно. Я слушал не без интереса, но одним ухом. Мое внимание упорно отвлекалось на одну из спасенных нами, как я понял, дочку корпулентного дядьки.

Она как-то так скромно держалась в сторонке. Не то, чтобы подчеркнуто, а выходило это у нее само собой. Тихий омут, где черти водятся… Девушка примерно моего возраста, среднего роста, в мешковатой походной одежде, в стареньких кроссовках. Темно-каштановые волосы, утомленное лицо, синеватые круги под глазами. Вроде бы самая обычная девушка. Да, симпатичная, что-то в ней притягательное есть. Что заставляет поворачивать к себе мужские взоры… Ага!

Вот еще что.

У нее были удивительные глаза. Зеленовато-голубые. Цвет бирюзы. Это почему-то не замечалось с первого раза, а теперь я вдруг заметил… Ага! Такой случай упускать нечего!

Я шагнул к ней с улыбкой:

— Здравствуйте!

— Добрый день, — прозвучал нейтральный ответ. Но в бирюзовом взгляде я уловил ответный интерес. Ну, на внешние данные мне грех жаловаться.

— Не откажетесь перекусить за компанию? — я ловко сбросил со спины вещмешок-«сидор». — Полдник на лоне природы!

Интерес в девичьем лице усилился:

— Почему именно мне такое предложение?

— По возрастному показателю, — вежливо ответил я. — Как самой молодой участнице вашей экспедиции! Не ошибаюсь?

— Нет, — сказала она просто. — Вы правы. А с теми, кто старше, не собираетесь делиться? Из принципа?

— А какое это имеет значение?.. Что есть, то есть. Вот вы, вот я. А вот продукты.

И я полез в «сидор».

— Тоже логично, — сказала она с неуловимым юмором. — А это ваша собака?

— Я бы сказал, что это мой друг.

— Так собака и есть друг человека?

— Так же, как человек друг собаки…

Тогдашний сухой паек, конечно, не был так красиво упакован и не содержал в себе столько изысков, как нынешние ИРП. Но по калорийности и вкусовым качествам наверняка не уступал. Банка консервов мясных и пара банок консервов «мясо-растительных». Варианты: каша рисовая, перловая, или гречневая, «завтрак туриста». Суповой концентрат. Ржаные галеты или сухари (иногда их называли «волчьи пряники», непонятно почему). Шоколадка (вариант: банка сгущенки), несколько чайных пакетиков, мини-упаковки сахара, аэрофлотовские или железнодорожные. Прессованное какао — коричневый кирпичик размером со спичечный коробок. Теоретически его требовалось растворять в кипятке, но можно было грызть и так, вроде конфеты. Кстати, суповой гороховый концентрат тоже можно было глодать как сухарь — на любителя, конечно, но любители находились. В общем, вполне.

Примерно такой набор я извлек из мешка. Быстро вспорол тушенку, джентльменски протянул барышне:

— Прошу! Будете разогревать на костре?

Она ломаться не стала. Видать, голод не тетка.

— Нет. Мне вообще почему-то кажется, что холодные блюда вкуснее горячих… Ну, спасибо. Вы очень любезны.

— Так воспитан. Кстати, мы до сих пор незнакомы! Меня зовут Борис.

Она кивнула, прожевала и сказала:

— Мария. На всякий случай предупреждаю: Машу не люблю. Мария.

Ишь как! Ну да ладно. Кстати, имя по тем временам нечастое. Считалось тогда архаичным, «деревенским». Также как Анна, Полина, Екатерина, Елизавета… Нечасто можно было встретить было девочек и девушек с такими именами. Зато Елены, Татьяны, Ларисы, Наташи, Ирины, Светланы!.. — этого добра было пруд пруди.

Я вознамерился было развить светский разговор, но тут вдруг мою собеседницу окликнул грузный папаша:

— Мария! Подойди.

Смотри-ка ты, всех от «Маши» отучила, что ли?..

Она поспешно встала, отдала мне банку:

— Спасибо! — и зашагала к отцу. Опытным взором я оценил, что и фигурка у нее под бесформенным барахлом очень даже ничего. Ну, начало положено…

Правда, так началом пока и осталось.

— Сергеев! — раздался резко-повелительный голос Смольникова.

Старший лейтенант был хмур и озабочен.

— Собираемся назад. Задачу выполнили, дальше и без нас справятся.

— Собак бы покормить…

Взводный сдержанно ругнулся:

— На них питание не выделили. Бюрократия, чтоб ее!..

По его словам, Демин, хоть и давний сослуживец, и можно сказать, друг-приятель, по меньшей мере, многократный собутыльник, лишь развел руками:

— Петрович, ничего не могу сделать! Инструкция.

И даже назвал номер распоряжения, согласно которому не имел права выделять собачий корм на поисковое мероприятие. Память у него на пронумерованные бумажки была феноменальная, как у шахматиста на дебюты: всякие там гамбиты Руссо, венгерские партии и сицилианские защиты.

— Ну, так покормим, — не сдавался я. — Из своего сухпая.

Старлей кратко глянул на часы:

— Пятнадцать минут. Нам ведь еще тех троих надо забрать. Это мы в лучшем случае часа через три вернемся… Ну давайте, организуйте прием пищи, да сами перекусите.

Дальше все было торопливо, в темпе вальса, с неизбежными сбоями и матом. Я все норовил увидеть Марию, но все не получалось, не получалось, да так и не получилось. Ну а кода мы наконец, все собрались, включая трех стрелков-охранников — их сменила опергруппа, малость проплутавшая по лесу, но все-таки с топографией сладившая — наконец-то добрались до машин и поехали в часть.

И вот пока ехали, забрела в меня одна странная и интересная мысль…

Глава 10

Грома я слегка потрепал по голове пока тряслись в машине — не просто поощрительно, давая понять, что доволен им, а по-братски, как сокровенного друга. Именно с такой эмоцией, а собаки ловят эти тонкости как никто другой. И зная, что тем самым я надолго поселил в собачьей душе тепло и благодарность, я закрыл глаза, как бы задремав, а сам задумался о своем

А что у меня свое?.. А где-то все то же. Я думал о нарушителе нашего пятого поста. Все-таки что-то в нем было не так, и я все не мог четко зацепить это «не так», превратить его во внятную мысль. Ну так вот: пока едем, никто не мешает мне подумать как следует. Преобразить непонятки в систему.

Почему за таким никудышным мужичонкой примчалось КГБ⁈ Ну пусть приехали, черт с ним. Приехали, увидели этого замухрыгу, махнули бы руками: разбирайтесь сами с ним, вызывайте милицию, у нас своих дел выше головы… Нет, потащили с собой. Понятно, что материл по проникновению на военный объект в любом случае будет разрешать военная прокуратура. Но если нет угрозы безопасности страны и нет диверсии, то оперативное сопровождение будет осуществлять не контрразведка, а местная милиция, как по банальной попытке краже. Хотя факт проникновения на военный объект — это уже угроза безопасности. Даже если мужичок просто хотел сапоги стырить.

А он точно местный житель! Я совсем не знал этого, но точно знал, что так сыграть, прикинуться, до самых мелочей, до грязной робы, до грубых провинциальных башмаков, до той самой рукавицы, найденной…

Стоп.

Сразу я не догнал, но спустя секунду понял. И даже удивился. Вроде бы и логики особой тут не было, но было что-то больше логики. Озарение?.. Может быть.

Я подумал, а не бросил ли наш злоумышленник еще что-либо там, а лесу?.. То бишь на территории части, в том месте, где мы его задержали. Какой-то компромат, что с потрохами выдал бы его при личном досмотре.

Ну вот на самом деле: могло бы такое быть?..

Могло-не могло, а проверить надо. С меня не убудет. Вот как пойду в наряд, так и попробую. Решим по обстановке!..

С тем и приехали.

Назавтра на утреннем разводе я вновь оказался в центре внимания. Романов заговорил о вчерашних событиях:

— … Наш личный состав принимал участие в мероприятиях по поиску туристов… словом, лиц, по неосторожности потерявшихся в лесном массиве, — командир махнул рукой, как бы очерчивая этот самый массив. — При этом организованными поисками была обнаружена группа вооруженных лиц, осуществляемая незаконную… э-э… осуществлявшая незаконную деятельность по отстрелу диких животных… Короче, мать! Были обнаружены браконьеры…

Заплутав в причастных и деепричастных оборотах казенной речи, полковник решительно рассек ее почти матерщиной, и дальше рассказ побежал легко и быстро. И подошел к завершению следующим образом:

— Рядовой Сергеев, выйти из строя!

— Есть!

Четко, по всем строевым правилам я вышел, сделал поворот «кругом», застыл по стойке «смирно».

Командир значительно помолчал и изрек:

— Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты… Рядовой Сергеев у нас служит без году неделя, а уже сумел дважды отличиться! Что с ним будет к концу службы?.. Я пока это себе представить не могу. Может, подполковником станет.

По рядам пробежался легкий подобострастный смешок.

Позволив себе шутку, полковник Романов вновь стал серьезным.

— Равняйсь!..

Строй подтянулся, затих.

— За отличное несение службы, отвагу и решительность, проявленные при задержании опасных преступников…

Тут я вновь стал опасаться, что пойдет петлять спираль сложноподчиненных предложений, но шеф, видать, сам решил не усугублять:

— … рядовому Сергееву объявляется поощрение в виде внеочередного увольнения в город. А также он будет представлен к награде!

— Служу Советскому Союзу! — отрапортовал я.

— Встать в строй!

— Есть!

Радостные мысли закружились в голове: к какой награде меня представят?.. Ну, вряд это будет медаль, здесь надо сразу губу закатить. Скорее всего, некий значок. Почетный знак — говоря официально. Ну что ж, и это более чем неплохо…

Размечтавшись, я упустил дальнейшие слова начальства, но вовремя спохватился. А речь шла о деле довольно необычном. Я настроил внимание и быстро уловил суть.

Всякое начальство всех времен и народов обожает бомбардировать подчиненных гениальными (по его начальственному мнению) или хотя бы плодотворными идеями, при этом, разумеется, перекатывая их исполнение на плечи подчиненных. Сейчас об этом речь и шла.

Не знаю, кто именно наверху — да это и неважно — разродился идеей провести в подчиненных ему частях и гарнизонах специальные занятия по основам химзащиты. Обычно такие активности возникают после тематических несчастных случаев. Случилось ДТП — по всему военному округу поступает приказ о внеплановых уроках по правилам дорожного движения. Произошел пожар — и грозным приказом заряжается инструктаж о мерах противопожарной безопасности… В данном случае, к бабке не ходи, где-то какой-то балбес по дурости надышался ядовитой дряни, тем самым подняв на уши чуть ли не половину Советской Армии. И пошла писать канцелярия!

Усилить контроль за хранением ядовитых и боевых отравляющих веществ… Провести ревизию, при необходимости отправить на уничтожение вещества, выслужившие предельные сроки хранения… Провести проверку работоспособности специального оборудования и индивидуальных средств защиты… Провести дополнительные инструктажи по мерам противохимической защиты…

Примерно такие расклады и раскладывались сейчас между старшими офицерами нашей части. Чаще всего устрашающие бумаги приходили с такими сроками исполнения, где сделать и отчитаться надо было срочно, стремительно — сегодня, если не вчера. Поэтому и приходилось решать второпях. Развод затягивался… Но вот решили, наконец. Все свободные от нарядов и караулов отправляются в один из учебных классов, где занятия проведет зампотех майор Гончаров — высокий черноволосый мужик сурового вида, очень похожий на артиста Игоря Ледогорова. Ростом он был чуть пониже меня, лицо всегда мрачное, говорил редко, да метко, в чем нам пришлось убедиться в течение ближайшего часа.

Итак, учебный класс. Туда спешно принесли наглядные пособия: плакаты, противогазы, один экземпляр ОЗК (общевойсковой защитный комплект) — прорезиненный комбинезон, включающий капюшон и спецобувь, то есть полностью герметизирующий бойца, создающий ему жизненное мини-пространство. Теоретически ОЗК должен был исключать воздействие на человека как любых отравляющих веществ, так и радиации. А на практике… Все понимали, что на практике лучше бы этого не было.

— Итак! Всем слушать сюда, — объявил зампотех после ритуальных скачек типа «Встать! Смирно! Сесть. Приступить к занятиям!» — Смотреть тоже. Понимать с первого раза! Я вам не философ какой-нибудь, я еще хуже. Повторять не стану. А если повторю, то указкой по башке. Усвоили? Отвечать молча!

Указка у него в руке была настоящая армейская — будто бы ее вытесали из черенка лопаты. Ответом на вопрос было безмолвие — сказали же отвечать молча, все так и ответили.

Майор остался этим доволен.

— Тогда приступим!

Он подошел к плакату с ветвящимися цветными диаграммами.

— Значит, смотрите: это классификация боевых отравляющих веществ… Все поняли слово «классификация»?.. Все, вижу по глазам. Кроме рядового Григоряна. Рядовой Григорян!

— Я! — ретиво вскочил тот, вытягиваясь в струнку.

— Понял, что такое «классификация»?

— А так точно, товарищ майор!

— И что это?

— А не знаю, товарищ майор!

— И не надо. Садись.

— Есть!

— Значит, смотрите: боевые отравляющие вещества бывают разные. По-разному влияют на организм. Одни душат, от других дураками становятся… ну, это вам, слава богу, не грозит… А есть и кожно-нарывные, то есть от них возникают нарывы по всему телу и прочим органам. Усвоили? Поэтому они на данной схеме показаны разными цветами радуги. Смотрите: желтым цветом показаны нервно-паралитические вещества. Это зарин, зоман, вэ-икс и другая сволочь. Теперь розовый цвет: удушающие вещества. Это которые имеют функцию удушения…

И так далее в похожем духе. О противогазе майор выразился так: «в состав противогаза входят два очка и шланг, который как бы прирос к лицевой части»… Про ОЗК: «некоторые несознательные военнослужащие называют его „гондон“, но я бы посмотрел на них без этого гондона на момент ядерного взрыва»… Словом, в целом занятие прошло успешно, и по его окончании мы расписались в ведомости, подтверждающей нашу компетентность в области боевой химии и химзащиты.

Но учеба учебой, а мои прямые обязанности никто не отменял. После занятий мы, кинологи, устремились в вольеры, где работы никогда не переводилось. Кормили, поили, чистили, убирали… И как-то незаметно ребята разбрелись по своим делам, и я остался один на один с Громом.

То есть, другие псы, конечно, тоже были по соседству, но они оставались бессловесным приложением. А Грома я позволял себе гладить, трепать, улыбаться ему. Говорить хорошие слова. И он в ответ ворчал, ласково прихватывал меня зубами за руку, утыкался головой в плечо… Никто этого не видел, кроме собак, а они не скажут. Повторю: я не боялся избаловать Грома, расслабить его. Я не сюсюкал, не разводил умильную бодягу, все делал сдержанно и кратко. Вот и на этот все в том же ключе.

— Пойдем-ка, брат, разомнемся немного… — произнес я, надевая поводок. И в этот момент услышал шаги, причем шел не один человек.

Держа Грома на поводке, я развернулся.

Двое. Командирский водитель Гладков и еще один старослужащий. Я его видел не раз, но толком не знал. Пожарный, из ВПК. Явно ко мне. С какими-то темами.

Я незаметно двинул поводком. Гром предупреждающе зарычал. Негромко, но отчетливо. Хватило для того, чтобы двое притормозились.

— Привет, — сказал я вполне вежливо. — Ко мне?

— К тебе, — ответил Гладков вроде бы нейтрально, но в тоне почувствовался вызов.

— Слушаю.

— Ты пса своего убери, тогда и послушаешь, — недобро молвил второй.

Он был невысок — ну как невысок, среднего роста — и плечист, явно спортивного телосложения.

— Не могу, — я слегка ухмыльнулся. — У нас по плану прогулка. Разминка. Дорогу освобождаем…

И я сделал правой ладонью скупой проникающий жест. Гром вновь издал легкое ворчание, должное остудить горячие головы.

Но Гладков, напротив, вспыхнул. Его товарищ, видимо, лучше умел властвовать собой.

— Слышь, ты? — со злым напором заговорил водила. — Ты че вообще о себе думаешь? Ты типа самый-самый здесь? Эверест? К начальству без мыла в жопу лезешь?.. А⁈

Последнее междометие он выкрикнул с угрожающим напором. Подавляюще.

Ну, мы таких психологов видали.

— Ребят, — сказал я спокойно и даже миролюбиво. — Это насчет моих поощрений?.. Не вижу причин для волнений. Я просто свое дело делаю. Начальство реагирует. Все! Я при чем?

— Ты при чем? — Гладков сощурился. — Так я сейчас объясню, при чем ты!

Должно быть, он взбесился. Шагнул вперед, но и я не зевал. И Гром, оскалясь, рванул вперед, свирепо рявкнул, показав клыки, способные легко разодрать человеческую плоть. Естественно, взбеленились и другие псы.

— Парни! — перекрикивая их и не без труда удерживая Грома, возвысил голос я. — Вы старослужащие, я к вам с уважением, пока, с уважением. Ну так и вы не борзейте! Не то сейчас открою два вольера, скажу «Фас»! И вы до дембеля в госпитале… И объяснительные будете писать: почему вы оказались на территории собачьего питомника.

Про объяснительные я сочинил на ходу, но не исключаю, что могло бы повернуться и так.

— Поэтому, давайте не будем подрывать ваш авторитет. Я вас отпускаю, а вы меня не замечаете. Все! Других базаров нет.

Собаки еще взбудораженно гавкали, метались в вольерах, но затихали. Зато со стороны нашей казармы спешил Гена Зинкевич.

— Что у вас там! — крикнул он скорее восклицательно, чем вопросительно.

— Да ничего, — ответил я. — Ребята вон, зашли к нам… ну, а псы-то наши службу знают.

— Да?.. — с подозрением спросил сержант. — Здорово, Витек! Здорово, Серега!

Водитель с пожарным поздоровались не очень охотно, но в рамках. Разговор у «дедов» завязался о чем-то своем дедовском, а я, строго приказав Грому «Рядом!», отправился с ним на пробежку.

Во время проведения работ техническая территория была доступна всем служащим части — и гражданским, и военным. Часовые, конечно, должны были требовать пароли-отзывы, но в реальности это сорвало бы всю работу, поэтому действовали по обстановке. Бойцы ВВКС территорию для разминок-тренировок использовали регулярно, особенно похожую на стадион дорогу вокруг больших резервуаров — поэтому ничего удивительного в нашей с Громом пробежке не было, а псу так и вовсе в кайф.

Добежав до того места, где мы вышли тогда из зарослей, я свернул туда, в лес.

Что я хотел найти?.. Да сам не знал. И даже не уверен был, что вообще от нашего поиска толк будет. И даже Гром с некоторым недоумением взглянул: «Хозяин, что мы тут забыли?..»

— Пока не знаю, дружище… — пробормотал я, зная, что от Грома мне тут требовать нечего, все эти поиски на мне.

Мы медленно шли, я вглядывался в окружающее. Был уже настоящий осенний день, ясный, солнечный и студеный — как будто призрак ушедшего лета, потому что здесь, в хвойном лесу, только холод и отличал осеннюю картину от летней… И хорошо, что здесь ни травы, ни кустов, и если что и есть, заметить не в пример легче…

Стоп! Под елкой справа мелькнуло что-то белое.

Я бросился туда, подлез под нижний ярус ветвей. Гром, сопя, напряженно дыша, сунулся за мной…

Есть! Есть! Бумага, завернутая в целлофан.

— Нашли! Дружище, кажется, нашли!..

Еще не веря сбывшемуся предчувствию, я осторожно развернул целлофан, достал бумагу — это был тетрадный листок в клетку. И почуял явный запашок не то бензина, не то солярки… ну, словом, чего-то вот такого топливно-масляного. Нашего, как раз для базы ГСМ. Гром, разумеется, уловил это куда отчетливее и полнее меня, деловито зашевелил носом.

Я развернул листок. Мать честная!..

Карандашом, грубовато, но вполне достоверно на нем была набросана план-схема нашей части.

Вот оно что, товарищи…

Я выбрался из-под елки, побродил взглядом вокруг. Зрительная память сработала четко.

Да, несомненно, вот оно, то место, где мы взяли нарушителя. Значит, за несколько секунд до задержания он успел скинуть эту бумагу, в расчете, что ее не найдут. И в общем-то, расчет достаточно разумный. Если бы не…

Если бы не дотошный рядовой Сергеев.

— Вот так, Гром, — наставительно сказал я, сунув находку в карман штанов. — Ну, пошли, не то без обеда можно остаться!..

Успели. Размялись неплохо, я завел Грома в вольер, дал воды и побежал в казарму — строиться на обед. Тут-то я и застал Смольникова.

Взводный поощрительно глянул на меня: ну, заслужил, что уж там говорить.

— Где был, Сергеев?

— Да как сказать, товарищ старший лейтенант… Можно вас на минуту?

Он вмиг нахмурился:

— Что еще за тайны Мадридского двора?..

Но отошел со мной.

Я достал план-схему, показал и рассказал, при каких обстоятельствах нашел ее.

— … понимаете? Значит, этот хмырь сбросил ее, карту эту. Значит, он в самом деле злоумышленник, а не мелкий жулик!

Старлей невидящим взглядом смотрел в стену казармы.

— Час от часу не легче… — пробормотал он. — Что происходит, понять не могу… Но что-то происходит, не бывает же такого стечения обстоятельств случайно…

— А… что-то еще? — осторожно спросил я.

Он помолчал, прежде, чем нехотя ответить:

— Да. Не вышел на работу…

Оказывается, не вышел на работу бригадир сливщиков-наливщиков, гражданский служащий Николай Афонин. Самый опытный работяга. Без него процесс перекачки горючего — все равно, что игра сборной Аргентины по футболу без Месси. Почему не вышел?.. Непонятно. Запил?.. Ну, говорят, когда-то за ним могло такое водиться, но уж лет десять как не замечалось. Персонаж самый положительный. Ну и Гончаров рвет и мечет, Демин тоже… Подняли «в ружье» лейтенанта Богомилова, который сам иронически определял свою должность как КДЗ — «каждой дырке затычка» — и тот на «шишиге» загромыхал к Афонину домой с приказом доставить бригадира в любом состоянии.

— Вот такая чушь творится со всех сторон… — вздохнул Смольников. — Ну да ладно, война войной, а обед по распорядку. Зинкевич, веди личный состав.

И мы пошли. Уже подходили к зданию столовой, как я увидел 66-й, подкативший к зданию штаба. Пассажирская дверь открылась, из нее выпрыгнул Богомилов, быстрым шагом, почти бегом заспешил в штаб.

Впрочем, это я на это глянул вскользь, ожидание приема пищи было куда важнее.

В здании столовой солдаты с веселым гомоном, шумом стульев, бряканьем посуды рассаживались за столы. Аппетит у всех отменный, я не исключение, порция борща, картофельного пюре с тушенкой, кисель и черт знает сколько ломтей хлеба — все это улетело минут за десять.

Я уже предвкушал короткие, но сладкие минутки отдыха… как нечто странное пролетело по столовой. Точно сумрачное дуновение: встревоженный говорок, изменившиеся лица, совсем другой тон разговоров… Повар в белой куртке, тяжело стуча сапогами, пробежал в посудомойку, крича что-то неразборчивое наряду по кухне. Зинкевич вдруг сорвался с места, выбежал на крыльцо.

Что случилось⁈..

Зинкевич вернулся.

— Взвод, закончить прием пищи! — резко крикнул он. — Выходи строиться.

Гремя стульями, мы поднялись, пошли на выход. Я чуть замешкался, уловил момент, обратился к сержанту:

— Гена, что там стряслось?

Он помолчал секунду. А потом, придвинувшись ко мне, глухо промолвил:

— Убийство.

Глава 11

Слово упало тяжко, как кирпич.

— Ничего себе новости пошли, — сказал я. — Это что, тот самый бригадир?..

— Он самый.

Гена сказал, что сам толком не знает — как говорится, за что купил, за то и продаю. Но он же не один! И выслушав его, и собрав еще слухи-споры-разговоры, пропустив их сквозь сито анализа, я установил достоверный расклад. Это произошло не сразу, но тут нечего соблюдать хронологию.

Он был таков.

Получив приказ, лейтенант Богомилов с шофером рядовым Матвеевым немедля выехали на розыск Афонина. Место жительства было известно, поэтому доехали быстро. Пулей, можно сказать, долетели. Жил бригадир в не очень новом квартале «хрущевок»-трехэтажек, по меркам районного городка вполне приличном. Поднявшись в нужном подъезде на второй этаж, лейтенант позвонил в дверь. Никто не ответил. Он решил постучать. Лупил, видать, увесисто, поскольку открылась соседняя дверь, откуда выглянула сухонькая востроносая бабулька.

— А! — воскликнула она. — Солдат. Явился-не запылился!

— Я, бабушка, офицер, — поправил лейтенант, но старушке это было до плинтуса. Она в погонах и прочей военной фурнитуре не разбиралась.

Зато разбиралась в другом.

Она обстоятельно и толково доложила, что вчера ночью, точнее поздним вечером — часов в одиннадцать, может, в двенадцатом, у нее из-за стены послышался шум. То есть, из квартиры Афонина. Шум нехороший — вот тут-то старушка тонкости просекла четко. Какой-то суетливый, торопливый, и вроде бы голоса. Мужские. Соседка сразу уловила тревожный оттенок в этих звуках. Слышимость в таких квартирах сильная. А потом входная дверь хлопнула, замок щелкнул. И поспешные шаги вниз. Отдаленно стукнула дверь подъезда.

Лейтенант слушал все это, удивляясь бабкиной наблюдательности и напряженно соображая. Попутно выяснил, что к разведенному Николаю ходит «одна зассыха», но вчера была не она, и даже не дружки-собутыльники, которые не часто, но бывают.

— Нет! Это точно не она.

Старушка затруднилась объяснить, почему она уверена, но уверена была на все сто.

— И что-то там было не так, — назидательно подняла она сухонький, похожий на сучок пальчик. — Вот это уж обязательно так! И тишина. Вон, смотри, полдень уже, а у него там тишина непробудная. Уж я-то слышу, как он утром на работу уходит к вам. А тут как вымерли все!

Предпоследнее словечко весомо брякнуло на чашу колеблющихся весов в душе Богомилова. «Устами младенца глаголет истина…» — мелькнула мысль, приравнявшая старушку к младенцу. В общем, допустимо.

— Ну… понятно… — протянул он в раздумчивости. И еще раз решил взвалить на «младенца» должность оракула: — Думаете, дверь надо взломать?

— А про это, мил человек, тебе надо думать, а не мне, — с внезапной иронией парировала пенсионерка. — А если что, так ЖАКТ у нас в соседнем доме, вон там, — она показала тем же сучковатым пальцем.

Так архаично — ЖАКТ, то есть жилищно-арендное кооперативное товарищество — бабушка продолжала называть то, что в 1982 году называлось ЖЭК, жилищно-эксплуатационная контора. Или, в обиходе, домоуправление.

— Спасибо, — пробормотал лейтенант и потопал вниз.

Мысль его работала как атомный реактор.

Ехать в часть, докладывать, что по месту жительства служащий СА Афонин не обнаружен, где находится, неизвестно?.. По всем буквам закона как будто выходило так. Как будто! Вот оно-то и ломало основной концепт.

Богомилов живо представил, как приезжает, докладывает… и с какими кислыми лицами воспринимают это кадровые офицеры, как потом с насмешками переговариваются между собой. «…Ну конечно, послали пиджака, так вот вам и лапсердак…» — будет острить замполит, сам бывший «пиджак», выпускник исторического факультета, оставшийся на службе. Ну и дальше пойдут темы о том, что двухгодичник это не офицер, а черт-те что, недоразумение, матрац с клопами и так далее…

Нет. Он решительно остановился на крыльце. Нельзя уехать, не решив задачу.

Матвеев высунулся из окна грузовика:

— Ну что, товарищ лейтенант? Едем?

И это стало спусковым крючком.

— Нет, — решительно объявил он. — Подожди.

И решительно зашагал в сторону ЖЭКа.

Контору нашел без труда, обнаружил там секретаршу, пожилую бухгалтершу и мужика немного помоложе в замусоленной телогрейке с признаками абстинентного синдрома. Это оказался местный мастер-универсум, то есть плотник, слесарь, кровельщик и невесть еще кто. Он сперва заартачился, услышав предложение лейтенанта, но тот вмиг смекнул, куда надо бы ветру дунуть, и повернул речь в сторону опохмела. «Швец и жнец и на дуде игрец» сразу стал сговорчивее, дал себя убедить в том, что военные тоже имеют право вскрывать запертые двери…

Это, конечно, лейтенант врал на ходу, но врал вдохновенно. Продмаг был неподалеку, пришлось ему сходить туда, потратиться на четыре рубля с копейками: чекушка плюс закуска. Лишь убедившись в наличии товара, многостаночник вооружился чемоданчиком с инструментами…

Вскрыть дверь ему оказалось делом одной минуты. А лейтенант, на ходу поразмыслив, привлек к делу Матвеева и соседскую старушку, заявив, что всю ответственность берет на себя — вдохновение помчало его, как снежный ком с горы, и про себя он рассудил, что со стороны милиции и прокуратуры к нему, как к военному, претензий много не будет… Короче, вскрыли дверь, вошли и…

И обнаружили мертвого хозяина.

Он сидел на кухне за столом, уронив голову на столешницу. Весь интерьер свидетельствовал о том, что здесь происходила коллективная пьянка. И первая мысль, разумеется: напились, поссорились, подрались… А когда увидали, что произошло, струхнули, протрезвели, смылись. Так?..

Нет.

Нечего толковать о том, как лейтенант вновь бегал в ЖЭК, звонил в милицию, ждал группу, объяснялся… Главное в другом. В характере убийства. Афонин оказался задушен. Удавкой. Профессионально. Другими словами, гибель его никак не была похожа на нелепую смерть в пьяной драке.

И уж конечно, не один я такой Эркюль Пуаро, кто это заметил. Среди солдат — наверное и среди офицеров тоже, не слыхал — только и говорили, что Афонина убили осознанно, что это вполне спланированное преступление… Мотив? А вот этого никто не знал.

Мне надо было на сутки заступать в наряд, отчего полагался законный послеобеденный отдых. Я начал готовиться к нему, скинув обмундирование, и тут как-то случился такой момент, что ребята разбрелись по своим делам, остались мы с Геной.

— Слушай, — быстро спросил он, — у тебя неприятности, что ли, с этими красавцами? Серегой Гладковым, да Витькой Щербининым? Конфликт?

— Да ну! — я отмахнулся. — Пустое дело.

Он помолчал, но все же переспросил:

— Может, помочь?..

— Ну, что ты, Ген! Я тебя по пустякам тревожить стану?.. Сам разберусь. Невелика проблема.

Гена вновь помолчал и, наконец, сказал:

— Ладно, пусть невелика. Но в чем суть-то?

Я скуповато объяснил, что «дедам» почему-то как гость в горле встали мои успехи по службе. Ну, а если начальство на это глаз кладет… то начальство об этом и надо спрашивать, а не меня.

— Ну, смотри. Витька-то, он парень нормальный, он так поперся, из солидарности. А вот Серега… Этот да, подлянку может сделать.

— Учту, — кивнул я. — Но решу сам.

Гена пожал плечами, и здесь в помещение вошли солдаты, разговор прекратился.

Я «отбился», то есть лег, закрыл глаза, типа задремал. Но сам думал.

Понятно, что мысль завертелась вокруг последних событий. Теперь несомненно, что все это звенья одной цепи, что не может быть столько зловещих случайностей. За всем эти прячется чья-то недобрая воля… Чья? Ну вот на этот вопрос мне и предстоит ответить.

И чем напористее я об этом думал, тем настойчивее маячил перед моим умственным взором лейтенант-двухгодичник Богомилов. Я сделал вывод, что с ним мне будет проще найти общий язык. Все же мы с ним люди схожего социума, да плюс к тому я уже успел заметит, что парень он совсем неглупый, соображает хорошо. Да, он совсем не военный человек… Но это и понятно. Его же никто не спрашивал: после защиты диплома дернули на армейку, и живи по команде. Отслужил он год, даже чуть больше.

Я вовсе не зациклился на нем. Перебирал по максимуму. И все же лучшей кандидатуры не нашел.

Ну а раз так, то можно и вздремнуть. Отдых — великое дело! А вот встать надо будет пораньше.

Организм мой работал как часы. Я проснулся за час с небольшим до заступления в наряд, быстро встал, оделся и устремился в штаб. На случай вопросов по моему появлению там у меня была голова версия: дескать, Богомилов запросил у руководства ВВКС какие-то сведения, вот Зинкевич меня и отправил с этими сведениями. Должно прокатить. Сам лейтенант на это сердиться не будет. Более того, я надеялся его заинтересовать.

Хотя наш двухгодичник и называл себя КДЗ, в чем была доля истины, вообще-то официально его должность именовалась «начальник УОМО», учетно-операционного и мобилизационного отдела. То есть был он в чистом виде военный чиновник, составитель всяких планов, отчетов, графиков, заполнятель множества журналов и амбарных книг, а кроме того, на нем, как я понял, висело мобилизационное производство. Это, разумеется, было дело сугубо секретное, но у меня-то был опыт, и я худо-бедно представлял, что это такое. В случае войны на территории той или иной части должны формироваться несколько частей, и на весь их штатный состав должны храниться на складах данной части запасы продуктов, обмундирования, оружия, оборудования, время от времени обновляемые. С продуктами понятно: консервы и концентраты за несколько месяцев до истечения срока годности изымаются, поступают в пищу, а на их место загружаются новые. С оружием и прочей техникой по сути так же: есть определенные нормы хранения, после чего опять-таки все это изымается, поступает в войска, а на склады и площадки длительного хранения поступает все новое. Но тут дело куда более геморройное! Скажем, с автомобилем, простоявшим на консервации лет десять, понятно, придется колдыбениться не по-детски, несмотря на его нетронутость и нулевой пробег. При самом тщательном уходе невозможно предотвратить рассыхание резиновых уплотнителей, подтекание технических жидкостей, всякое там отсырение и ржавчину металлических деталей… Все это надо по возможности устранить, а полностью это сделать нереально.

Вот учет и статистика подобного добра и были возложены на начальника УОМО. В общем-то, чисто гражданская деятельность, вполне нормальная для человека, обученного системно мыслить. Богомилов (звали его Юрий Васильевич) с данными задачами, похоже, вполне справлялся, а очки, отсутствие выправки и дисциплинарные промахи, служившие предметом язвительных насмешек со стороны кадровых офицеров… Ну, я думаю, какой-никакой иммунитет он к этому выработал.

Мои «домашние заготовки» не понадобились, я уверенно дошел до самой резиденции лейтенанта — небольшого кабинетика сугубо канцелярского вида, разгороженного барьером. Лейтенант, сняв фуражку и очки, старательно заполнял какой-то разграфленный толстый журнал. При моем появлении он тут же этот кондуит захлопнул.

— Здравия желаю, товарищ лейтенант!

— Взаимно.

Близоруко щурясь, он встал, напялил окуляры:

— А! Сергеев, да?

— Так точно.

— Слушаю, — приглаживая слипшиеся волосы, он подошел к барьеру.

— Товарищ лейтенант, — начал я, — у меня разговор не совсем обычный…

— Уже интересно, — он улыбнулся. — Начало многообещающее.

— Думаю, так и будет. Знаете, пусть это будет разговор не двух военнослужащих, а двух бывших студентов. Правда, один окончил, а другой нет, но…

— Но школярское братство дело святое, — он засмеялся. — Все те же мы, нам целый мир чужбина, отечество нам Царское село! Так?

— Примерно.

И я стал излагать.

— Я, конечно, в части без году неделя, но успел заметить, что закручивается тут водоворот событий…

И постарался убедительно, то есть логично изложить свои соображения по поводу этого водоворота. И дальше промолвил:

— То есть, понимаете, все как-то так… Я даже не рискну сказать…

Конечно, я рассчитывал на продолжение с его стороны. Так и вышло:

— Да отчего же? Рискни. Мы двое здесь, дальше этой комнаты разговор не пойдет.

— Да?.. Ну, тогда скажу так: у меня впечатление, что вокруг базы действуют какие-то враждебные силы.

— Вихри враждебные веют над нами… — процитировал лейтенант старую революционную песню.

— Именно так и получается. Точнее не скажешь. И вот я об этом думаю и думаю… Ну а вслух говорить об этом рядовому… это не по чину, сами понимаете. Поэтому я к вам вот так, неофициально. Поделиться.

Лейтенант задумчиво покивал. Он давно уже завел руки за спину, взгляд сделался отрешенным. Хотя он, несомненно, слушал. Слушал меня и размышлял о чем-то о своем… Наконец, странновато усмехнувшись, он произнес:

— Ну что ж… Думаю, ты прямо по адресу пришел. Время есть?

— Немного. В наряд заступаю.

— Понял. Тогда кратко. Знаешь, вот слушал я тебя и удивлялся. Полное совпадение! Один в один. Я тоже с одной поры-времени чувствую здесь что-то неладное…

Это неладное, по словам Богомилова, он ощутил с конца весны-начала лета. Где-то с мая. И началось с того, что…

Как я уже говорил, в нашей части на разных должностях работало много гражданских, служащих СА. И вот в таком качестве трудился и завхоз: такой спокойный, незаметный, исполнительный мужчина средних лет. Вроде бы уже обретался он здесь годы и годы, во всяком случае, когда прибыл на службу Богомилов, этот товарищ — звали его Николай Николаевич — числился уже чуть ли не в ветеранах.

— И вот как-то, знаешь, не то, чтобы мы с ним подружились, но общались. Он такой бывалый человек был, много чего мог порассказать. И не дурак. Наблюдательный. Замечал то, что у многих течет без толку, как не в коня корм. Но не болтал. Я бы даже сказал, скрытный такой был.

— А перед вами раскрылся?

— Представь себе, да. Но уж, конечно, не весь. Это ведь, знаешь, всякому нужна отдушина, вот он во мне и нашел… Психология, дело ясное! Я не болтун, что было между нами, все там и оставалось. А послушать интересно было. Жизнь-то помотала его по белу свету, за границей побывал… Ну, под это дело выпивали, как же без того. Непременный атрибут содержательного диалога!

Так вот, в одну из таких интеллектуальных посиделок завхоз вдруг завел странную тему. Дословно всю беседу лейтенант, понятно, воспроизвести не смог, да это и неважно. Общий смысл следующий.

— А как ты думаешь, — загадочным тоном произнес он, — ты всю нашу часть изучил?..

Лейтенант удивился, сказал: что значит — всю-не всю? Где что расположено, все знает: резервуары, хранилища… Штаб, казармы, столовая, лаборатория, гаражи, котельная… что еще? Схема постов и часовых, и караульных собак? Это и вовсе знает назубок.

Собеседнику, похоже, только того и надо было услышать. Он победно усмехнулся.

— Ха! Схема постов, котельная… Херня все это. Камуфляж.

Оба они в этот момент были слегка подшофе, в самом таком градусе, когда тянет на откровенность.

— Да? — лейтенант тоже ухмыльнулся. — А что тогда не камуфляж?

Завхоз изменился в лице. Глаза замкнулись, словно он вдруг увидел то, чего видеть не хотел.

— Что не камуфляж?.. — проговорил он. — А вот что.

Глава 12

На этом слове он запнулся. А в руке держал стакан с очередной порцией водки. И вдруг, резко дернув головой и заранее сморщившись, замахнул одним глотком, сильно выдохнул, загрыз сивушный дух хрустящим огурцом из прошлогоднего засола. И сказал:

— Нет! В другой раз. Сейчас как-то не готов… Настроение не то.

Богомилов слегка удивился:

— Ну уж, Николай Николаич! Это что, мне твоего настроения ждать? Сказал «а», так говори и «б».

— А я разве отказываюсь? Нет. Только между «а» и «б» не обязательно же пять секунд. Погоди, будет тебе и «б», и все прочие буквы алфавита. Но не теперь. Это такой разговор… К нему особо подойти надо!

— А мы как подходим? — лейтенант кивнул на бутылку. — Не так разве?

— Ну, в принципе верным путем движемся, но есть нюансы.

— Коньяк, что ли? — Богомилов вскинул брови с ироническим оживлением

— Там видно будет.

Этот разговор случился в первую декаду мая, самую праздничную в Советском Союзе: тут тебе и Первомай, и День победы, да еще до кучи и день рождения Карла Маркса (5 мая)! Он, правда, официальным праздником не считался, но в СМИ освещался широко, и отдельные персонажи определяли его как законный повод бухнуть… А на горизонте уже обозначался и День пионерии (19 мая), и вообще для советского школьника май месяц радостно веял близкими каникулами. 1 мая был четкий маркер: случалось, и уроки заменялись разными мероприятиями, и вообще с занятий могли отпустить пораньше… Ну, а для огромного количества советских людей ранние майские деньки становились «посадочными»: именно в это время происходил засев приусадебных и дачных участков садово-огородными культурами, прежде всего картошкой. Веселуха, одним словом!

Но это для цивильных граждан. Для военных праздничные дни — наказание. Усиление нарядов, патрулей, повышенная бдительность, дополнительные проверки… А случалось и так, что особо одаренные начальники выдумывали к «красным датам» всякие парады, концерты, смотры самодеятельности, сценические композиции… И тогда вдобавок ко всем тяготам и лишениям, которых никто не отменял, на своем горбу приходилось волочь репетиции и тренировки. Да, конечно, такие мероприятия прямой хлеб политработников, но те, не будь дураками, старались по возможности все перевалить на строевых офицеров: командиров батальонов, рот, взводов… По итогу чаще всего в этот хомут впрягали офицерских жен, они занимались режиссурой более или менее охотно — какая-никакая творческая задача.

Но вот эти окаянные праздничные дни миновали, концерт провели, картошку посадили. Служба начала входить в колею… и тут Богомилова вызвал полковник Романов и повел речь с отеческой командирской прямотой:

— Слушай, Юрий Васильич! Давай смотреть правде в глаза и прочие органы. Ты у нас офицер молодой и временный, так?

— Так, — согласился лейтенант.

— На службе оставаться не собираешься?

— Никак нет. Хочу научной деятельностью заняться.

— Ну как же! Науки юношей питают, и… и… Ну и так далее! Ладно, я к чему речь веду…

Речь велась к тому, что в графике отпусков офицеров и прапорщиков возникла какая-то неувязка, и прямо сейчас предлагалось отправиться домой лейтенанту Богомилову. Тот возражать не стал, быстро собрал манатки, сгонял в отпуск, вернулся.

— И вот тут-то… — значительно произнес он.

Вот тут лейтенант внезапно узнал, что уволился и смылся неизвестно куда завхоз Николай Николаевич.

Это известие ошеломило двухгодичника. Главное — неизвестно куда!

— Погоди, — обалдело сказал он прапорщику Симакову, местному жителю (прапоры почти все были аборигены). — Как это — неизвестно?

— Да так вот, — тот развел руками. — Он же не наш, не здешний… Жена у него наша, да, жаровская. Где познакомились, хер их знает! Он сюда и переехал, к ней. Уж лет, поди, пятнадцать, как.

— А сам он откуда родом?

— А не знаю, врать не буду.

— М-мм… И что, вот так сорвались и уехали?

— Да как х…ем сдуло! Никто ничего понять не успел. За два дня дела сдал, Тоньку свою в охапку, и только их и видели.

— К нему, выходит, поехали?

— Тоже не знаю. Не интересовался. У меня вон, от своих забот башка как ведро.

Далее Богомилов выяснил, что завхозом стала супруга младшего лейтенанта Горбенко…

— Это, впрочем, неважно, — сказал он. — А вот другое…

— Странное совпадение, — кивнул я.

— Вот именно! Именно. Ну как так? Как⁈ Только он собрался мне поведать что-то очень важное…

По всем загадочным повадкам Николая Николаевича это было видно. И вдруг на тебе! Он с семьей точно сбежал отсюда поскорее. От чего? От кого?.. Неизвестно.

— А вы не пробовали еще с кем-то из местных поговорить?

— Ну как же не пробовал! Да толку ноль. Все одно и то же: зачем уволился? Не знаем. Куда уехал?.. Не знаем. Какая муха его укусила?..

— Не знаем, — сумрачно закончил я.

Теперь кивнул он:

— Ну и… все это не просто странно, это немного тревожно, согласись.

— Согласен, — сказал я.

Но я согласен и с тем, что тревога тревогой, а служба службой, и что говорить о том навсегда незавершенном разговоре нечего. Богомилов и не стал. Быстро втянулся, заботы завертели его, а когда выпал выходной, он решил прогуляться.

— Ну и черт меня понес в забегаловку… есть тут такая.

Не очень давно местные власти решили открыть летнее кафе — желая, видимо, способствовать культурному отдыху горожан. Было в те времена такое поветрие. И названия этим заведениям давали сказочно-романтические. В данном случае — «Бригантина». Но увы, вскоре стало ясно, что романтика не вывозит, и без продажи дешевого спиртного кафе будет убыточным. Там стали разливать пиво, вина типа портвейна и плодово-ягодных, в результате чего «Бригантина» стала центром притяжения самой непрезентабельной публики с самыми неэстетичными сопутствующими явлениями. Неизвестный остряк перекрестил трактир в «Рыгантину» — грубо, но метко. Еще кто-то подвесил прозвище «зверинец» — тоже прижилось… Вот в этот самый зверинец и направил стопы лейтенант, так как других точек продажи разливного пива в городке не было, а бутылочного днем с огнем не найти. В те годы оно было дефицитом, если и появлялось, то расхватывалось в полчаса.

Итак, Богомилов явился в «Рыгантину», взял для пробы кружку «Жигулевского» — оказалась дрянь, на настоящее «Жигулевское» похожая так же, как как ишак на лошадь. Ну, делать нечего, пришлось хлебать это пойло и невольно обозревать окрестности, обитаемые людьми в разной степени опьянения. Иные уже мирно спали на травке на обочинах, кого-то травило с перепоя, были и те, кто пытался выяснять отношения… Но этих усмиряли и товарищи, и продавщица тетя Римма, обладательница громоподобного баса.

Словом, картина малопочтенная, но лейтенант утешал себя тем, что наблюдает жизнь во всех проявлениях — философский подход. В частности, нашел развлечение в том, что по методу Шерлока Холмса пытался определить род занятий окружающих, семейное положение и прочее. И вот по ходу этого занятия натолкнулся на интересное дело.

К «зверинцу» подошли двое молодых, лет тридцати мужчин, взяли по стакану вина, отошли за высокий «стоячий» столик, о чем-то говоря. Расслышать, конечно, было нельзя.

Вот эти двое сразу привлекли внимание наблюдателя. Даже не том, что они, конечно, отличались от прочих ханыг-забулдыг. Нет, они вообще отличались от жителей районного городка некоей неуловимой столичностью, хотя одеты были скромно. Даже как-то нарочито, подчеркнуто скромно… а лица и прически все равно другие.

И вдруг лейтенанта осенило: эти двое — ряженые. Они стараются слиться с массой, но они какие-то другие. И чем дальше он смотрел, тем больше убеждался в этом.

Оно бы и ладно — ну, приезжие и приезжие, мало ли что. Но тут он заметил на себе взгляд одного из них. Не просто рассеянный случайный, а вполне прицельный, изучающий. И этот тип понял, что его заметили, тут же отвел глаза, продолжая говорить с напарником. А лейтенант внезапно обратил внимание, что они толком-то и не пьют. Для вида. Стаканы как были полны, так примерно и есть.

Это Богомилова нехорошо напрягло. Он не допил свое, прости Господи, «Жигулевское», ушел с какой-то смутой в душе.

— Пустяк, да? — сказал он, сняв очки, зачем-то проглядев их на свет — разволновался, должно быть. Снова надел. — Пустяк. Конечно. Я этих двух и не видел больше никогда, хотя в городе-то бываю регулярно, куда же без этого. Но помню! Так и застряло в памяти, не забудешь. И я все так же уверен, что они следили за мной.

Правда, он тут же добавил, что этой уверенности не было бы, если бы не еще один случай.

Спустя примерно неделю провожали группу увольняемых в запас военнослужащих срочной службы весеннего призыва — в просторечии «дембелей». Вообще говоря, процесс увольнения в разных частях обстоял по-разному. Где-то просто выдавали в канцелярии пакет документов — и вали. Но полковник Романов считал, что эту процедуру надо обставлять торжественно. Кроме того, он с придирчивым негативом относился к неуставному творчеству: так называемым «дембельским альбомам» и «дембельским парадкам», которые каждый уважающий себя солдат и сержант должен был изготовить собственноручно. Собственно, на альбомы полковник смотрел сквозь пальцы, но тут свирепствовали начштаба и замполит, в чьих головах прочно сидела мысль: дескать, а нет ли в фотографиях чего-то, содержащего военную тайну⁈.. Поэтому они вели безуспешную охоту за альбомами: понятно, что в части великое множество секретных мест, и хрен найдешь все, а солдат солдата, да хоть бы и сержант, конечно, не сдаст. Готовые же альбомы с помощью реже прапорщиков, а чаще гражданских служащих переправлялись за пределы части и хранились у знакомых в городе… Опять-таки: всякий уважающий себя солдат обрастал за полтора-два года полезными связями в окрестностях, как же без этого. И окончательно выйдя из двери КПП, забирал альбом у приятеля (приятельницы). Замполит, правда, пытался и таких отлавливать на перроне, но это было совсем уже непродуктивно, он плюнул и отстал.

А вот что касается парадки, то есть парадно-выходной формы, в которой увольняемый отправлялся домой, то здесь все обстояло строго. Командир лично перед самым выходом из части проверял, чтобы все было по Уставу. Чтобы кокарда не была загнута «в три х…я», брюки не были заужены, лычки и значки соответствовали записям в военном билете… Ну, надо сказать, тогда таких сумасшедших украшений, какими блещут современные «швейные войска», и не было и в помине. Таких диких аксельбантов, шевронов, нашивок, «разговоров» на мундирах… Если чем и грешили, то лишними значками, особенную слабость, понятно, к ним питали жители Кавказа и Средней Азии. Помимо собственно солдатских знаков классности, «Воин-спортсмен», «Отличник СА», «Гвардия», наши южные сограждане всеми правдами и неправдами добывали значки об окончании техникумов и даже вузов, и даже знак «Победитель соцсоревнования» — и тот шел в ход. Ясно, что все это пряталось, не фигурировало на финальном осмотре, да и надевалось уже на подъезде к родному кишлаку, вдали от патрулей.

Ну так вот, в середине июня провожали группу увольняемых. Все обставили торжественно, перед строем, с напутствием в гражданскую жизнь — и командир и замполит придавали этому особое значение. И справедливо.

Проводили. Уехали ребята. Дни, недели побежали своим чередом, принося новое, заметая забвением былое… Лейтенант Богомилов, будучи служебной затычкой, в числе прочего имел обязанность забирать письма, посылки, почтовые переводы — адресованные в часть, они оказывались на городском почтамте, в так называемом спецотделе. Эту обязанность начальник УОМО выполнял охотно, ибо писем ждали все, и он не исключение. Тут его заставлять не надо было.

И вот в очередной такой заезд он среди прочего обнаружил письмо на свое имя. Без обратного адреса. Интересно! Еще в машине не утерпел, вскрыл, начал читать. И, мягко говоря, охренел.

Письмо было от одного из недавних дембелей. Ничем не примечательный парень из роты охраны, служил без нареканий и поощрений, уволился рядовым. Лейтенант на него и внимания-то не обращал, тот никаких поводов не давал. И вдруг написал.

В первых строках он оговаривался, что переезжает на новое место жительства, не то, что было указано в проездных документах. И это новое место раскрывать не будет… Это была присказка такая. А сказка состояла в следующем.

Отставной рядовой сообщал, что очень уважает лейтенанта Богомилова, и потому хочет предупредить, чтобы он был особенно осторожен на шестом посту. Там, по словам автора письма, «происходит что-то нехорошее»…

— Так и написал⁈ — вырвалось у меня.

— Так и написал. И хоть бы что пояснил еще! Так нет же. Что там творится что-то нехорошее, что нужно быть очень осмотрительным, очень внимательным. Якобы он, будучи там часовым, по ночам что-то замечал. А что⁈ — ну хоть бы словом обмолвился. Вот чудак на букву «м»!

— И больше писем не было?

— Да нет, конечно.

— А вы сами туда ходили по ночам?

— Еще бы! Нарочно заглядывал. Когда дежурным по части был. С начкаром или с разводящим проверял посты. Нарочно всматривался, вслушивался… Нет, ровным счетом ничего. А место там глухое, ты уже понял, наверное.

Я кивнул.

Тут надо пояснить: во-первых, «начкар» — это начальник караула, прапорщик или сержант. А шестой пост — это южная сторона периметра части, на самом деле самое глухое, самое безлюдное место в округе. Что там по ночам могло мерещиться часовому?.. Неизвестно. Богомилов сказал, что ни от кого больше подобных вещей не слышал.

— Вот так, — заключил он. — Я никому ничего не говорил, потому что… ну, понятно, за кого примут. Но теперь-то! Понимаешь? Теперь ясно, что это проступают звенья одной цепи!..

— А что это за цепь… — раздумчиво пробормотал я

— Вот то-то и оно! Что это за цепь…

— Ладно, — совсем не по-уставному сказал я. — Понял, товарищ лейтенант, спасибо за информацию.

— Да и тебе тоже. Будет что интересное — заходи, обсудим.

— Есть! — а теперь я ответил по всей форме. И побежал в казарму. До заступления в наряд оставалось всего ничего.

Дежурные собаководы обязаны в течение суток ходить на посты, проверять собак. Фамилии этих дежурных заносятся в караульную ведомость, часовые обязаны их допускать на свои участки — формально после переклички «пароль-отзыв», разумеется. На деле же это редко бывало, обычно часовые пропускали знакомых кинологов. Попробуй так «дух» командовать «дедом» или хотя бы «черпаком»! Хлебнешь потом неприятностей.

Дежурство началось. Я свои обязанности выполнял исправно. Разумеется, в ближнем запасе держал мысль как следует осмотреться, вслушаться в то, что происходит на шестом посту ночью… И вот очередная проверка в самую ночную глухомань.

Прохладно было уже совсем не по-детски, а мы на зимнюю форму еще не перешли. Выручал вездесущий ватник — удобная, функциональная и по-своему элегантная вещь. Итак, ватник, автомат, ремень со штык-ножом и подсумком. Готов! Вперед.

Нумерация постов у нас против часовой стрелки. Первый пост объединен с КПП, здесь собак нет, и так все надежно прикрыто. Псы наши дежурят начиная со второго. Я стал мысленно перебирать всех поименно, кто сейчас на службе: Север, Алтай, Гектор, Джек, Макс… На шестом посту находился Макс, прямо скажем, не лучший пес. Глуповатый и трусоватый. В местной собачьей иерархии он был одним из аутсайдеров.

Обход занимал не меньше часа. Где-то пса надо было успокоить, где-то напоить… Но, в общем, вплоть до пятого поста все было в пределах нормы. Прореха, сделанная нарушителем, давно заделана. Проходя мимо, я покосился на это место.

А прямо на границе шестого поста я наткнулся на часового, знакомого мне рядового Маркелова.

— А, здорово, земеля! — искренне обрадовался он. — Я тя издалека узнал по росту. Ну как же! Така дылда, не в обиду будь сказано. Ни с кем не спуташь… А пес-то твой дрыхнет, паразит!

— Как дрыхнет? — страшно удивился я.

— Да как все дрыхнут, так и он. В будку залез, да и спит, подлец.

— А ну-ка… — я заспешил к будке. — Макс!

Тишина.

— Макс, черт возьми!..

Подбежав к будке, я заглянул в нее и замер.

Пес был мертв.

Глава 13

Я положил руку на шерсть — тело еще хранило слабое-слабое тепло, но практически уже остыло.

— Тьфу! — плюнул я с досады

— Эй, чего там? — беспокоился Маркелов. — Случилось чего?..

Я встал, пошел к нему.

— Случилось. Давай на вышку, звони в караулку…

И я объяснил ситуацию.

Глаза сослуживца обалдело округлились:

— Это как… Издох, что ли⁈

— Да.

— Во дела… А отчего?

— Ну, пока что тут скажешь? Звони, докладывай. Будем решать. А я тут за тебя постою, подстрахую.

— Ага. Счас!

И он заспешил к вышке.

Смерть караульной собаки на посту — ситуация глубоко нештатная. Что делать в этом случае?.. Ну, сообщить по начальству. Действия начальства? Понятно, что немедленно надо выставлять новую собаку. Но для этого надо забирать покойничка, выяснять причины его смерти… Как это делать? Везти в местную ветеринарную клинику, где должен быть звериный патологоанатом… Так, должно быть? Ну, а как иначе! По здравой логике все так. Служебная собака — государственное имущество, утрата или порча которого в любом случае подлежит какому-то расследованию.

Но посреди ночи?.. Что здесь предпринять⁈

Размышляя таким образом, я не забывал озираться, вслушиваться.

Мощные лампы прожекторов создавали нечто вроде светового полога вдоль периметра: сеточного ограждения, тропинки часового и собачьего поста. Этот искусственный свет, конечно, выглядел жутковато, типичный антураж голливудского фильма ужасов, типа «Кошмар на улице вязов» или «Пятница, 13». Тьма за прожекторной зоной чудилась даже не тьмой, а черной дырой, провалом в никуда… Да, такое диковатое ощущение было. Хотя в целом — ничего особенного. С восточной стороны доносился никогда не смолкающий рабочий шум железной дороги, зарево электрических огней станции виднелось над лесными верхушками… Лес сдержанно шумел под ветром — понятно, по ночам этот ветреный шелест куда слышнее, даже если он тише дневного.

Не знаю! Может, тот парень, автор безадресного письма был какой-то особо тонкой, чувствительной натурой, но я ничего особенного не ощущал. Ночь как ночь, пост как пост. Если бы…

Если бы не смерть собаки. А это козырь, который перебивает все.

Ну вот с чего бы псу взять и околеть⁈

Тяжко топая сапожищами, ко мне подбежал Маркелов:

— Слышь, это… Они там говорят: а чо случилось-то? Чо пес подох-то⁈

Я мысленно выматерился.

— Блин! А что я сейчас могу сказать⁈ Я им патологоанатом?..

— Кто? — ошалел простодушный сибиряк.

— Так, ерунда, — отмахнулся я. — Не бери в голову. Слушай! Давай-ка я сам с ними объяснюсь. А ты пока тут службу неси. Скажи только, как телефоном пользоваться.

— Так как пользоваться? Просто пользоваться! Таку херню крутишь, — левой рукой он сделал мелко-вращательное движение, — потом эту х…йню взял, поговорил, назад положил, — а правой рукой сделал движение поступательно-возвратное. — Понял?

— Конечно, — я кивнул. — Очень доступное объяснение. Ну давай, смотри в оба, а я пошел.

Вышка являла собой деревянную конструкцию высотой метров семь. По скрипучим ступенькам я поднялся в «будку», обнаружил на одной из стенок телефонный аппарат под козырьком, защищавшим от непогод. Телефон был снабжен ручкой-крутилкой миниатюрной динамо-машины, генерирующей ток. Что я и сделал, сняв трубку.

— Начальник караула! — послышалось в динамике.

Я объяснил, кто звонит и попросил дежурного по части.

КПП и караульное помещение у нас находились в одном здании, только входы разные. Сообщались эти службы посредством большого окна, вроде того, что бывает в столовой между обеденным залом и кухней… Секунд через пять я услышал голос дежурного по части:

— Слушаю!

Это был младший лейтенант Горбенко, начальник пожарной команды.

— Товарищ младший лейтенант! Докладывает рядовой Сергеев из ВВКС…

И описал картину происшествия.

— Да уж, — тяжело вздохнул младлей. — Твои предложения!

Конечно, я уже продумал это. Труп собаки следовало передать на экспертизу, следовательно: забрать отсюда и сохранить в холодном месте до завтра. Выставить новую собаку. И как можно скорее, ибо мне нужно еще завершить обход других постов.

Несколько секунд Горбенко соображал.

— Ладно, — сказал он. — У тебя кто напарник по наряду?

— Айвазян.

— Ладно, — повторил дежурный. — Беру «газон», беру Айвазяна с собакой, едем. Ты пока погоди там! Это минут десять. Все, едем!

Он отключился, а я спустился с вышки и передал разговор Маркелову.

Тот, конечно, рад был моему присутствию, хотя и удручен гибелью пса.

— Ты знашь, я вот как-то и в толк не возьму, как так пес взял и помер⁈ Я заступил на пост, он там бегат и бегат, ну и ладно. А потом в будку залез, да и помер. Не лаял, не дергался, ничо такого… Это как так⁈

Я пожал плечами:

— Для меня тоже загадка. Будем разбираться… Ладно, не отвлекаемся, смотрим в четыре глаза.

Минут через пять вдали послышалось гудение автомобильного мотора.

В части у нас был выработавший все возможные сроки и списанный ГАЗ-69. Официально он не существовал, а неофициально служил дежурным транспортным средством внутри территории. Пользоваться им, понятно, разрешалось только офицерам и прапорщикам, ну и кое-кому из служащих. Такие задачи местного значения автомобиль-призрак успешно выполнял. Богомилов называл его «Летучим голландцем», но это название не слишком нравилось сослуживцам… Несмотря на призрачность, данный агрегат потреблял бензин А-76 в приличных объемах, и как этот бензин документально тоже делался призрачным — тайны учетных технологий. Ну, а в целом штука полезная.

— О, едут, — сказал и Маркелов.

— Ты давай их тормози, — сказал я, — а то прилетит от дежурного по части.

Но все разыграли как полагается. Горбенко взял с собой разводящего, без которого формально доступ на пост был закрыт… ну, о деталях говорить нечего. Айвазян вылез из машины с подменным псом Бураном — и сразу ко мне с расспросами. Но я ему мог только повторить то, что уже говорил.

— М-да… — огорченно вздохнул он. — Ромка расстроится, конечно… Нет, ну как так могло быть? Сожрал что-то не то? Но где⁈

— Вскрытие покажет, — сказал я без малейшего циничного оттенка.

Айвазян только головой покачал.

Он был из «не армянский» армянин — из Краснодарского края. И потому говорил с акцентом не армянским, а южнорусским, как самый настоящий дончанин или кубанец. А Ромка — это Рамиль Рахматуллин, Макс был под его началом. Собаководы приходили в часть из «Красной Звезды» со своими подопечными, потом уходили на дембель, а собаки-то оставались — имущество Минобороны… Поэтому у каждого бойца ВВКС оказывались в обслуживании по несколько собак. У меня тоже, и я старался относиться к ним хорошо, хотя, конечно, такими близкими друзьями как Гром, они мне не были. И с Громом мне рано или поздно предстояло расстаться… Я это сознавал, конечно. Но старался о предстоящей разлуке не думать.

А вот сейчас эта мыслишка предательски полезла в голову… Но я постарался ее отогнать.

— Ну что, — сказал я Айвазяну, — идем! Процедура неприятная, но что делать…

Он взял с собой брезент — старую списанную плащ-палатку, расстелил у будки, и мы выволокли бедолагу Макса, сняли с него ошейник…

Буран еще раньше занервничал, заскулил — почуял дух смерти. А когда мы вытащили мертвечину, тоскливо подтявкнул, как бы провожая товарища в последний путь.

Признаюсь, и у меня сердце защемило. Макс не блистал, был самым заурядным псом, таким серым троечником по жизни, если говорить на человеческий манер. Но все-таки… Живое существо покинуло этот мир, и это очень печально…

Грусть-печаль совсем не мешала нам делать свое дело. Я оттащил завернутого в брезент Макса подальше, Айвазян подцепил Бурана к проволоке, и тот, поджав хвост, затрусил подальше от будки.

— Чего это он? — хмуро спросил подошедший Горбенко.

— Чует смерть, переживает, — ответил я.

Младший лейтенант иронически хмыкнул:

— Ты смотри! Прямо какая-то институтка! Тургеневская барышня!..

— Собаки это сильно чувствуют, — сдержанно сказал я.

Он, должно быть, хотел заявить что-то язвительное… но махнул рукой:

— Ладно, грузите вашего покойничка. Сейчас на подвал его определим, а завтра на вскрытие… Вот ведь в самом деле не было печали!..

…«Газон» с рычанием развернулся, покатил в «цивилизацию», рубиново светя габаритными огнями.

Маркелов вздохнул:

— Ну чо, ты дальше пошел?

— Конечно.

— Ну, давай… А у меня еще сорок минут до смены.

— Служи, братан! Все, пошел я.

Надо ли говорить, что проверяя посты, просто шагая по периметру, переговариваясь с часовыми, потом заполняя нужную графу в караульной ведомости, я думал о произошедшем, и о том, что составляло наш разговор с Богомиловым. Ну как думал? Собственно, логического развертывания мысли-то не было. Просто еще одно звено в почти уже сложившуюся картину. В самый раз! Как в воду глядел тот дембель из роты охраны про шестой пост. Ну не бывает же таких совпадений!.. Что-то происходит, что-то темное, зловещее колесит вокруг нашей части. И пока не понять, что…

Наутро, разумеется, разговоры-пересуды порхнули по части, впрочем, ненадолго. Забот, как всегда, было сверх головы, они завертели, замотали всех… Но кинологи были удручены, вот уж что правда, то правда. Впустую ломали головы, отчего Макс околел. Да, ближе всего была версия, что слопал какую-то дрянь. Но какую, где?.. Гена сгоряча хотел было обследовать всю КЖ — может, какая-то отрава попала в еду⁈ Но ему резонно возразили, что кабы так, тогда бы со всеми собаками беда приключилась. А тут избирательно — один только пес… С чем Зинкевич вынужден был согласиться.

Мы с Айвазяном, сдав наряд в семнадцать ноль-ноль, получили законный отдых вплоть до отбоя. А наутро на разводе командир объявил, что свое обещание насчет внеочередного увольнения он выполняет.

— Рядовой Сергеев!

— Я!.. — ну и так далее.

При этом я предусмотрительно заметил, что парадной формы у меня так и не имеется, а в увольнение полагается идти в «парадке». Полковник тут же распорядился завскладу-прапорщику, поминавшему «Коломенскую версту», выдать, и мы с ним отправились на склад.

На сей раз подходящие брюки нашлись, в аккурат из новой партии, приехавшей сюда вместе с мной на «шишиге». Получив под расписку все, от фуражки до ботинок, я помчался чиститься-гладиться, не забыв забежать в вольер к Грому:

— Не скучай, брат! Все, бывай!

И через двадцать минут был готов, весь с иголочки, вычищенный, отутюженный. Из нагрудных знаков у меня пока был только комсомольский, зато уж он был всем знакам знак! Из «тяжелого металла», то есть латунный, с винтовой закруткой, с настоящей «горячей эмалью», он сиял на мундире как живой огонек.

Между прочим, дежурным по части, выпускавшим меня за ворота КПП, был Богомилов. Он вручил мне увольнительную записку, одобрительно окинул взглядом:

— Н-ну! Гренадер, как сказали бы в старые времена!.. Пойдем-ка, выйдем на пару слов.

Мы вышли из проходной, снабженной турникетом. Лейтенант огляделся, таинственно понизил голос, хотя здесь это было совершенно бессмысленно. Но общие соображения продиктовали двухгодичнику этот детективный шаг:

— Ну как тебе информация насчет шестого поста?

— Не то слово, — ответил я. — Прямо в точку. Точнее не бывает.

— Да уж… — проговорил он задумчиво, доставая сигареты. — Ты куришь, что-то я запамятовал?..

— Никак нет.

— Ага. Ну, это хорошо… Что же это все-таки могло значить, как думаешь?

— Пока только думаю, — позволил я себе легкую шутливую вольность. — Решения нет. Надо все те события, о чем мы говорили, собрать вместе, сопоставить. Тогда, глядишь, какой-то вывод и удастся сделать.

Он покивал, сосредоточенно дымя:

— И все это называется анализ…

— И синтез.

— Да, — он очнулся от самоуглубления. — Ну что ж, займемся этим. А завтра-послезавтра давай обсудим. Оперативное совещание! — он рассмеялся.

— Так точно. Товарищ лейтенант, у меня к вам вопрос! Куда здесь в городе можно пойти?

— Ты имеешь в виду культурную программу?

— Приблизительно.

— Да черт его знает! Дом культуры тут есть, это и сцена и кинотеатр в одном флаконе, так сказать. Но если концерты, то внезапные — кто-то вдруг нагрянет из провинциальной филармонии… Делает чес по глубинке, так сказать. Фильмы?.. Ну, новинок ты здесь не увидишь. На той неделе, помнится, проходил мимо, так там «Пираты ХХ века» были на афише… В «зверинец» не ходи, срочникам запрещено. Увидит кто-нибудь из наших или из военкоматских, потом нахватаешься проблем. Оно тебе надо?.. Да! — вдруг оживился он, — магазинчик здесь такой потешный есть: «Культтовары». Ну это, все что не продукты, не домашняя утварь. Я туда просто так захожу поглазеть, как в кунсткамеру, что ли… Ну а вообще, самое лучшее тут — природа. А осенняя тем более. Самое лучшее время!

— То-то они все отпуска осенью берут…

— Ну, это по другим причинам. Утилитарным. Эстетика тут мимо кассы. А мне больше всего здесь река нравится. Она вон там, — и он популярно объяснил, где река и какие там чудесные виды.

— Ясно, — молвил я тоном человека, с пониманием относящегося к любым причудам жизни. — Ну все, двинул.

— Давай.

Я развернулся, пошел, но тут вдруг Богомилов вскричал:

— Да, Сергеев!

— Что? — я обернулся.

— Как же я забыл-то! Библиотека! Библиотека здесь хорошая, отличные книги можно найти. Местные ведь туда не ходят, им это все на х…й не надо, а книги-то по разнарядке поступают, так и стоят на полках… Если толково к девушкам там подойдешь, они тебя внутрь пустят, ройся сколько хочешь. Я Трифонова у них брал, «Дом на набережной», Пильняка даже… Ну, этот мне не понравился, какая-то у него уродская повадка писать без подлежащих в предложениях… Но сам факт!

— Ладно, — оживился я. — Зайду. А где она находится?

Лейтенант объяснил и с изменившимся выражением лица добавил:

— Между прочим, там одна особа есть…

— Библиотекарь?

— Она самая. Культработник. Такая, доложу тебе… Девушка-мечта. Ну, знаешь, вот такие бывают женские лица, в них смотришь как в осенний горизонт… Не объяснишь!

Лейтенант где-то в душе был романтик. Но тут он спохватился, смекнув, что слишком уж уехал в сторону.

— Ну, мне-то это пофиг, у меня девушка дома… А ты смотри по обстановке.

— Ладно, — ответил я без всяких задних мыслей. — А как ее зовут?

— Мария. Да, смотри Машей не назови, почему-то она этого не любит. Я как-то ей говорю: Маша, то да се… А она мне целую отповедь! Маша, говорит, ела кашу, а я Мария… Занятная барышня!

Во мне что-то счастливо ухнуло. Ну надо же… Не-ет, сегодня я мимо библиотеки не пройду!

Но вида, разумеется, не подал.

— Спасибо, заглянем. Ну, пошел!

— Счастливо!

И я пошел.

Если говорить географически, то часть наша является самой южной окраиной городка и соединяется с ним дорогой, вдоль которой расположены разные хозяйственные службы. Гражданская нефтебаза — наши штатские коллеги, прямо рядом с нами, что естественно. Дальше — какие-то склады, амбары, еще дальше — площадка по переработке металлолома, там громоздились горы ржавого железа, а мостовой кран, рыча и лязгая, неторопливо растаскивал их. Ну и, наконец, утыкалась эта дорога в железнодорожную станцию.

Со станции и началась моя культурная программа.

Выйдя на перрон, я заметил киоск «Союзпечати» и немедля подошел к нему. Оказалось — закрыто, но на окошечке красовалась написанная от руки табличка: «Буду через 10 мин.»

Ладно, десять минут можно и подождать.

Я стал рассматривать новинки прессы — они были стандартными для тех лет. Газеты «Правда», «Известия», «Труд», «Комсомольская правда»… Журналы…

Ага! К ларьку подошла симпатичная светловолосая девушка, отомкнула дверцу, шагнула внутрь.

Так, так… Кажется, у Марии возникает конкурент. Посмотрим!

Глава 14

Блондинка открыла окошко, убрала табличку «Буду через 10 мин.»

— Армейский привет, девушка! — бодро объявил я, нагнувшись к «амбразуре», сделанной чудовищно неудобно: маленькая, низенькая… Видеть киоскершу из такого ракурса было почти невозможно. Но слышал я ее хорошо, и это было очень приятно. У нее оказался удивительно мягкий, приветливый голос:

— Здравствуйте. Вы со всеми так здороваетесь?

Ага! Начало неплохое. Предполагает дальнейший контакт.

— Нет, конечно. Только с избранными!

— Хм, — многозначительный звук. — И меня уже избрали? Без спросу?

— Ну почему? — сманеврировал я. — Тут все зависит от вас…

На нормальных девушек хорошо влияет развитая речь, пронизанная умелыми, ненавязчивыми любезностями. Это безошибочно цепляет именно те струны женской души, что ответственны за отношения с мужским полом. Ну, разумеется, и женщины разные. У простушек эти струны бренчат вразнобой, никакого ладу, никакого строя нет, на них, конечно, словесные приемы не подействуют. По крайней мере, такие.

Но девушка в киоске совершенно точно была не такая. Я это уловил совокупностью чувств, хотя видел свою собеседницу мельком, она маячила за картинками журналов и всякой бижутерией, которой «Союзпечать» приторговывала, делая на этом какой-никакой гешефт. И отвечала сдержанно, аккуратно, как бы взвешивая слова. Но за всем этим я никак не почувствовал отчуждения, такого вежливого: «Молодой человек, я воспитанная девица, потому и разговариваю с вами. Но я надеюсь, вы понимаете, что никаких перспектив насчет дальнейшего знакомства у вас нет…» Нет. Напротив, я чувствовал ответный интерес ко мне, хотя и понимал, что сейчас он никак не проявится. Но я и не настаивал. Решил, что можно ставить промежуточную точку:

— Ну что ж, приятно было познакомиться. Правда, мы еще не представились… Меня зовут Борис! А вас?

Самую малость помедлив — доли секунды, но все-таки эта пауза была — она ответила:

— Ольга.

И это тоже хороший показатель.

— Очень приятно! — с подъемом воскликнул я, решив, что уйти, ничего не приобретя, будет неправильно.

С деньгами у меня дело обстояло скромно, но приемлемо. Еще в первый день обревизовав свои капиталы, я обнаружил их на сумму 17 ₽ 51 коп. Мое ежемесячное денежное довольствие, как я тоже успел выяснить, составляло 3 ₽ 80 коп. Немного. Но с учетом того, что я состоял практически на полном государственном обеспечении, то есть все мои базовые потребности обслуживались бесплатно, то этих денег, в общем, хватало, чтобы приобрести всякую мелочь в магазинчике, именуемом «чипок» (или чепок?.. — здесь редкий случай, когда вполне нейтральное, не ругательное слово является ненормативным и не имеет правописания, и более того, толком никто не знает, откуда оно взялось, при том, что версий куча… — но об этом в свое время). Ну, а здесь особый случай.

Что купить?.. Газеты и журналы мне ни к чему, однако повторюсь: подобно нашему чепку, «Союзпечать» предлагала множество полезных мелочей, только без военного уклона, само собой. И после недолгого обзора и раздумья я решил купить карманную пластмассовую расческу за 18 копеек. Конечно, таковая у меня имелась, но запас не повредит. Да и не в ней дело, а в укреплении контактов.

Расстались мы с киоскершей Ольгой если не друзьями, то уже хорошими знакомыми. Я объявил, что буду заглядывать регулярно, она милостиво улыбнулась. И в хорошем настроении я двинул дальше.

Жизнь небольшого городка, точнее, его предприятий, вплотную была привязана к железной дороге. Она делила городскую территорию на две части: одну более архаичную, почти деревенскую, другую более урбанистическую, с четырех- и пятиэтиажками, включая администрацию. Естественно, это вынудило организовать железнодорожный переезд с будками, шлагбаумами, деревянными настилами… Здесь всегда было многолюдно, рядом возник стихийный рыночек-толкучка, на который местные власти, видимо, смотрели сквозь пальцы. А на улице, ведущей от переезда к центральной площади, те же самые власти вполне резонно разместили множество разных магазинов, включая легендарные «Культтовары». Туда я и заглянул.

Ну, здесь у меня глаза разбежались!..

В таких небольших городках эти магазины выполняют роль и «Спорттоваров», и музыкальных, и радио, и товаров для охоты-рыбалки… Да, купить я ничего не собирался, зато глазел с огромным удовольствием. На новенькие ружья, капканы, спиннинги, фотоаппараты, велосипеды… Хотя бы потому, что все это было блестящее, сверкающее, с иголочки. Да и вообще народ здесь толпился. Место притягательное.

Налюбовавшись вдоволь, пошел дальше. Предчувствие визита в библиотеку грело мне душу, но я не спешил. Просто прогулялся, осматриваясь по сторонам. Богомилов оказался прав: осень, да еще в такой роскошный солнечный день как сегодня, была самым лучшим, что только могло быть в данном населенном пункте. Если не считать молодых девушек, конечно. Солнечный свет словно бы перелился в золото и пламя листвы — хотя леса вокруг были почти все хвойные, в городе постарались высадить березы, клены, рябины, и опять-таки это надо признать толковым решением. Так что прошелся я с удовольствием, неспешно дошагал до библиотеки, располагавшейся в двухэтажном квадратном здании, где также обреталось фотоателье, еще что-то, на что я не обратил внимания.

Библиотека была на втором этаже, и по гулкой тишине на лестнице, где мои шаги отдавались как в резонаторы, нетрудно было догадаться, что место это не из разряда посещаемых, скажем так. И открыв дверь, я сразу понял, что сейчас я тут единственный посетитель. Подозреваю, что и за весь рабочий день таким мог быть.

И вообще, во всем обширном помещении присутствовали только два человека: я и Мария.

Она вскинула на меня взор. То есть, собственно, смотрела она не на меня, а на вошедшего. Словно ей было все равно, кто вдруг посетил ее здешними нехожеными тропами.

И все-таки какие у нее роскошные глаза!.. Никогда я не встречал столь чудесного зеленовато-голубого цвета.

— Здравствуйте! — я откозырял рассчитанно-небрежным движением. Вышло именно так, как я хотел: вежливо и как бы немного с юмором.

— Здравствуйте, — прозвучал прохладный ответ. — О, мы немного знакомы, кажется?..

— Не кажется, — твердо заявил я. — Познакомились в экстремальных обстоятельствах!

— Да-да. Спасатель, помню.

— Я бы даже сказал — спаситель!

— Ну, с этим словом надо обходиться осторожнее, — она усмехнулась, встала.

— Так я вроде бы за буйки и не заплывал. В переносном смысле.

— А в прямом?

— А это неважно.

Диалог настроил меня на бодрый лад. Легкая интеллигентская колкость библиотекарши подзадорила и даже вдохновила. Я догадался, что этой девушке для полноты жизни необходимо вот такое словесное фехтование, где под разными туманными фразами можно понимать все, что душа пожелает. Не могу сказать, чтобы мне это сильно нравилось, но с психологической точки зрения интересно. Я мгновенно навострился на такой стиль общения, но Мария вдруг перешла к нормальной дружелюбной беседе.

— Послушайте, — сказала она, — э-э… вас ведь Борис зовут?

— Так точно, — отчеканил я все еще с шутливым оттенком.

— Хочу вас спросить: а как вы вообще сюда забрели? У нас тут посетителей раз-два и обчелся. За сегодня вы третий…

Надо же, почти угадал!..

— … и то двое первых школьники. Им задали всякое по внеклассному чтению, вот они и пришли. По заданию.

— Интуиция! — со значением провозгласил я. — Недаром же я кинолог. Помните моего пса, Грома?

— Ну как же! Вы с ним друзья.

— И это кроме шуток, — я переменил тон на серьезный. — Знаете… люди, от этого далекие, даже не представляют, что это за создания такие!

— Собаки, вы имеете в виду? — в небесно-океанских глазах возник искренний интерес.

— Конечно!

Я почувствовал, что попал на верную почву. И постарался внушительно, «научно» изложить часть своих знаний на собачью тему. Мария слушала с совершенно реальным интересом, но я угадывал, что ей интересно не столько содержание, сколько форма. То есть, молодой человек, умеющий внятно, толково изъясниться. Явно развитой, да к тому же, скажем прямо, симпатичный, и неважно, как одет… Хотя, нет! Тут надо сказать, что дизайн парадной военной формы так и задуман, чтобы сделать элегантным практически любого молодого мужчину. Может быть, не с каждым это удается, но в моем-то случае, при моем росте и спортивном телосложении!..

Короче говоря — у меня сложилось впечатление, что и здесь перспективы просматриваются. И это, конечно, интересно. Попробуем продвигаться в двух направлениях! Чисто по-военному. Брусиловский прорыв.

Разговор наладился, мы уже болтали по-приятельски, я стал расспрашивать ее о городе, об его истории… Она умеренно удивилась:

— А что, это вам так интересно?

— Так это естественное дело, — учтиво сказал я. — Знать место, где живешь.

Она пожала плечами:

— Возможно. Хотя, скажу вам, вот у меня это никогда не вызывало особого интереса. Даже не знаю почему. Правда…

— Правда?.. — подхватил я.

Мария глянула на меня со странным выражением. Вряд ли я его точно опишу. Некая смесь сомнения, любопытства и лукавства.

— Правда, про вашу часть слухи разные ходят…

Оркестр, туш!

Так крикнул я — про себя, разумеется. В лице не изменился. Вернее, изменился, но в нужную сторону. Я выразил нечто вроде скептического интереса:

— То есть?

Девушка слегка замялась.

— Ну, я не знаю точно… Помню, как папа говорил кому-то…

Тут Мария предупредила, что это было давно, лет шесть-семь тому назад — она была школьницей. К ее отцу зашел какой-то сослуживец по делу. Как водится, деловой разговор потек под водочку с закуской — очень прилично, как подобает солидным людям…

— Простите, — мягко перебил я, — а папа ваш… он где работает?

— В райисполкоме. Замначальника отдела. Планово-экономического.

Я кивнул. Понятно. Чиновник местный. Ну, карьера, скажем прямо, так себе… Хотя в этом городишке он, конечно, фигура.

Так вот. Школьница Мария делала уроки в другой комнате, а отец с гостем вели чинно-солидный разговор… и вдруг что-то у них разгорелось, не в смысле ссоры, конечно, а беседа заполыхала живыми горячими красками. И тут как раз семикласснице потребовалось зачем-то выйти в кухню. Она вышла и услышала, как раскрасневшийся папа жарко втолковывает гостю:

— Да ты пойми, я в области слышал! От одного работника Обкома!.. Он так и сказал: ты от этой вашей части держись подальше. Вообще, во всех смыслах! Понимаешь⁈

Тут он осекся, увидев дочь, криво разулыбался:

— А-а, дочка!.. Помешали тебе нашей болтовней?

— Нет, папа, что ты, — воспитанно молвила дочка… ну, на этом, собственно и все. Но навсегда запомнился этот отцовский накаленный тон: от этой части ты держись подальше!

Двумя-тремя наводящими вопросами я выяснил, что тогда речь шла о размежевании территорий, и райисполком в чем-то зарубился с Минобороны: дескать, военные оборзели, требуя какой-то там участок… Чем дело угомонилось, Мария по малолетству не ведала, но в память это врубилось.

— Ты знаешь, — сказала она, — и вот совсем недавно вновь это вспомнила. У вас там завхоз работал… Не знаю, вы его застали или нет?

— Николай Николаевич⁈ — вырвалось у меня.

— Да! Знаком?

Я объяснил, что нет, незнаком — прибыл в часть после его увольнения — но слышал от сослуживцев.

— Вот как раз насчет увольнения, — значительным тоном сказала Мария…

И продолжила так: Николай Николаевич был приятелем ее отца. Подружились, можно сказать. Хотя он и не местный… Общались, выпивали в меру. И вот однажды отец пришел домой и сказал примерно так: «Слушай, Таня!..»

— Это мама моя, — пояснила собеседница. — Татьяна Михайловна…

— А папа?

— Александр Сергеевич. Как Пушкин.

Я лишь кивнул, улыбаясь.

Так вот, папа Александр Сергеевич пришел изумленный и сказал, что его приятель Николай забежал проститься: уезжаю, все такое, будь здоров… Но вид и спешка были такие, будто не уезжает, а бежит. Как будто с ним случилось что-то скверное, и он вынужден покинуть город.

— Вот тут-то я и вспомнила тот разговор, — сказала Мария.

— Да, — молвил я спокойно. — Действительно, странно.

— А вы сами, — она внимательно посмотрела на меня, — ничего особенного не замечали?..

Я пожал плечами.

— Да вроде бы служба как служба. Ну, конечно, всякое бывает. Тревоги, разные ЧП… Но это обычное дело…

Ну и дальше у нас пошел разговор самый рядовой, потом темы для первого знакомства иссякли. Закрыли беседу так:

— Я не знаю, как будет у меня с увольнениями, поэтому ничего обещать не могу. Но когда окажусь свободен, к вам загляну. Надеюсь, вы не возражаете.

Последнее я произнес вежливо, но уверенно.

Я нарочно не стал заводить разговоры про адрес, телефон… угадав, что с Марией это не прокатит. Напротив, она оценит мою скромность. Книг тоже никаких не стал брать: солдат человек служивый, кто знает, что завтра будет! И в общем, расстались, полные надежд. Я это совершенно точно могу про нее сказать.

А про себя…

Познай самого себя! — настоятельно говорили древние. И были правы. Себя познать труднее, чем кого бы то ни было. Трудно смотреть в глубину своей души правдиво. Все хочешь повернуть то так, то эдак…

Я это к тому, что на обратном пути мне очень захотелось увидеть Ольгу.

Вроде бы чего тут хотеть? — мимо «Союзпечати» не пройти, хочешь-не хочешь. Но дело в другом. Мне захотелось именно поговорить с ней, хоть парой слов перекинуться. Услышать голос, увидеть ее улыбку…

В таких сложных чувствах я дошагал до перрона… и увидел, что газетно-журнальный ларек закрыт. На сей раз без письменных объяснений. Просто закрыт, и все. Я даже постоял немного, посмотрел. Ну, нет так нет! И я пошел на базу.

По дороге усердно думал над услышанным от Марии, встраивая в цельную картину. Конечно все эти мазки, детали ложатся в одну масть. Слишком много не то, что странностей, а самых настоящих тревожных сигналов вокруг нас. И как-то все это чересчур, что ли! Что-то в этом есть бессмысленное. Хотя… Хотя, конечно, это мне может так показаться, потому что я со своего уровня смотрю, а на каком-то другом уровне некто складывает невидимый мне паззл.

Вернувшись, я вновь хотел потолковать с Богомиловым, но он как раз сдавал дежурство по части, и разговор пришлось отложить. Я переоделся, сразу же пошел проведать Грома и прочих псов, обиходил их. За этим занятием меня и застал Зинкевич.

Помкомвзвода поощрительно посмотрел на мои усердные труды, отметил:

— Неплохо у тебя выходит, молодец… Я сразу заметил, что собаки для тебя не случайность в жизни.

— Ну, что верно, то верно, — подтвердил я.

— А вообще к этому делу талант надо иметь. Уж это или есть, или нет. Как музыкальный слух.

Я распрямился, переводя дух:

— Талант ко всему надо иметь…

— Это точно, — сказал он и почему-то вздохнул. — Слушай! У нас с завтрашнего дня аврал начнется. Готовься.

— То есть? — не очень понял я.

Он пояснил: официально еще не объявлено, но войсковая часть что деревня, слухи разлетаются мгновенно… Короче, говоря на нас внезапно обрушились две напасти: срочная отгрузка огромной партии дизтоплива, а соответственно после этого и прием такой же партии — это первое. А второе: нагрянул срок замены автотехники, стоящей на длительном хранении. До настоящих морозов машины надо обслужить, отправить в войска, а новые принять, поставить на консервацию.

— А это, брат… — Гена покачал головой. — Это такая тягота… Всех на это дело кинут. Нас, пожарных, гражданских всех… Короче, увидишь.

Увидели назавтра. На утреннем разводе Романов выглядел строже и озабоченнее обычного.

— Товарищи офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты! — объявил он. — На нас возложена очень ответственная задача. Всем слушать, вникать и запоминать!

От автора:

Свежая боярка про лекаря! Без монстров и разломов, клубок интриг, развитие героя, тайны и заговоры, закрученный сюжет:

https://author.today/reader/384999/3550735

Глава 15

И он разъяснил, что перед в/ч 52506 поставлена большая оперативная задача: отгрузить большое количество мазута и дизтоплива далеко на север, в приполярные и заполярные регионы: Мурманск, Архангельск, Североморск, Воркута. Это огромный объем работы и, разумеется, в сжатые сроки. У нас, черт возьми, всегда так: как гром грянет, так все крестятся — образно говоря, разумеется.

А полковник продолжил. Отгрузка, сказал он — это лишь одна из трех больших задач. Вторая — приемка такого же массива топлива. Сколько отправили на север, столько же надо и принять…

Пока он все это говорил, я, стоя в строю, прикидывал. Командир, естественно, не распространялся о подробностях, но я смекнул, что это отгрузка на Северный флот и Севморпуть, при том, что навигация вот-вот закончится. Но планы высокого руководства нам знать не дано, наша задача — выполнять указания свыше. Есть приказ? Выполним!

— Теперь третья задача, — объявил шеф. — Она не связана с первыми двумя, но не менее важна. А трудоемкость здесь и побольше…

И рассказал о замене техники длительного хранения. В общем, не раскрывая деталей — что правильно, ибо незачем болтать впустую. И подошел к финальной части речи:

— Таким образом… мы переходим на усиленный режим несения службы. Никто с нас не снимает обязанностей по охране, пожарной безопасности, нарядов по кухне и тому подобное… Все это остается, и еще прибавляется огромный объем работы. И мы должны справиться! Другого выхода у нас нет.

И сказал, что подача цистерн под загрузку начнется в десять ноль-ноль. Сейчас весь личный состав, не задействованный в нарядах, получает полчаса личного времени, после чего выдвигается на работы. Все!

Я, не задействованный в наряде, в аккурат попадал в число «работяг». Именно так: на время погрузочно-разгрузочных, а лучше сказать, «перекачивающих» мероприятий мы все, по сути, превращались из солдат в рабочих… Но это было впереди, а пока я побежал слегка затовариться в пресловутый чипок. Или чепок?..

Вот одна из самых легендарных причуд Советской Армии! Жаргонное словечко, не имеющее правописания. Чипок (пусть так) — маленький магазинчик/буфет/чайная Военторга, расположенная на территории войсковой части. О происхождении слова бытует множество версий разной степени достоверности… и это тот самый случай, когда до истины вряд ли добраться. Да вряд ли и нужно!

В общем случае чипок — пара прилавков, один из которых вещевой, другой пищевой. В первом продают форменную фурнитуру (погоны, петлицы, кокарды, шевроны, пуговицы…), необходимую мелочь типа ниток, иголок, подшивного материала и т. п. Во втором — продукты не из числа скоропортящихся. Сухари, печенье, пряники, консервы, концентраты… С консервами, правда, сотрудники Военторга работали неохотно. Оно и понятно: здесь существовал риск травануться, хотя бы и по вине покупателя. Открыл консервную банку, не переложил содержимое в стеклянную тару… и тут начинается рулетка: пронесет или не пронесет. Бывало всякое. И уж в любом случае это головная боль командира части.

Молочных продуктов в чипке тоже старались избегать, из напитков предпочитали лимонады и соки. Практически все это было в стеклянной посуде. Производство «тетрапаков» с прилагаемой к ним пластмассовой трубочкой в СССР открыли к Олимпийским играм 1980 года, но до глубинки эти изделия еще не добрались… Иногда, но не всегда, здесь организовывался буфет: горячие чай-кофе-какао. Это с одной стороны давало дополнительную выручку, а с другой было достаточно геморройно… В нашем случае этого не было, только первые два пункта. Заведовала же хозяйством супруга зампотеха Гончарова Людмила Викторовна, симпатичная разбитная дамочка «за тридцать», скорее даже «под сорок». Мне кажется, она и по жизни была кем-то вроде продавщицы, когда захомутала курсанта военного училища, рассудив, что уж с кем-с кем, а с офицером Советской армии без куска хлеба с маслом не останется… Не знаю, что водилось у нее в голове, но пока я покупал порцию сухарей и томатный сок, она делала туманные глаза, и в лице, во всей ее повадке чувствовалась игривость понятного сорта. Я же держался любезно и отстраненно, понимая, что в такие игры включаться незачем. Очень вежливо улыбался, не забывал «здрасьте, спасибо, пожалуйста», но расплатившись, тут же распрощался, хотя Людмила Викторовна, без сомнений, еще была настроена поговорить за жизнь, а дальше куда кривая повернет.

Ну, а мое время дальше полетело так, что диву дашься. Все верно: к десяти ноль-ноль маневровый тепловоз затолкал на территорию части, к бетонной погрузочной эстакаде первую порцию пустых цистерн. И понеслось!

Для перекачки топлива из хранилищ в железнодорожный транспорт и обратно у нас имелась стационарная насосная: низенькое полуэтажное кирпичное здание с длинными, давно не мытыми, заплетенными паутиной окнами-иллюминаторами…

Гончаров сердито обрушился на начальника отдела хранения старлея Бычкова и его подшефного прапорщика Малыгина:

— Вы, товарищи военнослужащие, куда своими зеницами ока смотрите? Пауков на продажу разводите? На экспорт? Бизнес у вас такой?..

Те невразумительно бурчали, сознавая свои косяки.

Насосная насосной, но чтобы ускорить процесс, на эстакаду пригнали еще и мобильные подспорья: так называемые ПСГ-160, перекачивающие станции горючего. По сути, топливные насосы, смонтированные на базе грузовых машин ЗИЛ-130… Конечно, всю техническую часть здесь исполняли прапорщики и сливщики-наливщики, Гончаров и Бычков руководили, а мы, солдаты, сделались за чернорабочих, подай-принеси-отнеси. И работы, мягко говоря, хватало. Прохладно нам не было.

Явилась одна из лаборанток прапорщика Климовских: миловидная блондинка по имени Нина, таща чемоданчик: мини-лабораторию. Тут же она сделала заборы мазута и дизеля из нужных резервуаров, сделала экспресс-анализ, вынесла вердикт: годится. Качать можно.

Приехала в полном составе и ВПК-1086 во главе с Горбенко: две алые пожарные машины ЗИЛ-131. Их развернули в боевой порядок, чтобы немедленно включить в случае чего… И тут не обошлось без промахов — для одной из машин забыли какой-то там пенообразователь. Это открытие сопроводилось, понятно, последними словами, угрозами «поотрывать бошки»… Благо, рядом очутился незаменимый «поджопный», как говаривали у нас, ГАЗ-69. Кто-то из прапорщиков покатил на нем за пенообразователем.

Ну, разумеется, все это были неизбежные мелкие досады. Выполнению основной задачи они почти не мешали. Сливщики умело собрали гирлянды топливных шлангов с быстроразъемными муфтовыми соединениями, запустили насосы… Пошло дело!

На процесс запуска прибыл сам командир. Ну, это понятно. Постоял, проконтролировал. Убедился, что все в норме и удалился.

Пока, грех жаловаться, и вправду все было пучком. И насосная, и обе ПСГ работали исправно, шланги и соединения не протекали. Но сливщики все-таки нервничали, бегали туда-сюда, матерились на всякий случай. Душевно поминали покойника Афонина: за годы руководства он, видать, вселил в них уверенность, а тут они вдруг остались без крыши… Впрочем, постепенно они успокоились, видя, что справляются неплохо, и по грубому лицу прапорщика Малыгина поползла кривая усмешка.

— Как швейцарские часы! — повернулся он к Гончарову.

— Только с пауками, — не преминул съязвить тот.

Перекусывать пришлось по ходу дела, кое-как вымыв руки под краном пожарной автоцистерны — других источников воды в шаговой доступности не оказалось. Иные оказались такими же вдумчивыми, как я, иные ротозеями: не запаслись продуктами, теперь сидели или бродили с унылыми рожами… Пришлось делиться, куда же без этого. Солдатское братство — дело святое.

Так начала выполняться первая из трех задач, поставленных свыше нашей части и озвученных полковником Романовым. Честно говоря, прежде я не думал, что это столь долгий и трудоемкий процесс. Перекачка шла днем и ночью, посменно, мы почти не отдыхали. Естественно, никто не отменял наши прямые обязанности. Случалось так, что мне, отбарабанив смену на погрузке, приходилось бежать на дежурство по КЖ или заступать в наряд, проверять собачьи посты… Не забывал, конечно, я и про Грома. Мы с ним совсем сдружились, я не мог на него наглядеться-нарадоваться. Умница пес, все понимал! Что хозяин сильно занят, что не может много времени уделить, что должен заниматься и другими собаками… Кстати говоря, я заметил, что мой Гром как-то так незаметно, незаметно завоевал авторитет в своем собачьем сообществе. Стал выходить на первые роли. Меня это радовало, но одновременно и озадачивало: кто знает, как может дело обернуться! Тут ведь тоже, чем выше в иерархии, тем сложнее… Впрочем, долго думать об этом мне не приходилось. Равно как и наши с Богомиловым пинкертоновские дела отошли на второй план. Служба, служба и служба!..

При этом процессы перекачки с каждым днем становились все сложнее. Опустошились ближние резервуары, понадобилось переключаться на дальние. Цепочки быстроразъемных шлангов становились все длиннее, а значит, риск протечек возрастал. Впрочем, пока все было нормально. Лаборантки Нина и Ангелина (ее почему-то все называли Геля, а меня так и подмывало назвать Геллой, но не решился) даже осунулись вроде бы, суетясь со своими анализами. А один резервуар, к ужасу Гончарова и Бычкова Геля начисто забраковала. Не соответствует нормам дизтопливо, и все тут! Хоть ты тресни.

— Как не соответствует⁈ — осатанел зампотех.

— Не знаю как, но не соответствует, — невозмутимо ответила Ангелина.

Она была тоже приятного вида, только шатенка. Помоложе Нины. Прапорщик Климовских, по слухам, беспощадно мял обеих, хотя это были только слухи.

— Не может быть!..

— Может, товарищ майор.

— Давай еще раз анализ делай!

Сделали повторный анализ, все подтвердилось вновь. Посторонние примеси. Зампотех света невзвидел.

Приперся недовольный Климовских, жуя на ходу. Перепроверил лично — результат тот же. Абсолютно. А уж мнению прапорщика в этой сфере можно было доверять с закрытыми глазами. Кто-то чем-то засрал соляру, в как это вышло, теперь уже не установишь.

— Вы что, товарищи офицеры, своим лаборанткам не доверяете, что ли? Тем, кого вы на службу приняли? — ехидничал начлаб.

— Ты, Палыч, не делай умное лицо, не забывай, что ты прапорщик!.. — хмурился Гончаров.

— Я, товарищ Вячеслав Юрьевич, почти старший прапорщик…

— Почти не считается! Вот когда обмоем твою звездочку, тогда и будешь козырять…

Климовских оттянул столько контрактных сроков, что подошел вплотную к повышению: присвоению звания «старший прапорщик», получению третьей звездочки на погон и увеличению оклада. Смеху ради скажу, что просто прапорщиков иронически именовали «ночными генерал-лейтенантами», так как их «беспросветные» погоны в уменьшенном и упрощенном виде напоминали генерал-лейтенантские, а у старших прапорщиков соответственно — погоны генерал-полковника, что служило неистощимым поводом для разных острот.

Ну да шутки шутками, а солярка действительно не годилась, пришлось перекидывать временный трубопровод на другой резервуар, а отдел хранения обретал новую головную боль: куда девать забракованное топливо?.. Конечно, возможности как-то аккуратно списать его, не нарушая отчетность, имелись, но тут надо было сильно думать.

Впрочем, это была совсем не главная сейчас задача. Слишком длинные шланги! Приходилось постоянно бегать вдоль этих линий и следить, особенно за местами соединений. Да, практически всякая советская техника выполнялась с 200 % — м запасом прочности: известен случай, когда вертолет с отказавшим двигателем и экстренно покинувшим его экипажем сел без повреждений на авторотации. То есть на эффекте вращения несущего винта от потока воздуха. Аккуратненько пустой вертолет сел себе и сел. Исправили движок, залили керосин — полетел… А что такого⁈

Шланги наши тоже были прочные, муфтовые соединения — надежные, но ведь и на старуху бывает проруха, никто эту мудрость не отменял. И главное: человеческий фактор! Вот где оно, самое слабое звено.

Я сразу вспомнил про этот самый фактор, когда увидел кривобокую, хромую фигуру Унгуряну, да еще в длинной, чуть не до земли шинели. Ну, понятно, что это списанное одеяние, хранимое на складе для хозработ, но все-таки… Не солдат, а недоразумение.

Оно понятно, люди сбивались с ног, выматывались, к работам подключали офицеров, они трудились наряду с рабочими и солдатами… Пришлось «бросать в бой» и такую ненадежную единицу, как рядовой Унгуряну. Вот так и екнуло во мне нехорошее предчувствие, когда данный боец-удалец показался на рабочей площадке!

Видимо, понимали это и офицеры, в данном случае Бычков, поскольку определил «вечного дневального» на самую простую должность.

— Унгуряну! Смотри: вот видишь шланг?

— Такь точьно, — с мягким акцентом уныло отвечал рядовой.

— Твоя задача! Ходить вдоль него, глядеть, не протекает ли где… Понял?

— Такь точьно.

— Молодец. Значит, смотри…

И старлей долго, старательно разжевывал, как надо ходить, смотреть, при обнаружении протеканий, лужиц и тому подобного немедленно докладывать…

— Понял⁈

— Такь точьно.

По лицу Бычкова было видно, что он сильно сомневается в этом «такь точьно» и вообще в когнитивных способностях рядового. Но… делать нечего, надо же как-то использовать и этот ресурс.

— Ну смотри! Вон шланг, видишь? Вон к тому резервуару ведет. Иди, посмотри, потом вернешься, доложишь. Давай!

Унгуряну исправно заковылял вдоль шланга, всматриваясь в него — ну, вроде бы усвоил. Пока все делает верно.

Бычков с Мотыгиным проводили скособоченную фигуру нерадостными взглядами.

— Слышь, Серега, — негромко произнес прапорщик, — ты думаешь, он справится?..

— А черт его знает, — так же вполголоса ответил старлей. — Человек-катастрофа, как Богомилов говорит… Ну уж туда-сюда сходить-то сможет, надеюсь.

Эта надежда сбылась. Унгуряну прихромал, доложил, что все в порядке, протечек нет. Офицер с прапорщиком переглянулись. Вроде бы от сердца у них отлегло.

— Ну вот так и ходи, понял? — сказал Мотыгин. — Смотри, чуть где протекает, сразу беги, докладывай мне или товарищу старшему лейтенанту… да любому в принципе! Понял?

— Такь точьно.

— Ну, иди!.. Серега, пошли, ПСГ глянем, вон ту, слева. Не понравилось мне, как мотор работал. Похоже, в одном цилиндре свеча барахлит.

— Идем…

Я был ближайшим свидетелем этого диалога, а вернее, триалога, поскольку подтаскивал канистры с маслом для смазки топливных насосов ПСГ — такую мне определили задачу.

Бычков вдруг повернулся ко мне:

— Сергеев!

— Я!

— Будь добр, проследи за этим красавцем, — почти просительно сказал он. — Вот все-таки сердце у меня не на месте. Ничего он не напутает?.. Он ведь и не туда уйти может! Кто его знает… Сходи, глянь.

— Есть!

И я устремился вслед за Унгуряну.

Звали его, кстати, Коля. Николай.

Он скрылся за углом кирпичного склада — шланговая композиция тянулась к группе небольших резервуаров, из одного из них стационарная насосная качала уж не знаю, то ли дизтопливо, то ли флотский мазут. Я тоже завернул за угол.

Унгуряну старательно шел вдоль линии, всматриваясь в нее. Ну, молоток, что тут скажешь!..

Так мысленно воскликнул я. И поспешил! Точно сглазил.

Он остановился, с удовлетворением потянулся, как человек, довольный собой. Полез в карманы шинели…

И вытащил сильно мятую пачку сигарет «Прима». И коробок спичек.

Я окаменел. Глазам своим не поверил. Ну не может же человек в конце двадцатого века не знать таких вещей⁈

Оказывается, может. Я недооценил рядового Унгуряну.

Он сунул сигарету в рот, вынул из коробка спичку и…

Глава 16

— Коля… — самым задушевным голосом произнес я.

— А? — Коля повернулся. Сигарета во рту, спички в руках.

— Ты… — начал я и не закончил. Унгуряну взмахнул спичкой, чтобы прикурить.

Нас разделяло метров пять. Времени думать не было. Я ринулся вперед, как барс.

Рост метр девяносто плюс вытянутые руки — минимум два пятьдесят. Полет длился меньше двух секунд. Руками я толкнул субтильного сослуживца, он полетел в сухую траву, растеряв спички, выронив сигарету изо рта. Но черт с ней, с сигаретой, сама-то по себе она пока не опасна, опасны спички. А те вылетели из рук, рассыпались, сам Унгуряну, взмахнув руками, полетел куда-то, я тоже ткнулся в пожухлые травяные заросли, успев сгруппироваться.

— Ты чего⁈ — жалобно-возмущенно возопил Николай.

Я облегченно выдохнул.

— Тебя, дурака, спасаю! Ты вообще соображаешь, что творишь⁈

По-видимому, не соображал. Попросту не видел никакой причинно-следственной связи между спичкой, огнем, искрой и возможным будущим пожаром. Одно с другим не смыкалось в его сознании.

Ну и как ему это объяснить?..

Я уже приготовился говорить нечто о пожаре, попытаться выстроить какую-то логическую цепочку, которую Коля смог бы охватить разумом — но тут из-за угла здания выбежал сержант Редькин из пожарной команды.

Он был в полной пожарной снаряге, только без каски и противогаза. Бледный, как мел.

— Унгуряну! — свирепо заорал он. — Ты!..

И дальше непечатное.

Рассыпанные по траве спички и белая трубочка сигареты, валявшаяся поодаль, служили свидетельством красноречивей некуда.

Между прочим, почти все дни нашей усердной перекачки стояла чудесная светлая солнечная погода. Подсохшая трава сама могла прекрасно дополнить вспышку углеводородных паров.

Сержант обошелся без сооружения логических конструкций — просто треснул полудурку весомый подзатыльник, сопроводив его жаркой речью, в которой цензурным оказался лишь финал:

— Понял, дебил⁈

Данный педагогический прием оказался самым действенным. Унгуряну вдруг мгновенно понял, что его действия могли привести к пожару:

— А, поняль, да-да, все поняль, здесь курить нельзя!..

— Ну, кажется, дошло, — облегченно вздохнул я…

Тут появился ошалевший Бычков.

— И что здесь происходит⁈ — были его слова.

— Уже не произойдет, — сказал я.

Редькин доложил:

— Мне часовой с вышки кричит: там это х*епутало курит! Ну, я сразу и понял. Кто еще может до этого додуматься?.. Один у нас такой… Да вон, Сергееву спасибо, он предотвратил!

Бычков перевел дух:

— Вот ведь недаром предчувствие было! Как в воду смотрел… Сергеев, тебе лично от меня благодарность. Увольнение как минимум обещаю. Как только полегче станет, сделаю. Не забуду!

— Понял.

Гаркать «Служу Советскому союзу!» в данной ситуации было нелепо.

— Унгуряну! — повернулся Бычков к герою дня. — А как вообще ты спички, сигареты сюда пронес⁈

Формально это было запрещено, но опять-таки — человеческий фактор… Вокруг суета, суматоха, караул где-то упустил, не проверил. А Унгуряну, как выяснилось, совершенно невинно, если так можно сказать, прошел сюда с куревом в кармане. И в какой-то момент решил закурить. Он в самом деле просто не держал в голове, что здесь, на территории, а тем более в зоне работающего трубопровода, это опасно. В курилке же он курил? Курил. В столовке тоже. И на хозяйственном дворе! И везде все было нормально. Ну, совершенно не задумываясь, он решил, что и здесь будет нормально. Классическая ошибка популярной индукции. Если ребенку все красные ягоды до сих пор попадались сладкие, то увидав спелую рябину, он делает однозначный вывод, что и она будет сладкая…

В данном случае, правда, индукция Унгуряну могла довести нас до такого цугундера, что и подумать страшно. Однако провидение простерло над в/ч 52506 спасительные крылья. В том числе и в моем лице.

Бычков принял решение:

— Так! Унгуряну, у тебя в хозблоке задания есть?

— Такь точьно. Товарищь капитан велель…

И он добросовестно перечислил все то, что приказал ему выполнить командир роты охраны капитан Лемешев после «командировки» на отгрузку.

— Иди и выполняй, — распорядился старший лейтенант. — Справимся сами. Ты, товарищ Унгуряну, объект повышенной опасности! Как мина с испорченным часовым механизмом. Ты понимаешь это?

— Такь точьно.

— Ну слава Богу. Хоть это понял. Спички, сигареты дай сюда! Потом верну. У тебя оставлять их опасно.

— У менья больше ньету… — приуныл Николай.

— Купишь в чипке. Все, иди отсюда, не буди во мне зверя!

Так благополучно завершился этот инцидент. А я, пользуясь всеобщей расслабухой, ускользнул на второй пост. Там как раз должен был стоять Гром. Часовому наскоро объяснил:

— Пес мой сейчас стоит… Сам понимаешь, хочется проверить…

Ну, сердце не камень, пустил, конечно.

Отчасти я и не сочинял. Действительно, я придирчиво проверил, в каком состоянии будка, резервы еды, воды… Все это было в норме. Но это, разумеется, было не главным. Главное — контакт. И сам я этого хотел, и чувствовал, что Грому каждое мое присутствие, каждое слово, любое скуповатое прикосновение жизненно необходимо. Я старался его не баловать, ни малейшего слюнтяйства. Но крепкая мужская дружба — это именно то, что я стремился всякий раз подчеркнуть. И пес это отлично понимал.

— Ладно, дружище, бывай! У нас с тобой служба, сам знаешь.

Гром понимающе махнул хвостом.

И я побежал на погрузку.

Она длилась еще несколько дней. Прекрасных, ясных сентябрьских дней. Осень в этом году выдалась на диво! Антициклон как встал над округой, так и застыл. Задумался. Черт его знает, сколько местных грибников-клюквенников сейчас шатается по окрестным лесам, сколько из них терпит бедствие!.. Нас больше на розыски не привлекали, хотя, допускаю, к Романову и обращались. Но у того был железный контраргумент: отгрузка топлива на дальний Север, задание государственной важности.

Не знаю, сколько дизтоплива и мазута мы перекачали из наших резервуаров в железнодорожные цистерны. А потом еще и авиационного бензина и керосина. Вдогонку пришло такое распоряжение. Внезапно так спохватились в Генштабе, что полярной авиации требуется больше топлива, чем планировали прежде…

Оживились, заволновались наши «деды». Близился конец сентября — время, когда традиционно выходит приказ Министра обороны об увольнении в запас. Ну и, соответственно, об очередном «осеннем» призыве новобранцев. Термины «весенний» и «осенний» призывы были, конечно, сугубо неофициальные, в документах никаких таких упоминаний не было. Но по факту, соответствующий приказ министра выходил дважды в год: в последних числам марта и сентября. По негласной солдатской иерархии в эти дни «деды» превращались в «дембелей». А когда проходило ровно два года с календарного дня призыва, то «дембель» становился «квартирантом». Допустим, призвался парень 10 октября 1980 года — все, с 10 октября 1982 года он уже «квартирант».

Но это к слову. А зашевелились будущие наши дембеля вот по какому поводу. Пошел слушок, что вот эту погрузку-отгрузку плюс замену техники им могут зачесть как «дембельский аккорд»…

ДА — еще одна стихийная традиция поздней Советской армии. Командир части ставил дембелям задачу: сделайте то-то и то-то, чаще всего какие-то ремонтно-строительные работы, необходимые для части — и свободны. Естественно, при должном качестве работ, которые принимала условная комиссия. Случалось, аккордники халтурили, стремясь поскорее уволиться — тогда, случалось, их заставляли переделывать их тяп-ляпы… Бывало всякое.

Так вот, неизвестно кто этот слушок пустил, но он упал, конечно, на благодатную почву. Ну а что, на самом деле, чем не дембельский аккорд? Самый, что ни на есть!.. Правда, реакции начальства не было еще никакой, и дедушки волновались придавленно, в своем кругу. Озвучить руководству никто не решался.

От меня, конечно, эти проблемы были далеки, у меня свое. Аврал продолжался. Ну и, разумеется, посты, КЖ, уход за псами… Честно говоря, о полноценных тренировках и говорить было нечего. По крайней мере, пока шла отгрузка-загрузка. Но с Громом я старался приемы отрабатывать. Не терять форму.

Держал я где-то на заднем дворе и мысль о городских барышнях, Ольге и Марии. Что здесь сложится, куда поведут стежки-дорожки?.. Это было пока совершенно непредсказуемо, но думать на данную тему было ужасно приятно. Ну как думать? Представлять. Логикой же это не назвать, чистая работа воображения.

А вот что касается размышлений, то здесь у меня было другое поле: флюиды странных событий вокруг части. Начиная с бегства Николая Николаевича и кончая гибелью Макса…

Кстати! Насчет Макса. Ветеринарные патологоанатомы вынесли категорический диагноз: отравление. Бедный глупый пес сожрал кусок мяса. Говядины. Чего в нашем рационе не было. Собачью еду на КЖ готовили из конины. Следовательно…

Следовательно, некто подкрался, не возбудив беспокойства караульной собаки, оставшись незамеченным. И часовые ничего не видели, не слышали! Этот некто бросил заранее приготовленный, начиненный ядом ломоть мяса… Вообще-то наши собаки не брать такие подачки обучены. В «Красной Звезде» наставляют и этому. Но, еще раз не в порядке эпитафии, а по факту: Макс был дурак. Увы. Какой-то собачий Унгуряну, я глубоко извиняюсь. Не только люди бывают дебилами… А отсюда оч-чень интересное соображение!

Сильно похоже на то, что упомянутый некто знал: в самое глухое время суток, на самом отдаленном глухом посту будет стоять не самый умный пес. И бросить ему отравленный кусок будет не так уж сложно. Но как это можно знать? Как⁈ А только так: либо отравитель сотрудник части, военнослужащий или гражданский, либо через кого-то получает подробнейшую информацию о происходящем. Как говорят в таких случаях, где-то у нас протекает.

И вот вопрос: где? И еще более объемный вопрос: зачем⁈

Вот в самом деле, зачем! Ну какой толк травить собаку? Чего добился тот, кто это сделал?..

Я размышлял об этом во время коротких передышки и перекуса по ходу погрузки. Найдя укромное местечко на складе с насосно-шланговой фурнитурой, присев и даже закрыв глаза. На самом деле: что за смысл травить собаку? Решили проникнуть на базу через шестой пост, после того, как потерпела неудачу попытка проникнуть на пятом?..

Да, вот еще! О судьбе того нарушителя, Шубина. О нем ни слуху, ни духу. «Ни звука, ни пука» — как говорят иные остряки. Информации ноль… Но допустим и другое. Скажем, отравление собаки есть злобное дикое хулиганство, но имеющее отношения ко всему остальному. Прочие зловещие события — да, они в одном ряду, а это никак не связано с ними. Возможно такое?

В принципе да. Но я не забыл о правиле Оккама: старайся все объяснить максимально просто. Максимально, но не чересчур! Мне удалось узнать, что яд определили как профессиональный, не какая-нибудь там отрава для крыс. То есть версия с хулиганством на правду не похожа.

Значит…

Логика была готова сделать следующий шаг, но тут прозвучала команда заканчивать отдых и приступать к работам. Мысль, конечно, не исчезла, но зрела подспудно, за горизонтом.

Но вот кончились отгрузочные работы. Хрен знает, сколько литров мазута, соляры, бензина мы отправили на севера, и теперь пришло время восполнять запасы. Теперь с разных нефтехимзаводов к нам пошли цистерны с теми же продуктами, которые надо было закачивать в резервуары.

И тут же, как нарочно, пришел приказ о замене техники. ПСГ-160, простоявшие на хранении предельный срок, предлагалось расконсервировать и отправить в разные воинские части, а на замену им должны были прийти более мощные и производительные ПСГ-240 на базе «Уралов».

И началось…

Все дефекты, протечки, поломки машин, простоявших много лет, вылезли сразу. Пришлось устранять, менять, заливать… Отмобилизовали всех водителей, включая Гладкова. Командир сказал, что пока сам будет ездить, не до жиру. Гладков, конечно, был недоволен, тем более, что не знаю уж как, но получил звание младшего сержанта. Вымутил! Хотя ничем не командовал, так и оставался водителем «уазика».

С сержантскими званиями, кстати, в Советской Армии дело обстояло интересно. Скажем, ефрейтора мог присвоить командир части на уровне отдельного батальона, полка; он же мог и лишить лычки. А вот сержанта, хотя бы младшего, присвоить мог, а лишить уже нет. Этой властью обладал начальник уровня командира дивизии, то есть генерал-майор, по крайней мере на генеральской должности. В нашем случае подчинения Генштабу — наверное, на уровне начальника отдела… Довольно курьезно, короче говоря.

Так вот, в глубине души Гладков, наверное, был крайне недоволен тем, что его бросили на грубую работу, но тут не пожалуешься. Приходилось делать то, что приказали.

Честно говоря, темп службы взвинтили до того, что мы теряли счет дням. Что-то было в этом чрезмерное, я почувствовал это. Как будто нарочно всех подстегивали: скорей, скорей, скорей!.. Водители, трактористы, прапорщики и даже офицеры с горем пополам запускали моторы стоявших без движения машин, регулировали свечи, подкачивали шины, смотрели, где что течет, капает или, наоборот, пересохло… Ну, а остальные помогали им по мере сил и квалификации.

Не обходилось без небольших аварий. Убей, не знаю, за каким чертом старлей Бычков поволок на буксире ЗИЛ, в котором вышел из строя гидроусилитель руля. То есть, сам Бычков сел за руль ведущей машины, а в буксируемую усадил своего приятеля Богомилова. Ну и поехали цугом, а на повороте-то передний ЗИЛ вписался в дугу, а во втором лейтенант безуспешно пытался повернуть руль, лишенный усилителя, орал: «Серега! Серега!», а толку ноль. Неуправляемый грузовик по прямой так и нырнул в кювет, трос оборвался… В целом, повезло, что обошлось без жертв и даже без увечий.

Тут как тут возник зампотех Гончаров.

— Так, товарищи офицеры, — ледяным тоном произнес он. — В игрушки играем? Пионерская зорька до сих пор в жопе трубит?.. Взвейтесь кострами синие ночи?..

Лейтенанты оправдывались, но майор жестоко разругал их за легкомыслие и сам лично возглавил операцию по вытаскиванию ПСГ из кювета.

Понятное дело, я во всей этой движухе участвовал в роли подсобника, подай-принеси, но с задачами справлялся успешно. Мои прямые начальники были мною довольны… Пока таковым не оказался Гладков.

Он все еще смотрел на меня волком, хотя я ровно никакого повода не давал. Поручили ему восстановление одной ПСГ-шки, стоявшей в хранилище, а механик он был, видать, неплохой: впрягся в работу, все проверял досконально. Ну, а меня в один прекрасный день направили к нему на подмогу.

Началось все более-менее. Он стоял на бампере ЗИЛа, нагнувшись, возился в моторе под приоткрытым капотом. Я был у него на подаче инструмента.

— Эй! — глухо буркнул он из подкапотного пространства. — Ключ на четырнадцать дай!

На четырнадцать, на четырнадцать… Ага! Вот он.

— Держи.

— Чо даешь, душара!.. — заорал он, не разгибаясь. Ключ со звоном полетел на бетонный пол. — Накидной надо! Наберут дураков в армию!..

— Серега, — миролюбиво сказал я. — Ты ничего не сказал про накидной. Я откуда мог знать?

— Я тебе не Серега, а товарищ младший сержант! Ты на кого рот раззявил⁈..

И полилось то, чего без ответки оставить нельзя.

— Младший сержант, — сказал я. — Ты заткни фонтан, не то труба может лопнуть. Нехорошо будет.

Он даже онемел от такого моего захода. Через секунду грозовым тоном произнес:

— Чего?..

— Того, — был ответ.

Благодаря моему росту я легко дотянулся до невысоко открытого капота и прихлопнул им ремонтника так ловко, что туловище и задница остались под капотом, а ноги снаружи. Миг — и я на бампере, и всем весом навалился на капот.

Гладков угодил в унизительный капкан. Из-за тесного пространства он не мог повернуться, не мог пустить в ход руки, мог лишь беспомощно барахтаться, бессильно материться… Пытался брыкаться, но сам понял, что выглядит смешно.

— Успокоился, товарищ младший сержант? — сказал, наконец, я и выпустил пленника. Спрыгнул с бампера.

Я был готов ко всему. Полезет — врежу. Дальше видно будет.

Но к удивлению моему, вид у «деда» был встрепанный и жалкий. И он явно не знал, что теперь делать.

Выручил его прапорщик Мотыгин, вбежавший в ангар.

— Гладков! — крикнул он. — Как тут дела?

После короткой паузы:

— Нормально… — проскрипел Гладков голосом Джейсона Вурхиса из «Пятницы, 13».

— Слушай, оставь пока, помощь твоя нужна. Айда!

— А я? — спросил я.

— А ты пока передохни с полчаса. Можешь перекусить.

Отлично! Перекусывать мне не хотелось, и я решил просто немного прогуляться. Территория нашей части — это же заповедный лес, роскошный, там можно ходить и от души любоваться видами. Я не такой уж эстет по жизни, однако пройтись, подышать осенним хвойным амбре… Ну чем плохо-то!

И пошел. Завернул на территорию резервуарного парка. Контролируя время, неторопливо шел, наслаждаясь солнечной прохладой, смолистым воздухом, голубым небом…

И тут край правого глаза уловил некое движение среди елей.

В первый миг я даже не подумал ни о чем. Просто глянул туда.

Какая-то тень спешно скользнула за елку.

Оружия у меня никакого не было, но я не думая ни о чем, бросился туда.

Тень метнулась от меня вдаль и вправо, и я увидел, что это человек.

Гражданский, в темной робе, как у наших работяг. Он был спиной ко мне, я плохо видел его, он мелькал среди елок — и все же я каким-то глубинным нутром понял, что раньше я его видел…

Точно, видел!

— Стой! Стой, говорю!

Оклик словно хлестнул его, он понесся скачками, петляя в зарослях.

Я летел следом. Азарт погони захлестнул меня с головой.

— Стой, стрелять буду!..

Стрелять из чего? Из хера?.. — сверкнула мысль, на миг насмешив, несмотря на весь кураж погони.

Сейчас! Сейчас нагоню!.. — отчаянно билась мысль, пока я продирался сквозь заросли.

Но убегавший был не дурак. Он свое дело знал. Его кепка и роба ловко мелькали средь ветвей. Да блин!.. Неуловимый Джо!

И вдруг он исчез. Я его потерял.

Остановившись, огляделся. Черт, да где же он⁈

— Эй! — насмешливый оклик сзади.

Я резко обернулся.

Он стоял, криво ухмыляясь, метрах в трех. А в руке держал пистолет ТТ. Стволом в меня.

— Ну? — спросил он. — Догнал на свою голову?

Глава 17

Конечно, я его узнал. Это был один из работяг, рядовой сливщик. Я его видел много раз, а имя… нет, не знаю.

— Руки, — он качнул стволом. — Руки вверх! Ну!..

По его движениям я вмиг распознал, что с оружием он обращается неумело. не профи. Ну, уже лучше.

Но откуда у него, паршивца, пистолет⁈ Да еще и ТТ. И кто он вообще такой, с оружием?..

Он по-прежнему усмехался, стараясь морально подавить меня, но я-то распознал, что он не знает, что делать. По его виску текла капля. Ну тормознуть он меня тормознул. Что дальше? Стрелять? Смысл?.. Выстрел услышат на постах и часовые и собаки, поднимется такой сабантуй, что не спрячешься. Да и следствию станет ясно, что стрелял кто-то из своих… Короче говоря, пат.

Все это я мгновенно смекнул. Но и он, похоже, осознал. Облизнул пересохшие губы. Взгляд заметался.

Руки я приподнял, а не поднял. На уровень плеч, как профессор, внушающий студентам нечто важное.

— Погоди, — сказал я разумным тоном. — Погоди. Давай разберемся…

— Ха! На том свете разбираться будешь!

Ишь, пугать вздумал, пугач. Не на того напал. Себя пугай.

— Ну, с тем светом ты, земляк, погорячился. Помирать нам рановато, есть у нас и на этом дела… Хорошо, хорошо! Давай рассудим: ну стрельнешь ты, так ведь всю часть на уши поднимешь. И куда денешься?.. Так? Так! Я ведь себе не враг, давай разбежимся по-тихому, и дело в шляпе. Я тебя не видел, ты меня… Все пучком!

— Ага! — скептически обронил он. — Сказочник х…ев… Давай, пошли.

Большой палец правой руки лег сверху на курок ТТ и тут же отдернулся.

Так! Еще лучше.

У пистолета ТТ нет отдельного предохранителя. Его функцию выполняет курок, поставленный в особое положение, на так называемый предохранительный взвод. Нужно вручную перевести курок на боевой взвод — только так можно сделать первый выстрел. А после того да, перезарядка происходит автоматически.

Я к тому, что курок у него не стоит на боевом. Плюс пол-секунды форы.

— Глянь! — страшно рявкнул я, вскинув руку.

Он судорожно дернулся:

— Чо⁈

Голова задралась вверх и влево.

Три секунды форы!

Я бросился вперед и вниз.

В вольной борьбе это называется «проход в ноги». Трех секунд мне хватило!

Правым плечом я врезался ему в бедра, мгновенным захватом резко дернул на себя. Он полетел наземь, взмахнув руками.

Конечно, риск здесь был. Но он оправдался.

Противника я сшиб, он выронил оружие. А уж по «физике» он был мне не соперник. Я обошелся без всяких спецсредств. Кулаком в лоб — на!

Так грубо, по-мужицки. Удар вышел на диво гулкий, будто я в бубен бахнул. Или мне так в пылу схватки почудилось?.. Не знаю. Да и не важно! Где-то я перестарался. От этого удара он хоть на миг, да вырубился. А я схватил ТТ.

— Ну, власть переменилась! — объявил я вслух, хотя поверженный вряд ли меня услышал.

Он то ли икнул, то ли сглотнул, в расфокусированном взгляде плыла обалделая муть. Ну, так оно и к лучшему.

Я нажал кнопку защелки магазина, тот послушно выпал. Полный! Восемь патронов. Значит, этот олух и не зарядил даже! Зачем ему оружие⁈ Неужели такого пентюха завербовали?..

Вопросы завертелись в голове, но я их пока отбросил. Загнал магазин обратно и передернул затвор.

Пистолет ТТ сконструирован на базе патронов к «Маузеру» — тому самому, классическому оружию Гражданской войны, как у Абдуллы в «Белом солнце пустыни». Патрон очень мощный, хотя и небольшого калибра, им же стреляли и знаменитые автоматы ППШ в Великую Отечественную.

Я вскинул пистолет и дважды стрельнул в небо.

Вмиг на нескольких постах поднялся адский собачий лай. Ну, молодцы наши лохматые воспитанники! Что-что, а эту службу они нести умеют.

Позже я узнал, что Фортуна мне слегка улыбнулась. Часовой седьмого поста в акккурат находился на вышке. Он тут же позвонил в караулку, доложил, что в резервуарном парке прогремели два выстрела. Конечно, их услышали и на погрузочно-разгрузочных работах, но там средств связи не было.

Тем не менее, отдадим должное: и военные и гражданские под предводительством старшего лейтенанта Бычкова, оставив часть людей на площадке, ринулись на выстрелы. И даже успели пораньше караульного наряда.

Я услыхал встревоженные голоса и топот, набрал воздуха в грудь, заорал:

— Э-ей, сюда! Сюда!.. — полагая, что они по звуку сориентируются. — А ты лежи! — велел я приходящему в себя пленнику. — Чуть дернешься — стреляю.

— Эй! — услыхал я ответные оклики. — Кто здесь? Где?

— Сюда, сюда! — подправил я их курс.

Еловые ветви зашуршали совсем рядом. И вот сквозь них продрался очумевший, в комбезе и без фуражки Бычков.

— Сергеев! — вскричал он, и глаза его стали круглыми — он увидел у меня в руках ТТ. — Что здесь происходит?.. Леня⁈ — ахнул он, увидев задержанного.

Точно, Леонид его зовут! Я сразу вспомнил. А фамилия… фамилия его… Соломатин! Да.

У Бычкова по-прежнему был такой вид, словно он не очень понимает, на каком свете находится. Тяжело дыша, из зарослей начали вываливаться прочие участники забега.

— Товарищ старший лейтенант, — спокойно сказал я. — Понимаю, что глазам не верится. Сам бы не поверил. Но что случилось, то случилось.

— Что случилось-то? Излагай!

И я изложил в совершенной тишине. Все слушали меня, затаив дыхание, как иудеи пророка Малахию. А завершил я речь коротким точным движением:

— Вот! — протянув старлею пистолет.

Тот взял его, как нечто взрывоопасное.

— ТТ, — произнес он. — У нас таких и нету в оружейной комнате! Разве что у Ярцева… Но у него же не пропадет!

Прапорщик Ярцев был начальником оружейного склада. То есть, у него в подчинении было несколько хранилищ, в том числе и это.

— Леня, — обратился старлей к задержанному, — это что, правда все⁈

Тот угрюмо сидел на траве, беспрерывно сплевывая на нее. От вопроса начальника он поник и засопел носом, не ответив.

— Ну, дела… — только и сказал Бычков. — Час от часу не легче! Леня! Ты объясни, в чем дело⁈ Что это все значит?

Он потряс пистолетом.

Но Соломатин только сопел и хмурился, и ничего больше.

— Во, дела… — ошалело пробормотал кто-то.

Тут начали подбегать караульные во главе с разводящим-ефрейтором, туркменом Байрамовым. Вспыхнуло довольно бестолковое выяснение ситуации — впрочем, наших ребят можно понять. Такое они встречали, поди, впервые в жизни.

Наконец, Бычков, как старший по званию, взял нити управления в руки.

— Тихо, а ну тихо все!.. Байрамов, ведите задержанного на КПП. Под твою ответственность, понял?

— Так точно!

— Передадите дежурному по части. Лично! Кто у нас сегодня дежурный?..

— Капитан Лемешев, — подсказал кто-то.

— Вот и отлично. Немедленно поставить в известность командира! А остальные все, пошли работать! График никто не отменял. И закачка, и подготовка техники… Все, пошли!

Кстати говоря, Мотыгин с Гладковым в этой теме не участвовали и как позже выяснилось, даже не слышали ничего, поскольку в глубине одного из хранилищ отлаживали барахливший насос одной из ПСГ. Выйдя оттуда, они застали самый конец суматохи, приведший их к легкому недоумению.

Я успел вернуться к ремонтируемому ЗИЛу, когда в помещение вошел Гладков.

— Слышь, че это там происходит-то? Кипиш какой-то, — спросил он хмуро, но вполне нейтрально. Видимо, за это время пересмотрел что-то, и понял, как надо правильно себя вести.

— Задержали одного на территории с оружием. С пистолетом, — сказал я корректно и даже почтительно, как подобает рядовому отвечать младшему сержанту.

Он аж просиял, поняв, что прошлое поминать я не собираюсь. Как не было его, того самого прошлого.

— Опять, что ли проник? Б… им что тут, медом намазано?

— Нет. Наш на этот раз.

Гладков удивился:

— Наш⁈ Гражданский?

— Да. Сливщик-наливщик.

— Кто⁈

— Этот… — фамилия выскочила было из головы, но тут же вскочила обратно: — Соломатин.

— Соломатин⁈ Ленька, что ли?

— Он самый.

— С оружием⁈

— Да! С пистолетом. ТТ.

У Гладкова был такой вид, как будто перед ним пробежал и скрылся живой инопланетянин.

— У Леньки… Пистолет ТТ?.. — повторил он раздельно, чуть не по слогам. — Точно?

— Ну так говорят, — слегка слукавил я.

— И чего он хотел сделать?

— Понятия не имею.

Младший сержант оторопело помолчал и вдруг решительно произнес:

— А ну, погоди, — наскоро вытер руки ветошью и затопотал в сторону КПП.

Так что у меня образовалось еще около четверти часа передышки.

Примерно через пятнадцать минут Гладков вернулся изумленный и достаточно словоохотливый:

— Да уж, ни хрена себе!..

— Что такое?

— Да чтобы Ленька что-то в этом роде отмочил?.. Работяга работягой, тихий, незаметный!..

— В тихом омуте черти водятся…

— Ну, только так и скажешь!

Из дальнейшего я узнал, что Соломатина заперли в спецкомнате на КПП — есть там такая. Он молчит как пень, на вопросы отвечать отказался наотрез, только воды попросил. Допрашивали лично замполит и начштаба, Синяков и Демин. Понятно, при этом мат стоял такой, что хоть топор вешай. Молчит!

Командир на выезде, в Горкоме или Горисполкоме, звонят туда, ищут его. Пистолет показали Ярцеву. Тот взглянул на номер, категорически заявил, что у него на складе этого экземпляра нет и не было, но обещал перепроверить для успокоения начальства… В целом вот так.

— Странная история, — сказал я.

— Тут вообще странность на странности последнее время… — пробурчал Гладков, взгромождаясь на бампер. — Ладно, об этом пусть у начальства башка болит, а нам дело делать надо… Накидной ключ — это вот такой, ясно? А обычный — это рожковый. Ясно? Мне накидной на четырнадцать.

— Вот теперь ясно, — миролюбиво сказал я. — Я же не знал, какой.

— Надо знать! — наставительно молвил Гладков, постукивая невидимыми мне железяками. — Разбираться!

— Ну ты же вот в собаках наших не разбираешься, — парировал я.

— Э, чего там разбираться-то! Бегает моська, гавкает, и все дела… А тут техника! Другое дело.

Я спорить с этим не стал. Ремонт продолжался еще с полчаса, все было совершенно спокойно, весь дедовский дурацкий гонор Гладкова как ветром сдуло. Видать, для разумной переоценки ценностей иным людям нужно увесистое внушение.

Собственно, ремонт-то и не закончился, просто в ангар вбежал запыхавшийся дежурный по КПП, рядовой Петраков, знакомый мне лишь по фамилии.

— Сергеев! — вскричал он. — Срочно к дежурному по части! Давай!

И тут же убежал.

— Вот не было печали! — в досаде сплюнул Гладков. — Зачем это ты им потребовался?

— Понятия не имею.

Я критически оглядел себя в рабочем хламе. Н-да… Но приказ есть приказ.

— Ладно, пошел, — сказал я и скорым шагом двинул к КПП.

Дежурный по части, он же командир роты охраны капитан Лемешев уже ожидал меня. И огорошил:

— Сергеев, срочно к командиру части!

— То… товарищ капитан, прошу прощения. В таком виде⁈

— Сказано — как есть. Дуй скорее! Между прочим, твой комвзвод уже у него. Ждут тебя. Давай срочно, ну⁈

И я пошел. Пилотка у меня все же была с собой, честь отдать по форме смогу.

Кабинет командира располагался на втором этаже штаба. Там же были и рабочие места прочего высшего руководства части: замполита, начштаба и зампотеха. Я подошел к командирской двери, стукнул для проформы, рванул дверь на себя:

— Разрешите войти?

— Входи!

— Товарищ полковник! — я вскинул руку к пилотке. — Рядовой Сергеев по вашему приказанию…

— Вольно! Входи, садись.

— Прошу извинить, я в рабочем виде. Мне сказали — как есть…

— Правильно сказали. Садись!

Я присел за Т-образный стол для совещаний. Полковник располагался во главе, то есть за поперечиной Т, Смольников сидел по ту сторону наискосок от меня.

— Ну, Сергеев, — начал командир, — ты у нас прямо контрразведчик какой-то прирожденный! Может, у тебя вообще талант к этому делу⁈

— Допускаю, — вежливо улыбнулся я.

— А я, между прочим, кроме шуток. Талант ко всему должен быть. Токарь, слесарь, пекарь… разве нет? Не прав я, Алексей Петрович?

— Конечно, правы, товарищ полковник.

— Ну, то-то же. А теперь, Сергеев, еще раз! Внятно, не спеша, по пунктам, с пролетарской беспощадностью: доложи, как ты задержал этого Соломатина?

Насчет пролетарской беспощадности — это как я понял, была «шутка юмора», а все прочее — серьезнее некуда.

Я начал докладывать, а полковник прерывать чуть ли не на каждом слове:

— Стоп! Покажи на схеме.

Он расстелил на столе карту-схему части, и я без малейшего труда определил на ней место, где я краем глаза засек мелькнувшего в кустах Соломатина. Примерно показал путь моего преследования и место, где произошла схватка. Пришлось чуть-чуть схитрить: сделать вид, что я разбираюсь в топографии похуже, чем на самом деле.

— Та-ак… — протянул полковник. — И он вдруг выхватил пистолет?

— Так точно.

— И ты не удивился?

— Сложно сказать, товарищ полковник. Удивился?.. Не то слово. Больше думал, как его обезвредить. Удивляться, решил, буду потом.

Офицеры переглянулись.

— А сейчас удивляешься?

— Конечно. Откуда у чернорабочего пистолет⁈ Да еще ТТ!

— Ты разбираешься в пистолетах? Откуда?

Вдохновенная мысль выручила меня:

— Со школы! На уроках военной подготовки. И ТТ, и ПМ у нас были. Неполная разборка обязательно!

— Хм! Хорошо, видно, это дело у вас в школе было поставлено…

— Это точно!

— Ну, дальше излагай.

Я рассказал, как с помощью смекалки мне удалось обезвредить нарушителя.

— … и я решил привлечь внимание. Произвел два выстрела в воздух. Сработало.

Романов и Смольников вновь переглянулись. На сей раз что-то такое просквозило в их взглядах, чего я не успел разгадать. Смольников даже едва заметно пожал плечами. А может, и вовсе показалось.

— Ну что ж, — подытожил командир. — Ты в целом действовал верно. Оценил обстановку и по ней сработал. Про награду я свои слова помню. А ты сейчас еще раз это подтвердил. Алексей Петрович! Я думаю, он у тебя по службе идет без нареканий?

— Ни в каких нарушениях не замечен.

— И отлично. Ладно, Сергеев, ступай.

— Разрешите идти? — я встал.

— Свободен!

Я четко развернулся, как по команде «Кругом!» и услышал, как затрещал телефон, полковник произнес: «Слушаю. Прибыли?.. Хорошо, иду…», но на этом я закрыл дверь.

Должности помощника Гладкова с меня никто не снимал. Поэтому, выйдя, я повернул к КПП, услышал, как хлопнула за спиной дверь штаба и неразборчиво зазвучали голоса Романова и Смольникова.

И тут вдруг я понял, что на КПП творится что-то не то. Какой-то ненужный шум…

Не успел я так подумать, как из здания вылетел с вытаращенными глазами Петраков и бросился мимо меня к командиру:

— Товарищ полковник! Товарищ полковник! Этот… того! Задержанный!

— Чего того? Чего — того? — с нарастающими грозовыми перекатами голос полковника.

— Он… он мертвый!

Глава 18

Меня эти слова как воздушной волной толкнули, хотя я даже ожидал чего-то такого. Может, не конкретно этого жуткого выкрика — но чутье мне сигналило, что просто так дело не закончится. Какой-то подлянки нужно ожидать от хода событий. Не может это взять и сойти на нет. Наоборот, чем дальше, тем гуще замесы. И это дикое известие — лишь очередной порог на пути к неведомой развязке.

Дежурный крикнул командиру, но я тоже бросился вперед. Вбежал в здание КПП… и первое, что я увидел — двое в штатском. Те самые, не те самые, но в сущности, неотличимые от тех. Люди-функции.

Я ворвался столь стремительно, что они не успели ничего, а я успел. Увидел распахнутые двери комнаты, пустой стакан на столе, Соломатина, неподвижно лежащего на топчане… И это не было похоже на неподвижность спящего человека. Это была страшная неподвижность трупа.

— К-куда⁈ Сергеев! Куда тебя несет! Назад! — возопил Лемешев, растопырив руки, как регбист или баскетболист, блокирующий соперника. — Тебе кто сказал сюда лезть?

— Прошу прощения, товарищ капитан! Я как услыхал, так ушам своим не поверил…

— Ушам твоим тут делать нечего! Глазам тоже. Свободен!..

В этот миг в КПП, тяжело дыша, влетел командир.

— Товарищ полковник… — каким-то замогильным тоном начал один из двух пришельцев, но Романов прервал его:

— Потом! Все потом. Посторонние, очистить помещение! Дежурный по КПП где…

— Я! — возник Петраков.

— Постоишь за входной дверью пока. Лемешев, оставайся здесь. Сергеев⁈ Ты что здесь делаешь?

— Виноват, товарищ полковник! Услышал, не смог пройти мимо…

— Не время! Ступай пока.

— Есть!

Конечно, я понимал, что не по чину мне здесь находиться. И это еще мягко сказано. Поэтому дисциплинированно удалился. Пошел к рабочему месту.

Гладков усердно возился с ПСГ — похоже, он в самом деле технику любил, чувствуя нечто вроде упоения при работе с ней.

— Ну, чего там было? — невнимательно спросил он, с силой ворочая ключом.

— Да, ерунда, — я не стал вдаваться в подробности, в общих чертах сказал, что меня поспрашивали насчет задержания Соломатина, а я, дескать, добросовестно рассказал все, что знал.

Это младшего сержанта устроило. А вернее, он не особо-то и слушал, увлеченный делом.

— Так, — провозгласил он, спрыгнув с бампера, — кажется, и все… Сейчас аккумулятор проверим!

К кому был обращен этот призыв, неясно, поскольку я в данной ситуации оставался зрителем. Я даже отошел в сторонку, уселся на табурет — как в театре одного актера. Ну, посмотрим, мол!

Гладков, невнятно бурча, повозился с аккумулятором над левой подножкой, обматерил нечто, невидимое мне. Потом залез в кабину.

Слышно было как слабо щелкнул ключ зажигания. Затем взвыл стартер… и взревел мотор, наполняя помещение лютым бензиновым выхлопом.

— Ну как⁈ — гордясь собой, Гладков выпрыгнул из кабины.

Я без слов показал кулачную фигуру с поднятым большим пальцем.

Секунд через пять дышать в помещении стало невозможно, мы поспешили выйти.

— Сейчас обороты упадут! — проорал довольный Гладков. — Давление в тормозной системе поднимется! И можно ехать!..

Появился прапорщик Мотыгин:

— Запустил?

— А то! — прозвучал краткий ответ. И тут же вопрос: — Товарищ прапорщик!

— Ну? — тот нахмурился, предчувствуя, что сейчас его будут грузить чем-то. И не ошибся.

— А вы можете поговорить, чтобы мне это зачли за дембельский аккорд?..

— Это ты одну ПСГ запустил, и все?.. Шалишь, брат! Такое дело не прокатит. Это тебе и я скажу, и начальство тут волновать незачем. Да и какой тебе дембель, еще приказа не было!..

— Так скоро уже будет!..

— Когда будет, тогда и поговорим. А сейчас айда! Помощь твоя требуется.

— Передохнуть бы, товарищ прапорщик! Перекурить!..

— Потом перекуришь. ПСГ давай отгони на эстакаду и вали в двадцать первый склад. Там меня найдешь. Живо!

— Товарищ прапорщик, — вмиг подхватился я.

— Ну?

— Можно я к псам своим сбегаю? Проверить их надо. Живые существа как-никак.

— Ну-ну! Мы тоже вот живые существа, а нас до седьмого пота жмут…

— Мы — сознательные, а они твари бессловесные. А мы в ответе за тех, кого приручили!

— Так, Сергеев! Понес без колес. Жизни учить меня собрался?

— Никак нет. Сам только учусь.

— Вот это правильно!.. Ладно, вали к своим барбосам, потом найдешь меня или Бычкова. Без дела не останешься. Давай!

И я припустил к вольерам.

Гром встретил меня с той сдержанной радостью, что так для него характерна. Я давно уже понял, что за этим кроется настоящая преданность, и я отвечал ему тем же, без сентиментальности показывая самую настоящую дружбу. Но отдав дань этому, я взялся за прочих моих подшефных, и они требовали заботы и ухода. И им досталась от меня порция внимания…

Делая все это, я не забывал главного. Главное для меня сейчас — думать.

События приобретали все более грозовой размах.

Мне — да и не только мне! — было ясно, что Соломатина убрали как нежелательный «язык». Это он здесь такой неприступный, слова не вымолвил. Там бы его разговорили в два счета, без умолку забарабанил бы…

Там! Я поймал себя на этом «там». Эти двое, ну или не обязательно эти, хоть бы и другие, они из какого ведомства?.. Ну, разумеется, из КГБ, чего тут думать, к бабке не ходи… Такие дела как наши, это уже по их ведомству, ну или военной контрразведки. Несколько смертей плюс незаконное проникновение на территорию базы Генштаба! Это вам не фунт изюму, говоря по-старинному…

Так-то оно так, но у меня же своя голова на плечах! Я как-то умственно распалился, честное слово. Как будто жизнь задала мне загадку… А хотя почему — как будто? Так и есть. Зачем я угораздил сюда, в эту эпоху, в эту точку на карте?.. Если во Вселенной есть смысл — а он есть! Не будь его, так о она сама, Вселенная, давно бы развалилась… Значит, меня и бросило сюда потому, что лишь мне по плечу разрешить задачу. Логично? Да! А раз так, значит, будем разрешать.

Начнем с конца. Соломатин убит.

Я прямо так и подумал — убит. Не умер. Заметил это с запозданием, но усмехнулся. Тот случай, когда первое слово дороже второго! Убит, конечно. Но как⁈

И здесь в памяти точно молния сверкнула.

Стакан! Стакан на столе! И слова: он только пить попросил. И ему принесли стакан воды. И в нем — яд. Ни цвета, ни запаха… Ни судорог жертвы. Легкая, безболезненная смерть. Ну, хоть так повезло…

Тут, конечно, я вспомнил Макса. Второе отравление на территории части. Собака и человек. Жертвы разные, а почерк один. Бедняга пес тоже отправился на радугу без мучений… Это не доказательство, разумеется, но вклад в копилку моих рассуждений. Ну и отсюда первый вывод: в обоих случаях убийца кто-то свой. И Соломатина он поспешил отправить на тот свет, боясь разоблачения. Они, выходит, были как-то связаны! Соломатин и неизвестный убийца…

Тут меня окликнул Зинкевич:

— Борис!

Почему-то он никогда не называл меня «Боря, Борька». Всегда — Борис.

Подошел и попросил малость помочь на КЖ, кое-чем надо было там подсобить дежурному. Я объяснил, конечно, что забежал на минуту, помня о своих кинологических делах, а потом меня снова ждут на обслуживании техники — ничего не попишешь, распоряжение начальства…

Он досадливо махнул рукой:

— Да знаю я! Но там помочь пять минут, не больше.

— Ну, пошли, — согласился я.

Пошли.

— Слушай, — внезапно спросил Гена, — ты слыхал, что там с этим… с Ленькой Соломатиным?

— Конечно, — усмехнулся я. — Точно, войсковая часть что деревня, любые слухи мигом разбегаются. А что?.. Кстати! — спохватился я. — А ты ведь его знал, наверное? Соломатина-то этого?

— Ну как — знал? — хмуровато молвил сержант. — Так, один из работяг. Вроде бы ничем не выделялся. Только…

И здесь Зинкевич вроде бы запнулся.

— Только? — с выражением переспросил я.

— Ты знаешь, — вдруг изменившимся тоном заговорил мой замкомвзвода, — я раньше как-то и не обращал внимания, а вот только теперь дошло…

— Что?

Ему потребовалось усилие, чтобы сказать:

— Я его часто встречал в неожиданных местах…

Вот это поворот!

— То есть?

Гена объяснил, что занимаясь обходом постов, да и просто так, мало ли по каким поводам бывая в резервуарном парке, он несколько раз замечал сливщика-наливщика Соломатина в тех местах, где тому по должности вроде бы и делать нечего. Но и в голову не пришло что-то худое подумать! Ну ходит себе гражданский служащий и ходит, мало ли зачем отправил его начальник отдела хранения, либо кто-то из начальников хранилищ-прапорщиков… Тем более, тот всегда блуждал с таким озабоченным видом, как будто минимум открывал некий новый закон физики.

— А главное… — здесь Гена понизил голос и оглянулся, точно кто-то мог нас подслушивать, — я его видел на шестом посту. Правда, один раз. Не то, чтобы на самом посту, а поодаль, ну, где внешняя запретка. Думаю: чего он там шляется?.. Ну, все ж таки свой, я как-то и не очень вдумался…

— А когда это было? — я ощутил жгучий драйв.

— Да не так давно и было. В начале лета. Может, в мае… Где-то так, точно не вспомню.

Мы приостановились, не доходя до КЖ, и вели этот диалог вполголоса.

Тут, наверное, надо сделать пояснение.

На постах со третьего по шестой, расположенных с глухих западной и южной сторон (северная сторона — это КПП, выход в город, пост № 1; северо-западная сторона, пост № 2, примыкал к штабу, столовой, хоздвору; а с восточной стороны, где посты №№ 7 и 8, территория части граничила с железной дорогой) имелись предупредительные знаки. То есть таблички с надписями «Стой! Прохода (проезда) нет. Запретная зона», установленные метрах в пятидесяти-шестидесяти от самого ограждения, караульных вышек и собачьих постов. Лес между оградой и внешней запреткой был начисто вырублен во время строительства части, травяной покров регулярно выкашивался, а снег зимой старались чистить. Хотя по нынешним северным местам с могучими снегопадами это было сильно проблематично… Однако, старались.

Как можно понять, Соломатин шастал по этой самой выкошенной зоне.

— А часовой что? — спросил я.

— Ну что там часовой… — с кислой миной сказал сержант. — Тоже, небось, подумал: свой же… Нет, по Уставу, конечно, запрещено, но сам ведь знаешь, где устав, а где жизнь… Не знаю, короче. Да я бы это сто лет как забыл! Но вот сегодня такая хрень, я и вспомнил. А что, говорят, у него пистолет был при себе?

— Да. ТТ-шник. Левый какой-то, у нас в части не числится.

Гена задумчиво покачал головой, плотно сжав губы:

— Да, дела-делишки…

— Слушай, Ген! — я слегка прищурился. — А зачем ты мне это все рассказал?

Он помолчал секунды три.

— Зачем?.. — помог себе вопросом. — А затем, что вижу: ты парень умный. С головой. И в этом деле можешь разобраться. Так вот тебе… как это говорится? Информация к размышлению.

— Спасибо, — сказал я без иронии. — А ты?

— Ну, я! Мне до дембеля самая малость. Чего я буду себе жизнь усложнять?.. Мне сейчас характеристика нужна хорошая, во всякие истории влезать совсем ни к чему. И учти: я тебе ничего не говорил. А если говорил, — он ухмыльнулся, — так будем считать, то сон я интересный видел. И поделился с боевым товарищем. Понял?

— Конечно, — я кивнул.

— Ну вот так.

— Так… На КЖ-то помочь надо?

— Ладно, сами справимся. Ты же на приемке топлива сейчас?

— Больше на ремонте техники. Старые ПСГ выгоняют из хранилищ.

— Точно, да. Ну, давай!

И я устремился на техническую территорию.

Конечно, Гена подбросил информацию к размышлению, что там говорить! Этот чертов шестой пост, что с ним не так?.. Как-то вся муть крутится вокруг него. С Богомиловым перетереть?.. Но когда я его увижу при такой-то суматохе, да еще время для разговора выберу?.. Нет, тут сначала самому надо все прожевать в башке.

Итак! Приходится предполагать, что в нашей части, подчиненной аж Генштабу, действует преступная группировка. Ну, преступная-не преступная, какая-то нехорошая. Один из ее членов имел задачу что-то разузнать на окраинах, в самых глухих углах территории. Пистолет?.. Ну, предположим, он его пронес однажды, а потом прятал тут же, на территории. В сухом укромном месте… Допустимо? Вполне. Вопрос: что он искал?.. М-да, это вопрос пока без ответа. Здесь можно даже предположить, что тот июньский дембель что-то видел нехорошее, но не решился доложить по начальству. А может, его припугнули, и он держал рот на замке. И уже после увольнения решился из-за угрызений совести написать Богомилову в надежде, что тот обнародует… Или, по крайней мере, примет меры осторожности.

Ну, пока тоже все резонно! Я усмехнулся, вспомнив слова из какой-то — убей, не вспомню! — книжки про американскую мафию. Там старый мафиози изрек такую мудрость: «Я не утверждаю, что это правда. Но никаких сомнений, что это правдоподобно…» Вот и я чую, что это правдоподобно.

Хорошо! Идем дальше.

Соломатин имел задание что-то искать, а может делать в резервуарном парке, на дальних постах. И случайно наткнулся на меня. На рядового Сергеева. А вернее, рядовой Сергеев наткнулся на него. Соломатин был взят с поличным, задержан, изолирован. И… отравлен сообщниками, опасавшимися быть раскрытыми.

Надеюсь, тут у нашего руководства хватит разума аккуратно, без шума и звона попытаться выяснить, кто имел касательство к злополучному стакану с водой. И установлению яда, следы которого наверняка должны в этом стакане остаться.

Впрочем, все это будет без меня, а мне лезть с любопытством не по чину. Хотя… хотя, конечно, тут можно потолковать с Богомиловым, чтобы разузнал. Можно! Это дело.

Я воспрянул, даже прибавил ход. Это было уже на технической территории, где я без труда обнаружил Бычкова, доложился: так, мол, и так, собак обиходил, вернулся в ваше распоряжение…

Он это воспринял как-то мимолетом, вид имея очумелый. Что и можно понять: без того забот полон рот, так тут еще такая дикая история с Соломатиным, его прямым подчиненным, между прочим. Терок-разборок не избежать, и это при бешеных нагрузках.

— А, Сергеев… Хорошо, что прибыл. Вот что! Лаборанткам помоги. Они там с анализами возятся, ящик тяжелый, да еще и на цистерну лезть надо. Дуй на эстакаду!

— Есть! — я отправился к железнодорожной ветке.

По пути, естественно, включил мыслительный процесс.

То, что я выше назвал правдоподобным — оно, конечно, так и есть. Но это лишь одна линия расследования. Как она объясняет поспешное бегство завхоза, проникновение того полудурка Шубина, убийство Афонина, отравление собаки?..

А никак.

Ну разве что завхоз — он тонким нюхом, выработанным на зыбкой почве материальной ответственности, почуял, что пахнет чем-то скверным. И свинтил. Но и тут странновато! Уж больно резко сорвался. Хотя всякое бывает, может вовсе не в том дело… Стоп! Теперь и я ступаю на зыбкую почву плохих гипотез. Ладно, отложим пока, пусть мысль отлежится, отстоится…

На эстакаде с массивным лабораторным ящиком возилась лаборантка Ангелина. Называть ее Гелей мне решительно не хотелось.

— Ангелина! — окликнул я.

Она подняла голову, улыбнулась:

— Здравствуйте…

Очень миловидная особа.

— Здравия желаю! Прислали вам в помощь.

— Очень хорошо. Вас как зовут?

Я не успел ответить. Внезапная, парадоксальная и удивительная мысль яркой вспышкой сверкнула во мне.

Глава 19

Эту мысль я сразу зацепил, как бы повесил на душевный крючок. Теперь не забуду!

Но заниматься ею мне сейчас было некогда. Ангелина, пленительно улыбаясь, смотрела на меня — и я с некоторым умыслом отчеканил лихо и придурковато:

— Рядовой Сергеев!

Она засмеялась:

— Ну это для тех, кто в погонах. Для них ты рядовой Сергеев. Зовут как?

— Борис.

— Боря! Ага. Ростом вышел, вижу.

— И ростом вышел и лицом, спасибо матери с отцом, — я вольно процитировал Высоцкого.

— Да уж вижу… — мелодично произнесла, почти пропела Ангелина. — Тем лучше! Проще будет. Смотри…

Она показала мне несложный инструмент: никелированный пустотелый цилиндрик на длинной ручке. Этой штукой надо набирать жидкость из поступившей цистерны: бензин, керосин, солярку… А она, Ангелина, тут же сделает экспресс-анализ, у нее в ящике все необходимое оборудование есть.

— Позвольте, — галантно сказал я, берясь за ящик и пробуя его на вес. Ого! Килограммов семь, если не все восемь!

— Ничего себе, — я удивился. — Как вы это таскаете⁈

— Ну как! — она кратко рассмеялась. — Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик… Когда одна за всех, и не такое потащишь…

Я не стал уточнять, взял мерный цилиндр, вскарабкался на цистерну.

Ясно, что вдвоем у нас дело пошло куда быстрее, нежели бы лаборантка корячилась одна. Я ловко взмахивал на цистерны, делал заборы материала, она проводила анализ… Сливщики топтались неподалеку, ждали результат. Подбегал озабоченный Мотыгин, что-то уточнял и убегал… Словом, дело шло. Четыре цистерны: три с дизтопливом, одна с авиационным керосином, везде анализ показал норму. Понятно, что пришлось тянуть две нитки временных трубопроводов: дизельную и керосиновую, чем и занялись наши работяги.

Конечно, они были еще в моральном отходнякепосле двух внезапных смертей в их коллективе: Афонина и Соломатина. Пока мы с Агнелинойбрали и проверяли пробы, они сбились в кружок, что-то горячо обсуждали — ну а что они могли обсуждать?.. Конечно, жуткие события последних дней. Глядя на них, я чувствовал, что и меня подмывает пуститься в размышления, но приходилось себя сдерживать.

— Ну, все нормально, — подытожила лаборант, завершив последнюю пробу. — Эй, кочегары! — крикнула она сливщикам. — Все, можете качать. Подключайтесь!

И обратилась ко мне:

— Поможешь мне ящик до лаборатории дотащить?

— Вопросов нет! — охотно подхватился я.

Перспектива поближе познакомиться с молодой симпатичной женщиной — чем плохо?..

Но работяги тут же загоготали:

— Борька! Ты смотри, Палыч увидит, он тебя на дуэль вызовет! На мензурках!

И общий хохот.

— Вот бездельники, — беззлобно сказала Ангелина.

— Это они про кого? — слегка прикинулся простачком я.

— Да про Климовских, про кого же, — усмехнулась она. — А ты прямо и не понял? Не маленький же.

Я тоже понимающе улыбнулся:

— Ну вы же не обращаете внимания на эти сплетни?

— Конечно, — она пожала плечами. — И не только на эти. Мне вообще плевать, кто там что говорит обо мне. Я себе цену знаю.

Это прозвучало у нее без всякого бахвальства-хвастовства. Сдержанно, спокойно. То есть человек реально оценивает себя, со всеми плюсами и минусами — так надо понимать.

— Взрослое заявление, — сказал я.

— Надеюсь. Юность кончилась, туда ей и дорога.

Я бросил на нее незаметный взгляд. Сколько ей лет?.. Спросить, конечно, не спросишь, но… Думаю, двадцать пять плюс-минус. Да, очень миловидная молодая женщина. Из тех, чье неброское обаяние сильнее красоты. И проявляется не сразу, не с первого взгляда. С такой особой нужно пройтись, поговорить, очароваться мелодикой ее голоса, изящной походкой, услышать неглупые мысли… и тогда на нее взглянешь иначе. Я вдруг не без иронии сообразил, что лишь сейчас залюбовался ее легкими, элегантными движениями. Летящая походка — вот это как раз про нее, причем это без всяких тренингов, это дано от природы — врожденное изящество, когда осанка, походка, любой жест человека это как бы естественное продолжение невидимых потоков биосферы. Когда человек встроен в пространство, каждое его движение это видимый рисунок энергий нашей планеты… ну вот как-то так.

— Вы не очень жалуете вашу юность?

— Не очень. Но никого в этом не виню. Сама дура была, так и юность дурацкая вышла. Если мозгов нет, так кто виноват?

— Вопрос риторический, — согласился я. — А вы…

И она прервала:

— Ты уж не выкай! Мне как-то это слушать неловко. Давай на «ты».

— Однако, — закуражился я, — на «ты» переходят после брудершафта по правилам этикета… А этого у нас вроде бы еще не было?

— Не было, так будет. Долго ли! Или ты против?

— Никак нет, — сказал я с умеренным юмором. — Не возражаю.

— Вот и отлично, — спокойно ответила она.

— Ага. Слушай, ну если уж такой разговор пошел, то можно немного подробнее про дурацкую юность?..

— Да тут ничего интересного…

Тем не менее, рассказала. Действительно, история самая банальная.

Жила-была девочка. Как все девчонки, мечтала о большой любви. Мечта сбылась! В семнадцать лет.

— Господи, — тут она даже вздохнула. — Сейчас вот вспоминаю… Какая дура была! Нет, ну какая дура⁈ Самой не верится.

— Теперь поумнела?

— Давно уже. Спасибо этому… козлодою. Научил жизненной мудрости.

— Это ты так про любимого человека, если я правильно понял? — ударился я в сарказм.

— Примерно.

Любимый человек, он же козлодой — местный жиголо, имелся тут такой. Блондинистый красавчик, спортсмен и модник. Как уж он понимал моду в маленьком городке, де-факто рабочем поселке — вопрос, оставшийся за кадром, я не стал его шевелить. Короче говоря, семнадцатилетняя десятиклассница Ангелина пропала. Влюбилась по уши.

— Я и не знала, что такое может быть. И сейчас верится с трудом. Смотрю на себя и оторопь берет. Да неужели это я⁈ Да не может быть!..

И тем не менее это была она. Которая мечтала о взгляде, брошенном на нее. Которая, сгорая от стыда, чувствуя, как пылают уши и делая независимый вид, несколько газ в день ходила мимо его дома — как бы случайно. А вдруг?.. Которая смотрела в зеркало, мучительно гадая, может ли такой солнечный луч в мужском обличье обратить внимание на нее, обычную девчонку?.. Нет, она понимала, что симпатичная, даже привлекательная, но таких много. И… и она даже не представляла, что будет, если этот парень пройдет мимо. Не хотела себе представлять.

Но он не прошел. Все-таки Ангелина была слишком симпатичной для того, чтобы взор ловеласа миновал ее.

— Ну… — покривилась она, — не хочу долго говорить…

— Скажи коротко.

— Коротко — стала женщиной. Была девушкой, стала женщиной. Беременной.

Я присвистнул:

— С первого раза?

— С самого. А он всего раз и был. Первый и последний.

Поселковый Дон Жуан, видимо, тоже подпал под Ангелинины чары не сразу. Но уж попал, так попал. И решил немедля «присунуть». Что было встречено с обратной стороны с неимоверным восторгом.

Видимо, Казанова был разочарован тем, что случилось. Сделал дело — и смылся смело.

— А я, дура… — она махнула рукой.

Она просто не решилась подойти, поговорить, хотя видела его не раз, и даже здоровались, и он делал ободряюще-загадочное лицо… А потом исчез. По недостоверным слухам — поехал пытать счастья в северную столицу. В тогдашний Ленинград. Где и затерялся.

— И ты его больше не видела?

Мне, честное слово, даже стало немного интересно. Сюжет!

— Нет. Зато копию его вижу каждый день, — она усмехнулась.

— Сын? — догадался я.

— Да. Один в один! Даже странно. Конечно, бывает, что сыновья похожи на отцов, но чтобы так… Как братья-близнецы. Только разного возраста.

Она разговорилась. Я ни о чем не спрашивал ее, не пытал, она сама поведала мне ход своей жизни. Замуж не выходила. Живут втроем: она, мать, сын. Отец умер давно. Мужчины?.. Были, конечно. Не сложилось. Собственно, и складывать не хотелось. Какого-нибудь парня на часок найти можно, а остальное… Да ну его! Жизнь устоялась, попала в колею и течет себе, дни бегут за днями… И хорошо. Сын уже школьник. Третьеклассник. Десять лет…

Ага! — прикинул я. Значит, ей двадцать восемь. Ну, молодец! Выглядит помоложе.

…Слухи блуждают, что Климовских тут гарем устроил из них с Ниной?.. Вранье. То есть, что у них там с Нинкой, неизвестно. Она очень закрытая, хотя и такая простецкая на вид. Сейф! Не заглянешь внутрь. Но скорее всего, одно только пустозвонство, так если бы что было, Палыч давно бы растрезвонил. В этом смысле он как баба, никакие секреты в нем не держатся… А так подкатывал, конечно, куда ж без этого. Ну да она, Ангелина, сразу ему укорот дала.

— Пустомеля же, — сказала она. — Ну разве это мужик? Я таких за мужиков не считаю. И за каждой юбкой бегает. При том, что не дураксовсем. А уж язык-то как подвешен! Начнет рассказывать, так заслушаешься.

Вот уж что было верно, то верно. Балаболить Климовских был мастер. Особенно неистощим был у него запас потешных баек из армейского быта. Вроде того, как два советских офицера (или прапорщика, неважно), служа в ГДР, в так называемой ГСВГ (Группа советских войск в Германии) решили из жгучего интереса пойти на нудистский пляж. Совместный. Где мужчины и женщины рядом друг с другом в обнаженном виде.

Ну и, оказавшись там в костюмах Адама, наши герои — вернее их организмы — отреагировали на симпатичных молодых голых женщин ровно так как надо, а не как у позорной немчуры, у которых все болтается, как уши у спаниеля. Стыдоба! Оба тут же упали на песок вверх спинами и не только, и стали думу думать: что же делать в данной ситуации?.. Обилие девушек продолжало держать организмы в бодром тонусе, встать было нельзя. И тогда одного якобы осенило: поползем по-пластунски к воде, ну а там нырнем, глядишь, эрекция отпустит.

Решено — сделано. И оба поползли, оставляя за собой на песке две вспаханные борозды: мужские органы сработали как два исправных плуга…

Случайно оказавшись неподалеку, я слышал, как ржали до икоты слушатели этого рассказа, хотя сам не очень поверил. Уж больно неправдоподобно. Хотя… Хотя иной раз жизнь устраивает такие чудеса, что зашатаешься.

Другая подслушанная мною повесть прапорщика была совсем другого сорта, и вот в нее я как раз поверил. Такое очень могло быть.

Некий офицер, служивший на Сахалине или на Курилах — уж Бог весть, моряк или сухопутный, или авиатор — возвращался домой из отпуска. По каким-то причинам опаздывал. Домчался до Владивостока. И как нарочно встретила его тамлютая фигня с погодой: нелетная, штормовая, авиация не летает, корабли не идут… и прогноз самый херовый: похоже, зарядило минимум на неделю.

Смекалка у военных людей должна работать ловко. Отпускник вмиг сообразил, что подводным лодкам непогода по барабану, и кинулся на базу подплава: ребята, горю! Выручайте не в службу, а в дружбу! Потом проставлюсь так, что до пенсии не просохнете! Есть у вас те, кто отходит в рейс на Сахалин⁈ Глянули: точно, идет в ночь одна субмарина. Опаздывающий взмолился: парни, возьмите!.. Ну, понятно, нарушение, посторонним быть на подлодке нельзя категорически. Но уж такая картина сложилась!..

Что делать? Воинское братство сильнее уставов. Взяли. Примостили в какой-то каюте. В ночь отшвартовались, погрузились на глубину, взяли курс на Сахалин. И…

И сработал закон подлости. На полпути к острову на борт пришла секретная шифрограмма: немедленно менять курс, идти куда-то в сторону не то Гавайских, не то Марианских островов. Задание чрезвычайной важности. При достижении такой-то точки сигнализировать, только тогда получите следующую инструкцию.

Надо ли говорить, что испытал командир субмарины. С чувством человека, всходящего на эшафот, он радировал, что на борту одна нештатная единица, которая на Сахалине примерно через неделю будет числиться пропавшей без вести…

Тоже наверняка без комментариев — как секретным шифром матерился адмирал во Владивостоке. Как обещал потолковать с командиром и замполитом после возвращения. Как приказал, чтобы «этот мудак» дневалил в течениевсего похода, мыл палубы, посуду, вообще все, что моется. Особо подчеркнул, чтобы до сведения «мудака» довели, что по возвращении на Сахалин его будут драть, как Сидорову козу. Чтобы готовился к снятию одной звездочки с погон. Чтобы выбросил из головы пустую мысль о дальнейшем продвижении по службе… Ну, а отменять сверхважный поход, разумеется, никто не будет.

Так ли оно было на самом деле — я, конечно, не ведаю, но дыма без огня не бывает, это точно. И вспомнив этот рассказ прапорщика, улыбнулся.

Мы к этому времени почти пришли. Аккуратный, почти сказочный домик лаборатории. Ангелина отомкнула дверь, пригласила:

— Входи.

Показала, куда поставить ящик. Взглянула на меня особым взором. Глаза у нее были зеленовато-карие, причем левый больше зеленый, а правый больше карий.

— Я не забыл про брудершафт, — тактично напомнил я, мигом сообразив, что никого, кроме нас, в помещении нет.

— Да и я от своих слов вроде как не отказываюсь.

— Предлагаешь выпить спирта?

— В принципе можно. Неучтенка у завлаба есть. А у меня есть ключ. Но мне кажется, мы сможем обойтись и без этого.

— Перейти сразу ко второй части Марлезонскогобалета?

— А хоть бы и так назвать…

Два шага навстречу. Мой и ее. Пришлось пригнуться. Она была самого обычного нормального роста. Улыбнувшись, привстала на цыпочки…

Лаборатория, где я оказался впервые, оказалась довольно вместительным зданием. Даже комнатка отдыха здесь была — с кроватью-не кроватью, а чем-то типа медицинского топчана, какие бывают в поликлиниках для осмотра пациентов. И постельные принадлежности были. Окошко задернуто плотными шторами. Полумрак.

В этом полумраке мы и обрели друг друга. Странно, у меня вылетел из памяти процесс освобождения от одежд. Раз — и моя Дульсинея уже голенькая. И такая аппетитная, крепенькая, такая сексапильная! Что уж там говорить, я прекрасно понял тех двух молодцов на нудистском пляже.

Мгновение — и мы уже на ложе. Она доверчиво раздвинула ножки, и я ощутил, как влажное и нежное тепло обнимает мое мужское начало.

Ангелина так крепко обхватила меня — сильная, бестия! — так сладко стонала, так ласково целовала, так горячо и бесстыдно шептала на ухо:

— Боря! Боренька! Какой ты сильный! Какой он у тебя!.. Господи, какое счастье! Отъ…би меня от всей души! Я уж и позабыла, что такое настоящий мужик!.. Кончи в меня! Не бойся! Я на тебя вешаться как медаль не буду… Ты только сделай это!..

Понятно, что я эту просьбу исправно выполнил. Разрядился в нее как брандспойт. Она отчаянно пискнула, стиснула меня изо всех сил… и сладко разрыдалась.

…Не знаю, сколько времени прошло. В помещении было прохладно, что там говорить, и мы под одеялом крепко прижались друг к другу, согреваясь живым теплом наших разгоряченных молодых тел. Мне даже кажется, что минуть на десять задремали. И странное дело — никто не стучал ни в двери, ни в окна, никто не хватился нас, словно судьба сделала нас невидимыми, отведя все посторонние взоры, дав нам полчаса, как пушкинской белой ночи из «Медного всадника».

Ангелина легонько коснулась губами моей щеки, так же почти невесомо провела ладошкой по волосам.

— Ну что? — шепнула она едва слышно. — Пора вставать? Сказка кончилась?..

— Пока да, — я улыбнулся. — Встаем!

Через десять минут все было прибрано, застелено, и совершенно ничего в комнате не говорило о свершившемся здесь таинстве соития.

— Ну иди, — сказала девушка, на прощание прильнув ко мне.

Я поцеловал ее в макушку, уловив на секунду очаровательно-волшебный запах чистых, ухоженных волос.

— Пока! — и вышел на крыльцо.

Глава 20

Вышел, и как-то сразу — бац! — переключился. Все, что было и есть за дверью, осталось чем-то хорошим и дальним, будто бы это было со мной много лет назад. И я отныне буду вспоминать это с легкой улыбкой, как взрослый человек помнит мгновенья юности…

— Борька! — вдруг окликнули справа.

Я повернулся. Ага, это Рома Рахматуллин, спешит, аж рукой машет.

— А меня как раз за тобой послали! А ты вон где… Ты чего тут?

— Помощник лаборанта, — усмехнулся я. — Откомандировали ящик для анализов таскать. Тяжелый, зараза, килограммов семь примерно.

— А! Понятно. Слушай, тут вот какое дело: Смольников приказал тебя найти, в наряд заступать. Заместо Табачникова

Сказать, что меня это не обрадовало — ничего не сказать. До заступления в наряд оставалось часа полтора — это весь мой отдых. Туда-сюда, умыться-одеться — полчаса долой, стало быть час на передышку.

Но, понятно, вопиять к небесам о несправедливости жизни я не стал — не тот случай. Сейчас все сбито, перевернуто, кувырк-коллегия, как говорили раньше… Но что с Юркой-то?

— А что с Табачниковым?

— Да заболел невовремя! Температура, чуть ли не грипп. Сам Самыч пришел, глянул — говорит, в больничку надо. Повезли.

— Па-анятно…

Медслужба в нашей части была организована скуповато, по минимуму. Небольшой медкабинет с гражданским фельдшером Александром Александровичем Дьяконовым, немолодым, лет пятидесяти дядькой сурового вида. Почему наш медик был штатский, а, например, не прапорщик — загадка штатного расписания. Как говорится, что есть, то есть. Сан Саныч, разумеется, ученых степеней и званий не имел, но в военно-полевой медицине толк знал, а уж в распознавании симуляций был гроссмейстер. У желающих прикинуться больными это желание оставалось без шансов.

— Сан Саныча обжулить? Недоступно! — говорили мне сослуживцы с сильным нажимом, хотя я и не собирался. Просто когда речь заходила о фельдшере, в речи сам собой появлялся пафос.

Ну и отсюда — если уж «Сам Самыч» направил Табачникова в стационар, значит хворь неоспоримая. Стонать и жаловаться на судьбу нечего, а надо по-мужски принимать как есть.

Тем более, она, судьба, сегодня по-мужски мне подкинула такой щедрый подарок…

— Ладно, — сказал я. — А где Смольников?

— У нас, в расположении. Айда!

— Пойдем…

Смольникова вместе с Зинкевичем мы застали у вольеров. Они довольно горячо обсуждали какие-то расхожие задачи. Нужно было подремонтировать клетки и там, и сям… Где-то прохудились крыши, и счастье, что погода сухая, дождей нет. Но нужно быть готовым ко всему. И понятно, что в части аврал, погрузка-отгрузка, замена техники, но собаки этого не знают и знать не хотят, и правильно делают. Они требуют всей суммы забот, и мы должны им дать эту сумму, и не колышет никого, есть у нас на это время или нет…

— А, Сергеев, — увидел меня комвзвод. — Уже в курсе насчет наряда?

— Так точно.

— Да. Тяготы и лишения военной службы, вот они. И это, считай, пустяки. Вот я служил срочную в Средней Азии. В Туркмении. Город Мары. Так вот там были тяготы…

Да уж! Я мигом вспомнил давнюю армейскую присказку: есть на свете три дыры: Кушка, Термез и Мары… Так невесело острили те офицеры, кого суровая военная судьба забрасывала в эти гарнизоны Туркестанского Ну да ладно! Болтать нечего. Времени у тебя на отдых час с хвостом, так что давай.

— Товарищ старший лейтенант, мне надо Бычкову как-то передать. Я же в его распоряжении нахожусь. Подумает, что я куда-то сбежал…

— Не подумает. Я его найду, скажу ему… А что у Табачникова-то? — старлей повернулся к Зинкевичу. Тот пожал плечами:

— Пока точно неизвестно. Какая-то инфекция. Фельдшер сказал, госпитализировать надо. Да и госпитализировал. Сам повез в райбольницу.

— Ну, если Дьяконов сказал… — Смольников развел руками. — Ладно, Сергеев, иди отдыхать! Зинкевич! Смотри сюда…

И я пошел отдыхать. По пути вспомнил, что стоило бы поинтересоваться, кто сегодня заступает дежурным по части, кто начкаром… Но мысленно махнул рукой. Выясню. Это от меня не убежит.

Наш собаководческий наряд примерно то же, что караульный, только со своими плюсами и минусами. Нам не надо, как часовым, по два часа топтаться на постах, независимо от погоды-непогоды. Зато несколько раз в сутки двое наших дежурных должны обойти все собачьи посты, проверить, что там так или не так, подкормить, напоить собак по возможности… И каждый такой рейд — это немалая нагрузка. Все это, естественно, с определенной боевой выкладкой: на поясе штык-нож, подсумок с магазинами — вернее, с магазином. На дежурство выдавалось два полных, один при выходе на проверку постов примыкался, другой, резервный, на ремне.

Мысленно вздохнув, я стал готовиться к короткому отбою. Пусть малый отдых, да надо его использовать на всю катушку. Рассуждения отбросим на потом, будет время заняться этим на дежурстве.

Последствия соития, конечно, давали себя знать. Было и приятно и натруженно в известном месте. Знакомое, но так и не ставшее обычным ощущение… Вот она, жизнь! Не знаешь, где, когда, откуда прилетит событие… Впрочем, даже такими пустяками не надо сейчас загружать мозги. Все! Любые мысли побоку, спим. Как получится.

Получилось умеренно. Вроде бы в самом деле задремал, и что-то неясно-приятное понеслось перед глазами, возможно, навеянное внезапным сексом. Но я не успел разгадать, что это. И сам я вроде бы полетел куда-то, подумал: как хорошо, что летаю во сне!.. Мысль совершенно четкая. Но мгновенная. Я резко вздрогнул, именно так, как бывает в этих полетных сновидениях — и проснулся.

Часы лежали рядом на тумбочке. Глянул: двадцать минут проспал. Немного, да. Ладно, усну-не усну, стоит полежать, расслабиться…

Так и сделал. И правильно. Худо-бедно, да отдохнул. Встал бодренько, умылся, подогрел воду в электрочайнике, попил чаю с печеньками «Земляничное» из чипка. Разумное решение: ужин еще не скоро.

Итак, подкрепился. Собрался. В оружейке получил свой штатный автомат, два магазина и, соответственно, шестьдесят патронов. Магазины, естественно, были разряжены, чтобы не перегружалась пружина подавателя…

Магазины к АКМ были двух видов: черные металлические с ребрами жесткости и пластмассовые — естественно, из особо прочной пластмассы. Они были такого редкого, темно-оранжевого цвета, почти терракотового. Издалека могли показаться сделанными из дерева какой-то экзотической породы… Мне достались разные, один черный, другой рыжий, я их быстро снарядил, приготовил ватник. Настроение боевое, подогретое ожиданием ужина, да к тому же я узнал, что дежурным по части заступает Богомилов. Вот и хорошо! Найдем время потолковать.

В 17.00 произошла смена всего наряда по части. Дежурный, караул, дневальные… Дневальные у нас формально менялись, а по факту без графика на этой должности пахал Унгуряну, по своему усмотрению находя время для отдыха, еды, своих злосчастных перекуров, одним из которых он чуть не отправил всех нас в неизвестность… Тем не менее, конечно, по специальному прошитому, опечатанному, пронумерованному журналу дневальные менялись, сдавали-принимали дежурство и так далее.

Моим напарником по этому наряду был Айвазян. Первый рейд по постам был его, он и отправился, а я заглянул на КЖ, где орудовал Рахматуллин. Поболтали малость, я немного пособил ему, зная, что когда-нибудь и он в ответ поможет. Так более или менее время прошло, и призрак ужина стал превращаться в нечто почти осязаемое. Полдник в виде чая с печеньками давно свое доброе дело сделал, расцепившись во мне на элементы, микроэлементы… Молодой растущий организм настоятельно требовал новой порции энергии.

И вот она, счастливая солдатская минута! В армии всякий прием пищи… ну, праздник-не праздник, так, может, не скажешь, но по крайней мере возможность ненадолго отвлечься от рутины. При том, что сама процедура приема — рутиннее не бывает. А все-таки всякий раз бойцы с детским простодушием воспринимают ее как наивный секретик: ну-ка, а что на сей раз завтрак (обед, ужин…) мне готовит?

По черт знает когда возникшей традиции на ужин в Советской Армии принято было подавать рыбу с гарниром. Естественно, качество данного блюда в зависимости от конкретных условий варьировалось чуть меньше, чем от минус бесконечности до плюс ее же. В случае в/ч 52506 оно было заметно выше среднего. Повариха у нас была гражданская, звали ее Светлана: молодая, тридцати с небольшим лет, но порядком раздобревшая женщина, выглядевшая на все сорок… Вообще, при кухне худых людей не бывает. Не буду утверждать стопроцентно, поскольку мало ли чего на свете ни творится, но лично я таковых не встречал. Видал, случалось, в прежней своей жизни, в разных местах: приходит в столовую молоденькая девчонка — младшим поваром, на раздачу, да хоть бы на кассу… Через полгода она вдвое шире прежней, а через год ее обеими руками не обнимешь.

Наша Светлана где-то примерно такая и была. Однако, надо отдать ей должное: готовила она неплохо. Да просто хорошо! Романов ее ценил, отлично понимая, что для солдата значит качественное питание, какие плюсы это дает. Наверняка приплачивал в виде премий, еще чего-нибудь… Не удивлюсь, если закрывал глаза на определенные вольности с продуктами. Проще говоря, старался не замечать, если она что-то втихую подворовывает. Ну, скажем мягче, распределяет порции с легким отрезом в свою пользу. Подозреваю также, что повариха могла промышлять этим в тандеме с Людмилой Викторовной, супругой зампотеха, которая та еще жучка… Впрочем, как бы там ни было, Света края видела, за буйки ее не заносило. Благоразумная особа. А так, повторюсь, работала она здорово. Думаю, это даже талант, который в любом деле должен быть, тут совершенно прав полковник Романов, согласен с ним на все сто!.. Из имеющихся в ее распоряжении продуктов наша стряпуха старалась выжать максимум вкусного и полезного. И себя при этом не обидеть.

Поэтому и на завтрак, и на обед, и на ужин мы шли в приподнятом настроении, предвкушая: а что сейчас будет?.. Эх! Тому, кто не служил, не понять, какую огромную моральную роль в жизни солдата играет хорошая еда! Вот и сейчас, не обольщаясь насчет того, какие продукты ожидают их, бойцы маршировали в столовую с приятным ожиданием маленькой житейской загадки.

В Светланином распоряжении для приготовления рыбных блюд имелись консервы: скумбрия и ставрида, либо мороженые тушки хека или минтая. Мне лично второй вариант нравился больше. И я отправился на ужин в надежде на жареного минтая.

Заступившие в наряд ходили в столовую вне строя — крохотная привилегия дежурных. Караульные питались у себя в караульном помещении: начкар отправлял обычно парочку посланцев, которые забирали порции на всех и тащили в помещение. Мы же, кинологи, кто сейчас в наряде, могли идти на прием пищи в свободном режиме. Не опоздав, разумеется.

Хорошие бонусы этого дня на Ангелине не кончились! Светлана нынче порадовала меня именно жареной рыбой, правда, хеком, а не минтаем, но это несущественно. И приготовила она это блюдо на славу. Хоть благодарность объявляй!

Что касается гарнира, то здесь дело обстояло похуже. Опять-таки по традиции, если на завтрак в Советской Армии полагалась та или иная каша, то на ужин — картофельное пюре. Вроде бы самый стандартный стандарт, что может быть стереотипнее?.. Но дьявол кроется в деталях, справедливо говорят французы. Картошка бывает разная. Натуральная (реже; к тому же зимой часто мороженая, с раздражающим сладковатым привкусом), а чаще консервированная во всяких видах, вплоть до порошкообразного. Этот полуфабрикат, превращенный в пюре, практически безвкусный, и хотя с голодухи можно есть, конечно, и его, но военнослужащих в/ч 52506 Светлана успела избаловать. А нас сегодня ожидала именно такая пюрешка.

Ну, делать нечего, беда невелика. Не знаю, как другие, а я с отменным аппетитом истребил и хека, и невеселый гарнир, и чаю средней крепости выпил, и хлеба сожрал от пуза. Как раз перед обязательным променадом: проверкой собачьих постов. Прогулка в среднем темпе, самое то, чтобы утряслось все в животе.

Заметно смеркалось. Веяло прохладой… Да что там! Было уже ощутимо холодновато. Я плотно застегнул ватник, подпоясался, примкнул «терракотовый» магазин и пошел.

Фамилии дежурных собаководов вносятся в караульную ведомость, пароль и отзыв нам сообщаются. Сегодня это были «Курск — Орел». Ну и так вот я отправился по маршруту вдоль всего периметра части.

Старался быть очень внимательным. Смотрел во все глаза. Из-за этого обход получился заметно более долгим, чем обычно, к концу маршрута я почувствовал, как устали ноги… Ровно ничего подозрительного, да просто необычного, странного я не обнаружил. При том, что на шестом посту был особенно бдителен, чем даже вызвал некоторое удивление часового, узбека Фархада Пулатова, которого все называли Федей.

— Э! Сергеев! Чего смотрим? Кого видим?

— Да нет, ничего. Вон там, смотрю, угол темный, заросли, ничего не видать.

— А! Я увидим. Твоя пес услишим, лаять будим. Если какая сволочь там сидит, сразу ему пулем, сразу сдохнет!

По-русски Федя выражался, конечно, своеобразно.

— Ладно, — сказал ему я. — Тебе удачи, а я пошел.

Вернувшись, я через окошко КПП взял караульную ведомость, сделал необходимую запись. И в этот самый момент, зябко потирая руки, на КПП вошел Богомилов.

— А, Сергеев! — воскликнул он. — В наряде сегодня? Ну-ну… Что на постах?

— Все нормально. Есть разговор, товарищ лейтенант. Обстоятельный, не на бегу.

— Раз есть, потолкуем… Когда и где?

Договорились на КЖ после отбоя. Самое подходящее место: тепло, можно и чаю попить. И подозрений никаких: дежурный по части должен теоретически в любое место нос сунуть, в каждый закуток. Ну а если кое-кто позволит там себе чайку хлебнуть… Формально этого нельзя, конечно, но грех самый небольшой.

В общем решили. И вскоре после отбоя лейтенант заявился на КЖ. Я к этому времени приготовил чай, готов был предложить гостю «Земляничное». Тот, впрочем, тоже прибыл не с пустыми руками, внеся вклад в общий котел: пачку вафель «Артек», тоже приобретенную, разумеется, в чипке.

Речь я спланировал. Это, собственно, и была та идея, что озарила меня в момент встречи с Ангелиной на эстакаде. И я развил мысль в монологе.

Меня — начал я — очень напрягало отсутствие здравого смысла в поступках предполагаемых диверсантов. Дурацкая попытка Шубина и бессмысленное отравление Макса. Все остальное более или менее вяжется, хотя и тут сумбур. Но пусть неведомая, а все-таки логика здесь может быть обнаружена. Но эти вещи!.. И вот я думал-думал, думал-думал… а яблоко Ньютона, как ему и подобает, упало внезапно.

Я вдруг понял: это все делалось, чтобы переключить внимание и наше, и компетентных органов на все эти странные события, творящиеся вокруг части. Чтобы все впустую ломали головы!..

— Отвести глаза, — понимающе кивнул лейтенант, прихлебнув чай.

— Именно. И не просто так, а от кого-то…

— Кого-то в нашей части…

— Вот! Вот оно и есть

Богомилов крепко задумался. Лицо помрачнело.

— То есть, — произнес он после изрядного молчания. — То есть, ты хочешь сказать, что у нас в части действует агент-нелегал под видом кого-то из военнослужащих… Или гражданских служащих?

— И мало того. Во-первых, он наверняка занимает высокое положение. Во-вторых, он не один. Афонин и Соломатин явно были его сообщниками, и их пришлось устранить. Они стали опасны. Могли сдать его. Соломатин по случайности — этот попался. А тот, Афонин… Он, видимо, стал шантажировать… Ну, это я уже начинаю версии плести, не стоит. Но то, что он стал чем-то мешать, представлять опасность, это вот точно.

Лейтенант вновь долго думал, подкрепляя себя чаем.

— Ну, предположим, — проговорил он. — Но тогда вопрос: а зачем все это? Ради чего⁈ Что такого на базе ГСМ, пусть и центрального подчинения, ради чего устраивать такой кордебалет!..

— А вот это нам и надо выяснить, — сказал я.

— Легко сказать, — усмехнувшись, он встал. — Две задачи, как две стороны одной медали… Ну, ладно! Будем считать, информацией мы загрузились, будем думать. Контрольное обсуждение?..

— По обстановке.

— Тоже верно. Идем? Пинкертоны-любители это одно, а служба — нам за нее деньги платят…

Вышли. Дверь КЖ выходила в сторону ограды резервуарного парка, скудно освещаемой редкими фонарями. Я взглянул в ту сторону…

— Эх, осень хорошая в этом году! — радостно воскликнул Богомилов, но я в нарушение всякой субординации схватил его за руку:

— Тихо!

Глава 21

Зрение у меня исключительно острое. Наверное, я вижу лучше, резче и дальше, чем девяносто семь-девяносто восемь человек из ста. И в полумраке за оградой парка… а лучше сказать, почти во мраке — это было темнее, чем полумрак — я в доли секунды угадал убегающее движение.

Нечто скрылось меж елей, колыхнув ветви.

И даже не зрение, а некое глубинное чутье маякнуло мне, что это человек.

Ни малейших сомнений! Конечно, можно предположить, что в парк мог забежать какой-то крупный зверь. Ну черт знает, медведь там, лось, волк… Но во-первых, звери, если они не дураки, вообще не любят соваться в человеческие владения, разве что под конец зимы… Мне уже тут успели рассказать местные легенды: года два назад была зима страшнейшая, лютая, и вот приходили на хоздвор лосиха с лосенком, подъедали сено у наших коров и лошадей. Последние — две единицы — между прочим, были штатные. Коровы-то имущество стихийное, существующее по командирской прихоти и милости, а вот лошади числились в какой-то там ведомости и являлись объектом материальной ответственности завхоза. Следовательно, и головной боли. Вот ведь и лошади, как люди, как собаки, всякие, и характеры у них разные!.. Одна-то кобыла, Звездочка, была нормальная, спокойная животина, которая трудилась по хозяйству, жевала сено, овес, траву, мирно гуляла себе… Словом, никаких проблем с ней не было. Зато другая, Дашка!.. Ох, это было чудо из чудес. Николай Николаевич шут знает, как ухитрился купить ее у местных цыган — были здесь такие, проходили табором. Ну и купил молодую красивую кобылку, уж больно хорош у нее был экстерьер. И в цене сошлись с бароном, или кто там у этой братии главный. И вообще, говорят, толк в лошадях Николай Николаевич знал.

Только вот Дашкиного цыганского характера он предусмотреть не смог. Заставить работать эту тварь было невозможно. Будучи в стойле, она начинала фыркать, скакать, бесноваться, если чуяла, что идут ее запрягать. Когда шли к ней со жратвой — вела себя совершенно спокойно, даже хвостом махала. А позапрошлым летом, говорят, убежала куда-то. Вот просто так, взыграл вольный дух — и унеслась, только ее и видели. И уже думали, что пропала в лесу. Что ее, дуру, задрали волки или медведи, какого добра в здешних чащобах водилось предостаточно… А может, своих цыган побежала искать, кто знает. Николай Николаич рвал и метал — скотина, по оценкам военных финансистов, стоила рублей триста, а завхоз был человек, мягко говоря, бережливый. Ну и прошла неделя примерно — явилась красавица! Сняла тяжкий груз с завхозовой души. Где шлялась, неведомо, но вернулась целая, здоровая. Сообразила, что лучше жить там, где регулярно кормят. А уж откосить от работы как-нибудь постараюсь — наверное, такое умозаключение родилось в лошадиной башке.

И какое-то время Дашкина стратегия работала. Сладить с кобылой никто не мог. Унгуряну она вообще чуть не убила, лягнув — даром, что кривой, хромой, а чудом увернулся. После этого его привычно отругали и запретили к лошадям приближаться. Вообще говоря, хоздвор был как раз его стихия, с коровами и бычками он справлялся успешно. А вот на непарнокопытных существ квалификации не хватило. В результате Дашке жилось весело и вольготно.

Но до поры-до времени. Пока не появился в части деревенский парень из Ставропольского края: рядовой Левченко, здоровенный детина, успевший уже поработать трактористом. Он вмиг кобылу подчинил. И захомутал, и заседлал… шут знает, как это правильно называется. Но с тех пор он и верхом на Дашке ездил, и в тележку ее впрягал — и ничего, почувствовав сильную хозяйскую руку, «цыганка» присмирела.

Ну да ладно, это к слову. Я к тому, что дикие звери если и суются к людям, то либо подростки по молодой дурости — и таких частенько валят; либо под конец зимы, когда от лютой голодухи побежишь куда угодно…

Да и не в этом даже дело! Дело в самом движении. Оно было человеческое. Совершенно! Я не успел увидеть убежавшего, лишь колыхнулись хвойные кроны. Но зверь бы просто ломанулся напролом, а это движение было виляющее, хитроумное, с зигзагом. Некто шмыгнул в заросли и исчез.

— Ты чего? — изумленным шепотом переспросил Богомилов.

Уж он-то, очкарик, ни хрена не разглядел, конечно.

— Показалось?.. — тоже негромко ответил я. И сам себе ответил: — Нет! Не почудилось.

— Да что такое⁈ — в голосе лейтенанта прорвалось нетерпение.

Я кратко, сухо объяснил. Он застыл с огорошенным видом. Наконец, пробормотал:

— Час от часу не легче… И что это значит? Что проблемы наши не собираются кончаться?

— Видимо, настоящие проблемы даже и не начинались еще, — молвил я.

Он покивал, хотел что-то сказать, но за нашими спинами, со стороны штаба внезапно послышался шум автомобильного мотора.

— Кто бы это мог быть?.. — удивился вслух лейтенант.

Мы поспешили повернуть за угол здания и увидели: по ярко освещенной центральной дороге части, сияя включенными фарами, в нашу сторону мчится командирский «уазик».

— Шеф, что ли⁈ — так и ахнул Богомилов.

— Похоже на то… — пробормотал я.

— Ну, — заторопился лейтенант, — версия для начальства: я с проверкой зашел к вам, в вашу службу кинологическую…

— Да ведь так оно и есть, — подхватил я, — чем это не проверка?

— Да, да, да!.. Ну, встречаем по всем правилам!

В сторону КЖ от главной дороги сворасивала вправо уже грунтовка со щебенкой. Командирское авто свернуло, запрыгало по ухабам, со скрипом затормозило. Богомилов устремился к нему, на ходу одергивая полы плаща.

По сентябрьскому холодку он утеплился форменным офицерским плащом, на рукав которого и нацепил повязку дежурного по части. Портупея, пояс, кобура с пистолетом — все осталось под длиннополой одеждой.

Фары «уазика» погасли. И-за руля действительно вышел Романов. Почему-то он был в полевой форме: наглухо застегивающийся китель, портупея, галифе, сапоги. Зеленая фурнитура: кокарда, звезды на погонах, эмблемы на петлицах, пуговицы. Все «защитного» цвета.

— Товарищ полковник! — старательно и все-таки неуклюже козыряя, начал рапорт Богомилов. — За время дежурства в войсковой части 52506 происшествий не случилось! В настоящий момент производится проверка несения службы нарядом взвода вожатых караульных собак! Нарушения в несении службы не выявлено! Дежурный по части лейтенант Богомилов!

Все это он старался чеканить тоном, явно ставя на конце каждой фразы восклицательный знак.

— Вольно, — скомандовал полковник.

Лейтенант с силой бросил правую руку вниз.

— Не выявлено, значит, нарушений, — молвил командир с такой ледяной интонацией, от которой подчиненных должно бросать в дрожь. Ну, минимум в сомнения насчет правильности своих действий. Но лейтенант браво подчеркнул:

— Так точно!

— Вот как, — в голосе послышался сарказм. — А ваше пальто, товарищ лейтенант — это не нарушение?

Да, официально, на языке приказов, это называлось не «плащ», а «пальто».

— Ну… — промямлил двухгодичник.

— Где ваше личное оружие?

— Здесь… При мне. Как положено…

— Не как положено! Объясните мне, товарищ лейтенант, как вы будете действовать в нештатной ситуации? Пистолет в кобуре?

— Так точно! Как предписано Уставом…

— Предписано! Зато все остальное не предписано. Как носится пальто? С повседневной формой, то есть брюками навыпуск. А вы на дежурстве находитесь в строевой форме! Сапоги и брюки в сапоги. И как с этим совпадает ваше пальто?

Богомилов убито молчал. Потом, наконец, промямлил:

— Да, товарищ полковник… Учту. Только холодно уже по ночам, прошу прощения…

— Холодно? — вкрадчиво переспросил Романов. — Очень может быть. А почему тогда мне не холодно?

— Ну… У вас, наверное, теплое белье под п/ш…

Полковник с одобрением покивал:

— Вот за что тебя стоит ценить, лейтенант, так за мозги. Что дано, то дано. Все верно! Надел фланель, и не холодно. Это, конечно, тоже не совсем правильно, но по крайней мере никто не видит. Осознал хитрость?

— Конечно… Так точно!

— Но это ведь не главное, — голос стал каким-то отеческим, что ли. — Вот ты представь, как тебе до пистолета дотянуться? Немыслимо! Случись нештатная ситуация… А она, сволочь, случится, как назло. Нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь! Как любовь, только с обратным знаком. Представь, как ты будешь пальто расстегивать, кобуру… Представил? Вот. Ты трижды труп.

— Ну, товарищ полковник… — протянул Богомилов.

— Что — ну? Хочешь сказать, такое только в кино бывает?.. Эх, юноша! Ты мал и глуп, и не видал больших залуп… Короче! Пальто снять. Кто там у нас, Сергеев?

— Так точно! — я вышагнул из тени.

— Тебя по росту ни с кем не спутаешь… Есть у вас какая-нибудь нижняя одежда?

— Да, в каптерке что-то должно быть.

— Покажешь лейтенанту. Значит, Богомилов, происшествий не случилось?

— Никак нет.

Лейтенант произнес это с усиленной твердостью, из чего следовало, что о тенях и колыханиях ветвей в резервуарном парке говорить не стоит.

— Хорошо. Вот я и проверю, как дело обстоит. Совершим круиз по всем постам… Сергеев, ты, как я понял, в наряде сегодня?

— Так точно.

— Очень кстати. Значит, давайте в каптерку, Богомилов, приводи себя в подобающий вид — и оба на КПП. Жду вас там.

Он сел в машину. Взревел мотор, вспыхнули фары, УАЗ попятился к главной дороге.

— Идемте, товарищ лейтенант? — сказал я.

— Идем… Так что там у вас есть?

— Найдем! Чистое, не беспокойтесь. Х\б, правда, но все-таки лучше, чем ничего.

— Да уж. Идем…

В каптерке нашей казармы в самом деле хранилось чистое бельишко. Я даже предложил лейтенанту поддеть под китель, вернее, под рубашку, две хэбэшки… но он лишь рукой махнул:

— Нет уж! Буду как робот Роберт из кино… Не помру, не декабрь.

И переоделся. И мы потопали на КПП. Злосчастное пальто он поволок с собой, в комнату дежурного по части.

На КПП и в караульном помещении царила легкая нервная суматоха, вызванная визитом начальства. Командир заглянул и в караулку: естественно, нашел там множество мелких недостатков, велел немедленно их устранять. Но, в общем, все было в пределах нормы.

— Так, — подвел полковник промежуточный итог. — Богомилов!

— Я!

— Остаешься здесь. Барражируешь в районе КПП — штаб. Лукьянов!

— Я!

Младший сержант Лукьянов был дежурным по КПП.

— Твоя задача — быть подхвате у лейтенанта. Бдительность, бдительность и бдительность! Понятно?

— Так точно.

— Где начкар?

— Здесь!

Пред очами начальства предстал начальник караула прапорщик Слепцов.

— Отлично. Слепцов, Сергеев, со мной в обход постов. Вперед!

— Товарищ полковник… — вдруг сказал прапорщик.

— Ну?

— А что, он… то есть, рядовой Сергеев… он с нами?

— Ну а как же. Кому смотреть собачьи посты, как не дежурному собаководу!.. Еще вопросы есть?

Казалось, Слепцов чуть помедлил, прежде, чем сказать:

— Никак нет.

— Ну так вперед.

И мы пошли против часовой стрелки.

Первый пост, как известно — КПП и окрестности, а на втором нас встретил исправный лай пожилого старательного пса Гектора. И тут же завопил часовой:

— Стой, кто идет!..

У меня отлегло от сердца. Молодец, Гек, старина! Сработал отлично.

— Начальник караула с сопровождающими!

— Пароль!

— Байкал! Отзыв?

— Иркутск!.. Начальник караула ко мне, остальные на месте!

Слепцов зашагал к часовому.

Гектор старательно побрехал и угомонился, видя, что все свои. Часовой скомандовал:

— Продолжить движение!

Мы с Романовым двинулись дальше. Когда подошли, часовой вытянулся в струнку:

— Товарищ полковник! Докладывает часовой поста номер два рядовой Левченко. На посту номер два за время несения службы никаких происшествий не случилось!

Это и был тот самый Левченко, укротитель Дашки.

— Вольно. Все спокойно, так?

— Так точно!

— Левченко службу знает, — решился вставить свое и начкар. — У него муха не пролетит.

— Это хорошо, — с какой-то странной задумчивостью протянул командир. — Хорошо… Вот каждый на своем месте должен правильно дело делать, и тогда весь мир будет в порядке. Верно?

— Так точно! — грянули мы в три голоса, вернее, в полтора, потому что каждый вполголоса — в ночном безмолвии каждый инстинктивно придерживал себя.

— Да, — полковник обвел взглядом горизонт. — А раз мир не в порядке, значит, кто-то где-то либо гадит, либо дурак. Он-то, может, и честный, но раз ума нету, толку от его честности, как от репейника. Так?

И с этим внезапным философским выводом не поспоришь. Согласились.

— Ладно, — сказал командир. — Левченко, молодец. Службу несешь хорошо. Так держать!

— Служу Советскому Союзу! — придушенным голосом рявкнул Левченко.

Двинулись дальше.

Уже вот тут Романов показался мне странноватым. Какой-то отвлеченно-философский юмор и сумрачность, за которыми кроется напряженность… Впрочем эта мысль скользнула вторым планом, а первым — я переживал за то, как проявят себя остальные псы. Гектор-то, конечно, молодец, отработал безупречно, а вот что будет дальше…

Зря беспокоился. Везде собаки показали себя хорошо. Где-то они подняли лай, где-то просто бегали вдоль троса с невнятным рычанием, но во всех случаях — молодцы. Все показывали служебное рвение. К часовым тоже претензий не было, разве что имелись мелкие нарушения формы одежды и снаряжения, но командир и к этому придирался, велел исправлять. Вообще ничего старался не упускать. И

Так мы добрались до пресловутого шестого поста. Пес Аркан, служивший здесь, довольно флегматичный и тугодумный, все же для борядка гавкнул пару раз — ну, тоже молодец… Часовой, старослужащий ефрейтор Писарев, без пяти минут дембель, тоже отрапортовал четко. Я, уже зная это «нехорошее место», осматривался, все глаза проглядел, но ничего худого не увидел.

— Ладно, — сказал полковник, взглянув на часы. — А теперь…

Тут он прервался, точно собираясь с духом, прежде, чем сказать. И сказал:

— А теперь, ефрейтор Писарев и рядовой Сергеев, ваша задача — не удивляться. И держать язык за зубами. Навсегда! На всю жизнь.

И объявив это, он зашагал по скошенной траве к внешнему периметру. Писарев обомлел:

— Товарищ прапорщик! — произнес он шепотом. — А чего это?.. Куда…

— Тихо! — цыкнул Слепцов. — Командир знает, что делает! Рот на замок!

А я увидел, что там, у внешней границы из тьмы в полусвет вышла мужская фигура.

Человек был в темной куртке, в джинсах, кажется?.. Или просто какие-то грубые штаны. То есть, во всем таком расхоже-непарадном, именно для блуждания по нехоженым местам. И все-таки я своим острым зрением распознал, что это один из тех двоих, приезжавших к нам на КПП. Ни малейшей ошибки! Это он.

Полковник подошел к нему, и они вступили в диалог. Очень спокойно говорили, без всякой жестикуляции. Командир держал руки сцепленными за спиной в замок, пришелец держал их в карманах куртки.

Разговор длился минут пять. В самом его начале прапорщик буркнул ефрейтору:

— Писарев! Чего стоишь, глаза таращишь? Ты часовой?

— Так точно…

— Ну так и занимайся своим делом! Давай, ходи вдоль периметра, следи за обстановкой. Выполняй свои обязанности! А ты, Сергеев, иди пса своего посмотри, там у него все в порядке, не все…

Я был уверен, что у Аркана все в порядке, но пошел выполнять приказ. Тот вообще был неплохой экземпляр, только уж очень спокойный, а это минус. Ну, я посмотрел его будку, проверил крепление на проволоке… а сам бросал незаметные взгляды на встречу полковника с незнакомцем. Они беседовали все так же невозмутимо.

Наконец, Романов повернул обратно. А тот растворился в ночи.

Слегка хрустя сапогами по стерне, командир подошел к нам.

— Идем дальше, — объявил он.

От автора

Вышел 4-й том цикла «Гридень»: XII век, Русь, князья воюют меж собой, сдабривая Землю-матушку русской кровью. Не гоже Русь изнутри терзать! Не зря меня судьба сюда забросила — мне и наряд держать.

На 1-й том хорошая скидка:

https://author.today/work/380161

Глава 22

Дальше мы обошли седьмой и восьмой посты. И часовые и служебные собаки там несли службу нормально, никаких значимых отклонений обнаружено не было. Ни слова о встрече на шестом посту сказано не было, будто и не было ничего, никакого таинственного гостя из ночной тьмы. И я, разумеется, понимал, что об этом надо молчать

Равно и о тени в резервуарном парке.

Есть ли какая-то связь между ней и незнакомцем?.. По факту вроде бы нет. А логически — еще как есть. Не могут же одновременно… ладно, почти одновременно происходить подобные вещи независимо друг от друга. Ну просто это нереально.

Размышляя так, я успевал фиксировать обстановку. На седьмом и восьмом постах она была совершенно рядовой. Часовые полноценно несли службу, псы тоже не дремали, вот словно уловили они мои биотоки и показали себя перед командиром части с лучшей стороны. Железная дорога сияла огнями, громыхала составами и маневровыми тепловозами, нечеловечески голосила мегафонными голосами…

Наш долгий обход занял часа полтора. Уже на подходе к караульному помещению полковник повернулся ко мне:

— Сергеев! Ты парень умный, и я надеюсь, правильные выводы сделал из того, что сейчас видел. А может быть, и слышал?..

— Никак нет, товарищ полковник. Не слышал. Да и не видел ничего.

— Так я и думал. Соображаешь. А раз не видел, то и разговоров никаких нет, и быть не должно. Так?

— Так точно.

— Не сомневался.

На КПП сначала я сделал отметку в караульной ведомости о проверке своих лохмато-хвостатых подопечных, потом командир долго делал запись о результатах своего обхода, не преминув указать на всякие мелкие недостатки, которые необходимо устранять. Закончив, сказал:

— В целом дежурство по части организовано удовлетворительно. Продолжать в том же духе, бдительности не ослаблять.

И отбыл.

Богомилов облегченно вздохнул:

— Ух! Одно из самых приятных чувств в жизни — когда начальство покидает твои окрестности… Что там на обходе? В самом деле все в норме?

— Да, — сказал я.

Произошедшее на обходе, разумеется, далеко выходило за пределы нормы. Но к этой секунде у меня сложилось четкое понимание того, что говорить об этом сейчас не следует…

— И про тот самый инцидент, — осторожно произнес лейтенант, — ничего не было сказано?

— Нет, конечно, — спокойно ответил я. — А что тут говорить? Так, дуновение какое-то. В конце концов, может, мне просто почудилось!

Он помолчал, сложно повел плечами.

— Почудилось?.. — повторил за мной. — Чтобы вот так сразу и почудилось, и тут же командир части мчится с обходом… Вот как-то непохоже на совпадение, а?

Теперь пожал плечами я.

— Да честно говоря, тоже так думаю…

Мы были уже за пределами КПП, и здесь можно было говорить свободно, без всяких лишних ушей, и все-таки я решил воздержаться от разговора по двум причинам. Первая — произошедшее мне надо было самому обдумать, обмозговать как следует. А вторая…

Вторая заключалась в том, что если я сейчас заговорю, лейтенант может взбудоражиться, взыграет ретивое — и это станет заметно, даже если он будет стараться себя сдерживать. А тут… как говорится, у стен есть уши. И глаза.

Вот об этих ушах и глазах мне тоже надо было поразмыслить самому, прежде чем пускаться в совместные мозговые штурмы. А в том, что таковой нам с Богомиловым предстоит, я не сомневался.

Лейтенант точно прочитал часть моих мыслей. И очень хорошо. Поскольку то, что знать ему было рано, осталось при мне.

— Слушай, — сказал он, — мне кажется, это надо обдумать. И обсудить по холодку, как говорится. За этим могут крыться интересные вещи… Но надо еще пошевелить мозгами. Сейчас бы только дежурство дотянуть до конца, башка не соображает…

— Но тут и тянуть нечего, — вежливо подсказал я.

— Тоже верно, — он кивнул. — Значит, завтра. Я тебя под каким-то предлогом вызову. Скажем, в твоей учетной карточке кое-что уточнить надо. Самое обычное дело! А до этого в самый раз будет мозгами пораскинуть.

Так и порешили.

Наряд по части, будь то караул, дневальство, любая другая нагрузка — дело всегда нелегкое, выматывающее. Устаешь и физически и психологически от постоянного напряжения, ожидания того, что сейчас может случиться какой-нибудь неждан. И то, что почти все время на ногах, в сапогах… Короче, нелегко. После наряда одна мысль: упасть и вырубиться. Хоть бы на час, и то хорошо. Конечно, после нарядов нам разрешали — гласно ли, негласно — поспать подольше, но при нынешнем аврале… Тут всякое может быть. Поэтому сдав дежурство очередной паре наших собаководов, я естественно, постарался поужинать — не пропадать же добру! — и поскорее завалился спать. И мгновенно уснул.

И мне приснилась Ангелина.

Сны ведь странная штука. Ты в них сразу, четко знаешь, где ты и с кем ты, даже если это место и этот человек выглядят странно, смутно или вообще как-то фантастично. Например, мне в моей прошлой жизни упорно, хотя и нечасто снилось, что я в каком-то странном здании, в котором я отродясь не бывал наяву. Где запутанная система подъездов и квартир: некие закоулки, лесенки, лифты, переходы из одного подъезда в другой… И я совершенно ясно, нутром, всем житейским опытом знаю, что это мой дом, где я прожил всю свою жизнь. Или, по крайней мере, много, много лет… Словом, это привычно многолетней рутинной привычкой, въевшейся в повседневность. Самая естественная естественность.

И вот точно таким естественным образом я знал, что передо мной Ангелина, хотя вспоминая сновидение дневным разумом, я видел: данный женский объект был размыт, лица вроде бы и нет… И тем не менее я твердо знал: это она, Ангелина.

И она была немного грустная. Молчала. В халатике на голое тело. Халатик этот распахнулся, я обнял ее, совершенно явственно ощутив чудесное женское тепло. Вот это было, повторюсь, настолько реальное, что я, испытав потяг к вожделению, проснулся посреди ночи. Полежал, глаза привыкли к темноте, посмотрел на циферблат. Шестой час. Досада! Теперь вряд ли уснешь, целый час сна потеряешь.

Сон — одна из главных солдатских отрад. Солдат спит — служба идет, одна из самых расхожих поговорок. Что верно, то верно, именно в армии начинаешь ценить возможность поспать, учишься засыпать быстро и так, чтобы тебе не мешал никакой шум…

Я, конечно, постарался задремать как можно интенсивнее, и вроде бы удалось. Но команда «Подъем!» прозвучала все равно внезапно и нежеланно.

Утренние процедуры, завтрак (пшенная каша с котлетой — Светлана просто мастер, кулинарный Левша!!!), развод на занятия и работы.

Командир выглядел как всегда подтянуто и браво, словно и не было полуночных странствий. Оно и понятно: никто не должен видеть и знать командирских секретов. А если кто и знает, тот молчит.

На разводе шеф порадовал нас тем, что сегодня начинается приемка новой техники: ПСГ-240 на базе «Уралов-345». Опять же на это дело бросается весь личный состав, свободный от нарядов, особенно же те, кто имеет в водительских правах отметку категории «С»: солдаты, гражданские, прапорщики, офицеры…

— Все! — подчеркнул Романов. — Я сам лично за руль сяду, если потребуется. Всю партию надо сегодня как минимум с территории станции выгнать. Иначе Товарный двор нам пропишет штрафную санкцию…

Уж это точно. Железная дорога в СССР со Сталинских времен — государство в государстве, а может, даже и с царских. Объект стратегического значения, что тут скажешь. И Министерство обороны не указ Министерству путей сообщения. И хоть кто затянул с выгрузкой, загромоздил Товарный двор своим имуществом — получай штраф.

Мне, конечно, эта суета с выгрузкой и перегоном машин в часть была боком, но и нас таких, кто свободен от нарядов, отмобилизовали на приемку: подай, принеси, помоги… А чтобы мы не слонялись попусту, прапорщик Мотыгин выдал нам метлы, сделанные из связок вервей и насаженные на деревянный черенок, и велел мести бетонные полы в хранилищах и площадки перед ними. Работа не самая обязательная, хотя, в общем, с пользой. А главный толк — педагогический.

— Солдат, не занятый делом — это потенциальный преступник! — наставительно произнес прапорщик заученную фразу. И добавил от себя: — Чем бы ни занять, лишь бы зае…ать…

Последняя мудрость была произнесена на выходе вполголоса, чтобы мы не услышали. Но я услышал. И усмехнулся. Сермяжная правда в этом есть, не поспоришь!

Так начался очередной день службы. Я, улучив момент, постарался слетать в вольеры к Грому, которого сегодня должны были выставить на второй пост. Свидание вышло коротким и трогательным:

— Извини, братишка! — сказал я. — Не могу тебе уделить много времени. Служба не мед!..

Конечно, я поменял ему воду, прибрал в вольере. И уж, конечно, он был рад, хотя особо и не подал вида. Как настоящий джентльмен, он был скуповат в выражении чувств.

Я помчался обратно на техтерриторию. Тут уже начали прибывать первые «Уралы», выглядели они, конечно, мощно, презентабельно по сравнению со старыми ЗИЛами, и насосы на них стояли более мощные. Суматоха достигла апогея, машины стали подкатывать одна за одной, дежурный по КПП плюнул на открытие-закрытие ворот и, держа их открытыми, встал рядом с ними как апостол Петр у врат рая.

Богомилов, между прочим, несмотря на очки, тоже оказался обладателем прав с категорией «С» — учился в школе ДОСААФ. Получилось это, по его уверениям, случайно. В институте, на военной кафедре. Какая-то у них особо продвинутая кафедра оказалась, где студентам предлагали получить какую-нибудь околовоенную специальность типа химика-дозиметриста, шофера, даже санинструктора. Ну и он выбрал водителя — это показалось самым интересным. И теперь его припахали на перегон, естественно.

Загнав свой «Урал» в ангар, довольный лейтенант увидел меня.

— Ну, товарищ Сергеев, — не по-военному приветствовал он меня, — я все помню! Ты же сегодня в наряд не идешь?..

— Пока Бог миловал.

— Меня тоже. Вот и давай… Думаю, часам к шестнадцати-семнадцати эта свистопляска притихнет. Судя по темпам, всю партию должны перегнать к этому времени. Давай сориентируемся на это время. Я для блезиру еще пару парней приглашу из охраны или из пожарки, тоже как бы у них учетки проверить… Ну и ты подтягивайся.

Я кивнул…

Прогноз начальника учетного отдела оказался в целом верным. Вихрь подняли даже с перебором, часам к трем все новые машины оказались в части. Это была не последняя партия, спустя несколько дней ожидалась еще одна, а кроме того, освеженные, оживленные ПСГ-160 ожидали погрузки на железнодорожные платформы. И это тоже предстояло стать немалой заботой…

В общем, время пролетело, я отправился в казарму: нужно было немного постираться, подшиться, заняться вот таким солдатским самообслуживанием. Иголка и три вида ниток: белая, черная, цвета хаки — всегда присутствуют в солдатском хозяйстве, зачастую подколотые за отворотом пилотки. Армейская служба вообще учит маленьким и очень полезным житейским хитростям, которые потом очень и очень могут пригодиться.

Итак, я взялся за поправку обмундирования, что-то успел, а что-то не успел, когда в дежурке раздался звонок.

Зинкевич, чертыхнувшись, прошел к телефону.

— Да?.. Здравия желаю, товарищ лейтенант! Сергеев? Здесь. Да… К вам? Срочно? Есть…

— Борис, — окликнул он, положив трубку, — тебя Богомилов зачем-то требует. Зачем, интересно?

— Понятия не имею, — сказал я, перекусывая нитку. — Скорее всего, в документах что-то уточнить.

— Да, наверное! Он же у нас бюрократ, канцелярская крыса…

— Это точно… Ладно, пошел.

В кабинете Богомилова я застал рядового Григоряна, флегматично-унылого армянина, родом из какого-то чудовищно высокогорного села, куда вроде бы и автомобильных дорог даже нет. Впрочем, тут врать не буду. Но то, что регион какой-то заоблачный, это точно. «Григорян случайно оттуда в райцентр спустился за солью, — острили наши парни. — Ну, тут его и загребли…»

Разговор был достаточно нервный.

— Ну смотри, Григорян, — раздражался лейтенант, тыча шариковой ручкой в картонку-«гармошку» — учетную карточку. Разве может такое быть⁈ Отец у тебя, написано, 1897 года рождения, так?

— А так точно.

— Так. А ты 1963-го! Такое бывает?

— Бывает.

— Тьфу! Твоему отцу сколько лет?

— А не знаю.

— Как не знаю⁈

Григорян пожал плечами.

Разговор грозил быть бесконечным, как струя магнитной плазмы в токамаке. Я выразительно откашлялся. Лейтенант меня понял.

— Ладно… Чтобы с тобой говорить, Григорян, надо пуд гороха съесть! Понял?

— А так точно.

— Все, иди. Потом разберемся. Иди на хер отсюда!

— А так точно.

Григорян вышел, лейтенант сел, снял очки, устало протер глаза.

— С ума сойдешь с ними, как там у них документы заполняют… Анекдот!

— Ну, — осторожно сказал я, — у них там долгожитель на долгожителе, мало ли что может быть…

— Ну, в общем… Да черт с ними! Ладно, присаживайся. Да о делах наших скорбных покалякаем, — он усмехнулся, процитировав еще одного армянина, Армена Джигарханяна — в данном случае его роль в фильме «Место встречи изменить нельзя».

Мне предстояло быть основным докладчиком, и я начал с того, как смекнул, что суматоха вокруг части затеяна для отвода глаз… Лейтенант слушал очень внимательно, снимал очки, протирал их тряпочкой, снова надевал… Я старался быть убедительным, вспомнил все аргументы. И Богомилов, похоже, проникся.

— Значит, — негромко, задумчиво произнес он, — все это ради того, чтобы отвлечь внимание от кого-то, кто находится у нас в части под видом офицера…

— … или гражданского служащего. Товарищ лейтенант! — воскликнул я. — Ну Соломатина же кто-то отравил, это же факт⁈

Богомилов кивнул.

— Ну, допустим, — сказал он. — Хорошо! Давай примем как рабочую версию: в нашу часть внедрен некий… скажем так, агент. Приняли?

— Приняли.

— Но тогда перед нами встает вопрос: а ради чего все это надо? И даже не все эти странные деяния, а ради чего внедрять агента на базу ГСМ, пусть даже и центрального подчинения⁈

— Вот! Вот и я задал себе точно такой же вопрос!..

— И ответил?

— Пока не знаю. Но я еще не все рассказал.

— Та-ак… — протянул он. — Ну, тогда слушаю.

И я рассказал, что произошло вчера на обходе под началом командира части. Лейтенант, конечно, старался сохранять спокойствие, но все же видно было, как он ошарашен.

— М-да… И ты уверен, что это был тот самый КГБ-шник?

— Ну, я не знаю, КГБ-шник он или нет, но тот самый, это точно. Человек в штатском. А самое интересное…

И я озвучил то, что успел смекнуть, но еще не говорил:

— … самое интересное, что прапорщик Слепцов вел себя так, как будто так и надо! Как будто он все знает про эти ночные встречи! Прямо это его стихия. И командир вроде бы тоже… Ну, понимаете, как будто у них двоих это так и задумано, они оба в курсе дела!

— Оба… — пробормотал лейтенант. — Но если оба…

— Товарищ лейтенант! А Слепцов вообще — он кто?

— По должности?

— По должности и так, по человечески. Вы же его давно наблюдаете!..

Теперь пожал плечами Богомилов:

— По должности как все прапоры, начальник хранилищ… У него три склада под началом. Самые обычные, не оружейные, не под особой охраной. А по человечески он какой… Да какой-то никакой. Серый. Бесцветный. Таких людей семь-восемь на десяток…

И тут сумасшедшая догадка озарила меня.

Глава 23

— Товарищ лейтенант… — проговорил я голосом чревовещателя, — мне кажется, я понял в чем тут дело…

Богомилов воззрился на меня

— Раз понял, так излагай, — сказал он.

— Смотрите…

Суть моей идеи совершенно логично вытекала из произошедшего, увиденного под нужным углом. Романов и Слепцов вели себя так, будто они заодно. Ну так это и значит, что они заодно! И КГБ-шники заодно с ними. И почему Слепцов такой блеклый, стертый, ровный, тише воды, ниже травы?.. Да потому, что он предназначен таким быть. Чтобы не привлекать ничьего внимания. И если при этом он начальник трех складов, то и эти склады, выходит, не должны привлекать внимания. Именно эти три! Или…

— Или один из них, — подхватил Богомилов. — А два прочих для прикрытия!

— Или так, — охотно согласился я. — Да! Это логичнее.

— Так, — лейтенант вскочил, в приступе азарта ему стало тесно. Но комнатка не предполагала размаха, он рыпнулся и вновь сел. — Значит, что у нас получается? Одно из хранилищ является тайником, что ли. Где под видом склада ГСМ… или какой-то техники хранится нечто секретное. Так⁈

— Совершенно секретное, — дополнил я. — И еще…

— Да?

— Вот какая мысль, — сказал я сдерживая себя. — Кстати! Вы были в этих самых хранилищах? Которые под началом у Слепцова?

Лейтенант задумался, побарабанил пальцами по столу.

— Хм! Интересный вопрос. Я как-то не задумывался… Складов-то этих у нас сколько! Но постараюсь вспомнить.

Вспоминал он в районе полминуты. Сказал твердо:

— В одном был, ревизию проводили. Смазочные масла. Все в порядке, недостачи не было. Два других склада… Быть я там не был, но заглядывал. Ну… какая-то специфика там есть, но ничего особенного. Склады как склады. Ничего такого секретного!

— Так я и думал, — произнес я голосом Штирлица, готового обнародовать вскрытую информацию. И обнародовал.

Если предполагать, что Слепцов руководит потаенным хранилищам, то вероятно, что и вход в него должен быть потаенный. То есть, на вид ангар как ангар, а внутри есть замаскированный ход куда-то. В подземелье. И вот там-то, в этом неведомом миру подземном помещении содержится нечто тоже неведомое. Вернее, о чем известно очень узкому кругу лиц.

— Так что… — я сделал почти актерскую паузу, — можно предполагать, что и Романов, и Слепцов — тоже агенты под прикрытием. Только наши.

— Контрразведка… — понимающе произнес Богомилов. А я вспомнил разговор с Романовым у него в кабинете. «Ну, Сергеев, ты у нас прямо контрразведчик прямо какой-то прирожденный! Может, у тебя вообще талант к этому делу⁈»

Тут наши с лейтенантом взгляды встретились и мы прочли в глазах друг друга одну и ту же мысль.

Если все наши предположения — правда, то можно допустить, что все помещения в части прослушиваются…

Богомилов рассмеялся:

— То же самое подумал?

Я кивнул. Лейтенант расхохотался пуще прежнего:

— Да не волнуйся! Если и услышат, то нас сразу же на помощь привлекут. Как самородков. А скорее всего, до таких тонкостей вряд ли здесь дело дошло… Но все-таки! Если уж мы до этого докумекали, то наш противник…

— Или противники…

— Да. Так неужели они не поняли?

— Кто его знает…

Я хотел было продолжить фразу, но тут меня вновь осенило.

Я замер на мгновенье.

— Слушайте, товарищ лейтенант! Мне кажется, они другое поняли!..

Какого черта Соломатин шастал в резервуарном парке? Что делала там ночная тень?.. Все это объяснимо, если мы предположим: подземелье под нашей частью имеет сложную структуру. Это не просто бетонный бункер, а достаточно разветвленная сень бункеров, коммуникаций, ходов и выходов. Такое своего рода метро. Про запас, на всякий случай.

Должно быть, это откуда-то стало известно противникам. Или же у них возникла такая гипотеза. Видимо, достаточно обоснованная. Они решили ее проверить. Начали осторожные поиски на территории и рядом с ней — можно ведь допустить, что какие-то тоннели «метро» ведут и за пределы части. Что сделано из принципа «пусть будет на всякий случай»… Опять-таки будет не пустым предположение, что «июньский дембель», стоя на шестом посту, засек какую-то мутную движуху, но трухнул, никому не сказал и с облегчением дембельнулся. А потом все же, мучимый чувством долга, решил написать Богомилову. И похоже на то, что наше руководство в лице Романова… возможно, еще кого-то — заподозрило противника в поисках запасных выходов. Теперь полковник, Слепцов плюс сотрудники спецслужб пытаются вести наблюдение за этими выходами, предполагая накрыть кого-либо с поличным… Судя по всему, пока безрезультатно.

А противник, в свою очередь, пытался дезориентировать наших, переводя внимание на внешние воздействия. Но смерть Соломатина изменила расклады. Понятно, что сливщик-то как раз и занимался поисками тайных выходов из «метро»; влип глупо и в большой степени случайно. И устранять его пришлось спешно, с риском раскрыться. Но это был именно тот случай, когда не до жиру, быть бы живу. Нашему «Иксу» пришлось жестко рисковать…

— Будем называть его Икс? — усмехнулся Богомилов.

— Да хоть Зет!

— Нет, все-таки пусть будет Икс. Как его вычислить?

— Ну а кто приносил ту кружку с водой?..

— Да принес-то дежурный по КПП! Клянется, что налил из графина в стакан и все.

— Значит, яд либо в графине был, либо в стакане…

— А туда мог закинуть кто-то, бывший рядом. Логично?

— Да. И в принципе, не такой уж большой круг подозреваемых. А кроме того, ведь и стакан и графин наверняка взяли на экспертизу…

Лейтенант вновь негромко рассмеялся:

— Ты извини, я закурю! Знаешь, мне нравится, как мы перешли на язык органов дознания. Круг подозреваемых, экспертиза… Но в принципе, жизнь ведь заставила! А что, глядишь, так ведь и вывернем на верный путь, а?

— Надеюсь.

На этом наш разговор по существу закончился. Ясно было, что сумму фактов и гипотез на данный момент мы вычерпали. Наши текущие позиции выглядели так.

В части под видом кого-то из высокопоставленных служащих действует вражеский агент. Икс. У него наверняка есть поддержка в городе. И ему удалось завербовать часть служащих. Часть из которых по разным причинам пришлось устранить, но это отдельный вопрос… То есть, действует группа. Естественно, их целью является разветвленное подземелье с чем-то чрезвычайно секретным… В общем, ситуация ясна. Но есть нюанс: этого Икса надо вычислить. Как? Как⁈

Вот над этим я и думал, шагая в казарму. Ну как! Буду мысленно рассматривать всех наших служащих сверху вниз. Я ведь уже более или менее присмотрелся к ним, какое-никакое мнение составить могу. А теперь его надо развить, углубить.

Чем больше я об этом думал, тем интереснее — и, разумеется, сложнее — представлялась мне задача. Но ее сложность только раззадоривала меня. Было особенно остро думать о том, насколько мои выводы совпадут с результатами профессионалов. Прямо-таки разжигало душу!

Розжиг пришлось поумерить по возвращению в казарму. Зинкевич сообщил, что завтра меня ожидает наряд по кухне.

Такая нагрузка циклически выпадала на все подразделения. Хоть и был у нас «вечный дневальный» Унгуряну — но его малой мощности, 0,25 лошадиных силы, как ядовито выражался Богомилов, оказывалось недостаточно. Да ведь, надо признать, что он дневалил и по роте, и по кухне, и на хоздворе с коровами возился… И при большей мощности его бы на все это не хватило. Поэтому на подмогу ему отряжали кого-то либо из роты охраны, либо из нашего взвода, либо из пожарной команды.

Обычно наряд по кухне считался делом двусмысленным. С одной стороны непрестижно — «бабское дело». С другой стороны, отпадали формальности вроде утреннего осмотра, построений, разводов… а, впрочем, это не главное. Главное, в таком наряде при известных смекалке и ловкости рук всегда можно было несанкционированно пожрать. Этот плюс нивелировался в тех местах, где готовили похабно, но у нас-то случай не тот! Так что плюс самый весомый. Правда, встать надо было пораньше, до основного подъема — да только для меня это не проблема. И вообще, я воспрянул, увидев в этом возможность за неспешной, рутинной монотонной работой поразмыслить о своем.

У меня в принципе есть свойство внутреннего будильника. Если есть задача проснуться в шесть утра — можно быть уверенным, что открою глаза где-нибудь без десяти шесть. И в этот раз будильник меня не подвел. С Зинкевичем заранее договорился, что встану, умоюсь, и сразу на кухню. Завтракал кухонный наряд на месте — вот тут-то и открывалось окно возможностей.

Ну и тут придется сказать, что работа у нашей поварихи была не из легких. Завтрак, обед и ужин примерно на восемьдесят рыл! Это серьезно. Зачастую в столовой питались и офицеры, и прапорщики, во всяком случае, находящиеся на дежурстве, да и гражданским во время авралов надо было где-то поесть… И приходить в столовку надо было ни свет ни заря, и закрываться чуть ли не затемно. Так что усушку и утряску продуктов в свою пользу Светлана, должно быть, расценивала как морально законный бонус к зарплате.

Когда я приблизился к столовой, то свет в окнах уже горел, из трубы вился дымок, а от продовольственного склада спешил Унгуряну, таща на спине мешок с крупой.

Стало быть, надо сразу включаться в дело!

Я шагнул в столовую, прошел в кухонное отделение, увидел шеренги банок с тушенкой на столе…

Ага! Сегодня, стало быть, на завтрак предстоит потреблять тушенку. Не самый лучший вариант. Но ничего, пойдет.

— Эй, добрый молодец! — звонкий женский голос сзади.

Я резко повернулся и увидел упитанную, мягко говоря, круглолицую молодую женщину. Глазки-щелочки, толстые губы. Из этих амбразур она смотрела на меня с каким-то странным интересом.

— Тебя сегодня в наряд по кухне?.. — спросила она.

— Так точно. Брошен на усиление, — я постарался выразиться сухо и корректно.

— А-а… — протянула она по-прежнему с непонятным мне загадочным выражением. — Как зовут?

— Борис.

Она вновь хмыкнула с подтекстом.

Скрытые смыслы мне надоели:

— Что-то не так?

— Да почему? — она пожала плечами. — Нормально… Один вопрос только меня разбирает.

— Ко мне вопрос?

— К тебе.

— Ну, если разбирает — надо спрашивать.

— А ты не обидишься?

Я не успел ответить, потому что в помещение ввалился Унгуряну.

— Свьета, — сказал он плачевным голосом, — я грьечку принес, туда поставил…

— А, хорошо, хорошо! Давай, переодевайся. Ты, Борис, тоже. Амуницию свою долой, сапоги сыми. Белая куртка, белая шапка. Тапочки. Вон там возьмешь, в кандейке.

— Понял. Так что там за вопрос?

— А ты не обидишься?..

— Не имею такой привычки. А на женщин и вовсе обижаться грех.

— Ты смотри-ка!.. Это почему?

— Долго объяснять. Что с вопросом-то?

— Ну, гляди, я за язык не тянула! Это… это ты Гельку в лаборатории чебурахнул? Длинный, говорят, такой, симпатичный. Это кто ж такой у нас?

— Не длинный, а высокий. А симпатичный — все верно. Согласен.

Она так и закатилась смехом:

— Ну ты за словом в карман не лезешь!.. Так это ты был⁈

— Есть на белом свете вещи, которые касаются только близких людей, — произнес я с сугубым достоинством.

Тут Света чуть не лопнула от смеха:

— Ну точно ты! Молодец!..

— Почему молодец?

— Потому что нашел тропинку. Она-то Гелька, ведь такая фифа, к ней не подойди! Нос дерет выше неба. А ты смотри-ка: раз-раз — и на матрас!

Все это у нее летело с языка с деревенским простодушием.

Я как-то отшутился, а сам подумал, что и вправду, войсковая часть что деревня — никто и ничто не скроется… Как узнали⁈ Кто пошел трясти языком?.. Теперь уж, поди, и не доберешься до правды! Ну да ладно, посмеялись и будет, пора действовать.

И я облачился в белые куртку и шапочку — умеренно чистые. Снял сапоги, надел шлепанцы. И понеслось!

Зря я подумал, что буду в наряде дело делать, а сам рассуждать. Куда там! Какие рассуждения!.. Я носился как заведенный. Мыть гречку! Открывать тушенку консервным ножом! Считать тарелки! Считать кружки! Накрывать на столы!..

Едва мы с Унгуряну позавтракали, как понадобилось мыть посуду, готовиться к обеду… И все помчалось по новой.

Как ни странно, утих этот ритм тогда, когда понадобилось обрабатывать на ужин картошку. Она у нас имелась в нескольких видах: и свежая в хранилище, и консервированная и сушеная, и Света по каким-то своим соображениям варьировала эти виды. Сейчас она избрала самую хлопотную готовку: из свежего картофеля. Который надо было мыть и чистить. Вот механическое однообразие этой работы как нельзя лучше подходило для усиленного мыслительного процесса. Картошки я на своем веку перечистил достаточно и заработал ловко, почти не хуже Унгуряну, который в этой сере был ас. За что и удостоился похвалы Светы:

— Ну, ребяты, вы даете! Как машины!..

— Премию нам за это выпишите, — сквозь зубы пошутил я.

Света расхохоталась:

— Это ты с полковником нашим решай!..

Она, видать, вообще была веселого нрава.

Ладно. Руки работают, нож работает, картофельная шелуха струится и летит в ведро. Включаем логику!

Наш бомонд. Первые лица части. Ну, полковника Романова исключаем. Дальше по чину замполит. Подполковник Синяков. Хм… Его-то я почти и не знаю. Ничего про него сказать не могу. Дальше! Начальник штаба майор Демин. Энергичный, подвижный, крикун и матершинник. Ну как-то совсем не похож на агента-нелегала… А вот это может как раз стать показателем. Супруга, кстати, работает завхозом, вместо того самого Николая Николаича… Это о чем-то говорит? Да честно говоря, нет. Конечно, можно тут тянуть факты за уши, но это будет несерьезно. Так, ладно пока, по первому разу достаточно. Дальше! Майор Гончаров, зампотех. Вот этот по внешности как раз похож на классического шпиона! Джеймс Бонд. Ну, а раз так, значит сразу кандидатуру его отбрасываем?.. По законам жанра, так сказать.

Я мысленно проговаривал все это, а руки сами работали, ровная картофельная стружка завивалась кольцами, летела в ведро. Унгуряну уже посматривал на меня с удивлением, а может, даже, с ревностью: ничего себе! Как так, уже достиг моей квалификации⁈..

Я размышлял дальше.

Значит, Гончаров. Подождем пока его отбрасывать. Хотя в его пользу говорит существенный аргумент: зампотеху проще, чем любому другому выявить тайное хранилище. А раз этого до сих пор не сделано, значит наш Икс какой-нибудь гуманитарий…

Ладно, это пока умозрение! Дальше.

Капитан Лемешев, командир роты охраны. Похоже засиделся в звании и в должности, из тех капитанов, которым никогда не стать майором… Да и наш Смольников, правду скажем, такой же. А вот кстати! Это может быть мотив: не реализовался по службе, так попробовал найти себя вот так странно… Ну, конечно, это такая психологическая фантастика, но чем черт не шутит…

Так я рассуждал, увлекаясь, чувствуя, что процесс втягивает меня. Интересно, черт возьми!..

И тут в кухню вошел фельдшер Сан Саныч, заодно бывший в части кем-то вроде внештатного санитарного инспектора. Немолодой толстяк, малость страдавший одышкой.

— Та-ак, солдатушки-бравы ребятушки, как тут у вас дела? Ну, Унгуряну всегда на посту… А это у нас Сергеев? Будем знакомы!

— Очень приятно.

— Ты смотри, какой культурный… Вот что, Сергеев, будешь посвободнее, зайди-ка ко мне. Осмотрю.

— Зачем? Я здоров! А форму 100 я еще в первый день Демину отдал.

Форма 100 — первичная медицинская карточка военнослужащего.

— Да знаю, у меня твоя форма 100. Но осмотреть все же надо. Света!

— Ну?

— Сергеев пусть ко мне зайдет, как посвободнее будет.

— А когда это он посвободнее будет⁈ Я тут и так заплюхиваюсь, как бобик, с утра но ночи! — сердито завопила Света.

— Ну-ну! — сердито пригрозил фельдшер. — А то сейчас заберу. И тебя тоже! Укол в жопу сделаю.

Повариха, несмотря на недовольство, вновь чуть не обхохоталась:

— Мне бы в другое место кто укол сделал! И не таким шприцем!..

— Ну это не ко мне, — махнул толстой ручищей Сан Саныч и пошел на выход. — Значит, Сергеев, жду в течение дня!

Глава 24

Распоряжение фельдшера — жесткий закон для всех, а уж для столовой тем более. Поэтому Света, побухтев, конечно, ослушаться не осмелилась. Примерно через час она отпустила меня на медосмотр, оставив Унгуряну отдуваться за двоих. Я переоделся в солдатское и пошел.

Медицинский кабинет располагался в штабе, но с отдельным входом, с торца. Туда я и двинул.

В кабинете царил странный, сложный, но приятный запах букета медикаментов. Александр же Александрович занимался тем, что разбирал и раскладывал какие-то ветхие, пожелтевшие бумажки, при этом недовольно бурча — скорее всего, нелестно отзываясь о медицинской бюрократии, которая на самом деле вещь лютая.

— А, Сергеев… — увидел он меня, — входи… Ты же из подразделения Смольникова?

— Так точно, ВВКС.

— Ты эти уставные словечки можешь бросить. Я же лицо штатское.

— Привычка!

— Ну, что верно, то верно… Как в собаководы-то попал⁈

Вот черт. Прямо в ту сторону попер, где моя почва зыбкая… Впрочем, я не лаптем щи хлебаю.

— Толком не знаю, но думаю, что по психологическим показателям.

— О как! А что, у вас проверка была какая-то? Тесты?.. Что такое тесты Роршаха, знаешь?

— Отдаленно. Слышал звон, не знаю, где он… Нет, прямо такого не было, но вообще же видно, кто есть кто. Ну вот, думаю, так вот понаблюдали, понаблюдали, выбрали тех, кто с самой устойчивой психикой. Кто сможет работать с животными… Нас троих таких отобрали, — на голубом глазу соврал я.

— Да ты что⁈ — фельдшер оживился. Явно я попал в какую-то его чувствительную жилку. И он внезапно забросал меня вопросами: а как наблюдали, какие вопросы задавали? Проводили индивидуальные беседы, было дело?.. Я даже вдохновился, будучи поставлен в позицию сочинителя, про индивидуальную беседу сказал, что «говорили один раз, какие-то незначительные вопросы задавали, я так и понял, что это для отвода глаз, а на самом деле прощупывали разные способности…»

Ну, здесь я вошел в зону рискованного легендирования, но вышел из нее с блеском. С ходу сочинил разговор с неким вымышленным майором, который якобы расспрашивал меня о моих предпочтениях, увлечениях, о том, как я учился в институте, с кем дружил…

Сан Саныч слушал с сильнейшим интересом. Выслушав, сказал:

— Да! Психология — моя неосуществленная мечта. Хотел этим заняться, да покуда с хотелками своими нянчился, жизнь-то и того… Ждать не стала. Теперь только и остается как хобби, что ли.

Тут я ощутил, что передо мной приоткрывается некое окошко возможностей. Нужно лишь не ошибиться! Не промахнуться! Правильно использовать эту возможность.

Я аккуратно улыбнулся:

— Тренируетесь на окружающих?

Сказал я это намеренно расплывчато, но он сразу схватил суть.

— Гм!.. Ну, тренируюсь-не тренируюсь, но присматриваюсь. Анализирую. Делаю выводы. А что, это тебя интересует?

— Да я просто не представляю, как психология может не быть интересной!

— Ха! Тут я с тобой согласен… Так, где твоя сотая форма?.. Ага, вот она.

— У меня все в норме.

— Судя по записям, да. Но осмотр не помешает. Давай-ка я тебя прослушаю. Вреда не будет… Так ты говоришь, интересуешься психологией?

— Так, любительски.

Я подставил спину под его фонедоскоп. Ощутил приятно-прохладное прикосновение металлического кружочка.

— Глубоко дыши! Еще глубже.

Так он выслушал меня, вынес вердикт:

— Ну, как будто и вправду ты в порядке. Внешне… Тоже. Закрой глаза! Вытяни руки. Коснись левой рукой кончика носа… Очень хорошо.

Ну и так далее. По всем параметрам я выходил в полном здравии, а по росту попал в категорию «субгигантов», по мнению фельдшера.

— В ростовые игры играл? — спросил он. — Баскетбол, волейбол?..

— Баскетболом занимался, но не очень. Так, для общефизического развития. А психология — да, подумываю даже, не заняться ли этим после службы. Но пока интерес у меня практический.

И я поведал, что мне, как подчиненному, очень интересно было бы знать нрав своих начальников — офицеров в первую очередь. Что они представляют собой как люди, как характеры. Какие у них особенности, слабые стороны… Короче говоря, мне интересен научный подход к выстраиванию отношений с теми, от кого мне предстоит зависеть еще полтора года.

— Вон ты куда хватил!.. — протянул с интересом медик. — А сам-то уже присмотрелся к кому-нибудь? Мнение сложилось?

— Да, — твердо сказал я. — К Смольникову.

И я постарался изложить все, что думаю о нашем комвзводе. В позитивном, разумеется, ключе. А что о нем негативного-то скажешь? Ничего, по сути. Нормальный мужик.

И я сделал вид, что увлекся, распалился:

— Но тут более-менее понятно, я с ним все время в контакте… А вот что насчет остальных⁈ Очень интересно было бы знать ваше мнение. Как профессионала.

— О! Ну ты сказал!.. Хотя, врать не буду, наблюдал. Присматривался. Очень интересная тема.

— Сан Саныч! Ну расскажите! Все умрет между нами. Могила!

— Могила, говоришь?

— Как гробница Чингисхана!

— Ух ты!.. Ладно, так и быть. Тут ты прав, кое какие наблюдения у меня есть.

Я понял, что сыграл очень удачно. Посадил фельдшера на любимого конька. Он начал говорить, а я слушал, стараясь не упустить ни слова.

По словам нашего медработника, он не просто наблюдал за сослуживцами, а даже делал пометки, нечто вроде дневниковых записей, которые анализировал. И уже на основании этого анализа делал выводы.

И вот тут самое главное!

Психологически Александра Александровича из всего контингента заинтересовали четверо. Именно в них он увидел загадочные душевные глубины, можно сказать, Марианские впадины. Двое — это солдаты, ныне уже дембеля…

— Не знаю, что с ними на гражданке стало, но очень хотел бы узнать. Очень! Мне кажется, с ними просто должно что-то случиться. А может, и нет, может, уже что-то случилось. Допускаю, что один или другой в детстве или в подростковом возрасте пережили что-то страшное, о чем никому никогда не говорят. Но это не обязательно, конечно…

Фельдшер признался, что его так и подмывало вызвать и того и другого на откровенный разговор. Но он так и не решился, памятуя, что оба парня — солдаты, в руках у них оружие, и мало ли какой триггер в их душах можно нечаянно нажать, и как это, не дай Бог, может сработать. Формы 100 у обоих изучил досконально, ровно ничего не обнаружил. Никаких упоминаний о черепно-мозговых травмах или чем-то похожем. Никаких зацепок, абсолютно. А пацаны странные. То есть, с обычной точки зрения если на них смотреть, то вроде бы и ничего. Парни и парни, просто не больно компанейские. Самые обычные, ничем не выделяющиеся. Но Сан Саныч, уже впав в азарт, железно уверял меня, что у обоих в душевных глубинах есть какая-то наглухо запертая от мира дверь.

— Так это у всех, наверное, есть… — философски протянул я, чтобы раззадорить собеседника.

— Тоже правда, — признал он. — Но тут ведь дело в том, как и насколько это заперто! У одного так, у другого сяк, и это большая разница…

И это верно. Но Сан Саныч сильно увлекся теорией, а меня интересовали прежде всего дела практические, и я постарался вернуть рассказчика на эти рельсы.

— … ну да, это все давно минувшее. Плюсквамперфектум. А что касается здесь и сейчас…

Здесь и сейчас внимание самодеятельного психолога привлекли двое. А именно, два главных лица части: командир и замполит. У них, у этих двоих явно есть свой камень за пазухой.

— А самое интересное, — торжественно провозгласил фельдшер, — камни-то разные!

— То есть? — я слегка «включил дурака».

— То есть, я их так прокачивал вопросиками. Пустяковыми вроде бы, а сам за реакцией следил. У командира нашего, у него душевный напряг сильный, но понятный. Груз ответственности. Сто тонн! Ясное дело: что случись, он виноват. Ну и еще, пожалуй, что-то… так и не разобрал. Но это напряжение, можно сказать, рабочее. А вот замполит — другое дело.

— Другое?.. — невольно пробормотал я, ощущая сыщицкую лихорадку. Неужто попал на верный путь⁈

Фельдшер пояснил, что в замполите он разгадал некий внутренний страх.

— Он не просто напряжен. Он чего-то боится. Или даже не так! Лучше будет сказать: это смесь страха и стыда. Я, грешным делом, подумал: блудит где-то втихомолку. Это блюститель-то нравственности! Борец за моральный кодекс! Вот и ссытся и стыдится одновременно… А потом решил, что нет, тут какая-то другая причина.

— Какая? — так и вцепился я.

— А вот этого, уж извини, не разгадал. Спросить не спросишь, а у самого квалификации не хватило.

«У меня хватит…» — подумал я, а лицом выразил крайние заинтересованность и уважение.

— Да… все-таки психология — самая интересная вещь на свете! Сан Саныч! Вы меня сподвигнули на то, чтобы всерьез заняться этим на гражданке!

— Ну что ж, большому кораблю — большое плавание… Станешь профессором — не забудь скромного провинциального фельдшера, который когда-то… и так далее.

Посмеялись немного, и я пошел. Меня как-никак еще ждал наряд по кухне.

Света слегка поскрипела:

— Чего так долго? Что он там тебе осматривал целый час?

— Да ничего. Потолковали на научно-медицинские темы. Нашли общий язык.

— А у меня к тебе тема картошку толочь. Давай, пюре делать надо!..

Надо, так надо. Я от работы не отлынивал.

Офицеры, прапорщики и сотрудники отдела хранения по-прежнему авралившие, питались здесь, поэтому объем готовки был побольше чем обычно. А на ужин неожиданно приперся и Богомилов, задержавшийся по каким-то своим учетно-канцелярским делам.

— Светлана! — возопил он с порога, — найдется порция для страждущего подпоручика⁈

Повариха юмора постигнуть не смогла, однако порцию «подпоручику» выделила. А я вмиг смекнул, как мне включить тему:

— Товарищ лейтенант! Я вам книжку нашел ту самую!

Он вытаращил глаза:

— Какую книжку⁈

Я подмигнул так призрачно, что никто не заметил кроме него:

— Да по собаководству же! Брошюру, точнее. Помните, вы спрашивали?..

— А-а… — смекнул лейтенант, — точно, как же… Запамятовал. Ты вот что, Сергеев! После ужина сможешь занеси?

— Конечно!

— Ну давай. Я еще поработаю, как раз успеешь.

— Я только немного с посудой разберусь…

— Давай-давай. Я подожду.

Офицеры и прапорщики заржали:

— Юра! — вскричал Бычков, — ты что, уйдешь на дембель, собаководством займешься?..

— Поживем — увидим… — не без напускной солидности отвечал начальник УОМО. — Иметь специальность про запас всегда разумно.

Они еще малость поострили относительно цензурно, а я побыстрее взялся за уборку, чтобы сделать свою долю работы, не переваливая ее на Унгуряну. Все должно быть по справедливости. Запыхался, зато успел.

Светлана куда-то отлучилась, и я смылся из столовой. Впрочем, совесть моя была чиста: что надо отработать — все я отработал. Брошюра про собак пришла мне в голову по наитию, тем более, что у нас в казарме такова действительно была, и даже в количестве трех экземпляров. Вот одну я схватил и припустил к Богомилову.

Он и в самом деле заполнял какой-то отчет, состоящий из бесконечных граф, и тихонько поругивал всю бюрократию на свете. Комнатка была прокурена до щелей в дощатом потолке.

Когда я вошел, критика стала громче:

— Входи, входи, мне тут минуты три осталось, сейчас закончу… Какой пи…арас придумал это все, ума не приложу! Чернильные души… Арбатские полководцы!..

Провозился он не три минуты, а почти десять, но я утешал себя тем, что дело того стоит.

— Ну все, кажется, — проворчал, наконец, лейтенант, вставая и запихивая бумажную рухлядь в здоровенный сейф. С грохотом закрыл тяжеленную дверцу.

— Ну-с, — слегка высокопарно начал он разговор, — я так понимаю, есть информация?

— Есть. Но и книжку принес в порядке конспирации.

Я сунул ему брошюру.

Он взял, повертел, хмыкнул:

— А что? Может и полезно будет… Ну, излагай!

И я изложил наш разговор с фельдшером пока без мнений и оценок. Богомилов слушал молча, а под конец монолога заметно посуровел.

— М-м… — таково было первое междометие, произнесенное им. — Значит, ты полагаешь, что это Синяков?.. Искомый икс!

— Теперь полагаю.

— Что значит — теперь?

Я пояснил. Когда шел из медкабинета, думал над состоявшимся разговором. И вспомнил, что Соломатина допрашивали командир и замполит. Как последний оказался там?.. Ну, в принципе ничего удивительного в этом нет, хотя и его это профиль действий. Но все же оказался. Результат известен. Соломатин — жмур.

Богомилов подумал, крепко почесал в затылке.

— Вообще-то это не доказательство… Не прямое, во всяком случае.

— Так у нас и вовсе никаких доказательств нет, — я усмехнулся. — Одни версии.

— М-да… — он в задумчивости ударил по клавише пишущей машинки. Та звучно щелкнула. — И что делать будем?

— Ну, выход тут один, — решил я. — Спровоцировать его на какие-то действия.

— Как⁈

— А вот это надо думать.

— Думать! — он еще раз звучно долбанул по клавише. И еще раз. — Думать!..

И вдруг расплылся в улыбке.

— Слушай! А похоже уже никак не надо думать. Похоже, я придумал!..

Я вмиг догадался:

— Письмо?

— Точно!

Идея лейтенанта была такова: печатаем на машинке анонимное письмо неопределенно-зловещего содержания. Типа: «Нам все известно. Вам не уйти от ответственности. Но мы готовы молчать. Предлагаем встретиться и обсудить…» ну и так далее.

— Где встретиться? — спросил я.

— Надо выбрать самое глухое место. И не то, чтобы ночь… а сумерки.

— Хоздвор?

— Пожалуй.

И мы выработали план. В дальней части хоздвора на самом деле совсем безлюдно. Редко кто туда заходит. И строения заслоняют это место от любых глаз. Там лейтенант назначает встречу. А я с Громом в качестве силовой поддержки скрываюсь незаметно рядом. Есть там сарайчик, где хранится всякое барахло. Заведует этим делом Унгуряну, ключ у него можно взять легко под каким-то предлогом, он по бестолковости и не догадается. Мы спрячемся там, а Богомилов в назначенный час будет ждать снаружи. Ну, а дальше… по обстановке.

Риск? Авантюра? Еще какие! Но других вариантов нет.

Лейтенант надел нитяные рабочие перчатки — для понтов, чтобы отпечатков не оставлять. Ловко настучал на машинке письмо, заклеил в конверт.

— Под дверь кабинета подсуну, есть там щелочка… Ну, приступим!

И я пошел к себе, а он на второй этаж. В штабе уже было пусто, все разошлись, и сунуть письмо в кабинет замполита труда не составляло.

Встречу назначили на завтра в восемь вечера. Двадцать ноль-ноль.

На следующий день я вновь заступал в наряд. Гром был свободен от караульной службы, и взять его из вольера под предлогом потренироваться, отработать кое-какие упражнения, да просто побегать, подвигаться — никаких подозрений не вызывало, а хоздвор и окрестности самое подходящее место для таких разминок.

И мы действительно побегали, я заставил Грома взять несколько препятствий, что он с удовольствием исполнил, а потом потрепал его по загривку:

— Молодец! А теперь, дружище, за дело. Кажется, настал твой звездный час.

Время было примерно пол-восьмого. К этому времени мы уже надежно были скрыты от любых глаз за хозяйственными постройками. И прошмыгнули в сарайчик, где и затаились.

— Ну, брат, сидим тихо…

Без десяти восемь со стороны котельной — самый скрытный путь — появился Богомилов. Он казался спокойным, хотя наверняка сильно нервничал. Остановился именно там, где мы рассчитывали, за задней стеной хлева. Закурил. Почти докурив, вынул новую сигарету, прикурил от окурка…

И тут за углом хлева послышались торопливые шаги.

Глава 25

Гром насторожился, поднял уши. Я мягко положил руку ему на голову. Без слов дал понять, что нам сейчас надо быть беззвучными. И быть начеку. В любую секунду рвануть из засады.

Богомилов тоже услыхал шаги. Он резко повернулся влево

Из-за угла вышел… замполит!

Он слегка вздрогнул, увидев лейтенанта. Видать, ожидал чего-то другого. И кого-то.

— Богомилов?.. — спросил он удивленно и слегка растерянно.

— Синяков? — дерзко переспросил лейтенант.

Тот нахмурился:

— Что за тон, лейтенант? С кем говоришь⁈

Богомилов стоял ко мне спиной, но мне показалось, что я увидел его надменную ухмылку.

— А каким тоном мне говорить с изменником?

Подполковник показушно закипел:

— Ты… Ты, сопляк, думай, что говоришь! Это ты, значит, такую хрень написал в конверте?

— Написал я. Только не хрень, а правду. Будь это неправда, вы бы сюда не пришли, верно?

Синяков на мгновенье растерялся. Но тут же постарался собрать себя в злую пружину:

— Я? Да мне б взглянуть в глаза тому, кто это написал⁈

— Ну вот взглянули. Что дальше? На дуэль вызовете?

Правила вежливости никак не могли покинуть Богомилова. А подполковник, похоже, не знал, как ему строить тактику: то ли наезжать на визави, то ли начинать договариваться. Он стоял, надыбясь, в агрессивной позе, буравил лейтенанта свирепым взором, но на того, похоже, приемы устрашения не действовали.

Физически они были примерно равны: среднего роста, среднего телосложения. Подполковник, пожалуй, чуть пошире в плечах, но это преимущество настолько незначительное, что в возможной рукопашной схватке вряд ли бы оно сыграло роль. Кроме того, лейтенант предусмотрительно облачился в короткополый бушлат, то есть был он в таком полувоенном наряде. Замполит же был по полной форме, в пресловутом офицерском пальто. В нем биться, если что, было бы совсем неудобно.

Но он как будто и не собирался. Был растерян. Быкование не переливалось в действия.

Лейтенант как будто уловил это:

— Ну так что, Анатолий Александрович? Будем договариваться?

— Договариваться? О чем? — Синяков все пытался держать фасон.

— Да бросьте, — очень спокойно молвил лейтенант, затягиваясь сигаретой. — Хватит этого пустословия. Мы вроде бы как взрослые деловые люди. Я же вижу: вы пришли сюда решать вопрос конструктивно! Давайте решать…

И сказав это, он отклонился вправо, финально затягиваясь и готовясь выбросить окурок…

Чутье мигнуло мне: сейчас что-то случится!

И случилось.

У Симакова в правой руке не пойми, как очутилась тонкая дубинка длиной примерно полметра. Он мгновенно взмахнул ей.

— Гром, фас! — рявкнул я, пнув ногой дверцу.

Пес молнией рванул вперед. Свирепый рык сопроводил этот бросок.

Богомилов, молодец, все смекнул вмиг. Возможно, краем глаза угадал взмах руки противника — в такие секунды инстинкт работает лучше логики. Он так ловко нырнул вправо, что ушел из зоны удара и освободил Грому трассу бега.

Все заняло секунды. Гром прыгнул, стараясь вцепиться в руку, промахнулся. Но удар массой в полцентнера сбил агрессора с ног. Замполит рухнул, выронил дубинку, фуражка отлетела в сторону.

— Гром, фу! — крикнул я, надеясь справиться с поверженным в одиночку. Уж я-то да не справлюсь!

И наверняка бы справился. Да только одиночки не вышло.

— Лежать! Не двигаться! Стрелять буду! — грозно вскричали голоса. И как из-под земли выросли двое в полевой форме. Кто-то из них не то толкнул лейтенанта, не то он сам от неожиданности упал. На втором посту разразился тревожным лаем караульный пес.

В первый миг я не понял, а во второй понял: да это же Романов со Слепцовым! Хранители местных секретов.

Я схватил рычащего, впавшего в бешеный кураж Грома за ошейник. В руке Слепцова маслянистой теменью блеснул «Макар».

— Лежать! — повторно гаркнул он, суя ствол чуть не в нос задержанному. Тот, ошалев, и не помышлял о сопротивлении.

— Товарищ прапорщик… — я с трудом справился с Громом. — Вот тут холодное оружие… Дубинка…

— Вижу, — сердито проговорил Слепцов. — Вот если бы кто из вас этой штукой отхватил по кумполу, а? Пинкертоны, мать вашу! Майоры Пронины!..

— Ладно, ладно, — внезапно примирительным тоном сказал полковник. — Они в общем-то верным путем шли…

— Вам дорогу проложили, — вдруг вырвалось у меня. — Как ледоколы!

— Ну, положим, мы сами себе ледоколы, — усмехнулся командир, — хотя надо отдать вам должное. Вы действовали со смекалкой…

— Товарищ полковник, — прервал его Слепцов, — смотрите: занятная штука!

Он уже успел надеть на левую руку тонкую перчатку и этой рукой поднять дубинку. Та была похожа на отпиленный толстый конец бильярдного кия.

— Утяжеленная, — констатировал прапорщик. — Свинец там, наверное.

— Холодное оружие — друг шпиона, — насмешливо констатировал Романов. — Ну…

Он был прерван ошалевшим часовым, подбежавшим у нам с внешней стороны:

— Что… то… виноват! Товарищ полковник, что…

— Рядовой Кононов! — возвысил голос командир, — вам что, Устав гарнизонной и караульной службы неизвестен⁈

— Не… Так точно! Известен…

— Па вашем посту происшествия есть?

— Никак нет!

— Ну и продолжайте службу! Происшествий нет, ничего не видели. Караульная собака проявила бдительность, только и всего. Вы тоже. Ясно?

— Так… так точно!

— Продолжать несение службы, Кононов! Не отвлекаться.

— Есть!

— Данный диалог тоже, разумеется, не слишком соответствовал Уставу, а точнее, вовсе не соответствовал, но жизнь сложнее правил, а уж в нашем случае тем более.

— Ну, — повернулся Романов к своему теперь уже бывшему заместителю, — теперь вставай, Анатолий Александрович. Будем говорить, как ты дошел до жизни такой…

Деклассированный замполит так осунулся, что казался постаревшим лет на десять.

— Да чего там говорить, Евгений Палыч… — тускло пробормотал он. — Будто ты не знаешь. Или не догадываешься…

— Из-за Наташки твоей, что ли? — командир скривил губы в ухмылку.

Синяков сумрачно засопел.

— М-да… — протянул полковник. — Нет, не пойму я этого! Из-за п…зды поганой Родину продать? Офицер! Присяга!..

Подполковник вдруг взбеленился, глаза сверкнули:

— Не сметь! Не смей так говорить!

Он даже рыпнулся вперед, но Слепцов жестко прихватил его левой, а правой, то есть пистолетным стволом ткнул в бок.

— Спокойно, Отелло! На зоне теперь будешь свою прошмандовку ревновать. Может, она тебе еще и передачки носить будет… Хотя при твоих-то делах наверняка тебе придется лоб зеленкой мазать.

Задержанный вновь возмущенно забарахтался от «прошмандовки», как окрестили объект, судя по всему, его большого чувства. Но его вновь угомонили пистолетом:

— Спокойнее! Спокойнее!..

Он притих. Вздохнул.

— Ладно, я спокоен… — произнес действительно спокойным, почти смиренным голосом. — Вас, наверное, интересует…

— Естественно, — перебил Романов. — Но прежде…

Тут он спохватился:

— Так, ну-ка, знатоки, Богомилов с Сергеевым, идите-ка отсюда. С вами отдельный разговор будет. Пес твой, Сергеев, молодец, просто герой. Как тебя, псина, Гром?

— Р-р-р…

— Ишь ты, какой красавец. Идите, отдыхайте. Разбираться завтра будем. Объявляю личное время. Все, вперед

— Разрешите… — начал было лейтенант, но командир рявкнул:

— Не разрешаю! Все потом. Шагом — марш!

И мы пошли, услыхав, как Синяков вяло проговорил:

— Я закурю с вашего позволения…

Раздалось легкое шуршание. И вдруг дикий выкрик командира:

— Держи! Слепцов, держи его!

Аж Гром вздрогнул.

Я вмиг понял, в чем дело. Обернулся, невольно дернув Грома.

— М-мать твою!.. — бессильно вскричал Слепцов.

Синяков недвижимо лежал на земле, рядом валялась пачка «Столичных». Одна сигарета у самого левого подполковничьего погона.

Так и есть. На случай провала у агента была приготовлена ампула с мгновенно действующим ядом. Замаскирована в сигарете. Как Романов со Слепцовым прохлопали этот финт?.. Ну как-то так вышло.

Слепцов стремительно склонился к покойнику.

— Готов, — обреченно вздохнул он.

Полковник сумрачно повернулся к нам:

— Я что вам сказал? Не поняли⁈ Вас тут не было!

Лейтенант дернул меня за рукав:

— Пошли!

Пошли. Гром прилежно затрусил рядом.

— Он прав, — зачем-то обернувшись и полушепотом произнес Богомилов. — Лучше к этому никакого отношения не иметь. Сейчас будет цунами. Надо переждать.

И оказался прав.

Несколько следующих дней — да пожалуй, дней десять — прошли в части в состоянии скрытой лихорадки. Смерть замполита части, подчиненной Генштабу! Такого шила в мешке, не утаишь, понятно. К нам зачастили всякие офицеры, не в особо высоких званиях, от капитана до подполковника. Некоторые из них были подозрительно возрастные для такого звания, и я подозревал, что это маскарад… но вникать не стал. Впервые я увидел жену, вернее, вдову Синякова, она почему-то в части раньше не появлялась. Ну что сказать?.. Видно было, что она в шоке, и все же несмотря на это, она была, конечно, невероятно сексапильна. От нее прямо тянуло этой жгучей, пряной магией — при том, что не особо уж она и раскрасавица какая-то была. Но яркая, конечно, броская, глаза сами, косятся в ее сторону. Я, впрочем, видел ее раз, почти мельком. Она как-то так быстро вышла из штаба, почти бегом пронеслась на КПП… да и след ее простыл.

Но в память она мне врезалась навсегда.

Удивительно, что эти визитеры практически не вмешивались в деятельность части. Да собственно, никак не вмешивались. Караулы, наряды, приемка новых ПСГ — все это шло своим чередом. Приемка-то уже и кончилась, еще одна партия прибыла, ее приняли, машины обкатали немного — и поставили на длительное хранение. Это, разумеется, было достаточно хлопотно и трудоемко, но все-таки аврал уже шел на спад, таких сумасшедших нагрузок на персонал больше не было.

Незнакомые офицеры общались исключительно с командиром, бывая у него в кабинете. Иной раз в его сопровождении они обходили часть, слушали, говорили о чем-то, но все это вдали от любых других глаз и ушей. Я, честно сказать, думал, что меня могут дернуть на какое-нибудь собеседование… но нет, даже не обеспокоили. И Богомилова тоже. Сдержал слово полковник Романов.

О смерти подполковника Синякова объявили на следующий же день. С соответствующим прискорбием и диагнозом — внезапный сердечный приступ. Обязанности замполита временно возложили на начштаба Демина, хоть он и бубнил, что «я не политработник, сроду этим не занимался…» Но никуда не денешься, без замполита часть существовать не может. Подсуетились тут быстро, через пару дней прибыл новый замполит майор Козлов — и сразу же засел в своем кабинете, вникая в отчетность.

Слухи?.. Блуждали мутные. К чести часового Кононова, он ни единым словом ни обмолвился, что видел нас с Богомиловым в момент происшествия, которое формально к караульной службе никакого отношения не имело. Тем не менее, что-то очень криво просачивалось, вроде того, что на хоздворе командир и замполит выясняли отношения, по итогу чего с последним и случился сердечный приступ. А выяснение носило характер самый донжуанский: все, дескать, из-за Натальи Владимировны, то бишь вдовы. Уж больно романтический флер за нею вился. Такие женщины, наверное, даже если не хотят, создают вокруг себя ореол острой, влекущей загадочности, естественно, с сильнейшим сексуальным ароматом…

Я, разумеется, помалкивал. Богомилов тоже. Да мы в эти дни редко и виделись. Но я понимал, что сказке-то не конец. Что главное впереди.

Но вот и странные командированные исчезли. Служба продолжалась, войдя в обычную колею. Осень по-прежнему стояла дивная, ясная, с золотым светом, хрустальным воздухом, ярко-голубым небом… Правда, дни становились все холоднее и холоднее, а здесь, как ни крути, север. Перешли на зимнюю форму одежды. И со дня на день все ждали приказа Министра обороны Устинова о призыве и увольнении в запас.

Прилежно занимаясь текущими служебными делами, я ничуть не сомневался, что придет день и час, когда командир пригласит нас с Богомиловым для конфиденциальной беседы. Наверняка того же ожидал и лейтенант — и дождался.

Однажды, когда я трудился в вольере, лейтенант внезапно явился ко мне. Уже в шинели, по-зимнему. Он поглядел, как я вожусь с собаками, поухмылялся, не слишком удачно поострил на тему любви к животным, а потом зачем-то оглянулся и, понизив голос, произнес:

— Слушай! Нас с тобой завтра на почту пошлют. Нужно забрать технические посылки. Для лаборатории том что-то, какое-то оборудование, еще всякое барахло… Понимаешь?

Он так значительно взглянул на меня, с таким подтекстом, что я смекнул: вопросов задавать не надо. Завтра и будут ответы. Подгонять тут события не нужно.

На самом деле, завтра Смольников подошел ко мне и хмуро сказал:

— Сергеев! Тебя почему-то с Богомиловым на почту посылают за лабораторной посудой. Чем ты ухитрился им приглянуться?..

— А я во время приемки помогал им пробы брать из цистерн. Наверное, с задачей справился.

— А-а… Ну, понятно. Короче, начальство тебя командирует. Давай сейчас же, Богомилов тебя возле штаба ждет с шишигой.

Я откозырял: есть! — и побежал.

ГАЗ-66, точно, стоял у здания штаба, тарахтя мотором и распространяя едкую выхлопную вонь. Лейтенант стоял рядом и курил.

— А, прибыл, — сказал он мне. — Ну, поехали!

И взобрался в кабину, а я в кузов. И поехали.

Городской почтамт являл собой небольшое двухэтажное здание. Мы заехали на задний двор, оставили водителя Матвеева подышать осенним воздухом, а сами пошли в отделение служебной корреспонденции, включая отделение спецсвязи, то есть секретной почты.

Для этого нам пришлось подняться на второй этаж. Поднялись… И тут нас ожидал сюрприз.

Когда мы проходили мимо металлической двери спецпочты, из нее вдруг вышел… Романов. Командир нашей части.

Он не стал усмехаться, как-то шутить по поводу своего внезапного перед нами появления. На наше дружно-уставное «Здравия желаю, товарищ полковник!» сухо и сдержанно пригласил:

— Здравствуйте. Зайдите!

И мы вошли.

В небольшой комнате помимо него находился сухонький лысый старичок в форме инспектора спецсвязи, похожей на прокурорскую и ВОХРовскую, что неудивительно: разливалось все когда-то из одной идейно-административной бочки. Темно-синий китель, петлицы с голубой окантовкой.

— Знакомьтесь, — кивнул на него полковник. — Это Петр Петрович, начальник отделения. А это мои подчиненные. Да я тебе про них говорил!

— Помню, — без эмоций отозвался Петр Петрович.

— Садитесь, — предложил нам командир и сам присел за стол напротив хозяина кабинета. Нам достались стулья вдоль стены.

— Потолкуем, — объявил шеф. — Имейте в виду: при Петре Петровиче можно говорить все. Как в церкви у попа на исповеди.

— Ну уж, — проворчал Петр Петрович, — ты скажешь…

— Шутка, — пояснил Романов. — А теперь пошутили, и хватит. Приступим. Разговор серьезный.

Уважаемые читатели! Прямо сейчас читайте продолжение: «Солдат и пес». Книга 2.

https://author.today/work/397084/edit/content

Content

Валерий Гуров, Рафаэль Дамиров, Всеволод Советский
Солдат и пёс. Книга 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25