Товарищ «Чума»#3

Пролог

Сознание вернулось рывком, словно кто-то вылил на меня ушат холодной воды. Голова чудовищно трещала и разламывалась на части. Болезненная пульсация отдавалась даже в глазных яблоках. Так же неприятно саднила челюсть на правой половине лица, и отчего-то ныли зубы, как будто мне кто-то неслабо зарядил кулаком по мордасам. Сердце гулко билось в ребра, которые отчего-то тоже ломило, хоть караул кричи! Что же, черт побери, со мной произошло?

Я затрепыхался, судорожно пытаясь хоть как-то приподняться и привести себя в вертикальное положение. Судя по ощущениям, я лежал навзничь на чем-то твердом, холодном и мокром. Мокром? Я повозил руками вокруг, рассчитывая обрести еще и точку опоры — но это точно вода, твою медь!

Я действительно лежал в неглубокой луже, прижимаясь саднящей щекой к холодной и гладкой каменной поверхности! Оставив попытки подняться, не принесшие никаких результатов — руки лишь бессильно подламывались, я прикоснулся к пульсирующей голове и, нащупав на лбу огромное болезненное вздутие — шишку, которая продолжала отекать и стремительно увеличиваться в размерах с каждой пройденной секундой.

А еще с моих волос стекала мне на лицо холодная влага. Похоже, что меня действительно отливали водой, чтобы я пришел в сознание. И вот в этой самой луже я сейчас и распластался этакой вялой морской звездой, не способной решительно ни к каким действиям.

Но вспомнить, как я оказался в такой нелепой ситуации, я решительно не мог. Налицо серьезное сотрясение мозга, если чего не похуже. А пока я даже свое имя вспомнить не мог, не говоря уже обо всем остальном. И кто же я, в конце-то концов?

— Sieht so aus, als hättest du es etwas übertrieben, Sigmund! — услышал я немецкую речь, донесшуюся до меня сквозь шум в ушах. — Du hättest ihn nicht so hart auf den Kopf schlagen sollen!

[Кажется, ты немного перестарался, Зигмунд! Не стоило его так сильно бить по голове! (нем.)]

Ну, немецким языком я владел в совершенстве (спасибо деду, привившему мне помимо всего прочего интерес к немецкому), поэтому прекрасно понял, что произнес незнакомец. Значит, что меня действительно били, причем не только по голове, иначе бы у меня так не ныли ребра.

Но за что? Это оставалось загадкой. Чем я провинился перед этими немцами? И еще меня очень напрягал тот факт, что, несмотря на вынырнувшую из каких-то глубин моей памяти информацию о моём старике-ветеране, я так и не вспомнил, кто же я такой.

— Ничего с ним не случится, Вольфи! — так же по-немецки ответил своему собеседнику неведомый мне Зигмунд, который, сдается, и превратил меня в подобие говяжьей отбивной. Субъективным подтверждением этого послужил его мерзкий голос, холодный и бесстрастный, словно у матерого убийцы.

— Ты отдаешь себе отчет, Зигмунд, что, если с его головой что-то случится — наши головы тоже могут полететь! — на повышенных тонах произнес первый. — В голове этого русского ведьмака содержится настолько уникальная информация, что тебе, чертову солдафону, даже близко не представить ее ценность!

Что? Какой я, к хренам свинячьим, русский ведьмак? Нашли, тля, Геральта! И что же такого такое хранится в моей многострадальной голове? Причём очень и очень важное для этих немцев? И откуда они взялись эти фрицы? Где с ними мог встретиться обычный школьный учитель немецкого языка?

Нет… Не помню… Абсолютно ничего не помню! Даже имя пока не всплыло, только воспоминания о моём героическом старике, да то, что я школьный учитель… Но большой погоды мне эти воспоминания не сделали. Вот, сука, попал, так попал!

— Я бы попросил, герр Хубертус, подбирать слова! — зло отозвался неведомый мне Зигмунд на замечание своего «оппонента». — Не надо трепать честь германского офицера! Майора, который, к тому же старше и выше тебя по званию! Тебе ведь нужен был результат, Вольфи? И как можно скорее? Ну, так я не знаю других способов захватить эту Russisches Schwein без применения грубой силы…

[Русская свинья (нем)]

— Но, можно же было как-то полегче? — не успокаивался первый голос, принадлежащий, как мне показалось, довольно молодому парню.

— Прости, Вольфи, немного перестарался! — слегка пошел на попятную неведомый мне Зигмунд. — Слишком живы воспоминания того, как этот русский слизняк своим колдовством уничтожил всю мою роту отменных головорезов! А до этого — две роты наших камрадов, да еще и с особой жестокостью! Меня до сих пор трясёт от этих воспоминаний!

— Соболезную, Зигмунг! Мне об этом Хельмут рассказывал — для него это вообще было жутким зрелищем! — наконец согласился с оппонентом первый немец.

— Вот и действовал наверняка, чтобы у этой твари ни одного шанса не осталось. О, гляди! Очнулся, Hundedreck! — радостно воскликнул Зигмунд, видимо, заметив мою вялую активность. — Видишь, ничего страшного с ним не случилось — живучий гад!

[Дерьмо собачье (нем.)]

Я почувствовал, как кто-то сильной рукой ухватил меня за шкирку и жестким рывком поставил на подрагивающие ноги. Голова запульсировала еще сильнее, во рту появился кислый металлический привкус, а изнутри что-то резко рвануло вверх по пищеводу. Я переломился в поясе, и меня вырвало прямо под ноги стоявшего рядом крепкого немца.

— Affenbaby! — попятившись от дурно пахнувшей лужи с остатками моей трапезы, сквозь сжатые зубы грязно выругался фриц.

[Уё.ище (дословно: ребенок обезьяны (нем.)]

Однако, он продолжал крепко удерживать меня под руку, чтобы я вновь не завалился на пол. Я вытер свободной рукой клейкую нитку слюны, которую все никак не мог сплюнуть, и посмотрел на своих мучителей.

Одним из них, поддерживающий меня под руку, оказался крепкий мужик, в сером невзрачном поношенном пиджаке и темных широких штанах. Но его злобная физиономия показалась мне отчего знакомой.

Память в очередной раз вытолкнула на поверхность моего сознания картинку: этот мужик с погонами майора в камуфляжной форме вермахта времен великой отечественной с пеной на губах мочит своих же утырков из автомата. И всё это сюрреалистическое действо происходит в каком-то лесу.

Но как я не напрягался, память наотрез отказывалась окончательно возвращаться в мою разламывающуюся от нестерпимой боли голову. Что за лес? Что за фрицы? Что за бойня? На сражения реконструкторов не похоже, слишком натурально всё это выглядело. А даже, как будто, припомнил терпкий запах пролитой крови и кислую вонь пороховых газов.

А вот вторая физиономия молодого, сухощавого и весьма чопорного немца с тонкими и аристократически «нервными» губами и взглядом льдисто-голубых глаз, была мне абсолютно незнакома. Немца, облаченного в щеголеватый классический костюм-тройку я видел впервые в жизни.

— Уважаемый герр ведьмак, — поддав в голос фальшивого сочувствия, по-русски, но с явным акцентом произнес Вольфи Хубертус, — приношу свой глубочайший извинений за произошедший с вами инцидент! Мой «коллега» сильно опасаться ваш колдоффстфо — вот и действовать немножко жестко, чем необходимо… Но я имею весьма широкий полномочия предложить вам сотрудничество с германским командованием Третий рейх!

Ведьмак, колдовство, Третий рейх? У меня просто голова пошла кругом.

— Да что, черт возьми, тут происходит! — не выдержав полного раздрая в воспаленном сознании, воскликнул я.

— Успокойтесь, герр ведьмак, — вновь произнес «аристократ». — Вас больше не будут бить, — пообещал он. — Только ответьте мне сейчас на один вопрос: вы согласны сотрудничать с Рейх? Или мне придётся применить другой метод убеждений?

И от ткнул рукой в центр «кожаной сбруи», в которую, отчего-то я оказался упакован. Кожаные ремни, проклепанные позеленевшими от времени клёпками, охватывали всё моё тело этакой крупноячеистой «сеткой».

— Это древний артефакт, — произнес Хубертус, — использовали в Святой Инквизиции, чтобы блокировать проклятые силы ведьм. На малефиков-мужчин он тоже успешно действовать. Не правда ли, герр ведьмак? — И он шепнул какое-то слово, заставившее клепки сбруи источать странное «неоновое» сияние.

Я почувствовал, что мне вновь стало нехорошо, и я вот-вот вновь потеряю сознание. Но опять свалиться на пол, мне не дал чертов Зигмунд, с трудом, но удержав на ногах мое покачнувшееся расслабленное тело.

— Die Pappnase! — вновь злобно прошипел по-немецки майор, пытаясь привести меня в чувство звонкой оплеухой.

[Ничтожество, дословно «картонный нос» (нем.)]

— Не трогай его больше, Зигмунд! — воскликнул молодой «франт». — Это действие артефакта — он не может ему противиться! Готовим объект к эвакуации в Рейх, — заявил он.

— А может, его еще и хлороформом? — предложил майор. — Для надежности…

Это были последние слова, которые я услышал, до того, как потерял сознание в очередной раз.

Глава 1

Некоторое время назад

Никто из охраны не видел, откуда возник крепкий и довольно молодой гауптманн перед дверями штаба 13-ой танковой дивизии, расположившейся в окрестностях опустевшей и частично разрушенной Тарасовки. Только что его не было, и вот он уже стоит, нагло скаля крепкие белоснежные зубы, рядом с промухавшим его появление бойцом.

— Schläfst du auf deinem Kampfposten, Schütze[1]? — Ядовито осведомился вновь прибывший в расположение штаба офицер.

[Спишь на боевом посту, стрелок? (нем.)]

— Виноват, герр гауптманн! — Вытянулся в струнку рядовой, прищелкнув каблуками. — Но вы так незаметно подошли…

— Будь внимательней, старина! — «Сталь» из голоса гауптмана неожиданно пропала, и он улыбнулся абсолютно по-доброму, да еще и «по-дружески» хлопнув охранника по плечу. — В этих диких русских краях надо держать ухо востро, солдат, чтобы выжить! Откуда сам? Да расслабься уже — не на плацу…

— Гельзенкирхен, герр гауптман, — ответил стрелок, перестав выпячивать грудь вперед и прижимать руки к бедрам. — Это городок…

— Я знаю, где находится «Комариная церковь» (дословный перевод Гельзенкирхен), — весело рассмеялся офицер. — Хохдойч вестфальского Северного Рейна ни с чем не перепутать. Я родом из Дюссельдорфа, дружище.

— О! Так мы почти земляки, герр гауптманн! — обрадовано произнес шутце, сместившись немного в сторону и освобождая проход в помещение штаба, расположившегося в деревенском Доме Культуры, где до этого располагался штаб уничтоженного партизанами гарнизона.

— Так и есть, камрад — земляки! — произнес офицер, сделав шаг вперед и остановившись на пороге. — Начальник оперативного отдела штаба 13-й танковой дивизии оберст-лейтенант[2] Кремер на месте? — поинтересовался он.

— Яволь, герр гауптманн, — охотно отозвался охранник. — Герр Кремер сейчас у себя — второй этаж, третья дверь по левой стороне. Там табличка есть, — подсказал он.

— Данке, боец! — поблагодарил солдата гауптманн, входя в здание. — Только помни — держи ухо востро, если хочешь выжить в этих диких краях!

— Постараюсь, герр гауптман! — пообещал рядовой, но офицер его уже не слушал.

Он поднялся по лестнице на второй этаж и нашел нужную дверь, на которой действительно висела табличка, написанная от руки чернилами, но аккуратным готическим шрифтом. Табличка гласила, что именно в этом кабинете и «заседал» необходимый гауптманну человек.

Офицер одернул китель, и без того сидевший на нем просто изумительно, словно по нему шитый отличным портным (а это на самом деле было именно так), поправил ремень и решительно постучал.

— Komm herein! — донесся слегка приглушенный мужской голос из-за двери.

[Войдите (нем.)]

Гауптманн распахнул дверь и четким строевым шагом вошел в кабинет начальника оперативного отдела штаба 13-й танковой дивизии.

— Хайль Гитлер! — выбросив правую руки в нацистском приветствии, отчеканил офицер.

— Хайль! — Отозвался сидевший за столом сухощавый и очень коротко стриженный оберст-лейтенант. — Слушаю вас, герр гауптманн? — мельком пробежавшись по погонам и боевым наградам незнакомого офицера, поинтересовался Кремер. — Что привело вас ко мне?

— С недавнего времени, герр оберст-лейтенант, переведён в вашу часть, — браво ответил гауптманн, положив на стол начальнику штаба пакет с документами.

Пока Кремер изучал представленные бумаги, прибыший гауптманн изучал самого оберст-лейтенанта. Начальник оперативного штаба дивизии оказался сухощавым и поджарым мужчиной, лет сорока-сорока пяти, с удлиненным породистым лицом потомственного военного.

Несмотря на довольно молодой (сорок лет — самый мужской расцвет) возраст, лицо оберст-лейтенанта было «расчерчено» глубокими мимическими морщинами. Видимо, не очень сладкой была вся предыдущая жизнь герра Кремера. Насколько гауптманн знал, начальник оперативного штаба успел повоевать еще и на той, Первой войне, где ему тоже весьма доставалось.

И пусть его жизнь была «несладкой», но вполне себе «героической» — на правой стороне кителя болтался крупный и тяжелый «Немецкий Крест в золоте», прицепленный на булавке к карману. Поскольку он был довольно массивен и тяжёл, существовала его матерчатая версия для повседневного ношения на мундире в полевых условиях. Но Кремер предпочитал носить настоящий орден, чем его матерчатый суррогат.

Гауптманн незаметно для штабиста усмехнулся, вспомнив, как фронтовики-немцы за помпезный внешний вид называли орден «яичницей Гитлера», либо «партийным значком для близоруких», потому что центральная часть ордена — чёрная свастика на белом фоне в золотом или серебряном венке, напоминала сильно увеличенный партийный значок НСДАП.

Помимо «яичницы» грудь оберст-лейтенанта, но уже с левой стороны, украшал «Железный крест 1-го класса», от которого уже «рукой подать» и до «Рыцарского креста». А судя по оригинальному золотому ордену, Кремер не откажется нацепить на шею и этот «жестяной галстук», как, опять же едко именовали эту высокую награду все те же фронтовики.

Лейтенант госбезопасности Иван Чумаков знал буквально всё про эти боевые фашистские награды — вызубрил наизусть, еще будучи курсантом в «Школе особого назначения НКВД». Мог, даже спросонья, легко оттарабанить их статуты[3] и обиходные солдатские прозвища — Чумакову необходимо было стать своим в стане врага.

Ведь даже знание в совершенстве языка противника — это здорово, но мало. Досконально не зная нравов, царящих внутри боевых подразделений вермахта и СС, невозможно было раствориться в его рядах. Лейтенанту госбезопасности пришлось даже провести несколько месяцев в лагере, где содержались военнопленные немцы, стараясь как можно точнее вжиться в роль «своего фашистского рубахи-парня». И ему, надо признать без ложной скромности, это отлично удалось! И лишь одна ошибка стоила ему будущей блестящей карьеры разведчика-нелегала…

Он не любил об этом вспоминать, попав в разведроту обычной фронтовой части. Но и там его знания, умения и сноровка тоже пригодились. Что греха таить — там он был лучшим… Однако, душу нет-нет, да и царапали горькие воспоминания о несбывшихся мечтах.

Он даже не сразу поверил, когда за ним пришли от товарища Судоплатова. Не верил, когда сам начальник 4-го управления НКВД доводил до него всю важность предстоящей миссии. Даже сидя в самолёте, он всё еще не верил, что его мечта наконец-то начала сбываться.

Согласно усвоенной информации, лейтенант госбезопасности знал, что несмотря на свой бравый вид, военную выправку и «блеск» орденов Рейха, Кремер был прожжённым штабистом. Да — в действующей армии, да — на фронте, но непосредственно в боевых столкновениях он не участвовал.

Хотя за успешно выполненные подразделением боевые задания регулярно получал награды, планомерно двигаясь по карьерной лестнице. И ему было совершенно плевать на какого-то там гауптаманна, неизвестно за какую провинность сосланного в его часть. Судоплатов выбрал Кремера, как идеальный вариант, с которым можно было работать. А еще, зная о его просто патологическом пристрастии к женщинам и дорогому спиртному, особенно коллекционному коньяку, была разработана и легенда чекиста.

— Давайте начистоту, гауптманн… — отодвинув в сторону бумаги, предоставленные Чумаковым, произнес Кремер.

Иван привычно отметил, что начальник оперативного штаба в них почти и не заглядывал — так, мазнул взглядом по верхним листам, и всё.

— Кухмайстер, — в очередной раз прищелкнул каблуками Чумаков, и бодро тряхнул головой. — Михаэль Кухмайстер, герр оберст-лейтенат! — представился он полным именем, подобранным ему спецами Судоплатова.

— Вы мне симпатичны, Михаэль, — неожиданно улыбнулся начальник штаба, — к тому же в вашем произношении явственно чувствуются «нотки» милой моему сердцу Вестфалии…

— Так мы земляки? — Иван тут же обратил внимание на эту странность, поскольку знал, что Кремер родом из Штеттина, еще в начале века принадлежащего Пруссии.

— О, нет — я родом из Штеттина, — ответил оберст-лейтенант, и Чумаков понял, что специалисты из НКВД не даром едят свой хлеб. — А вот после Великой войны мне долгое время пришлось служить в полиции славного города Дюссельдорфа…

— Неужели, герр оберст-лейтенант? — сделав донельзя удивленное лицо, воскликнул Иван. — Это же мой родной город! Возможно, что мы раньше встречались…

— Зовите меня Фриц, Михаэль, — неожиданно предложил Кремер, явно находясь в отличном расположении духа. — Мы ведь можем себе позволить общаться как обычные люди в такие редкие минуты затишья… Присаживайся, — И Фриц указал Ивану на свободный стул.

— Буду только рад, Фриц, — ответно расшаркался «Михаэль», уверенно приземляясь на указанное место.

— Итак, начистоту, Михаэль! — напомнил Кремер, уткнувшись ладонью в подбородок.

— Изволь, Фриц, — широко улыбнулся Иван, — это всё женщины, чёрт бы их побрал! Я, не подумавши, переспал с женой моего непосредственного начальника… Вернее, подумал, но по всей видимости, не тем местом!

— А ты еще тот ходок, дружище Михаэль! — радостно воскликнул Фриц, словно получил в наследство миллион рейхмарок. — Я так и знал, что тут замешана бл… дама! Эх, помню, когда я был таким же молодым, то не пропускал ни одной юбки!

— Да ты и сейчас еще хоть куда, Фриц! — «чутка» польстил самолюбию оберст-лейтенанта Иван. — Да еще и настоящий герой с настоящими боевыми наградами! — отсыпал он еще немного лести. — Признайся, Фриц, все женщины и так твои до сих пор?

— А ты хитрый лис! –погрозив гауптману пальцем, добродушно рассмеялся Кремер. Похоже, семена лести упали на благодатную почву. — То-то я гляжу, тебя к нам спустили с такого тепленького местечка в Берлине. Могу только посочувствовать твоему горю… Я бы и сам не прочь оказаться подальше от этой варварской страны. Но, война есть война, Михаэль. Теперь придется по-настоящему послужить фатерлянду.

— Может быть, поможешь мне залить горе, Фриц? — как бы между прочим поинтересовался Чумаков, вынимая из сумки с вещами бутылку коллекционного коньяка «Martell». — Я тут пока никого не знаю…

— Оу! Майн готт! — воскликнул Кремер, просто выхватив бутылку из рук Чумакова. — Это же Martell Création Grand Extra! Откуда такое чудо?

— Это подарок, Фриц…

— Постой… — Хитро прищурился оберст-лейтенант. — Дай угадаю? Это от той красотки, которая и послужила причиной твоей отправки на фронт? Я прав? Ну, скажи, Михаэль? Прав?

— Поражаюсь твоей проницательности! — тяжело вздохнул гауптманн. — Она прислала мне эту бутылку на вокзал с курьером…

— Вот, сучка… Извини, Михаэль! — тут же поправился Кремер. — Все бабы одинаковы…

— Всё так и есть, Фриц… Всё так и есть… — Вновь тяжело вздохнул Иван. — Наливай…

— Ты что, Михаэль, — с настоящим ужасом в глазах воскликнул Фриц, — собираешься пить этот божественный нектар, как обычное пойло?

— А чего тут сложного? — удивленно пожал плечами Иван. — Наливай, да пей. К тому же я такого дорогого коньяка никогда не пробовал.

— Ох, Михаэль-Михаэль! — Укоризненно покачал головой Кремер. — Ты не понимаешь, какого наслаждения лишаешь сам себя. Но ты еще молод, и всё у тебя впереди! А я тебя научу, как старший и более опытный товарищ. Пойдем.

Оберст-лейтенант вышел из кабинета, разведчик — следом. Заперев входную дверь, Кремер, свесившись вниз на перилах лестницы, громко крикнул:

— Тухель! Тухель, разрази меня гром! Оглох, что ли?

Дверь на первом этаже скрипнула, являя «на свет» ужезнакомого Чумакову охранника из «Комариной церкви».

— Я здесь, герр оберст-лейтенант! — задрав голову, ответно прокричал тот.

— Сегодня меня больше ни для кого нет! — безапелляционно заявил Кремер.

— А что говорить, если будут спрашивать, герр оберст-лейтенант? — А солдатик-то попался дотошный.

— Что угодно, — отмахнулся Фриц, — от «уехал с инспекцией», до «пал смертью храбрых». Все!

— Яволь, герр оберст-лейтенат! — отрапортовал Тухель, вновь скрываясь за дверью.

— За мной, Михаэль! — распорядился Кремер, направляясь в дальний конец тускло освещенного коридора.

Остановившись у низенькой неприметной дверки, оберст-лейтенант отпер её еще одним ключом со связки и, наклонив голову, прошел внутрь. Чумаков последовал за старшим офицером и оказался в небольшой уютной комнате, с одним большим окном, выходящем прямо на расположение танкового полка. Со второго этажа было отлично видно, как серьёзные бронированные машины растянулись вдоль кромки виднеющейся неподалёку лесополосы.

Маленькое помещение было превращено в этакую «комнату отдыха»: обшарпанные стены с растрескавшейся штукатуркой были «задрапированы» основательно потертой красной бархатной тканью, по всей видимости, бывшей некогда театральным занавесом.

Возле самого окна, распахнутого настежь по причине жары, стоял маленький столик, а рядом с ним два старых резных кресла с облупившейся позолотой, явно привезенные в Дом культуры Тарасовки из какого-нибудь отдаленного барского поместья. В самой деревне Чумаков ничего подобного не заметил.

Кремер усадил Ивана в одно из этих кресел, а сам уселся напротив, поставив на стол вожделенную пузатую бутылку с коллекционным коньяком.

— Значит так, Михаэль, слушай и запоминай… — словно делясь некой сокровенной тайной, произнес Фриц, ловко откупоривая бутылку лежащим тут же на столике штопором. — Во-первых: такой божественный напиток грех пить из простых стаканов… — нараспев произнес он, выставляя на столешницу два пузатых бокала с зауженным верхом, которые он вытащил откуда-то из-под стола.

— Это же снифтер, не так ли, Фриц? — Блеснул эрудицией Чумаков, которого тоже в спешном порядке подготовили к подобной ситуации.

— Ты прав, Михаэль, только из таких бокалов и следует наслаждаться вкусом настоящего выдержанного коньяка! А для начала — просто проникнись уважением к столь благородному напитку! Представляешь, дружище, сколько он зрел? — риторически спросил он Кремер.

— Пока еще нет, — мотнул головой Иван, хотя, лучше Кремера знал ответ на этот вопрос. Но он сейчас отрабатывал роль абсолютно несведущего в дорогих напитках болвана. — Я даже бутылку рассмотреть, как следует, не успел.

— В купаж этого настоящего произведения искусства входят коньячные спирты едва ли не столетней выдержки! — произнес оберст-лейтенант, буквально гипнотизируя бутыль. — Поэтому и призываю тебя насладиться этим нектаром богов!

— Я весь в внимании, Фриц! Готов перенять твой бесценный опыт.

— Так вот, — продолжил Кремер, — идеальная температура подачи коньяка — двадцать-двадцать пять градусов Цельсия. — Будем считать, что температура в пределах нормы, — заявил он, прикоснувшись рукой к открытой бутылке. — Наливай, дружище… примерно на четверть бокала…

Чумаков взял бутылку и покорно плеснул темной тягучей жидкости в пузатые бокалы.

— Для того, чтобы оценить полностью непередаваемо-многоцветную гамму ароматов коньяка, помогает классический широкий бокал с зауженным верхом — снифтер, — продолжал вещать оберст-лейтенант. — В переводе с английского это значит «нюхать». Уж поверьте старому вояке на слово — Островные обезьянки умеют ценить и наслаждаться настоящим коньяком! Процесс дегустации, а это именно процесс, следует начинать с оценки внешнего вида напитка. Возьмем бокал за ножку и начнем медленно вращать его вокруг своей оси… Ну же, Михаэль, не отставайте, я прошу…

Иван взял бокал в руки и покрутил перед глазами, наблюдая процесс конденсации коньячных паров на холодном стекле снифтера.

— Видите, на стенках появились следы, — прокомментировал тем Фриц, — так называемые «ножки». «Ножки» должны быть абсолютно прямыми и параллельными. Если это не так, значит, в то, что перед вами, добавлен жжёный сахар или карамель. Неважно, что добавлено. Важно другое: то, во что добавлено, уже не коньяк. И ещё о «ножках»: чем они толще и чем медленнее стекают, тем значит старше коньяк. Если они пропадут в течении примерно пяти секунд — перед нами коньяк с небольшой выдержкой. Лет пять — восемь, не больше. Если досчитаете до пятнадцати — около двадцати. Ну а в нашем с вами случае ножки должны исчезнуть не ранее, чем через полминуты!

— Раз, два, три… — послушно начал отсчет разведчик, наблюдая за стекающими «ножками».

— Отличный коньяк! — резюмировал Кремер, когда Чумаков остановился на тридцати пяти.

— Я надеялся, что Белинда меня высоко оценила!

— Вот только её рогатый муженёк, по всей видимости, нет! — весело заржал Кремер. — Но вернёмся к дегустации: теперь оцениваем коньяк на цвет: чем он выдержаннее, тем он темнее… Хотя не всегда, — подумав, добавил он. — Но в нашем случае цвет темно-янтарный, что соответствует данному утверждению. Теперь переходим к оценке запаха: существует три волны аромата коньяка. Первую волну можно почувствовать на небольшом расстоянии от края бокала, здесь хорошо улавливаются легкие ванильные тона. — Начальник штаба с шумом втянул воздух носом, «крылья» которого затрепетали.

— Бесподобно! — произнес Чумаков, повторив за Кремером.

— Вторая волна запаха начинается возле краев, тут чувствуются фруктовые и цветочные нотки, — продолжил Фриц. — В качественном коньяке обязательно будет аромат липы, фиалки, розы или абрикосов. В третью волну, в самом бокале, входят запахи выдержки со сложными тонами, напоминающими портвейн. Чувствуете?

Иван кивнул — ароматы действительно были великолепны.

— И, наконец, насладившись букетом ароматов, переходим к оценке вкуса коньяка. — Кремер подошел к финальной стадии своей небольшой лекции. — Правильно пить коньяк маленькими глотками, на несколько секунд задерживая его во рту. Благодаря этому, хорошо улавливается эффект, называемый, «хвостом павлина» — коньяк медленно растекается по языку и глотке, оставляя приятное послевкусие, в котором не должно быть резких спиртовых тонов. Чем больше длится послевкусие, тем качественнее напиток. Ну, попробуй, Михаэль!

Разведчик послушно глотнул и подержал жидкость на языке — коньяк постепенно раскрывался незабываемым букетом.

— А? — довольно воскликнул оберст-лейтенант. — Как тебе, Михаэль? Изумительный аромат! Давненько я не пробовал ничего подобного!

— Очень хорош! — Качнул головой Чумаков. — Пьешь, как нектар. Тягуч, ароматен, мягок…

— И главное — не нужно портить божественное послевкусие лимоном! — неожиданно вставил Кремер. — Никогда не понимал этого русского монарха, культивировавшего такое дурное сочетание вкусов! Если уж так приспичило закусить… Хотя, закусывать отличный коньяк — настоящий моветон! То извольте кусочек шоколада или фрукты… Но без них… — Кремер сделал небольшой глоток из бокала и «покатал» жидкость на языке. — Божественно!

Еще некоторое время они сидели, попивая отменный коньячок, и трепались ни о чём. Но в основном все разговоры Кремера крутились вокруг женщин, доступных и не очень, и непременно выдержанного коньяка. А таких историй у него было — вагон и маленькая тележка.

Чумаков радушно улыбался, поддакивая в нужных местах. Однако внутри у него разгорался настоящий пожар. Ведь эту тварь, лишь только внешне похожую на человека, не интересовало ничего, кроме потрахушек и выпивки. Вокруг умирали люди. Тысячи! Десятки и сотни тысяч! Не только русских, но и немцев. А ему хоть бы хрен!

Если бы была возможность, Иван уже удавил бы фрица по имени Фриц своими собственными руками. Но он должен был сидеть, улыбаться и терпеть «дружеские» похлопывания по плечу. Ведь он сейчас такая же тварь, а иные мысли надо гнать из головы…

— А ты мне действительно нравишься, Михаэль! — после очередного бокала коньяка вальяжно произнес оберст-лейтенант. — Пожалуй, я оставлю тебя при штабе дивизии. Ну, скажи, что тебе делать в 13-ом разведывательном батальоне, куда тебя приписали? Там можно только сдохнуть. Причем сделать это очень и очень быстро! Похоже, что это муженёк твоей Белинды подсуетился?

— Вероятнее всего. Спасибо, Фриц, за столь щедрое предложение…

— Цени, Михаэль! — ответил Кремер, подливая себе в снифтер очередную дозу. — Твоё здоровье!

— А теперь ты мне скажи начистоту, Фриц, — дождавшись, когда опустеет бокал, произнес Иван, — а что, вообще, вы делаете в этой дыре? Ну, ваша танковая дивизия? Насколько мне было известно, вас неожиданно выдернули с Кавказского направления? А там вы вполне успешно били русских?

— Знаешь, дружище, я и сам точно не могу понять… — Пожал плечами Кремер. — Личный приказ рейхсфюрера… На мой взгляд, вокруг этих мест творится какая-то чертовщина. Сначала погибают от поноса две роты… — Неожиданно его разглагольствования перебили какие-то громкие и злобные крики во дворе. Словно все солдаты разом решили перегрызться между собой. А затем последовали звуки выстрелов. — Это что еще за…

Закончить фразу оберст-лейтенант не успел — в открытое окно стремительно ворвалась ворона, несущая в своих лапах что-то очень похожее на «лимонку».

— Бред какой-то! — Чумаков даже головой тряхнул, подумав, что ему это померещилось.

Но не тут-то было, в лапах ворона действительно держала оборонительную гранату «Ф-1» с выдернутой чекой. Ивану отлично удалось рассмотреть рубчатую металлическую оболочку.

Ворона громко каркнула, сделала круг по комнате и, нагадив на мундир оберст-лейтенанта, выпустила смертельный заряд из лап.

— Берегись, граната! — заорал Чумаков, сшибая на пол Кремера, забиваясь с ним в угол и закрываясь перевернутым столом — добежать до дверей они явно не успевали…

[1] Шутце (нем. SS-Schütze, стрелок) — воинское звание СС и Вермахта, существовавшее в формированиях Вермахта и войск СС с 1939 по 1945, и соответствовавшее званию манн в общих СС. Данное звание было самым низким в пехоте.

[2] Оберст-лейтенант (нем. Oberstleutnant) — воинское звание старшего офицерского состава в вермахте, находится по старшинству между воинскими званиями майора и оберста. Соответствует званию подполковника.

[3] Стату́т — правовые акты описательного характера о чём-либо — например, устанавливающие описание ордена, порядок награждения им и т.п.

Глава 2

На этот раз ночи я решил не дожидаться. А чего? Пусть трясутся сволочи и днем, и ночью! Не будет у них покоя, пока их гребаные сапоги топчут мою родную землю! Я забежал домой, быстро перекусил (хрен его знает, насколько мне придётся зависнуть) и вооружился: шмайсер на плечо, гранаты в карманы, дополнительные магазины в ранец, а бинокль на шею.

Сообщил своим красоткам, что отправился, наконец-то, бить фашистского супостата, и свалил по-бырому, пока не начались долгие проводы, да лишние слезы. Мне так проще, не люблю всего этого. Понимаю, что могу не вернуться назад… Но прощаться… Не-е-е, не моё это…

Выбравшись на знакомую полянку, где мы с Лихоруком уже давали фрицам бой, а после стояли насмерть вместе с лешим против упыря, я задумался: а куда идти? Со слов лешего, немцы устроили тотальную блокаду едва ли не вокруг всего леса. Если это действительно так, то большой разницы не было, на каком участке устроить немцам диверсию.

Главное сейчас — это разжиться силами с помощью способностей моего злыдня. На данный момент мы с ним оба пребывали не в лучшей «магической форме» — просто полностью опустошены. Но, если я еще умудрялся вытягивать хоть какие-то жалкие крохи магии из окружающего эфира, то Лихорук был напрочь лишён этой возможности.

Его источник (хотя я точно не знаю, есть ли он у него вообще — физиология злыдней для меня пока темный лес) мог пополнять запасы силы непосредственно выкачивая жизненную её из обычных людей — смертных, как он любил выражаться. Так же Лихорук мог перерабатывать в «энергию» негативные эмоции, страдания, боль и болезни — для таких существ они были подобны своеобразным деликатесам. Этакой вишенкой на торте.

Такие, как он — злобные инфернальные твари, специально доводили людей «до ручки», селясь рядом с ними, чтобы потом с удовольствием их схарчить. Злыдни и «иже с ними», в прямом смысле этого слова, своей вредоносной «деятельностью» укладывали людей под дерновое одеяльце. Могли, конечно, и свежим человеческим мясцом изредка пробавляться — вон какие у моего одноглазого братишки зубищи! Но в процессе «эволюции» такие твари приспособились именно к поглощению силы.

Да-да, как не прискорбно было это признавать, но злыдень, по сути, «питался» подобно банальным «энергетическим вампирам», о которых в моём времени писали в желтой прессе, да кричали с экранов телевизоров многочисленные экстрасенсы. В своё время я думал, что эти деятели лишь разводят на бабки доверчивых лопухов, а оно вона, как повернулось.

Значит, имелись и в будущем настоящие специалисты, которые могли видеть всю ту потустороннюю хрень, которая свалилась на меня в один прекрасный момент. А все «бабкины сказки» и «поповские побасенки» имели под собой твердую железобетонную основу.

В общем, чтобы не терять время понапрасну, я решил посмотреть, что же творится в Тарасовке, полностью покинутой жителями после эпидемии «червлёной дрисни». Открыто выходить в деревню я не собирался, был у меня уже давненько присмотренный «пункт наблюдения» — старая и высокая липа, макушка которой слегка высовывалась над «общей» лесной кроной. Стояла она в небольшом отдалении от деревни, и с помощью бинокля я надеялся рассмотреть, что же там происходит, ничем собственнои не рискуя.

Я конечно, не белка, чтобы по веткам скакать, но в детстве вволю по деревьям полазать довелось. Особенно с дедом в тайге. Очень уж я любил всякие качели-тарзанки на них устраивать. Такие, чтобы ух — прямо дух захватывало!

Выберешь какого-нибудь старого таёжного исполина, что под собой всех конкурентов из лесной молодой поросли давно передушил, да и веток, пусть огромных толстых и широких, у которого только на макушке и осталось. Да привяжешь к такой ветке буксировочный трос или канат. А на соседнем дереве простенькую лестницу приладишь, чтобы стартовать быстрей и сподручнее было.

Эх, вот же было счастливое времечко! Ни забот тебе особых, ни хлопот. Детство золотое. Что ж ты так быстро кончилось? А ведь в то время я только и думал, как бы поскорее вырасти, да самостоятельным стать. Жаль, что осознание тех прекрасных дней приходит к нам так поздно, оставляя лишь светлую грусть по прошедшим счастливым временам.

Ладно, это я отвлекся чего-то. Ностальгия дело хорошее, но у меня совершенно другие задачи на сегодня. Попробовать ворон в действии, и разжиться силой с помощью братишки Лихорука. Да он и сам в бой рвётся — голодно ему без подпитки негативной энергией.

Он ведь не может, как мы, люди, довольствоваться обычной пищей — ему обязательно вред приносить нужно. Впрочем, как и мне. Но дар, полученный от старухи-ведьмы на этот счет меня пока не беспокоил. То ли оттого, что я впереди паровоза бежал, выполняя «пятилетку за три года».

Мне ведь уже все ухи Глафира Митрофановна прожужжала о том, какой я уникум. Обычные ведьмы за тот срок, который минул с момента обретения мною колдовских сил, едва-едва от новика до первого чина шажок делают. А я уже третью веду взял! Главное, не расслабляться раньше времени! А то прилетит, откуда не ждали.

Я весьма неуклюже, сказывалось отсутствие сноровки, всё-таки забрался на дерево, поудобнее расположился на ветке и прильнул к биноклю. Тарасовка лежала передо мной, словно на ладони и ужеотнюдь, не выглядела заброшенной. Наоборот, она просто кишела врагами.

Леший не соврал — насколько хватало глаз по внешнему периметру лесного массива была рассредоточена боевая бронированная техника. В основном — танки. Только в пределах прямой видимости я насчитал их больше трёх десятков. Остальные скрывались за густой растительностью.

По моим предварительным прикидкам, в районе Тарасовки была расквартирована не менее, чем танковая дивизия вермахта! Включающая в себя собственно танковый полк, моторизированную бригаду, артиллерийский и стрелковые полки, мотоциклетный, сапёрный и разведывательные батальоны! А также дивизионные части подвоза и снабжения! А это, на минуточку, порядка десяти тысяч человек, не считая техники!

Не многовато для одного человека? Пусть и ведьмака с силовой поддержкой злыдня, но всё-таки? Похоже, что фашистский упырёк сильно поднапрягся, когда не сумел нас с братишкой мочкануть «на удалёнке». Вот и решил покончить с нами обычным способом. А чтобы не рисковать и действовать наверняка, привлек такие мощные силы.

Здесь имелись как легкие танки Panzerkampfwagen II, также известные как Pz.II или Т-II, так и средние — Pz.IV и Pz.III. Увидел и несколько «командирских танков», и даже один весьма устаревший Leichter (Funk) Panzerwagen — «лёгкую ради́йную бронемашину», отличающуюся от линейных танков отсутствием вращающейся башни.

И еще помимо всего этого добра у фрицев имелась целая куча легких и тяжелых полевых гаубиц, парочка 150-мм тяжёлых орудий, станковые пулемёты, миномёты, противотанковые и лёгкие пехотные орудия. И вся эта масса убойного барахла была направлена в мою сторону… Вернее, в сторону леса.

А еще Тарасовка была забита автомашинами, мотоциклами с коляской и без, и кучей народу, которая суетилась вокруг техники, напоминая мне с высоты большой муравейник своим слаженным движением. В этом-то немцам можно реально позавидовать — никакого хаоса и «броуновского» движения не наблюдалось совсем.

Все четко, слаженно, отрепетировано, как по нотам! Каждый даже самый маленький «винтик» на своем месте, и каждый знает, что ему делать в конкретный момент времени. Пресловутый немецкий «орднунг»[1] в действии. «Ordnung muss sein» — «Порядок должен быть» — гласит немецкая пословица. И это основная жизненная позиция для любого немца.

Сравните эту нехитрую немецкую поговорку с нашим родным русским «авось», тоже в сжатой форме выражающий характерные черты русского характера: склонность плыть по течению или рисковать с надеждой на лучший исход; леность и безразличие, когда позволительно сделать что-либо небрежно, в надежде, что небрежность не будет обнаружена и наказание не последует.

Вот поэтому-то и выходит так, как в другой поговорке: что русскому хорошо, то немцу смерть. И я буду стараться по мере сил претворять её в жизнь в прямом смысле этого слова. Чем меньше фрицев останется в живых — тем лучше.

Но, честно говоря, лезть на рожон в эту вражескую слаженную толкучку не очень-то хотелось. С моими-то силами, вернее с их полным отсутствием это было очень опасно. Я уже подумывал найти место поспокойнее, чтобы и фрицев поменьше, и подальше от Тарасовки, но неожиданно появившийся на соседней ветке злыдень оторвал меня от размышлений.

— Ш-шрать ош-шень х-хош-шетс-ся, п-пратиш-шка Ш-шума! Мош-шна? — сглотнув слюну и облизнув острые зубы языком, вопросительно посмотрел на меня Лихорук.

— Знаешь, приятель, здесь слишком много врагов. Как-то… опасаюсь я… Сил совсем нет в резерве… — честно признался я Лихоруку.

— Людиш-шки, — презрительно прош-шипел злыдень, — Лих-хоруку на один с-субок! Них-хто с-слыдя даш-ше не с-саметит! Не умеют они, а ф-ф неш-шис-сть не ф-ферят даф-фно. Отпус-сти, п-пратиш-шка! Ош-шень х-холоден Лих-хорук! Ош-шень-ош-шень!

— А вдруг случиться чего, братишка? — Ну, вот что-то не давало мне покоя. — А я тебе даже ничем помочь не смогу. Одного автомата и гранат на всю это свору не хватит. Может, всё-таки поищем местечко поспокойнее? — продолжал увещевать я своего боевого товарища.

Какое-то странное ощущение опасности никак не хотело меня отпускать. Может быть, это от того, что я увидел, сколько на самом деле фрицев собралось у кромки леса. Не знаю. Но мне отчего-то было очень «неуютно».

— С-саш-шем? — искренне изумился злыдень. Я даже ощутил его реакцию, не напрягая своих ведьмачьих способностей, настолько она была велика. — Много с-смертных-х — много с-силы! С-слыдень опять п-пудет мох-хуш-ш, как п-пох-х!

— Вот именно, как пох! — усмехнулся я. — Ладно, иди, — Может, я действительно зря мандражирую? Ну, какие фрицы соперники злыдню? Они для него всего лишь пища. — Только не усердствуй сильно, дружище! Чуть «здоровье» поправишь — и назад! Мы потом с тобой настоящую диверсионную операцию разработаем. Так чтобы только кровавые брызги в стороны разлетались! Ферштейн?

— Ф-ферш-штей, п-пратиш-шка, — кровожадно облизнулся Лихорук, видимо, представив себе эти кровавые брызги. И тут же исчез из моего вида.

Пришлось мне переходить на колдовское зрение, чтобы отслеживать перемещение моего братишки в стане врага. Благо, что все функции чудо-зрения срабатывали даже с применением бинокля. Жаль, что мне так и не удалось освоить взгляд глазами подконтрольного животного.

Я бы туда сейчас запустил одну из своих ворон, чтобы в подробностях разглядеть действия злыдня, а после устроить, так сказать, разбор полётов. Чтобы в следующий раз действовать намного эффективнее. Хотя, я отлично видел полыхающую ауру Лихорука — мой братишка был действительно весьма и весьма голоден.

Я вообще не понимаю, как он сдерживал себя в нашем маленьком теплом кругу. Думаю, что при желании злыдень мог бы обойти те хилые обереги, что я соорудил для моих женщин. А то и вовсе их разрушить. Но он держался, даже ни разу не «облизнувшись» в сторону хозяек Ведьминой балки. За что ему, как говорили, а, вернее, как еще будут говорить в будущем мои ученики — респект и уважуха!

Помимо ауры злыдня я прекрасно «считывал» и энергетические оболочки фрицев. Их «духовные оболочки» (хотя, откуда взяться душам у этих бездушных тварей?) светились куда тусклее, чем полыхающая нестерпимым голодом аура Лихорука. Поэтому мне не приходилось напрягать «зрение», чтобы отслеживать его продвижение к лагерю противника.

Вот мой братишка пробрался через густой перелесок и выскочил на открытое пространство, откуда до Тарасовки оставалось просто подать рукой. На секунду переключившись на обычное зрение, я проконтролировал, что мой диверсант продолжает находиться в невидимом обычным людям спектре. Словно и нет там никого.

Я немного расслабился и выдохнул, вновь переключаясь на ведьмовское зрение: ну, скажите, кто с такой-то мировой маскировкой сумеет обнаружить моего братишку? Но в душе что-то все-равно тянуло, не желая успокаиваться. Какое-то предчувствие, что ли? «Чуйка Чумы», как называли подобное мое поведение парни из разведроты.

Во только в тот последний наш рейд она отчего-то не сработала… Может быть зря я поддался на уговоры злыдня и отпустил его одного? Ведь с пустым резервом я действительно ничем не смогу ему помочь, если случится что-то неординарное. Хотя, может, это я себя накрутил? И надо просто успокоиться?

Злыдень, меж тем приближался к линии, вдоль которой расположились танки и другая убойная вражеская техника. Двигался он быстро и резко, огромными скачками, даже отталкиваясь от земли своими длинными руками. Ни дать, ни взять — уродливая горбатая и лысая горилла с непомерно огромной головой вышла на прогулку.

По мере его приближения к экипажу ближайшего танка, ауры фрицев начали постепенно «накаляться». В них начали преобладать нотки раздражения и недовольства. Я, конечно, находился довольно далеко от этой «линии обороны», но даже до меня долетали обрывки какого-то «горячего» спора.

Думается мне, что фрицы так и не поняли, в какой момент благостное состояние расслабленности (отличная погода, просто очаровательный летний вечер, и главное — никакой стрельбы) перешло в откровенную неприязнь к ближнему своему. Свара постепенно разгоралась — дело уже дошло до «хватания за грудки» и «махания кулаками».

А в мой опустевший резерв капнули первые капли силы — моя «хозяйская доля» от промысла злыдня, при оставшейся неразрывной нашей с ним магической связи.

Привлеченные громкими криками к разборке поспешили и другие танковые экипажи, постепенно втягиваясь в конфликт, разгоревшийся буквально на пустом месте. Вот так и действует промысел любой вредоносной нечисти, в данном случае Лихорука.

Я видел, как ауры вновь прибывших тоже начинали ярче «светиться» от нахлынувших эмоций, когда они тоже попадали под влияние злыдня. С высоты мне было отлично видно, на каком расстоянии начинает действовать на немцев дар Лихрука.

По сравнению со схваткой в лесу, когда мой братишка уничтожил целую роту ягдов, его промысел основательно просел в дальности воздействия. Теперь он составлял не больше десятка метров. Но Лихоруку сейчас и этого хватало — людишки, сами того не зная, бежали навстречу своей гибели. Я не сомневался, что все, кого «захомутал» злыдень, уже покойники.

Убедившись, что все идет по плану, и злыдню ничего не угрожает, я из поступившей от него доли магии, сообразил две печати подчинения. Ворон вокруг хватало, поэтому мне не составило особого труда, найти двух (больше печатей мне создать так и не удалось) «набросить» на них созданное заклинание.

После чего, я подозвал их к себе, дождался пока они рассядутся на ветках дерева, и принялся 'растолковывать, в чём будет заключаться их миссия. На всё про всё мне хватило буквально одной минуты — всё-таки, действительно они умнейшие птицы, курам до них реально далеко.

По очереди срывая с гранат предохранительные чеки, я вложил смертельные заряды в лапы птицам и отправил в полет. Пока заряженные «биодроны» кружили над Тарасовкой, я искал объект для их лучшего применения. И вот когда мой взгляд упал на открытое окно второго этажа Дома культуры, я понял кто будет первой целью для обкатки нового вида вооружения.

В бинокль было отлично видно, как два высокопоставленных фрица — целый оберст-лейтенант, считай, подполковник по-нашему, увешанный орденами, как новогодняя ёлка, и весьма молодой гауптманн, лицо которого отчего-то показалось мне очень знакомым, жрут дорогой коньяк любуясь, сука, нашим родным закатом!

Вот в это открытое окошко я и направил первую ворону с гранатой в лапах. А то, понимаешь, спиртное жрут, морды оккупантские, и не закусывают! Вот, пусть «лимончиком» и заедят! Нашему царю — Николаю Второму[2], такое сочетание весьма заходило. Но, как говорится: что русскому хорошо — то немцу смерть!

Но чем всё закончилось я досмотреть не успел, меня словно острым ножом «по душе» полоснуло, и наша магическая связь со злыднем неожиданно разорвалась. Я, скрипнув зубами от боли, резко увел бинокль в сторону, пытаясь разглядеть Лихорука, что позабыл даже переключится на «спецзрение». Но этого и не понадобилось — моего боевого товарища можно было разглядеть даже невооруженным магией глазом.

— Чё за херня тут творится? — пораженно выдохнул я, наблюдая, как Лихорука, пойманного в какую-то «ловчую сеть», сноровисто «пакуют» ребятки в черных монашеских рясах.

[1] О́рднунг (нем. Ordnung) — в немецком языке многозначное слово ordnung обозначает в том числе «церковный порядок», «дисциплина», «правило», «урегулирование», «организация», «система»; из немецкого это слово было заимствовано в английский и в другие языки.

[2] Когда Николай II в первый раз попробовал настоящий коньяк родом из Франции, напиток показался ему слишком терпким. Император сразу попросил дольку лимона, чтобы убрать неприятное послевкусие. Это сочетание ему понравилось, а совсем скоро все знатные вельможи пили коньяк именно с лимоном.

Глава 3

Грохот разорвавшейся «лимонки» в маленьком помещение болезненно саданул по барабанным перепонкам, даже не взирая на широко открытый рот. В ушах противно зазвенело, а в глазах на мгновение помутилось. Взрывной волной вышибло дверь, расколотило оконные стекла и мощно долбануло в стол, за которым скрывались Кремер и Чумаков.

Крепкое изделие русских столяров-краснодеревщиков стойко выдержало чудовищный удар, воткнувшись резными ножками в стену. По столешнице дробно застучали металлические осколки разлетевшейся оболочки гранаты, временами прошибая её насквозь, но, к счастью, практически полностью застревая в её вязкой и толстой древесине.

Лишь несколько острых и горячих кусочков металла все-таки сумели прорваться за это укрытие, располосовав щеку Ивану и пробив немцу плечо. Фриц лишь вздрогнул, получив ранение, но дальше рыпаться не стал, понимая, что ему еще очень сильно повезло.

Если бы не фантастическая реакция гауптамана, от Кремера вообще осталась бы лишь окровавленная и подрагивающая груда мясного фарша. Разрыв «лимонки» в таком маленьком и замкнутом пространстве — это гарантированная смерть! И оберст-лейтенант, для которого нынешняя война была не первой, как никто другой это понимал.

Еще не осела поднятая взрывом пыль, когда в коридоре раздался топот бегущих ног и взволнованная речь подчиненных оберст-лейтенанта. Загрохотала сорванная с петель дверь, видимо, отброшенная в сторону, а затем солдатские руки откинули в сторону измочаленный стол.

Чумакова подхватили за руки и вытащили из угла на относительно свободное пространство. Ему что-то наперебой говорили, но он лишь качал головой и тупо улыбался — в ушах до сих пор слышался лишь «колокольный звон». По щеке текло что-то теплое, тягучее и скользкое на ощупь. И когда Чумаков отнял руку от лица, она оказалась обильно измазана кровью.

Ему тут же сунули в руку какую-то тряпку, чистую на вид, и он приложил её к лицу, зажимая обильно кровоточащую рану. Пока он занимался собой и тупо разглядывал основательно посечённые осколками стены каморки, солдаты вытащили из-под стола и своего начальника оперативного штаба.

Герр оберст-лейтенант тоже непонимающе вращал глазами, зажимая рукой рану на плече и что-то возбужденно говорил Чумакову, только Иван его не слышал. Как, впрочем, и Фриц не слышал разведчика — только отрицательно мотнул головой, когда Чумаков попытался задать ему вопрос.

Голова разламывалась, горела щека, и еще отчего-то пульсировали кончики пальцев на левой руке. Чумаков поднес их к глазам, и с удивлением обнаружил, что они посинели, а ногти так и вообще залило «чернотой». Только сейчас он вспомнил, что именно этой рукой тянул на себя стол, когда прогремел взрыв. Вот и «отбило» пальцы, словно в детстве, когда он не успел выбросить и держал в руках разорвавшуюся петарду.

Солдаты вывели их Кремером на улицу и проводили до расположения санитарной службы. К этому моменту пострадавший от взрыва слух частично восстановился, и Чумаков услышал, как оберст-лейтенант во всю глотку материт партизан, каким-то образом умудрившихся так выдрессировать ворон.

Однако, на этот счет у Ивана были определенные сомнения. Птица, на его взгляд, действовала уж очень разумно. Надо быть просто гениальным дрессировщиком, чтобы научить ворону таким «фокусам». Хотя, всё конечно может быть.

— Данке, Михаэль! — прекратив ругаться, произнес Кремер, когда за него взялись медики санитарного батальона. — Ты спас мне жизнь, и я перед тобой в неоплатном долгу!

— Не стоит благодарностей, Фриц! — поморщившись, когда один из эскулапов принялся обрабатывать поврежденную осколком щеку, произнес Чумаков. — Ты на моём месте поступил бы так же…

— Вообще чудо, что мы выжили и почти не пострадали! — возбужденно перебил его оберст-лейтенант. — Нас вообще должно было насмерть посечь осколками… И благодарю Деву Марию, что ты оказался настолько быстр… Но скажи мне, как? Как эти ублюдки сумели так выдрессировать эту чертову ворону?

— Я не знаю, Фриц, — пожал плечами разведчик, — со мной такое впервые. А что вообще произошло? Ну, там, на улице? — уточнил он. — До того, как нас едва не размазало взрывом я слышал выстрелы.

— Сейчас разберемся… — произнес оберст-лейтенат, зашарив взглядом по сторонам. Завидев неподалеку знакомую физиономию солдатика родом из «Комариной церкви», он крикнул:

— Тухель! Тухель, ком цу мир!

Солдатик резво подскочил к командиру:

— Яволь, герр…

— Оставь! — отмахнулся Кремер. — Быстро докладывай, чего там у нас приключилось? Кто стрелял?

— Так это, герр оберст-лейтенант, тут такое дело… — замялся Тухель, не зная, как сообщить начальству не очень хорошие новости. — Парни-механики из ремонтной роты отчего-то сцепились с танкистами второго батальона. Устроили заварушку, в которой кто-то и пальнул сгоряча…

— Хочешь сказать, что никакого нападения партизан не было? — сурово сдвинув брови, рыкнул Кремер. — И мои бойцы сами себя постреляли? Да ты с ума сошел, Тухель? Может, это они и мне в окно гранату забросили?

— Никак нет, герр оберст-лейтенат! — испуганно проблеял солдатик, втягивая голову в плечи. — Да вы сами идите, да посмотрите…

— Ты меня учить будешь, Тухель? — ядовито поинтересовался Кремер. — Да ты у меня из нарядов не вылезешь…

— Там еще это, герр оберст-лейтенант, — произнес Тухель, — эти сумасшедшие итальяшки-монахи какую-то тварь сетями выловили. Акурат возле потасовки наших парней…

— Какую еще тварь? — Брови оберст-лейтената удивленно поползли вверх. Он даже о боли забыл, и медик, ковыряющийся в ране, улучив момент, выдернул из плеча Кремера осколок гранаты. — Scheiße! — чертыхнулся оберст-лейтенант.

Но надо было отдать должное его стойкости, несмотря на все свои недостатки, Кремер был настоящим стойким солдатом, крови он абсолютно не боялся и боль терпеть умел.

— Что еще за монахи, Фриц? — Чумаков удивленно посмотрел на Кремера. — Да еще и макаронники? Для чего они здесь? Или у нас полковых капелланов[1]-немцев уже на всех не хватает?

— Так в том-то и дело, что я сам просто офонарел, когда к нам прибыл целый отряд этих «itaker»[2] в монашеских сутанах. И прогнать ни-ни — распоряжение самого рейхсфюрера! Говорят, что Гиммлер их специально у дуче Муссолини выпросил. Только за каким чёртом, я так и не понял? Так что там за тварь они выловил, Тухель? — вновь принялся расспрашивать солдата Кремер.

— Так это… — задумался Тухель. — Сам-то я не видел, но парни шепнули, что уродливый такой, что наш кобольд из сказок. — Башка большая, а пасть — так просто огромная! С вот такенными зубищами в три ряда! — возбужденно затараторил он, обрадовавшись, что командир забыл о наказании. — Одноглазый, горбатый, и ручищи, словно у обезьяны до самой земли…

— Это тебе всё парни рассказали? — как-то вкрадчиво поинтересовался Кремер, которому санитар уже заканчивал бинтовать зашитое плечо.

— Ну, да… — Не догнав в чём подвох, согласно кивнул головой солдат.

— У тебя что, других дел нет, Тухель? — неожиданно заорал оберст-лейтенант, забрызгав слюной не только рядом стоящего санитара, но и самого шутце. — Ты только и можешь, что слухи собирать! Пшёл вон, Dummkopf! Потом с тобой разберусь! — продолжал неистовствовать Кремер.

[Dummkopf — дурак (нем.)]

Тухеля словно ветром сдуло, дослушивать угрозы высокого начальства он явно не хотел. Чумаков так и не понял, чем было вызвано подобное поведение оберст-лейтенанта, но, видимо, «наболело». Пока Кремер бесновался, медики уже успели зашить и обработать глубокий порез на лице самого Ивана.

— Есть зеркало? — спросил Чумаков у санитара и, получив требуемое, вгляделся в собственное отражение.

— Могло быть и хуже… — произнес он, разглядев уродливый шов, неравномерно стягивающий распухшую и воспаленную плоть.

— Да ты теперь выглядишь настоящим героем, Михаэль! — воскликнул успокоившийся Фриц. — Шрамы украшают мужчин — теперь все фройляйн и фрау, и даже замужние дамы твоими будут! — Безапелляционно заявил он, разглядывая рану Чумакова, прищурив один глаз.

«Ну, да кто о чём, а вшивый о бане», — мысленно усмехнулся разведчик, но вслух, естественно, этого не произнёс.

— Твои бы слова, да богу в уши… — Усмехнулся он в ответ, но закончить фразу не успел — в помещение лазарета зашел весьма крепкий мужик, с неулыбчивым и выбритым до синевы лицом.

Он был облачен в долгополую черную сутану с капюшоном, подпоясанную обычной пеньковой веревкой. Да и сама сутана была весьма поношенной, Чумаков умудрился заметить даже несколько умело заштопанных дыр на локтях.

— Херр Кремер, — довольно противным и скрипучим голосом произнес монах, — мне надо переговорить с вами с глазу на глаз.

По-немецки этот священник говорил практически чисто, но некий акцент всё-таки улавливался. Один из тех итальяшек, понял разведчик. Хорошо бы узнать, на кой хрен их вытащил Гиммлер из Италии, выпросив у самого Муссолини.

— Оставьте нас, — распорядился оберст-лейтенант, и медперсонал послушно покинул помещение лазарета. — А ты, Михаэль, останься… — Остановил он, Чумакова, который сделал вид, что тоже собрался уходить. — С сего дня ты назначаешься моим личным адъютантом!

— Благодарю, герр…

— Оставь, Михаэль! — перебил Ивана Фриц. — Это меньшее, что я могу сделать в благодарность за спасение моей жизни! Слушаю вас, господин инквизитор, — произнес Кремер, обращаясь к монаху, — от этого человека у меня нет тайн.

— Хорошо, — слегка наклонил голову итальянец, — нам удалось изловить инфернальную нечестивую сущность. Вероятнее всего, он — помощник колдуна, о котором нас предупредил один из ваших лидеров — Генрих Гиммлер.

— Вы вообще о чём, уважаемый? — воскликнул Кремер. — Какая нечисть? Какой колдун?

— Свяжитесь с вашим руководством, — спокойно произнес инквизитор, — вам всё разъяснят. Я и мои братья прибыли сюда именно для поимки русского малефика, продавшего свою душу исконному врагу рода человеческого…

— Нет, ну ты слышал это, Михаэль? — недовольно сморщился оберст-лейтенант. — Господа, а вы случаем не того? — И он выразительно покрул у виска указательным пальцем.

— Свяжитесь с вашим руководством, офицер, — спокойно повторил монах, никак не отреагировав на обидный жест Фрица. — И мы готовы показать вам адскую тварь, которую только что удалось изловить. Может тогда степень вашего скептицизма весьма уменьшится.

— А и покажи! — Оберст-лейтенант набросил на плечи свой продырявленный и залитый кровью мундир. — Михаэль, пойдем, посмотрим хоть разок в жизни на «адову тварь».

Далеко идти не пришлось. Смиренный монах-инквизитор проводил их к ближайшему деревенскому дому, в котором и разместились «итальянские камрады». Отворив дверь, монах пропустил офицеров внутрь, а после вошел сам, плотно закрыв за собой дверь.

В просторной избе обнаружилось несколько человек, одетых, подобно их провожатому, в длинные черные сутаны. А вот посередине светлой горницы, замотанное в какую-то сеть, отчего-то источающую слабое свечение, лежало очень странное существо.

Поначалу Чумаков принял его за какого-то карлика с непомерно большой лысой головой. Но приглядевшись, понял, что этот уродец только отдаленно похож на человека, но на самом деле им абсолютно не является. Ну, не может у людей быть таких «акульих» зубов, да еще и произрастающих в три ряда.

К тому же уродец был горбат, одноглаз, и обладал непомерно длинными руками с огромными ладонями. Это существо можно было бы с успехом выставить в анатомическом разделе кунсткамеры, где демонстрировались различные уродства.

Но даже в выставленных в анатомичке уродцах можно было признать несомненное родство с человеческим родом, а в пойманной твари — нет. Слишком уж отличалась она от хомо сапиенс. К тому же, лейтенант госбезопасности Чумаков каким странным образом чувствовал идущую от неё опасность. И если бы ни эта светящаяся сеть за жизни находящихся в избе людей он не поставил бы и медного гроша.

— Что это за чертовщина? — Даже как-то напрягся Кремер, рассмотрев в подробностях плененного уродца. — На человека он мало похож.

— Он не человек, — ответил ему тот же монах, выступивший провожатым. — Это нечистый дух, умеющий пребывать и в физическом обличье. Эта сеть, — он указал на светящееся плетение, — артефакт, изготовленный святым Иаковом из Марке, некогда бывший папским легатом и нашим братом — инквизитором. Артефакт не позволяет проклятой твари перейти в нематериальный вид, и лишает её всех вредоносных магических сил, отрезая даже связь с его земным хозяином-малефиком. Ваш рейхсфюрер оказался прав в своих предположениях — в этих лесах действует настоящее исчадье преисподней — весьма сильный ведьмак, раз ему служит такое могучее существо.

Иван слушал итальянца, всё более и более охреневая от услышанного. Нет, он, конечно слышал на спецкурсе НКВД, что фрицы буквально помешались на всякой магии и мистике. Особенно их долбанутый рейхсфюрер Гиммлер. Чумакову рассказывали и об «Наследии предков» на который Рейх расходует просто-таки ошеломительные средства.

Как убежденный атеист, бывший пионер и комсомолец, Иван ни в какую-такую потустороннюю чушь, конечно, не верил. Считал религию, как и все в Советском Союзе, не иначе, как опиумом для народа. А всевозможную нечисть, типа домовых, русалок, леших, водяных, кощеев бессмертных — сказочными персонажами, созданными гораздым на выдумку русским народом.

Но сейчас, стоя над уродливым телом пойманной инквизитором нечисти, в голову Чумакова закрадывались определенные сомнения. Может быть, фрицы не так уж и не правы насчет всяких потусторонних проявлений? Может быть, есть какое-то рациональное зерно во всевозможных суевериях и предрассудках? Ну, не даром же издревле плевали через левое плечо и не шли той дорогой, которую перебежала черная кошка?

— И как эта тварь называется? — смахнув с лица ладонью выступивший пот — в избе было очень жарко, поинтересовался Кремер, обходя пленника по кругу.

— Русские называют таких тварей злыднями, — охотно пояснил монах. — Они сродни гремлинам[3], только куда сильнее и вредоноснее.

— Чего ж так душно-то здесь? — неожиданно пожаловался оберст-лейтенант, расстегивая пуговицы рубахи. — Вы бы хоть окно открыли…

Чумаков заметил, что его лицо покраснело, а глаза как-то нездорово блестят. Похоже, что у Кремера начался жар, и ранение было не столь легким, как казалось на первый взгляд. Оберст-лейтенант, тяжело дыша, подошел к окну и резко распахнул створки, впуская в душную избу прохладный вечерний ветерок.

— Нет!!! — заорал знакомый Ивану инквизитор, бросаясь к окну.

Но было поздно — с небесной вышины, скрываясь за ярким светом закатного солнца, черной пернатой молнией в избу ворвалась очередная ворона, вооруженная гранатой.

[1]Наиболее распространено современное значение слова «капеллан» — священник в армии, авиации и на флоте.

[2]Немцы во время ВОВ называли итальянцев «itaker» сокращенно от italienischer Kamerad — итальянский товарищ. И сейчас так говорят, но итальянцы считают, что это звучит обидно.

[3]Гремлин — мифическое существо из английского фольклора. Гремлины известны как ненавистники техники. Со Второй мировой войны все неполадки в технике, начиная с велосипедов и кончая космическими кораблями, приписывают гремлинам. Они ненавидят её и всячески вредят людям, которые ею пользуются.

Глава 4

Первое моё спонтанное желание, когда я увидел бьющегося в путах злыдня — спрыгнуть с дерева и сломя голову броситься ему на помощь. Следом пришло понимание, что как бы я ни старался, я всё равно не успею преодолеть даже часть пути. И еще, едва я покину укрытие, меня обязательно нашпигуют свинцом фашисты — их у кромки леса скопилась целая прорва.

Второе желание — расстрелять тащивших Лихорука монахов, тоже при ближайшем рассмотрении не стоило и выеденного яйца — с такого расстояния я в них из «шмайсера» не попаду. Нечего даже пытаться. Вот была бы у меня СВД[1], либо, на худой конец, хотя бы «Мосинка», пара-тройка ушлепков там бы и осталась.

Всех бы я перестрелять не сумел, не под то руки заточены — снайпер из меня хреновенький. Не дед Маркей, уж точно. А вот третьей возможностью хоть как-то досадить фрицам в сутанах — хренануть их оставшейся гранатой с моего вороньего дрона, я просто не успел воспользоваться.

Чёртовы ушлепки быстро укрылись под крышей одного из деревенских домов. И достать их оттуда теперь было весьма затруднительно. А как же злыдень, спросите вы? Ведь и его тоже гранатой посечёт? А вот со злыднем, как раз проблем никаких и не было — не брало его обычное железо. Даже если его физическое тело нашпиговать обычным свинцом — то эти раны затягивались на нём похлеще, чем на той собаке — буквально на глазах.

Вот она, сработавшая чуйка в действии! Теперь стало понятно, отчего у меня так щемило на душе и не давало покоя. Надо было не слушать злыдня и валить подальше от Тарасовки, туда, где фрицев поменьше, и стоят они пореже. А в деревне их основные силы сконцентрировались, еще не успевшие растянуться по позициям.

И что это за черные монахи, что так ловко спеленали Лихорука? Похоже, что это не простые ребятки, а церковники, типа батюшки Евлампия. Я вспомнил, как он тоже меня пленил, правда, попался я по собственной дурости — надо же было мне в разрушенную церковь заскакивать?

Правда, голова у меня в тот день совсем плохо варила, да и тяму на тот счет, как проклятым ведьмаком на Руси-матушке жить-поживать, ещё совсем не было. Вот и «вышибло» меня на святой церковной «земельке». Ведь церковь на Руси испокон Его обителью почиталась, вот и вырубило меня, как «адову тварь».

Но на днях прочитал я в лете, что сильный ведьмак чина с четвертого-пятого может без вреда для себя в церкви пребывать. Пусть и ненадолго, но всё же. Как с тем же Афанасием-ведьмаком и было: хоть и ходили слухи про него, что, дескать колдун он и ведьмак, но доказательств ни у кого никаких не было.

И, дабы не смущать деревенский народ и епархиальные власти, все домочадцы Никитина и он вместе с ними, исправно посещали церковь. А деревенские чего? Наболтают всякого — только волю им дай! Но в церковь-то ведьмак ходит, говорили иные, знать, все у них, как у всех.

А на самом деле у такого могучего колдуна «защита» вокруг тела нарастает, типа брони. И чем сильнее ведьмак, тем дольше он в церкви Его находиться может. А совсем уж запредельные колдуны, перевалившие за десятку вед, и вовсе никакого для себя вреда в этом святом месте не ощущают. Но мне до такого могущества и «непробиваемости колдовской брони» еще пылить и пылить.

В общем, это всё «лирика», а вот как спасти Лихорука из рук этих странных немцев-«монахов» ответа я так и не нашел. Справиться своими силами нечего даже было и думать — пуст я. Даже те крохи, которыми успел поделиться злыдень, я на обезьян… на ворон с гранатами все потратил.

Еще леший с силой помочь обещался, но он предупреждал, что не скоро сладит с этим нелегким делом, если вообще у него что получится… Так что надежды на лесного хозяина никакой. Вот так я рассуждал, сползая с дерева в полном раздрае чувств.

Краем уха я услышал, как в районе деревни что-то громко бумкнуло. Похоже, что моя вторая граната сработала. Вот только пришибло ей кого-нибудь, я не знал. Да и снять прежнюю «установку» — валить фрица-подполковника, я так и не удосужился. Спрыгнув на землю, я тут же позвал лешего — мало ли, может сладилось у него? Или еще чем помочь сумеет?

Старикан не замедлил явиться на мой зов — вырос передо мной, бородатый черт, словно из-под земли. Я, хоть и готовился к его появлению, но всё-таки слегка вздрогнул от неожиданности — настолько резко и неожиданно он появился.

— Тьфу, напугал… — ругнулся я, слегка отшатнувшись. — Это… Исполать тебе, дедко Большак! — поспешно поправился я, всё-таки лесной хозяин передо мной, а не шушера какая лесная. Тут вежливо надо, обидится еще. — Извини, что оторвал…

— Да знаю я уже… Знаю… — Отмахнулся старичок, досадливо поджав губы. — Видел, как твоего братишку одноглазого иноземные жрецы Единого, словно младенца неразумного спеленали. Не вышло у вас втихаря-то обстановку разведать…

— Поможешь Горбатого освободить, старче? — Чтобы не ходить вокруг, да около, попёр я напролом.

— Рад бы, да не в моей это власти, товарищ мой Чума, — покачал седой головой лешак. — За границами моего леса Горбатый твой, не дотянуться мне… — с горечью произнес владыка чащи.

— А если «вьюнок» закинешь? Как в тот раз, когда ты злыдня скручивал? — продолжал я перебирать даже самые немыслимые варианты.

— А ты думаешь, что жрецы супостата, этого не заметят? — Невесело усмехнулся в бороду старик. — Они такие штуки на раз выкупят. Чувствую, не простые то служители, — сведя густые брови на переносице, продолжил Большак. — Опытные, матёрые, что старые волки. Я подобных им насмотрелся еще во времена оные, когда они волхвов, что испокон на Руси по покону[2] изначальному жили, да в согласии с природой-матушкой, жарким огнем жгли! Словно скверну какую… — Леший даже кулаки сжал с такой силой, что они заскрипели, подобно гнущимся деревьям.

— А с силой… — заикнулся было я.

Но леший меня остановил, уловил с полуслова, о чем я хочу спросить:

— Я же говорил, что не быстрое это дело. И неизвестно еще, получится, аль нет. Прости, товарищ мой Чума, но помочь твоему одноглазому «братишке» я не смогу.

— Послушай, а сможешь что-нибудь сделать, чтобы они его увезти отсюда не смогли? Задержать как-нибудь? Хотя бы на денёк?

— Хм… — старичок задумался, почесывая длинную бороду. — Могу дождь проливной устроить, — предложил он. — И не только над лесом, но и над всей ближайшей округой. Ветры призову — растащат хляби на большие вёрсты окрест. Да что там ветры — настоящий ураган сотворить сумею. Дождь так дороги развезёт — никому не проехать, не пройти… Даже эти железяки в грязи потонут…

— Сколько держать такое светопреставление сможешь? День? Два? — Я быстро прикидывал, сколько времени мне понадобится, если я сумею претворить в жизнь только что забрезживший в моей голове план.

— Два дня, пожалуй, что и смогу, — кивнул Большак. — На третий точно выдохнусь — не такой уж и большой у меня лес. Вот до того, как вы, людишки, вырубать его начали, я такое мог…

— Дедко Большак, когда начать сможешь? — нетерпеливо перебил я его.

— Да вот прямо сейчас и начну, — степенно кивнул леший. — Дело то весьма небыстрое…

— Тогда начинай! А за помощь мы с тобой позже сочтемся, — пообещал я. Хотя сейчас я мог пообещать даже луну с небес, лишь бы только вытащить зубастого братишку. Главное, чтобы эти утырки в черных рясах его из Тарасовки не вывезли. А то, ищи его потом…

— Если лес мой от супостата иноземного спасёшь — в расчете будем с тобою, товарищ мой Чума, — ответно пообещал леший. — А теперь иди, делай свои дела. Два дня у тебя — а там, прости…

— Благодарствую, дедко Большак! — Я поклонился в пояс старичку и стремглав понесся в Ведьмовскую балку.

Я бросил под ноги «слово», что выцыганил у лешего, и мне открылась чудесная тропа, ведущая до самого дома. Буквально пара шагов (на самом деле, конечно больше, это я утрирую), и вот я уже стою во дворе поместья, выстроенного Афанасием Никитиным еще три сотни лет назад.

Акулинка, едва меня заметив, бросилась навстречу, громко крича:

— Мама! Мама! Рома вернулся! Живой!!!

Добежав, она кинулась мне на шею, едва не свалив с ног. Я обнял её крепкое молодое тело, и прижал к себе ставшего родным человечка. В такой момент никаких «других» чувств я к девушке не испытывал.

Глафира Митрофановна тоже не заставила себя ждать, появившись практически сразу. Дождавшись, когда её дочурка меня отпустит, тоже обняла. Однако делала она это весьма осторожно, чтобы, ненароком, в очередной раз не поддаться тем горячим чувствам, которые её до сих пор не отпускали. И я прекрасно это почувствовал — ведьмак же.

— Что случилось? — с тревогой произнесла она, проницательно взглянув в мои глаза. — Ты словно сам не свой… И это не о «потерянном» возрасте, Рома…

Точно, я и забыл, что в один момент постарел на добрый десяток лет, а то и больше. Но меня это сейчас мало волновало. Да и вообще, честно сказать, не волновало совсем. Теперь я куда ближе к своему «родному» возрасту, чем вначале этой эпопеи.

— Лихорук… — с тяжестью на душе, признался я. — Его фрицы схватили…

— Ой! — вскрикнула Акулина, а её глаза заблестели от наворачивающихся слёз. — Да как же это?

— Действительно, — поддержала её Глафира Митрофановна, — как они вообще его сумели рассмотреть? Он ведь легко может становиться настоящим невидимкой. И в любой момент может перейти в нематериальную форму. Этого просто не может быть!

— Вот и я так думал… Что мы их одной левой Лихорука… Только вот здесь, в душе, что-то всё время щемило… Словно беда вот-вот приключится… — Я тоже дал волю чувствам. Конечно, это невместно мужикам. Но, если не здесь, в кругу родным мне людей — тогда где еще мне быть самим собой?

— Неужели, предчувствие открылось? — С интересом посмотрела на меня «тещенька». — Не слышала я о таком, чтобы на третьем-то чине подобное происходило. Но, если это действительно так, то и до ясновидения рукой подать!

— Да, очень похоже на предчувствие какое-то… — согласился я. — У меня раньше… еще до принятия дара, такое случалось… — задумчиво выдал я, совершенно забыв о четко придерживаемой «линии» амнезии.

Вот так и прокалываются на мелочах, разведка! Учиться мне еще контролю над мыслями и языком, и учиться. Хотя я, нет-нет, да и подумывал, а не открыться ли мне Акулине и Глафире Митрофановне? Насколько же тогда мне легче с ними общаться станет? Да и врать не нужно будет. Для меня вранье близким людям, ну, прямо как серпом по этому самому месту.

Однако, если подойти с другой стороны, тогда я совсем расслабиться могу. А так — постоянно «в тонусе». А это отличная тренировка. Мне ведь потом не только с моими милыми девчатами общаться придется — но и с абсолютно другими людьми. Которые отлично могут вопросы задавать, и выбивать нужную информацию любыми путями. Нет, пусть эта тайна умрет вместе со мной.

— К тебе память вернулась, Рома? — обрадованно воскликнула девушка.

Ну, вот, даже она этот огрех заметила. Хреновый из тебя «нелегал», Рома! Опачки! Рома! Не Виктор! Не капитан Чумаков! А Рома! Я, наконец-то, начал идентифицировать себя именно с этим именем! Ну, и с товарищем Чумой, соответственно. Значит, всё-таки движемся помаленьку в нужном направлении! Всего-то несколько дней прошло с моего «провала» в прошлое, а я уже такие успехи делаю!

— Нет, — хмуро качнул я головой, немного потупив, типа пытаюсь вспомнить, — всё так же. Только вот этот момент с «чуйкой» и вылез…

— С «чуйкой»? — теперь встрепенулась Глафира Митрофановна. — Это ты так предчувствие называешь?

Вот, чёрт, только обрадовался и опять!

— Да, его, — не стал я отпираться и придумывать глупые отмазки. — Тоже только что всплыло из каких-то глубин.

— Похоже, ты был очень неординарным человеком, — припомнила «тёщенька» все мои прошлые оговорки. — Будет очень интересно с тобой пообщаться, когда память полностью восстановится.

— Мне тоже, — ответно расшаркался я, — будет очень интересно.

Хотя, навряд ли, мамаша, вы со мною «при полной памяти» пообщаетесь. Я уже на этот счет всё решил, и решение это уже не буду менять. Так и останется Рома Перовский без воспоминаний. К тому же мне они действительно не известны. Я — совсем другой человек.

Да и человек ли? Я — товарищ Чума, ведьмак и первый всадник апокалипсиса. Сомневаюсь, что всё это может относиться к обычному смертному. В общем, пока будем выгребать по течению — авось, куда и вынесет.

— Есть какие-нибудь мысли, как нашего одноглазика выручать будем? — по-деловому осведомилась мамашка, избавив меня от продолжения вынужденного вранья.

Нашего одноглазика? Да, я знал, что Лихорук тоже успел стать своим в нашем доме. Но чтобы настолько! И чем это он успел растопить сердца моих девчонок? Если Акулина заступалась за него с самого начала, то Глафира Митрофановна, как мне казалось, относилась к нему с некоторым предубеждением прохладцей.

Как к какому-то не очень приятному человеку. Которого, по каким-то причинам, не пошлёшь далеко и быстро, как хотелось бы. Поэтому, и приходиться терпеть. Но сейчас его прозвище было произнесено с такой теплотой… И кем? Глафирой Митрофановной! Мне стало понятно, что Лихорук отлично вписался в нашу странную семейку, став по настоящему родным. Как и мы все. Братишка. Ну, что с него взять?

— Мысли есть, — ответил я. — Но в одиночку не справимся…

— Кого в помощь звать собрался? — последовал следующий вопрос, хотя и без этого было понятно, к кому за помощью идти.

— Лешего я уже попросил, — сообщил я девчатам, задрав голову и поглядев на стремительно темнеющее небо.

О наших взаимоотношениях с лесным хозяином я, конечно же, рассказал им всё без утайки. Тогда Глафира и поведала мне, что вот уже которую сотню лет ведьмы из Гнилого угла с лешим составляют своеобразный договор о взаимных обязательствах. А я ведь об этом до сего момента ни сном, ни духом. Думал, что самый умный здесь — с самим лесным хозяином закорешился. А всё, оказывается, давным-давно оговорено. И «неча изобретать велосипед», — как сказала мне мамашка.

— Его работа? — поглядев на покрывающееся черными дождевыми тучами небо, вслед за мной поинтересовалась Глафира Митрофановна. — Уж очень резко погода испортилась. В это время года такого обычно не бывает.

— Его, — кивнул я. — Обещал устроить немцам настоящий армагедец.

— И зачем? — не поняла моей затеи «тещенька».

— Боюсь, что увезут куда-подальше нашего одноглазика, а там на «ремни» распустят… Ну, на опыты там, или еще что…

— Да кто мог его поймать? Ты мне ведь так и не сказал, — напомнила Глафира Митрофановна.

— Монахи какие-то в черных сутанах с капюшонами, — ответил я. — Леший сказал — жрецы Единого это…

— Жрецы Единого? — задумалась на мгновение женщина. — Инквизиторы, разве что? — наконец выдала она. — У них в Европах этого добра навалом. Сколько они ведьм пожгли в средние века и не перечесть.

— Инквизиторы? Твою мать! — выругался я, только теперь понимая, насколько тяжко вляпался Лихорук. — Тогда точно поспешать надо! Акулинка, проводишь меня к партизанам?

[1] 7,62-мм снайперская винтовка Драгунова (СВД) — советская самозарядная снайперская винтовка, разработанная в 1957—1963 годах группой конструкторов под руководством Евгения Драгунова и принятая на вооружение Советской Армии 3 июля 1963 года вместе с оптическим прицелом ПСО-1.

[2] Жить по покону, т.е. по правилам, проверенным временем.

Глава 5

К появлению очередной вороны с гранатой в скрюченных лапах, Чумаков специально не готовился. Но, после того первого случая подсознательно ожидал чего-то подобного. Если партизаны, как предполагал оберст-лейтенант, научились так искусно работать с птицами — то одной диверсией дело явно бы не закончилось.

Вот только одного Иван не понял, как эта летучая бестия-террорист, так точно вычисляла оберст-лейтенанта из кучи окружающего его народа? А чтобы понять, что птица была заряжена и наведена именно на Кремера — и семи пядей во лбу не надо быть.

Первыми, если появляется такая возможность, всегда надо выбивать высшее руководство. И в другое время Чумаков только бы порадовался, что партизанам удалось ухлопать настолько серьёзную вражескую шишку — хоть и не генерал, но начальник оперативного штаба 13-й танковой дивизии, тоже не хрен в стакане! Но в конкретный данный момент Чумаков не мог позволить ему так бездарно сдохнуть.

Ведь теперь только от оберст–лейтенанта зависело, насколько легко пройдет внедрение. Кремер стал настоящим пропуском разведчика, его реальным шансом глубоко окопаться в рядах оккупантов, не вызывая никаких подозрений. По крайней мере, пока его миссия не перейдет в завершающую фазу. Поэтому, пусть поживёт еще гребаный любитель хорошего коньяка и доступных женщин.

Едва ворона ворвалась в избу сквозь распахнутое Кремером окно, Чумаков уже был готов к действию. Он даже сам еще не успел осознать, что и как лучше сделать, его тренированное тело, действовавшее, казалось на одних лишь рефлексах, ухватило ворону за лапу, в которой птица держала лимонку.

Ворона истошна заорала и забилась в руках разведчика, испражняясь жидким дерьмом во все стороны. Но Иван уже крепко удерживал в кулаке спусковой рычаг, который блокировал боёк в исходном положении, не давая гранате взорваться. Предохранительной чеки в «лимонке» уже, естественно, не было. Для птицы это было бы уже совсем немыслимым делом.

Неожиданно один из монахов подскочил к вороне и одним резким движением свернул «истерически» орущей птице шею. Но в последний момент ворона резко дернулась, вывернув «скользкую» лапу, покрытую роговыми чешуйками из руки Чумакова. Спусковая скоба гранаты освободилась, и под давлением пружины сработала, как ей и полагается — боёк ударил по капсюлю…

— Scheiße! — выругался на выдохе разведчик, в последний момент сумев придать активированной гранате ускорение в сторону открытого окна.

С замиранием сердца он наблюдал за её полетом. И когда смертельный заряд оказался на улице, заорал:

— Hinlegen!

Все присутствующие в избе синхронно рухнули на пол, даже не подумав оспаривать команду разведчика — жить хотелось всем. Раздавшийся на улице взрыв сопровождался звоном битого стекла, свистом редких осколков, все-таки залетевших в избу и стонами фрицев-солдат, кому не повезло оказаться рядом с разорвавшейся гранатой.

«Ну, хоть каким-то гадам досталось!» — с облегчением подумал Чумаков, первым поднимаясь на ноги и подходя к окну, возле которого возился на полу Кремер.

— Ты как, Фриц? Не зацепило? — протягивая руку оберст-лейтенанту, поинтересовался разведчик.

От жесткого падения на пол рана фрица начала обильно кровить, пропитав повязку и залив и без того испачканную кровью рубаху немца.

— Зер гут, Михаэль… — Вымученно улыбнувшись, произнес Кремен, хватаясь за протянутую руку Чумакова и с трудом поднимаясь на ноги. — Ты второй раз за день спас мою жизнь! Я у тебя теперь вообще в неоплачиваемом долгу…

— Не стоит, Фриц, я сделал то, что должно! — Мотнул головой разведчик, радуясь в душе, что всё вышло подобным образом. Его шансы легализоваться в 13-ой танковой дивизии только что выросли вдвое! — Ты, я уверен, поступил бы так же! — Иван еще повторил то же, что говорил Кремеру и после первого взрыва.

— Как же мне повезло, что я встретил тебя, дружище! — Оберст-лейтенант, буквально повис на Чумакове. Его ноги слегка заплетались. — А ты, идиот, — накинулся Кремер на монаха, так неудачно свернувшего голову ворону, — нас всех едва не угробил!

— Если бы вы не открыли окно, херр Кремер, ничего этого бы не произошло! — заступился за своего «брата» тот самый инквизитор, уже хорошо знакомый Ивану. Видимо он в этой странной компании «ловцов нечисти» считался за главного.

— И слышать ничего не хочу, брат Бартоломео! — заявил Фриц. — Мы поговорим с вами позже, когда я немного оправлюсь.

— Да, действительно, тебе лучше сейчас прилечь, — согласился с начальником штаба разведчик, на мгновение приложив ладонь ко лбу немца. — У тебя жар, Фриц! И рана открылась…

— Проводи меня, Михаэль, — попросил оберст-лейтенант. — А с вами, господа инквизиторы, мы еще разберёмся! — пригрозил он макаронникам «на прощание», покидая избу. — Нам туда, — указал он направление движения. — Я занял лучшую избу в этой дыре, — похвалился Кремер между делом, указав на высокий дом с яркими резными наличниками.

— Может, лучше в лазарет, Фриц? — спросил Чумаков, чувствуя, как тяжело наваливается на его плечо оберст-лейтенант.

— Нет, мотнул головой Кремер, ненавижу запах лекарств и больницы! О! Тухель! — заметил он мелькнувшую невдалеке знакомую фигуру солдата. — Ко мне, живо!

— Вы живы, герр оберст-лейтенант! — обрадовался шутце, подбегая к начальнику штаба. — Там пару наших парней ранило…

— Я вижу, шутце! Не слепой! — вновь отчего-то разозлился оберст-лейтенант. — Где вас таких, тупых, набирают, Тухель?

— Призван в Гельзенкирхене, герр оберст…

— Я понимаю, что в твоей деревне думать было не обязательно, Тухель, — вновь заткнул рот солдату Кремер. — Но хоть чуть-чуть в голове мозгов должно же быть?

— Яволь, герр обест-лейтенант, должно! — вытянувшись по стойке смирно, гаркнул шутце.

Чумаков так и не понял, кто здесь придуривается, а кто кого за дурака держит. Но судя по поведению Тухеля, он давно привык к таким вот придиркам начальника штаба и относился к ним весьма философски.

А вот Кремера такая позиция отчего-то бесила. И он, как тот командир из бородатого анекдота, постоянно прикапывался к подчиненному: то — «почему в шапке?», то — «почему без?». Но лезть в эти разборки Чумаков не желал, ему нужно было к ночи избавиться от опеки Фрица и постараться выйти на связь с партизанами.

Руководством было оговорено несколько мест и дат, когда с ними возможно было встретиться. И сегодняшняя ночь была одной из них. Чумакову было бы куда проще, если бы в Тарасовке присутствовало местное население, но после странной… даже очень и очень странной диверсии, жители, опасаясь мести оккупантов, частью ушли с партизанами в лес, а частью — рассосались по окрестным деревням.

И, вообще, у советского руководства было много вопросов и подозрений, с которыми и должен был разобраться лейтенант госбезопасности Иван Чумаков. Не только диверсия в Тарасовке с применением неизвестного никому «секретного оружия» выглядела странно, также донельзя странным была и сама личность этого «товарища Чумы», который, по его же собственному утверждению, был заброшен едва ли не по личному распоряжению товарища Сталина.

И никто, ни в ставке Верховного главнокомандующего, ни в структурах, занимающихся разработкой подобных операций в стане самого врага, как и на территориях, оккупированных немцами, и слыхом не слыхивал о таком «секретном агенте».

Судоплатов вообще опасался, что никакой диверсии не было и в помине. А перед партизанами немцы разыграли настоящий спектакль. Для чего и почему, начальник контрразведки не знал, но партизаны «божились», что всё было так, как они сообщали в шифровках.

Тогда для чего в район Тарасовки, потерявшей свое важное значение для логистики после полного уничтожения железнодорожного узла и моста через реку, немцы стянули столь значительные силы? И ведь они отозвали их с Кавказского направления, тем самым очень ослабив свою южную группировку!

В общем, странностей в этом запутанном деле хватало. И именно Чумаков должен разобраться, в чём же тут дело. Всё пошло не по плану (хотя и сыграло на руку лейтенанту) со взрыва гранаты, брошенной вороной! Вороной! Потом появились итальянцы-инквизиторы…

Нет, вы только подумайте, когда вы в последний раз о них слышали? Наверное, в школе — на уроках истории средних веков! Какие могут быть монахи-инквизиторы в двадцатом веке? Веке, ознаменовавшемся не только Великой Октябрьской Социалистической Революцией, но и революцией научно-технической!

Двадцатый век — это столетие, в котором ломалась многовековая система религиозного мракобесия! Век, в котором наука, наконец-то, победила все церковные предрассудки! А здесь, просто охренеть, — инквизиция, как в средние века!

Хотя, вид существа, пойманного братьями-монахами в первый момент очень обескуражил лейтенанта госбезопасности, не верящего ни в бога, ни в черта, а разве что в марксистко-ленинское учение[1]. Да и слишком разумное поведение двух ворон-террористок, которые метали гранаты с явным пониманием того, что и как они делают, тоже поставило Чумакова в тупик.

Однако немного придя в себя и поразмыслив, Иван решил, что необычная тварь — ни что иное, как какая-нибудь тупиковая ветвь человеческой эволюции. Да, страшная, несуразная и горбатая, но ничего сверхъестественного в ней нет ни капли. А светящаяся сеть — не иначе, какой-то хитрый фокус поповской братии. Если вспомнить историю, то у них постоянно иконы плачут, то говорящие кусты человечьим голосом говорят.

Он даже припомнил противоречивые слухи, распространяемы знакомыми ребятами-альпинистами, про обитающего в горных районах Тибета и Гималаев «снежного человека». Этакий сохранившийся до наших времен реликт «доисторического человека». А ворона? Вон, Чумаков в цирке видел, как на мотоциклах львы и медведи ездят. Как говорят, и зайца можно курить научить, значит, при должной сноровке, и ворону выдрессировать можно, чтобы она гранаты метала.

Пока Чумаков буквально тащил на себе раненного оберст-лейтенанта, Кремер надавал Тухелю целую кучу распоряжений: первым делом привести к нему медика, поставить герра гауптмана на довольствие, и найти место, где разместить с удобствами его будущего заместителя.

После того, как с помощью шутце, раненного оберст-лейтенанта удалось уложить в кровать, Чумаков вздохнул с облегчением. С Тухелем он быстро уладил все дела, и даже присмотрел небольшой пустующий домик у самой кромки леса, где никто из офицеров не пожелал останавливаться, опасаясь внезапного нападения партизан.

Бросив вещи в избе, Иван вышел на скрипучее крыльцо. Со стороны леса в сторону деревни несло тяжелые свинцовые тучи при постепенно крепчающем ветре. Погода стремительно портилась и ничем уже не напоминала тот приятный летний вечерок, когда они с Кремером распивали бутылочку отменного коньяка.

Темнело прямо на глазах. С неба упала пара тяжелых капель, пока еще редких, но обещающих в скором времени исправить это вопиющее недоразумение. Такая погода не могла не порадовать разведчика — в темноте, да под дождём исчезнуть из расположения немецкой части будет намного проще, чем при ясной погоде. Ну, кто скажите, в трезвом уме будет ошиваться под льющейся с небес водой? Да и промокшие до нитки часовые быстро утратят бдительность.

Иван взглянул на часы, до времени предполагаемой встречи с партизанами еще оставалось несколько часов. За это время можно было немного вздремнуть, чтобы восстановить потраченные силы. Сегодняшний денёк для лейтенанта госбезопасности Чумакова выдался не из лёгких.

* * *

До расположения партизанского отряда пришлось добираться на своих двоих. В кромешной темноте и под слабым грибным дождиком. Хвала лесному владыке, что он всю мощь непогоды обрушил за пределами леса. На фрицев и на дороги. А по чащобам и буеракам вотчины лешего оккупанты точно не пройдут. Я помнил, как по слову Большака деревья могли встать на твоем пути настоящей стеной. И хрена что ты с этим сможешь поделать!

А вот чудесная дорожка лешего на этот раз не работала, потому что я не знал конечной точки назначения и не мог «проложить» до неё короткий путь. Вот обратно, думаю, никаких проблем не возникнет. Визуализация Ведьминой балки у меня уже на подкорку записана. Как-никак, а я уже считал эту точку своей «новой» малой родиной. Ведь именно здесь я и «родился» во второй раз.

Как Акулинка умудрялась в темноте находить дорогу и не сбиваться в пути, я не знал. Но она уверенно топала впереди, временами обходя особо глубокие овраги. Мы уже вымокли с ней до нитки, невзирая на тяжелые брезентовые плащи, в которые нас заставила (буквально силой) нарядиться Глафира Митрофановна. Но, если вначале нашего пути они еще как-то помогали, то к концу дороги стали настоящей обузой. По крайней мере, для хрупкой и миниатюрной девушки, какой и была Акулина.

Но она не жаловалась, а только тяжело сопела, переваливая через очередной пригорок, попавшийся на нашем пути. Молодец, я и так то был от неё «без ума» (впрочем, как и от её матери), но сейчас реально так зауважал. Кремень девчонка. Не подведет никогда, в чем я имел уже счастье убедиться, да и выдержка и выносливость у неё оказались на высоте (и это, не говоря, что она — еще и настоящая красавица). Я безоговорочно с ней в разведку бы пошёл. Только есть одно «но» — я до сих пор считаю, что война — не женское дело!

Женщины, они ведь созданы для любви и ласки, для дома, для уюта, для семейного очага. Никогда не понимал девчонок, которые позабыв обо всём на свете, с головою уходили в карьеру. Они что, не понимают и не осознают собственного счастья? Ведь любить и быть любимой — вот главное… Хотя, может, это я такой противник эмансипации и гребаный ретроград, да и вообще ничего в женщинах не понимаю. Ведь чужая душа — всегда потёмки, а я вон, даже со своими хозяйками до сих пор разобраться не могу: кто из них мне всех милее, всех румяней и белее? И боюсь, что Пушкин мне с этим разобраться тоже не поможет…

— А ну стоять, захожие! — раздался из кустов знакомый дребезжащий голос деда Маркея. — А то ща как пальну!

— Дедунь! — обрадовано воскликнула девушка. — Это я, Акулина!

— Какая-такая Акулина? — сурово вопросил всё еще пребывающий «в засаде» старикан, хотя в его голосе проскакивали нотки веселья. Я отчетливо их видел их «яркие искорки». Старикан явно узнал девушку, но ему было скучно на посту, вот и забавлялся веселый старикан, как мог. — Не знаю никакой Акулины! Паролю говори, а не то пальну! А как я стреляю, ты сама знаешь!

— Ах вот ты как, деда? Не знаешь, значит? — Девушка сделала вид, что нешуточно разозлилась. — Вот придешь к нам с мамой, как похолодает, мази для ноющих суставов просить, а я тоже скажу, что никакого деда Маркея и знать не знаю!

— Это ты што ль, Акулинка? — рассмеялся старикан, выползая из ближайших кустов со своей неразлучной берданкой. — Ну,звиняй, не признал в темноте, — закинув ствол на спину, радушно произнес он, — старый совсем стал…

Был старик, как и мы с Акулиной, облачен в промокшую брезентовую плащ-палатку, но нисколько по этому поводу не расстраивался. Вот могучий старикан! Мне бы в его возрасте так бы держаться.

— Ага, кто бы говорил, деда Маркей! — озвучила мои мысли девушка. — Ты еще многих молодых переплюнешь!

— А вы чегось по ночному лесу шастаете? — поинтересовался дед Маркей, сунув мне в руку свою крепкую ладонь. — Или случилось чаво, товарищ Чума? Ох… ты ж… бисова сила…- Старик даже на мгновение дар речи потерял, разглядев мою «новую» физиономию. — Это шо же с тобою, паря, приключилось?

— Новое оружие, дед, — не стал я вдаваться в подробности. — Одно неосторожное движение…

— Ох, ты ж, матерь божья! — не мог успокоиться старик. — Ты ж лет на двадцать постарел! Еще немного, и как я станешь…

— Ладно, дед, это я как-нибудь переживу, а вот помощь ваша срочно нужна! До лагеря проведешь?

Я, кстати, так и не понял, где он расположен? Ведь где-то рядом же должен быть. А я его своим «нюхом» ведьмака совсем не чувствовал, словно его и в помине не было. Странная ситуация, ну не может просто так кануть в лесу такая прорва народа. Я даже прошелся колдовским взглядом по темным окрестностям.

Но, кроме пары партизан, продолжающих тихо сидеть в засаде, и ауры которых я заметил, больше ничего достойного внимания не увидел. Словно марево какое-то вокруг висело, застилая мой магический взор.

— Ну, пошли, што ль! — произнес старик. — Петька! — крикнул он в темноту. — За старшо̀го побудешь!

— Хорошо, дед! — донеслось из темноты.

Старик повел нас с Акулинкой какой-то извилистой дорожкой, все время идущей «в гору». Долго идти не пришлось, и вскоре мы выбрались на высокий край большого распадка, в котором и нашел убежище отряд партизан. И с моего ведьмовского взора словно пелена упала — всё пространство вокруг засветилось от большого количества человеческих аур. Передо мной расстилался целый лесной городок! К собственному изумлению, я, кроме привычным мне по фильмам землянок, насчитал даже несколько добротных рубленных домов.

Причём, некоторые явно были «не первой» свежести, как бы не одну сотню лет здесь простояли. Хватало и новых срубов, они белели в темноте свежеструганным деревом. Партизаны готовились к приближающейся зиме, учитывая вновь прибывшее пополнение из Тарасовки.

— Нормально вы тут устроились, дед! — произнес я, не скрывая изумления. — Да тут целая деревня расположилась. Откуда такое чудо в лесу?

— Так это, здесь почитай пару сотен лет назад целая артель зверобоев-промысловиков обосновалась. Сначала в одном зимовье ютились, а потом и вовсе отстроились с размахом — места-то у нас на зверьё богатые! — с гордостью произнес старик, как будто в количестве зверья в лесу была и его заслуга.

— Правда-правда, я тоже эту историю слышала, — подтвердила Акулинка его слова.

— И куда же эти промысловики подевались, раз тут такая охота? — поинтересовался я.

— Я тогда еще совсем мальцом был, когда всё произошло, — ответил старикан. — Пропали они…

— Как пропали? — не понял я.

— Вот так — всей артелью в одну ночь и сгинули, — ответил старик, — словно и не было их никогда! Ни следов никаких, ни тел… Искать, конечно, пытались, но без толку. Тарасовские, конечно, на ведьм из Гнилого угла, как всегда грешили, — старик бросил хитрый взгляд на девушку, — но доказать ничего не могли.

— А сам чего думаешь, дед? — поинтересовался я мнением старика.

— А чего тут думать, — охотно откликнулся старик, — кажный знает, что место тут особое — заповедное! Это потом его попы-то проклятым обозвали. Волхвы здесь обитали когда-то, — пояснил он. — Капище языческое стояло. Даже сейчас еще можно остатки гниющих идолов местами разглядеть. Волшебное место было! Заповедное! Не каждый смертный его найти мог… — продолжать трещать старик, пока мы шли к лагерю.

И я понял, что ведь так оно было, как дед Маркей рассказывает. И эта пелена перед моими «глазами» — не иначе, как остатки еще той, волховской волшбы, преграждающей дорогу всяким любопытствующим субъектам. Будет время, надо бы этот вопрос всесторонне изучить, может и пригодиться что, в моей новой «профессии».

Пройдя практически через весь лагерь, мы остановились перед самым старым и большим домом, потемневшим от времени.

— Ну, вот, пришли, — заявило старик, указав на массивную дверь избы. — Туточки товарищ Суровый и обитает.

— Спасибо, дед! — Я пожал руку старику. — Увидимся ещё!

— А то! — прищурился дед. — И увидимся, и повоюем! Только ты эта, паря, береги себя! А то через месяц совсем дряхлым стариком станешь! А ведь еще не пожил как следоват…

На том и расстались. Пока я прощался с дедом Маркеем, Акулинка уже скрылась в «командирской избе». Я поднялся на небольшое крылечко, дернул за ручку, распахивая дверь и… нос к носу столкнулся с самим собой… с тем собой — Виктором Чумаковым, каким я был лет двадцать назад…

Я даже головой мотнул, чтобы прогнать посетивший меня глюк. Но глюк прогоняться не хотел. Напротив, он взял меня на мушку немецкого «Вальтера П-38»[2] и показательно взвёл курок.

— Товарищ Чума? — бесстрастно произнёс он таким знакомым голосом. — Руки подними — ты арестован!

[1] Марксистско-ленинская философия исходит из того, что мир материален: всё существующее — различные формы движущейся материи, высшей из которых является общество. Мир един и развивается по объективным, не зависящим от сознания людей законам, которые познаются людьми в ходе развития обществ, практики и науки.

[2] Walther P38 (Вальтер П38) — немецкий самозарядный пистолет калибра 9×19мм. Разработан фирмой «Карл Вальтер Ваффенфабрик» в г. Целла-Мелис в Тюрингии. С 1938 года состоял на вооружении в Германии, а затем и в вооруженных силах и полицейских службах других стран, в том числе после Второй мировой войны.

Глава 6

И тут меня словно громом ударило! И узнавание пришло! Это же тот самый гуптманн, которого я заметил в открытом окне Тарасовского Дома культуры, куда один из моих управляемых «биодронов» в виде вороны гранату захреначил. Вот почему мне показалось очень знакомым его лицо, хотя я в тот момент не придал этому особого значения.

Просто мозг не сразу среагировал, что он очень на меня похож — просто вылитый я в молодости! А вот когда я вновь встретился с ним лицом к лицу, да еще и услышал его голос, интонации которого пробрали меня до мурашек, я точно понял, кто находится передо мной…

Да-да, передо мной стоял мой незабвенный дедуля, тут никаких сомнений у меня не было. Уж кого-кого, а своего боевого старика я узнаю в любых ситуациях. Была лишь одна «неувязочка», которой у моего деда не было — его левую щеку украшал воспаленный, разбухший и неровно заштопанный глубокий порез, всё ещё продолжающий сочиться сукровицей.

Но у моего родного деда никогда не было подобного «мужского» украшения. Не было у него шрама на щеке, одним словом! А уэтого «двойника» — есть. И тут только до меня начало доходить, что это именно я наградил своего старика такой уродливой отметиной, «зарядив» в открытое окно своё «ноу-хау» в этом мире — «биодрона» на базе вороны обыкновенной.

Вот так, неосознанно, я уже умудрился изменить жизнь своего старика. Ведь помимо шрама на лице, он отправился в Тарасовку именно по мою «душу», раз он так бодро решил меня арестовать. Ну, никакого другого объяснения я просто не находил.

Да и он никогда не рассказывал о таком задании, хотя его военные байки я, наверное, знал все наперечёт. И тут меня прямо-таки холодом обдало: а что если бы я его вообще укокошил вместе с тем оберст-лейтенантом? Тогда, по всем законам «путешествий в прошлое», я должен был непременно исчезнуть!

Помните, как исчезал Марти Макфлай из «Назад в будущее»? Вот то-то же! Я знал, что бабушку дед встретил уже после войны, и отец мой родился год спустя после этой встречи. Значит, если дед бы сегодня погиб, то мой отец никогда бы не родился, а значит, и меня бы — Виктора Чумакова тоже не было! А по-другому никак, иначе возникнет коллапс, и всё — трындец нашему миру!

Хотя, если руководствоваться теорией многомировой интерпретации, то такой фокус вполне возможен. Помните пример с котом Шредингера: в известном мысленном эксперименте кот находится в коробке с ядом, который в случайный момент отравляет кота? При этом, согласно квантовой механике, пока коробка закрыта, кот находится в суперпозиции — он одновременно и жив, и мертв.

То есть, он находится в состоянии квантовой запутанности, ведь по определению теории многомировой интерпретации два состояния считаются запутанными, когда нет возможности разделить их на две независимые части.

В таком варианте у Шредингера уже нет возможности «отменить» какое-то измерение или сделать что-то, чтобы «распутать» два этих состояния. Когда Шредингер открывает коробку, он коллапсирует кота в состояние либо «жив», либо «мертв». Таким образом, два мира разделились: в одном из них Шредингер нашел мертвого кота, в другом — живого.

Согласно этой теории, если принять, что отправка попаданца в прошлое (то есть меня) породила новую ветку альтернативной реальности, то мой родной дед, оставшийся в предыдущей ветке, будет вполне себе жив-здоров, даже если в новой ветке я бы его (или кто другой) ненароком прибил. И тогда я сам (скорее всего моё сознание — моё тело-то осталось в другой альтернативке) никуда не исчезну.

От такой напряженной мозговой деятельности меня даже потом прошибло. И ведь всё это пролетело у меня в голове за какие-то доли секунды. Я и не предполагал даже, что так умею. А оно вона как, можно прям гордиться собственной скоростью мыслительного процесса.

Но, как бы там ни было, передо мной стоял мой молодой старик и тыкал в меня стволом пистолета, заставляя поднять руки. Пусть, и остатков энергии у меня кот наплакал, но для перехода в «аварийный режим» вполне достаточно. Я на полных голяках двух полицаев наглухо уработал…

Но ведь это мой родной дед, научивший меня всему, что я знаю и умею. Ведь именно он, как любили раньше выражаться, и дал мне «путевку в жизнь», привил все те правила и принципы, которым я следую до сих пор. Потому что эти принципы — настоящие и справедливые! И как после всего этого, скажите, я на него руку подниму? Хотя поднять руки мне всё-таки придётся…

— Товарищ Янус, ты чего это творишь? — В дверном проеме показался командир партизанского отряда — товарищ Суровый. — Если бы не товарищ Чума мы бы еще долго вокруг Тарасовского железнодорожного узла кругами ходили! А так совсем без потерь обошлось. Его не арестовывать нужно, а к высокой правительственной награде представлять! — продолжал напирать на дедулю командир.

Молодец мужик, не съехал даже перед «засланцем» Ставки Главковерха! Как говорится, респект ему и уважуха!

— Не знаю, к какой-такой награде вы его представить хотите, — процедил сквозь сжатые зубы дед, — а вот к стенке его надо поставить как можно скорее! Никто и ничего о нём в Ставке не знает! — Дернул стволом пистолета Чумаков. — Ни сам товарищ Сталин, ни руководители разведывательных свецслужб! Он — немецкий диверсант…

— Да ты с ума сошёл! — рассмеялся командир отряда, пытаясь потихоньку вклиниться между нами. — Если бы все немецкие диверсанты за один присест столько фрицев положили, как товарищ Чума, мы бы уже давно Гитлера победили!

— Не знаю, как он это сделал, но… — Дед прищурился, вновь тыча в меня стволом пистолета. — Но права рисковать у меня нет! Руки поднял, гад!

— Тихо, Иван Степаныч, тихо! — Я медленно поднял руки над головой. — Не знаю, что тебе в голову взбрело…

— Ты меня знаешь? — Брови деда взлетели, когда он услышал из моих уст свое имя, а его изумлению не было предела.

К такому повороту событий он оказался совершенно не готов, хотя и пытался сделать непроницаемый покер-фейс. Но меня-то с моими возможностями ведьмака не проведёшь. Бушевавшие внутри него эмоции были для меня как на ладони, только магическое зрение пришлось подключить, для более точного их определения.

— Так, товарищи дорогие, давайте-ка в избу! — благоразумно предложил командир отряда. — Не надо греть чужие уши! Хоть у нас тут и все свои… Но сами знаете, лучше перебдеть, чем недобдеть…

— Товарищ Суровый прав, — согласился я с командиром, продолжая стоять на крыльце с поднятыми руками. — Может, Ваня, внутри продолжим?

— Хорошо, пошли, — чересчур резко кивнул мой старикан, продолжая держать меня на мушке.

Мы вошли в избу, из которой Суровый тотчас же выгнал посторонних, не пожалев даже Акулины. Когда мы остались втроём стоять посреди избы, я сбросил с головы глубокий капюшон плаща, бросающий тень на моё лицо.

— Твою мать! — не сумел сдержать крепкого словца командир партизанского отряда. — Что случилось, товарищ Чума? Ты же…

— Неаккуратное обращение с опасными веществами нового оружия, — перебил я его. — Видите, к чему это может привести?

— А я, дурак, «попользоваться» просил… — выдохнул командир, присаживаясь на лавку. Похоже, мой внешний вид его здорово ошеломил — был молодой пацан, а теперь едва ли ему не ровня.

— Мне еще повезло, — усмехнулся я. — А вот фрицам, как вы помните, нет!

— Это же уму непостижимо! — Продолжал изумленно пялиться на меня товарищ Суровый, а я продолжил:

— Ты — Иван Степанович Чумаков, — произнёс я. — Одна тысяча девятьсот двенадцатого года рождения. Лейтенант госбезопасности. Выпускник Школы особого назначения НКВД…

— Молчать! — нервно воскликнул дед. Видимо, проняло̀ его не по-детски. — Значит, крот у нас завелся в самой Ставке… — с абсолютно упадническим видом произнёс он. И куда только вся его наигранная невозмутимость испарилась? — Говори, откуда у тебя информация о моей заброске? — Дед схватил меня за грудки, совершенно позабыв про взведенный пистолет. — Это была абсолютно секретная информация, о которой знали всего несколько человек!

— Да не газуй ты так, товарищ Янус! — примирительно произнёс я, назвав деда оперативным псевдонимом. Я ведь понял, что он на сегодняшний день, по сравнению со мной — ну, натуральный пацан. — И стволом не размахивай — пристрелишь кого из своих ненароком. Это там, у фрицев можешь такие истерики закатывать, герр гауптманн! Может, у них так принято! А сейчас соберись, Ваня! Вспомни, чему тебя в спецшколе учили! Никогда и нигде не терять присутствия духа! Что бы ни случилось! А о твоей заброске я ни сном, ни духом не знал! Вот тебе честное пионерское… У меня давно связь с большой землёй отсутствует, — устало произнес я, опускаясь на крепкую дубовую лавку, выструганную из половинки древесного ствола.

— Разберемся! — резко бросил мой старик, перестав истерить, и вновь превращаясь в хладнокровного разведчика-нелегала. Который и в стане врага должен чувствовать себя как дома. — Откуда узнал, что я внедрен в 13-ю танковую дивизию под видом гауптмана Кухельмайстера?

— Видел вот этими самыми глазами, — не стал я скрывать. — И подарочек вот этот, — я прикоснулся к собственной щеке, — от меня.

— Так это ты так ворон научил гранаты метать? — Вот теперь-то дед точно офонарел.

Он уже видел, как работают мои вороньи «биодроны», и успел оценить их эффективность. Я думаю, будь на месте моего деда кто-нибудь другой, не настолько подготовленный, он бы просто не выжил.

— Да, — таиться теперь смысла не было. — Это одно из звеньев той самой вундервафли[1]…

— Какой вундервафли? — чуть не в один голос воскликнули мои собеседники.

— Ребята, да вы чего? — Я рассмеялся. — Ну, товарищ Суровый в немецком языке, может, и не силён, а ты-то, Иван Степаныч? Где твой хвалёный идеальный хохдойч?

— Постой… — задумался дедуля. — Если с немецкого, то твоя «вундервафля» — это, выходит, Wunderwaffe? То самое «чудо-оружие» о котором распускает слухи германское министерство пропаганды? — Сделал правильные выводы мой старик. Хотя, сейчас называть его стариком язык не поворачивался.

— В дырочку, Ваня! — подтвердил я. — Только я имел ввиду наши «научные разработки».

— Так это пресловутое «оружие», о котором неизвестно даже товарищу Сталину, действительно существует? — Глаза деда в очередной раз полезли на лоб.

— Существует-существует, можешь даже не сомневаться, товарищ Янус, — пришел мне на помощь Суровый. — Я своими глазами видел, как немцы дохли… — Он даже плечами передёрнул, видимо, вспомнив, как отвратительно выглядели раздутые трупы захватчиков в обдристанных штанах. — И еще оно очень опасное — товарищ Чума еще три дня назад на двадцать пять лет выглядел, а сейчас… Жуть просто за душу берёт!

— Война, товарищи, и каждый из нас не жалеет ни своих жизней, ни, тем более, своего здоровья… — вкрутил я «лозунг», придав нужное направление нашей беседе. — Сейчас, товарищ Янус, я нахожусь полностью в «автономном плаванье» — не подотчетном никому, — на ходу приспосабливался я, пытаясь сформировать хоть сколько-нибудь непротиворечивую легенду. — Особо секретное у меня задание, Иван Степаныч, поэтому ты о нём ничего не знаешь. А в Ставке, тому, кому положено, обо мне известно. Да и не здесь я должен сейчас находиться, и не какую-то там роту охраны в Тарасовке травить, а в самом Берлине… — продолжал я погонять.

— А меня откуда знаешь? — спросил Чумаков, убирая пистолет в кобуру. — Я с тобой точно не встречался.

— Зато я тебя долго изучал, товарищ лейтенант госбезопасноси, — выдал я ему легенду, которая у меня в голове постепенно обрастала подробностями. Я неплохо помнил подробности довоенной и военной жизнь деда, не зря, как оказалось, столько лет с ним в детстве на пасеке проводил. Как знал, что пригодиться в будущем. А пригодилось в прошлом. — Напарник мне был нужен… Для очень ответственного задания, а ты возьми, и такое отчебучь!

Вот тут я ступил на очень тонкий лёд: ведь почему дед, показывающий лучшие результаты обучения в спецшколе, отправился в обычную фронтовую разведку, а не был заброшен и внедрён в ряды врага, он мне так и не рассказал. Это для меня и на сегодняшний день оставалось тайной за семью печатями.

— Ты и про это знаешь? — неожиданно смутился мой молодой старик.

— А как ты хотел? — усмехнулся я, незаметно выдохнув. — Я ведь по твоей милости остался без напарника. А после и вовсе сделал глупость, решив работать в одиночку. Результат — перед тобой… Где Берлин, а где Тарасовка?

— А почему никого из моих сокурсников не взял? — неожиданно поинтересовался Чумаков. — Были там нормальные ребята…

— И кто, по-твоему? Филлипенко? Или Денисов? — Мне стоило большого труда выловить из пучин памяти эти фамилии. Дед как-то упоминал, с кем он на этих спецэнкавэдэшных курсах шел «ноздря в ноздрю».

— Ну, да, — кивнул головой Иван. — Они были лучшими на курсе.

И я понял, что теперь точно прошёл дедовскую «проверку», уж очень я хорошо изучил все «ужимки» старика за наше совместное времяпрепровождение. Ведь такой информацией мог обладать только тот, кто реально был знаком со Школой особого назначения и с её курсантами.

— За ними я тоже внимательно наблюдал, — сообщил я, как бы между прочим, — но понял, что сработаться мы не сможем. Даже несмотря на то, что они были лучшими. А ты… Я уже говорил… А без напарника я провалил задание, и сейчас судьба особо «секретного оружия» висит на волоске. Однако, не всё еще потеряно, и всё можно поправить, чем я сейчас и занимаюсь. — Да уж, язык у меня точно без костей, наплел уже столько, что вовек не разгрести.

— Ты понимаешь, что обо всём услышанном я буду обязан сообщить в Ставку? — предупредил меня старик.

— А то! — Понятливо кивнул я. — Сообщай на здоровье, только работать не мешай! И еще… — Я неожиданно сообразил, что ведь дед может помочь мне вытащить Лихорука из инквизиторских лап. Он ведь сейчас уже «прописался» во вражеских рядах, даже конину с каким-то оберст-лейтенантом как за здрасьте трескал. — Мне очень срочно помощь твоя нужна… И ваша помощь тоже, товарищ командир… — Я взглянул на Сурового. — Поможете, товарищи?

— Еще бы знать, в чём она заключаться буде, помощь эта? — Пожал плечами товарищ Суровый. — А так мы завсегда готовы фрицев пострелять.

— Особенно дед Маркей, — улыбнулся я. — Ну, до чего же боевой старичок! А если серьёзно, — я пристально взглянул в прищуренные глаза деда, — помощника моего фрицы сегодня захватили — вытащить его нужно…

— Так ты же говорил, нет у тебя помощников, — напомнил мне дедуля, у которого с памятью всё было в порядке, как и положено настоящему разведчику.

— Это не то, что ты думаешь… — слегка поморщившись, что тоже не укрылось от деда, ответил я. — Это не совсем человек… Вернее… совсем не человек…

[1] Вундервафля (ирон., искаж. от нем. Вундерваффе) — супероружие, зачастую вымышленное, такое, которое невозможно построить либо не имеющее практического применения

Глава 7

После моих слов в избе повисла настоящая мертвая тишина. Слышно было даже, как где-то под половицами скребется мышь-полевка, а за печкой шевелят усами рыжие тараканы-прусаки[1]. Хотя, возможно, это мои обостренные ведьмачьи чувства так сработали. Уж очень напряженная ситуёвина складывалась.

Оба моих собеседника, и дед, и товарищ Суровый, смотрели на меня широко распахнутыми глазами, словно на какого-то идиота, место которому непременно в лечебнице для душевнобольных. Я их прекрасно понимаю: да скажи мне кто, еще несколько дней назад, что нечисть реально существует, да я бы первым рассмеялся тому в лицо. Однако, как говорили древние: всё течёт, всё меняется…

— И кто же он? — наконец напряженно выдохнул командир отряда. — Если не человек?

— Думаю, что товарищ Янус его уже видел — моего помощника схватили какие-то фашистские монахи…. — предположил я, и, конечно же, попал в точку.

— Это итальянцы, — произнёс дед. — Инквизиция…

— Инквизиция? — Вот теперь лицо товарища Сурового действительно вытянулась от удивления, а глаза, так и вовсе стали по пять копеек. — Итальянская? У нас?

— Их направил сюда Муссолини по личной просьбе рейсхфюрера СС Гиммлера, — спокойно ответил мой старикан, который уже давно уложил в голове столь необычную информацию.

А вот для меня это реально стало новостью. Похоже, что гребаный упырь окопался в самой верхушке Рейха, если для моей поимки (а то, что вся эта суета направлена по мою душу, я ни капли не сомневался) задействованы столь серьёзные личности. Вот так, в один момент, о моём существовании стало известно сильным мира сего.

Причем, одновременно на обеих «полюсах» мирового противостояния. Сталин, Гиммлер, Муссолини… Черт побери, ты становишься популярным, товарищ Чума. Хорошо, что пока еще никто в мире не знает обо мне никаких подробностей. И лучше, чтобы такое положение дел продержалось как можно дольше.

— Зачем здесь инквизиция? — реально не мог поверить в услышанное командир отряда. — Это же какое-то мракобесие натуральное…

— Я думаю, что товарищ Чума сумеет прояснить ситуацию, — с неким вызовом произнес Чумаков. — Не так ли, коллега? — Он даже ударение на слово «коллега» сделал. Но меня таким примитивным воздействием не пронять.

— Ты видел его? — больше утвердительно, чем вопросительно произнес я, впиваясь взглядом в деда. — Он еще живой?

— Видел, — кивнул разведчик. — И да — он еще жив… Но, черт побери, я так и не понял, что это за существо?

— Он действительно не человек, товарищ Янус? — пока я молчал, мучительно раздумывая, сколько же правды мне открыть боевым соратникам, паузой воспользовался товарищ Суровый. — Совсем на нас не похож?

— Похож, но очень отдалённо, — ответил дед. — У две руки, две ноги и одна большая уродливая лысая голова. На этом всё сходство и заканчивается. Он чудовищно горбат, одноглаз, у него длинные руки и огромные ладони…

— Что-то мне это описание напоминает… — Задумчиво наморщил лоб командир партизанского отряда. — Вспомнил! — радостно произнес он через мгновение. — Мне в детстве бабуля сказки рассказывала. Это же Лихо Одноглазое!

Надо же, а товарищ Суровый, сам не зная того, прямо в точку попал!

— Не знаю, как насчет Лиха… Так кто твой помощник, товарищ Чума? — Дедуля решил прервать моё затянувшееся молчание. — Откуда взялось такое странное существо?

— Он — результат одной секретной разработки… — Я наконец выбрал линию поведения. Рассказывать атеистам и коммунистам об инфернальных силах, нечисти и колдунах — только время тратить. Нужно попытаться поставить весь этот оголтелый оккультизм на научные рельсы. — Один из элементов нового оружия — такой же, как и сверхумные вороны, умеющие находить поставленную цель и уничтожать её. И вороны, и пленённое немцами существо, и даже микроорганизмы, с помощью которых были уничтожены фрицы… Всё это звенья одной цепи — новейшего сверхмощного биологического оружия, товарищи! — Я даже указательным пальцем «в потолок» ткнул, для придания своим словам большего эффекта.

— Биологического, говоришь… А конкретнее?

Дедуля, вроде бы, всё еще колебался, но я уже видел, что сумел его убедить. Осталось лишь додавить его немного.

— Боюсь, что если вы узнаете принципы его функционирования, — зловеще произнёс я, — мне придётся вас ликвидировать!

— Чего⁈ — рявкнул дед, вскакивая с лавки, на которую тоже уселся во время разговора, и вновь хватаясь за пистолет.

Товарищ Суровый особо не дергался после моих угроз, но на ноги тоже попытался встать. А вот этого я им позволять не стал, мне захотелось продемонстрировать возможности этого нового «чудо-оружия». Ну, якобы, возможности, а на самом деле я воспользовался своим даром.

В резерве еще оставалась совсем мизерная капля силы, но и её должно было хвать для перехода в «аварийный режим». Пользуясь ускорением собственного организма, я хотел исчезнуть из «поля зрения» собеседников, и вновь проявиться уже за их спинами. Представляете себе эффект? Вот и я представлял. Но то, что произошло в реальности, переплюнуло все мои предположения…

Едва я поглотил остатки энергии, используя их как топливо, для уже привычного соскальзывания в состояние «ускоренной перемотки», окружающий мир для меня привычно застыл. Самое примечательное, что с ростом в чинах, сопротивление окружающего пространства почти исчезло. Я с содроганием вспомнил, как продирался сквозь «сгустившийся воздух», буквально разрывая жилы. И как свободно двигался сейчас, поплёвывая на замерший мир.

Но он замер не весь, к моему глубочайшему изумлению! Товарищ Суровый ожидаемо «замёрз» на полусогнутых с едва оторвавшейся от скамейки задницей. Взлетающая муха остановилась в полёте, зависнув над столом, словно приклеенная. А вот дедуля… На дедулю моя магия отчего-то не подействовала.

— А ну стоять! — заорал он, когда я поднялся на ноги, пытаясь взять меня на мушку.

Я от неожиданности вздрогнул, падая обратно на место. Неужели остатков силы хватило на какие-то жалкие мгновения и время вновь пошло в обычном ритме? Но нет: зыркнув по сторонам, я отметил всё так же висящую над столом муху и застывшего в неудобной позе командира партизанского отряда.

Значит, «аварийный режим» всё еще действовал. Вот только мой молодой старикан тоже ускорился каким-то странным образом, и сейчас пребывал в том же «временном потоке», что и я сам. Но как, твою мать, он умудрился это совершить? Или он тоже ведьмак?

— Что за черт? — Дед нервно дергал свой пистолет, неожиданно «застывший» в воздухе, и не желающий сдвигаться ни на миллиметр.

Про меня он совсем забыл, пытаясь «выдернуть» оружие из другого течения времени, а я, наоборот, сосредоточился на старике, внимательно изучая его колдовским зрением. Ну, да, так и есть — задел у дедули имелся. Причем весьма и весьма немалый. С моим, конечно не сравнить, но Акулину он явно превосходил.

Вот, оказывается, от кого мне задел по наследству достался — от деда. Однако, и этот факт ничего не объяснял. Задел был, но мой старикан-то не проходил инициацию, и не принимал промысел от умирающей ведьмы. Поэтому он продолжал оставаться самым обычным смертным, с только теоретической возможность стать ведьмаком, подобно мне.

Тогда каким образом он тоже сумел ускориться? Ответа на этот вопрос у меня не было.

— Кончай дурью маяться, — произнес я, устав наблюдать, как он, повиснув всем телом на «Вальтере», пытается его сдвинуть. — Ничего у тебя не получится.

— Ты как это сделал? — Осознав бесплодность своих попыток, дед отпустил оружие, которое так и продолжило неподвижно висеть в воздухе. — Что вообще здесь происходит? — Его зрачки расширились, когда он увидел товарища Сурового, замершего прямо в движении, да еще и в такой комичной позе. — Это что, действие того самого биологического оружия? — Наконец начало доходить до него.

— Ты прямо догада, товарищ Янус, — ехидно усмехнулся я.

— Это все похоже на остановку времени… — Дед поднялся на ноги и, подойдя к Суровому, взглянул в его окаменевшее лицо. — Он же не дышит?

— Дышит, — возразил я.

— Только очень медленно? — Зачастил с вопросами дедуля.

— Нет, — я мотнул головой, — он как раз дышит нормально, просто мы с тобой сильно ускорились и выпали из обычного потока времени.

— Нет, погоди… — Дед тяжело упал на лавку рядом со статуей командира отряда, словно у него вдруг отказали ноги. — Если бы мы, даже теоретически сумели разогнаться до такой скорости…

— У нас бы порвались мышцы, сломались кости, а одежда бы загорелась или начала тлеть? И скорость распространения звука не позволила бы нам так свободно разговаривать? Таковы законы физики, ты это хотел сказать? — Я вспомнил, что дед, до момента службы в НКВД, числился слушателем какого-то университета. Он был весьма образованным человеком, а не «захожим крестьянином» с четырьмя классами церковно-приходской школы. И уж фундаментальные законы мироздания не были для него тёмным лесом.

— Примерно… — Кивнул дед. — Подожди, — он подскочил с лавки, как будто его в одно место ужалила пчела, — так ведь именно этого результата и пытался достичь Бажен Вячеславович! Ты тоже участвовал в его экспериментах?

— Какой Бажен Вячеславович? — спросил я деда, смутно припоминая, что, учась в университете, он действительно участвовал в каком-то псевдонаучном эксперименте. В чем конкретно заключался этот опыт, он мне не рассказывал, но в начале двадцатого века в молодой стране советов с чем только не экспериментировали. Я где-то читал, что даже некоторые видные революционеры, в частности Леонид Красин[2], который был дружен с врачом Александром Богдановым[3], ставившим сомнительные опыты, связанные с переливанием крови, серьезно верили в то, что почившего Ленина реально можно воскресить! Да, интересное же тогда было время…

— Трефилов, Бажен Вячеславович, — уточнил дед, — профессор биологии… Биологии! — неожиданно громко воскликнул он. — И твоё новейшее оружие тоже биологическое! — выпучив глаза, как будто он сделал какое-то величайшее открытие, выпалил вновь обретенный родственник. — Я так и знал, что его работу засекретили… Ведь его «теория времени» — это величайшее открытие для всего человечества! Он даже изобрел механизм, способный это самое время выделять и накапливать! Возможно, что и сам профессор не погиб, а продолжил работу…

Да, Остапа, похоже, понесло. Но информация, прозвучавшая из уст деда, показалась мне весьма и весьма интересной. Значит, какой-то профессор биологии работал над некоей «теорией времени» и даже изобрел какую-то машину, эффект от которой был схож с моим «аварийным режимом».

Этот факт требовал серьезного осмысления, поскольку моя «чуйка» в момент получения информации, сделала «стойку», как настоящая дрессированная собака. Что-то явно связывало «открытие» этого профессора и мой ведьмовской дар. Похоже, что не одна Глафира Митрофановна пыталась поставить на научную основу человеческие сверхспособности. Только она в результате своих научных изысканий отправилась по этапу, а этого Трефилова вообще, похоже, грохнули.

— Так, Вань, спокойно! Не газуй! — слегка осадил я неожиданно разнервничавшегося деда. — Пойми, я не могу тебе ничего рассказать. Ты же сам из органов, и понимаешь, что значит «совершенно секретно»?

Дед слегка заторможено кивнул, пару раз глубоко вздохнув. Всё-таки нервы у него стальные, раз уж после всего увиденного он так быстро взял себя в руки.

— Понимаю, товарищ Чума. Если подобная информация попадёт к немцам…

— Хорошо, что понимаешь. А вот твою историю я бы с удовольствием выслушал, если она, конечно, тоже не относится к разряду секретной.

— Нет, — мотнул головой дед, — после смерти профессора и исчезновения всех черновиков его работ, смысла в секретности не осталось. Да и не верили мне, если честно признаться — слишком уж фантастичными выглядели его выкладки, — даже с какой-то грустью произнес мой боевой старикан. Таким я его никогда еще в жизни не видел. — Но, если тебе интересно, я с удовольствием расскажу…

Окружающая нас картинка неожиданно «смазалась» и бег времени вернулся к своему извечному и постоянному руслу. Мой резерв опустел, теперь уже окончательно. Теперь накапливать энергию я смогу лишь «обычным» способом, поглощая её из окружающего эфира с помощью источника. Но это процесс весьма и весьма небыстрый.

С шумом грохнулся на пол висевший в воздухе пистолет, а подскочивший, наконец, на ноги товарищ Суровый ошалело начал вращать головой по сторонам, не обнаружив нас с дедом на тех местах, где мы были до этого.

— Б….! — не сдержался он. — Так и заикой недолго остаться! Но как?

— Прости, товарищ Суровый, — слегка виновато произнес я, — но…

— Я понял, — ответил командир отряда, — иначе тебе придётся меня ликвидировать…

— К сожалению — это так, — ответил вместо меня дед. — И я не сомневаюсь, что с такими возможностями товарищу Чуме это не составит особого труда… А почему тогда ты не спасёшь своего помощника именно таким способом?

— Мои способности не безграничны, — честно признался я. — Чтобы повторить подобный фокус мне понадобится восстанавливаться несколько дней. А времени нет — его могут увезти в Берлин. А изучение этого существа может раскрыть фрицам некоторые наши секреты…

— Всё, не продолжай! — остановил меня дед. — Что от нас требуется?

Я, буквально в двух словах обрисовал, чего хотел бы достичь с их помощью. От партизан требовалось устроить мощную заварушку как можно дальше от Тарасовки, чтобы они оттянули на себя как можно больше вражеских сил. А вот на деда я возлагал большие надежды, ибо именно от него зависел основной успех нашей операции по освобождению злыдня из лап фрицев и инквизиции.

[1] Наименование рыжего таракана в просторечии «прусак» происходит от ошибочного мнения, что этот вид насекомых попал в Россию из Пруссии. В то же время в Германии и Чехии этих насекомых называли «русскими» (нем. Russen, чеш. Rus), полагая, что они были завезены из России.

[2] Леонид Борисович Красин (использовал также псевдонимы и клички Никитич, Лошадь, Юхансон, Винтер) — российский революционер и инженер, участник социал-демократического движения в России с 1890 года, член ЦК РСДРП в 1903—1907 годах. Руководитель Боевой группы при ЦК РСДРП, член ЦК ВКП(б) в 1924—1926 годах, член Совета обороны; советский государственный и партийный деятель. Член ЦИК СССР 1—3-го созывов.

[3] Александр Алексадрович Богданов (настоящая фамилия — Малиновский, другие псевдонимы — Вагнер, Максимов, Рядово́й) — российский учёный-энциклопедист, революционный деятель, врач, мыслитель-утопист, писатель-фантаст, один из крупнейших идеологов социализма.

Глава 8

После того, как всё было оговорено и расписано по часам, а часы сверены у всех участников диверсии, я предложил деду возвращаться в Тарасовку вместе со мной и Акулиной. Я, дескать, знаю короткую дорогу до Ведьминой балки, что расположена буквально на выселках деревни. Дед посовещался с командиром отряда и дал добро. Похоже, что до конца он мне всё-таки не доверял.

Оно и правильно, я бы на его месте тоже с оглядкой действовал — слишком уж мутный я тип. Даже после всего, что я показал деду, вопросов у старика меньше не стало. А отмазка, типа всё охренеть как засекречено — тоже такой себе вариант. К тому же, у деда был сейчас выход на «самый верх» (которого у него в «прошлой жизни» и не было никогда), а там обо мне тоже никто не знал.

Конечно, использовать все «мощности» волшебной дороги лешего я был не намерен. Тут никакими биотехнологиями не объяснить, как это многокилометровая дорога до сотни метров ужалась. Но слегка подсократить расстояние, чтобы мой старик не заметил, можно было втихаря и попытаться. Так и решил…

Под продолжающим моросить тёплым грибным дождиком мы отправились в обратный путь. Местами я «шептал» слово и представлял специально запомненное место, не слишком далёкое от исходной точки. Дорога сокращалась, и никто ничего не замечал.

Ну, дедуля-то точно, а Акулина время от времени посматривала на меня с немым вопросом в глазах. Уж слишком быстро мы передвигались от одной реперной[1] точки до другой. Но молчала, понимая, что не стоит распространяться о наших ведьмовских тайнах перед посторонним человеком. А я ей потом всё объясню.

Как говорится, долго ли, коротко ли, а в нашем случае куда быстрее, чем обычно, мы вышли к ставшему уже родным Гнилому углу. Дед огляделся и, что-то прикинув у себя в голове, спросил:

— Это же Ведьмина балка?

— Да, — ответила вместо меня Акулина, — мы с мамой здесь живём. А вы, товарищ Янус, откуда об этом знаете?

— Перед заброской пришлось внимательно изучить все имеющие у нас карты ближайших окрестностей, — не стал скрывать дед. — Чтобы понимать, где придётся работать.

— И как, понравились наши места? — Озорно сверкнула глазками девушка, сбросив на крыльце капюшон и задорно тряхнув косичками.

— Знаете, товарищ… — Дед запнулся, имя девушки за всю дорогу ему никто не удосужился сообщить. Да он и сам не спрашивал, всю дорогу погруженный в какие-то свои мысли.

— Товарищ Красавина, — пришел я на помощь моему молодому старику.

— А вы и вправду настоящая красавица, товарищ Красавина, — скаламбурил дедуля, приосанившись, и явно заглядываясь на Акулинку.

Так-так, а вот это мне совсем не нужно — дед еще должен бабушку встретить, а не западать на первую встречную девчонку, пусть и красавицу! Вдруг еще влюбится, старый чёрт, хоть и молодой!

Я, может быть, и принимаю во вниманиетеорию многомерности миров, но на практике проверять это не хочу. Вдруг, действительно исчезну? А я еще даже и повоевать с фрицами не успел. И эта егоза тоже глазками своими тут стреляет. Похоже, что хочет позлить меня за мои прежние «прегрешения». А, возможно, реально запала — мой дед — он мужик видный, на него даже в старости женщины заглядывались. Но мне эта неожиданная «взаимность» даром не нужна…

А может это во мне собственнический инстинкт взыграл? Ох, теперь только моего деда в этих, и без того запутанных раскладах, не хватало. Нафиг-нафиг, и без того квадратная голова кругом идёт.

— По правде сказать, — голос деда приобрел характерную хрипотцу, которая и в моём времени безотказно действовала на женщин, хоть дед и никогда повода не давал, — не рассмотрел. Только прибыл, сразу попал в настоящую мясорубку. — Он указал на изуродованную щёку, выглядевшую действительно ужасно — у немецкого медика действительно руки из жопы росли. — А потом дождь, ураган, ночь… Некогда было вашими красотами и природой наслаждаться, — с тяжелым вздохом произнес он, виновато разведя руками. — А я бы удовольствием посмотрел ваши достопримечательности… — не моргнув глазом, продолжил ушлый «старикан».

Это какие-такие достопримечательности он собрался смотреть? Уж больно двусмысленно звучала последняя фраза. Да и судя по ауре, постепенно окрашивающейся в «конфетно-букетные» цвета зародившейся «симпатии» к Акулине, я понял, что именно он имел ввиду.

Ну, так-то и его вполне можно понять: молодой, холостой, кругом война, и не факт, что он «доживет до понедельника». Постоянный стресс, и адреналин в жилах просто кипит и булькает. Когда еще хоть какую-нибудь «любовь крутить»? Даже вот такую — чисто на словах и на взглядах? Сколько таких молодых ребят унесла война? Не долюбивших, да и не поживших совсем… Ненавижу войну! Всеми фибрами души НЕ-НА-ВИ-ЖУ!

И неожиданно для меня, неизвестно из каких далей пришла ответка:

— Я тоже тебя «люблю», братишка! Но на этот раз я — первый всадник! И ты с этим ничего не сможешь поделать! А если встанешь на моём пути… — Громкий злорадостный смех, балансирующий практически на грани истерики, оборвал эту поистине «инфернальную» связь.

А я понял, до кого вдруг сумел «достучаться» своим «криком души». Всадник Война, или Раздор, «второй номер», вдруг ставший первым. Вероятно, что именно по этой причине Великая Отечественная и стала самой страшной и кровопролитной войной за всю историю человечества. Просто «красного» всадника некому было сдерживать на этот раз. А я, вообще, совершенно не ощущаю в себе подобных сил. Да и мифическим всадником не ощущаю себя тоже…

— Какие-такие «достопримечательности» ты собралась показывать совершенно незнакомому мужчине? — А вот и «тёщенька» нарисовалась, точно озвучив мои собственные мысли.

Я даже слегка вздрогнул от неожиданности — когда она появилась на пороге избы, я так и не заметил, погрузившись в собственные и, надо признать, абсолютно безрадостные мысли. Мне нужно было срочно идти «на взлет» — стремительно расти в чинах и силе…

Хотя, я не уверен, что даже допрыгнув каким-то немыслимым способом до тринадцатой веды, сумею хоть как-то помешать Войне. Наши возможности всё равно будут несопоставимы. А он, в каждый конкретный момент, становится всё сильнее и сильнее. Ведь сейчас — его время, его сценарий, его война, в которой (и я это точно знаю) сгорят миллионы жизней…

— Отчего же это незнакомый? — весело ответил мой старикан, окинув мамашу прицельных взором. — Нас уже познакомили…

— Но я-то тебя не знаю, милок, — не дала ему договорить Глафира Митрофановна, вновь врубив режим селянки-простушки. — А то, понимаешь, ходют тут под окнами и спать не дают!

— Примите мои глубочайшие извинения…

— Это мама моя, — пришла ему на помощь девушка, — Глафира Митрофановна… А это — товарищ Янус, разведчик…

— Тоже из Ставки, что ль? — скептически прищурилась она, памятуя о моей легенде. Этот вопрос мы с моими красавицами серьезно проработали. В общих чертах, конечно, но этого было достаточно.

— Я, как посмотрю, уже каждый в этом лесу о моём прибытии знает, — добродушно рассмеялся дед.

— Вот что, товарищи, — произнесла Глафира Митрофановна, — заканчивайте мокнуть под дождём, и айдате в дом…

— Мне по темноте еще до немцев добираться, — попытался возразить старик, но с мамашей этот вариант не прокатил.

— Успеешь еще — времени вагон! А я вас покормлю. Небось, с вечера не ели?

— Я и не обедал еще, — признался дед, который за весь день действительно успел «перекусить» только бутылочкой коллекционного коньяка, да и то на двоих.

А ужин у фрицев он бессовестно проспал, готовясь к ночной вылазке. Благо, что из немцев о его прибытии знали только оберст-лейтенат и рядовой стрелок Тухель. Фрицу сейчас было не до него, а шутце чином не вышел, чтобы делать какие-либо замечания незнакомому гауптману. Желудок деда при упоминании еды издал громкий негодующий звук: типа, ты чего хозяин? Жрать давай! Дед слегка смутился, а Глафира Мирофановна понимающе хмыкнула:

— Оно и видно. Заходите.

За неимением электричества изба освещалась тусклым светом керосиновой лампы, стоявшей на столе, и хоть как-то разгоняющим ночную темноту. Мы с дедом расселись на лавках, а мои девицы быстро и сноровисто накрыли на стол. Разносолов, как обычно, не было — картоха с реквизированной у фрицев тушенкой, хлеб и зелень. Однако, по нынешним временам, стол можно было считать богатым.

Мы накинулись на еду как голодные звери, едва не захлёбывась слюной. Ну, и Акулинка от нас тоже не отставала — прогулка по сырому ночном лесу весьма возбуждает аппетит. Только Глафира Митрофановна села с нами за компанию, не проявляя особого интереса к еде. Зато её внимание неожиданно привлекла набухшая и воспаленная рана деда.

— А это что же за коновал тебе так рану заштопал, товарищ Янус? — возмущенно воскликнула она, схватив со стола керосинку, чтобы получше разглядеть шов. — Этак можно только спьяну, либо, если руки из жопы растут! — не стесняясь в выражениях, произнесла она. — Да он тебя просто изуродовал! А если еще и не обработал как следует…

— У фрицев его штопали, Глафира Митрофановна, — пока дед увлеченно жевал, просветил я «тёщеньку».

— Руки отрывать надо таким медикам, — а лучше — голову! Я с закрытыми глазам лучше сделаю! Даже, если заживёт — шрам ужасный на всю жизнь останется…

— Да, переживу, как-нибудь, уважаемая Глафира Митрофановна…

— Э, нет! Я этого так оставить не могу! — Взыграли в мамашке чувства профессионального хирурга. — Вы тут посидите, а я инструменты по-быстрому стерилизую…

— Не надо! — Замахал руками мой старик. — А если раскроют меня? Вон, наши ребята-контрразведчики поддельные документы фашистских диверсантов по ржавым скрепкам[2] определяют, а тут целый шов за ночь изменится…

— Не переживай, служба! — Покровительственно хлопнула деда по плечу «тёщенька». — У тебя там всё так разнесло, что того и гляди, нагноение пойдёт. А шов станет видно, только когда опухоль сойдет. Так что не рыпайся, разведка! Акулина, пойдем, поможешь мне с инструментом! — И они вдвоём вышли из избы.

Дедуля сидел, хлопая глазами — да, умеет Глафира Митрофановна быть убедительной.

— А она точно умеет? — поинтересовался он у меня, глядя вслед моим хозяйкам.

— Глафира Митрофановна — профессиональный хирург, доцент медицинских наук! — успокоил я старика. — Всё сделает в лучшем виде! А ты вот что, расскажи-ка мне пока о том эксперименте… — Вот не давала отчего-то мне покоя ситуация с переходом деда в «аварийный режим».

Я словно чувствовал, что та давняя история каким-то образом связана с фундаментальными принципами функционирования дара, только положенными на некую научную основу. И, возможно, позволить взглянуть на проблему под другим углом. Глядишь, и откроются какие-нибудь новые горизонты и аспекты её применения.

— То долгая история, — попытался отмазаться старик, но я быстро пресёк эти поползновения:

— Мне надо это обязательно услышать, Иван Степаныч! А вдруг твой эксперимент, и новое оружие действительно имеют происхождение из одного источника? И это позволит доработать некоторые «спорные» аспекты его применения?

— Ладно, — согласился дед. — Я ведь именно после этого случая попал в контрразведку, а до этого о службе даже не помышлял…

Февраль 1936 г.

СССР

Москва

Большая аудитория была забита до отказа преподавательским и профессорским составом не только из института, где числился слушателем Иван Чумаков, но и коллегами-учеными из других научных учреждений. Хоть и не зеленые студиозы собрались послушать лекцию (студентов, кстати, тоже хватало), но шум в аудитории стоял изрядный.

Расположившийся за кафедрой профессор Трефилов — пожилой мужчина под семьдесят, не обращая внимания на гул в помещении, с задумчивым видом перебирал бумажки с набросками своего выступления, прилаживая рукой свои седые и растрёпанные жиденькие волосёнки.

Большой плакат, приколотый к меловой доске за его спиной, намалеванный броскими красными чернилами, гласил: «Научный доклад на тему „Эффект длинного времени“. Докладчик: профессор биологических наук Трефилов Б. В.»

В самом дальнем углу верхнего ряда, сидел и оценивающе разглядывал профессора сухощавый чопорный немец с «жестким» взглядом льдисто-голубых глаз — профессор из Германии, прибывший в Москву по «обмену опытом».

И в том же ряду, только в противоположном его «конце» сидел и тихонечко ждал начала выступления студент Чумаков. Он лишь недавно прочел книгу английского писателя-фантаста Герберта Уэллса «Машина времени», и теперь его фанатично интересовало всё, связанное со временем. Возможно, что именно эта лекция профессора Трефилова сумеет пролить свет на множество тайн, связанных с этим четвертым измерением[3].

Профессор, наконец, оторвался от бумаг и бросил беглый взгляд на часы:

— Начнем, товарищи? Я готов.

Дождавшись, когда шум в аудитории немного утихнет, Трефилов начал свое выступление:

— Что же такое время, товарищи? Вопрос, действительно, сложный, философский. Для диалектического материализма, который мы с вами сегодня усердно проповедуем: время — это объективно реальная форма существования движущейся материи, характеризующая последовательность развёртывания материальных процессов. Как сказал товарищ Ленин: «В мире нет ничего, кроме движущейся материи, и движущаяся материя не может двигаться иначе, как в пространстве и во времени», товарищи! Перед тем, как перейти к анализу некоторых наиболее значимых постулатов моей работы, затрагивающих проблему сущности времени, отметим, что наши рассуждения строятся на следующем положении: объективный мир существует, но о его существовании мы узнаём посредством своих ощущений. А степень объективности самих ощущений устанавливается в процессе общения людей и сравнении их личных ощущений друг с другом. Причем, в обозначении реальных предметов люди оперируют образными выражениями. И только после этого возникает единственная реальность, которую можно постигнуть…

Благообразный старичок-профессор с седой «козлиной» бороденкой, сидящий в первом ряду, поправив на носу круглые очки с треснувшей линзой, поднял руку.

— А нельзя ли перейти от чистой философской тарабарщины к конкретным естественным процессам? Мы же все-таки биологи! А то не хочется тащиться домой в полной темноте и по сугробам!

— Но без этого, так сказать, отвлеченного вступления, невозможно будет понять суть моей теории, — виновато разведя руками, произнес Бажен Вячеславович.

Один из моложавых сотрудников института — доцент Сергеев, сидевший рядом со старичком, «приветливо» ему улыбнулся:

— Павел Прокопьич, так вас же никто здесь не держит! По мне — так очень интересное начало!

— Мальчишка! — демонстративно фыркнул старичок, но замолчал.

— Так я продолжу? — обратился к залу Трефилов.

Зал одобрительно «загудел».

— Продолжайте, просим! — выкрикнул Сергеев.

— Итак, мы познаем физический мир через наши ощущения, которые, в свою очередь, обрабатываются нашим мозгом. То есть человек — это своего рода регистратор физической реальности нашего мира, одной из составляющих которого является и само время! Так какой же такой биолого-физический механизм в нашем мозгу вызывает ощущение течения времени? Не является ли время некоей самостоятельной субстанцией? Не является ли наш мозг неким механизмом, с помощью которого возможна корреляция с субстанцией времени?

— Эти вопросы задаются еще со времен древних философов Аристотеля и Демокрита, — выкрикнул с места старичок-профессор, — но ответов на них до сих пор нет!

— Да-да, я понимаю… — кивнул Трефилов. — Но хочу привести один пример. Допустим, вы спите… Нет! Находитесь в анабиозе! Все процессы вашего организма замедлены настолько, насколько это в принципе возможно. Заметите ли вы в этот момент течение времени? Сможете ли вы с какой-нибудь, пусть и огромной погрешностью, определить продолжительность этого состояния?

— Каким образом, профессор? — подал голос доцент Сергеев. — Конечно же нет!

— Вот! — Трефилов победно вскинул руку. — Для организмов, находящихся в анабиозе, времени, как будто и не существует! Следовательно, такие понятия, как жизнь и время — не идентичны! Если время идёт, значит, живое функционирует, если остановилось — оно находится в анабиозе… Ну, или мертво. И наоборот, если живёт — время идёт для данного организма, оно длится и обладает всеми остальными качествами! И тогда каждый организм представляется уже не биологическим элементом времени, а элементом биологического времени… Каждый организм становится причиной времени. Время как бы оживляет организм, и тогда для каждого организма оно будет своим. Это индивидуальное биологическое время, товарищи!

— Ну, и что мы с этого индивидуального биологического времени будем иметь? — ворчливо выкрикнул старичок-профессор.

— Лично вы, Павел Прокопьич? — не удержался и подковырнул коллегу Сергеев. —

Наверное, ничего не будете иметь…

— Коллеги, не ссорьтесь! — призвал к порядку Трефилов. — Если вы заметили, то большая часть моих выкладок о биологическом времени взято из работ…

— Академика Вернадского, — произнес Сергеев. — Мы заметили это, Бажен Вячеславович.

Трефилов слегка наклонил голову:

— Отлично! Вот теперь, товарищи, когда мы расставили все точки над «и», можно переходить, собственно, к сути моей теории «длинного времени».

[1] Реперные точки (междун.: англ. defining points, фр. points de référence, русское название произошло от фр. repère) — точки, на которых основывается шкала измерений.

[2] В советских документах, для скрепления страниц применялись скрепки из обычного железа. Со временем, при воздействии влаги, эти скрепки начинали ржаветь. Зачастую, оставляя вокруг себя на бумаге ржавые пятна. Немцы, в поддельных документах, использовали скрепки из нержавеющей стали. Конечно, немецкие спецы придавали документам вид определённой изношенности. Но, скрепки всегда оставались девственно новыми, без малейших признаков коррозии.

[3] Четвёртое измерение в теории относительности — время, четвёртая размерность наряду с тремя пространственными (длиной, шириной и высотой).

Глава 9

Черт! Вот не знаю, как у меня это получилось, но я словно наяву побывал в той самой аудитории университета. Увидел собственными глазами (а, скорее всего, глазами деда) забитые народом ряды, уходящие ступенями вверх. Увидел и сухонького седого профессора, стоявшего за кафедрой и плакат о предстоящем мероприятии, написанный от руки за его спиной.

Что это было? Новые способности ведьмака? Каким образом я сумел настолько погрузиться в память своего «помолодевшего» старика? Возможно ли, в принципе, провернуть подобный «фокус» и с другими людьми? Или наши со стариком сознания вошли в резонанс по причине наличия родственных связей?

Хм… Интересно, а можно ли считать родственным только сознание, если собственного тела я был лишен? Вопросы, не имеющие ответов, сыпались из меня, словно из рога изобилия. И, естественно, что вслух я их не озвучивал — смысла в этом не было никакого. Однако, рассказ деда продолжался, и я вновь полностью (в прямом смысле) погрузился в его повествование…

Февраль 1936 г.

СССР

Москва

— Отлично! Вот теперь, товарищи, когда мы расставили все точки над «и», можно переходить, собственно, к сути моей теории «длинного времени», — вещал за кафедрой профессор Трефилов.

— Ну, так и переходите уже! — не переставал брюзжать старичок с первого ряда. — Сколько можно болтать?

— Всенепременно, уважаемый Павел Прокопьевич! — пообещал Бажен Вячеславович.- Итак, товарищи, подытожим: в природе существует два вида времени…

— Хорошо хоть не двадцать два… — буркнул старичок, вновь поправляя очки.

Трефилов пропустил едкие замечания старичка мимо ушей и продолжил доклад:

— Первый вид — «абсолютное время». Время в «Ньютоновском[1]» понимании движения, отсчитываемое обычными часами. Для организма, находящегося в анабиозе, оно, как бы, и не существует. Но для других организмов, продолжающих функционировать, оно имеет свое течение. Поэтому, не учитывать эту физическую величину, мы не имеем права! И второе: «индивидуальное биологическое время», которое инициируется внутренними процессами самого организма и не зависит от течения «абсолютного времени».

— Тогда выходит, что у каждого организма этого «индивидуального времени» разное количество? — задал вопрос доцент Сергеев.

— Абсолютно правильный и логичный вывод, коллега! — согласился с ним Трефилов. — У разных организмов количество индивидуального времени будет разным! Иначе, по какой причине одни организмы живут годами, а жизнедеятельность иных — дни, часы, а то и минуты?

— Таки вы хотите сказать, что каждому из нас продолжительность жизни на роду написана? — Старичок достал из кармана платок «не первой свежести» и шумно в него высморкался.

— Да, у каждого из нас есть какой-то максимальный предел жизнедеятельности… Ну, допустим, у кого-то сто лет, у кого-то восемьдесят, а у кого-то вообще — сто пятьдесят… Эти показатели в первую очередь зависят от наследственности, как, вы, верно заметили, Павел Прокопьевич — на роду написано. А на деле все зависит от процессов внутри организма: курите — минус пять лет, пьете — минус десять, схватили насморк — неделю долой… А когда количество прожитых лет и суммарный вред, наносимый организму в течение жизни, сравняется с максимально отпущенным природой сроком… Все, приехали — «со святыми упокой»!

Старичок демонстративно оглядел платок и спрятал его обратно в карман:

— Ничего нового я в этом не вижу! Вы, батенька, глаголете прописные истины! А нам была обещана прямо-таки революционная теория…

— Так вы мне не даете до нее добраться… — возразил профессор.

— Так поторапливайтесь, уважаемый! — «не внял» Трефилову Павел Прокопьевич. — Мне, в моем возрасте, по часам питаться надо! А я уже… — старичок продемонстрировал вытянутую за цепочку из кармана жилетки луковицу старинных часов, — просрочил прием пищи на пятнадцать минут! У меня сейчас сахар «упадет»…

— Павел Прокопьевич, так идите уже! — не выдержал Сергеев.

— Таки я не только кушать, я и послушать хочу! — не унимался старичок.

Сергеев тяжело вздохнул и вынул из портфеля бутерброд, завернутый в серую бумагу:

— Вот вам бутерброд, для поддержки сахара. Кушайте, Павел Прокопьевич, и не мешайте товарищам слушать!

Старичок не стал отказываться и моментально заграбастал бутерброд трясущимися ручонками:

— Премного благодарен, молодой человек!

Трефилов благодарно кивнул Сергееву:

— Спасибо, Андрюша! Кх-м… Продолжим: наверное, каждый из нас, товарищи, хоть раз в жизни попадал когда-нибудь в такую ситуацию, когда стремительный бег времени неожиданно «растягивался». Когда казалось, что время почти остановилось и все вокруг замерло в одночасье. Падение с высоты, наезд автомобиля, испуг… в весьма критических случаях…

— Да, бывало такое… — согласился Сергеев.

— А вы не задумывались, коллеги, по какой причине происходят подобные явления? Ведь для остальных течение времени никак не искажается?

— И почему же, позвольте спросить? — не прекращая жевать, прошамкал старичок.

— Все просто, — пояснил Трефилов, — ход абсолютного «ньютоновского» времени — неизменен! Он — константа! Все изменения происходят внутри организма — в «индивидуальном биологическом времени»! Ряд практических опытов, проведенных мною, позволил сформулировать главный постулат моей теории «длинного времени»…

Старичок, дожевавший бутерброд, стряхнул крошки хлеба с бородки:

— Ну, давайте уже…

— При определенных условиях, в основном стрессовых, я называю такие условия «аварийным режимом», биологические организмы способны самостоятельно заимствовать индивидуальное время друг у друга без каких-либо приспособлений извне! Ресурс индивидуального времени увеличивается…

— Это как же, любезный? — Все никак не успокаивался старичок.

— Изначально, пока организм живет в обычном режиме, скорость течения абсолютного и индивидуального времени — равны. Но представьте на секундочку, что ваше индивидуальное время на определенном промежутке абсолютного времени увеличилось. Допустим… в два раза. Следовательно, ваше индивидуальное время, относительно абсолютного идет в два раза быстрее! Скорость и реакция вашего организма так же увеличивается вдвое! Увеличивается кинетическая энергия…

— Это уже из области физики, милейший, а мы тут — биологи! Может, хватит на сегодня, товарищи? — предложил старичок, но никто его не поддержал.

— Бажен Вячеславович, — спросил Сергеев, — а почему именно заимствование чужого времени, а не использование собственных, не задействованных на данный момент ресурсов?

— Пока это лишь предположение… Во всем виноват инстинкт самосохранения…

При этих словах старичок-профессор подскочил со своего места и обернулся к аудитории:

— Товарищи, а вам не кажется, что вместо обещанной нам революционной теории, мы слушаем какую-то чушь? Какие-то невнятные предположения и ничем не подкрепленные домыслы? Абсолютную и антинаучную ересь?

Со своего места во втором ряду подскочил парторг института Кабанов — тучный и мордатый мужчина, с трясущимися, как у пса, брылями:

— А я согласен с Павлом Прокопьичем: всё нами услышанное — действительно какая-то околонаучная ересь! Как может биологический организм, являющийся, допустим, членом партии, наживаться на индивидуальном времени своего товарища, как какой-нибудь кровосос-эксплуататор?

— Вот-вот, товарищ Кабанов, а я о чем? — поддакнул старичок. — Гоните его взашей — и пойдем по домам!

Не вставая со своего места «замахал руками», подпевая Кабанову молодой, «подающий надежды» младший научный сотрудник Перепелкин:

— Правильно сказал — не место таким деятелям среди серьезных ученых!

— Это ты-то, Перепелкин, серьезный ученый? — не скрывая эмоций, фыркнул доцент Сергеев.

— Не передергивайте, Сергеев, не обо мне речь! — окрысился мнс. — Правда, товарищи?

— Правильно! Долой мистификатора! — Донеслись крики из зала. — Чушь! Не место среди…

Аудитория моментально разбилась на два непримиримых лагеря: научные деятели повскакивали со своих мест и едва не с кулаками накинулись друг на друга:

— Пусть продолжает! Наука — это не только…

— Призвать к ответу…

— Товарищи, товарищи! — напряг луженую глотку Кабанов, стараясь перекричать возбужденных коллег. — Давайте не будем превращать храм науки в балаган!

Среди бушующих страстей только заграничный профессор-немец оставалсяневозмутимым, да и то, наверное, потому, что плохо понимал по-русски.

— Товарищи! Товарищи! — продолжал надрываться Кабанов. — Завтра, на внеочередном заседании, мы поднимем вопрос об исключении товарища Трефилова из нашего института…

Мгновенно воцарилась гробовая тишина. И в этой тишине раздался взволнованный голос доцента Сергеева:

— Как исключить? Вы что, товарищи?

— А вы, товарищ Сергеев, думайте в первую очередь за себя! — безапелляционно заявил Кабанов. — Как бы самому жалеть потом не пришлось! Все, расходимся, товарищи! Расходимся!

Чумаков, ёжась, вышел из здания университета на ветреную февральскую улицу. Мороз с наступлением темноты крепчал. Кромешную тьму едва-едва разгоняли тусклые фонари. Иван спустился с высокого крыльца и спрятался от ледяного ветра за одной из колонн, чтобы потуже завязать шапку и шарф. Едва он остановился, ноги моментально застыли.

— Говорила мне мама: надень валенки, сынок! — отбивая чечетку, буркнул Иван.

Он выглянул из-за колонны, услышав, как бухнула входная дверь. Он узнал худосочную фигуру профессора Трефилова. Не замечая присутствия Чумакова, профессор остановился на крыльце, зябко поежился и поднял воротник своего тонкого и куцего пальтишки. После направился к лестнице, погруженный в невеселые мысли.

Иван уже было хотел подойти к Трефилову, чтобы поддержать — ему очень понравилось его выступление, но дверь «храма науки» бухнула в очередной раз, и на свежий воздух в клубах теплого пара вывалился немец, показавшийся Чумакову подозрительным еще в аудитории.

Немец подозрительно огляделся и, не заметив Ивана, бросился вдогонку за Трефиловым. Поравнявшись с профессором, он произнес с явным немецким акцентом:

— Прошу прощения, герр профессор…

Трефилов остановился и, обернувшись, произнёс:

— Да… Мы знакомы?

— Мы незнакомы лично, — продолжил немец, — но я есть возможность изучать ваши работы… Разрешите представиться, — немец слегка наклонил голову, — профессор Берлинского отделения «Аненербе» — Хорст… Волли Хорст.

— Ах, так вы немец?

— Я-я. Их… — начал он по-немецки, но тут же поправился. — Я ученый из Германия. Прибыл на конференция… но это сейчас не важно…

— Так чем могу служить, герр профессор? — поёжившись от порыва студёного ветра, поинтересовался Бажен Вячеславович.

— Я слушать сегодня ваш доклад. Я есть восхищен э-э-э… как это по-русски… полетом вашей мысль… Вы есть гениальный ученый, герр профессор!

— Да бросьте, коллега, вы все сами слышали, — удрученно отмахнулся от дифирамбов немца Трефилов. — Завтра меня уволят из университета, если не сошлют куда подальше… — Он горько усмехнулся. — И мне придется навсегда позабыть о научных изысканиях! А ведь мне осталось лишь подтвердить экспериментально мои выводы… А, — Трефилов понуро махнул рукой, — о чем тут говорить! Только время зря терять…

— Именно об этом я и хотел говорить, — возбужденно затараторил Хорст. — Я имею честь предложить вам место ведущий специалист в наш институт исследований необычных возможностей человек. В Рейхе ценят светлый головы. Их… Я готов гарантировать вам любой средства для продолжений ваших исследований. Любойпомощь разный специалист, каких только возможно будет найти в Рейх.

— Я? В Германию? — удивленно вскинулся Трефилов. — Да побойтесь бога! Кто ж меня выпустит?

— Это не проблема — у нас есть способы, — горячо заговорил немец, воровато оглядываясь по сторонам. Чумаков даже отступил подальше в тень, чтобы фриц его не заметил. — Соглашайтесь! Вы пропадете в Россия, как пропали многие ваши коллеги…

— Простите, герр…

— Хорст, — услужливо подсказал немец. — Но для вас, профессор, просто Волли.

— Простите, герр Хорст, но я не готов покинуть Родину, — даже не раздумывая ни секунды, уверенно, отказался от предложения Трефилов.

— Я вас не тороплю. Как говорят в Россия: поспешай, но медленно поспешай. Я готов ждать. Если передумаете, найдите способ, не вызывая подозрений, сообщить в консульство Германия. Я пробуду в Россия предположительно до конца мая.

— Спасибо за предложение, Волли, — непреклонно стоял на своем Трефилов, — но я уже все решил!

— Не торопитесь, герр профессор. Как говорят у вас: человек предполагает, а бог располагает.

— К сожалению, я атеист. — Трефилов улыбнулся.

— Тем не менее, эта русский пословица не есть неправда. Честь имею, герр профессор! — Хорст чисто по-военному прищелкнул каблуками и, прощаясь, вновь слегка наклонил голову.

— Прощайте, коллега. — Закончив разговор, Трефилов аккуратно спустился с оледенелого крыльца и уныло побрел вдоль едва освещенной светом фонарей улице.

Хорст, следом за профессором, тоже осторожно преодолел ледяные ступени и направился в противоположную сторону, не обратив внимания, что за ним из-за колонны наблюдает пара внимательных глаз.

Спустившись с крыльца, он еще раз внимательно огляделся по сторонам, и неожиданно произнес голосом Глафиры Митрофановны:

— Сидит?

Меня резко вышибло из холодного февральского вечера, продуваемого ледяными ветрами, в душную и влажную августовскую ночь. Пока я увлеченно «путешествовал» по пучинам памяти деда, и не заметил, как в избе появились мамаша с дочерью. И, судя, по меткому комментарию Глафиры Митрофановны, историю моего старика они тоже выслушали не без интереса.

— Кто сидит? — не понял старикан.

— Ну, профессор твой? — пояснила мамаша. — Который Трефилов. Отправили старичка по этапу?

— За что? — искренне удивился Иван. — Он же ничего не сделал?

— Ну, был бы человечек, а статья всегда найдётся, — едко произнесла Глафира Митрофановна, не понаслышке знакомая с правовым произволом. — Со мной тоже с этого начиналось… Ладно, замнём, товарищ Янус, — произнесла она, не желая погружаться в неприятные воспоминания. — Если с твоим профессором всё обошлось — значит ему несказанно повезло.

— Он погиб… — с грустью произнес дед.

Я чувствовал, что ему действительно тяжело. С этим незнакомым мне профессором его связывали не просто тёплые чувства — он испытывал к нему нечто большее. Если возможна настоящая дружба между учителем и учеником, то это была именно она.

— Соболезную, — произнесла мамаша, выставляя на стол железный ящичек с простерилизованными хирургическими инструментами. — А вообще этот профессор дело говорил — это его «личное время» очень перекликается с теорией «жизненной энергии», над которой и я в своё время работала. Так называемая искра создателя… — она замолчала, натолкнувшись на мой взгляд. — Но она так и осталась недоказанной теорией, — неожиданно резко свернула она тему.

— А что с твоим профессором в итоге произошло? — спросил я, чтобы отвлечь внимание деда от мамашкиной оговорки про искру. Сейчас, право слово, не до посвящения моего помолодевшего старика в наши колдовские заморочки.

— Из университета я, даже не заходя домой, прямым ходом отправился на Лубянку — уж очень мне не понравился тот скользкий фриц, Волли Хорст — от него всего можно было ожидать…

[1] Ньютоновское время — это некое Вселенское время, которое абсолютно объективно и не зависит от человеческих восприятий, эдакое идеальное время. Но, как мы знаем, ничего идеального в природе не существует, и ньютоновское время — это что-то вроде сферического коня в вакууме.

Глава 10

Февраль 1936 г.

СССР

Москва

В полутемных кабинетах самых что ни на есть «недр» Главного управления государственной безопасности наркомвнудел СССР работа не прекращалась даже с наступлением ночи. В одном из них, за массивным конторским столом, крытым плотным зеленым сукном, под настольной лампой с зеленым абажуром, напрягая и без того просевшее зрение, разбирал мелкие закорючки в донесении одного из агентов старший лейтенант госбезопасности Фролов. Мужиком он был крепким, с деревенскими корнями, но практически круглосуточная работа на износ пагубно отражалась и на его здоровье.

— Дал же господь почерк! — беззлобно ругнулся старший лейтенант госбезопасности, откладывая листок с донесением в сторону.

Бросив на стол очки, Фролов с облегчением потер пальцами переносицу, на которой отпечатались следы носовых упоров. Откинувшись на спинку, он зарыл глаза, давая отдых натруженным органам зрения. На раздавшийся стук в дверь он отреагировал, не меняя позы и не открывая глаз:

— Да!

В открывшуюся дверь проскользнул старшина госбезопасности Варфоломеев, стоявший в эту ночь «на тумбочке».

— Разрешите, товарищ старший лейтенант госбезопасности… — негромко поприветствовал он непосредственное начальство.

Фролов приоткрыл один глаз, скосив его на вошедшего сотрудника, но позы так не сменил:

— А, Варфоломеев… Что стряслось?

— Так это, товарищ старший лейтенант госбезопасности, тут к вам паренёк один рвётся… Пущать, аль гнать его в шею?

— Прямо ко мне? — усмехнулся Фролов.

— Сказал, что к тому, кто по вражеским, да ампирилистическим а̀гентам работает, — сообщил старшина. — Ну, а акромя вас, сегодня больше и не к кому…

— Ну, пущай, Варфоломеев, раз больше не кому, — тяжело вздохнув, произнес Фролов. — Хоть отвлекусь немного…

— Есть! — неуклюже козырнул старшина, исчезая за дверью.

Буквально через пару минут, в приоткрытую дверь смело постучал крепкий парень лет двадцати с небольшим.

— Можно, товарищ командир? — заглянув в кабинет, поинтересовался он.

— Проходи, — ответил Фролов.

Паренек, нервно сжав шапку в кулаке, шагнул за порог.

— Старший лейтенант государственной безопасности Фролов, Лазарь Селиверстович, — представился неурочному посетителю энкавэдешник.

— Чумаков… Иван… — переминаясь с ноги на ногу, ответил парень.

— Чаю хочешь, Иван? — неожиданно для Чумакова предложил чекист.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант! С превеликим удовольствием! — улыбнулся парень, разглядев во Фролове не только чекиста, но и обычного человека. — Продрог, как собака! Чертов холод уже всех достал! А до весны еще так далеко…

Фролов усталым движением подбородка указал в дальний угол кабинета, где на небольшой тумбочке притулились чайные принадлежности:

— Наливай — горячий еще… Разберешься там?

— Разберёмся, товарищ командир! — обрадовано произнес Чумаков, направляясь в угол. — Чай, не баре какие…

Он вернулся к столу «наперевес» со стаканами в жестяных подстаканниках, еще царской «чеканки».

— Вам бы тоже взбодриться, товарищ старший лейтенант… — Один из стаканов с чаем он решительно поставил перед Фроловым, второй оставил себе, усевшись рядом с чекистом на стуле «для посетителей».

— Спасибо, Иван! — поблагодарил Фролов, шумно отхлебнув горячий чай. — Взбодриться действительно не помешает… Ну, и что же тебя к нам привело, товарищ Чумаков? — с интересом поинтересовался Лазарь Селивёрстович после второго глотка.

— Я студент московского университета… — начал свой рассказ Иван, отогревая красные, и закоченевшие на морозе руки о горячее стекло стакана. Он старался говорить кратко, но ёмко. Ему хватило буквально минуты, чтобы рассказать о предыстории и перейти к главной причине его появления в главном управлении госбезопасности. — … а на улице к профессору Трефилову, когда все разошлись, подошел немец…

— Ну-ка, ну-ка? Немец, говоришь? — Фролов оторвался от спинки стула и с интересом подался вперед. — А его имени ты случайно не знаешь?

— Хорст, товарищ старший лейтенант! — выпалил Чумаков.

— Хорст? — Сонливость с Лазаря Селивёрстовича как рукой сняло, ведь именно этого немца он взял в «разработку» еще несколько месяцев назад. — Ты ничего не путаешь, парень? Точно Хорст?

— Все, о чем они говорили, я прекрасно слышал, — кивнул Иван. — Точно Хорст. Волли Хорст.

— И о чем же так мило беседовала наша и немецкая профессура? — поинтересовался Лазарь Селивёрстович, в глазах которого зажегся неслабый интерес.

— Хорст восхищался докладом Трефилова… — сообщил Чумаков.

— Прямо-таки восхищался? — Недоверчиво прищурился Фролов.

— Так точно, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — подтвердил Иван. — Называл его светлой головой, чуть ли не гением… И самое главное: он предложил Трефилову нелегально покинуть СССР! Обещал место в Берлинском университете… это… как же его? — Наморщил он лоб, вспоминая мудрёное название. — О! — наконец-то вспомнил Иван. — «Аненербе»! Предлагал любую помощь и средства для разработки его теории…

— Ого! — теперь уже изумленно воскликнул Фролов. — Неужели этот твой Трефилов придумал что-то этакое, что даже сам Хорст на это клюнул?

— А чего тут странного? — пожал плечами Чумаков. — Наши советские ученые самые лучшие ученые во всем мире! — убеждённо произнёс он.

— Ой, ли? — ехидно произнес чекист. — Ты просто не представляешь себе «уровень» Хорста. Ведущий профессор биологического отделения «Аненербе», на короткой ноге с его гендиректором Зиверсом. А тут какой-то Трефилов, пусть и профессор, но о котором в мировой науке практически ничего не известно.

— Ну, это вы зря! — вступился за Трефилова Иван. — Это ваш Хорст всё правильно сказал — профессор Трефилов настоящий гений! А сегодняшний доклад — просто настоящая революция в науке!

— А какова было тема выступления? — уточнил Фролов, прикладываясь к стакану в очередной раз.

— «Эффект длинного времени», — ответил Иван.

Фролов вновь шумно отхлебнул из стакана:

— И как наша научная общественность отнеслась к этому эффекту?

— Не понравилось им выступление… — Поник Чумаков. — Обвинили его в ненаучной ереси, мистификатором обозвали…. Завтра будут на партсобрании ставить вопрос о его исключении из университета…

— Вот даже как? — удивленно приподнял брови Фролов.

— Да они просто замшели в своих заблуждениях! — Иван с горячностью кинулся на защиту Трефилова. — Совсем не приемлют революционных методов Бажена Вячеславовича…

— Я понял, Ваня, — немного осадил парня чекист. — Ты точно перед немцем не засветился? — Фролов резко отодвинул в сторону опустевший стакан, только ложечка дзинькнула о стеклянный край.

— Обижаете, товарищ старший лейтенант… — Чумаков укоризненно посмотрел на чекиста. — Может, задержать его? Хорста-то? Тряхнуть, как следует… Ведь есть у него какие-то виды на изобретение профессора? Хотя, Трефилов от предложения фрица отказался наотрез…

— Ох, Ваня… — Фролов покачал головой. — Тряхнем? И чего этим добьемся? Если уж его коллеги-ученые ничего не поняли, куда уж нам разобраться?

— А чего ж делать-то?

— Значит, говоришь, Трефилов отказался от предложения Хорста? — переспросил Фролов.

— Отказался наотрез! — кивнул Чумаков.

— Но ведь он в любой момент и передумать сможет, — задумчиво произнес чекист. — Вот турнут его завтра из института…

— Помогите, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — взмолился Иван. — Нельзя, чтобы такие светлые головы в Германию утекали — нам нашу науку двигать надо!

— А ты, прав, Иван, — неожиданно согласился с парнем Фролов, — нельзя, чтобы Трефилова исключили. Какая-никакая, а «веревочка» для Хорста… — произнёс он себе под нос. — Если с этим возникнут проблемы — сразу ко мне! Хотя нет, сделаем так… Ты, Ваня, общественно-полезной работы, смотрю, не гнушаешься? Побудешь пока чекистом «на общественных» началах? Соответствующую бумагу я тебе выправлю… Людей у нас, понимаешь, не хватает, чтобы к каждому профессору, даже гениальному, человечка приставить.

— И что будет входить в мои обязанности? — Даже опешил от такого предложения Чумаков.

— Будешь курировать Трефилова, — пояснил Лазарь Селивёрстович. — Вот, кстати, заодно и проблему с его увольнением решишь — это и будет твои первым заданием…

Ранним утром ректор института биологии, стареющий солидный мужчина с «породистым» лицом и шикарной седой шевелюрой, зачесанной назад, склонился над бумагами, которые подсовывал ему на подпись парторг Кабанов.

— И вот еще, Иннокентий Петрович…

Ректор взял протянутую Кабановым бумагу и, прищурив глаза поверх очков, бегло её просмотрел.

— Что это, Силантий Еремеевич? — оторвавшись от исписанного убористым почерком листка, спросил он.

— Повестка внеочередного заседания партийного…

— По вопросу об исключении гражданина Трефилова из нашего университета? — резко перебил Кабанова ректор.

— Да. Наша партийная ячейка считает, что вышеуказанный гражданин Трефилов не соответствует образу советского ученого! — Продолжал стоять на своем парторг. — И ему не место в нашем храме науки! — Пафосно закончил он свою речь.

— Да вы с ума сошли! Трефилов… — Раздавшийся стук в дверь прервал ректора, разозленного выходкой Кабанова. — Что еще⁈

В кабинет заглянула испуганная «сухонькая» и седая женщина — секретарь ректора:

— Иннокентий Петрович, тут к вам пришли…

— Я занят, пусть подождут! — рявкнул, словно разгневанный бегемот, Иннокентий Петрович.

— Но… — чуть ли не шепотом произнесла секретарша. — Это товарищ из органов…

Аккуратно отодвинув секретаря в сторону, в кабинет по-хозяйски зашел Чумаков, на ходу вынимая из нагрудного кармана удостоверение «внештатного сотрудника НКВД», выписанного вчерашним вечером старшим лейтенантом госбезопасности Фроловым. Он продемонстрировал удостоверение ректору и Кабанову, не передавая его в руки и не раскрывая.

— Сотрудник главного управления госбезопасности Чумаков, — максимально обтекаемо представился он присутствующим, опустив «внештатный».

Лица ректора и Кабанова синхронно «вытянулись». Ректор нервно поправил галстук, а Кабанов начал суетливо собирать подписанные бумаги с его стола.

— Ч-чем об-бязаны?.. — с трудом справившись с волнением, произнес ректор. — Постойте, — неожиданно узнал он Ивана, — вы же наш студент, если я ничего не путаю…

— Одно другому не мешает, товарищи! — строго произнес Чумаков. — Зато у соответствующих органов возникает меньше вопросов к учебному заведению, — продолжал он гнать пургу.

— Виноват! — слегка заикаясь, принялся оправдываться ректор. — Иннокентий Петрович Зябликов — ректор данного института, — ректор порывисто поднялся со своего места. — Ах, да… вы же меня и так знаете… Чем могу помочь нашим доблестным органам государственной безопасности?

— На данный момент меня интересует лишь один ваш сотрудник — профессор Трефилов…

— Вот, а я о чем, Иннокентий Петрович? — неожиданно влез в разговор Кабанов. — Данным гражданином уже и органы интересуются! Гнать его надо из науки, поганой метлой гнать! Правда, товарищ Чумаков?

— А вы, собственно, кем будете, товарищ? — строго взглянул на Кабанова Иван. — Не припомню вас среди преподавательского состава.

— Кабанов. Силантий Еремеевич, — став едва не по стойке смирно, представился Кабанов. — Парторг…

— Вот что, товарищ парторг… — Чумаков подошел к Кабанову и властно взял его «под руку». От этого прикосновения Кабанов ощутимо «напрягся». — Советую вам забыть про исключение товарища Трефилова из института.

— Но… я же… почему? — судорожно выдавил Кабанов. — Он же занимается не наукой, а черте знает чем…

— Забудьте про него! — беспардонно перебил парторга Иван. — Это всё, что вам необходимо знать! Вы меня поняли, товарищ Кабанов? Или по-другому объяснить?

— Понял… Так точно… Есть… — побледнев еще сильнее, промямлил Силантий Еремеевич.

Чумаков довел Кабанова «под руку» до двери кабинета и, отпустив, подтолкнул в спину:

— Тогда я вас больше не задерживаю, товарищ парторг. И держите язык «за зубами»!

Кабанов поспешно кивнул и стремглав выскочил из кабинета, закрыв за собой дверь. Иван вернулся к столу ректора и уселся на стул перед его столом.

— Да вы присаживайтесь, Иннокентий Петрович, — «добродушно» улыбнулся он, — разговор у нас с вами будет долгим…

Выскочив из приемной ректора, Кабанов остановился в коридоре, навалившись одной рукой на облупленный подоконник. Потер свободной ладонью в области груди, «массируя» отчего-то занывшее вдруг сердце. Слишком многие сотрудники института в последнее время бесследно «исчезли» после таких вот визитов товарищей из органов. Слишком многие…

Что б он провалился, этот Трефилов, со всей своей безумной теорией! Кабанов сделал несколько глубоких вдохов, щемящая тяжесть в груди вроде бы улеглась. Отлипнув от подоконника, Силантий Еремеевич неспешно побрел вдоль закрытых аудиторий, глядя себе под ноги. Он не переставал размышлять, чем же все-таки ему аукнется этот разговор с наглым сопляком-чекистом. Не замечая ничего вокруг, он столкнулся с доцентом Сергеевым, перегородившим ему дорогу.

— Товарищ Кабанов, — с ходу «взял быка за рога» Сергеев, — я хотел поговорить с вами о Бажене Вячеславовиче… А конкретнее — о его исключении…

Кабанов резко толкнул плечом Сергеева, освобождая проход:

— Да отстаньте вы от меня со своим Трефиловым! Никто его не собирается исключать!

— Правда? — с недоверием переспросил Сергеев.

Но Кабанов, не отвечая и не оборачиваясь, монотонно удалялся от Сергеева.

— И собрания не будет? — прокричал в спину удаляющемуся парторгу доцент, но ответа так и не получил.

— Андрей Михайлович… — со спины к Сергееву подбежала запыхавшаяся секретарша. — Вот вы где! Устала вас искать…

Сергеев обернулся:

— И к чему такая срочность?

— Не знаю, но вас срочно вызывает Иннокентий Петрович! Идите, голубчик! А мне еще нужно отдышаться…

Добравшись до дверей в кабинет ректора, Сергеев остановился, пригладил рукой растрепавшиеся волосы и постучал. Не дожидаясь ответа, распахнул дверь и вошел в кабинет.

— Можно, Иннокентий Петрович?

Открывшаяся картина слегка удивила доцента: на «законном» месте ректора, за его столом, восседал смутно знакомый Сергееву молодой мужчина, изучающий личное дело Трефилова. Сам же Иннокентий Петрович нервно «мерил» шагами кабинет, «мечась» из угла в угол, как загнанный дикий зверь.

— Проходи, Андрей Михайлович. — Словно за спасительную соломку ухватился ректор за Сергеева. — Только тебя и ждем! — Вместе они подошли к столу, за которым расположился Чумаков. — Познакомься — это товарищ из органов…

Иван поднялся из-за стола и протянул Сергееву руку:

— Иван Чумаков! Особый отдел Главного управления государственной безопасности!

— А я вас помню, молодой человек! — удивлённо пожав протянутую руку, произнес Сергеев. — Вы посещали мои лекции…

— Вы правы. Андрей Михайлович, — не стал отрицать очевидного факта Чумаков. — Считайте меня куратором университета со стороны органов…

— Ну, вы тут беседуйте, а у меня лекция, — поспешно заявил ректор и суетливо покинул свой кабинет — вникать в секреты работы органов госбезопасности у него не было никакого желания.

— Присаживайтесь, Андрей Михайлович, — предложил Чумаков.

Сергеев присел на краешек свободного стула.

— Скажите, Андрей Михайлович, вы хорошо знаете профессора Трефилова, Бажена Вячеславовича?

— Так вот оно в чем дело? — Сергеев порывисто вскочил со своего места. — Этот гад, Кабанов, значит, вместо собрания решил в органы на Трефилова кляузу написать?

— Успокойтесь, Андрей Михайлович! Никто ничего в органы не писал. И парторг Кабанов в том числе!

— Правда? — с надеждой спросил Андрей Михайлович.

— Правда. И садитесь, пожалуйста.

Сергеев с облегчением упал обратно на жесткое сиденье:

— Тогда почему вы интересуетесь Баженом Вячеславовичем? Он ничего такого не совершил. Я за него ручаться могу! Это после вчерашнего выступления на него Кабанов взъелся. Теория профессора Трефилова на самом деле не совсем обычная… Даже, можно сказать, фантастическая…

— Вот именно поэтому мы и решили к вам обратиться, Андрей Михайлович. Нам очень нужно разобраться в его теории.

На лице доцента проявилась крайняя степень изумления:

— Но постойте, а зачем органам госбезопасности разбираться в теории Трефилова? Я не понимаю… Ведь это лишь рассуждения на тему времени, этакая игра ума… В большей степени философский вопрос, чем прикладной… Ну, по крайней мере, такой позиции придерживается большинство товарищей из нашего института.

— Товарищ Сергеев, — не мигая посмотрел на доцента Чумаков, — вы хотите помочь профессору Трефилову?

— Конечно! — порывисто произнес Андрей Михайлович.

— Тогда мы с вами сделаем вот что…

Глава 11

Февраль 1936 г.

СССР

Москва

— Докладывай, чего нарыл, Иван, — устало произнес Фролов, когда Чумаков во второй раз появился в кабинете старшего лейтенанта госбезопасности.

— Лазарь Селивёрстович, — Чумаков пожил на стол папку с копией личного дела Трефилова, которую принес с собой, развязал тесемки и открыл её, — а вы так и не ложились сегодня? Которые сутки уже на ногах? Нельзя же так…

— Ничего, на том свете отдохну, Ваня, — устало усмехнулся капитан. — Начинай, чтобы время не терять — его и так в обрез!

— Трефилов, Бажен Вячеславович, — начал зачитывать из открытого дела Чумаков. — 1865-го года рождения. Из семьи интеллигентов: мать — учительница при институте благородных девиц, отец — профессор биологии еще царского разлива. Оба родителя скончались от тифа в 1924-ом году. Не женат. Детей нет. Иных родственников не имеет. Со слов ректора института: далек от «политики», интересуется наукой, только наукой и ничем, кроме науки — семьи-то у него нет, — добавил Иван. — Настоящий ученый, прямо-таки с большой буквы…

— Ну, это и так было понятно, кивнул Лазарь Селиверстович, — Хорст абы кого вербовать не будет. Что еще?

— Помимо основного направления научной деятельности в области биологии,- продолжил Чумаков, — живо интересуется новыми научными направлениями в области физики. До 1931-го года работал в институте физики и биофизики под руководством академика Лазарева. После ареста академика и расформирования института, перевелся на нынешнее место службы. Так же после ареста Лазарева «обрубил» всяческие связи с зарубежными коллегами…

— Причина подобной крайности? — уточнил капитан.

— Так Лазарева за то и «закрыли», — пояснил Чумаков, — за слишком тесное и активное общение с империалистической профессурой. Видать, здраво размыслив, решил не рисковать.

— Ясно. Дальше.

— Помимо прочего: Трефилов — заядлый радиолюбитель, постоянно что-то паяет дома, наматывает магнитные катушки, придумывает какие-то приборы… Но его ученые коллеги считают это увлечение баловством…

— Хорошо поработал, — остановил подчиненного Фролов, — но давай уже, переходи к главному — из-за чего весь сыр-бор? Нам с тобою архиважно понять, что Хорста так зацепило? Зачем ему именно Трефилов понадобился?

— Мне удалось привлечь к нашему делу служащего того же учебного заведения — доцента Сергеева, который очень дружен с профессором.

— Молодец, Ваня! Верное решение! — похвалил Чумакова старший лейтенант госбезопасности. — Если бы все так работали… Продолжай.

— Сергеев, Андрей Михайлович, доцент института, — продолжил Иван. — Находится в близких, можно сказать, приятельских отношениях с профессором Трефиловым. Испытывает глубокое уважение к своему старшему коллеге. С радостью согласился нам «помогать», только чтобы Трефилова не исключали из института, и у него не было проблем с вами… С органами госбезопасности, то есть…

— Что ж, это хорошая кандидатура, — вставил Фролов.

— Сергеев попытался объяснить мне «на пальцах» суть теории Трефилова. Ну, те моменты, которые я не совсем понял. Ну и саму подоплёку его открытия.

— Ну-ну? — Лазарь Селиверстович навалился локтями на стол, подперев подбородок ладонями.

— Начну издалека: лет двадцать назад Трефилов едва не погиб. Выжить ему помог некий эффект «длинного времени» — так он его назвал.

— Что это еще за зверь такой — «длинное время»?

— У вас было когда-нибудь такое ощущение, что время вокруг вас как бы замирало? Почти останавливалось, или тянулось, как тугая резина?

Фролов задумался на секунду, а затем утвердительно кивнул:

— Было, в гражданскую… Подо мною коня бомбой убило… Я на ноги встал, а тут казак на лошади подлетел… Шашкой на солнце сверкнул — все, думаю, прощевайте хлопцы — развалит сейчас надвое мою бедовую головушку… Его лошадь на дыбки встала, да так и замерла… И казак замер с занесенной шашкой, словно живой дагерротип… Не знаю как, но вывернулся… Думал, свезло, либо бог спас… Хоть в бога и не верую.

— А вот Трефилов думал по-другому — как ученый, — вновь продолжил доклад Иван. — Считал, что всему есть научное объяснение. Он назвал это явление «эффектом длинного времени» и принялся за его изучение. Почти два десятка лет у него ушло на то, чтобы сформулировать свою теорию.

— Да, странный народ эти ученые, — покачал головой Фролов. — И как он все это объяснил?

— По теории профессора Трефилова каждый организм обладает индивидуальным биологическим временем. Запас этого времени у разных организмов разный: у кого-то исчисляется минутами и днями, как, например, у бабочек-однодневок, а у некоторых — сотнями лет. Например, галапагосские черепахи, что могут прожить и больше, почти двести. Запас этого индивидуального времени зависит от биологических особенностей каждого отдельного организма и вредных условий жизни, наносимых этому самому организму. Ну, там, водку пьешь — десять лет долой, куришь — пять, чахоткой болеешь…

— А как это влияет на то самое «длинное время»? — не стал дослушивать Фролов, тут же ухватив суть.

— Сейчас попробую сформулировать… — Чумаков потер руками виски. — Трефилов считает, что помимо вот этого индивидуального времени, существует еще и общее… Абсолютное, Ньютоновское, то, что отсчитывается простыми часами.

— Погоди-ка, дай соображу… — Остановил Ивана Лазарь Селивёрстович. — Выходит, что внутри нас течет одно время, а снаружи — совсем другое?

— Да, Трефилов считает именно так, — кивнул Чумаков. — Одновременно в природе существует два течения времени. Внешнее — абсолютное. Трефилов считает его неизменным, константой. И внутреннее — индивидуальное. И при обычных обстоятельствах, когда организму ничего не угрожает, скорости течения этих времен примерно равны.

— А при необычных?

— А при необычных, опасных, особенно когда организм стоит на грани уничтожения, он способен заимствовать чужое время другого организма.

— Подытожим, — произнёс Фролов. — Возьмем, для наглядности, мой пример. Допустим, для того, чтобы выжить, я заимствовал чужое время, допустим, того казака. Значит, что у нас выходит? — задумался Фролов. — Чтобы развалить мне голову, казаку потребовалось бы максимум пара секунд. А по моим ощущениям прошло никак не меньше десяти. Выходит, пара секунд внешнего течения — неизменно. Пара секунд моего индивидуального… Восемь в сухом остатке, которые и помогли мне выжить!

— Ну, выходит так, — согласился Чумаков.

— А представь себе, Ваня, — чекист ткнул указательным пальцем в Чумакова, — если бы каждый боец Красной Армии обладал такими умениями?

— Такая армия — непобедима, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — Быстро сделал логический вывод Чумаков.

— Вот оно! — победно воскликнул Фролов. — Да — именно на это и клюнул Хорст! И если Трефилову удастся практически доказать свою фантастическую теорию, Хорст отдаст многое, чтобы обладать такими знаниями. Вот что, Ваня, постарайся сойтись со своим профессором накоротке. Поучаствуй в его опытах, по хозяйству помоги — он же одинокий, в общем, держи руку «на пульсе»! Что-то мне говорит, что профессор уже где-то рядом с той информацией, которая так необходима нашему немецкому «другу».

Апрель 1936 г.

СССР

Москва

Большая аудитория института биологии практически пуста: за партами большого амфитеатра осталось лишь трое студентов: Вениамин Попов — плотный паренек с веснушчатой румяной физиономией, Олеся Сапрыкина — угловатая худышка с «мышиными хвостиками» вместо косичек и Иван Чумаков — обычный среднестатистический студент, ничем не выделяющейся из толпы себе подобных (если не знать о его внештатной деятельности в ГУГБ).

Стоящий за кафедрой профессор биологии Бажен Вячеславович Трефилов отложил в сторону ворох каких-то бумаг и торжественно произнёс:

— Ну, что, товарищи, вы мои, дорогие, позвольте выразить вам мою искреннюю благодарность, за то, что согласились участвовать в моих научных экспериментах…

Сидевший ближе всех к профессору Попов, поднял руку:

— А когда обещанные талоны на доппитание для столовки дадите?

— Конечно-конечно, я же обещал! — Трефилов суетливо подвинул к себе бумаги, отодвинутые в сторону секунду назад. Взял в руки несколько листочков:

— Вот, Вениамин, возьмите, пожалуйста!

Довольно растянув в улыбке пухлые губы, Попов выбрался со своего места и подошел к кафедре. Приняв из рук профессора талоны, Попов аккуратненько сложил их и засунул в карман брюк.

— Зовите, профессор, если еще понадобятся подопытные кролики.

— Всенепременно! И спасибо вам за помощь! — От души произнес Трефилов, пожимая руку Вениамину. — Остальные тоже могут получить…

Следом за Поповым к Трефилову подошла Сапрыкина.

— Спасибо, Бажен Вячеславович! — получив талоны, поблагодарила преподавателя девушка.

— И вам спасибо, Олеся! — не остался в долгу профессор.

Чумаков тоже получил талоны и «ответив» на рукопожатие Трефилова, собрался покинуть аудиторию, но был остановлен профессором:

— Иван, задержитесь, пожалуйста, я с вами хотел переговорить…

— О чем, Бажен Вячеславович? — «удивленно» произнес Чумаков, хотя уже догадывался, о чём пойдет разговор.

— Давайте присядем, — предложил профессор, выходя из-за кафедры.

Они уселись бок о бок за партой первого ряда.

— Не буду скрывать, результаты ваших тестов меня поразили… — произнес Трефилов. — Я уже не первый год провожу эти опыты… Через мои руки прошла масса студентов… Вы заметили, что с каждым разом испытуемых в вашем «потоке» оставалось все меньше и меньше?

— Еще бы, нас осталось всего лишь трое…

— На данный момент, Иван, остались только вы! — Трефилов возбужденно вскочил со своего места и начал нервно расхаживать по аудитории.

— Почему именно я?

— Последнее испытание…

— А! Это когда вы нас неожиданно толкали спиной вперед с третьего этажа? — «догадался» Чумаков.

— Нет, это было предпоследнее испытание! Последнее было вчера вечером! И я решился провести его только с вами, — огорошил Ивана Трефилов.

— Подождите, Бажен Вячеславович! — возразил Балашов. — Вчера вечером мы с вами не встречались! Меня вообще вчера вечером чуть какие-то хулиганы не порешили. Стипендию выданную отнять хотели — чудом удрал! Уж не хотите ли вы сказать… — Голос Ивана неожиданно осип, когда он вспомнил вчерашние события…

Вечерние сумерки легли на уставший от повседневной суеты город. Насвистывая веселый мотивчик в подворотню через арку, решив «срезать угол» по дороге домой, забрел безалаберный студент Иван Чумаков.

Настроение — преотличное, а «карман грела» выданная днем в институте стипендия.Пусть, и небольшая, но все равно на душе радость. Пройдя сквозь арку и оказавшись в небольшом дворике, окруженным со всех сторон старыми, еще дореволюционными домами, Чумаков неосознанно прибавил ходу. Темно, безлюдно, а в кармане степуха… Ну, накаркал, короче…

— А ну стоять, плесень! — Хрипло донеслось из темноты.

Чумаков резко остановился и закрутил головой по сторонам в поисках обладателя этого мерзкого во всех отношениях голоса. Из темноты выскочил скрывающийся в кустах парниша, лет двадцати пяти — тридцати. Недобрый прищур колючих маленьких глазок, брюки-клеш, подметающие дворовую пыль, рандолевая фикса сверкнула в лучах единственного тусклого фонаря.

«И нафига я в эту арку полез? — пронеслось в голове Ивана. — Срезать хотел, придурок! Теперь никакая госбезопасность тебе не поможет!»

Иван, хоть и не боялся получить по морде (с детства привык биться стенка на стенку), но в последнее время по Москве прокатилась серия убийств вот в таких вот подворотнях. Действовала какая-то напрочь отмороженная банда грабителей.

Чумаков попятился, надеясь быстро вернуться к арке, но пути к отступлению припозднившемуся студенту отрезал второй хулиган, по всей видимости, подельник первого.

— Парни, вы чего? — Иван, хоть и приготовился дать отпор, не тут-то было — перегородивший арку хулиган вынул из кармана нож-бабочку и демонстративно принялся крутить его в руках.

— Лавэ гони! — требовательно произнес фиксатый, держа руки в карманах.

— Ч-ч-то, простите? — Чумаков, внимательно наблюдал за полетом «бабочки», перебирая в голове возможные варианты выхода из этой неприятной ситуации без потерь.

— Глухой что ль? Бабки гони! Быстрее! — Фиксатый требовательно протянул руку.

Чумаков, оттолкнув бандита, резко прыгнул в сторону и перекатился по земле, стараясь держать в поле зрения и второго грабителя с ножом в руках.

— Ах, ты, падла! — Закричал фиксатый, не успевший среагировать на прыжок Ивана.

Выдернув из кармана пистолет, он навскидку выстрелил в Чумакова. Самым краешком глаза Иван заметил, как из пистолетного дула вырывается поток пламени.

— Ну вот, приплыли! — Ивана пронзил приступ страха за свою жизнь, сердце застучало со скоростью отбойного молотка, а во рту пересохло.

Однако, внезапно время для него существенно «замедлилось», а после и вовсе остановилось. Фигуры бандитов застыли неподвижными страшными истуканами, а на самого Чумакова словно бы навалилась какая-то тяжесть. Исчезли все звуки, а сам воздух наполнился тяжелой неповоротливой тягучестью, словно превратившись в густой кисель.

Мышцы — оцепенели, обернувшись тупыми баклушами, не желающими подчиняться. Иван испуганно забился, словно заяц, попавший в охотничьи силки, пытаясь скинуть навалившуюся тяжесть — и у него неожиданно получилось! До арки — рукой подать. Шажок за шажком — и вот он уже на свободе! Едва он только покинул территорию двора — время резким скачком вновь вернулось обратно в привычное русло.

— Где он, Сема? — Донесся до Ивана голос фиксатого из подворотни — бандит явно потерял свою жертву. — Куда делся этот терпила?

Подстегнутый криком Чумаков стремительно побежал прочь по улице подальше от злополучного двора… А в его голове неожиданно пронеслась мысль: он только что подтвердил на практике теоретические выкладки Трефилова. Жаль, что профессор не видел этого собственными глазами…

— Вы меня простите, Иван, — виновато произнес Бажен Вячеславович, — но это и было последним испытанием. Поверьте, вам ничего не угрожало: бандиты — это актеры из нашего студенческого театра, а пистолет был заряжен холостыми… Я специально так день подгадал, чтобы вам стипендию выдали…

— Как… вы… да я там переср… — «задохнулся» от возмущения Чумаков, — испугался, одним словом! Вы же знаете обо всех этих убийствах…

— Так именно такого эффекта я и добивался! — Профессор победно вскинул руку с оттопыренным указательным пальцем. — И не прогадал! Вы — тот, кто мне нужен, Ваня!

— Зачем я вам, Бажен Вячеславович?

— Теперь я могу вам рассказать… Только для начала скажите, что с вами случилось после выстрела? Ведь что-то же случилось, не так ли?

— Да, было, прямо как вы рассказывали… — согласился Чумаков. — Я, правда, так и не понял, как это работает…

— Не стесняйтесь, Иван! — приободрил своего «студента» Бажен Вячеславович. — Мы с вами стоим на пороге удивительного открытия!

— Понимаете, профессор, я испугался… сильно… ну, когда сообразил, что меня сейчас застрелят… Прям морозом обдало…

Профессор подался вперед, навалившись руками на парту и жадно ловя каждое слово Чумакова, кивая в такт его словам.

— А затем все замерло! Бандиты застыли… пламя из пистолета… А я двигаться могу, только с трудом, очень-очень медленно. Я как в болото попал…

— Это действие «временной инерции», — пояснил Трефилов, — ваше сознание перестроилось, а тело за ним не поспевало! А со стороны выглядело так, как будто вы просто исчезли!

— Так вы тоже там были? — догадался Чумаков.

— Ну, не мог же я пустить все на самотек? — Виновато развел руками профессор. — А потом я долго убеждал ваших «бандитов», что это не так: вы просто незаметно перекатились в кусты… И позже сбежали. Но, похоже, они мне так и не поверили.

— Так что со мной случилось, Бажен Вячеславович?

— Вы, Иван, в тот момент испытали тот самый эффект «длинного времени»! Вы же были на моём февральском докладе, я помню! Я называю такое состояние «аварийным режимом» человеческого организма.

— Но раньше со мной такого не случалось… Вернее, случалось, но я практически не мог двигаться, как в этот раз…

— А в этом-то и заключается «фокус»! — довольно произнес профессор. — Понимаете, Иван, я собрал одну машину… Вот её-то воздействие на испытуемых я и проверял…

На этом моменте меня вновь «вышибло» из памяти деда в окружающую реальность 1942-го года. Старик продолжал сидеть за столом, но с весьма напряженной физиономией — над его уродливой раной колдовала Глафира Митрофановна, а Акулинка ей ассистировала.

Мне стало ясно, что явилось причиной моего «возвращения» — я ощущал, как больно было моему старику, он ни единым звуком, ни единым жестом этого не показывал. Не человек — скала. А ведь я только что видел его обычным парнем, ничем не отличающимся от тысяч и тысяч других таких же парней и девчонок молодой страны Советов.

Когда же он успел так закалить свой характер? Ведь и особо времени у него и не было — пять-шесть лет от силы. Не знаю, рассказывал ли мой старик о своей дальнейшей судьбе, пока я «плавал» в пучинах его памяти, но я собирался «досмотреть» историю с профессором Трефиловым до конца.

Моя чуйка, которая меня еще не разу не подводила, говорила, что в будущем мне придётся еще столкнуться с последствиями этой истории. И, кстати, я, наконец-то, узнал, откуда в моей голове взялся этот интересный термин — «аварийный режим».

Друзья, помните, что лайки на книге мотивируют автора писать больше и чаще! Подкиньте сердечек на удачу злыдню, Чуме и его деду))) Спасибо! Всех Благ и приятного чтения!

Глава 12

Май 1936 г.

СССР

Москва

Практически все свободное пространство одной из комнат большой профессорской квартиры занимала собранная вручную Трефиловым из подручных средств «Машина» — «выделитель-накопитель индивидуального времени». Безумное переплетение проводов, электромагнитных катушек, намотанных вручную, перемигивающихся лампочек, вольтметров, амперметров, резисторов.

Посередине комнаты в окружении генераторов электромагнитного поля стоял в специальной стойке дворовой пес в наморднике. Шерсть пса была местами выбрита, а к «голой» коже прикреплены многочисленные датчики на присосках.

Машина утробно гудела, дергались стрелки приборов, за которыми внимательно наблюдал Трефилов. Наконец он повернул тумблер выключателя, машина затихла, лампочки потухли, и стрелки приборов возвратились к нулю. Трефилов недовольно щелкнул ногтем по светящемуся регистратору «накопителя», стрелка которого ни разу не дернулась за время работы машины.

— Не понимаю, вроде по расчетам должно работать…

Трефилов «помассировал» кулаками покрасневшие от бессонных ночей глаза, его руки ощутимо подрагивали — сказывалась постоянная усталость и недосыпание. Профессор подошел к стойке, отвязал пса и снял с него намордник. Ласково потрепал по лобастой голове.

— Хороший пес, умный. Только чего-то не ладится у нас с тобой… Ну, иди, поешь на кухне.

Пес, радостно повизгивая, стремглав выбежал из комнаты, а Трефилов решил еще раз проверить «машину». «Пробежавшись» по проводам, он сверился с электросхемой, проверил питание и тяжело вздохнул:

— Ведь правильно все! Но почему же не работает?

Он убирал к стене собачью стойку, а на ее место поставил стул.

— Была, не была!

Трефилов скинул рубашку, прицепил к телу несколько датчиков, связанных толстыми жгутами проводов с «машиной» и взял в руки переносной выключатель. Посмотрев в зеркало, висящее на стене, Трефилов подмигнул своему отражению.

— Ну, что, с Богом? — И повернул рубильник.

Катушки электромагнитов и трансформаторов вновь басовито загудели. Стрелки многочисленных вольт и амперметров «ожили» и пустились «в пляс», заморгали лампочки. Трефилов бросил мимолетный взгляд на датчик, регистрирующий выделенное время, но его стрелка к великому сожалению профессора даже не дернулась.

Неожиданно профессору стало дурно: в глазах «задвоилось» и голова пошла кругом. За секунду до потери сознания, перед тем, как в глазах совсем потемнело, Трефилов заметил, как стрелка прибора слегка дрогнула, отклонившись на полделения от нуля.

Очнулся Трефилов на полу под ровный гул «машины», выпав из окружения электромагнитов. Датчики отлепились от его тела. Попытка подняться на ноги отозвалась в голове острой болью.

— Чего ж так хреново-то? А?.. — Схватился руками за голову профессор. Но, вспомнив об отклонившейся стрелке, он забыл о плохом самочувствии и подскочил с пола. — Неужели работает? — не веря в случившееся чудо, произнес Трефилов, наблюдая за стрелкой прибора, застывшей на третьем делении.

Опомнившись, он взял выключатель и обесточил «машину». В наступившей тишине прибор продолжал регистрировать содержащуюся в накопителе неизвестную науке «субстанцию».

Трефилов вновь взглянул на свое отражение в зеркале:

— Ну что, брат, некуда отступать?

Отражение в зеркале согласно кивнуло.

— Я в тебе и не сомневался, — усмехнулся профессор.

Трефилов щелкнул переключателем, переводя машину в другой режим. Настроив ее, он вновь зашел в круг генераторов магнитного поля и поднял перевернутый стул. Вновь обвешавшись датчиками, Трефилов уселся на него, и подмигнул своему отражению в зеркале.

— Мы будем жить долго и счастливо! — С этими словами Трефилов включил собственноручно собранный агрегат. Он вновь загудел и заморгал лампочками, затряслись стрелки приборов. Первые пару секунд ничего не происходило, а затем неожиданно наступила гробовая тишина.

— Твою ж электрификацию! — беззлобно выругался профессор. — Опять пробки выбило…

Однако, мазнув взглядом по большим старинным часам, маятник в которых замер в неестественном положении — под углом к вертикали, Трефилов понял, в чем тут фокус. Несмотря на отсутствие звуков, «машина» не отключилась, она работала и в данный момент — там, в абсолютном течении времени! А для него она затихла, перестали моргать лампы — некоторые светились непрерывно, а некоторые потухли, стрелки приборов замерли, перестав нервно трястись — время замедлило свой бег и остановилось.

— Эврика! — заорал в исступлении профессор, едва не сойдя с ума от радости. — Она работает! Работает! Работает, мать её!!!

Маятник на часах неожиданно вновь пришел в движение, машина загудела, лампочки заморгали. Трефилов повернул тумблер, выключая агрегат, и бросился к датчику, регистрирующему накопленное время. Как он и ожидал, стрелка прибора вновь вернулась на нулевую отметку. Это могло означать лишь одно: время, выделенное в процессе первой части эксперимента, успешно израсходовано во второй.

Трефилов бросился к телефону — ему надо было срочно поделиться с кем-нибудь только что произошедшим чудом. А поделиться своей радостью он мог только с одним человеком, с которым плотно сдружился в последние месяцы, который живо интересовался исследованиями Бажена Вячеславовича и даже помогал ему время от времени — с доцентом Сергеевым.

Едва попадая трясущимися от возбуждения пальцами в отверстия телефонного диска, профессор смог набрать номер коллеги только с третьей попытки. Слушая длинные гудки вызова, Трефилов глубоко дышал, стараясь сбить лихорадочную «трясучку», чтобы хоть как-то успокоиться. Шутка ли, двадцать лет работы, наконец-то, принесли столь фантастические результаты!

Двадцать лет недопонимания коллег, а в последнее время, после февральского доклада, и вовсе «полный игнор» в серьезных научных кругах. Благо, что хоть из института не вышибли! Но клички «Времясос» и «Граф Дракула» частенько неслись ему вслед. Ну, ничего, скоро он им всем утрет нос!

Наконец в трубке раздался вялый спросонья голос доцента Сергеева:

— Сергеев у аппарата…

— Андрей Михалыч, Андрюшенька… Это вы? — проблеял в трубку Трефилов.

— Бажен Вячеславович, что случилось? Четвертый час, а вы не спите…

— Я… я вас разбудил, Андрюша? Простите, я не смотрел на часы… понимаете… у меня получилось… Он работает, Андрей! Накопитель времени работает! — Так и не сумев справиться с выбросом адреналина, завопил в трубку профессор. — Моя теория подтвердилась! Мне удалось выделить «индивидуальное время», а после его успешно использовать! Это прорыв! Понимаете? Настоящий прорыв!

— Бажен Вячеславович, но как? Мы же пытались столько раз и ничего…

— Я ошибался, Андрюша: метод не работает со всеми без исключения живыми организмами, как я предполагал. Только у организма, обладающего разумом, можно выделить индивидуальное время! Я подозреваю, что и использовать это выделенное время может тоже только разумный организм. Скорее всего, это особенность нашего мозга…

— Постойте, Бажен Вячеславович, — в волнении, перебил профессора Сергеев, — вы что же, проводили опыты на себе?

— Пришлось, Андрюша, — признался Трефилов, — ибо у меня уже опускались руки.

— Но это же опасно! — громко воскликнул Сергеев, что профессору пришлось даже телефонную трубку отодвинуть подальше от уха.

— Да, опасно, — признался профессор. — При выделении времени я даже потерял сознание…

— Да как же вы могли…

— Все, слава богу, обошлось! — успокоил коллегу Трефилов. — Я жив-здоров. Встретимся утром в институте…

— Я срочно выезжаю к вам, Бажен Вячеславович! — безапелляционно заявил Сергеев. — И не вздумайте больше ничего на себе испытывать!

— Хорошо, Андрюша, хорошо, — покладисто согласился профессор. — Приезжайте. Буду ждать…

* * *

Громкая трель телефонного звонка вырвала из забытья старшего лейтенанта госбезопасности Фролова, только-только прикорнувшего на маленьком диванчике в кабинете. Не открывая глаз, Лазарь Селивёрстович оторвал голову от кожаного подлокотника дивана и, кряхтя, словно старик, уселся.

Он покрутил головой, хрустя позвонками, разминая затекшую шею, пытаясь прогнать острую боль, поселившуюся в основании черепа. Приоткрыв один глаз, Фролов поднялся на ноги и подошел к телефонному аппарату, не перестававшему настойчиво дребезжать.

— Старший лейтенант госбезопасности Фролов, — хрипло произнес он, подняв трубку.

— Товарищ старший лейтенант…. Лазарь Селивёрстович, это Чумаков…

— Узнал, — буркнул Фролов, — богатым не будешь.

— Никогда богатым не был, так что и начинать не стоит! — Иван попытался пошутить, но лишенный отдыха Фролов не был настроен на веселье.

— Что там у тебя? — слегка грубовато произнес чекист.

— Товарищ лейтенант госбезопасности, — взволновано произнес Чумаков, — только что на связь вышел наш внештатный сотрудник «Доцент».

— Это Сергеев, что ли? –уточнил Фролов.

— Так точно! Агент сообщил следующее: сегодняшней ночью профессор Трефилов провел на себе опыт и сумел запустить свою «бешеную машинку». Его теория доказана и верна. Что будем делать, Лазарь Селивёрстович?

— Погоди мальца, дай сообразить. А то, который день-ночь без нормального отдыха — котелок совсем не варит, — произнес Фролов, с трудом разлепляя второй глаз. Он тряхнул головой, прогоняя остатки сна. — Значит, слушай сюда: нельзя чтобы эта информация вышла из нашего узкого круга! А особенно, чтобы о ней не пронюхал Хорст. В общем, дуй на квартиру Трефилова. Сергеева тоже прихвати. А я сейчас пришлю двух бойцов… На всякий пожарный случай.

— Так Сергеев, уже, наверное, на месте: профессор первым делом позвонил ему, — ответил Чумков.

— Хорошо. Тогда дождитесь меня. Вместе посмотрим на его рабочую чудо-машину. После чего можно будет и наверх доложить… Но сначала все дотошно проверим: как-то не хочется обосраться перед высоким начальством…

— Понял, товарищ старший лейтенант госбезопасности! Разрешите исполнять?

— Беги, Чумаков, не упусти профессора.

* * *

— Ты понимаешь, Андрюша, оно остановилось, — сидя на кухне за кружкой чая, сбивчиво повествовал Сергееву об успешно проведенном опыте Трефилов. — Правда, надолго выделенного времени не хватило — какие-то секунды, и все вернулось на круги своя. По всей видимости, именно такое количество удалось поместить в накопитель, пока я не потерял сознание и не выпал из окружения электромагнитов. Да еще и датчики отсоединились. Ну, ничего, мы с вашей помощью, Андрей Михайлович, повторим этот опыт! Меня нужно зафиксировать, чтобы при потере сознания я оставался под облучением магнитных полей. А в нужный момент…

— Бажен Вячеславович, — перебил друга и коллегу Сергеев, — я — против! Это очень опасно! А вдруг вы не все учли? А вдруг какой-нибудь посторонний скачок в электросети? Вы просто умрете! Я не могу этого допустить! Это будет невосполнимая потеря для всей, я не побоюсь этого слова, мировой науки! Потомки мне этого не простят…

— Мы примем все меры предосторожности, — продолжал настаивать профессор.

— Даже не просите, Бажен Вячеславович! Даже не просите!

В коридоре коротко тренькнул дверной звонок, затем еще раз и еще — кто-то настойчиво крутил ручку механического привода. Травников взглянул на часы — без двадцати пять.

— Кого это принесло в такую рань? — озадаченно спросил он Сергеева.

— Бажен Вячеславович, вы только не волнуйтесь… Я просто не знал, как вам сказать… Это товарищи из органов…

— Из каких органов? — обеспокоенно переспросил профессор.

— Тех самых, Бажен Вячеславович.

— Зачем они здесь, Андрюша? Меня арестуют, как в свое время академика Лазарева?

— Нет, Бажен Вячеславович, нет! — постарался успокоить Трефилова Сергеев. — Ничего такого с вами не случиться. — Помните февральское выступление, после которого вас собирались уволить?

Профессор кивнул, не понимая, куда клонит Сергеев.

— Так вот, — продолжил Андрей, — вас не исключили, только благодаря этим самым товарищам… Увидите, все будет хорошо! Так я открою? — риторически спросил он, поскольку звонок продолжал трезвонить не умолкая.

— А, — махнул рукой Трефилов, — делайте, что хотите!

Сергеев вышел в коридор и открыл дверь — на пороге стоя Чумаков в сопровождении еще двух сотрудников ГУГБ в штатском.

— Проходите, товарищи! — Сергеев отошел в сторону, пропуская «товарищей из органов» в квартиру.

— Филиппенко, остаешься в подъезде, на всякий… — распорядился Иван. Он хоть и числился внештатным сотрудником, но благодаря распоряжению Фролова, считался сейчас за старшего. — Только не отсвечивай!

— Есть! — ответил один чекистов — молодой веснушчатый парень с ярким румянцем на обеих щеках, перемещаясь в темный угол лестничной площадки.

— Саркисян, со мной, — произнес Чумаков, преступая порог квартиры профессора.

Следом за ним в прихожую вошел и второй сотрудник — смуглокожий и горбоносый. — Сиди тут, — Иван указал на низенькую банкетку, — нужно будет — позову.

— Хорошо! — отозвался горбоносый, скидывая с плеч пиджак и падая на банкетку.

— Ну, показывайте, где у вас что, — произнес Чумаков, проходя в комнату.

Вид громоздкой машины, с торчащими во все стороны проводами, катушками, приборами и лампочками, занимающий, в общем-то, немаленькую комнату, едва его не шокировал.

— Вот это машина! — с неким благоговением произнес он. — Неужели все это своими руками, Бажен Вячеславович?

— Ваня? Чумаков? — Брови профессора поползли вверх. — А вы как здесь… Так вы из этих… — Наконец мелькнуло понимание в его глазах. — Вы знаете, а я вас недооценил…

— А я вот тоже в детстве мечтал, что-нибудь этакое изобрести, — вздохнул Чумаков, стараясь перевести разговор на другую тему. — Вы ведь тоже мне не обо всём рассказывали.

Взгляд Трефилова немного смягчился, но возникшее неловкое молчание немного нервировало всех присутствующих.

— Бажен Вячеславович, — чтобы заполнить возникшую паузу, произнес Сергеев, — именно благодаря вмешательству Ивана, вас не выгнали из университета.

— И ты знал, Андрюша? — С укоризной посмотрел на Сергеева профессор.

— Я сделал всё возможное, чтобы вас защитить! — твёрдо ответил Андрей Михайлович. — А Иван даже согласился участвовать в ваших опытах…

— Работает машина, Бажен Вячеславович? — спросил Чумаков, подойдя к агрегату поближе.

— Работает, — кивнул профессор. — Но для полной уверенности необходимо провести еще ряд испытаний…

Раздавшийся из коридора звонок перебил Трефилова.

— Наверное, мое начальство прибыло, — сообщил Чумаков. — Саркисян! Дверь открой!

Из коридора донесся звук отпираемой двери и голос Саркисяна:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант госбезопасности!

— Вольно! — произнес Фролов, проходя в квартиру профессора.

Через секунду Лазарь Селивёрстович уже стоял на пороге комнаты и с изумлением, не меньшим, чем у Чумакова, разглядывал машину.

— Не ожидал, — честно произнес Фролов, — что она такая… такая…

— Большая? — «подсказал» начальнику Иван.

— Сложная, — выдохнул капитан. — Без бутылки и не разобраться…

— Я, к вашему сведению, не пью! — вновь со сварливостью старого деда произнес Трефилов. — Совсем.

— Вот, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — произнес Чумаков, — это и есть наш гений-изобретатель — профессор Трефилов, Бажен Вячеславович.

— Фролов, — коротко представился чекист, протягивая руку профессору.

Профессор, не ожидавший такого учтивого обхождения от товарищей из органов, удивленно пожал руку Фролову.

— А это, Андрей Михайлович — коллега профессора, — Чумаков представил чекисту и Сергеева, — доцент.

— «Доцент»? — переспросил Фролов, пожимая руку Сергеева.

— Да, «доцент», — утвердительно кивнул Иван.

— Ну, раз все в сборе, давайте начинать, — произнес Лазарь Селивёрстович, довольно потирая руки.

— Что начинать? — не понял Трефилов. — Товарищи, кто-нибудь объяснит мне, что здесь, в конце концов, происходит?

Глава 13

Май 1936 г.

СССР

Москва

— Я предлагаю провести испытания вашей машины, чтобы убедиться в её работоспособности, уважаемый Бажен Вячеславович, — искренне улыбнулся Фролов

— Все равно не понимаю, — замотал головой профессор, — причем здесь органы государственной безопасности и моя теория?

— Я постараюсь доходчиво объяснить, товарищ Трефилов, — вкрадчиво произнес Лазарь Селиверстович, — причем здесь органы государственной безопасности. Вы, наверное, просто не понимаете, что изобрели?

— В смысле? — не понял профессор. — Если кто и разбирается в теории «длинного времени», то только я! И для науки…

— Мы сейчас с вами не о науке рассуждаем, — перебил профессора чекист, — а об обороноспособности нашей Родины! Вы хоть знаете, что сейчас в мире происходит?

— Я как-то не следил за новостями… — растеряно признался Трефилов.

— Бажен Вячеславович даже ночами работал, не спал, чтобы свою теорию до ума довести! — выступил в защиту профессора Сергеев. — Опыты на себе ставил, чтобы машину свою испытать…

— За это, профессор, вам почет и уважение! — искренне произнёс Фролов. — Наука наукой, но и за страну переживать надо — а вдруг завтра война? Вы уж, Бажен Вячеславович, и этот существенный моментик из виду не упускайте, пожалуйста!

— Да-да, я обязательно… — Закивал головой профессор. — Но вы так и не сказали: как связаны моё изобретение и обороноспособность страны?

— Ох, и странный вы народ, ученые, — покачал головой Фролов. — Умные, образованные, но иногда дальше своего носа ничего не видите. Что ваша машинка может сделать с обычным человеком, если увеличится его время? Ну, профессор! Неужели этот простой вопрос поставил вас в тупик?

— Ничего меня в тупик не ставит! — огрызнулся профессор. — По отношению к абсолютному времени скорость такого человека может возрасти в разы, а из физики мы знаем, если возрастает скорость — возрастает и кинетическая энергия.

— То есть, такой человек становится сильнее? — по-простому переиначил слова профессора Фролов.

— Да, — согласился профессор, — несомненно станет сильнее…

— Сильнее, быстрее, ну, давайте же, профессор! — подстегнул Трефилова старший лейтенант госбезопасности. — Вы же умный человек, товарищ профессор!

— Идеальные солдаты! — бухнул Трефилов, попав «в яблочко».

— Браво, Бажен Вячеславович! — Даже зааплодировал Фролов. — Каждый из таких солдат будет стоить двух-трех-пяти-десяти солдат противника!

— А то и больше, — произнес Трефилов, — смотря, насколько его удастся ускорить…

— Вы должны понимать, Бажен Вячеславович, что мы, возможно, стоим на пороге новой войны! И каждое изобретение, способное увеличить обороноспособность нашей страны — сейчас на вес золота!

— Понимаю, — взгляд Трефилова потух, — мне предстоит повторить путь Альфреда Нобеля, всю жизнь проповедовавшего пацифизм, но прославившегося за изобретение по уничтожению себе подобных — динамита.

— Не переживайте вы так, профессор! Зато подумайте о том, сколько жизней наших советских товарищей вы сможете спасти!

— Я понимаю, понимаю…

— Так давайте начинать! — нетерпеливо предложил Фролов.

— Это невозможно! — неожиданно заявил Сергеев.

— Отчего же? — спросил Фролов.

— Видите ли, товарищ старший лейтенант государственной безопасности… — «официально» произнес Сергеев.

— Лучше — Лазарь Селиверстович, — подсказал Фролов. — Оставим ненужный официоз.

— Лазарь Селиверстович, — послушно продолжил Сергеев, — опыты можно проводить только на живых людях, а это очень опасно! Опыты на животных, к сожалению, не дали результатов… — И доцент виновато развел руками.

— Но, если мне правильно доложили, — возразил Фролов, — профессор Трефилов нынешней ночью поставил опыт на себе, и ничего — жив-здоров…

— Это могло быть случайностью! Он потерял сознание во время его проведения! Возможно, только это и спасло его от гибели! — возбужденно затараторил Сергеев. — Можете считать меня трусом, но лично я — боюсь за его здоровье!

— Я готов повторить! — Глаза профессора вновь загорелись неподдельным азартом настоящего исследователя.

— Нет-нет, профессор, — моментально охладил его пыл Фролов, — если с вами действительно что-то случится, кто потом со всем этим разберется?

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, я готов! — Шагнул вперед Чумаков. — Ну, если и погибну — то не зря! За Родину ж… И я уже участвовал в опытах Бажена Вячеславовича.

— Нет, — замахал руками Сергеев, — тебе тоже нельзя!

— Это почему же то, Лазарь Селиверстович? — возмутился Иван.

— Да вы сами подумайте, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — горячась, произнес доцент Сергеев, — если с вашим сотрудником действительно что-нибудь случится, что тогда с Баженом Вячеславовичем сделают? Гибель сотрудника госбезопасности — это даже не вредительство! Это уже расстрельная статья! И уж, извините, товарищ Фролов, даже ваше заступничество тут не поможет!

— Верно, — не стал спорить Фролов. — Только Иван внештатный сотрудник… И если он готов рискнуть…

— Готов! — поспешно откликнулся Чумаков. — Для меня настоящая честь быть первопроходцем, как челюскинцы! Да и сами прикиньте — с Баженом Вячеславовичем ничего же не случилось! — убедительно произнёс Иван. — Значит, и со мной ничего страшного не случится!

— Товарищ Трефилов, сколько человек нужно для проведения опытов? — поддался на уговоры Чумакова старший лейтенант госбезопасности, которому самому страсть как хотелось увидеть работу «машины времени».

— Хотя бы одного… Но лучше двоих, чтобы отработать одновременный приём-передачу донорского времени.

— Иван готов рискнуть, — ответил Фролов. — Да и я сам бы тряхнул… вдруг, тоже в историю войду…

— Ну, уж, нет! — возразил доцент Сергеев. — Вторым буду я! Ох, — неожиданно озадачился он. — А как же университет? Нам же по прогулу влепят!

— На этот счет можете не беспокоиться — в институт мы обязательно сообщим! — заверил ученых старший лейтенант госбезопасности.

— Тогда за дело! — воскликнул профессор, с удвоенной энергией погружаясь в работу. — Сейчас я настрою оборудование для новых условий… Не переживайте вы так, Андрюшенька! — заметив, как нервничает Сергеев, произнес профессор. — Вы же знаете, что несколько часов назад я испытывал мое изобретение на самом себе. И, как видите, жив и здоров! Все будет хорошо, товарищи! Снимайте рубашки и присаживайтесь.

Сергеев И Чумаков заняли места на двух стульях, поставленных спинками друг к другу. После чего Трефилов связал «испытателей» крепким шнуром.

— А это еще зачем? — поинтересовался Фролов.

— Понимаете, в результате испытаний наблюдается временное помутнение сознания, — доброжелательно объяснил профессор. — И, как следствие, обморок. А нам крайне важно, чтобы наши ребятки оставались в эпицентре действия электромагнитных волн. Это вынужденная мера, но она не позволит им выйти из зоны экспериментальной установки, — продолжая просвещать представителя «органов», профессор тем временем прилепил к оголенным телам участников научного эксперимента присоски многочисленных датчиков и отошел в сторону.

— Все готово, Бажен Вячеславович? — немного нервно и дергано поинтересовался доцент.

— Готово! — Довольно потер ладошки профессор. — Начнем, товарищи?

— Начнем! — хором ответили испытатели, а Фролов согласно качнул головой.

— Опыт по перемещению индивидуального биологического времени, — торжественно произнес Трефилов, — от одного разумного биологического организма к другому, минуя промежуточный «банк накопителя». Начат по Московскому времени в семь часов ноль три минуты. Скорость выделения индивидуального биологического времени у организма-донора увеличена на сто единиц от базового… За базовое выделение принят результат первого опыта. По субъективным ощущениям первого испытуемого — Трефилова Бажена Вячеславовича, количество выделенного времени приблизительно равняется… пять секунд… плюс-минус две секунды… Донор… — Трефилов подслеповато прищурился. — У кого красные присоски на датчиках?

— У меня, — ответил слегка дрогнувшим голосом доцент.

— Итак: донор — Сергеев Андрей Михайлович, потребитель — Чумаков Иван Степанович. Подаю питание на обмотки электродвижителя! — Трефилов повернул тумблер, и машина «ожила».

— Началось? — нервно хихикнув, осведомился Сергеев, в глазах которого отражался свет мигающих лампочек. — Щекотно…

— Выход на рабочий режим! — продолжил наблюдающий за показаниями приборов профессор. — Внимательно наблюдайте за собственной реакцией и изменением состояния, товарищи! — перекрикивая все возрастающий гул «накопителя» попросил Трефилов. — После будет важна любая мелочь…

То, что произошло следом, не смог предположить даже профессор: глаза доцента Сергеева закатились, и он потерял сознание, но не это самое страшное… Буквально за доли секунд организм-донор «постарел» и «завял», как побитый морозом цветок.

— Глуши машину! — истошно заорал Фролов, первым заметивший страшные изменения, произошедшие с одном из испытуемых, но было поздно…

Сначала на лице доцента резко проступили морщины, темные волосы стремительно побелели и осыпались пучками на его плечи, оголив сухую морщинистую кожу, расцветающую «на глазах» очевидцев коричневыми пигментными пятнами. Вскоре безжизненное лицо «первопроходца» напоминало высохшую египетскую мумию, пролежавшую в саркофаге, черт его знает сколько времени.

В то же время шнур, которым был привязан к стулу Чумаков, неожиданно лопнул, и студент, в прямом смысле слова, растворился в воздухе. Буквально через мгновение он «выпал из пустоты» в тлеющих расползающихся прямо на нём штанах и чадящих ботинках.

— Туши! — закричал Трефилов, бросаясь к исходящему струйками дыма Ивану.

Но его уже успел опередить Фролов, скинувший с плеч китель и накрывший им ноги Чумакова. Загасив остатки тлеющей одежды, старший лейтенант госбезопасности тряхнул потерявшего сознание помощника — никакой реакции. Тогда Фролов отвесил ему несколько хлестких пощечин, которыми сумел привести пострадавшего Чумакова в сознание.

— Ты как? — спросил он, глядя в его слезящиеся и покрасневшие глаза.

— П…пить… — просипел Иван, вновь погружаясь в беспамятство.

— Твою же… — выругался Фролов, стягивая все еще дымящуюся обувь с ног студента. — Что с доцентом? — не оглядываясь, спросил он Трефилова, кинувшегося к обезображенному телу своего друга и коллеги.

— Товарищ старший лейтенант госбезопасности, — свистящим шепотом произнес прибежавший на шум из коридора Саркисян. — Кажись, того он… отошел…

— Арам срочно вызывай неотложку! — распорядился Фролов.

Саркисян выскочил из комнаты в коридор, где располагался телефон профессора.

— Профессор, что произошло? — спросил Трефилова чекист.

Но Бажен Вячеславович ему не ответил, пребывая, по-видимому, в полном шоке.

— Андрей… Андрюша… Как же это? — шептал он посиневшими губами, держась за сердце.

— Профессор, возьмите себя в руки! — гаркнул командным голосом старший лейтенант госбезопасности. — Где у вас вода? Может, Иван еще очнется…

Трефилов, пребывавший до этого в ступоре, встрепенулся, исчезая на кухне. Вернулся он со стаканом воды в трясущихся руках, который протянул Фролову. Приняв стакан, Лазарь Селивёрстович набрал в рот воды и брызнул в лицо Чумакову.

Иван вздрогнул и открыл глаза. Фролов тут же поднес к его губам стакан с водой. Чумаков, с трудом приподняв голову, припал к нему, жадно поглощая живительную влагу. Напившись, он «уронил» голову обратно на пол, закрыл глаза и затих.

— Пусть полежит, — произнес Фролов, поворачиваясь ко второму телу, не подающему признаков жизни.

Над неподвижной фигурой мертвого доцента соляным столбом стоял профессор Трефилов. Он был по-настоящему раздавлен свалившимся на него горем:

— Я… я не хотел, поверьте… я не ожидал… — обращаясь к подошедшему Фролову, выдохнул профессор. — Меня теперь… посадят? И правильно…

— Успокойтесь! Никто вас не посадит, Бажен Вячеславович! — спокойно произнес Фролов. — И возьмите себя в руки! Каждый из них знал, на что подписывался! Всё было добровольно! Его ещё наградят за вклад в науку и обороноспособность страны… Правда, посмертно… Лучше, давайте разберемся, что с ним произошло? Такое ощущение, что он умер…

— Он умер от старости, — печально озвучил догадку чекиста Трефилов. — По всей видимости, скорость извлечения индивидуального времени оказалась… слишком большой… Я не знаю, по какой причине это произошло… Возможно, незапланированный скачок напряжения… У нас частенько напряжение в доме скачет…

— А с Иваном тогда что приключилось? Почему он исчез, а потом загорелся? — указал Фролов на неподвижное тело Чумакова.

— Он ускорился… — глухо произнес профессор. — Сильно… очень сильно ускорился, так, что его движения стали незаметными обычному глазу… Я уже имел случай наблюдать подобный феномен и именно с этим юношей. Он участвовал в моих опытах с самого начала… Я дистанционно облучал его, и еще двоих исследуемых студентов магнитными полями моей машины… Возможно, именно этот факт и послужил причиной трагедии — совершенно другая восприимчивость… — Профессор подбежал к столу, схватил карандаш и принялся черкать в тетрадке какие-то формулы, совершенно забыв обо всем на свете.

— А загорелся-то почему? — вернул его к реальности Лазарь Селивёрстович.

— А загорелся… — Профессор оторвал голову от расчетов. — Если судить по его тлеющей одежде… это трение…

— Какое трение? — не понял Фролов.

— Банальное трение об окружающий нас с вами воздух! — пояснил профессор, кряхтя присаживаясь на корточки перед лежащим на полу Иваном. — Одного не могу взять в толк, если загорелась его одежда, то почему осталась не поврежденной кожа?

— Как это не поврежденной? Вон ожоги! — возразил Фролов.

— Нет, судя по характеру повреждений — это ожоги от тлеющей одежды, — продолжая внимательно изучать тело Ивана, произнес профессор. — При таких скоростях он должен был сам запечься до «хрустящей корочки», а загорелась лишь его одежда… Не понимаю!

Трефилов опять бросился к столу и, вновь схватив в руки карандаш, принялся что-то стремительно рассчитывать.

— Бажен Вячеславович, — окликнул профессора Фролов, — даже навскидку, при таком ускорении Чумаков не только должен был запечься, как вы изволили выразиться «до хрустящей корочки», а, как минимум, порвать себе все мышцы, а то и кости поломать!

— А ведь этого не произошло! — Кивнул Трефилов. — Только ожоги от тлеющей одежды, да небольшое истощение… Нет! Скорее всего — это обезвоживание! Сколько времени он провел в ускоренном режиме — неизвестно!

— Так он пропал всего лишь на мгновение… — высказался озадаченный Фролов.

— Ну, это для нас с вами оказалось мгновением, а для него… Даже не знаю, но запас времени, оказавшийся в его организме — все те годы, что оставались у несчастного Андрюши… — Профессор, взглянув на обезображенный труп Сергеева, горестно отвел взгляд.

— Действительно, не мог же он за эти секунды истратить все полученные годы? — встрял Лазарь Селивёрстович. — Физически не мог!

— Согласен, товарищ Фролов. — Вновь кивнул профессор. — Предполагаю, что выход из того ускоренного режима, куда я поместил Ваню, произошел лишь с потерей сознания… Остаётся еще столько вопросов… — Схватился руками за голову Трефилов.

— Не переживайте, Бажен Вячеславович, мы вам поможем! — произнес Фролов. — Саркисян, ну, чего там у нас с неотложкой?

— Едет, тащ старший лейтенант госбезопасности! — отозвался Арам. — А что с трупом делать будем?

— Пока в морг определим, — произнёс Фролов. — Думаю, что пора готовить доклад «наверх», — задумчиво произнёс он, — ведь если довести до ума вашу машинку, профессор, за обороноспособность Советского Союза можно будет не переживать!

Глава 14

Май 1936 г.

СССР

Москва

Медработники скорой помощи, появившиеся в профессорской квартире — пожилой доктор с чемоданчиком в руках и его молодой помощник с носилками, лишь с изумлением покосились на обесточенную машину (однако, продемонстрированные корочки НКВД быстро сняли все вопросы) и приступили к своим непосредственным обязанностям. Пожилой быстро осмотрел так и не пришедшего в сознание Чумакова.

— Думаю, ничего страшного, — поставил он диагноз, смазывая ожоги на ногах Ивана какой-то мазью, — несколько истощен и обезвожен, ожоги не критичны. Несколько дней в стационаре — будет как огурчик! — к обоюдному облегчению Трефилова и Фролова заявил врач.

Прекратив обрабатывать раны Чумакова, доктор осмотрел и труп второго «добровольца», которого Фролов с Саркисяном успели одеть, убрать выпавшие волосы и уложить на пол рядом с Иваном.

— А в этом случае медицина бессильна, — развел руками доктор, — да и пожил дедушка, судя по возрасту, изрядно… Никогда таких глубоких стариков не встречал… Вы как хотите, товарищ, но труп, товарищи чекисты, я с собой забирать не буду! — Встал «в позу» врач.

— И не нужно, — ответил Фролов, — с ним мы и сами в состоянии разобраться. Вот этого заберите, — указал старший лейтенант госбезопасности на Ивана. — Только с вами мой сотрудник поедет. Во избежание… Саркисян! — крикнул Фролов.

В комнату тут же заглянул горбоносый гэбэшник:

— Я, тащ старший лейтенант госбезопасности!

— Поедешь вместе с доктором, — распорядился Фролов. — Как придет в себя Ванька — чтобы лишнего не трепал! Да и ты тоже язык за зубами держи! Усек?

— Так точно! — Вытянулся «во фрунт» Саркисян.

— Ну, если с нами едешь — помогай, — произнес молодой помощник врача, «раскидывая» на полу, рядом с Чумаковым, матерчатые носилки с деревянными ручками.

Схватив Ивана за руки и за ноги, Саркисян с помощником загрузили его на носилки, и, подняв их за ручки, поволокли к машине «скорой помощи».

— Арам, а ты наряд вызвал? — опомнился Фролов.

— Так точно, тащ старший лейтенант госбезопасности! — кряхтя от натуги (студент оказался неожиданно тяжелым, а чекист — худосочным), отозвался Саркисян, уже выходя из комнаты с носилками. — Как только неотложку вызвал, в отдел позвонил. Сейчас появиться должны!

— Разрешите откланяться! — приподняв шляпу, попрощался с присутствующими доктор.

— Спасибо, отец! — Кивнул Фролов, выходящему из комнаты следом «за носилками» врачу. — Значит так… — задумался Фролов. — Бажен Вячеславович, собирайтесь!

— Посадите, значит… — не отрывая взгляда от изуродованного тела коллеги и друга, печально и устало произнес профессор. — Что ж, сам виноват…

— Бажен Вячеславович, вы опять? — укоризненно произнес Фролов. — Никто вас арестовывать не собирается! Еще и наградят! Ваше открытие дорогого стоит! — он взглянул в обтянутое сухой морщинистой кожей лицо доцента Сергеева и передернул плечами. — Если до ума довести, конечно…

— Если смогу… до ума… — выдохнул профессор.

— Бажен Вячеславович, сможете! — с жаром произнес Фролов. — Собирайте всю сопутствующую документацию по вашим исследованиям! — распорядился он. — Ничего не упускайте — даже черновики! Все, что каким-нибудь боком касается вашего открытия — с собой!

— Так это же не один чемодан бумаги наберется, — возразил Трефилов.

— Ничего, донесем как-нибудь…

— Здесь не вся документация — еще и в институте кое-что осталось.

— Собирайте, что здесь есть! В институт тоже наведаемся. Сейчас ребята подъедут…

В коридоре тренькнул звонок.

— О! Легки на помине! — обрадовался старший лейтенант госбезопасности, выходя в коридор. Запустив пару оперативников в квартиру, он вернулся назад. — Значит так, Сережа, — сказал Фролов, — слушай задачу: мы сейчас с профессором едем на Лубянку. Вы остаетесь здесь и охраняете его чудо-машину! И чтобы ни один винтик не пропал!

— Так точно, товарищ старший лейтенант госбезопасности! — козырнул приехавший чекист с тремя кубарями в петлицах[1].

Дождавшись, когда Трефилов упакует в пару потертых чемоданов чертежи и расчеты, Фролов, подхватив один из них, второй взял тот самый оперативник с тремя кубарями, вызвавшись донести его до машины, и они всем скопом покинули квартиру ученого. На улице оперативники сложили документацию в багажник казенного автомобиля, поджидавшего их во дворе.

— Бажен Вячеславович, — открыл перед профессором дверь автомобиля Фролов, — садитесь на заднее сиденье.

Профессор беспрекословно уселся на указанное место. Старший лейтенант госбезопасности закрыл дверь, обошел автомобиль с другой стороны и уселся рядом с Трефиловым.

— Вася, на Лубянку, — сказал водителю Фролов, захлопывая дверь.

Машина неспешно выехала со двора. Провожая её взглядом, младший лейтенант закурил, по привычке бросая настороженные взгляды по сторонам. Его внимание привлекла парочка выпивающих работяг-мужичков, устроившихся на лавочке возле соседнего подъезда.

— Непорядок, — негромко буркнул Сергей, отворачиваясь. Но что-то в поведении этих выпивох казалось ему подозрительным. Но вот что, он так и не мог понять.

«Не рановато для таких посиделок?» — наконец мелькнула в его голове мысль, но развить её чекист не успел.

— Разрешите прикурить, — раздался за его спиной мужской голос, отрывая лейтенанта от размышлений.

Чекист обернулся и «напоролся» грудью на лезвие ножа, которое просивший «огонек» мужчина отработанным до автоматизма движением вогнал в самое сердце младшего лейтенанта госбезопасности. Сергей сдавленно охнул и непонимающе взглянул на незнакомца. Но ноги чекиста враз ослабли, подгибаясь в коленях.

— Че ж, ты, так перебрал-то с утра, дружище? — произнес один из «алкашей», неожиданно оказавшийся рядом и подхвативший заваливающегося младшего лейтенанта под руку.

Со второй стороны гэбэшника подхватил под руку второй «алкаш»:

— Эх, не бережет себя парнишка!

Человек, просивший прикурить, резко выдернул нож из груди чекиста и спрятал его в карман широкого серого плаща и поднял с земли пузатый портфель.

— В подъезд его! — приказал он свистящим шепотом.

«Алкаши» безропотно повиновались, ловко затаскивая уже мертвого гэбэшника в подъезд. Настороженно оглядевшись по сторонам, убийца вошел следом, закрыв за собой дверь. В подъезде «алкаши» привалили тело Сергея к стене, а убийца поднялся на полпролета наверх — к площадке квартиры Трефилова, где в темном углу до сих пор стоял «на страже» Филиппенко.

— Товарищи! — негромко произнес убийца, так, чтобы звук его голоса был неслышен в квартире профессора. — Помогите, кто-нибудь! Тут человеку плохо!

И Филиппенко «повелся», выглянув из своего «укрытия»:

— Кому плохо?

— Там… — Неопределенно взмахнул рукой убийца, опуская портфель на ступеньки. — Внизу, у входа… — демонстративно схватившись за сердце, произнес он. — Кажется товарищ из органов…

Забыв об осторожности, Филиппенко побежал к выходу. Убийца прижался к стене, пропуская гэбэшника. Едва Филиппенко оказался на пару ступенек ниже, «алкаш» отточенным движением зажал голову сержанта в локтевой захват, а другой рукой деловито перерезал ему горло тем же самым ножом, которым несколькими минутами ранее убил младшего лейтенанта госбезопасности. И в этот раз ни единой эмоции не отразилось на его лице.

Филиппенко «споткнулся», хватаясь руками за перерезанное горло. «Забулькал», щедро орошая кровью, бьющей сквозь слабеющие пальцы, лестницу и подъездные стены. Упасть на ступеньки ему не дали «алкаши», ловко подхватывая заваливающееся тело и аккуратно укладывая его на лестничную площадку. После этого все замерли, прислушиваясь. Тишина.

— Чисто, герр оберштурмфюрер[2], — произнес один из подручных, заглядывая на пролет ниже, туда, где у стены лежал труп Сергея.

Убийца кивнул, вытер окровавленный нож о пиджак Филиппенко, поднял портфель и поднялся на площадку, где остановился у дверей квартиры Трефилова. «Алкаши» тоже поднялись следом и встали с двух сторон от оберштурмфюрера, вооружившись пистолетами с глушителем. Поставив портфель на коврик перед дверью, убийца постучал костяшками пальцев по дверному полотну.

— Кто? — донесся из квартиры голос одного из чекистов, оставленного для охраны машины Трефилова.

— Свои! — ответил эсэсовец-диверсант, пытаясь подражать голосу погибшего Филиппенко.

— Петька, ты штоль? Чего хотел?

— В уборную бы мне…

— А! Терпеть мочи нет? — хохотнул гэбэшник, отпирая дверь.

Едва она распахнулась, как во лбу чекиста образовалось дырка от пули, выпущеной недрогнувшей рукой из пистолета одним из «алкашей». Но подхватить упавшее тело диверсанты не успели, и оно упало на пороге, с грохотом свалив массивную стойку-вешалку.

На шум из комнаты выскочили коллеги убитого и были методично расстреляны точными выстрелами. Переступив через убитого чекиста, оберштурмфюрер вошел в квартиру и, под прикрытием «алкашей», бегло заглянул во все комнаты — в живых не осталось никого.

— Занесите трупы из подъезда в квартиру, — распорядился он, возвращаясь к двери за портфелем.

«Алкаши» выбежали в подъезд, и вскоре трупов в квартире стало еще на две штуки больше. Оберштурмфюрер тем временем прошел в комнату с машиной. На секунду «зависнув» над постаревшим телом доцента Сергеева, всё ещё не увезенного в морг, он прошел к столу, поставил на него портфель и открыл. Из портфеля убийца достал несколько брикетов взрывчатки и фотоаппарат со вспышкой.

— Заминировать! — коротко приказал он подчиненным диверсантам, а сам принялся фотографировать машину профессора с разных ракурсов, не забыв сделать несколько снимков с изуродованным до неузнаваемости Сергеевым.

«Алкаши» сгребли со стола взрывчатку и разбежались по разным углам комнаты.

Когда они закончили раскладывать заряды, офицер успел убрать в портфель фотоаппарат.

— Mission abgeschlossen, — отрапортовал один из «алкашей», — Herr…

— По-русски, Генрих! — недовольно процедил гаптманн. — Мы не в Германии!

— Виноват! — вновь перешел на русский Генрих. — Мы закончили!

— Уходим! — произнес командир диверсионной группы, забирая портфель со стола.

После того, как они вышли на улицу, и отошли на значительное расстояние от дома, в квартире профессора прозвучал мощный взрыв, вынесший не только окна, но и обрушивший даже межэтажные перекрытия.

* * *

Выехав со двора, водитель неспешно покатился в направлении Лубянки. Фролов повернулся к Трефилову, оценивая психическое состояние профессора. Невзирая на трагическую случайность со смертью Сергеева, Трефилов уже практически «пришел в себя». Мало того, вооружившись блокнотом с ручкой, он рисовал на листке бумаги какие-то одному ему понятные схемы, при этом беззвучно шевеля губами.

— Бажен Вячеславович? — Оторвал его от этого увлекательного занятия Фролов.

— А? Простите… — Профессор оторвался от расчетов. — Не расслышал.

— У вас есть какое-то объяснение всему случившемуся? — спросил Фролов.

— Что именно вы имеете в виду? — уточнил Трефилов.

— Ну, почему постарел и умер доцент Сергеев мне более-менее понятно, — ответил Лазарь Селивёрстович. — Ваша машина вычерпала весь ресурс его индивидуального времени. Правильно?

— Совершенно! — отозвался профессор. — Его организм исчерпал все, что ему было отпущено природой.

— И все это время было перемещено в организм Ивана Чумакова?

— Несомненно, — кивнул профессор, — больше некуда.

— Тогда где же оно? Куда делось? Допустим даже, что Сергееву оставалось совсем немного жизни — несколько лет…

— Хм… задачка-то не из легких, — печально усмехнулся Трефилов. — Нужно будет провести еще кучу экспериментов, чтобы рассчитать хотя бы приблизительный КПД… А насчет «потерянного» времени есть у меня одна мыслишка: а что, если возможна ассимиляция индивидуального биологического времени разных организмов?

— Что возможно? — переспросил Фролов.

— Ассимиляция… смешивание… совместимость… если организм, получив донорское время, не ускорился, а адаптировал приобретенное время под свои нужды? Расширил, так сказать, изначальные границы, отпущенные ему матушкой природой?

— Но это значит, — медленно формулируя свою мысль, произнес Фролов, — тот, кому постоянно будут вливать это самое донорское время, никогда не умрет?

— Ну, если допустить, что его тело не получит критических для жизни повреждений, оно сможет функционировать бесконечно долго…

— Но это же эликсир бессмертия! — ахнул Фролов. — Этого не может быть!

— А почему нет? — удивился такой реакции чекиста Трефилов. — За примерами далеко ходить не надо: вспомните тех же библейских патриархов, каждый из которых прожил под тысячу лет! Что есть так называемая «Божья благодать», позволившая им прожить так долго? Не индивидуальное ли биологическое время? А Адам, изначально обладавший личным бессмертием, но лишенный его после грехопадения?

— Вы представляете, профессор, что начнется, если ваша догадка окажется верной? — с тревогой произнес Фролов.

— Увы и ах, уважаемый Лазарь Селивёрстович, — развел руками Трефилов, — понимаю.

— А если эти разработки попадут не в те руки… — Договорить Фролов не успел: на перекрестке бок служебного автомобиля протаранил идущий на полной скорости грузовик с крытым кузовом тентом. Фролова, сидевшего со стороны удара, откинуло на профессора, обдав градом осколков от разбившегося окна покореженной ударом двери. — Накаркал! — прошипел, Фролов, пытаясь справиться с болью. Он потянулся за пистолетом, но правая рука не слушалась.

Из кабины грузовика выскочил крепкий небритый мужик, вооруженный «Вальтером» и подбежал к смятому ударом автомобилю. Резко распахнув дверь с противоположной от удара стороны, он наметанным взглядом мазнул по салону, где копошились пребывающие в шоке пассажиры, пытаясь прийти в себя.

Рванув за грудки профессора, мужик вытащил его на улицу и поволок по асфальту вяло трепыхающееся тело пожилого ученого, голова которого была окровавлена. Едва он отбежал на незначительное расстояние, тент в кузове грузовика откинулся в сторону, открывая троих автоматчиков, изготовившихся к стрельбе. В мгновение ока они расстреляли автомобиль чекиста, превратив его в некое подобие решета.

Оглушив Трефилова мощным ударом кулака, диверсант вернулся к машине и внимательно осмотрел оставшихся пассажиров. Запрокинутая голова водителя зияла пустой окровавленной глазницей — левый глаз выбило пулей. А окровавленное тело старшего лейтенанта госбезопасности Фролова застыло в нелепой позе, застряв между рядами сидений.

— Еin toter Mann! — Удовлетворенно кивнул диверсант, выдергивая из багажника простреленные пулями чемоданы с документами. — Scheisse! — выругался немец сквозь сжатые зубы, оценив состояние подпорченного груза, после чего забросил их в кузов грузовика.

[Он не жилец! Дерьмо! (нем.)]

Пока он изымал груз, бессознательное тело профессора Трефилова его подручные успели закинуть в кузов, причём, особо не церемонясь. И без того разбитая голова профессора сильно ударилась об угловатую металлическую подставку пулемета, но в сознание он так и не пришёл.

— Уходим! — по-русски прокричал диверсант, запрыгивая в кабину.

Грузовик взревел, выпустил клуб вонючего дыма и сдал назад. Объехав побитый и изрешеченный пулями автомобиль, он, громыхая, помчался по улице прочь от места «аварии».

[1] Звание младший лейтенант государственной безопасности — 3 квадрата [так называемые «кубари»] в петлицах образца 1937—1943 годов, условно соответствовало воинскому званию старший лейтенант РККА.

[2] Оберштурмфюрер (нем. Obersturmführer, cок. Ostuf) — звание в СА и СС, соответствовало званию обер-лейтенанта в вермахте. Эквивалент cтаршего лейтенанта в РККА.

Глава 15

Май 1936 г.

СССР

Москва

Оберштурмбаннфюрер СС Волли Хорст в ярости метался по маленькому кабинету, предоставленному в его распоряжение дипмиссией Германии в СССР. На стуле возле рабочего стола сидел оберштурмфюрер СС Хайнц Кёллер, тот самый убийца, вогнавший нож в сердце младшего лейтенанта госбезопасности.

Кёллер неторопливо курил, невозмутимо смотря на беснующегося профессора невозмутимым белесым взглядом снулой рыбы, и стряхивал пепел прямо на пол. А на полу, отделанном мраморными плитами, в луже воды лежал так и не пришедший в себя профессор Трефилов.

— Ты идиот, Кёллер! — брызгал слюной Хорст. — Как можно было провалить хорошо подготовленную операцию и практически уничтожить всю бесценную документацию?

— Виноват, герр оберштурмбаннфюрер! — спокойно произнес Хайнц, не отрицая своей вины. — Произошла досадная случайность! — попытался выкрутиться он. — Парни профессионально отработали: Трефилова захватили практически целым! А чемоданы…

— Виноват? — Хорст остановился перед Кёллером, злобно вращая глазами. — И Трефилова захватили практически целым? — передразнил он командира диверсионной группы. — Да он до сих пор не пришел в себя! Ты должен был лично проследить за его безопасностью! А он говорит — случайность! — рассвирепел Хорст. — Не кажется ли тебе, Хайни, что слишком много случайностей⁈

— Случайность, — продолжал спокойно стоять на своем Хайнц. — Парни унтерштурмфюрера[1] Франка лучшие специалисты в решении таких задач.

— Что ты заладил, как попугай: лучшие, лучшие… Признай, наконец, что сегодня вы обосрались!

— Так точно, герр Хорст, мы обосрались, — не стал отрицать Хайнц, глубоко затянувшись. — Поэтому я готов понести…

— А, готов он! — обреченно махнув рукой, произнес Волли, немного успокоившись. — Что я доложу рейхсфюреру? Что мы своими собственными руками угробили единственного и неповторимого разработчика? И что теперь его некем заменить?

— Волли, так ведь этот русский профессоришка еще жив! И документация, пусть и слегка попорченная пулями, тоже у нас, — напомнил Хорсту Кёллер. — Фотографии машины я делал лично. Неужели среди наших ученных не найдется никого, кто смог бы во всем этом русском дерьме разобраться?

— Не знаю, Хайни, не знаю… Время покажет. Пока разберемся, могут пройти годы и десятилетия! Трефилов вынашивал свой проект целых двадцать лет!

— Я сожалею, Волли!

— Сожалеет он… — Хорст присел на корточки перед лежащим навзничь профессором.

— Ничего с ним не случится, Волли! — вновь заикнулся Кёллер.

— Ты отдаешь себе отчет, Хайнц, что, если с его головой что-то случится — наши головы тоже могут полететь! — на повышенных тонах произнес Хорст. — В его светлой ученой голове содержится настолько уникальная информация, что тебе, чертову солдафону, даже близко не представить ее ценность! — вновь накинулся на Хайнца профессор Хорст.

— Я бы попросил, герр Хорст… — зло отозвался Хайнц на замечание своего оппонента. Тебе ведь нужен был результат, Волли? И как можно скорее? Ну, так я не знаю других способов похищения людей из-под охраны красных комиссаров без применения грубой силы…

— Но, можно же было как-то полегче? — не успокаивался Хорст.

— Прости, парни немного перестарались! — попытался извиниться Кёллер. — Если бы не эти коммуняки, висевшие у нас на хвосте, все бы прошло в куда более благоприятной обстановке. Неужели тебе так важен этот слизняк, Волли? Ведь мы же изъяли всю документацию по его дьявольской машинке, да и саму машинку…

— А если не всю, Хайнц? Если основной секрет находится только у него в голове? Ты же видел, что сотворила его машина?

— Согласен, Волли, жуткое зрелище! — согласился с оппонентом Хайнц.

— Теперь молись каким угодно богам, Хайни, — прорычал Хорст, — чтобы этот гениальный русский старикашка выжил и пришёл в себя! Иначе… Рома! Ром! Ты чего, заснул с открытыми глазами? — прошептал Хорст голосом Акулины прямо мне в ухо.

— А? — Картинка с фрицами и распластанным на полу профессором Трефиловым подернулась рябью и пропала. — Похоже, заснул… — Не стал я пускаться в пространные объяснения, сфокусировав глаза на девушке.

После всего «увиденного и услышанного» я обосновано засомневался, что сумел «стянуть» полученную информацию именно из памяти деда. Ведь многих моментов, как, например, в случае с нападением на машину Фролова, он просто не мог знать, поскольку не присутствовал при этом. Но я-то «увидел» это, как будто был непосредственным участником этой трагедии.

Мне было до слёз жаль старшего лейтенанта госбезопасности Фролова, и безжалостно убитых диверсантами парней-чекистов, и доцента Сергеева, умершего от старости за одно мгновение во время испытания фантастической машины Трефилова. Им бы еще жить и жить…

Да и самого гениального профессора тоже — он, скорее всего, не выжил после нападения немецкой диверсионной группы. Ведь никакой информации о нём после этого происшествия не поступало. Ну, по крайней мере, мой старик ничего об этом не знал, даже по прошествии целых шести лет с того крайне несчастливого дня. Дед считал Трефилова погибшим, хотя его тела никто не видел.

Я пока не стал заморачиваться над неожиданно открывшимся «прозрением» или «ясновидением» — на данный момент хватало других проблем. А вот полученная таким чудесным образом информация требовала серьёзного осмысления. Ведь, если задуматься: что же на самом деле извлекал из людей аппарат профессора? Неужели, действительно «время»?

У меня крепло подозрение, что профессор Трефилов ошибался в своих выводах. Ведь извлекал он из людей, судя по всему, не время, а ту самую жизненную энергию, которой я поделился с Лихоруком. Ведь мы со злыднем, по сути, один в один повторили опыт профессора со мной в роли донора, только без применения всяких машин.

За это предположение говорил тот факт, что я тоже постарел. Правда, не так «основательно», как бедный доцент Сергеев. Но, теоретически, я тоже от этого недалеко ушёл и, если бы Горбатому вовремя не получшело бы, мог бы тоже легко превратиться в подобие египетской мумии. Хотя, где-то в глубине души, присутствовала слабенькая надежда, что с ведьмаками всё не так просто, как с обычными смертными.

У меня и у самого была целая куча вопросов: ни в веде, ни в лете не было дано четкой классификации и разделения двух, на мой взгляд, очень важных определений, как «искра» и «живительная сила». Прана[2], как её еще называл Афанасий Никитин, долгое время путешествовавший по Индии.

Что есть «искра созидания»? И что есть «прана»? Это взаимозаменяемые понятия и синонимы? Одним словом, это одно и тоже? Или нет? Если нет, то где заканчивается действие «искры» и начинается действие «живительной силы»? А что, если применить ко всей этой неразберихе теорию Трефилова? Просто поменять понятия приобретенного и личного времени, на «искру» и «прану»?

Черт! Нет! Всё слишком сложно получается и путается в голове. Но над этим вопросом нужно обязательно подумать! Ведь процесс, запущенный с помощью уничтоженного агрегата профессора, очень и очень похож на поглощение «жизненных сил» упырями, которые растратили собственные искры и лишились источника, позволяющего извлекать те крохи энергии созидания, что содержатся в окружающем нас эфире.

Тогда выходит, что машина Трефилова делала из обычных людей (если принять во внимание, что раньше они даже никакого задатка за душой не имели) этаких инвалидов-недоведьмаков — упырей, не умеющих поглощать магию из окружающего мира, но, при определенных условиях (в случае профессора и деда — это машина, а в случае с упырём-фрицем — неизвестно, может, он реально кровь сосёт, как вурдалак из сказок) способных поглощать чужую прану.

И еще момент: прана и магия — взаимозаменяемы! Это я тоже вычитал в лете, правда поначалу не придал этому внимания. Что я, дурак по-вашему, перегонять в магию собственную жизненную энергию? Которая, как оказалось, весьма влияет на физический организм.

Но сама жизнь легко вносит свои коррективы — бах, и нету полутора десятков лет! И выгляжу я вместо румянолицего юнца, этаким побитым жизнью мужиком. Пока еще не очень старым, но это как раз дело поправимое. А мне бы успеть еще с фрицами поквитаться, а то я до них как следует всё добраться не могу. Не помереть бы от внезапной старости до этого момента.

Я показательно потянулся и мотнул головой, пытаясь выбраться в реальность из тех обрывков прошлого, которые еще стояли у меня перед «глазами». После чего я внимательно осмотрелся: Глафира Митрофановна всё еще колдовала над щекой деда.

Но, по всей видимости, операция по улучшению физиономии моего помолодевшего старика подходила к концу — в помощи Акулины мамашка уже не нуждалась. Значит, я «выпал» не на такое уж и продолжительное время. Дедуля продолжал сидеть с каменным выражением лица — не выдавая своего состояния ни единым звуком или жестом. А ведь операция проходила без всякого обезболивающего, если не считать за оное стакан французского коньяка. Кремень мужик!

Помимо воли я загляделся на четкую и отлаженную работу Глафиры Митрофановны — ни одного лишнего движения. Сразу видно — работает настоящий профессионал своего дела. Да еще весьма и весьма симпатичный… Так, опять началось? Гнать надо от себя подобные мысли! Сейчас передо мной стояла другая задача — освободить Лихорука от гребаной инквизиции. И как можно скорее!

Я взглянул на часы — времени до начала совместной операции с партизанами еще было вполне достаточно. Главное, чтобы дед не оплошал и сумел выполнить задуманное. Ведь в основном именно от его действий и зависит исход нашей миссии. А ему придётся очень и очень трудно, хотя я тоже буду рядом «на подхвате». Но была бы у меня хоть чуточку сил…

А взять их сейчас реально неоткуда. То, что я выжимал из эфира с помощью источника, было сущей мелочью. В резерве даже «донышко» не прикрыло… Погоди-ка… Какая-то смутная мысль, связанная с резервом, мелькнула у меня в голове. Вот только я никак не мог её ухватить «за хвост» и понять: где тут собака порылась?

Что же такое на мгновение мелькнуло у меня в голове? Что-то очень и очень простое, лежащее буквально на поверхности, связанное с чудо-аппаратом профессора Трефилова и резервом… Что это? Что? Ну же, думай, дурья башка! Думай!

От напряжения у меня реально даже голова разболелась. Но на эту мелочь я уже и внимания не обращал, поскольку у меня пред глазами маячил пример настоящей стойкости — дедуля, терпевший куда более сильную боль. Точно! Дедуля!

Как я уже выяснил, задаток у него имелся, а вот источника не было и в помине. А вот как обстояли дела с резервом, я узнать так и не удосужился. А ведь куда-то же должна была слиться искра несчастного доцента Сергеева? Если не в резерв, то куда подевалась вся эта энергия? Ну, действительно, не ассимилировалась же она?

Нет, мысли об ассимиляции я тут же откинул — ведь я знал дальнейшую судьбу деда, и никаким супер-долголетием он не обладал. Да, он был здоровым и крепким телом до самой старости. Да, прожил несколько дольше, чем большинство стариков. Но, ненамного — даже за сотню не перешагнул. Значит, эта энергия должна была где-то храниться — смог же он ей воспользоваться, когда в партизанском отряде активировал вместе со мной в «аварийный режим».

Я перешел полностью на магическое зрение, пытаясь разглядеть этот самый пресловутый резерв. Не знаю, каким образом, но его задаток я ощущал каким-то неведомым мне «органом чувств». Как говорится, рыбак рыбака…

А вот дальше начиналась полная неразбериха. Мало того, что пред глазами светилось красочное разноцветье аур, так еще и синестетические реакции моего мозга на звуки, запахи и прочие «чувственные» ощущения, по-настоящему сносили чердак.

Однако, потратив некоторое время на поиск «структурной разницы» между дедом и моими красавицами, я вычленил у него «дополнительный элемент», которого не было ни у Глафиры Митрофановны, ни у Акулины. Хотя у Акулины имелось какая-то похожая энергетическая структура, только едва-едва заметная. Наверное, из-за того, что её резерв был либо ещё не развит, либо пуст.

И, кстати, мне весьма повезло с объектами сравнения. У меня имелся обычный человек — Глафира Митрофановна, не имеющая вообще никакого необычайных возможностей. Неинициированная ведьма — Акулина, с задатком, со спящим источником, который так никогда и не проснётся (если вы помните, она же сама отказалась от ведьмовской «карьеры», да ещё и таким хитрым способом — используя пространственно-временной континуум).

И родной мой дед, произведенный в недоделанного ведьмака уничтоженной машиной профессора Трефилова. Его задаток, активированный неестественным путем, не сумел сформировать источник, но построил всю энергетическую структуру с резервом в том числе.

Если верить заверениям Никитина, что я прочитал в лете, подобной энергетической структурой обладают только упыри, так же, как и мой дед, лишённые источника, но вполне себе приспособившиеся выкачивать искры созидания из душ обычных смертных людей. Хорошо, что моему старикану об этом ничего не известно, а то бы обиделся на упыря…

— Рома, — шепнула мне на ухо Акулина, легонько толкнув в бок свои острым локотком, — ты опять что ли уснул?

— Нет, — мотнул я головой, — задумался… Как получше операцию по освобождению злыдня провернуть, чтобы у товарища Януса ум за разум не зашёл, — прошептал я на ухо девушке. — Я хочу у него чуть-чуть силы из резерва отщипнуть…

— Сдурел? — зашипела Акулина. — Из какого резерва? Он что тоже?..

— Да, у него задаток, — ответил я, наблюдая как округляются от удивления глаза девушки. Причём, инициированный, но без дара…

— Как это, без дара? — не поверила Акулинка. — Так разве бывает?

— Выходит, что бывает… — шепнул я. — Там сложно всё и долго… позже расскажу… А сейчас дай мне минутку…

Акулинка понятливо кивнула и отошла в сторонку. А я продолжал ломать голову, как мне оттяпать у деда хоть маленькую долю сил. Ему-то они всё равно не пригодиться — он ей пользоваться не умел. А тот случай во время опыта шесть лет назад был чисто спонтанным, а в партизанском отряде «аварийный режим» активировался с моей подачи. А так, имей я хоть немного магии, шансы на благополучный исход операции у нас реально повысятся.

— Ну, вот, — устало, но довольно произнесла Глафира Митрофановна, отходя от деда на шаг, и любуясь собственной «вышивкой», — как затянется — настоящим красавчиком будешь!

Я продолжал мучительно размышлять, как же мне достать сил из резерва деда? И, не придумав ничего, я решил попробовать тот же «фокус», который мы проворачивали на пару со злыднем — просто делясь друг с другом энергии. Только с Лихоруком у нас была энергетическая связь, поддерживаемая действием магической клятвы, а вот с дедом такой связи у нас не было. Но попытаться я был обязан…

— Можно и мне посмотреть? — произнес я, подходя к деду со стороны оперированной щеки.

На самом деле большой разницы я не заметил — уж слишком у него все там распухло и покраснело. Однако, грубых и неаккуратных стежков, превращающих воспаленную плоть в этакое подобие колбасы-вязанки не было. Но шёл-то я сюда не за этим — сделав вид, что оступился, я схватился рукой за ладонь деда. Какой-никакой, а контакт, пусть пока только тактильный.

Я представил себе, как из резерва деда по видимым мне меридианам течет поток магической энергии. С первой попытки у меня ничего не вышло, но я не опускал рук, продолжая тянуть и тянуть, и тянуть. А невидимая обычному глазу «субстанция», неожиданно тронулась, вливаясь в энергетические каналы старика.

И между нами, черт побери, неожиданно выстроилась настоящая связь! Магическая, энергетическая, родственная ли — не знаю, но она была едва ли не больше и крепче, чем подобная же между мной и Лихоруком. А в моей голове неожиданно всплыло «забытое» воспоминание из моего детства:

— Деда, а откуда у тебя этот шрам на щеке?

— А это, внучек, на войне в меня ворона гранту бросила.

А у меня не было таких воспоминаний…

[1] Унтерштурмфюрер (нем. Untersturmführer, cок. Ustuf) — звание в СС, соответствовало званию лейтенанта в вермахте.

[2] Пра́на (букв. «дыхание» или «жизнь») — в йоге, традиционной индийской медицине, эзотерике — представление о жизненной энергии, жизнь. В йоге считается, что прана пронизывает всю вселенную, хотя и невидима для глаз.

Глава 16

Да-да, не было ничего этого в моём детстве! Однако ж — нате, я всё чётче и чётче вспоминал несуществующие ранее события. Да так ясно, словно они действительно были. Похоже, только что возникшая наша энергетическая связь с дедом и породила всю эту цепочку альтернативных изменений моей прошлой жизни. Теперь я отлично помнил с самого детства, что у моего деда имелся шрам, который он получил на фронте.

Возникало такое ощущение, что меня (моё сознание, собственного тела-то я лишился), наконец-то, само мироздание «встроило и адаптировало» под изменившиеся условия и события новой альтернативной ветки, порожденной моими изменениями в прошлом существующей реальности.

Однако, какой-то частью мозга (он словно разделился надвое) я понимал, что эти приобретенные воспоминания, никогда не существовавшие в моём настоящем прошлом. Но в том моём «прошлом», которое только-только формировалось текущими событиями, они, несомненно, будут.

И этот мой старикан со шрамом на щеке, возможно, расскажет мне, сопливому пацану, об этих приключениях, которых у моего старика из основной ветки реальностей никогда не было. Фух! Я аж упрел, оперируя столь сложными причинно-следственными связами, которые либо будут, либо нет. В голове полный сумбур, поскольку я одновременно помнил события, происходящие аж в двух альтернативных вселенных.

Тогда отчего же я не знаю о том, сумеем ли мы с дедом добиться успехов в предстоящей операции по освобождению злыдня, или нет? Тут два варианта: либо дед (из этой новой реальности) ничего мне о ней не рассказывал, либо оттого, что никаких событий в текущем времени еще не произошло. А на нет — и суда нет! И скорее всего, более правдоподобным выглядит именно второй вариант.

После того, как энергетическая связь с дедом установилась, я с чистой совестью разорвал наш тактильный контакт, извинившись и убрав свои руки с его ладони. Но энергия из его резерва продолжала без перерыва поступать ко мне. Хоть и не так уж много её было, если сравнивать с моими былыми «запасами», но для какого-нибудь небольшого магического действа её должно было хватить.

Я не стал до конца вычерпывать дедовские закрома, оставив некое количество в его резерве. Это на тот случай, если дела вообще пойдут швах, и мне придётся задействовать «аварийный режим», как у себя, так и у моего боевого старикана.

В таком состоянии мы хотя бы отступить сможем без особых потерь, чтобы вновь собраться с силами. Эх! Если бы у меня была возможность, я бы в таком режиме сумел умыкнуть Лихорука из-под самого носа у гребаных инквизиторов. Но перемещать объекты, находящиеся за пределами моего «временного потока», к моему глубокому сожалению вообще не представлялось возможным.

Есть еще надежда, что у лешего с обещанной силой что-нибудь, да выгорит — вот тогда я развернусь уже совершенно не по-детски! Но это пока из разряда несбыточных мечт и желаний, поэтому не буду говорить «гоп». Мне бы сейчас моего одноглазого братишку освободить.

— С тобой всё в порядке, товарищ Чума? — поинтересовался моим самочувствием дед, слегка занервничав после моего театрального падения.

А я молодцом — неплохо сыграл, не раскусили присутствующие моего притворства. Потом, конечно, я девчонкам обо всём этом расскажу, не упоминая про нашу родственную связь с товарищем Янусом. Да-да, открываться на тему попаданца из будущего я так и не планировал. И еще не факт, что после моего вмешательства это будущее не изменится кардинальным образом, как это уже происходит на моих глазах.

Так что, возможно, скоро факт моего «послезнания» превратится из «золотой королевской кареты» в самую настоящую «треснувшую тыкву», не дожидаясь полуночи — сам мир безвозвратно изменится. И причиной этого изменения послужит никто иной, как Виктор Чумаков. То есть я…

— Да — со мной всё в порядке, — ответил я, вновь присаживаясь на своё место за столом. — Я ведь под ножом хирурга не был. Сам как?

— Терпимо, — отозвался дед, разглядывая шов в зеркало. — Думаю, что с заданием справлюсь… Спасибо, Глафира Митрофановна! — поблагодарил он мамашку, даже приложившись губами к её руке.

И когда это он успел набраться подобных аристократических манер? Не иначе, как в спецшколе НКВД. Ну, да, чтобы косить под немецкого офицера в самом скопище этих вояк, надо чтобы поведение едва ли не на подкорке записалось.

— Да ладно вам, товарищ Янус… — Глафира Митрофановна неожиданно окинула деда очень теплым взглядом из-под приопущенных ресниц. — Это ведь даже на нормальную операцию непохоже — так, мелочь…

От этого брошенного ею взгляда у меня по душе словно каким-то наждачком прошлись. Типа, не трогай — моё! Блин, даже не смотря на всю кровавую мерзость и грязь войны, долгое воздержание на меня, да и на моих женщин плохо действует. Как бы потом всё это не спровоцировало настоящий ядерный взрыв в одной очень маленькой ячейке советского общества, пусть и уединенно живущей где-то на отшибе.

— Вот в таких мелочах, Глафира Митрофановна, — ответил дед, — и проявляют себя настоящие профессионалы своего дела! А вы — лучшая, из тех, кого я встречал!

Ну, вот, опять! Двойные фразы, двойные смыслы… Надо заставить себя не думать обо всём этом. Ведь мой старикан, наверняка, совершенно иное имел ввиду… Или нет? А насчет мелочей — он прав: даже дьявол, и тот кроется в деталях[1]. А для настоящего разведчика внимание даже к незначительным деталям должно быть на высочайшем уровне.

— Ну, что, — дедуля взглянул на часы, — пора мне уже. И так задержался дольше, чем планировал. Как бы немцы не хватились моего отсутствия.

— Не должны, вроде… — мотнул я головой. — В такую гадскую погоду даже собак на улицу не выгоняют.

— Да какая же она гадская? — удивленно произнес Чумаков, выглядывая из избы во двор через распахнутое окно. — Так, моросит слегка, и ветер совсем стих.

— Это здесь, в Гнилом Углу погодка «шепчет», — усмехнулся я. — А в самой Тарасовке сейчас настоящее светопреставление творится.

— А тебе откуда знать, товарищ Чума? — Как-то косо посмотрел на меня дед. — Или твоё сверхсекретное биологическое оружие и погоду предсказывать умеет? — И он спрятал в кулак свою ехидную усмешку, сделав вид, что слегка закашлялся.

— Ну, умеет-не умеет, это я сейчас и проверяю… — И словно в подтверждение моих слов в стороне деревни сначала очень ярко сверкнуло, а потом громыхнуло так, что задрожала посуда на столе. — Я же говорил, что у фрицев не всё так безоблачно, как здесь у нас.

Дед опять посмотрел на меня «с прищуром», но я-то знал, что за этим кроется крайняя степень изумления. Хотя, я бы вполне обошелся и без этого своего послезнания — просто все его чувства, выраженные в изменении расцветки ауры, были передо мной как на ладони.

Мой «детектор лжи» с куда более продвинутыми функциями, чем обычный полиграф, вполне себе исправно работал. И я чувствовал, как с каждой полученной ведой, растут и мои способности. Мне осталось преодолеть буквально сущую мелочь, чтобы достичь четвертого чина, и тогда мне станут доступны уже и сами мысли. Пусть самые простые и лежащие на поверхности, но всё-таки.

— Пойдем, что ли, товарищ Янус, — произнёс я, поглядывая в сторону туч над Тарасовкой, с завидным постоянством освещаемых небесным электричеством, — провожу тебя до места, чтобы не заплутал в темноте.

— Да, пора нам… — согласился дед. — Не знаю, красавицы, доведётся нам ещё встретиться или нет… — с тщательно скрываемымсожалением произнес мой молодой повеса-старик. — Но не поминайте лихом!

— А, может, и я с вами? — неожиданно влезла Акулина. — Я пригожусь…

— Нет! — в один голос заявили мы с дедом.

— Война — не женское дело! — добавил мой старикан. — А после войны вы лучше нам детишек нарожайте!

— Хорошо сказал, товарищ Янус! — Вот в чем — в чем, а в этом вопросе у нас с дедом было полное взаимопонимание.

— В общем, поберегите себя, красавицы! — улыбнулся дед очаровательной улыбкой. Я и не знал даже, что он так умеет. Привык с раннего детстве к его амплуа сурового и несгибаемого мужика. — Куда мы в этом деле без вас? Лучше пожелай нам удачи в бою…

Слова деда пробудили во мне воспоминания, и я тихо пропел себе под нос такие знакомые, но еще не написанные строки (теперь и вовсе неясно, будут ли они вообще написаны?):

— И есть чем платить, но я не хочу

Победы любой ценой.

Я никому, не хочу ставить ногу на грудь.

Я хотел бы остаться с тобой,

Просто остаться с тобой,

Но высокая в небе звезда, зовет меня в путь.

Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер — на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи[2]!

Акулинка неожиданно всхлипнула и отвернулась, видимо, приняв некоторые строчки на свой счёт. Да и Глафира Митрофановна, нервно поджала губы, боясь, чтобы они не дрогнули.

— Что это? — неожиданно резко спросил дед, которого тоже не оставили равнодушными строки Виктора Цоя.

— Песня одного неизвестного автора, — ответил я, «равнодушно» пожав плечами.

И тут меня нахлобучило очередным потоком «ложных» воспоминаний, в которых мы с дедом сидим на пасеке у ночного костра и наяриваем вместе с ним под гармошку его любимые фронтовые песни, среди которых, твою мать, и «Группа крови»! Прости, Витя, но в этой реальности это уже не твоя песня.

Да как так-то? Дернул же меня черт за язык! Это же вообще какой-то сюр! И возврата к прежнему состоянию вещей уже не было. Теперь в моей проапгрейденной памяти нашлись и воспоминания о многочисленных концертах на День Победы.

И во времена моего детства в СССР, и в более поздние времена, уже в современной России, «Группа крови» звучала практически на каждом концерте, наряду с «Давай закурим», «В землянке», «На Берлин» — всех песен я сразу и не упомню, хотя все их знаю наизусть и люблю.

И кто её только не исполнял: и Леонид Утёсов (только представьте себе!), и Марк Бернес, и Эдуард Хиль, и Муслим Магомаев, и Лев Лещенко, и Иосиф Кобзон… Блин, да я всех исполнителей тоже не перечислю! Вот к таким последствиям может привести даже самая незначительная оговорка. Да я был просто в полном ах.е! Даже дар речи на мгновение потерял, пока все эти «картинки», проносились у меня в голове.

Учил же меня дед, чтобы всегда держал язык за зубами, и что болтун всегда находка для шпиона! Но, видать, так и не научил. Да и я никогда не думал, и даже не предполагал, что целый мир может только по «одному» моему нечаянно оброненному слову так перевернуть и искорёжить. Да это просто реальная нереальность!

— Товарищ Чума! Роман! — Дед дернул меня за рукав, выдергивая из оцепенения, вызванного лавиной «незабываемых новых впечатлений». — Ты действительно в порядке?

— В порядке… — потеряно буркнул я. — А ты откуда моё имя узнал?

— Товарищ Чума… — укоризненно протянул мой старикан, указав на татуировку на руке.

— Ну, да… — мрачно отозвался я. — Какой же идиот будет на себе чужое имя набивать? Прости, Иван Степаныч, сейчас соберусь с мыслями и пойдем…

— Вот что, Рома, — необычайно серьёзно произнес дед, протягивая мне руку, — зови меня Иваном. Чего нам меж собой огород городить, когда мы и так друг о друге знаем?

— Логично, Вань, — пожал я протянутую руку деда.

— И это, Ром, если свидимся еще, ты мне остальные слова из той песни напой, — попросил он. — Там ведь больше одного куплета?

— Больше, — со вздохом произнес я. — Обязательно напою…

— Вот и здорово! — обрадовался мой молодой старик. — Сразу видно — наша песня, боевая! И запоминается на раз-два!

Ну, да, дедуля даже в преклонном возрасте никогда на память не жаловался. Так что надежды на то, что он позабудет её слова, не было никакой.

— Только вот не пойму, что это за группа крови на рукаве? — поинтересовался он между делом.

— Это что-то типа смертного медальона[3], — пояснил я. — Там ведь тоже сведения о группе крови имеются. Так вот почему бы группу крови на рукав не наносить? Типа нашивки, чтобы быстрее раненному помочь? — Максимально уклончиво ответил я.

— А вообще-то — это хорошая задумка. — Сразу оценил новшество[4] мой старик. — Только не на руку такую нашивку нужно наносить — её и оторвать в бою может. А вот на грудь — самое оно, рядом с нашивкой «за ранение», которую новым постановлением ГКО ввели[5].

Ну, да, очевидно же, что рукав — совершенно неподходящее место для нашивки с личными данным военнослужащего, — мысленно согласился я с дедом, — ведь по ходу боевых действий солдаты нередко теряют конечности. А вот в песне «Кино» поется именно про рукав…

Я читал в своё время про этот курьезный случай, просто забыл: знакомый Цоя и популярный актер, игравший с музыкантом в картинах «Игла» и «Асса» — Александр Баширов утверждал, что эта строчка — всего лишь последствие его нелепой шутки. Как-то Цой увидел его в танковой куртке, на рукаве которой был вытравлен хлоркой ромбик, на котором был указан порядковый номер экипажа.

И Витя спросил, что это такое. А Баширов ответил, что это группа крови. Причем, он почти тут же признался, что пошутил, и что это порядковый номер экипажа. Но Цою, видимо, уже запало…

Таким образом на свет появилась песня, ставшая одной из главных не только в репертуаре группы «Кино», но и всей отечественной музыки времен Перестройки. А в этом мире — и одной из значимых песен Великой Отечественной, как бы ни крышесносно всё это выглядело «со стороны». Прости, Витя, меня дурака, еще раз!

[1] Дьявол в деталях — распространенное идиоматическое выражение, означающее, что в любом явлении есть малозаметные составляющие, которые, тем не менее, сильно влияют на его суть. Выражение происходит от другой фразы «Бог в деталях», выражающий идею о том, что всё, что делается, должно быть сделано тщательно, с вниманием к деталям, так как они важны.

[2] «Группа крови» — песня советской рок-группы «Кино» из одноимённого альбома, вышедшего в 1988 году. Автор песни · Виктор Цой.

[3] Для учёта потерь личного состава частей и соединений 15 марта 1941 года в Красной армии ввели специальные вкладыши и солдатские медальоны нового образца. До появления осенью 1941 года солдатских книжек, медальоны с вкладышем были единственным документом, персонализирующим военнослужащего. Внутрь корпуса помещался бланк, куда вносилась информация о военнослужащем: ФИО, год рождения, воинское звание, данные о месте рождения и адрес проживания семьи, ФИО ближайшего родственника, сведения о воинском призыве, а также указывалась группа крови. Корпус имел ушко для продевания в него тесьмы и ношения на шее.

[4] Первые нашивки с указанием группы крови появились в немецкой армии во времена второй мировой войны. В некоторых частях немецкой армии даже существовала практика нанесения номера подразделения и группы крови на кожу солдата с помощью татуировки (наколки). Группа крови не указывается на форме в тех местах, которые в ходе боевых действий могут быть потеряны (в том числе и на рукаве, так как бойцу может оторвать руку).

[5] Постановление ГОКО №2039 от 14 июля 1942 г.

«Об отличительных знаках для раненных военнослужащих Красной Армии на фронтах отечественной войны».

Для красноармейцев, командного и политического состава Красной Армии, раненных в боях за нашу Советскую Родину против немецких захватчиков, устанавливается отличительный знак о ранении.

Глава 17

Но долго сокрушаться о содеянной глупости было недосуг — нужно было идти спасать горбатого братишку. В общем, я стряхнул с себя тоску-печаль: чего сожалеть о том, чего не в силах изменить? Разве что об стенку убиться с горя? Так это совсем не наш метод — лучше я сейчас пойду и пришибу с десяток фрицев, чтобы немного развеяться.

И еще один вопрос вновь вышел на повестку дня: допустим, дед неожиданно погибнет на войне, от меня вообще что-нибудь останется? Если раньше я никаких изменений, связанных с моим стариком, не ощущал, то сейчас, после возникновения «связи», всё изменилось кардинальным образом!

Ведь тогда нарушится причинно-следственная связь: дед не женится на бабушке, не родится отец, следовательно, и меня не будет. Но опять же, я ведь сейчас могу разделять, где «приобретенная» память из альтернативной ветки реальностей, созданной моим перемещением, а где моя реальная.

Ведь я сейчас словно из двух половинок состою. Может быть, тогда исчезнет приобретенная здесь «половинка»? Но лучше не рисковать и подслеживать одним глазком за моим предком! Еще бы какую магическую защиту ему замастырить.

Ходили же и в моём мире слухи о заговорённых ведьмами людях, которых и пуля не берёт, и зараза никакая не клеится. Надо будет внимательно проштудировать веду после нашей совместной операции на момент подобных заклинаний. Ну, или самому покубатурить, и что-то придумать. В общем, есть еще насущные задачи, над которыми стоит в ближайшее время поработать.

— Вот, держи, Ваня! — Я вытащил из кармана приготовленный загодя защитный оберег, предотвращающий действие пагубной магии злыдня.

— Что это? — удивленно произнес он, крутя в руках неказистую поделку, связанную в сложный узел из подручного «мусора» — ниток, мелких костей и перьев.

— На шею надень, и носи под одеждой, — ответил я. — Это специальный знак для моего помощника, что ты свой. Без этой штуковины он и тебя порвет, стоит его только освободить…

Ну, а что я ему на этот счет должен сказать? Типа: это магия, дедунь? Так он мне сразу и поверит, ага. Он у меня атеист-коммунист до мозга костей. Тут надо действовать с осторожностью, чтобы отторжения не вызвать. А вот когда он уже и сам поймет, как в той песне поётся, что мир не прост, совсем не прост — вот тогда мы с ним по-другому уже поговорим.

— Да как он его под одеждой-то увидит? — продолжал задавать «неудобные» вопросы дед. — Или он у тебя рентгеновским зрением обладает? — едко усмехнулся Чумаков-старший.

— Ты меня прости, Иван, но даже у тебя куда больше одного органа чувств, — спокойно парировал я. — Чего ты на одном зрении зациклился? Слух, осязание, обоняние, вкус…

— На вкус он его, что ли, пробовать будет? — Дедуля тоже в карман за словом не полез.

«Главное, чтобы он тебя на вкус не попробовал», — подумал я.

— Согласен, возможно, твой помощник реагирует на запах, — уже вполне серьёзно продолжил дед, даже понюхав оберег. — Просто не вижу других вариантов…

— Эх, Ваня-Ваня! — улыбнувшись, произнес я. — Знал бы ты, насколько могут быть разнообразны органы чувств у животных: это и тепловидение, и эхолокация, и элекро и механорецепции (пропилила же мне в своё время мозги наша школьная биологичка)… Ты же вроде в учениках у профессора биологии ходил? Но сейчас читать тебе лекции совсем недосуг, — теперь уже я бросил взгляд на наручные часы, — пора нам! Я еще и не переоделся…

Черт, как я мог забыть? Ведь в партизанском отряде мне подобрали по размеру немецкую форму, в которой я хотел отправиться с дедом «в гости» к фрицам. Мысленно ругаясь и распекая себя за безалаберность, я заскочил в избу, подобрал с пола мокрый вещмешок, и вывалил из него на пол влажную форму ефрейтора вермахта с «пустым» погоном и одной нарукавной лычкой в виде «галочки».

Не без некоторого внутреннего содрогания (хоть я и совершенно не брезглив) я залез в чужую и мокрую одежду, снятую партизанами, скорее всего, с какого-нибудь мертвого фрица. Но маскировка — наше всё, поэтому придётся потерпеть некий физический и душевный дискомфорт.

Переодевшись, я вернулся во двор под навес, где застал шмыгающую носом Акулину с глазами на мокром месте, и Глафиру Митрофановну с сухим, но покрасневшим взглядом.

— Что у вас тут? — мазнув взглядом по расстроенным лицам моих женщин, поинтересовался я.

— Прощались… — пискнула девушка, промакивая слёзы накинутым на плечи цветным платком.

— Прекратили сырость разводить! — сурово произнёс я. — Всё будет хорошо! Это фрицам сегодня не поздоровится! Вот поплачь за них, пока они живы…

— Вот ещё! — «Вспыхнула» девушка, смахивая ладошкой слезы со щёк и разворачивая ссутуленные плечи.

Её крепкая грудь, плотно облепленная подмокшей тканью кофточки, которую она после нашего вояжа по лесу не успела сменить, мгновенно проявила себя во всей красе — напряженными сосочками, набухшими от прохлады. Твою мать! Вот как мне теперь это развидеть? Я ведь только о них теперь всю дорогу думать буду, а они — стоять у меня перед глазами!

Дед за моим плечом одобрительно, но смущенно «крякнул», видимо, тоже высоко оценив пикантную картинку.

— Ну доча, пойдем… — поймав плотоядный взгляд моего старика, произнесла Глафира Митрофановна, обнимая девушку за плечи, и буквально утаскивая её в избу. — Берегите себя, ребятки! — произнесла она на прощание, а Акулинка вновь громко всхлипнула.

— Пошли, — я потянул деда, до сих пор стоявшего с открытым ртом и судорожно сглатывающего слюну, в сторону тропинки, ведущей в лес, — нам нужно в Тарасовку до рассвета успеть! А до него уже совсем ничего…

Некоторое время мы шли молча по лесной тропинке, я — первым, дед — за мной, ступая след в след. Навернуться в темном лесу, ступив не «туда» — это, как нефиг делать. Вот и осторожничал старик. А я, знай себе шпарил, как по освещенному проспекту — с моим ведьмовским зрением мне любая темень нипочём!

— Ром, постой! — негромко окликнул меня старый, не разглядев в темноте нависающую над тропинкой ветку и едва не выколов себе глаз. — Не так быстро! Я как кошка в темноте видеть не умею…

— Извини. — Я немного снизил темп, ведь действительно разогнался не на шутку. Еще угроблю старика ненароком.

— Слушай, а это тоже оно? — спросил дед, когда мы пошли дальше, но теперь уже я посматривал через плечо на деда, проверяя, чтобы не отстал в темноте. Так-то действительно в лесу хоть глаз коли. Да еще и всё небо затянуто грозовыми тучами — ни луны не видно, ни звёзд.

— Ты о чем? — не останавливаясь, уточнил я.

— Ну… об этом… секретном чудо-оружии, — пояснил Чумаков-старший. — Это с его помощью у тебя такое зрение?

— Отчасти да, — вновь максимально туманно ответил я. — Побочный эффект… Такой же, как и старение, — решил я немного окатить его ледяной водичкой, а то смотрю, размечтался, — я ведь еще недавно помоложе твоего выглядел.

— Да, я слышал, как в отряде удивлялись, — произнес дед. — Опасная, выходит, штуковина.

— Еще какая! — заверил я старика. — Один раз ошибся — и почти в старика превратился. Но, спасибо, что хотя бы выжил, и могу немцев дальше бить. Ну и, проводить дальнейшие испытания, доводя эту вундервафлю до ума. Вот, если мы с тобой еще и моего помощника сумеем освободить — тогда вообще, все как по маслу пойдет и ускориться весьма.

— Слушай, Ром… — после небольшого молчания, как-то смущенно, но решительно, произнес мой старик. — А у тебя с Акулиной что-то серьёзное?

«Твою же мать!» — беззвучно выругался я.

Вот так и знал, что обязательно западет дед на Акулину с моим-то везением. А на неё сложно не запасть — уж очень удалась и статью, и лицом ведьмина внучка. Я и сам прекрасно ощущал на себе её притягательную силу, с которой справлялся с огромным трудом. И отчего меня к ней так тянуло? Вон, и дедуля тоже попался, как сопливый юнец…

Хотя, он сейчас именно такой и есть — молодой, холостой и в любовных делах совсем неопытный. Хотя, чему-то же его научили в разведшколе? Ведь умение обаять и покорить женщину — один из неотъемлемых приёмов деятельности разведчика-нелегала.

Может, оттого, что ведьма она, хоть и неинициированная в этой реальности? Нет, меня же и к мамаше её тянуло не меньше, а у Глафиры Митрофановны даже задатка никакого нет.

— Ты не подумай чего, товарищ Чума, — неожиданно перешел на «официоз» Чумаков-старший, — я ведь с самыми серьёзными намерениями… Я ведь… и жениться могу… Даже хочу… Запала она мне в душу… — сумбурно пояснил дед.

Ну, вот приехали! В моей памяти неожиданно «потускнели» воспоминания моего детства из этой, новой ветки реальности. Словно и были они, а словно бы и не были… Словно дежавю[1] у меня на всю голову.

«Значит, — подумал я, — если эти воспоминания до конца не исчезли, вероятность встречи моего деда с моей бабкой еще имеется. Пятьдесят на пятьдесят, а то и меньше. Но всё-таки есть. Нет, дедуля, мы еще поборемся за рождение моего отца!»

— Слушай, Иван, как-то не ко времени ты этот разговор затеял, — попенял я ему. — Понимаю, от Акулины у любого нормального мужика голову нахрен отключает!

— Прав ты, Рома, не ко времени всё… Но я как подумаю, что не увижусь с ней больше… Так было у тебя с ней чего? Только не темни…

— Не было у меня с ней ничего… — Я увидел, как на лице деда засияла счастливая улыбка. Как же она ему в голову-то залезла? — Она сама мне сказала, что до конца войны никакой любви ни с кем крутить не будет. А вот как закончится…

— Всё, молчи! — оборвал меня старик. — Может, и не доживём мы с тобой до конца войны…

— А вот это ты брось! — Теперь пришёл мой черёд затыкать ему рот. — Чтобы выкинул такие мысли из головы! Доживешь! Обязательно доживёшь! И на рейхстаге распишешься!

Хотя не факт, старик-то теперь не во фронтовой разведке — слишком сильно я изменил его судьбу. Он теперь, возможно, намного раньше сорок пятого года в Берлине может оказаться.

— Это еще зачем? — не понял старик.

— Чтобы помнили не только наши потомки, а ещё и твари, которые когда-нибудь еще вздумают свою вонючую пасть на нашу Родину разевать! — доступно пояснил я. — Так что, если будешь в Берлине, расписаться на рейхстаге не забудь! — Я помнил о том, что эти надписи на стенах рейхстага существовали даже в моем времени, как напоминание, что не стоит немцам играть с огнем! Однако, кое-кто успел об этом забыть. Вот и пришлось мне, школьному учителю, за оружие взяться. — Да еще и сфотографироваться на его фоне не забудь! — вырвалось как-то само собой.

Я отлично помнил черно-белую фотографию: на ступенях поверженного рейхстага на фоне выщербленных пулями и осколками стен, расписанных надписями наших солдат-победителей в окружении боевых товарищей-однополчан, стоял мой старикан.

Но это было воспоминание из моего родного мира, а вот подобной фотографии из этой альтернативной ветки я, как ни пыжился, вспомнить так и не сумел. Возможно, что на этот раз деду не посчастливится оставить памятную надпись в самом центре рассадника «мирового зла». Либо, эти воспоминания пробудятся во мне, когда это событие произойдёт… Одним словом, время покажет.

— Хорошо, обязательно сфотографируюсь… — сбитый с толку моим напором, обескураженно пообещал дед. — Ты так об этом говоришь, — спустя небольшую паузу, добавил он, — как будто точно знаешь, что всё будет именно так.

— Я верю в это, Иван! — ответил я максимально серьёзно. — Верю всем сердцем и всей душой! И моя вера во много повышает вероятность исполнения именно этого сценария. Чего и тебе советую.

— Чего советуешь? — Выпучил глаза Чумаков-старший. — Верить?

— Да, верить в нашу победу, как бы не обстояли дела на сегодняшний момент! Ведь в нашу победу верим не только мы, а еще миллионы наших советских людей. Враг будет разбит! Победа будет за нами!

Вот это я речугу задвинул! И откуда только это из меня поперло? Никогда не был склонен к подобным 'выступлениям. Или это отголоски личности моего реципиента — настоящего Романа Перовского? Просто другого объяснения подобному поведению я не находил.

— А ты думаешь, Ром, немцы не верят в свою победу? — невесело усмехнувшись, произнёс дед. — Я ведь не слепой: в вооружении, и в военной выучке они нас превосходят. Мы тоже за год войны многому научились, но…

А старик у меня молодец, его так просто лозунгами не взять! Критическое мышление на высоте. Сопоставил факты — и нате!

— Конечно верят, — тут даже спорить не было никакого смысла, — и, скорее всего, не меньше нашего. Но, не в вооружении и выучке сила! Хотя, соглашусь, что без них тоже никуда.

— А в чем сила, Ром?

И как я, по-вашему, должен был на это ответить после такого вопроса? И пусть изначально у меня был заготовлен совсем другой ответ, но я произнес:

— Я думаю, что сила в Правде. У кого Правда — тот и сильней![2] А Правда в этой войне — на нашей стороне! Поэтому, и вера наша крепче гранита, и врага мы погоним с нашей земли поганой метлой! Согласен, старичок?

— Еще как согласен! — с воодушевлением произнес Чумаков-старший. — Поэтому и готов голову за победу сложить!

— А вот это абсолютно неверный постулат! — Они с Акулинкой прямо как из одного теста слеплены. Ей разжевывать эту прописную истину пришлось, и, видимо, деда тоже сия «скорбная чаша» не минует. — За победу, товарищ Янус, надо сражаться! А вот дохнут пускай наши враги! Только так, а не никак иначе! Запомнил, боец? — рыкнул я командным голосом.

— Так точно, товарищ Чума! — по- военному четко отозвался Чумаков-старший, словно я был для него старшим по званию и должности. — Запомнил!

Остаток дороги мы шлепали молча, приближаясь к деревне, в которой происходило что-то невообразимое: там, не прекращаясь, сверкали молнии одна за другой и гремел гром. Тогда, как под сенью деревьев было относительно тихо.

Уже на подходе помимо грома стало слышно, как хлещут по раскисшей земле тугие струи дождя и завывает сильный ветер. А в лесу от ветра даже листочек не пошевелился, да моросил мелкий теплый дождик, не приносящий особых неудобств. Молодец леший — выполняет данное мне обещание со всей тщательностью.

— Как это? — явно охреневая от увиденного, произнес дед, остановившись «на границе» леса и деревни. — Так не бывает…

А там, словно кто-то (но я-то знаю, кто это был, а вот моему старику знать об этом не стоит) провёл невидимую черту, причем провел её косыми струями дождя, который натурально стоял стеной. Дед вытянул руку перед собой, желая убедиться, что ему все это не мерещится.

Но ему не мерещилось — в Тарасовке творился настоящий природный катаклизм, тогда как в лесу стояла вполне себе приемлемая погода. Даже морось прекратилась. Очередная ослепительная вспышка молнии ярко осветила утопающую в проливном дожде Тарасовку, и дед, наконец, понял, что это всё ему не мерещится.

А когда над нашими головами громыхнуло так, что весь ливер в животе перетряхнуло… Да уж, после сегодняшних приключений, «шаблоны» у моего старичка, «слегка» дали трещину. А то ли еще будет, когда мы братишку освободим и дадим фрицам как следует просраться? Как бы у него будёновку совсем не сорвало.

— Готов к труду и обороне, товарищ Янус? — Выдернул я Чумкова-старшего из ступора. Дед скупо кивнул. Надеюсь, что он успеет собраться как следует. — Тогда погнали наши городских! — Бросив взгляд на часы, я дал отмашку к началу операции.

[1] Дежавю́, или дежа вю (фр. déjà vu — «уже виденное»), — психическое состояние, при котором человек ощущает, что когда-то уже был в подобной ситуации или в подобном месте, однако, испытывая такое чувство, обычно не может, несмотря на его силу, связать это «воспоминание» с конкретным моментом из прошлого. Наука распознаёт два типа дежавю: патологическое, обычно ассоциируемое с эпилепсией, и непатологический тип, характерный для здоровых людей, из которых примерно две трети имели опыт дежавю. Люди, которые больше путешествуют или часто смотрят фильмы, испытывают дежавю чаще, чем другие. Частота возникновения дежавю уменьшается с возрастом.

[2] «Сила в правде» — афоризм, получивший распространение в России с начала XXI века. Восходит к фразе Данилы Багрова (в исполнении Сергея Бодрова-младшего), героя фильма «Брат 2», вышедшего в 2000 году.

Глава 18

Я уже собирался шагнуть под плотные струи дождя, как очередной яркий разряд молнии с громким шелестом озарил окрестности намного лучше осветительной ракеты. А вот это не есть гут! Никто не должен видеть, как мы с дедулей выбираемся из леса. Конечно, можно перебегать в темноте от разряда до разряда, но я хотел решить это вопрос куда кардинальнее.

— Подожди пять сек, — попросил я деда, когда отгремело, — до ветра схожу…

— Ну, ты и нашел время, — покачал головой Чумаков-старший, бросив беглый взгляд на часы. — Скоро наши товарищи из партизанского отряда начнут.

— Успеем! — заверил я старика. — У меня же не медвежья болезнь[1] — я по малой нужде.

Я не стал больше терять времени на бессмысленные разговоры, а просто «нырнул» в темные кусты. По нужде мне совершенно не хотелось, я заблаговременно оправился перед нашей диверсионной операцией в стане врага. Так что мой организм работал как часики.

— Дедко Больша… — не успел произнести я, как маленький седой старичок-боровичок буквально вырос у меня перед носом.

Я даже слегка отшатнулся от неожиданности, поскольку не рассчитывал на такое стремительное появление лешего. Не смотря на мокрые деревья, травы и кусты, одежда на старичке была абсолютно сухой. Да и его длинная окладистая борода ни разу не походила на промокшую мочалку. Даже на кончик сучковатого и кривого посоха, на который опирался старичок, не прилипло ни капельки раскисшей грязи.

— Чего звал, товарищ мой Чума? — степенно произнес лесной хозяин, посверкивая в темноте своими зелеными, словно светящаяся в темноте гнилушка глазами. — С обещанной силой я пока еще ничего не решил.

— Фу! Напугал, старый чёрт! — незлобиво ругнулся я, а леший довольно ухмыльнулся.

Вот же зараза какая! Развлекается он! — Пришло ко мне понимание момента, стоило мне взглянуть на лесного владыку магическим взглядом. А ведь я уже и намерения сильной нечисти распознавать могу, а не только обычных людей, пришла в мою голову следующая мысль. Однако, в то же время я прекрасно понимал, что лешему ничего не стоит закрыться от меня, просто он еще тоже не прокусил, насколько я вырос в ведовском промысле. Поэтому я просто промолчал.

— Так зачем звал-то? — повторил старичок. — Али я плохо твою просьбу исполнил? — И он указал в сторону деревни, где всё еще бушевала разгулявшаяся непогода.

— Благодарствую, дедко Большак! — поблагодарил я лешего за помощь. — Хорошо исполнил! Даже отлично…

— На том и стоим, товарищ мой Чума! — довольно проведя ладонью по длинной окладистой бороде, произнёс лесной владыка. — Леший пообещал — леший сделал! И ты тоже меня не подведи, товарищ мой Чума.

— Так и мы на том же стоим, дедко Большак, и слово данное держим! Только не мог бы ты дождь в деревне оставить, а небесное электричество отключить?

— Чаво сробить? — не понял меня лесной владыка, абсолютно не знакомый с соответствующим разделом физики.

— Чтобы молнии не сверкали больше, — пояснил я, — да ветер послабее б… А вот дождь пусть льёт.

— А, вот ты о чём! Перуны, знать, небесные боле не нужны?

— Не нужны, — подтвердил я.

— Уберу, — пообещал леший.

Вокруг его посоха на мгновение закрутилась едва видимая даже в магическом зрении призрачная дымка, которая стремительно метнулась куда-то к «ворчащим» небесам. Буквально через мгновение в тучах затихло, а после и ветер резко перестал дуть. Лишь косые струи дождя, превратившись в отвесные, продолжали с шумом извергаться на раскисшую землю.

— Благодарствую за помощь, дедко Большак! — не забыл я поблагодарить я лешего.

— Пустое! — отмахнулся старичок, но я-то видел, что всё сделал как положено. — Сочтёмся еще, товарищ мой Чума… — И леший исчез, не оставив на влажной земле никаких следов, словно его здесь никогда и не было.

— Не соскучился, дружище? — выбравшись из кустов, поинтересовался я у деда.

— Ты вовремя, — ответил Чумаков-старший. — Похоже гроза прекращается: в небе больше не сверкает, да и ветер стих… Только… как-то слишком резко, — с недоумением произнес он. — Вообще всё, что я здесь увидел и услышал, слишком странно и необычно…

— Гроза стихла? Так это ж замечательно! — пропустив мимо ушей слова о странностях, преследующих деда в последнее время, обрадовался я. — Теперь нас точно никто не заметит!

— Нам нужно торопиться, — вновь напомнил мне старик, — через пятнадцать минут партизаны уже начнут отвлекающий манёвр.

— Как раз успеем! — непоколебимо заявил я. — Всё помнишь, что надо сделать?

— Да, — кивнул Чумаков-старший. — Главное — срезать ту светящуюся сеть с твоего помощника.

— И не погибнуть самому! — добавил я. — Береги себя, Ваня! — Положил я ему руку на плечо. — И вот еще — держи! — Я отстегнул с пояса ножны с охотничьим ножом.

Тем самым, в который в своё время вбухал столько проклятой ведьмачьей силы, что он натурально стал сочиться тьмой. Он и сейчас излучал призрачный чёрный туман, только в лесной темноте этого было не видно. А вот при свете дня очень даже заметно даже для простого смертного, ни разу не владеющего магическими «техниками». Самое интересное, что я пытался «откачать» у созданного по незнанию артефакта хоть чуточку энергии, но у меня ничего не вышло. Придётся довольствоваться только тем, чем сумел «поделиться» со мной Чумаков-старший.

— Зачем? — удивился дед. — Нож у меня и свой имеется.

И он вынул из кармана стандартный десантный нож-стропорез со светлой ореховой рукояткой. Мне был хорошо знаком и этот гравитационный[2] нож, и история его создания. Догадаетесь, кто меня в своё время в этом просветил, и даже дал «поиграться» трофейным экспонатом?

Ну, конечно же — мой, ныне сильно помолодевший старикан! Чего-чего, а любви к этому виду оружия дед не растерял и в новой альтернативной ветке. Честно говоря, довольно удобная штуковина, которую мой старик впервые экспроприировал на фронте у пойманных диверсантов, сброшенных с самолета.

Одним из слабых и ненадежных предметов снаряжения парашютно-десантных подразделений Третьего Рейха являлся, парашют! Он имел крайне неудачную систему крепления строп к обвязке, устроенную по устаревшей итальянской системе Сальваторе, которая имела только одно преимущество — возможность десантирования с малых и сверхмалых высот, порядка ста метров.

Недостатков же было гораздо больше. Тут и сильный динамический удар при раскрытии купола, и полное отсутствие возможности управлять снижением, и высокая скорость снижения, и особенности крепления, благодаря которым десантник снижался под углом в 45°.

Все эти обстоятельства приводили к тому, что десантник врезался в землю на высокой скорости под неудобным углом в любом месте, куда его занесет поток воздуха. Вдобавок ко всему, он не имел возможности быстро загасить купол и освободиться от строп, что приводило к частым травмам.

Все эти обстоятельства привели к тому, что Люфтваффе разместило заказ на изготовление специального ножа-стропореза, который был разработан и поступил на вооружение, если я ничего не путаю, году в 36−37-ом. Нож получил название «Fliegerkappmesser» — летный нож-резак, или «Kappmmesser» — нож-стропорез.

— Твой не пойдет, — мотнул я головой.

— Это почему же? — Дед хоть и не показал мне своего «фи», но я-то видел, что он слегка раздосадован.

— Хлипковат, — слегка пренебрежительно произнес я. — Подозреваю, что такой «зубочисткой» ты сеть не разрежешь.

— Это ж настоящий «Золинген»[3]! — даже с какой-то детской обидой воскликнул мой старик. — Из чего там у них сеть? Из стального корабельного каната, что ли?

— А то я не знаю, где делают отличные ножи? — усмехнулся я, поднимая с ладони деда стропорез и вкладывая в его опустевшую руку ножны с моим чудо-ножом.

Я нажал на стопор и взмахнул рукой выкидывая спрятанное в рукояти лезвие трофейного немецкого ножа. Затем, вытянув из ножен охотничий тесак, легким движением руки перерубил хваленую золингеновскую сталь, словно лезвие десантного ножа было сделано из фольги. Отрубленный кончик стропореза, отскочив, ударился о ближайшее дерево и с печальным звоном отлетел в темноту. А глаза у деда натурально полезли на лоб. Такие же глаза у него были, когда он вместе со мною в «аварийный режим» заскочил, если не больше.

— Как это? — не в силах поверить, прошептал он, осторожно прикоснувшись к месту среза. — Так не бывает!

— Попробуй сам! — предложил я, протягивая ему охотничий тесак костяной рукояткой вперед.

Чумаков-старший вцепился в рукоятку, а затем, когда я отпустил, принялся натурально так шинковать лезвие пресловутого «Золингена» в мелкую стружку.

— Вот видишь, есть и у нас настоящие волшебники! А то «золинген-золинген»! Ничего особенного…

Ну, это я конечно, лукавил — качество у «ножевого сердца Германии» было, как всегда, отличное. Я помню одного моего приятеля «из будущего», который брился только трофейной опасной бритвой своего деда, не признавая никаких других. Лезвие бритвы уже стало полукруглым, настолько оно сточилось за долгие годы использования. А теперь отгадайте, какой фирмы была эта «опаска»? Конечно же «Золинген». А таких ножей, как у меня, раз-два во всём мире… Вернее раз, и всё…

— А можно как-нибудь и мне такое чудо раздобыть? — Глаза деда «разгорелись» и едва не светились в темноте.

Насколько я его знаю, теперь он от меня точно не отстанет. Но этот ножичек я ему презентовать не могу, слишком уж он палится при солнечном свете. Если нас судьба не разведет, как разживусь «силушкой богатырской», зачарую для него любимый десантный стропорез, чтобы и он любую сталь, как нефиг делать… Только чтобы тьма из него не сочилась…

— Чуть позже, Вань, — пообещал я ему. — Всё это…

— Понял, не дурак, — не дал мне договорить Чумаков старший. — Это всё та же «вундервафля»?

Ну вот, всё — прилипло моё словечко из будущего. Исходник — вундерваффе, он из этого времени, а вот мои современники как обычно, умудрились поржать и над этим термином, четко обозначив главный признак настоящей вундервафли — её создателям вообще плевать на законы физики. Да и вообще плевать на любые законы. В общем-то, как и мне сейчас.

— Точно! Это она и есть, — не стал я расстраивать дедулю — он уже сам себя убедил и поверил в моё несуществующее чудо-оружие. — Как только будет возможно, я тебе такой же ножичек презентую.

Только интересно, чего же он товарищам из Кремля по возвращении наплетёт? Ведь мужики-то, в натуре ничего об этом не знают.

— Чего сделаешь?

— Подарю, — «перевел» я на русский. — А сейчас поторопимся — совсем времени не осталось.

И вместе с дедом сделали шаг под тугие струи дождя. Поток воды, обрушившийся на нас с небес, в первые секунды пребывания под ним, просто ошеломил и заставил потерять ориентацию в пространстве. Настоящий тропический ливень! Даже дышать стало трудно, настолько насыщен влагой был окружающий воздух.

Да какой там воздух? Кругом сплошная вода, хоть жабры отращивай. Да уж, расстарался товарищ леший! Даже сказать нечего… И это еще утих шквальный ветер, иначе бы мы вообще не дошли с дедом до нужного места. Но, справившись с первоначальным дискомфортом, мой старик «поймал» нужное направление и потащил меня к ближайшей к лесу избе.

Вымокшие до нитки, мы заскочили на крытое дранкой крыльцо, и только здесь сумели немного перевести дух. Дед сразу же заскочил в хату, и вскоре выскочил оттуда с бутылкой коньяка, которую раскупорил на ходу.

— Согрейся немного, Рома! — Сделав несколько глотков, для придания коньячного духа собственному дыханию, он протянул мне початую бутыль.

И он был прав: несмотря на летнюю духоту, ливень был просто ледяной. Еще простудиться не хватало! Я сделал несколько глотков, и шумно выдохнул. А ведь отличная алкашка, не хуже реквизированной у немцев Глафирой Митрофановной. По жилам сразу побежала теплая волна. Сделав еще пару глотков из горла, я вернул коньяк, играющий в нашей задумке роль этакого реквизита деду.

— Куда нам сейчас? — спросил я, пытаясь что-нибудь разглядеть за пеленой дождя.

— Вон в тот дом, — указал пальцем старик, прикладываясь к бутылке еще разок. — Чего ж так холодно-то, а? — риторически произнес он, передергивая плечами. — Словно на морском дне…

— На три? — поинтересовался я, стараясь не выпускать из глаз нужную избу.

Либо, хотя бы, запомнить направление. Хоть и не далеко, но, когда вода льёт стеной, сбиться с пути — это как «за здрасьте». Но было в этом бешенном дожде и одно неоспоримое преимущество — хрен нас кто разглядит. Да и караульные лишний раз на улицу носа не высунут — совершенно нелетная погода.

— Три! — крикнул дед и сорвался с крыльца, крепко сжимая в кулаке початую бутылку коньяка.

Я рванул следом за ним и тут же практически оглох и ослеп под струями падающей с неба воды. Пришлось резко переключаться на магическое зрение — стало намного легче. Заметив, что дед начал отклоняться в сторону от намеченной цели, я его догнал и, схватив за плечо, буквально потащил к нужной нам избе.

Чтобы перевести дух, мы забились в основательно покосившийся дровяник расположенный во дворе дома, где обосновались инквизиторы, имеющий протекающую, но всё-таки крышу.

Пока мы хватали воздух раскрытыми ртами, я заметил одну странность, на которую раньше не обращал внимания — во всех домах деревни я мог «разглядеть» ауры присутствующих в них людей. А в этом доме словно бы никого не было. Ни одной живой души. Но я прекрасно видел в светящемся напротив нас окне силуэты людей. Ребятки здесь засели явно непростые, раз они настолько от магического взгляда защититься смогли, да злыдня спеленать.

Похоже, это и есть настоящие «мракоборцы» и «ведьмодавы». И соваться мне к ним дуриком, да «с кандачка» явно не стоило. И если бы не помощь деда, я бы, наверное, постарался найти другой способ освободить братишку. Иначе, мы оба бы сгинули с одноглазым. А так, шанс есть. И довольно высокий…

— Готов, Вань? — спросил я деда. — Тогда, поехали! — произнес я, после того, как он утвердительно махнул головой.

[1] Синдром раздраженного кишечника в народе называют «медвежьей болезнью» — состояние, когда перед волнительным событием у человека случается диарея. В древности такая стрессовая диарея помогала человеку при столкновении с опасными животными.

[2] Гравитационные ножи — это складные модели особой конструкции, клинок которых находится в рукояти и выдвигается из неё под воздействием силы тяжести. Для того, чтобы это произошло, достаточно просто резко взмахнуть рукой. После того, как клинок вылетит из рукояти, он фиксируется в раскрытом положении специальным ножевым замком. В закрытом состоянии эти ножи тоже фиксируются с помощью этого же замка. Ножи состояли не только на вооружении подразделений парашютно-десантных войск, но и летного состава Люфтваффе и танковых частей Вермахта.

[3] Зо́линген (нем. Solingen) — город окружного подчинения («внерайонный город») в административном округе Дюссельдорф (федеральная земля Северный Рейн-Вестфалия, Германия). Золинген (Solingen) — это историческое ножевое «сердце» Германии, зарегистрированная торговая марка и наименование места происхождения.

Глава 19

Чумаков-старший осмотрелся еще раз, но никакой инквизиторской охраны ни на крыльце, ни в обозримом пространстве двора так и не обнаружил.

— Не поминай лихом, Рома, если что… — произнес он, пожимая мне ладонь.

— Я тебе дам «если что»! — погрозил я старику кулаком. — Пусть, вон, эти твари дохнут, а ты — ни-ни!

— Отличный ты мужик, Ромка! — Дед хлопнул меня по плечу. — С тобой я в разведку точно пошёл бы! — Подмигнул мне старый, прикладываясь к бутылке.

Однако, пить он больше не стал, а лишь основательно прополоскал рот, чтобы запах обновить. После чего дедуля резко выбрался из-под крыши низенького дровяника и «летящей походкой» вусмерть ужаленного алкаша поплелся под проливным дождём к невысокому крылечку.

Мало того, он еще начал громко горланить подходящую для этого случая песню:

— Was wollen wir trinken sieben Tage lang?

Was wollen wir trinken, so ein Durst?

Was wollen wir trinken sieben Tage lang?

Was wollen wir trinken, so ein Durst?

[Что мы будем пить семь дней подряд?

Что мы будем пить, изнывая от жажды?

Что мы будем пить семь дней подряд?

Что мы будем пить, изнывая от жажды?(нем.)]

Ага, узнал я знакомые строчки — это же «Was wollen wir trinken» — «Что мы будем пить?» или «Sieben Tage lang» — «Семь дней». Эту занимательную и весьма-весьма «поучительную» песенку еще обзывали походным маршем Люфтваффе, и нацистским гимном, и полевой песней войск СС. Но на самом деле это было совсем не так. Хотя, я читал в своё время в Интернете несколько натурально бредовых версий. А одна из них была даже с личным участием фюрера!

А на самом деле это была старая бретонская[1] песня «Son Ar Chistr» («Песня о сидре»), которую сочинили два подростка — Жан Бернар и Жан-Мари Прима в 1928-ом году. Ребята собирали урожай яблок на родительской ферме и, чтобы окончательно не загнуться со скуки, сочиняли лёгкие песенки.

У парней открылся настоящий талант и со временем они стали знаменитыми бретонскими бардами. Песня «Про сидр» родилась по дороге из кабака, пока братья ждали поезда. Затем мотив оформили в законченное произведение. Постепенно эта песня распространилась по всей Бретани.

Вскоре пришла Вторая мировая война. Немцы тоже любили хорошую музыку и хорошо выпить, а потому неудивительно, что именно в эти годы мелодия из локально-местечковой превратилась в весьма популярную вещь, да еще и получив распространение на немецком языке.

Кто её только не перепевал после войны, но настоящее возрождение забытой песни началось в семидесятых, когда голландская группа «Bots» выпустила песню «Zeven Dagen Lang» с более жёстким звучанием, которое мгновенно пришлось по душе многим. Под такие риффы выступали протестующие студенты, бунтарская молодёжь и прочие революционно настроенные люди.

А вот когда СССР вызволил из чилийского заключения Луиса Корвалана[2], группа «Oktoberklub» из ГДР переделала популярнейшую на тот момент песню группы «Bots» и выдала абсолютно маршевый хит «Was wollen wir trinken», в котором пела о Корвалане, находившемся в СССР и готовом бороться за свободу во всём мире, естественно, при поддержке «большого брата».

В итоге эта версия[3] на немецком языке и с маршевым ритмом и популярность той, ещё бретонской мелодии в Германии 40-х, и закрепили за песней ярлык «нацистского гимна», приписывая его «дивизии СС „Das Reich“ Люфтваффе».

А «людская молва» окрестила произведение немецкой, тирольской, баварской (выбирайте сами) солдатской песней или просто смешала всё в кучу — что в итоге родило несуществующие «Войска СС Люфтваффе». Но, нет, нет и нет! Финальный вариант текста и характерное маршевое звучание появились только в 1970-х годах.

Мой старикан, когда временами неслабо поддавал на пасеке, тоже любил разгонять лесное зверьё этими задорными строчками. Только непонятно, откуда она была ему известна сейчас? Неужели в его секретной разведшколе НКВД её изучали?

Если так, то «уровень образования» в ней держался просто на недосягаемой высоте! Ведь к фрицам эта песня попала после оккупации Франции, а это, по нынешним меркам, произошло не так уж и давно. Значит, наши чекисты, воспитывающие разведчиков и диверсантов для заброски на территорию врага, постоянно держали руки «на пульсе», подмечая и используя в работе даже подобные мелочи.

Насквозь промокший Иван, взобравшись на крыльцо резко распахнул дверь, и покачиваясь, словно моряк на «гуляющей» в шторм палубе, ввалился в избу. Дверь за собой дед предусмотрительно не закрыл, оставляя себе пути к отступлению, либо для моей поддержки.

— Was wollen wir trinken… — Перешагнув за порог, старик икнул, сделав вид, как будто очень удивлен присутствию чужих людей в его жилище. — Was zum Teufel machen Sie hier, meine Herren? — нетрезво заревел он с порога, размахивая початой бутылкой коньяка. — Verschwinde hier! Ich möchte schlafen!

[Что мы будем пить… Какого черта вы тут делаете, господа? Выметайтесь отсюда! Я хочу спать! (нем.)]

Из-под крыши дровяника мне пока всё было отлично видно и слышно через открытую дверь. Но как следует порадоваться такой удаче мне не удалось — какая-то инквизиторская стерлядь в черной сутане метнулась деду за спину и стремительно захлопнула дверь.

Гребаные шлёпки! Я сразу и ослеп, и оглох, а магическое зрение не могло пробиться за бревенчатые стены избы. Похоже, что братья-инквизиторы в курсе, как можно блокировать мои ведьмачьи фишечки. Что же делать-то?

Я мучительно размышлял, чего бы такого предпринять, чтобы находиться в курсе того, что происходит в избе. Мне нужно было не пропустить момент, когда бросаться на выручку деду, если наш не слишком мудрёный план потерпит позорное поражение.

В общем, оставался лишь один выход — выбраться на улицу под дождь, и тупо наблюдать за актерской игрой деда стоя у освещенного окна. И надеяться, что никто из итальянских утырков-инквизиторов меня не заметит. Я уже было рванул под потоки воды, но неожиданно меня остановила «завибрировавшая» энергетическая связь с моим помолодевшим предком.

Похоже, что несмотря на внешнюю невозмутимость, старик сильно волновался, и это волнение я ощущал через нашу связь, тогда как другие «магические датчики» были выведены из строя итальянскими «мракоборцами». И тут я решил провернуть один «фокус» — подключиться к синапсам[4] деда, чтобы получить «удаленный доступ» к его зрению и слуху.

Ну, со злыднем же работало, хоть наша связь имела другое «происхождение». Почему бы и в этот раз не попробовать? Не тратя драгоценного времени на долгие раздумывания, я метнул «концентрированный сгусток» части своего сознания вдоль энергетической нити, попутно «смазав» его небольшой толикой магической силы.

Получилось неожиданно легко — через мгновение я уже разглядывал открывшуюся мне обстановку, транслируемую глазами деда. Звук тоже не вызывал нареканий, я как будто собственными ушами слышал. А к странному чувству раздвоения, поскольку попутно мне приходилось еще следить и за окружающей обстановкой, я уже привык, работая в гамбите с одноглазым братишкой.

— Простите, герр гауптам, но это не ваш дом, — по-немецки обратился к деду один из чернорясников-монахов, наверное, самый возрастной из всей их грёбаной бражки. — Вы просто ошиблись в темноте…

— Кто ошибся, морда ты макаронная? — Спецом полез на рожон Чумаков-старший, продолжая размахивать открытой бутылкой и одновременно стреляя глазами по углам в поисках моего «помощника». — Я ошибся? — Дед резко ткнул в сторону открытым горлышком бутылки в сторону инквизитора.

Вылетевшее при этом из горла спиртное плеснуло прямо в недовольно-изумленную рожу итальяшки-монаха, который, не сдержавшись, выругался сквозь сжатые зубы, не взирая на монашеский сан:

— Figlio di putana!

Дедуля-то мой итальянского и французского не знал, а мне было прекрасно известно, что он только что обозвал деда сукиным сыном. Если бы мой старикан жил в нашем времени (ему еще до него топать и топать «своим ходом»), где слово «путана» на рубеже 80−90-ых прочно вошло в русскую речь, то он, несомненно догадался бы, как его обозвал итальянец.

— Чего ты там бормочешь, засранец[5]? — продолжал нарываться дедуля, тоже не особо церемонясь. — Я твоего сраного языка не знаю, и знать не хочу! — Пока инквизитор протирал кулаками залитые коньяком глаза, Чумаков-старший словно ледокол начал продвигаться сквозь монахов к замеченной им в углу неподвижной тушке злыдня. — Мы, немцы, скоро будем править всем миром! И я — барон Михаэль Кюхмайстер фон Штернберг тебе это гарантирую! А сейчас — свалите по-хорошему, за ради всех святых, пока я добрый… — Устало произнес дед, почти добравшись до Лихорука.

А ведь хорошо отыгрывает дедуля. Просто настоящий талантище! Ему на большую сцену надо, либо, на худой конец, в «Иронию судьбы или с легким паром», в ту самую банную сцену.

— Стоять! — уже по-немецки рявкнул главинквизитор, а дед тем временем положил ладонь на рукоять моего заряженного силой ножа.

— Ты опять за своё? — Чумаков-старший резко развернулся на пятках. — За немецкий хвалю, а за остальное придется ответить…

— Ответить будет ты, — рассерженной змеёй прошипел макаронник, из-за волнения коверкая фразы на немецком. — Я будет жаловаться самому ему превосходительству[6] глава Италия дуче…

— Да засунь ты в задницу своего дуче! Нашёл, кем пугать истинного арийца… — брезгливо поморщившись, выплюнул в лицо монаху мой старикан, а после демонстративно приложился к бутылке.

— Тогда я будет жаловаться ваш рейхсфюрер!

— Дальше фронта не сошлют, — громко икнув, совсем не напугался Чумаков-старший.

— Fratelli, gettate in strada questo maiale ingrato! — прямо-таки взвизгнул от ярости инквизитор, но уже по-итальянски.

[Братья, выбросьте эту пьяную свинью на улицу!]

Плотная группа крепких и хмурых монахов, злобно сверкая глазами и похрустывая костяшками сжатых кулаков, надвинулась на деда. Сейчас будет неслабый махач, понял я. Деду, наконец-то удалось довести итальяшек до белого каления. Хотя, они ребята южные с горячей кровью.

Просто они еще долго продержались. Монахи, как-никак. Долго, но недостаточно — еще бы минуту-другую… Эту ситуацию мы тоже разбирали с дедом по косточкам. Я уже «встал на низкий старт», приготовившись броситься деду на выручку, когда на совсем незначительном отдалении от деревни оглушительно громыхнуло.

На мгновение ночь превратилась в яркий день, настолько мощным был взрыв, устроенный партизанами по нашему уговору. Я и не думал, что у них столько взрывчатки в запасе. Хотя, немного подумав, понял, что они неплохо разжились, разграбив склады охранного гарнизона, уничтоженного мною с помощью заклинания «кровавой дрисни».

Тихий прежде лагерь 13-ой танковой дивизии пришел в движение, как растревоженный муравейник. Повсюду загорались огни, заводились двигатели, забегали фрицы-солдаты, паля в сторону леса, как умалишенные.

— Achtung! Partisanen! –доносились заполошные крики со всех сторон.

И всей этой суетой дедуля воспользовался с филигранным мастерством. Едва прогремел чудовищный взрыв, и улицу осветило ярким огнем, он, дождавшись, когда внимание всех монахов окажется ожидаемо прикованным к окнам, присел на корточки возле туши злыдня. Выдернув нож, он недрогнувшей рукой (сочащееся мраком лезвие он всё-таки заметил) рассек несколько узелков магической сети в районе одной из огромных кистей Лихорука.

— Привет тебе от Чумы! — прошептал Чумаков-старший, вкладывая зачарованный охотничий тесак в тут же сжавшуюся на рукоятке ладонь одноглазого братишки. — Дальше сам! — Дед резко поднялся на ноги и сделал шаг вперед, загородив обзор итальяшкам своим телом.

Все это он проделал настолько четко и быстро, что, когда монахи оторвались от окон, он уже спокойно потягивал из горла практически опустевшей бутыли остатки дорогого коллекционного коньяка.

— Чё вылупились, Itaker? — Оторвав от губ пустую бутылку, дед подержал её надо ртом демонстративно ловя последние капли ароматного алкоголя. — Закончилось хорошее бухло! — с сожалением произнес он. — Was wollen wir trinken sieben Tage lang? — вновь завёл он свою бесконечную шарманку на тему «что мы будем пить?» — Was wollen wir trinken, so ein Durst?

— Партизан! — Ошарашенно ткнул пальцем в окно главинквизитор, видимо, пребывающий в полном недоумении от поведения деда. — Война! Стрелять! Партизан!

— Да ну их, этих партизан! — широко зевнув, отмахнулся от монаха дед. — Я спать хочу…

Но неимоверная везуха когда-нибудь, да должна была закончиться — громкий хруст стремительно разрезаемой злыднем магической сети услышали все присутствующие в избе. Эх, поторопился братишка, надо было путы аккуратнее кромсать. Но и его я понять могу — он, наверное, уже и не надеялся выйти из этой переделки живым.

— Au (Ой)! — догадавшись, что его намерения раскрыты, воскликнул старик, выдергивая пистолет из кобуры.

Но еще раньше в бой вступил частично освободившийся злыдень, промысел которого вновь заработал на полную катушку, а я ощутил нашу восстановившуюся энергетическую связь. Подчиненные главинквизитора умерли в считанные мгновения, «высосанные» досуха озлобленным Лихоруком.

В моем резерве прибыло силы — магическая клятва, заключенная между мной и злыднем, исправно приносила мне законную «оговоренную» долю. Монахи моментально исчахли до состояния древних мумий прямо на глазах изумленного дедули и с сухим стуком осели на дощатый пол избы, пялясь на него сморщенными «сухофруктами» глазных яблок.

Дед ошарашенно отшатнулся, не в силах оторвать взгляда от жутких черепушек с осыпавшимся волосами, так напоминающих ему то т давний случай с доцентом Сергеевым. Такого исхода диверсионной операции он явно не ожидал.

Но, если с подручными главного итальяшки Лихорук справился играючи, то с самим «великим инквизитором» такой номер не прошёл. Этот гад не только остался живым и здоровым, но, «вооружившись» наперсным католическим крестом, болтающимся ранее у него на груди, он так вдарил мощным потоком неведомой энергии, что даже мне на улице мало не показалось.

Дед отключился первым, начисто оборвав нашу связь. Последнее, что я увидел его глазами, это неимоверно сверкающий крест в руках монаха, беззвучно шевелящего губами, как будто читающего какие-то заклинания или молитвы.

Лихорук, так и не успевший до конца освободиться от пут, пока еще сопротивлялся натиску монаха, но силы его стремительно таяли. Если я в ближайшие мгновения ничего не сумею предпринять, наши усилия пойдут прахом!

Я вскочил на ноги и кинулся к крыльцу, попутно вкачивая в братишку имеющиеся у меня запасы сил. Ему нужно было продержаться совсем немного, а потом я просто шлёпну грёбаного итальяшку из банального огнестрела. Главное успеть.

Десяток метров до крыльца я преодолел под проливным дождем буквально за какие-то доли секунды, выдернув и-за пояса свой трофейный «Вальтер». Я едва не растянулся на пороге, поскользнувшись на раскисшей от влаги грязи, налипшей на сапоги. Но устоял, поймав на мушку спину инквизитора, обтянутую черной сутаной.

Однако, едва я шагнул под крышу дома, как меня придавило грубой силой, едва не расплющив. Подобное же чувство, только куда больших масштабов, я испытывал в тот момент, когда по дурости заскочил в разрушенную деревенскую церковь. Но, несмотря на это, курок я всё же умудрился спустить.

Инквизитор вздрогнул, когда пуля раздробила ему лопатку, а струйка темной крови выплеснулась наружу сквозь рану. Крест на секунду померк, а затем вновь вспыхнул с прежней силой. Но было уже поздно — мой одноглазый братишка успел воспользоваться этим моментом и одним махом погасил искру инквизитора, высушив экзекутора, как и его приспешников.

— Сделано… — хотел было произнести я, но не успел — тело неожиданно стало чужим и перестало подчиняться. А затем что-то (или кто-то) резко ударило меня по затылку, отправляя в небытие.

Последнее, что я успел разглядеть, было разлетевшееся вдребезги стекло в окошке, вынесенное на улицу вместе с рамой. Лихорук, всё-таки, успел освободиться.

[1] Брето́нцы (фр. bretons, брет. Brezhoned) — кельтский народ, коренное население области Бретань на северо-западе Франции (ранее — независимое герцогство).

[2] Луи́с Альбе́рто Корвала́н Ле́пес — чилийский политик, генеральный секретарь Коммунистической партии Чили (1958—1989).

[3] https://www.youtube.com/watch?v=bhLnsNurNHk&t=190s

[4] Си́напс (греч. соединение, связь) — место контакта между двумя нейронами или между нейроном и получающей сигнал эффекторной клеткой (клеткой рабочего органа).

[5] Ненадежность итальянцев нашла отражение в их восприятии немецкими солдатами и офицерами, отчего их называли не иначе, как «засранцы-итальянцы» или даже «толпа засранцев», намекая на плохую организацию. Считалось, что в каждом итальянском танке имелся белый флаг, а «130 тысяч итальянцев можно заменить 10 тысячами немцев». Устойчивость итальянского солдата оценивается простой фразой: «сдается при каждой мелочи».

[6] Официальный титул Муссолини — «Его Превосходительство Бенито Муссолини, глава правительства, дуче фашизма и основатель империи»

Глава 20

Первый раз я пришел в сознание с сильной головной болью, основательно «помятым» лицом и полным отсутствием понимания, что же, в конце концов произошло? Я обнаружил себя в луже, в которой лежал, прижимаясь щекой к холодной каменной поверхности.

Как оказалось, это был какой-то просторный подвал, заваленный старыми плакатами и киноафишами. Я осознавал, что меня били, но никак не мог вспомнить, по какой причине. Да чего там, я даже не помнил, как меня зовут! Ни имени, ни фамилии, ни отчества! Ни-че-го! Ноль! Зеро! И вот это действительно пугало — похоже, что у меня серьёзное сотрясение мозга, вызвавшее амнезию.

Я еще раз попытался вспомнить, кто я и что произошло, но вновь безуспешно. Неожиданно зазвучавшая в подвале немецкая речь пробудила в моей памяти отрывки воспоминаний о моём старике-ветеране, преподавшем мне первые уроки, и о том, что я — школьный учитель немецкого языка. Оттого я и понимаю, о чём говорят чёртовы гансы, и еще — что я попал в какую-то задницу.

Из разговора немцев я понял, что били меня именно они. Вернее, один из них — фриц по имени Зигмунд. Причём, этот ублюдок утверждал, что я — русский ведьмак, уничтоживший всю его роту отменных головорезов. А до этого, якобы, я еще убил две роты их камрадов, да еще и с особой жестокостью! Вы можете себе такое представить? Похоже, что я попал в психушку… Хотя…

После того, как меня поставили на ноги, и я разглядел этого Зигмунда, память в очередной раз вытолкнула на поверхность моего сознания картинку: этот мужик с погонами майора в камуфляжной форме вермахта времен Великой Отечественной с пеной на губах мочит своих же утырков-немцев из автомата. И всё это сюрреалистическое действо происходит в каком-то лесу.

Но как я не напрягался, память наотрез отказывалась окончательно возвращаться в мою разламывающуюся от нестерпимой боли голову. Что за лес? Что за фрицы? Что за бойня? На сражения реконструкторов не похоже, слишком натурально всё это выглядело. Я даже, как будто, припомнил терпкий запах пролитой крови и кислую вонь пороховых газов.

Досмотреть же это «воспоминание» до конца не удалось — меня вырвало прямо под ноги Зигмунду. А вот другой немец — Вольфганг Хубертус, вёл себя со мной совершенно иначе. Он постоянно извинялся за действия своего напарника и навязчиво предлагал сотрудничество…

— Уважаемый герр ведьмак, — поддав в голос фальшивого сочувствия, по-русски, но с явным акцентом вновь завёл свою шарманку Хубертус, — приношу свой глубочайший извинений за произошедший с вами инцидент! Мой «коллега» сильно опасаться ваш колдоффстфо — вот и действовать немножко жестко, чем необходимо… Но я имею весьма широкий полномочия предложить вам сотрудничество с германским командованием Третий рейх!

С Третьим рейхом, представляете себе? У этих фрицев реально не все дома: ведьмак, колдовство, Третий рейх? У меня просто голова пошла кругом. Нет, я наверняка в дурике, не иначе!

— Да что, черт возьми, тут происходит! — не выдержав полного раздрая в воспаленном сознании, воскликнул я.

— Успокойтесь, герр ведьмак, — вновь произнес «аристократ». — Вас больше не будут бить, — пообещал он. — Только ответьте мне сейчас на один вопрос: вы согласны сотрудничать с Рейх? Или мне придётся применить другой метод убеждений?

И он ткнул рукой в центр «кожаной сбруи», в которую, отчего-то я оказался упакован. Кожаные ремни, проклепанные позеленевшими от времени клёпками, охватывали всё моё тело этакой крупноячеистой «сеткой».

— Это древний артефакт, — произнес Хубертус, — использовали в Святой Инквизиции, чтобы блокировать проклятые силы ведьм. На малефиков-мужчин он тоже успешно действовать. Не правда ли, занятный вещица, герр ведьмак? — И он шепнул какое-то слово, заставившее клепки сбруи источать странное «неоновое» сияние. — А если вас не брать этот Lederrüstung (кожаная броня), у нас есть другой сильный оберег от ведьм и нечисть!

Я почувствовал, что мне вновь стало нехорошо, и я вот-вот вновь потеряю сознание. Но опять свалиться на пол, мне не дал чертов Зигмунд, с трудом, но удержав на ногах мое покачнувшееся расслабленное тело.

— Ничтожество! — вновь злобно прошипел по-немецки майор, пытаясь привести меня в чувство звонкой оплеухой.

— Не трогай его больше, Зигмунд! — воскликнул молодой «франт». — Это действие артефакта — он не может ему противиться! Готовим объект к эвакуации в Рейх, — заявил он.

— А может, его еще и хлороформом? — предложил майор. — Для надежности…

Это были последние слова, которые я услышал, до того, как потерял сознание в очередной раз. Второй раз я пришел в себя в том же подвале, лежащем на куче какого-то пыльного хлама.

По всей видимости, «отсутствовал» я не настолько долго, чтобы меня успели переправить «в Рейх», как обещал этот чеканутый на всю голову Вольфи. Да и хлороформом пока еще не попотчевали, как грозился второй немец-отморозок, тоже с напрочь отбытой крышей. В этот раз я чувствовал себя немного лучше — голова уже практически не трещала, хотя тупая боль всё ещё чувствовалась.

Осторожно приподняв голову, чтобы не породить очередной приступ отвратного самочувствия, я внимательно осмотрелся. А действующих лиц в подвале прибыло: помимо двух сумасшедших немцев, я заметил еще парочку мужчин, облаченных… Во что бы вы думали? Да-да — в реплики легко узнаваемой формы офицеров вермахта времен Второй мировой войны! Всё-таки это грёбаные сбрендившие реконструкторы!

Одним из прибывших оказался поджарый и сухощавый оберст-лейтенат, рука которого висела на перевязи, имитируя ранение, а вот второй… Лицо молодого мужчины в полевой форме гауптмана вермахта показался мне очень знакомым. Да я как будто в зеркало смотрелся, если бы не эта вспухшая свежая рана на его щеке.

Нет, это явно не я, а кто-то очень на меня похожий. Либо, я на него…

Шестеренки в моей голове со скрипом повернулись, реагируя на этот необычный триггер[1]. Небо не упало на землю, да и мир не перевернулся (хотя был очень близок к этому), но в моей отбитой чертовым ягдом (его я тоже вспомнил, как и сухопарого оберст-лейтенанта) башке всё, наконец-то, встало на свои места.

Дедуля… Жив, курилка! У меня с души реально камень упал. Ведь я так и не узнал до беспамятства, что сотворил с моим стариком итальяшка-инквизитор. По идее, магический удар монаха был направлен против злыдня и не должен был действовать на обычного смертного.

Хотя, моего старикана обычным смертным и не назвать — ведь чудо-агрегат Трефилова превратил его в этакую усеченную версию ведьмака с отсутствующим источником. А ведь он и кастовать[2] при должном объяснении основ, наверное, сумеет. Энергетические каналы у него имеются, резерв с магией — тоже. Задаток инициированный, правда, «машинным» способом. Эх, попробовать бы… Мы бы вместе с ним, да с Лихоруком так бы фрицев вздули…

— И как вы объясните их гибель во вверенной мне части, господа? — выражая крайнюю степень возмущения, напирал оберст-лейтенант на отморозков в штатском. — Надо заметить, крайне странную и страшную гибель…

Я навострил уши: интересно, о ком это он? Уж не о монахах-инквизиторах ли? И точно — следующая его фраза развеяла все сомнения:

— Ведь этих несчастных итальяшек прислали сюда по личному распоряжению рейхсфюрера! Да с меня голову снимут…

— Не надо так орать, Кремер! — неожиданно рявкнул командир ягдов (интересно, а как ему удалось избавиться от порчи Лихорука?). Мы ничего не собираемся вам объяснять! Мы с унтерштурмфюрером СС Вольфгангом Хубертусом подотчетны лишь одному рейхсфюреру СС Гиммлеру! — И он, вынув из нагрудного кармана какую-то сложенную в четверть бумагу, протянул её начальнику штаба 13-ой танковой дивизии.

Кремер ухватился за неё, как за спасательный круг. Его губы беззвучно шевелились, пока он читал текст документа, являющейся, по всей видимости, этакой «верительной грамотой» для мучивших меня отморозков. Я понимал, почему здесь находится бывший командиром ягдов — у него был, пусть, и весьма негативный, но какой-никакой опыт общения с потусторонними тварями, типа Лихорука.

А вот со вторым «деятелем» — молодым франтом в костюме-тройке, я был совершенно незнаком. Но было у меня подозрение, в каком учреждении Рейха он несёт свою службу — скорее всего, в одном из оккультных отделов разветвлённой структуры «Аненербе».

— Так вы не из карантинной службы? — Наконец начало доходить до Кремера. — Тогда какого черта вы мне пудрили мозги всё это время?

— А это уже не твоё дело, Фриц! — жестко заявил майор Кранке. — Вообще советую забыть обо всём, чему вы стали невольными свидетелями, камрады! — неожиданно немного смягчил тон майор. — И никаких отчетов об этом происшествии! Вас об этом никто не спросит! Ничего не было, господа! Это я вам могу обещать!

— Забыть? — неожиданно «вскипел» дедуля. — Да меня чуть не грохнули эти ваши сумасшедшие итальяшки-монахи! Меня, Михаэля Кюхмайстера, чуть не отправили к праотцам какие-то чертовы макаронники!

— Да ты сам хорош! — отрубил Зигмунд. — Я, конечно, иногда тоже люблю неплохо прибухнуть… — усмехнулся майор, хлопнув старика по плечу. — Но ты едва не сорвал нам всю операцию! Надо же было так нажраться! Я даже позавидовал… А это твоё «Was wollenwir trinken» — просто бомба!

— Самая популярная на сегодня песня во французских кабаках! — расплывшись в улыбке во все тридцать два зуба, произнес Чумаков-старший.

— Когда нажрусь — тоже её спою, — рассмеялся майор. — Тебе еще повезло, Михаэль, что ты не спугнул рыбку, на которую и была настроена наша хитрая ловушка!

— А в качестве наживки вы использовали тех монахов? — логически домыслил дед.

— Ход мыслей правильный, но наживкой были не монахи, а то существо… Вы же его вместе видели, господа?

— Чудовищная образина, — передёрнул плечами оберст-лейтенант, а затем скривился от боли в раненном плече. — И еще кто-то будет доказывать, что славяне такие же люди, как и мы?

— Он не человек, Фриц, а проклятая нечисть… — вылетело изо рта майора.

Он прикусил язык, но было уже поздно.

— Donnerwetter, Зигмунд! — запоздало выругался Хубертус. — Держи язык за зубами!

— Прости, Вольфи! — повинился майор. — Как-то само вылетело…

— Не человек? Нечисть? — всё еще не веря, спросил Кремер. — Камерады, вы, похоже, смеётесь над нами? Знаете, господа, я хоть и не голубых кровей, как мой юный друг — барон Михаэль Кюхмайстер фон Штернберг, но офицерская честь и у меня имеется!

— Вы еще на дуэль[3] нас с Вольфи вызовите… — хмыкнул бывший командир ягдкомангды. — Клянусь своей офицерской честью, что всё рассказанное мной — чистая правда! — Майор даже руку на грудь положил, для пущего эффекта.

— Герр майор! — Молодой эсэсовец еще раз попытался придержать язык своего болтливого напарника, но того уже было не остановить.

— Да ладно тебе, Вольфи, — отмахнулся от него Зигфрид. — Им всё равно никто не поверит. Урод, которого вы видели — зловредный дух в материальном обличии. Это он итальяшек в «сушеный вобла к пиву», как говорят русские, превратил. Тебе повезло, Михаэль — ты тоже мог немножко схуднуть… — гоготнул развеселившийся майор. — Жаль упустили гада!

— Так это что же, — переполошился оберст-лейтенант, — по округе бегает какое-то дьявольское отродье? Так он всех нас сейчас…

— Не переживай, Фриц, — успокоил начальника штаба майор Кранке, — ничего он не сделает. Есть у нас одна мощная средневековая святыня — большой город может от подобной нечисти защитить! И она сейчас успешно работает!

— А чего же раньше-то не работала? — поинтересовался начальник штаба. — Может, и монахи тогда выжили бы?

— Нет, тогда этот ведьмак, — Майор указал на меня пальцем, — сразу бы учуял подвох. И не сунулся бы… А это хитрая и изворотливая тварь! Куда хитрее своего уродливого помощника. Ведь это из-за его колдовства все мои бойцы полегли! И гарнизон здешний на кровавый понос изошёл! Сам бы задавил ублюдка, да только рейхсфюреру он живым нужен. Для опытов…

— Ведьмак? Именно за ним вы и охотились? — Не поверил оберст-лейтенат. — А с виду обычный…

— Это только с виду, — злобно ощерился Зигфрид. — Маскируется, тварь! Его сам бригадефюрер СС Вилигут прихлопнуть пытался…

Вот, оказывается кто тот самый упырь! Значит, не врала наша желтая пресса, там, в будущем, что именно Вилигут стоял у истоков всего оккультизма Третьего Рейха. Если выживу после всей этой заварушки, буду знать, кому счета предъявлять.

— Ты совсем сбредил, Зигфрид! — нервно перебил маора Вольфганг. — Это уже абсолютно секретная информация! Простите, господа, но мы больше ничего вам не скажем. И так уже наговорили на высшую меру! Настоятельно советую и вам держать язык за зубами, или попросту забыть всё, что вы слышали сейчас! Ферштейн?

— Конечно понимаем! Да, Михаэль? — толкнув деда в бок, заверил присутствующих начальник штаба.

— Яволь, герр оберст-лейтенант! — понятливо отозвался мой старик. — Ничего же не было.

— Надо же, настоящий русский ведьмак… — продолжал бормотать Фриц. — А я думал, что всё это детские сказки, и ведьм не бывает…

— А можно… — вдруг несмело произнес дед. — Поближе посмотреть? Никогда настоящих ведьм не видел, пусть и в мужском обличье.

— Посмотри напоследок, — вальяжно разрешил майор. — Только снаружи не разберешь, да и хвоста у него нет — вот это точно сказки.

Дед осторожно подошел и наклонился над моим неподвижным телом, закованным в магическую сбрую. Причем, я чувствовал, что она была куда мощнее, чем та сеть, в которую поймали Лихорука. Она не только блокировала мой магический дар, но еще и лишала даже физических сил — я даже пальцем пошевелить не мог.

Мы встретились глазами с дедом, и я увидел в его взгляде разгорающийся «безумный огонёк». Как-то в тайге я уже видел подобный взгляд, когда на нас неожиданно выскочил из бурелома чем-то раздосадованный мишка. И эту «досаду», естественно, он решил выместить на нас со стариком. Но лишь встретившись с «безумным» взглядом деда, медведь неожиданно попятился и бросился наутек. Только пятки сверкали…

Но мою проблему, к сожалению, одним взглядом деда было не решить. Да он и не собирался играть в гляделки. Продолжая стоять спиной к «приятелям»-фашистам, он медленно вытянул из-за пояса мой «заряженный» нож и осторожно, пока никто из гансов не видит, осторожно рубанул блокирующую мои силы сбрую в районе руки.

Твою медь! Он что, решил повторить на мне фокус с освобождением Лихорука? Или же напрочь забыл, что снаряд два раза в одну и ту же воронку не падает? Хотя, возможно, это наш единственный шанс. И я постараюсь использовать его на полную катушку! Попадать в Рейх мне никак нельзя. Я хоть и крепкий мужик, но подозреваю, что у гребаного упыря Вилигута хватает «великих мастеров» по развязыванию языка. А выдавать свои секреты я фрицам не намерен — уж лучше сдохну в неравном бою!

— Чего ты там застрял, Михаэль? — Я скосил глаза — к нам медленно приближался майор Кранке. — Ничего выдающегося в нем нет. Обычный русский унтерменш…

Дед тоже слышал, как стучат по каменным плитам подвала подкованные металлом сапоги Зигмунда. Старик принялся еще активнее освобождать мою руку. А когда ему это удалось, вложил в неё нож (который, к слову, оставался у злыдня) и резко развернулся лицом к приближающемуся майору.

— Mach dir keine Sorgen, Sigmoud! Und hebe deine Hände! — В руке деда, как по мановению волшебной палочки, оказался взведенный пистолет, а в другой — лишенная чеки граната. И когда только успел? — Das gilt auch für den Rest, wenn Sie leben wollen!

[Не дергайся, Зигмунд! И руки подними! Остальных это тоже касается, если хотите жить! (нем.)]

[1] Три́ггер (с англ. trigger — «спусковой крючок») — изначально, событие, вызывающее у человека с посттравматическим стрессовым расстройством внезапное репереживание психологической травмы.

[2] Кастовать — жарг. в компьютерных играх: применять заклинание, создавать что-либо с помощью заклинания.

[3] 22 февраля 1937 г. в свет вышло Решение Верховного командования Вермахта под названием «Вызовы на дуэли и последующие процедуры», разрешавшее проведение дуэльных поединков между офицерами. Фактически это было полноценное наставление по дуэльному делу, полностью регламентирующее процедуру защиты чести. В нём, с немецкой педантичностью, были описаны: порядок уведомления сторон о предстоящем мероприятии, процедура проведения дуэли, обязанности дуэлянтов, секундантов, посредников, врача, наблюдателей от суда чести, а также порядок составления отчётной документации.

Глава 21

Картина Репина «Приплыли»[1]! Фрицы застыли, пялясь в полнейшем недоумении на направленный на них ствол «Вальтера» и зажатую в кулаке деда гранату. Стоило только ему разжать пальцы — и все твари в человеческом обличье (и это, отнюдь, не Лихорук) отправятся прямиком в ад.

Правда, отправятся они туда только вместе с нами, чего мне совсем не хотелось. В замкнутом пространстве осколками посечёт всех, без исключения. Здесь даже укрыться было негде. А из пыльных киноафиш защита будет такой себе.

— Михаэль, ты с ума сошёл? — Оберст-лейтенат не сумел сразу догнать, что произошло. — Убери пистолет, дружище! Ты чего? — словно обиженный ребенок произнес Кремер.

— Сдаётся мне, Фриц, что это уже не Михаэль… — Слегка сбледнув с лица, произнёс Зигмунд, стоявший ближе всех к деду. — Оберег не работает, Вольфи! — крикнул он своему молодому напарнику из «Аненербе», медленно поднимая руки над головой. — Макаронники нас надули, а чертов колдун забрался гауптману в башку!

— Не вякай! — Дедуля жестко заткнул рот майору. — Оружие на пол! — Старик чуть дёрнул стволом «Вальтера», заставляя майора поторопиться. — Иначе, будешь первым…

— Всё-всё! Я понял! — опустив одну руку, бывший командир ягдов залез во внутренний карман своего поношенного пиджака.

— Лучше не дури, Зиги! Медленно доставай и клади на пол! — предупредил Кранке Чумаков-старший.

Дед краем глаза не переставал следить еще и за двумя фрицами. Мало ли, захотят несвойственный им героизм проявить. Майор, выудив пистолет, который показательно удерживал на весу двумя пальцами, присел и аккуратно положил его на пол.

— Три шага назад! — распорядился старик, продолжая зорко приглядывать за остальными.

Кремер послушно выполнил требование деда, уткнувшись на третьем шаге спиной в кирпичную кладку. Чумаков-старший подошел к пистолету майора и ногой отправил его по полу в мою сторону.

— Мордой к стене, майор! — приказал он Кремеру. — Руки на кирпичи и держи над головой! — дождавшись, когда тот выполнит требование, продолжил старик. — Ноги на ширине плеч! Замер, и не дёргайся!

— Даже не думаю, — уткнувшись в стену любом, глухо произнес майор. — Твоя взяла, тварь! — злобно добавил он.

— Теперь остальные! — гаркнул дед. — Оружие на землю! Фриц, только без глупостей! — предупредил он оберст-лейтенанта, который как-то нарочито неуклюже потянул пистолет из кобуры. — Сейчас тебя будет некому спасть, — произнес он, показательно качнув гранатой, зажатой в кулаке. — Или тебе дырок в шкуре маловато?

— Зачем тебе это, Михаэль? — бросив на пол «Парабеллум»[2], спросил Кремер. — Одумайся… — попытался воззвать к совести немецкого офицера Кремер. У него даже мысли не возникло, что дед не тот, за кого себя выдаёт.

— Замолчите, Фриц! — нервно воскликнул молодой франт из «Аненербе». — Вы ничего этим не добьётесь — он под воздействием русского малефика.

— Толкни пистолет ногой ко мне! — последовал приказ деда, послушно выполненный оберст-лейтенантом. — Лицом к стене!

К этому моменту я уже успел разрезать гребаную антиведьмачью «сбрую» и полностью освободиться. Моё тело вновь меня слушалось, а вот дар не работал — что-то блокировало выход силы из энергетических каналов. Значит, чертов ягд действительно не соврал, и где-то рядом «работал» мощный артефакт, блокирующий магию.

Вот только найти его у меня не было никаких шансов. Да он и не рядом может быть, раз по заверениям майора он может защитить целый город. Правда, не современный, а средневековый. Сколько они там по площадям были? Если мне память не изменяла, такие крупные, как Лондон, Париж, та же Флоренция — триста-пятьсот гектар, а основная масса не превышала нескольких десятков.

Вот и попробуй найди, где эти утырки его разместили. Ведь они готовили эту ловушку именно для меня, даже ничего об этом своим подручным-инквизиторам не сообщили. Кто-то же это такой, весьма прошаренный «в интригах», сумел подготовить подобную многоходовочку? Либо это пресловутый главный мистик Третьего рейха бригадефюрер СС Карл-Мария Вилигут, имя которого уже прозвучало, либо сам незабвенный «Хайни-курица»[3], то бишь, рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.

Как бы там ни было, но в эту ловушку с двойным дном, изначально устроенную братьями-инквизиторами (Пусть горят они в аду! Возможно, мы когда-нибудь с ними там встретимся, будет о чём поболтать), я капитально вляпался.

Но всё сложилось не так уж и плохо: Лихоруку удалось сбежать, а дедуля сумел выкрутиться каким-то неимоверным способом, а затем еще и встретиться со злыднем и взять у него нож. Надо будет потом поинтересоваться, как они нашли общий язык?

Будь я на месте этих двух недалёких наци, у меня обязательно бы закралось сомнение — отчего это «товарищи» монахи склеили ласты всей своей дружной бражкой, а находящийся в самом центре событий основательно поддатый гауптман — уцелел, не получив даже царапины? Ну, не оттого же, что пьяному море по колено?

Хотя, возможно, такая страшная гибель инквизиторов от воздействия моего одноглазого братишки шокировала моих «загонщиков», вызвав ступор и подействовав на мозги. Молодой эсэсовец-то уж точно пребывал в шоке, он даже и сейчас от него не совсем отошёл. Я определил это по цветам его ауры.

А вот второй — мой «старый знакомец» ягд-майор Зиги, весьма и весьма «закалился» после всех испытаний, подброшенных ему от щедрот моим злыднем, превратившись в очень опасного противника. Ему и раньше-то палец в рот не клади, а теперь он стал настоящим бешенным зверем.

Если нам повезёт отсюда выбраться, именно с ним нужно будет кончать в первую очередь. Хотите верьте, хотите нет, но вот росло в моей груди какое-то «щемящее» чувство, что жди от этой гниды чего-то особо нехорошего, какой-то беды… У меня даже руки зачесались, чтобы его пристрелить…

Но, нет, на шум сюда может сбежаться половина дивизии и без того взбудораженной нападением партизан… По крайней мере, какая-то охрана на выходе из подвала должна присутствовать. А если мы нашумим, наши и без того невысокие шансы выбраться из этого дерьма, стремительно приблизятся к нулю.

Я поднялся на ноги с кучи хлама и подобрал с пола оружие, брошенное фашистами. Пока дедуля кошмарил оберст-лейтенанта, я взял пистолеты в обе руки и направил один из них на франтоватого хлыща из «Наследия предков».

— А ты чего стоишь? — по-немецки произнёс я. — Оружие к осмотру!

— У меня… нет… оружия… герр ведьмак — побледнев еще сильнее (хотя, я думал, что больше побледнеть невозможно), проблеял Хубертус. — Я — научный сотрудник… Берлинского университета… Не стреляйте… прошу…

— Чего же ты здесь забыл, научный сотрудник? — криво усмехнувшись, «поинтересовался» я. — Сидел бы себе в своём университете, в тепле, да спокойствии, и бумажки свои перекладывал с места на место. А здесь война. Пиф-паф… И руки подними! — Я недвусмысленно качнул стволом «Люгера».

— Вы же понимать… — неожиданно по-русски произнёс Вольфганг, — я есть человек без свобода поступок. Их не мог отказаться — меня есть судить… Я есть совсем не военный человек…

— Жить, значит, хочешь, научный сотрудник?

— О, я! — Кисло улыбнулся немец. — Их бин очень хотеть!

— Тогда мордой к стене, и стой спокойно! — распорядился я.

Расставив фрицев вдоль стены, мы, держа фашистов «на мушке», устроили с дедулей совещание.

— Спасибо, Вань! — тихо, чтобы нас никто не из «пленных» немцев не услышал, прошептал я на ухо деду.

Хотя, думается мне, что вся его «конспирация» уже пошла по одному месту. Однако, пока эти утырки думают, что ведьмак, то есть я, с помощью своего жуткого «колдоффстффа» взял несчастного и ничего не подозревающего гауптмана под свой контроль, не стоит их в этом переубеждать.

— Сочтемся, — ответно прошептал мне на ухо дед.

— Есть какой-нибудь план? — решил я уточнить у старика, хотя, понимал, что ничего путного за столь короткое время он придумать бы не смог.

— Не-а, — мотнул головой Чумаков-старший. — Будем прорываться к лесу, держа этих гавриков в заложниках.

Ну, да, чего он мог еще изобрести? Какой же он у меня еще пацан! Черт! И сколько еще таких вот молодых ребят в этот самый момент погибают на фронтах этой грёбаной войны? Вместо того чтобы просто жить, просто любить, просто работать, созидая доброе, светлое и счастливое будущее, как для себя, так и для своих детей?

Я понимал, что наши шансы на спасение, хоть и есть, но они мизерны. Нас бы сумело спасти чудо… Но чудо в моём лице или в лице Лихорука сегодня не работало. Грёбаные фрицы! Грёбаный артефакт! Грёбаная война! Как же я вас всех ненавижу! Но сотрясать воздух попусту я не стал. И плана никакого, кроме предложенного дедом, так и не нарисовалось.

Значит, придётся надеяться только на нашу удачу и обычную физическую и боевую подготовку. Вырваться из самого логова врагов будет весьма и весьма трудно. Если, не сказать жёстче — просто невозможно. Но мы со стариком, как та лягуха в крынке с молоком, будем трепыхаться до тех пор, пока масло не собьём.

Ну, или не сдохнем… Не-не, не так — падем смертью храбрых в неравном бою! Только оценить этого нашего подвига, кроме фрицев, будет некому. А вот они оценят, это факт! И мы с дедулей постараемся сделать эту «встречу» совершенно незабываемой. Чтобы вздрагивали уроды по ночам, вспоминая мужество советских бойцов! И они будут вздрагивать еще не один десяток лет (даже, ели и бы и меня не забросило в это время), уж это-то я точно знаю!

— Раз ничего другого нам не светит — будем прорываться, — согласился я. — Только ты это, чеку обратно в гранату верни, — обратил я внимание на уже побелевшие пальцы деда, продолжающего сжимать спусковой рычаг. — А то, неровен час, сами подорвёмся.

— А, точно! — Старик уставился на свою руку с гранатой, как будто увидел её в первый раз.

Засунув пистолет в кобуру, он пошарил глазами по сторонам в поисках чеки. На наше счастье, она нашлась рядом с кучей хлама, на котором я валялся не так давно. Дед вставил чеку на место, вновь загнул усики и, наконец-то, разжал пальцы.

— Далеко не убирай, — произнес я, когда он засунул лимонку в карман. — Думаю, она еще пригодится сегодня.

— Это точно! — улыбнулся Чумаков-старший. — Отведают сегодня фрицы «кисленького».

— А сейчас, надо бы их хорошенько обыскать, — задумчиво глядя на расставленных вдоль стены фрицев, произнёс я. — Лучше бы шлепнуть… Но они нам еще пригодятся.

— Я мигом! — Кивнул мне дед и, забросив пистолет в кобуру, ловко и привычно обыскал немцев. — Чисто!

— Так, герры офицеры! Слушай меня внимательно! — во всеуслышание и по-немецки громко объявил я. — Сейчас мы с вами выйдем из этого подвала и отправимся к лесу! Если кто-то хочет поиграть в героя рейха — пожалуйста! Только знайте, что присвоят вам его посмертно!

— Ром, один лишний — троих за раз на мушке не удержим, — прошептал мне на ухо дед. — Одного нужно убрать сейчас.

— Согласен, — кивнул я, отдавая один из пистолетов деду и вытаскивая свой охотничий нож, заряженный «тьмой» из-под ремня, куда его засунул, когда освободился от антиведьмачьих пут. — Я решу эту проблему…

Я подошел к молодому франту, которого потряхивало у стены от осознания собственной беспомощности перед жутким ведьмаком. Сдаётся мне, что он в своих «изысканиях» начитался про ведьм всякой жути о кровавых ритуалах и прочей лабуде вплоть до пожирания младенцев живьем.

Страх перед ведьмами — это глобальный страх средневековой Европы перед всем оккультным и непознанным, передался потомкам сквозь века и поколения. Недаром же инквизиторы пожгли на кострах столько невинных людей. Даже сейчас, в наш век научно-технического прогресса, эти суеверия так до конца и не удалось ни искоренить, ни вытравить.

Страх к ведьмам живёт в каждом образованном европейце, хоть он себе в этом никогда не признается. Только попав в ситуацию, подобную нашей, этот страх обязательно вылезет наружу. Я чувствовал запах этого страха (не подумайте, что фриц обделался, нет — он вполне стойко с ним боролся), даже ощущал его вкус.

Мне для этого даже не нужно было наблюдать за свечением его ауры. А будь здесь Лихорук, он с удовольствием отведал бы этого специфического деликатеса. Для нечисти, подобной моему злыдню, это всё равно, что сладенький десерт. Но моего одноглазого братишки здесь не было, а работающий артефакт фрицев глушил любые проявления магии в радиусе своего действия. Даже нашу энергетическую связь с древней нечистью.

Я подошел к Вольфи Хубертусу, его имя я запомнил, когда они собачились с ягд-майором. Я, конечно, понимаю, что этот щегол заступался за меня не по доброте душевной, а за ради выполнения задания, на которое его отправили из Берлина. Видимо, распоряжение его командования было весьма однозначным — захватить живьём и «в добром здравии».

Вот он и рвал задницу, пытаясь выполнить его в точности. Хотя, и среди немцев встречаются нормальные и адекватные люди. И чем руководствовался этот щенок, я не знал. Всё возможно… Но за то рвение, с которым он бросался на мою защиту (ведь могли бы они спокойно договориться с майором и легко меня зажмурить, к хренам — свидетелей-то нет), я решил отплатить ему сторицей — оставить в живых. Я не собирался резать ему глотку ножом, как барану, с ним я решил поступить намного гуманнее, чем фрицы хотели поступить со мной. А заодно отправить его обратно, так сказать с «горячим приветом из России».

— Слушай меня внимательно, Вольфи Хубертус, — шепнул я по-русски на ухо молодому сотруднику «Наследия», передай своему рейхсфюреру и старине Вили, что я обязательно приду за ними и уволоку их чёрные душонки прямиком в ад! Запомни это и передай слово в слово! Понял? Или тебе по-немецки повторить?

— Найн! — замотал головой Вольфи. — Я понимать…

— Вот и ладушки! — произнес я, и «на выдохе» с силой долбанул костяной рукоятью ножа по темечку научному сотруднику.

Ноги у Хубертуса мгновенно подломились, я едва успел подхватить его обмякшее тело и оттащить на кучку хлама, где недавно лежал сам. Убить я его не убил, ну, а небольшой сотряс мозгов, может, пойдет ему на пользу. Забудет, и закажет детям своим пасть разевать на Русь-матушку!

Заслышав подозрительные шум, остальные «участники регаты» дернулись, пытаясь развернуться и посмотреть, что происходит за их спинами. Но дедуля быстро пресек всевозможные поползновения, грубо рявкнув:

— Стоять! Не двигаться!

— Что с Вольфи? — попытался разузнать о судьбе напарника ягд-майор.

— Он оказался лишним на этом празднике жизни, — ответил я, вернувшись обратно.

— Он же совсем пацан еще… — рыкнул Кремер.

— Не надо было приходить на нашу землю! Рано или поздно мы вас всех здесь закопаем! — озвучил я дальнейшую судьбу вероломных захватчиков. — А вот вам, господа хорошие, сегодня, может, еще и повезёт… — Я устроил показательную паузу, прежде чем продолжить. — Если, конечно, будете чётко и быстро выполнять мои команды. Ферштейн, герр майор?

— Я… — нехотя выплюнул Зигмунд.

— А вам, герр оберст-лейтенант, всё понятно? — Я сегодня сама вежливость и обаяние.

— Понятно, — подтвердил небольшим наклоном головы Фриц.

Я еще раз оглядел себя и деда, в принципе, никаких подозрений у охраны мы вызвать не должны. Дед, так и вообще приперся сюда в сопровождении начальника штаба, которого здесь каждая собака в лицо знает. Мы типичные служаки, да еще и в форме, в отличие от майора. На улице таких пруд-пруди.

Если выберемся из подвала во двор, попытаемся затеряться среди остального личного состава дивизии. Я оправил слегка помятый и влажный китель — вот теперь совсем хорошо, а после уткнул ствол пистолета в спину оберст-лейтенанта, набросив на руку его мокрый плащ. Дед проделал тот же самый фокус с майором, укрыв оружие уже своим плащом, в котором он появился в подвале.

— Если будете молчать — возможно, останетесь живы, — произнёс я напоследок. — Поднимаемся из подвала, выходим во двор и направляемся в сторону леса. Думаю, никто не будет строить препоны целому оберст-лейтенату?

— Надеюсь, не будет, — буркнул Фриц. — А что вам мешает пристрелить нас, когда мы будем уже не нужны?

— Ничего не мешает, — согласился я с его доводами, — кроме моего честного слова ведьмака. Но моё колдовство, к сожалению, не работает. Иначе, мы бы заключили с вами магическую клятву, которую я не смог бы нарушить, — приседал я на уши начальнику штаба. — Но в ином случае мы пристрелим вас прямо здесь и всё равно будем прорываться с боем. Так что выбор у вас невелик…

— Тогда покончим с этим побыстрее! — решительно произнёс Кремер. — Выходим!

Мы с оберст-лейтенантом вышли из подвала первыми. Дед с ягд-майором — за нами. На лестнице никого из охраны не было, солдаты поджидали нас в просторном холле Дома Культуры. Так что я оказался прав на этот счет. При виде начальства солдатики вытянулись во фрунт, но Фриц махнул им рукой, дескать, «вольно», ребятки, и они расслабились.

Мы беспрепятственно дошли до высокой и тяжелой деревянной двери, которую услужливо распахнул перед нами невысокий и коренастый шутце. Оберст-лейтенант благосклонно ему кивнул и шагнул на улицу. Ливень уже прекратился, и освободившееся от туч небо, окрасили первые лучи восходящего солнца.

Я было подумал, что первая часть нашего безумного плана прошла как по нотам, когда случилось непоправимое. Шедший за мной ягд-майор замешкался в проходе, «случайно» споткнувшись о ногу солдатика, придерживающего дверь. Уцепившись за него, Кремер извернулся невероятным образом, буквально на мгновение выскользнув из зоны поражения.

А следом раздался выстрел. Тихий, совсем не похожий на сухой треск «Вальтера», которым был вооружен мой старик. Я резко развернулся, с недоумением глядя на рану в его груди, откуда толчками выплескивалась тёмная кровь…

[1] Выражение «картина Репина 'Приплыли» стало настоящей идиомой, которой характеризуют патовую ситуацию. Картина, ставшая частью фольклора, действительно существует. Вот только Илья Репин никакого отношения к ней не имеет. Картину, которую народная молва приписывает Репину, создал художник Соловьев Лев Григорьевич. Называется полотно «Монахи. Не туда заехали». В 1930-х годах картина висела на музейной выставке рядом с полотнами Ильи Репина, а посетители решили, что и это полотно принадлежит великому мастеру. А потом ещё и присвоили этакое «народное» название — «Приплыли».

[2] Пистолет Люгера (Люгер, Парабеллум; нем. P08, Parabellum, Borchardt-Luger) — немецкий самозарядный пистолет, разработанный в 1898 году австрийцем Георгом Люгером на основе конструкции пистолета Борхардта. Использовал патроны, специально сконструированные для него: сначала — калибром 7,65 мм, после 1902 года — и 9 мм. Находился на вооружение германской армии.

[3] Генрих Гиммлер, как любой из нацистских бонз, имел массу кличек среди «своих», как подобострастных, так и насмешливых. Самой смачной из них была «Куриный фермер» или «Хайни-курица» — так его звали в начале карьеры, когда он с женой Магдой после получения диплома инженера-агронома купил куриную ферму (но разорился).

Глава 22

— Ахтунг! Партизанен! — завопил во всю глотку ягд-майор, отталкивая в сторону раненного деда, чтобы он в последние мгновения не успел спустить курок и выстрелить ему в спину.

Всё произошло настолько стремительно, что мозг еще никак не мог понять, а тем более принять эту чудовищную картинку. Однако, когда мой взгляд соскользнул с раны деда, скорее всего, смертельной, я сумел разглядеть почти скрытый в широкой ладони ягд-майора майора маленький «дамский» пистолетик, из ствола которого струился сизый дымок.

Я узнал «Вальтер»-девятку[1], от рукоятки которого под задравшийся рукав пиджака Кремера уходила какая-то то ли веревка, либо резинка. Вот же, сука! Как мы с дедом могли так опростоволоситься и не найти спрятанного в рукаве пистолета?

Я слышал о подобных способах скрытого ношения оружия. Да что там слышал, и видел во множестве фильмов и сериалов тысячу раз. Большая часть того, что была показано по ящику, всякие мудреные штуки-дрюки, на пружинах и рычагах — обычный киношный развод. Слишком сложно в исполнении, и в любой момент может подвести.

А вот в фильме «Рожденные революцией» был действительно показан действенный способ скрытого ношения и выбрасывания в ладонь маленького пистолетика на резинке. И именно точно такого же «Вальтера» девятой модели, который подарили Коле Кондратьеву московские коллеги.

Если не принимать во внимание анахронизма, присутствующего в фильме, действие в котором происходит в 1918-ом году, а этот карманный микро-пистолетик был впервые выпущен в 1921-ом, способ вполне себе простой и безотказный, как три копейки.

Я сам в детстве такой фокус с пистонным пистолетиком проворачивал. И всё себе вполне работало. Но по прошествии стольких лет я об этом абсолютно забыл. И вот… А ведь и чуйка мне во весь голос кричала: жди беды от этой сволочи!

А я, дурень, к ней не прислушался! Надо было потихоньку задавить гниду, и выходить с его подельником. Ведь он был куда сговорчивее. Почему? Ну, почему у меня всё время так?

Все эти мысли мгновенно пролетели у меня в голове за какие-то доли секунды, но руки начали жить «своей жизнью» еще раньше. Первая пуля досталась, конечно, идущему впереди оберст-лейтенанту. И, честно скажу, никаких угрызений совести я не испытывал. Они пришли на нашу землю как бешенные псы. А бешенных собак надо пристреливать, лечение тут не поможет.

Получив в почку девять граммов свинца, начальник оперативного штаба 13-ой танковой дивизии вермахта рухнул со ступенек крыльца тарасовского Дома культуры прямо мордой лица в глубокую лужу. Он замер там, видимо от болевого шока, и больше не рыпался. Минус один.

Но еще до того, как он свалился, я уже пальнул в пронырливую тварь, подстрелившую деда. Но грёбанный майор каким-то чудом вывернулся и на этот раз, дернув за руку и подставив вместо себя под мой выстрел коренастого шутце, продолжающего придерживать дверь.

От удара пули немца сбило с ног, унося в холл здания, и он отпустил тяжелую створку, которая резко пошла назад под действием тугой возвратной пружины. Это-то и сыграло «злую шутку» для ягд-майора: он почти уже проскользнул внутрь спасительного помещения, но тяжелая дверь с размаху ударила его в бедро, заставив промедлить буквально считанные мгновения.

Но мне хватило и этого, тяжелый и разогнанный пороховыми газами кусок свинца шибанул его в бритый затылок, заставив основательно «раскинуть мозгами», но на этот раз уже окончательно и бесповоротно. Следующими двумя выстрелами я отправил на тот свет еще двух фрицев, нёсших караул на улице, и бежавших со всех ног к крыльцу Дома культуры.

Затем я подскочил к двери и, протолкнув внутрь помещения еще подергивающиеся ноги ягд-майора, захлопнул тяжелую створку, заклинив её через ручку укороченным карабином Маузера, который выронил из рук случайно подстреленный мной шутце. Я расслышал суетливые выстрелы охранной команды, оставшейся внутри Дома культуры, но толстый массив дверного полотна пока сдерживал пули.

Я наклонился к упавшему деду, зажимающему рукой дыру в груди. Сквозь его пальцы продолжала струиться кровь. Твою же… Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — дела деда совсем швах! Огнестрельное ранение в грудь является серьезным состоянием, требующим немедленной помощи и медицинского вмешательства…

При таких ранениях возникает риск проникновения воздуха в грудную полость, что может привести к развитию пневмоторакса, изменению положения сердца и крупных сосудов средостения[2], а в конечном итоге — к смертельному исходу для пострадавшего.

А медпомощи ждать неоткуда, если я только не сумею дотащить старика до Ведьминой балки. А там уж Глафира Митрофановна сделает все возможное и невозможное, чтобы поднять деда на ноги… Но такое развитие событий — это что-то вообще из области фантастки!

Привлеченные криками майора и звуками перестрелки к Дому культуры спешила едва ли не вся танковая дивизия. И уйти от них с раненным дедом за плечами, ну, или всех их перебить к е…ням, та еще задачка…

— Прости… Ромка… — прохрипел дед посиневшими губами, на которых пузырилась ярко-алая кровь. — Подвел… я… тебя…

Так, хреново дело, оценив состояние деда, понял я. Легкое пробито! И дед уже синеть начал! Я придавил его окровавленную ладонь своей рукой, чтобы осуществить первичную герметизацию раны, а вот что делать дальше?

Я-то знал, что нужно срочно наложить окклюзионную (герметизирующую) повязку с закрытием раны воздухонепроницаемым материалом. Подойдет любой полиэтилен — пакет, клеёнка, только где их здесь взять? Еще могла подойти водонепроницаемая упаковка от перевязочного пакета или бинта, но у меня их тоже не было.

Время подпирало — нужно было срочно уносить ноги, пока не стало совсем поздно… И тут мой взгляд упал на двоих подстреленных фрицев, лежащих недалеко от крыльца. А ведь каждому солдату Вермахта и СС полагалось иметь два пакета первой медицинской помощи. Первый, большой пакет с бинтом, хранился во внутреннем кармане правой полы кителя, а если такового не было — в кармане брюк.

На униформе всех родов войск вермахта и различных моделей был предусмотрен подобный карман. Второй пакет, меньший по размеру, находился в правом нагрудном кармане. Но был один нюанс: первоначально бинты заворачивали в старое полотно и перевязывали шнурком, однако, в течении войны появились упаковки и из прорезиненной ткани, защищающие бинты от влаги. Могли также встретиться упаковки из вощёной бумаги.

Я метнулся к мертвым немцам, надеясь, что хотя бы у одного из них окажется в наличие индпакет с упаковкой из прорезиненной ткани. Всё остальное не подойдет. Я старался не думать о том, что старику уже не помочь, и методически обшаривал карманы погибших немцев.

Быстро обшмонав карманы первого трупа, я нервно прорычал свозь сжатые хубы:

— И где же ваш хваленый орднунг, мать вашу?

Чего только не было в карманах этого жмура, но ни одной упаковки бинтов я не нашёл. Как знал, фриц, что они ему не понадобятся, вот и не носил. Зато второй дохляк оказался упакован по всем правилам. Имелся у него и большой индивидуальный пакет, упакованный как раз в прорезиненную ткань.

Зажав пакет в кулаке, я сдернул с шеи ганса ремень автомата и повесил его на свою. Мне оружие сейчас точно понадобиться — в обойме «Парабеллума» осталось всего лишь три патрона из восьми. А обиваться от бегущих ко мне со всех ног фашиков чем-то надо. Вместе с индпакетом и автоматом я вернулся к раненому старику.

— Не трать… на меня силы… Рома… — просипел дедуля, булькая пузырящейся кровью, которая стекала по уголку его губ и марала подбородок. — Тебе нельзя попадаться… им… Может… сумеешь еще… уйти…

— Помолчи немного! — рыкнул я на него, бросая рядом автомат и расстегивая окровавленный китель старика. — Мы своих не бросаем… Черт! — Тугие пуговицы не хотели поддаваться, либо я действовал очень нервно и неуклюже.

Выдернув нож, я срезал пару «особо стойких» пуговиц и распахнул китель. После молниеносно распорол залитую кровью нательную рубаху и взялся за немецкий индпакет. Распустив шнурок, я вытряхнул бинт на ладонь и отложил в сторону. Развернув прорезиненную упаковку, я припечатал её к пулевому отверстию, в которое при дыхании деда с булькающим свистом всасывался наружный воздух.

Я провел ладонью по спине в поисках выходного отверстия, но ранения не было сквозным — пуля, выпущенная из маленького дамского пистолетика, не смогла пробить тело деда насквозь и застряла где-то внутри. Иначе, пришлось бы «герметизировать» оба отверстия.

Дальше я схватил уже распакованный бинт и несколькими кривыми круговыми ходами плотно примотал упаковку к пулевому отверстию, не забыв оставить свободным небольшой краешек. Такой способ позволит выходить наружу воздуху, заполняющему плевральную полость при напряженном пневмотораксе, и это уменьшает риск развития тяжелых осложнений. Хотя, куда уже хуже?

— Ну, всё, старина, — произнес я, накидывая на шею ремень «шмайсера» и взваливая деда на спину. — Теперь только держись… — И побежал.

Ну, как побежал… Хоть моё новое тело и не было таким уж хилым, как в первые часы моего пребывания здесь, оно весьма окрепло и закалилось. Каждый новый чин, полученный мною, добавлял ему мощи и выносливости. Но настоящим суперменом, способным нестись как ветер с человеком на плечах, примерно равным мне по весу, я еще не стал.

Мой старикан невнятно хрипел у меня за плечами, постанывая от боли, когда я его неаккуратно подбрасывал, перепрыгивая через очередную яму или колдобину. Что-то вязкое и горячее время от времени капало мне за шиворот, но я не обращал на это внимания, продвигаясь по узким улочкам Тарасовки по направлению к ближайшей лесополосе.

Временами, когда я выскакивал на свободное пространство между домами, я видел, как немцы постепенно меня окружают со всех сторон, грозя вот-вот захлопнуть ловушку. Дед дернулся у меня за спиной и неожиданно затих, обмякнув тряпичной куклой.

А я вдруг с ясностью понял, что мои приобретенные в этом мире воспоминания, в последнее время подернутые «дымкой», исчезли безвозвратно. Моя вторая «половинка памяти» перестала существовать. Нет, я помнил своей родной «частью», что она когда-то была… А теперь её не существовало…

В общем, это сложно объяснить, но означало это лишь одно, что мой молодой старикан из этого мира… Горький комок подкатил к горлу, когда я это осознал: мой героический дед либо уже умер, либо сейчас умрёт. Ничем другим исчезновение «приобретенных» воспоминаний объяснить было невозможно.

И, вообще, не факт, что и я сегодня останусь в живых. Против такого количества немцев мне с одним автоматом, двумя пистолетами и одной гранатой в кармане деда явно не выстоять. Но и сдаваться живым я этим сволочам не собирался.

Жаль только, что все мои потуги хоть немного облегчить для наших ход этой кровопролитной войны, потерпели крах. А ведь я еще столько не успел, столько не сделал… Вот, разве что, собственного деда умудрился угробить. И то, что это уже произошло, либо произойдёт в ближайшее время — абсолютно и бесспорно!

Хотя, может быть, это само Мироздание противится появлению на свет моего двойника, но уже из этой ветки реальности. Купирует, так сказать на корню,очередные пространственно-временные парадоксы, чтобы ни у кого соблазна в будущем не возникло.

Как бы там ни было, но я уже понял, что добежать до леса с дедом на плечах, мне совершенно не светит. Мне даже из этого частного деревенского сектора выйти не дадут. Я остановился возле небольшой, но крепкой бревенчатой избушки, и нырнул в сиротливо распахнутую дверь. Похоже, что хозяева её покинули, отправившись в лес к партизанам, либо к какой далёкой родне.

В избе я аккуратно снял старика со спины и уложил на одну из металлических кроватей, что стояла у окна, а сам присел рядом. Положив пальцы на скользкую от крови шею деда, я постарался нащупать у него пульс…

— Не хорони меня… раньше времени… Ромка… — кашлянул старикан, открывая глаза. — Знаю, что отвоевался… — просипел он, не дав мне сказать. — Смертушка в головах стоит — чую уже её холодное дыхание…

Я нервно оглянулся в поисках «бледного всадника». Ну, мало ли? Но, похоже, что это так не работает.

«Не забирай его, брат мой! — напрягая свою „ментальную составляющую“ посылал я сигналы в эфир. — Всё, что хочешь, тебе за него отдам! Даже собственную жизнь!»

Но «бледный брат» оставался глух и нем к моим мольбам. А ведь я действительно был на всё готов ради спасения деда.

Я взглянул в глаза своему молодому старику и понял, каким-то своим, ведьмачьим чутьём, что смерть у него действительно «в головах». И он держится и «не уходит» лишь чудовищным напряжением всех имеющихся сил. А остались они у него лишь в резерве и теперь стремительно убывали. Он был уже мертв, но его воля настолько сильна, что держала его на этом свете против всех законов естества.

Я был готов перелить в него весь свой остаток энергии, задействовав даже свою прану. Ведь это — единственный мой родной человек в этом мире. И с его уходом оборвется будущая цепочка семейства Чумаковых. И «будущего меня» в этой реальности тоже не будет… Хотя я уже здесь, и это парадокс. Но из-за чертового блокирующего магию артефакта, я не чувствовал нашей с делом энергетической связи и не мог ему ничем помочь. От ощущения собственной беспомощности у меня даже слёзы на глаза навернулись.

— Вот что… Ромка… — тяжело дыша, произнёс дед, лицо которого постепенно синело, а губы так и вовсе отдавали чернотой, напоминая цветом спелый баклажан. — Я уже мертв… но тебя прикрыть… смогу… Вызову весь огонь на себя… А ты… под шумок… уйти должо̀н…

— Но…

— Никаких «но»! — выхаркивая сгустки крови, рявкнул старик из последних сил. — Ты должен выжить! И отмстить этим тварям! Иначе… выйдет… что погиб зазря Иван Чумаков… Понял, Рома⁈

— Да. — Вот таким своего деда я прекрасно помню. И спорить с ним в такой момент совершенно бесполезно.

— Тогда усади меня… вот у этого окна поудобнее… Перед смертушкой… неминучей… еще немного фашистких гадов с собой прихвачу… — И дед радостно улыбнулся окровавленными губами.

Не завидую я тем фрицам, кто его увидит перед тем, как сдохнуть — настоящий оскал смерти отпечатался на лице Чумакова-старшего.

— Хорошо… — скрепя сердце, ответил я. Ибо другого выхода тоже не видел.

Я подтащил к окну стул со спинкой, отодвинув сторону кровать, и усадил на него своего умирающего старика.

— К спинке… меня привяжи… — попросил он. — Чтобы не грохнулся, когда совсем ослабну…

Длинную пеньковую веревку я нашел на гвоздике в сенях и привязал старика, как он и просил. Потом отдал ему автомат, оставив себе лишь «Люгер» с тремя патронами в магазине. После чего крепко, но осторожно обнял деда, стараясь изо всех сил удержать наворачивающиеся на глаза слёзы. Не должен меня таким видеть мой героический дед. Не должен!

— Прощай… Рома… — просипел Чумакоы-старший. — Только…не подведи меня…

— Не подведу, Вань… — тихо прошептал я, не находя в себе сил оторваться и оставить старика одного.

— Поспеши… — произнёс старик. — А то фрицы уже нарисовались… хер сотрёшь… Прощай!

— Прощай… — Я сглотнул твердый комок, стоявший в горле, отпустил старика и незаметно для фрицев выскользнул на улицу.

[1] Фирма Carl Walther Waffenfabrik в начале 20-го века выпускала ряд компактных пистолетов для самообороны и скрытого ношения, в том числе и наиболее малогабаритные карманные модели. В результате Версальских ограничений, наложенных на выпуск военных пистолетов, германские производители сосредоточили все свои усилия на гражданском оружии. В 1921-ом году конструкторы фирмы Walther создали новый пистолет, которому не было равных по компактности, но вместе с тем его боевые качества были такими же, как и у несколько более крупных моделей данного класса оружия. Новый немецкий карманный пистолет получил обозначение Model 9 и выпускался вплоть до 1945 года.

[2] Средостение представляет собой центральное пространство грудной клетки между двумя плевральными полостями. Оно ограничено грудиной спереди, позвоночником сзади и медиастинальной плеврой — по бокам; сверху оно связано с шеей через верхнюю апертуру грудной клетки, а снизу ограничено диафрагмой.

Глава 23

Прежде чем выскочить из сеней на улицу, я «краем глаза» выглянул на дорогу. Там уже вовсю сновали фрицы, беря нашу избушку в плотное кольцо. Еще буквально несколько минут и ловушка захлопнется, и выскочить из неё не будет никакой возможности.

Выскочи я по запарке в полный рост, и немцы меня бы обязательно заметили. Так что мне пришлось «ужиком», буквально по-пластунски сползать с крыльца, скрываясь за густыми кустами смородины, росшей у самого забора.

Как бы там ни было, но немцы меня не заметили, и я беспрепятственно переполз на самый дальний край двора, за которым начинался огород, пестреющий уже слегка почахшими в преддверии осени помидорами-огурцами, да поникшей картофельной ботвой. Похоже, что собирать урожай в этом году будет некому. Кое-что фрицы, конечно, оборвут, но остальное так и пропадёт.

Неожиданно мне вспомнился рассказ деда, того, из моей родной ветки реальности, как однажды его группа, уйдя в разведрейд, не смогла вовремя вернутся назад. Они зависли в такой же небольшой заброшенной деревеньке, всех жителей которой убили захватчики.

Выбраться возможности не было — ягды неистовствовали, устраивая облавы и разыскивая затаившийся отряд разведчиков по всей округе. Припасы еды закончились, а на дворе стояла уже поздняя осень. Единственное, чем можно было питаться — это такая же невыкопанная вовремя картошка.

Только осень в тот год была дождливая, и весь урожай попросту сгнил, превратившись в натуральную жижу. Вот такую картоху и копали разведчики, жаря из нее на костре весьма своеобразные «драники» специфического вкуса и запаха. Но, голод — не тётка, и даже на такой сомнительной пище они умудрились протянуть больше недели, прежде чем удалось вернуться к своим.

Я мотнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания, которых у моего деда в этой реальности уже не будет. Потому что дед… На глаза опять навернулись слёзы, а в горле застрял комок, но я сдержался, лишь заскрипев зубами. Я должен обязательно выжить и отомстить… Жестоко отомстить…

А если я сейчас отброшу ласты, значит, как сказал мне дед на прощание — всё зазря. И его героическая смерть, и смерть такого непутёвого внука, который так никогда и не появится на свет в этой реальности. Нет, такого исхода я точно не допущу!

Я слегка приподнялся с земли, прикидывая пути отхода. Фрицев с каждой минутой прибывало все больше и больше. Надо было поторапливаться. Через огород с полёгшей картофельной ботвой пробираться не вариант — буду как на ладони. С такой концентрацией отмороженных утырков на одном квадратном километре меня обязательно кто-нибудь, да заметит.

Единственным вариантом выскочить из стягивающегося окружения — это пробираться в зарослях высокой крапивы, основательно разросшейся вдоль огородного плетня. Нужно было сказать спасибо этому нерадивому хозяину, что не удосужился вовремя выполоть с корнем этот весьма противный сорняк.

Я уже дополз на пузе до ограды и начал протискиваться между толстых бодылей весьма жгучего растения, прожигающего даже сквозь плотный немецкий мундир, когда за моей спиной коротко рявкнул автомат.

Дед отогнал первых и особо «отважных» фрицев, желающих выслужиться перед высоким начальством, понял я. Глаза опять защипало, но я продолжил ползти, стараясь, по возможности, как можно меньше шевелить кусачую траву. Я должен уцелеть! Должен! Должен! Должен! Словно какую-то мантру повторял я про себя.

Кожа от крапивы, особенно на открытых участках, свободных от одежды, сначала покрылась сыпью, которая прямо на глазах превращалась в волдыри, и натурально горела огнём. Но мне было откровенно наплевать, насколько я знал, сдохнуть от подобного «отравления» если ты не аллергик, довольно проблематично. А волдыри сойдут за несколько дней.

Я поднял голову и осторожно осмотрелся. Дьявол! Дорога впереди была перекрыта двумя не особо ретивыми солдатами противника, присевших на покосившуюся лавочку, вкопанную в землю в опасной близости от плетня, вдоль которого я полз.

Они сидели ко мне спиной, и о чём-то негромко переговаривались, время от времени бросая взгляды на избу, из которой раздавались короткие и злые автоматные очереди. Фрицы, окружившие избу, тоже отвечали. Но мне показалось, что как-то вяло и неохотно. Они словно желали взять моего старика измором, дождавшись, когда он израсходует все патроны.

Я понял, что мимо двух этих дуриков, сидящих на лавочке, мне не удастся незаметно проползти. И, если я хочу выбраться, мне придётся их по-тихому ликвидировать. Да так, чтобы их грёбанные соратники не обратили на это внимания. А они толпились рядом, буквально «за углом».

Стараясь не дышать, я подполз к сидящим на лавочке немцам со спины. Ближе. Еще ближе. После чего вооружился охотничьим ножом. Памятуя, что зачарованным лезвием, источающим колдовскую тьму, можно резать закаленную сталь, словно расплавленное масло, я легонько хлопнул свободной ладонью по предплечью фрица, сидевшего слева.

Ничего не подозревающий немец повернулся в сторону, а я тем временем рубанул со всего маха его приятеля по шее своим ножичком. Произведенный эффект ошеломил даже меня, готового, практически ко всему: лезвие, не заметив препятствия, легко перерубило позвонки и часть шейных мышцы с трахеей.

А лишенная опоры голова фрица, фонтанируя кровью из перерезанных сосудов, свались прямо на плечо его приятелю, повиснув на остатках кожи. Повернувшийся обратно оккупант натурально опешил от открывшейся весьма и весьма красочной картинки, но насладиться произведенным эффектом я ему не дал. Один точный удар под лопатку прямо в сердце, заставил его завалиться на плетень, суча ногами.

Получилось даже тише и быстрее, чем я рассчитывал, только немного грязновато. Да и меня самого слегка забрызгало кровью, правда, немного. Быстро затащив оба тела в густые заросли крапивы, я ступил на кривую пыльную улицу, бегущую вдоль деревенских домов. Мне оставалось совсем немного — перебраться через дорогу в соседний огород, проползти вдоль него по таким же зарослям сорняка, перебежать еще одну дорогу, а там уже и до первых кустов «зеленки» рукой подать.

Немцы продолжали что-то шумно обсуждать буквально в нескольких метрах за кривым поворотом, и в любой момент могли меня увидеть. Мне ничего не оставалось делать, как спокойно пересечь дорогу, надеясь, что на таком отдалении от избы, где мой молодой старик давал свой последний бой, на меня просто не обратят внимая.

Ведь одет-то я был в стандартную форму вермахта и от других солдат ничем не отличался. К тому же я сомневаюсь, что в таком крупном военном формировании все знают друг друга в лицо. И я пошел. Шаг. Другой. Третий. На меня действительно никто не обращал внимания. Основную массу народа отвлекал от меня дед.

Я даже передумал ползти через огород, а спокойно и не скрываясь шёл, насвистывая веселую песенку в сторону леса. Я не дернулся даже тогда, когда на узкую деревенскую улицу залетел танк на полном ходу. Он раздавил ограду, закупорив буквально всё свободное пространство.

Я с трудом протиснулся мимо нагретой восходящим солнцем брони, и пошел дальше, продолжая насвистывать так запомнившуюся мне «Was wollen wir trinken», что наяривал, идя едва ли не на верную смерть мой героический старик. Механик-водитель заглушил двигатель, а люк на поворотной башне откинулся. Из него показалась голова командира экипажа.

— Эй, камрад! — крикнул он мне в спину. — Что там происходит?

Я немного снизил скорость, но не остановился совсем.

— Черт его разберёт, герр оберефрайтор! — ответил я. — Вроде каких-то партизан окружили.

— А сам куда направился, дружище?

— Да живот неожиданно прихватило, — на ходу придумал я отмазку. — Съел что-то несвежее за ужином.

— А-а! — понятливо кивнул танкист. — Из-за вчерашней непогоды жратва действительно была дрянная. Все полевые кухни залило. Не болей старина, — пожелал он мне, — и полностью на дерьмо не изойди!

Его бородатую шутку поддержали здоровым ржачем остальные члены экипажа.

«Ну-ну, ржите-ржите! — подумал я, прибавляя ход. — Посмотрим, кто будет смеяться последним».

Когда до «зеленки» оставалось метров пятьдесят я, наплевав на всё, побежал. Но никто, похоже, так и не посмотрел в мою сторону. Дед и на этот раз оказался прав — он вовремя отвлек внимание немцев на себя, а мне чудом удалось спастись. Причём, совершил это чудо мой старик совершенно безо всякой магии! Спасибо, дед, я этого никогда не забуду! И фрицам припомню твою смерть, чего бы мне это ни стоило!

Заскочив в небольшую молодую рощицу, произраставшую на самой опушке леса, я остановился и прислушался. Вот уже некоторое время я не слышал выстрелов. Тишина, повисшая над утренней Тарасовкой, нарушалась лишь рычанием мощных дизельных двигателей. К домику деда продолжали стягивать даже танки.

— Прости, товарищ мой Чума, что ничем не сумел тебе помочь, — послышался знакомый тихий голос за моей спиной.

Я обернулся. Так и есть — леший.

— Видел я всё… Но не имею силы на открытой земле… — словно оправдываясь, произнёс он. — И силу для тебя раздобыть не сумел… — шумно вздохнул он, виновато разведя руками.

— Не вини себя, дедко Большак — ты и так много для меня сделал! — Портить отношения с лешим мне было совсем не с руки.

К тому же, без его погодной аномалии, браться за освобождение злыдня выглядело совсем нереально. Но тогда бы дед, наверное, остался в живых… Сложный вопрос, который я постоянно прокручивал в голове: если бы я знал о случившемся заранее, пошел бы на такой «размен» или нет? И однозначного ответа у меня на него не было…

И родной дед, прикрывающий мой отход, и Лихорук, не пожалевший для моего спасения своей жизни, были для меня особо дороги. Поэтому гадать, кто из них более «ценен», не было никакого смысла. Надо было жить и сражаться с врагом дальше, а не рефлексировать, проливая тонны никому не нужных слёз. А вот когда мы победим, тогда обязательно и оплачем всех павших.

— Ты случайно не знаешь, дедко Большак, где моего злыдня сейчас носит? — поинтересовался я.

— Как не знать, знаю конечно. В моём лесу для меня никаких тайн нет. Пришлые людишки какой-то сильный оберег против силы и нечисти с собой привезли. Нет твоему злыдню сюда хода. Дома он тебя ждёт — в Гнилом углу.

— Постой, а как же ты? На тебя этот оберег не действует? — заинтересовался я.

— Действует, вздумай я из своей вотчины выйти. Но чтобы меня в моём же лесу, моей же силы лишить — такой фитюльки недостаточно! — важно произнес старичок. — Тута посильнее чего надыть! Ведь я — это лес! А лес — это я. И вместе мы такая сила, что во времена оные многие боги о неё зубы обламывали. Куда уж какому-то оберегу, — разговорился леший.

Всё-таки, гложет его какая-то вина передо мной. Хот я так не считаю, но и успокаивать его не буду. Может, скоро его помощь еще понадобится, и он из кожи будет лезть, чтобы не ударить в грязь лицом. Жаль, что не удалось ему силы для меня раздобыть.

А она бы сейчас не помешала, несмотря на этот грёбаный оберег. Ведь то, что один человек придумал, другой завсегда обойти сумеет. Нужно только как следует пораскинуть мозгой — решение и придёт. А там кое-кому основательно не поздоровится! Из кожи вылезу, но смерть деда не будет напрасной!

— Дедко Большак, а дорожку к дому не откроешь? — попросил я. — Силой-то своей я воспользоваться сейчас не могу.

— А тут сила твоя и не надобна, — произнес лесной владыка. — Слова моего и без твоего ведовского дара вполне достаточно. Шепни его и откроется тропинка лесная.

— Надо же, действительно без промысла работает… — Изумлённо качнул я головой, когда чудесная тропинка развернулась у моих ног.

— Всё в этом лесу по слову моему делается! — немного самодовольно заявил лешак.

Но, так-то, он прав.

— Благодарствую, дедко! Прости, но пойду я…

— Иди, товарищ мой Чума! — Степенно кивнул лесной хозяин. — Слишком много сегодня испытаний на твою долю выпало.

И я устало зашагал в сторону дома. Только что сказать… как оправдаться за гибель деда перед моими девчонками, я так и не знал. Горечь потери самого близкого, дорогого и любимого человека в этом мире, память о котором я принес из будущего, продолжала меня терзать неимоверно. Но и заниматься самоедством я не планировал.

Нужно было срочно садиться за изучение колдовской матчасти, повышать свой боевой уровень, и практиковаться, практиковаться, практиковаться! А в поход за силой можно будет отправиться и в другие подразделения оккупантов, не имеющие блокирующего магию артефакта.

Он — вещь редкая, раритетная. И на всю фашистскую армию его явно не хватит. А при помощи промысла злыдня мы столько силы запасём… Да и фокус с кровавой дриснёй повторить можно.

Едва я ступил на поросшую травой землю Ведьминой балки, как меня едва не сбил с ног самый настоящий смерч. Это Лихорук в бестелесной форме накинулся на меня в радостных чувствах. Не прошло и мгновения, как он воплотился в физическое тело, и уже сжимал меня в крепких объятиях своих огромных рук.

— П-прати-ш-шшка Ш-шума ш-шиф-ф! Лих-хорук ш-штал! Лих-хорук надеялся! Лих-хорук ф-ферил, ш-што п-пратиш-шка Ш-шума ф-фернётс-са!

На его истошные крики, переполошившие даже стаю ворон, обитающих возле дома, из избы выскочили мои красавицы хозяйки. Ловко оттеснив от меня злыдня (в такой момент даже опасно смертельная нечисть не решилась с ними спорить), они повисли у меня на шее, обливая горючими слезами радости.

Наконец, истерзанный объятиями и поцелуями, я был милостиво отпущен «на волю». Но радость встречи была неминуема омрачена горечью от понесенной потери, и это было неизбежно.

— А Ваня? — первой спросила о старике Акулина, заглянув мне в глаза.

Я даже не успел ответить, как она всё поняла, всхлипнув и закрыв лицо ладонями.

Только после этого я понуро мотнул головой:

— Нет больше Ивана… Погиб смертью храбрых…

Плечи Акулины затряслись сильнее, и Глафира Митрофановна крепко прижала дочку к себе. Она стойко приняла эту «черную весть», но даже у неё из глаз выкатилось несколько слезинок.

— Как это случилось? — глухо поинтересовалась она.

— Его смертельно ранили при попытке прорваться… Нас окружили, и он остался прикрывать мой отход. У него получилось, а мне удалось вырваться из окружения…

— Ты уверен, что рана была смертельной? — уточнила мамашка.

— Уверен, — убежденно заявил я. — Ты же знаешь, что мне доступны такие возможности, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Он умер еще до того, как я добрался до леса…

Глафира Митрофановна еще крепче прижала к себе Акулинку, зарывшись лицом в её волосы, и замерла, сотрясаемая рыданиями дочери. А я стоял, опустив руки, и не в силах ничего сказать. Было хреново, как никогда еще, наверное, не было в этой жизни. И в этой ветке реальностей, и в моей родной.

Но я уже это принял, как данность, которую был не в силах изменить. Пусть мои девчонки поплачут, чтобы тоже это принять. А ведь война еще совсем не закончена, и таких вот тяжелых и горьких моментов будет еще много. А прекратить это кровопролитие, словно по мановению волшебной палочки, сил не хватит ни у одного, даже самого могучего волшебника, даже на самом голубом вертолёте.

Лихорук тоже всем своим внешним видом выражал сочувствие и скорбь. После того, как граница действия обережного фашистского артефакта осталась где-то позади, наша с ним энергетическая связь восстановилась.

Так что отголоски моих мыслей, чувств и общего состояния злыдень сейчас воспринимал очень остро, буквально, как свои собственные. С одной стороны, такой эффект от магической связи был очень удобен — в битвах мы с одноглазым братишкой действовали, буквально, как один отлаженный механизм. Но с другой стороны каждый из нас испытывал определенные «неудобства», когда «напарнику» было плохо. И в этом смысле Лихорук «отхватывал» куда больше моего.

Неожиданно злыдень замер, поставил свои длинный и узкий нос «по ветру», как будто к чему-то принюхиваясь. Сделав несколько шумных вдохов, усиленно шевеля ноздрями, он прошепелявил:

— Х-хранитс-са с-сдвигаетс-са…

— Какая граница? — не понял я.

— Гадс-ский оп-перех-х, — пояснил братишка. — Он дф-фиш-шетс-са. Фрах-хи п-пратиш-шки Ш-шумы ух-ходят… П-пех-хут как трус-слиф-фые с-сайтс-сы!

Лихорук говорил мне что-то еще, но я уже этого не слышал, в моём сознании натурально так «полыхнуло» — вернулась моя «фиктивная» псевдопамять из этой ветки реальностей. Причем, не тусклая и забытая, словно подёрнутая пеленой времени, а сочная и красочная. Я стоял, ничего не видя и не слыша, как будто пришибленный. Ведь возвращение памяти могло означать только одно…

— Что случилось, Рома? — первой заметила моё состояние Глафира Митрофановна.

— Дед жив… — пораженно выдохнул я, даже забыв «зашифроваться».

— Какой дед? — Изумленно же среагировала на мою «оговорку» мамашка.

— Ваня жив, — поправился я. — Это я его в шутку дедом обозвал — слишком правильный и бурчит много, — пришлось мне срочно выкручиваться. — Не знаю, что произошло… Но он точно был мёртв… А теперь — жив!

И я, невзирая на чудовищную усталость, рванул обратно — в сторону Тарасовки. Не знаю как, но я должен был вытащить чудом воскресшего старика из грёбаных фашистских лап. Волшебная тропинка расстелилась под моими ногами, едва я заскочил в лесные заросли, и мгновенно вывела меня на окраину деревни.

Я на мгновение замер, оценивая окружающую обстановку. Рядом со мной материализовался Лихорук, довольно оскалив свою чудовищную зубастую пасть.

— Ну что, накажем ушлепков? По всей строгости? — риторически спросил я помощника.

— Мес-сть с-сладкое п-плюдо! — Злыдень сверкнул единственным глазом, пустил слюну и первым рванул к суетящимся фрицам. Но едва он вылетел на открытое пространство, как его буквально «распылило» на атомы. — Гранитс-са… — обиженно прошипел он, вновь материализовавшись рядом со мной. — Не с-саметил, п-пратиш-ка… — виновато пожал он худыми и узкими плечами.

Ага, вот оно что! Обережная граница постепенно «отступает», видимо, двигаясь следом за артефактом, который увозили с собой прибывшие в дивизию «ловцы нечисти». Вернее, один ловец, оставшийся в живых после всех передряг — Вольфи Хубертус, которому я же и оставил его никчемную жизнь.

Надо было, все-таки, придушить ублюдка… Хотя, может это именно он сделал что-то такое, что помогло «воскресить» моего старика, в очередной раз переписав его дальнейшую судьбу. Но я с горечью понял одну вещь, что освободить деда мне не удастся — из-за того самого артефакта, блокирующего магию.

А без дара ведьмака перебить охрану Хубертуса (а я уверен, что сейчас его берегут как зеницу ока), не стоит даже и думать. Но, ничего — главное, что мой старикан жив, а для его освобождения я дойду и до самого Берлина! Правда, мне придётся оказаться там куда раньше нашей армии. Но, думаю, что мне это вполне по силам. Только бы дедуля продержался до моего прихода…

Мы со злыднем забрались на небольшой пригорочек в лесу, наблюдая, как танковая дивизия фрицев спешно снимается с места. Бегите, глупцы! Бегите быстрее! Возможно, что кому-то из вас и удастся спастись от нашего с братишкой праведного гнева. Не знаю, сумеем ли на пару перебить целую танковую дивизию немцев — подобного опыта ни у кого из нас не было. Но мы постараемся! Очень-очень постараемся…

— Гранитс-са уш-шла дальш-ше, п-пратиш-шка Ш-шума! — сообщил мне злыдень, плотоядно облизнувшись. — С-соф-фс-сем далеко уш-шла!

— Сейчас ты нажрешься от пуза, дружище! — «с барского плеча» щедро пообещал я. — Говоришь, границ больше нет?

— Нет, п-пратиш-шка Ш-шума! — Злыдень кивнул своей гигантской головой и вновь облизнулся.

— Тогда чего мы ждём? — риторически спросил я своего одноглазого помощника.

И наша маленькая армия стремительно понеслась с пригорка вниз, постепенно набирая скорость…

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

Следующую часть читайте по ссылке уже сейчас https://author.today/reader/396200/3661161

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Товарищ "Чума"#3

Content

Товарищ «Чума»#3

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Nota bene