Валерий Митрохин

КОЛЫБЕЛЬ

Роман

К читателю

В этом романе переплетается прошлое и настоящее, реальное и фантастическое. Автор попытался проникнуть в тему взаимосвязи человека и природы, полнее отобразить ее многообразие и сложность.

Действие романа разворачивается в степной зоне нашей страны, где ведутся большие работы по преобразованию края, рациональному использованию его природных богатств. В проявлении своего гражданского чувства писатель подчас категоричен. Возможно, не во всем читатель будет согласен с ним, но несомненно одно: роман призывает к раздумью, к борьбе с равнодушием и инерцией в таком жизненно важном деле, как сохранение природы для будущих поколений.

Рыбе море, птице воздух,

а человеку Отчизна вселенский круг.

Русская пословица

Как только высокие весенние ветра поднимут потемневшую в зимних холодах воду моря до бурых корней Зеленого Камня, торчащего из желтого обрывистого берега, едва она проникнет в пределы обиталища Златобрюха Извечного, в тайну тайн его — вместительную воронкообразную карстовую полость, пахнущую горечью и солью шторма, — рождается в недрах мыса тонкая беспрерывная музыка падающих капель. Эти звуки и начинают будить Извечного от зимней спячки. Едва солнечные лучи, отвесно упавшие на скалы, согреют почву и камни, едва это тепло станет постоянным и надежным, поднимутся выкопавшиеся из глубоководного ила обитатели моря, подойдут ближе к берегу и приступят к извечному своему делу — продолжению рода.

Но еще не скоро разовьет Златобрюх три кольца, надежно охвативших еще минувшей осенью тайну тайн обиталища. Это произойдет, когда голод окончательно возвратит владыку в чувство, когда его совершенное тело содрогнется от спазмы. Толчками прокатится она от зева до кончика хвоста, и Златобрюх Извечный вздрогнет. Его долгое тело станет медленно, подчиняясь ритму подземной капели, освобождаться от оцепенения. Трижды обвитое вокруг воронкообразной, наполненной водою моря полости, оно в бесконечно очередной раз воскреснет из небытия.

Медленно радужным ручейком просочится Хранитель Времени между жесткими пластинами песчаника на поверхность земли и, еще совсем не контролирующий себя, плохо ориентирующийся в пространстве, заскользит по отвесной стене обрыва к самой воде, испытывая радостную боль от ушибов. Вода легко подхватит его безвольное, словно плеть, иссохшее в неподвижности тело, даст ему свое первое тепло и упругую силу, и он окончательно придет в себя. Всем существом — от раздвоенного кончика черного языка до саднящего от соленой влаги хвоста — почувствует: рядом затаился шершавый лупоглазый бычок-песчаник, пронзенный солнечным лучом, совсем незаметный на фоне серого, еще холодного дна. Прозрачный, словно сама вода, налитой сладким соком жизни, бычок так и не поймет, что произошло, потому что в происшедшем не будет ничего трагического.

Отяжелевший Златобрюх Извечный еще немного погреется на теплом песке и начнет свое первое после длительного перерыва восхождение к Зеленому Камню. Несколько раз на полпути к цели сорвется. Достигнув Камня, станет на его вершине, чтобы осмотреться: покачивающийся от истощения, с поблекшей в темноте и в сырости чешуей, которая вдруг напомнит потускневшие, схваченные окисью монеты былых веков и народов. Глядит извечный Страж Времени вокруг: на высокий желтый берег, обрывающийся к успокоившемуся морю, на выпуклую глянцевую акваторию залива, на серый хаос мыса, холмистую степь, начинающуюся сразу же за нагромождением камней, уходящую к вулкану, несущую на своих седеющих волосах серебристую бабочку — озеро Актуз, из-за которого доносится сладкий запах молока, молодых цветов, свежевзрыхленной земли, дух человеческого жилья...

Видит владыка: за время его зимнего сна ничего не изменилось.

Мир пребывает все в том же покое и гармонии. Нетленен он и прекрасен. Вечен мир.

ВСТРЕЧА

Давний и, как показалось, хорошо когда-то знакомый, но позабытый дух проникал в город. Он толкал Олисаву в грудь. Проникал в легкие, солоноватой свежестью наполнял все его существо. Особенно ощутимым дух этот бывал по утрам. Выходил Владимир на улицу — у него плавно и легко кружилась голова. Он упивался чудесным веянием... В эти мгновения его всякий раз охватывало предчувствие чуда. Сразу вспоминалось приятное, которого в жизни было немало. Ему — вперемежку с воспоминаниями — рисовалось счастливое будущее. Он забывался, но не надолго, потому что сразу же на смену прекрасным картинам былого приходило осознание того, что совсем недалеко от города, считай, под этим же небом, на краешке земли в Красных Кручах умирал его отец, которого по давней привычке все кличут Вовка Олисава. Сердце схватывало холодно и болезненно. Такие утра, их нежную радость отец — пятидесятидевятилетний, одинокий, — наверное, уже не ощущает. Глядя на солнечный, раздвигающийся во времени и пространстве мир, он, может быть, его и видит, но во всей полноте уж не воспринимает. Оконце, в которое этот свет проникает, оконце души отца затягивается все гуще, словно пылью. И скоро, видно, погаснет оконце... Боль этого понимания становилась для сына невыносимой. И если бы не песня, которую за собой влекла эта боль, песня, которую любила бабка Лукерка, песня, которая начинала звучать и в нем, сыне, не знал бы Владимир Владимирович, как переживет горе утраты:

Чом ты не прыйшов,

Як мисяць зийшов?..

Утро было золотым. И утренний воздух — тот, ставший по-новому памятным дух — позвал и повел Олисаву. И чем ближе он подъезжал к морю, тем увереннее понимал: это воздух моря.

В зеркальце бокового обзора Олисава заметил пеструю птицу. Она стремительно нагоняла машину, а когда поравнялась, Олисава краем глаза пытался ее рассмотреть. Но как ни напрягался, так и не узнал. Олисава подумал, что птица эта ему незнакома потому, что раньше такие в этих местах не водились. Видимо, новосел она. Видимо, появилась она тут после того, как построили канал и пришла сюда новая вода. Птица с красным клювом и такого же цвета глазами, желто-голубыми крыльями и журавлино-цветным пером на шее и туловище имела сорочий хвост. И должна была бы производить веселое впечатление. В другое время Олисава остановил бы машину, вышел и рассмотрел ее, наверняка сидящую где-нибудь на проводах вдоль дороги. И стало бы ему легко и приятно от пахучего степного воздуха, от буйно занявшейся разнотравьем степи, от идущих к небу посевов, от молодости своей, незаметно переросшей в иной, пока непонятный до конца возраст, от этой диковинной птицы... Сейчас же Олисава стремился вперед, выжимал из машины все, на что она была способна. И птица, летящая рядом, казалось, без особых усилий, играючи, может, если захочет, оставить машину далеко позади. Олисава, хоть и решил не обращать на попутчицу внимания, все же невольно боковым зрением видел пестрое ее пятно. Чтобы как-то отвлечься, стал вспоминать недавний телефонный разговор.

Когда Олисава узнал, что отец болен, сразу же позвонил в райбольницу Комитасу. Главный врач подтвердил — отец неизлечим, но ехать тут же, сейчас же, не советовал: больной переживает самый тяжелый период... Врач говорил страшные слова. Олисава из последних сил слушал их, прижимая горячую телефонную трубку к лицу... И вот этот момент наступил. Комитас позвонил сам. Бесстрастным голосом велел приезжать и как можно скорее. Натка тоже порывалась ехать, но Олисава решительно отказал жене. Веснушка же пока ни о чем не подозревала. Чтобы избежать объяснений с дочкой — почему ты не берешь меня в Красные Кручи?! — Олисава уехал от нее тайком.

Жену и дочку Олисава всегда старался уберечь хотя бы от той жизненной горечи, от которой в состоянии был оградить. Это он и считал главным долгом мужа и отца, этим всегда руководствовался, по этому закону поступил и теперь.

Мужичья Гора, еще десять лет назад большая деревня, превратилась в городок. Многоэтажные дома заслонили когда-то самую большую в округе высоту — саму гору. И она теперь смущенно спряталась за домами — покатая, осевшая под тяжестью времени. Одно ее крыло уже застроено все теми же домами. Где-то в той стороне райбольница. Олисава в Мужичьей Горе не был порядком и потому поехал по центральной улице городка, полагая, что она и есть та самая, на которой райбольница. А когда понял, что ошибся, что бывшая центральная улица сместилась чуть ли не на окраину, переулками, раздолбанными тяжелыми грузовиками еще в зимнюю распутицу, Владимир стал выбираться к больнице. В воротах его ждал старый Комитас, отец главврача.

— Входи к нему как ни в чем не бывало... Он спокоен, — вместо приветствия сказал старый лекарь и пошел на крыльцо первый.

Олисава на задрожавших ногах двинул следом, рассеянно кивая каким-то вроде бы знакомым двум дедам в белых больничных то ли халатах, то ли куртках.

Отец лежал в отдельной узкой с небольшим окном палате. Койка солдатская, рядом стул, тумбочка, на ней кружка с водой.

— Привет! — улыбнулся отец желтозубо и кашлянул. Эти звуки — слов и кашля — были такие слабые, такие не его, Вовки Олисавы, что сын побоялся ответить, побоялся рот раскрыть, чтобы вместе со словами не вылетели рыданья. Он подошел к отцу, наклонился и легко пожал его мальчишески узкую, без единой мозоли прохладную ладонь. Потом поцеловал отца в губы.

— Ну, как там?! — спросил отец.

Владимир опустился на стул; лицо оказалось в тени, и это его устраивало: если что, отец не заметит.

— Там все в порядке. Веснушка ходит в школу.

— Натка... Как там она? Как жизнь у вас?

— Живем себе, работаем.

— У свата давно был?

— Под Новый год ездил, кабана кололи.

— Должно, отсеялся только, пропашные как раз, — озабоченно проговорил Вовка.

У Олисавы схватило горло. Он снова сцепил зубы.

— Всей бы плюсной сейчас, — прошептал Вовка, — по землице пройтись...

«Надо перевести разговор на другое».

— Может, купить чего, батя?

— Что ты имеешь в виду, сынок? — повернулся лежавший навзничь Вовка.

— Что любишь? — продолжал Олисава.

— Еды мне тут хватает, да к тому ж в последнее время я почти что и не того... Мне еда теперь без надобности. Ты мне, сынок, костюм купи, рубаху, на ноги чего. Нового у меня нету, все ношеное, а Мария говорит, что надо в новом... Галстук не надо. Я не люблю их, эти галстуки.

— Кто говорит?! — прошептал Олисава.

— Да мать же... — спокойно пояснил отец. — Она мне еще сказала: хватит, Вова, по чужим домам ходить, давай до меня прибивайся.

Сын откинулся на спинку стула, закинув голову назад, словно кровь из носу пытался остановить, прижал руки к переносице.

— Ты чего, сынок? — спокойно спросил отец. — Плачешь?

Олисава замер.

— Чего ты плачешь?

— Тебе больно, батя!

— Сейчас совсем уже не больно. Я счастливчик. Другие, знаешь, как страдают, а у меня не болит. Поначалу болело, когда дома был. Просыпался ночью... А теперь нет. Должно, попривык я. Тогда мне, знаешь, сны плохие снились. Будто я на столбе, а внизу огонь — высокий, до ног достает, а мне не больно. Только страшно, и все. Я вообще огня боюсь. Как тогда в танке горел, так и боюсь. Ты, сынок, не волнуйсь. Это совсем не страшное... все это обычное, простое, короче, дело. Я как сам понял, так и успокоился. Я даже людей стал слышать и понимать, а то лежал как глухой. Около меня ходят, за мной ухаживают, а я ничего не слышу. Демидушка тут. Ты же знаешь его. Ну, тот самый родич наш.

— Демидушка?! Он живой?! — удивился Олисава.

— Живой и крепкий. Работает здесь. Работает и живет при больнице. Я, когда его первый раз увидал, сам подивился. Думаю, откуда он тут? Даже посчитал, что это я бредить начал. А он, выходит, здесь давно обретается.

— Он жил в городе. Там у него дом.

— Нет, нет! Он тут. Он еще пять лет, как дом тот продал. Живет здесь. За больными ходит, подметает во дворе.

— Так это он здоровался и еще с ним какой-то?

— То Высмерток. И его ты должен знать.

— Как же, как же... Кузьма, кажется...

— Он самый, Дарья была у него, помнишь, бегала?

— Дарья потом у Кормача жила.

— Помнишь, помнишь, оказывается... Потом Дарью увезли куда-то. Где-то есть дом для немых. Там, говорят, она живет как в общежитии, там работает. Они мне как-то приснились: Дарья и Кормач. Пашу я, значит, это, на тракторе, а они бегут по полю. Она вся в крученом паныче, а Витька в белой рубахе навыпуск... Они мне часто после того видятся. Вроде уже и не сплю, а они видятся. То они, то Мария...

Олисава слушал отца, и слезы беспрестанно текли по щекам, жгли веки. И ничего нельзя было сделать с ними. Голос у отца тихий, прерываемый покашливанием; прозрачные детские ручки поверх одеяла... Все это терзало до головокружения.

«Возьми же себя в руки, — одергивал себя Олисава. — Тряпка!» И ничего не мог поделать.

— А то, сынок, как-то втроем ко мне пожаловали: Мария и Дарья с Кормачом... Пошли, говорят, Вовка, что-то покажем тебе... Я им: не могу, мол, идти. Комитас заругает. «Что тебе Комитас? Пойдем, не пожалеешь...» А я тогда еще боялся своей болезни, думал, это они меня на тот свет тащат... Не соглашаюсь. А Мария, ты знаешь ее характер, посмотрела на меня, как бывало: что, говорит, уже не веришь и жене своей? А я ей: какая ты мне теперь жена? Ты там, а я тут. А она: была я тебе жена, ею и остаюсь. Неизменная я у тебя, неизменная... Я тогда не пошел. Так она недавно сама пришла. Села вот здесь, где ты сейчас. Личико — молодое, пригожее. Я и поверил. Как поверил ей, сразу же пропала эта комната. А вроде мы с нею самолетом летим. Вроде летим мы с нею в Сочи, на курорт, как летали однажды. Самолет и не гудит, не тарахтит в нем ничего. Гляжу я вниз, вроде пол в этом самолете стеклянный, и вижу, пролетаем над тем самым озером, ну, ты знаешь, Актуз, там еще станция эта строится... Красиво сверху. Сверкает озеро солью. Я никогда не думал, что оно сверху так на бабочку похоже. Одно крыло в сторону Красных Круч простерто, а другое в сторону Святынь. А головка, точно стрелка, прямо на север указывает, прямо на Мужичью Гору. Проскочили мы, значит, озеро, аж до вулкана проскочили. А мне так жалко, что проскочили, серебристая такая бабочка...

— Ты устал, батя! — сказал Олисава и почувствовал, что сам устал.

— Не перебивай. Я должен тебе это рассказать. Мария мне наказала тогда, чтобы я тебе об этом рассказал.

— Кто наказал?! Мама?! — Олисава вздрогнул от этих своих слов.

— Да-да! Она самолично наказала... — Олисава снова кашлянул. — Я, говорит, больше к тебе ходить не буду, беспокоить не стану. Это хорошо, что мы тут с тобой так быстро управились. Это очень тебе надо было, Вова, на все на это сверху поглядеть. А мне надо было тебя успокоить. Вертаемся мы, значит, к озеру. И видно, что не озеро это, а что-то похожее на стекло большое такое, прозрачное, а в этом зеркале вся наша земля как на ладони... Люди ходят, машины ездят, трактора на полях, деревья растут... Ну все как есть. И сидят вокруг озера все наши и смотрят в него, наблюдают, значит, как мы тут управляемся, на земле. Как в телевизор.

— Наши? — переспросил Олисава.

— Да! Все, кто жил тут до нас, и дед твой среди них. Все они как ни в чем не бывало там и сидят. Я подумал еще, куда ж они подеваются, когда станцию построят? Там же другое дело будет. Все там занято будет...

— Ты устал. Давай поедим немного, — прервал Олисава отца.

— Не хочется мне есть. Мне легче, когда я не ем. Спится мне. Ничего мне не нужно.

— Ну ты же охлял совсем, батя!

— А ты как думал?! Не без этого, — с улыбкой ответил Вовка и закашлялся.

Они не заметили, как в палату вошел старый санитар Комитас в сопровождении двух таких же, как он, стариков. В седобородом, прихрамывающем Олисава-младший признал Демидушку. Тот, стесняясь, подошел к Владимиру, обнял его и ткнулся волосатым лицом в грудь гостю. И тут же сел прямо на пол у стены. Кузьма Шагов, к которому с давних пор прикипела кличка Высмерток, кашлянул, тоже протянул руку. Олисава пожал ее — заскорузлую, теплую. Кузьма тоже сел на пол, но возле кровати Вовки. Через минуту он крякнул и зашмыгал носом.

— Ты, этава, — наконец проговорил Демидушка, — закончуй! Неча тут сопель пускать! Иди куды-небудь и хнюпай!

— Я и не хнюпаю! — стал оправдываться Кузьма. — Просто мне Вовку жалко.

— Себя, этава, жалеть мастак! — вступил Демидушка.

— Я и себя и других жалею! — не унимался Шагов.

— И что, тебе от этого легче? — в упор глянул на плачущего Высмертка Комитас.

— Не-ет! Ничего не легче. Горе мое неизлечимое. Я думал, что медицина поможет, потому сюда и пришел на поселение.

— Что с ним?! — спросил Олисава.

Комитас махнул рукой, мол, не место об этом, и оглянулся на Вовку, лежащего с закрытыми глазами, порозовевшими щеками... кожей, где были когда-то щеки.

— У него, этава, бесчувственность на теле, — обронил Демидушка, скребя в бороде.

— Что? — поразился Владимир.

— Прогрессирует странная болезнь. Потеря чувствительности. Сначала пальцы рук и ног, теперь голени и руки до локтей.

— Я знаю, знаю... — всхлипывал Кузьма. — Я знаю, это мне господнее наказание... За грехи мои наказание...

— Все! Довольно! Развел тут мокреть! Никому не нужны эти твои кренделябры! Крепись! Иного выхода у тебя нет, Кузьма!

— Бедняга! — прошептал Вовка. Да так, что все просто замерли. И нельзя было понять, кого Вовка пожалел: просто несчастного Высмертка, маленького человека, или вложил в эту свою фразу нечто большее.

Отшумели высокие весенние ветра. И на склонах Мужичьей Горы — на южных погуще, на северных пореже — появились нежные, невысокие, с мохнатыми ножками голубые цветы сон-травы. Их легко спутать с первыми знаками весны, являющимися на каменистых спинах степных скал цветочками-крокусами, такими же нежно-голубыми сверху, но к донышкам белыми. Отличить их можно по листу. Листья сон-травы похожи на листья пионов или дикой ромашки, а у крокусов листья подснежников. Да еще по тому, что крокусы появляются значительно раньше цветов сон-травы. Крокусы в степи, как подснежники в лесу, — первые, верят в тепло весны, слабое, еще неслышное. На одной лишь вере этой рванутся они в конце февраля — начале марта к свету и своим призрачным сиянием если и не умножат его, то создадут иллюзию свечения земли. Может быть, именно в такие дни планета наша издали кажется еще голубей! Цветы сон-травы появляются в апреле. Они идут в полной уверенности, что на земле тепло, что будет еще теплее.

В такую пору лежавший с самого новогодья Вовка, утомленный ожиданием, потерявший последнее терпение, давно разучившийся отличать день от ночи, проснулся на рассвете, разбуженный влетевшим в открытую фрамугу пронзительным, всю жизнь звавшим его голосом степи.

— Что же это, а?! — пробормотал он. — Давно пора, а я тут вылеживаюсь...

Взглядом новорожденного он обвел небольшое белое помещение и не узнал его. Дома, в комнате, где он после смерти Марии ночевал, против кровати висел ее портрет. Тут — дверь. Откуда она? Ведь Олисава никогда не делал филенок внутри дома... Вместо этажерки, перекосившейся под тяжестью школьных учебников с первого по десятый класс, приземистая тумбочка. Олисава даже не удивился всем этим странностям. Он, отвлекшийся на несколько мгновений для обзора комнаты, потерял нить, которую ловко пряло невидимое в сумраке веретено — легкое и звенящее. От его стремительного вращения веяло свежим воздухом. Ветерок пахнул сон-травой. Веретено пело. В лицо дуло теплом и рассветом, а нить, держась за которую Олисава должен был что-то сделать, никак не находилась.

Олисава беспокойно задвигал руками. Для этого ему не пришлось напрягаться. Руки плавали над ним, как две белые птичьи шеи.

— Кыш, кыш, кы-ы-ыш! — прошептал Олисава и потихоньку рассмеялся.

Потянулся руками к тумбочке за кружкой. Пить захотелось. Одной рукой подвинуть кружку не смог. Двумя, повернувшись на бок, ухватился. Кружка осталась недвижной.

— Приколотили ее гвоздями, что ли? — поразился он и перехотел пить. Сел, опустив ноги на пол. Не скрипит! Кто-то, пока он болел, поменял половицу...

И вдруг поймал нитку. Теплая, она щекотала ладони. И Олисава сразу же поднялся и, держась за живой конец пряжи, сделал первый шаг.

Олисава постоял, прислушиваясь к долетевшему в открытый верх окна зову, не спеша осмотрелся, ища обувь. Опустился на коленки, заглянул под койку. Пусто.

«И где же они? Сапоги?..»

Проведший в этой комнате сто дней-страданий, Олисава-старший так и не запомнил ее, воображая себя дома.

Высмерток, ночной сторож райбольницы, сразу же понял, кто вышел. Понял и онемел. Олисава шел мимо него, прикорнувшего было у телефона в мягком кресле. Как ни в чем не бывало шел Олисава. Тот самый Вовка, что уже недели три не открывает рта, чтобы сделать глоток воды, тот самый, под которого давно не подставляли судна, тот, кончину которого печально ждали все.

— Земляк! Земеля! — сипато окликая проходящего мимо Олисаву, поднялся Высмерток. — Ты куда эта?!

— Надо, понимаешь ты, — не останавливаясь, шлепая по теплому деревянному полу длинного коридора, ответил Олисава.

— Та куда же тебе надо?! — двинулся за ним Высмерток.

— Надо пройтись. Подошвы аж чешутся, так надо... — сказал Олисава и толкнул дверь на крыльцо.

Высмерток побежал, задыхаясь, следом, потому и успел увидеть. Олисава сошел с крыльца, пересек двор и растворился в теплом рассвете...

Высмерток потерянно опустился на мокрые от предутренней росы ступени крыльца...

Вовка спешил. Он привык спешить в этот час к трактору. Он знал, где в такое время весны находится его трактор. Вовка перевалил Мужичью Гору, прошел под тремя высоченными яворами. А когда оказался у подножия вулкана, увидел: из мягкой, словно застывший холодец, вершины вулкана вываливается солнце. Теплое, оранжевое, как сырой желток... А над ним, постепенно твердеющим, — они: немолодой и нестарый Кормач и вся в ворохе крученого паныча Дарья. Они ждали. Вовка понял: они ждут его. Понял потому, что раньше, когда видел их, они не простаивали ни секундочки, а медленно в облаке мотыльков и прочих хлипкокрылых шли себе безоглядно, как ходит марево. Вовка глядел на них. Его тянуло к ним. Но он знал, что помешает им, если подойдет. Он знал: самое главное в таком деле — молодом и согласном — не мешать. А они стояли и глядели на него. Они ждали его. Они стали махать ему легкими, похожими на крылья руками. И он снова потерял конец нити. Он слышал лишь звон того невидимого веретена. Он пошел к ним, а они к нему. Он шел к ним, почти догадываясь, зачем. Они — чтобы повести его туда, куда положено было ему пойти после ста дней страданий. Они шли к нему. Они взяли его под руки. Втроем они полетели к морю, к Зеленому Камню, где тащила пахнущее сон-травой огромное вымя свое Священная Коза, где Златобрюх Извечный упивался счастьем пробуждения под звуки капели Времени, где в утреннем солнце сверкало на развалинах древнего города драгоценное кольцо, зеленели склеенные окисью старинные монеты, темнел покрытый коростой ржавчины, словно кровью, древний серп.

Ночной сторож Шагов и дворник Демидушка, оба старые, ровесники, друзьями, однако, не были. Они и сами не понимали, почему им не дружится.

— Геморрой зарабатываешь? — приветствовал Демидушка Высмертка.

— Чего?! — отвечал Высмерток, не поднимая головы.

— Я и говорю, — обметая крыльцо, дружелюбно продолжал Демидушка, — сидеть на сыром зачем?!

— Сидеть на сыром? — поднял голову Высмерток. На Демидушку неприязненно глянули маленькие голубенькие глазенки. — Мне, брат, уже давно ничего не страшно.

— Та я знаю! — уселся рядом Демидушка. Весь белый, потому что в больничном халате, лицо в густой белой бороде, в длинных белых волосах голова. Обильная эта растительность прикрыла некогда бросавшееся в глаза уродство. Он даже прихрамывать к старости стал незаметнее. И говорить легче. Самый старый врач Комитас так объяснил это: снялось, улетело внутреннее напряжение. Отпустило оно Демидушку на волю. Раньше, когда Демидушка молодой был, он стеснялся своего вида, самого себя. А постарел — перестал. Вот и сидят сейчас на крыльце райбольницы двое ровесников. Молчат. И подходит к ним третий старик — тот самый врач. Наполовину лысый, наполовину седой. И говорит: «Такие у нас и получаются кренделябры!» Он тоже садится. И как только он садится, Высмерток опускает голову. И сидящие рядом с ним слышат сначала всхлип, а потом сипатый жалобный голос: «Щи-исливый же он! Ах, какой же он щи-исливы-ый!»

Врач и Демидушка переглядываются недоуменно и почти разом спрашивают:

— Ты про кого это? С чего это так-то убиваешься?!

— Олисава, щистливый! — трезво отвечает Высмерток.

— Тьфу на тебя, нехристь! — вскакивает Демидушка.

Врач, кряхтя, тоже поднимается, чешет голое темя, а затем седой затылок, но пока молчит.

— Олисава щистливый. Он аж до самого конца чувствовал, — снова всхлипывает Шагов.

— Адскую боль, — говорит врач. — Ему уже никакие обезболивающие не помогали.

— Побойся бога, Кузя! — вскрикнул Демидушка и засопел.

— И не побоюсь. Чиво мне его, значит, бояться, ежели он так со мною обошелся!

— Действительно, — кашлянул Комитас, — тем более что отмучился Вовка.

— Когда? — выронил, нет, — отбросил от себя метлу Демидушка, заплакал. И тяжело зашкандыбал в коридор райбольницы.

— Только зацвело, — сказал вслед ему Высмерток, — он и пошел себе... Я у него спрашую, мол, куда ты, Вовка, а он рукою отмашку сделал с такою своею улыбочкой мне: подошвы чешутся.

— Настрадался! — вздохнул Комитас и повернулся уходить.

— Постой, — остановил его Высмерток. — Как же?! Я живой, а завидую ему! Как же это?!

— Ты вот чего, — как всегда не отвечая на подобные вопросы Высмертка, распорядился Комитас, — помоги Демидушке, чтобы все честь по чести, а я пойду телеграммы ударю куда следует.

Высмерток стукнул кулаками по коленкам, упал головой в ладони и завыл:

— Оли-и-иса-а-ава-а‑а! Как же так, а?!

— Замолкни! — выскочил из коридора райбольницы Демидушка. — Не тревожь его душу!

— Не бу-уду! Не-е‑е! Более не-е‑е! Но как жи‑и ми-не‑е! Как?! Не чую никакой такой боли. Это как? Не чую, хоть что хочь! Нету чувствительностей у меня, нету их у меня.

— И в ногах уже нет? — спросил Демидушка участливо.

— Нету, нету! Уже месяц, как нету. Я скрываю. Не говорю ему.

Демидушка сочувственно вздохнул, посмотрел в сторону, куда ушел Комитас.

— На дворе снег, помнишь, был, я босой в него ходил, ничего — ни холодно ни жарко! Думал, простужусь, как Олисава, заболею, умру. Всю ночь ходил. И что?! Вот я перед тобою весь! Живой, здоровенький с мертвыми руками-ногами.

— Слезы горю не подмога, — изрек Демидушка и позвал Высмертка. — Пошли к нему!

— Куда пошли?

— В палату, куда же?

— А его там нету, — махнул рукой на ворота Высмерток.

— Как же это нету, когда я только оттудова.

— Он вышел в степь, через этот коридор и вон те ворота. Сам я видел. Еще вертал его. А он: подошвы у меня чешутся.

— Ты, я вижу, совсем тогось, Кузя! — потрогал Демидушка Высмертка.

— Не-е-е! У меня другое наказание из наказаниев: полумертвый я. Нечувственный... Но я вижу и слышу, и язык у меня пока что работает... А он ушел. Встал беленький такой. Не такой, как ты, белый! Он беленький, аж голубенький. Не такой, как в глазах моих цвет, а как цвет у сон-травы... и улётал отсюда...

— Ладно, ладно, успокойсь пока... Я сам управлюся.

Высмерток пришел в палату, когда там уже никого не было. На тумбочке стояла кружка с водой. Высмерток взялся ее вынести и не мог оторвать. «Гвоздями ее, что ли, прибили?!»

Кружку оторвал от тумбочки Демидушка. Воду расплескал.

ПАМЯТЬ

Ох и не спится же с горя.

Олисава лежит в машине. Дверки нараспашку. Настежь и дом. В него не пошел. В машине ночь решил скоротать. Тихо. Мертвые деревья по дворам покряхтывают. Едва закроет Владимир глаза, наполняется двор гомоном прощания. Столько-то людей не знал этот двор никогда. Вся деревня пришла. Даже из Святынь приехали! Кто? Подходили, здоровались, что-то спрашивали, что-то говорили... Кто, что? Не вспомнить. В дом не пошел. Настежь дом. Соседи убирали дом после всего. Двор мели после всего... Он сидел в палисаде. Спокойно так все произошло. Только голос Натки слышался. Как же она кричала, бедная! А приехать не могла. Веснушка заболела.

Когда получили телеграмму, он едва успел в сберкассу. В Кручи приехал, а во дворе люди. Они его знают, а он вспомнить не может, кто такие. Взяли деньги на обряд. И больше ничего им от него и не нужно. Все сделали чужие люди. Ему, Владимиру, чужие, а Вовке Олисаве, выходит, свои. Все положенное сделали и разошлись. Только прикроешь глаза, начинается этот приглушенный говор тризны. Отдохнуть бы малость. Завтра назад. Что там с Веснушкой?

Так бывает, когда никакими силами не заставить себя уснуть, и утомленное сознание, постепенно все же растормаживаясь, начинает последнюю попытку добиться своего, сморить, опрокинуть в глухое, беспамятное, исцеляющее забытье. Открывается вдруг в тебе такое давнее, о котором в нормальном состоянии ты никогда не думаешь, которого никогда не касаешься, потому что оно давно ушло под спуд так далеко и глубоко, что утратило суть реальности. Его в тебе давно нет оттого, что все оно давно сослужило свою благую службу и уступило место новому. И это новое тебе еще переваривать и переживать, переживать и переваривать. И вот оно, это давно пережитое и забытое, вышло и закружило тебя в своем густом калейдоскопе.

...Долгое время в детстве Олисава-младший не любил вспоминать Демидушку. С тех пор, как приехавший к бабке Лукерке гость напугал его своим жутким видом. Демидушка припадал на правую ногу. Роста небольшого, телом широк, когда говорил, лицо искажалось непроизвольной то ли улыбкой, то ли ухмылкой. Тонкий голос, пунцовое лицо человека, всю жизнь прожившего у моря, рыжая, плохо поддающаяся бритве щетина на щеках, нос-картошка, поросший серым мохом, — все это не могло не испугать ребенка.

Володька, прибежав домой и увидев перед собой образину, протянувшую в заскорузлой горсти крупные грецкие орехи, бросился из хаты. Мать догнала и, крепко ухватив за плечи, приказала сыну взять себя в руки и больше не обижать глупыми страхами доброго Демидушку. Мать любила троюродного брата и хотела, чтобы это чувство передалось и ее единственному чаду. Вскоре после отъезда родича рассказала Володьке о том, как Демидушка спас ее во время оккупации от угона в Германию, а возможно, и от смерти. А потом, когда мальчишка подрос, часто возила его в город, где на окраине, на самом берегу моря, в большом доме с виноградником вокруг, жил Демидушка, и, преследуя все ту же цель, всякий раз оставалась в доме этого далекого родича. Со временем Володька привык к Демидушке. Жутковатая внешность больше не пугала. Но полюбить Демидушку он так и не смог, хотя понимал: не будь на земле Демидушки, возможно, не было бы и матери, а значит, и его самого — Володьки Олисавы. Приходя во двор к троюродному дядьке, Володька старался не оставаться с хозяином один на один, норовил выскочить к морю, постоять на высоком обрыве, чувствуя, как соленый ветер шевелит ему волосы, или, спустившись вниз, побросать плоские камешки так, чтобы они, едва касаясь воды, долго скакали по упругой глади; а потом, оглянувшись по сторонам (местные мальчишки тоже не любили Демидушку, и их неприязнь распространялась на всех, кто бывал в его доме), быстренько окунуться.

Однажды Володька зазевался, и городская ребятня утащила его одежду. Сначала, оказавшись на берегу голяком, Володька заплакал, потом побрел среди лежащих на берегу лодок к Демидушкиной, прикованной к берегу массивной цепью, с корявой надписью на борту: «Бригантина», залез в нее и, сгорая от стыда и обиды, стал ждать ночи. Мальчишки долго бегали по краю обрыва, тыкали в сторону Володьки пальцами, размахивая его рубашонкой и трусами, потом куда-то пропали. Ждать Володьке надо было долго, солнце стояло еще высоко, мать уехала по своим делам в город, а Демидушка опрыскивал купоросом виноградник... На берегу больше никто не появлялся. Володька успокоился, улегся на широкой лодочной скамье лицом вниз и стал смотреть в прозрачную неглубокую воду. Блики на дне постоянно меняли очертания, и эта картина убаюкивала.

Володька аж подскочил, когда на спину ему упало что-то легкое и жесткое. Оглянулся — у лодки Демидушка. Это он, обеспокоившись долгим отсутствием племянника, бросил работу и, забрызганный зеленым, горько пахнущим раствором купороса, побежал к обрыву. Увидев Володьку в лодке, смекнул, в чем дело, нашел оставленную ребятней одежку.

— Собирайсь, пойдем обедать, — сказал Демидушка ласково, как мог, глядя на торопливо одевающегося родича. Володька, стесняясь наготы, никак не мог попасть ногами в штанины.

— Ничё, ничё, — успокаивал его Демидушка. — Мы же с тобою, этава, мужики. Чего боисся?!

Володька оделся и, не оглядываясь, полез по крутому склону обрыва.

Есть Володька не стал. Заскучал по матери, которая все никак не возвращалась из города. Бродил по двору. От купоросного духа разболелась голова, и он шмыгнул в большой прохладный дом. Лег на гостевую кровать — высокую, с большими белыми подушками. Сам Демидушка спал в маленькой боковушке на топчане, без подушки, укрывался поношенным пледом.

Когда Володька увидел на подоконнике деньги — две новенькие рублевки, во дворе уже была мать. Она о чем-то громко рассказывала Демидушке. То, что Володька сделал в следующий момент и зачем так поступил, он долгое время не мог объяснить. И когда учился в интернате — в трех автобусных остановках от дома Демидушки, — из-за содеянного так ни разу и не смог войти к нему во двор. Помнил и потому не мог.

Мать вошла в дом. Володька спрятал в карман деньги. Если бы они тотчас не уехали в город, а остались хотя бы до вечера, Володька наверняка бы, спустя какое-то время, вернул рублевки на место. Но мать, выпив кружку компота из погреба, засобиралась. Володька, уходя со двора, боялся поднять голову, посмотреть в сторону семенящего рядом Демидушки. Уши горели, голос пропал. Он едва пропищал что-то на прощание. И Демидушка отнес такое его поведение насчет недавно случившегося на берегу. Потом он, видимо, кинулся и, не найдя денег, догадался, куда они подевались. А может быть, и не кинулся. Говорили, что денег у Демидушки было несчетно. Подумаешь, какие-то два рублишка! Наверное, так все бы и обошлось. Но Володька, не знавший, как поступить с этими жгущими ладони бумажками, на всю жизнь запомнил тот день и то мгновение, когда схватил их с подоконника и, смяв в кулаке, спрятал в кармашек рубахи. После этого мать никакими силами уже не могла затащить его с собой в город.

И сейчас, вспомнив об этом, Олисава по-детски судорожно, в голос, вздохнул, перевернулся с боку на бок, затряс головой, стараясь отогнать от себя образ Демидушки. Но что-то оставалось недовспомненным. Оставалось, беспокоило... Что? Ну конечно, деньги. Те два рубля. Их Олисава, приехав домой, закопал, в огороде. Вспомнив об этом, Олисава окончательно успокоился.

На выезде, у самого поворота с указателем «Досхийская АЭС», ежась от утренней прохлады, кто-то голосовал.

Олисава затормозил.

— Возьмете до... Командировочка срочная. До праздника надо обернуться.

Олисава, едва захлопнулась дверка, рванул «Москвич».

Попутчик, развалившись на заднем сиденье, представился:

— Зенкин.

Что-то говорить начал. О чем-то своем рассказывать принялся. Олисава поглядывал через внутреннее зеркальце на попутчика. Тот чувствовал себя в машине легко. Снял светлый пиджак, распустил ремень на светлых брюках.

«Хорошо, что взял его, не даст уснуть. После такой-то ночи не попутчик, а просто клад», — подумал Олисава, вслушиваясь в монолог пассажира.

— ...со вступлением станции в строй у вас тут даже климат изменится. В окрестностях, я имею в виду. Температура воздуха, то есть окружающей станцию среды, благодаря озеру-радиатору круглый год будет выше естественной. На десять или чуть больше градусов. Вот и судите. Субтропики образуются. Мы вам субтропики подарим. А это значит, обогатится ваша флора, фауна тоже.

Олисава решил поощрить:

— Попугаи прилетят? Ананасы будем выращивать?

Попутчик рассмеялся, руками замахал. Ненадолго примолк. А когда подал голос вновь, Олисава от него был уже далеко. Монолог продолжался. Олисава же гнал машину все сильнее, словно решил оторваться от голоса сидящего за спиной человека. Машина летела по пустынному воскресному шоссе вперед, и ее опасная скорость уносила Олисаву в прошлое, как можно дальше в былое из сегодняшнего невыносимого. Там, в былом, были все живы: и мать, и отец, и Лукерка; там, в прошедшем, как будто притупилась боль новой утраты.

...Такая началась в середине декабря пятьдесят третьего зима, что Володька с тревогой засыпал и просыпаться не хотел. Невидимками-руками ветер тряс двери, давил на стекла и рамы окон; казалось, те не выдержат и проломятся, как первый ледок в балках — широких, глубоких балках вокруг Красных Круч, между Святынями и Мужичьей, у маленькой, в одну улочку, Чернокаменки. К тому же нет дома отца. Угнал трактор на ремонт. Уже неделю нет бати. Но вот он вернулся из МТС, и гудящая за стеной зима перестала пугать. Снова в хате запахло дымом его махры, духом его пропотевших портянок. Казалось, его негромкий голос, выдающий покладистый характер, тоже имел запах. Закроет Володька глаза и слушает отца. Принюхивается, принюхивается, и... долетает до его конопатого носа густой теплый дух едва только подсохшей травы. Еще не сена, но уже и не муравы. Батя просыпается рано. Спешит управиться по дому и хозяйству. Из-под коровы, теленка убрать. Кабанчику бросить свежей соломы. Мерзнет животина. Словом, самую трудную работу встает батя до наряда сделать. Остальное женщины — жена да теща — справят. Перед самым уходом из хаты растопит отец плиту. Занесет со снегу да морозу горючего кирпича. До самых колосников выгребет из топки золу. В иных семьях для распалки газеты берегли. Здесь не так велось. Газеты читались, перечитывались, а потом шли Олисаве на курево. Аккуратно он их складывал в квадратики, чтобы удобно было отрывать необходимый клочок. А плитку Олисава разжигал без бумаги. Польет кирпич, который посуше да посоломистей, соляркой — для этого всегда запасец горючего имелся. Этот кирпич под низ устроит да и подожжет. Огонь займется сразу. По грубке, уже потемневшей от пара и жара, заскачут тени огня, который, набирая силу под конфорками, уже заглушает голос ветра на улице. Хорошо горит кирпич. Овечий торф — так называл его Олисава. Выпьет отец большую кружку какао. Любит он сдобренный сахаром и молоком этот недеревенский напиток. Принесет из сенец схваченный морозом кусок соленого сала. Нарежет его тонкими хрупкими ломтиками и ест с черным на тмине хлебом. Такой у него завтрак. Лучшего и не надо. Володька встает, когда отгудит в сенцах сепаратор, отщебечут соседки, приносящие веять еще теплое, только из-под коровы молоко. Сепаратор — машина дефицитная, не в каждой хате имеется. Отец уже на наряде. Мать с бабкой хлопочут во дворе: кормят кабана, теленка и птицу — гусей, индюков, кур. Володька пока лежит, повторяет таблицу умножения. Это самое главное. Андрей Данилович с нее начинает и чистописание, и родную речь, и естествознание, все уроки подряд, а об арифметике и говорить нечего.

Теперь надо идти в сенцы — умываться. Бр-р-р! Холодно! Но что делать? Володька не какой-нибудь первочишка. Уже во втором классе. Надо, пора закаляться. Вон отец на улице умывается, до пояса голый и зимой и летом, потому не болеет.

В плите все теснее огню. И чем меньше для него пищи, тем длиннее языки пламени. Лезут они в щели конфорочные, вроде просят добавки. Володька щипцами осторожно снимет кольцо за кольцом и в открывшееся отверстие вопхнет несколько кусков — жестких, пахнущих кошарой. Ударит в лицо жаром. И сразу же вспоминается лето.

Перед уборочной, после сенокоса, отбив пару штыковых лопат, отправляется Олисава в степь к присмотренному пятачку — тому месту, где была кошара. Временная, то есть загон. Постоянных кошар две. Они рядом с деревней. Там тоже можно копать кирпич. Там его и копают бригадир да объездчик, магазинщик. Олисаве тоже можно было бы, он ведь для всех придумал кирпичом топить — обогреваться. Не захотел Олисава. Вот и уходил в степь, отыскивал там почти совсем уже заросшие круги бывших загонов. Работал не разгибаясь. Теперь, когда Владимир вспоминает об этой его неутомимости, памяти собственной не верит. Не привезет Олисаве к обеду молока, не успели корову подоить, или пробил Володька колесо велосипеда, пока заклеит... Прикатит к бате в степь к вечеру, а он перекопал весь участок. Но не остановился на том. Пока кирпич сохнет, сразу его нельзя трогать, сырой он, развалится, и вид не тот будет, потом и транспортировать неудобно. Навалом нельзя, пока довезешь на тряской бричке, рассыплется. И Олисава, чтоб не терять времени, размечает соседний участок. Кошары, как правило, ставили две и рядом, чабанам так удобнее. В степи одному худо, ни словом перекинуться, ни кусок с удовольствием проглотить... Чабанам так было удобно, Олисаве теперь тоже недалеко ходить. А тут как раз Володька обед доставил. Олисава не сразу есть садится. Никогда он к еде особой страсти не питал. Надо — знал. А чтобы набрасываться, вроде с голодного края, — никогда. Лопаты очистит, как новенькие блестят. Руки о штаны вытрет. Выпьет бутылку молока, а после все остальное съест. В еде не копался, ел всегда подряд.

Второй участок резал не для себя, для учителя Андрея Данилыча. Куда ему, безногому? Так повелось с самого начала. Еще с тех пор, когда Володька и в школу не ходил. Два дня на резку кирпича, два дня, если нет дождя, на просушку. Потом возить. Сначала учителю доставит, потом — себе. Кирпич еще тяжел, потому что внутри влажен. Сверху корка сухая, крепкая, а внутри — мокро. Вот и ставят кирпич колодцами, чтоб ветром продувало. До конца лета он — как сухарь. Зимою горит порохом, и тепла от него как от угля. Со временем появился в деревне уголь, многие отказались от овечьего торфа, лишь Олисава продолжал запасаться кирпичом.

Возвращаются со двора мать с бабкой. Пора Володьке в школу топать. Он уже и сумку книжками, тетрадками набил, а мать:

— Морозина, страх! Может, и занятий не будет.

— Учитель ничего не говорил, — не соглашается Володька.

— Сугробы такие, не дойти до школы, — продолжает мать.

— Учитель ничего не говорил, — не унимается Володька.

— Ты подожди. — Видно, что мать окончательно решила не пускать в школу. — Простынешь, а то и заблудишься.

Володька со вздохом опускается на табурет. Батя скоро придет. Какая работа зимой? Скоту сена от скирды подвезти. И то не каждый день ему выпадает это задание. Мало ли мужиков по деревне бездельем крутит? Иногда, тоже не всякую неделю, заводит Олисава трактор, цепляет сваренные из труб сани, направляется в райцентр — начальство везет для отчета, в сельпо — за товаром, в районо — за школьными принадлежностями, на почту — за газетами и письмами, да еще в библиотеку — роман какой выписать. Любит Олисава сам почитать, с домашними поделиться прочитанным. Пересказывать книги любит, а пуще того вслух читать, чтобы все вокруг, затаив дыхание, слушали. Всякие неположенные Володьке из-за его малолетства места Олисава пропускал, а после того, как мальчонка уснет, перечитывал жене. Володька, бывало, хитрил: притворится спящим, а они читают. Да все про любовь.

Вернулся от бригадира батя. Молча стаскивает сапоги, натягивает унты. Самодельные — из рукавов кожуха сшил. Раньше в этом кожухе представлял для Волольки Деда Мороза. А когда Володька в школу. пошел и кожух совсем прохудился, нарезал батя из него ковриков под ноги, чтоб ночью на пол не ступать босиком, стелек — в сапоги, а из рукавов унты себе сделал.

— На станцию посылают, — доложил Олисава, хотя это и без слов, как стал переобуваться, ясно всем стало.

— Ты же на той неделе ездил, — не смолчала мать.

— Да Мишка заболел, в жару лежит, вчера с охоты еле дополз, провалился в Родниковой балке, а Митька в отпуске, уехал к матери в Белоруссию. Вот бригадир меня и попросил. Не отказываться же.

— Метель будет! — сказала бабка Лукерка.

— Сахар в магазине кончился, фершалица за лекарствием собралась, Мишку лечить нечем. Ему уколы надо, а у нее все кончилось... Поеду.

— В школу! — подал голос Володька.

— Сиди себе! Учителя видел. Занятий не будет. Он по радио слышал, что отменили учебу.

— И правильно, — обрадовалась мать.

Только батька ушел, закрутило по улице снег, метет — глаз не раскрыть, а еще погодя сверху повалило. Да густо, да крупно. Вулкана не видать. Вернется с полдороги Олисава, думали. Под вечер буран пуще прежнего лютует. Кинулась Мария к бригадиру, в Мужичью, звонить. Дозвонились. Ответили, что был Олисава, домой, мол, засветло еще поехал. Стали ждать, вроде успокоились. Но вот и ночь уже, нет Олисавы. Мать — в голос. Володька тоже.

Прибежал врачихин дедок. Уселся у порога не раздеваясь. Молчит. Еще люди пришли, тихо в хате. Мать уже выплакалась. Как на поминках сидят. И так до утра. А когда развидняться стало, услыхали в затихающем буране далекое прерывистое гуденье. Разом выдохнули: трактор! Повыскакивали во двор. Буран и вовсе пропал. Тихо, сугробищи вокруг — домов не видать. А со стороны Родниковой балки тракторное гуденье все сильнее.

Витька Кормач по улице бежит с той же стороны, откуда гуденье. Шапку сдернул, лысиной посверкивает на радостном солнышке. Оно-то и мешает трактор разглядеть. А все стоят и соображают: почему трактор не с той стороны идет. Кормач подбегает:

— Они мимо деревни проскочили, в Родниковой застряли. Олисава — герой... Не растерялся!

Толком никто от Кормача ничего не добился. Да и что с него, чудика, возьмешь? Главное — живые вертаются.

А вот и трактор, облепленный снегом, показался у крайней хаты. Люди — к нему. Фельдшерицу на руках до сеней донесли. Белая как мел. Олисава сам пришел. Бабка ему стакан самогона. Он выпил, чуть не захлебнулся, с табурета сполз, разуться не может. Мать плачет. Лицо батьке гусиным, жиром мажет, руки тоже. Обморозился.

Когда застряли, Олисава сразу понял, где находится. Врачиха домой засобиралась. Он ее не пустил. Запросто бы сгинула в пурге. Трактор не глушил. У мотора спутницу отогревал. Ей ничего, а сам обморозился. Кожа после клочьями сходила на руках, а лицо как побитое было — синее.

День отец лежал, а когда мороз отпустил и начались в школе занятия, поднялся, посадил на плечи Володьку, понес учиться.

В классе холодно, учитель собрал всех в комнате. Кирпич жарко пылает в плите, пахнет чаем. У порога Витька Кормач — на корточках слушает, что учитель детям рассказывает, а Олисава чай пьет да покуривает.

Рассказал Андрей Данилович урок, дал задание. Костылями скрип-скрип, за ширму приковылял, к Олисаве присоединился, Кормача зовет. Тот стесняется, но бочком к столу подвинулся.

— Калядовать нынче придешь, Виктор? — Это учитель у Кормача спрашивает.

— Приду, лишь бы погода дала, — отвечает Кормач.

— А уговор наш не забыл? — смотрит на него учитель.

— А как вы думали себе? — кругля светлые глаза, отвечает Витька.

— Смотри же! За то, что носишь в себе талант добрый, привечаем тебя, но не за то, что окна бьешь!

— Я же поклялся, — привстает Кормач и скоренько, обжигаясь, выпивает свой чай, плямкает обветренными розовыми губами, при этом рыженькая бороденка его смешно прыгает, шевелятся прокуренные до белизны усы.

Учитель возвращается к детям, облепившим широкий, на полкомнаты, стол, проверяет задание и отпускает по домам. Олисава снова через сугробы несет Володьку, а Кормач, построив остальных гуськом, разводит всех по домам.

Не пустые слова говорил Андрей Данилович Витьке, предупреждая его. Был за Кормачом грех. Так нащедруется, что Кузьме Шагову обязательно окно высадит. Жадноватый Кузьма. Неохотно пускает к себе колядников. А если пустит, даст горсть семечек да медных монет и выпроваживает с богом. Такое поведение Кузьмы Высмертка захмелевшего Витьку Кормача обижало, вот он и запускал камнем в окно жадюге.

— Застрелю! — кричит, бывало, Кузьма. Из ружья в небо палит. В Кормача бы выстрелил, если бы не дети вокруг того. А однажды прибежал к бригадиру и давай звонить в Мужичью, милицию звать. Да кто же в такое время и даль такую поедет? Зима — если не заносы, то грязь непролазная. До первопутка забывалось происшествие. Так вот и сходило Кормачу с рук его неправильное поведение.

Подумаешь, окно! Такому куркулю, как Высмерток, стекло новое поставить — ничего не стоит. Забывалось. Всем, но не Кузьме. А потом выяснилось, И Кормачу тоже не забывалось. Была причина. Оба знали свое. Кузьма запомнил, как глядел однажды Кормач на его дочку. Было то по весне. Выпустил Высмерток дочку на солнышке погреться. Большая Дарья, красивая, по двору ходит в тапках на босу ногу, гусят пасет. Ворота на запоре.

Изгородь высокая, а сверху колючая проволока положена, чтобы Дарья не сбежала. Кормач как раз проходил мимо. Остановился. Смотрит на дочку Высмертка.

— Двигай, двигай себе, — вывернулся откуда ни возьмись Кузьма.

— Тюремщик ты, старый кулак, — взъерепенился Витька.

— Уйди, добром советую, — подступил к Витьке, тщедушному, затерханному, массивный Кузьма.

— Концлагерь, вишь, устроил! — не отступал Кормач. — И кому? Дочке родной! Ух же и гад!

Кузьма размахнулся, но не ударил, застыл под взглядом светлых глаз Кормача.

— Иди отседова, кому говорю, отродье блуда!

— Я не отродье! Я человек русский, а ты хоть и нашей простой фамилии, но враг рода человеческого, — распалялся Кормач.

— Стой! — воскликнул пассажир. — Тормози! Тут кумыс знатный бывает. Пошли угощу. Тонизирует. Мужской напиток.

Остановились у ларька. Пили кумыс. Холодный, резкий, с точками черного жира. Олисава вспомнил, как из-за этих черных крапинок — не знал, что жир, — никак не мог привыкнуть в Казахстане к напитку.

— Ты чего смурной? — спросил попутчик.

— Отца похоронил.

— Сколько лет?

— Пятьдесят девять... Как раз на День Победы круглая дата должна была быть.

...Родилась Дарья перед войной. Рассказывали, кто знал эту историю, такое. Кузьма — как там у него вышло, неведомо — после отступления наших дома оказался. Вроде сильно болел. Вроде даже кровью харкал. А когда наши пришли, Кузьму потаскали, потаскали; через полгода вернулся. Пуза как не бывало. Видать, сильно перетрухнул. Но скоро брюхо новое себе наел. При немцах ничего за ним плохого замечено не было. Не служил он немцам. Все лежал хворый. И они к нему не цеплялись. Офицер у него квартировал. Может, поэтому не трогали Кузьму.

Дарья подрастала. В сорок четвертом к весне восемь годков ей исполнилось. Что там фашист с ребенком учинил, только богу и Высмертку известно, но как только наши пришли, заметили в деревне, вернее сказать, услыхали как-то вечером: идет от хаты Высмертка вой нечеловеческий. Сначала думали, собака по хозяину убивается — Кузьму как раз увезли на дознание. Один вечер такое, другой. Жутко людям. Дети да бабы со старичьем. Пошли к Кузьминой жинке спросить. А она от людей — на запор. Постучались в окно, вой затих. Только отошли — снова началось. Потом уже выяснилось: девчонка Высмертка воет. Не плачет, а воет. И только по вечерам. Приезжали врачи, смотрели дитя, ничем не могли этот вой унять. А когда вернулся Кузьма, когда наел себе новое брюхо, повез он ее на полгода к какому-то психиатру. Вылечил он Дарью. Перестала выть. Но разум у нее так и остался детский. В школу ее не отдали. Андрей Данилович писал в район, но оттуда пришло распоряжение — не трогать Дарью Шагову, как неспособную к ученью. Нарождались в деревне дети, подрастали, шли в школу, умнели, образовывались, а дочка Высмертка так и осталась ребенком. Разум детский, а телом девица. Кузьма глаз с нее не спускал, боялся, чтоб не учинил кто дитю плохое.

Однажды забыл Кузьма ворота запереть. Дарья и выскочила на улицу, видать, лелеяла мечту такую — освободиться от замков да запоров. Лето как раз было. Работы у людей невпроворот. В деревне в основном детвора. Дарья выскочила, бежит по селу. Голяком выскочила, бедная. Откуда ей знать, что нельзя так-то. А тут как раз чужие шоферы подвернулись. Увидели такую картину, забыли, что зерно им на ток везти надо. Гвалт подняли, сигналят, гудят. Девка не испугалась, смеется, дразнится, носится по улице. Тут как раз Витька Кормач появился. Сначала оторопел, а потом как набросится на шоферов: «Гады! Чего же вы над несчастьем глумитесь, сволочи такие!» Бабка Лукерка, она как раз кухарила для этих шоферов командированных, Витьке на подмогу. Если б не она — шоферы ее знали, потому остереглись, — побили б Кормача за милую душу. Отчаюги среди них были. Лукерка накинула на Дарью одеяло какое-то. Тут и Кузьма подоспел. По щекам дочку — хрясь, хрясь. Не успели Лукерка и Кормач опомниться, пресечь Высмертково надругательство, как Дарья вывернулась из-под рук, залилась слезами и кричать: «Нет, нет, немец! Нет, страшно, страшно, аж смерть!»

Тут и шоферы, смекнув, что к чему, головами замотали, на Высмертка косятся. Понятное дело, если отца «немцем» дочка назвала... Кормач на Кузьму с кулаками. Да что с того? Кулаки эти о Кузьму, как горох о стену. А девка упала на дорогу, в пыли катается, головой о землю колотится. Кровь из носу хлещет, а ей вроде и не больно. Лукерка водой окатила ее, снова одеяло накинула. Дарья успокоилась. Дала бабке лицо свое обтереть. Припала к ней и бормочет: «Мать божия, спаси нас!»

С той поры стала буйной. Врачи запретили оставлять ее без присмотра. Высмерток запер ее в отдельной комнате. Еду и одежду в окошечко подавали...

С годами угомонился Кузьма. Стал с людьми добрее. А те и забыли прошлое. Смягчились к нему из-за дочки. Даже щедровщики к нему стали заходить...

Только выпадал снег, собирал Витька Кормач себе команду из детей поголосистее. Хата у Витьки была просторная. Немного он в ней места занимал. Стол, две табуретки — для себя, чтоб сидеть, и для матери-старушки, древней и глухой. Спала мамка Кормача на печи и зимой, и летом. Витька специально для этого печь сложил. Ни у кого в деревне печек не было. Плитки. Так заведено здесь испокон. Витька же родительницу уважил, сложил ей привычную печку с лежанкой. А сам спал на греческой с кривыми, но красивыми ножками кушетке. Купил он ее по случаю, когда вез мать к морю из Белоруссии. Витьке врачи запретили жить там по двум причинам. Был у него в легком осколок, и по весне Кормач сильно кашлял, а еще из-за того, что страдал он от сильных холодов — ноги с войны обмороженные.

Отбирал Кормач ребятню тщательно, по таланту. Например, Володьку Олисаву он выбрал за то, что у него был высокий голосок и хороший слух. Другой мальчонка был взят Витькой за то, что козу хорошо изображал. У Кормача была для этой цели овчинка и козья морда с рожками. Обряжал он мальчишку. И тот блеял, прыгал, притворялся мертвым, падал у ног щедровщиков. Витька предлагал хозяевам оживить козу. Те начинали обещать козе золотые горы, щекотать ей бока. Все напрасно. Тогда Витька доставал огромный самодельный шприц, люто тараща глаза, замахивался шприцем, и коза оживала, начинала плясать. В разноцветный мешок хлебосольные хозяева кидали пироги, орехи, яблоки, конфеты. Деньги, если подносили, брал Витька. На деньги Витька покупал разноцветную, тонкую, как марля, бумагу. Из нее на следующий год клеил звезду. Отличная была звезда. Вертучая. Сама крутилась. Воздух в хатах от плиты поверху в приоткрытую дверь течет. Витька так свою звезду поставит на выходе, что она этим воздухом в движение приводится. Чем теплее в хате, тем сильнее тяга, тем быстрее вращается звезда. Только своей команде открывал Витька секрет. Дети гордились тем, что знают тайну вертучести Витькиной звезды, и ни за какие посулы не выдавали секрета. Щедровок же Витька знал бессчетно. Но этого ему было мало. Всякий раз придумывал новые. Перед Новым годом он объявлял, с какого конца деревни пойдет команда. Становился важным и тихим. Ведь ему приходилось решать, с кого начинать щедрование. Кто заслужил в минувшем году быть первым? Важно и то, кого посетит команда вторым, третьим. Поэтому вся деревня ревниво интересовалась, к кому первому заходили щедровики-колядники, на каком счету кто оказался. Первые пять хат давали столько вкусного и монет, что можно было бы и не продолжать щедрование. Но команда всегда честно, до самой последней хаты обходила деревню. Пела до хрипоты, исполняя заказы. На последних шагах похода ребята покрепче и постарше поддерживали Витьку. Бывало, что так, опершись на плечи своих помощников, он и представал перед хозяевами очередной хаты. Хорошо, если зима удавалась снежная. В теплые зимы на Кормача нельзя было глядеть без смеха. Заляпанный густым черноземом, опираясь на древко звезды, закрыв от утомления глаза, он пел, однако, крепко и верно, раскачиваясь из стороны в сторону, притопывая пудовыми от налипшей земли сапогами.

Со временем Витька задумал построить такую звезду, которая бы не только вращалась, но и светилась. И вести настоящую козу. Для этой цели он стал тренировать козу чуть ли не с самого лета. Та раньше времени перестала доиться и вместо двух козлят, как бывало до этого постоянно, принесла только одного. Мать кляла Витьку на чем свет стоит. Но он был несокрушим, тренировки продолжались. Витька научил козу падать по его незаметному приказу, но вот поднять ее на ноги, когда нужно было, ему никак не удавалось. Терпение у Кормача лопалось, он шпынял козу хворостиной; та, обиженно вопя, срывалась с места и удирала куда глаза глядят. Продолжая работу с козой, Витька сооружал и новую звезду. Тут было все проще. Требовались только три плоских батарейки и пять лампочек, проводка у Витьки была. Когда пришло время и команда собралась в полном боевом — со светящейся звездой на долгом держаке и козой на поводке, — Витька осмотрел щедровщиков, взволнованно вздохнув, распорядился: в любом случае не теряться, вести себя, будто все было так и задумано. Первые три хаты были в восторге от светящейся звезды и дрессированной козы. Витька колядовал хорошо. Настроение у него, как всегда, прекрасное. Коза работала без срывов. Наверное, поэтому Кормач и решил изменить правило: пойти щедровать к Высмертку не в самом конце, а пораньше. Высмерток теперь тоже давал и орехов, и конфет, лишь деньгами не баловал. Но не любили к нему ходить щедровщики не потому, что тот денег жалел, а потому, что боялись его дочки. Когда щедровщики входили и начинали петь, в комнате, где томилась Дарья, раздавался шорох. Команда старалась петь как можно громче, чтобы не слышать все убыстряющихся шагов за дверью с квадратным оконцем. Еще не окончат первую щедровку, как появляется в оконце белое круглое лицо Дарьи. Белое как снег, а волосы и глаза черны. И столько в тех глазах внимания, что просто жуть берет... Высмерток начинает суетиться, вздыхать, развязывать мешочек с орехами, торбу с конфетами. А жинка его достает бутылку из шкафчика. Дарья тоже как бы оживает. «Дети, дети!» — говорит она хрипловато и улыбается. Зубы белые-белые. И белые руки протягивает сквозь решетку. Жинка Кузьмы дает дочке сито с подарками, и та держит его на весу. Тяжело так держать. А она терпит, закусив губу. Щедровщики-колядники торопятся допеть. Потом подходят и берут из сита подарки. Как только сито облегчится и Дарья может держать его одной рукой, она тут же второй рукой старается дотянуться до кого-нибудь из команды, чтобы погладить по плечу или по голове, как получится. Ребята боятся этих ее прикосновений. Норовят отскочить от оконца поскорее. Дарья обижается. Если ей не удается кого-нибудь погладить, раздраженно бросает сито и начинает трясти дверь.

И вот решил Витька пойти к Кузьме пораньше. Певцы присмирели.

Когда постучали в ворота, во дворе зашелся пес. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Коза рванулась. Поводок лопнул. Витька, устремившийся за ней, поскользнулся и рухнул в лужу.

Грюкнула дверь. Высмерток унял собаку, открыл ворота. Команда рассыпалась в полукольно, пытаясь остановить козу, а Кормач, чертыхаясь, отряхивался от грязи. Козу так и не удалось поймать. Вошли без козы. Звезда тоже забастовала. Она не только не крутилась, но и не загорелись лампочки. Видать, порвалась проводка, когда Витька падал. Дарья, увидев заляпанное лицо Кормача, затрясла дверь. Сверкая ведьмачьими глазами, бормоча непонятное, все больше и больше злилась. Гости начнут петь — не получается. Голоса от страха потеряли. Кое-как прошептали какую-то щедровку и молчат. Кузьма приглашает спеть еще. А команда молчит. Тогда Высмерток кинулся к двери, замахнулся на дочку обеими руками. Та скрылась, затихла. Тут затянули новую щедровку. Только распелись, как раздался душераздирающий вопль, и дверь содрогнулась от яростного удара. Щедровка оборвалась. Витька кинулся к оконцу. Припал к нему, дверь дергает.

— Даша! Не обижайся, иди сюда, — позвал он.

За дверью тишина. Витька обернулся к своим. Взмахнул руками, как на репетиции, но не успела команда рта раскрыть, как белые руки, просунутые сквозь решетку, обхватили Витьку за шею и притянули к двери. Витька оцепенел. Хочет обернуться и не может.

— Дядя, дядя, — кричит Дарья. — Мой, мой!

Детвора молча в сени. Глядят из сеней, как Витька извивается в Дарьиных руках. Самые малые в плач ударились. А Высмерток бегает вокруг Витьки, руками плещет.

— Дядя, дядя, мо-ой! — все твердит Дарья.

Витька вырвался наконец, обернулся к ней: «Прости меня, прости. Что же ты?! Напугала меня и сама страдаешь!»

Кузьма сует ему стакан красного вина.

— Оставь свое вино себе! — оттолкнул Кормач руку Шагова. — Даже звезда у тебя в хате не крутится и не светит. Оставь!

Вернувшись домой, Олисава попросил чаю. Пока Натка хлопотала на кухне, Владимир уснул под щебет Веснушки. Ему было странно-сладко оттого, что рядом его дитя, что еще не скоро судьба разлучит его с дочкой, притаившейся у него под мышкой, как птенец в гнезде.

МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

Перед самым Новым годом у первого секретаря райкома Богдана Жванка загрипповал шофер. И все равно целый день они мотались по району. Поздно вечером едва выбрался из машины. Назавтра пришлось Богдану ехать в область одному. Отчитавшись, он возвращался мокрой дорогой.

Уже у самой Мужичьей Богдана ослепил летящий навстречу КамАЗ. Богдан взял много влево...

Долгое время помнил только этот момент. Что было дальше в сознании не то чтобы стерлось, а ушло так глубоко, что всплыло уже после выхода из больницы. И то не сразу все, а какими-то ослепительно яркими фрагментами. Всякий раз он видел аварию как бы со стороны... Машина чудом оказывается на колесах. Мчится параллельно автостраде и врубается со всего маху в железобетонный указатель с метровыми буквами на нем: «Досхийская АЭС»...

Начинался апрель. Жванку надо было бы еще с месяц полежать в больнице: гипс с ног только сняли. Ходить только-только начал учиться, в корсете на костылях вышел он на крыльцо хирургии. Скворцы орут. По всей земле пропашные сеют, живою землею пахнет. А небо вдруг как придвинется, а потом как рванет назад на свою, положенную ему высоту. Жванок аж закачался. Тут шофер его под руки подхватил. Земля вертится, как пластинка. И песня. Это из новой «Волги». Водитель решил с музыкой встречать шефа.

— Вертится, — сказал Богдан сквозь дурноту. Корсет давил на поясницу. «И как же повезло, — в который раз промелькнуло, — что хребет не поломало».

— Вертимся, Богдан Гордеевич, — бодро сказал шофер, тревожно всматриваясь в искаженное слабостью лицо секретаря.

— Ну-ну, — сказал Жванок.

Комитас-младший и слушать поначалу не желал о выписке. Неделю держался. Потом махнул рукойи, не дослушав очередной монолог секретаря, вышел из палаты. Через час возле больницы остановилась «Волга».

Богдан приходит в райком спозаранок, пока никого нет. Скрипя костылями, взбирается на второй этаж, садится в специально для него раздобытое широкое с высокой спинкой кресло. По всему, до конца лета руководить ему не выходя из кабинета. Ездить Комитас категорически запрещает. Тряска противопоказана. Так вот по телефону и руководит. Вызывает к себе народ. Богдан старается делать это пореже. Не сезон людям в райкоме толочься. И сам за благо считает возможность не ездить чуть ли не дважды на неделю в область. Соберут на час-полтора, а целый день на поездку туда и обратно ухлопываешь. Двести кэмэ не шутка. Как-то первый обкома позвонил, справлялся о самочувствии. «Ты у нас, Богдан Гордеевич, на особом положении», — сказал. Вроде по-дружески, а там кто его знает, что подумал. Ведь вышел же он, Жванок, из больницы. Коль вышел, значит, ничего страшного. «Волга» — машина комфортабельная. Дорога в областной центр — люкс. Сиди себе, думай, музыку по радио слушай.

Всякие мысли лезут.

Только что закончилось бюро. Абуладзе накачку получал. Посрывал все сроки. Котельную надо было сдавать еще в феврале. Управились хотя бы до сентября. Склады ОРСа тоже, по всей видимости, не будут и в мае сданы. Снова строителям придется побираться по хозяйствам. Негде продукты хранить. Лето идет. Жара. Холодильники в рабочих столовых не бездонные.

Комитас-младший перед уходом из райкома пощупал пульс, выразительно покачал головой, глядя на пачку сигарет, которой вряд ли хватит до конца работы. Завтра уезжает второй на защиту диплома. Месяц его не будет. Третий секретарь только приступила. На нее рассчитывать пока не приходится. Пусть в курс дела входит. С культработой в районе завал. Одна стройка чего стоит: ни клуба, ни библиотеки. А молодежи уже около полутора тысяч. Со дня на день стройке дадут статус республиканской ударной. Надо оформить комитету комсомола право райкома, подыскать нового комсорга. Теперешний давно из возраста вышел. Бригадир экскаваторщиков. А комсоргом должен быть молодой, освобожденный от всех других обязанностей. К тому же бригадиру сейчас не до того: начались вскрышные работы на котловане. А с дорогой пока все еще не решено окончательно. От железнодорожной станции делается, от стройбазы строится, а середина ее — пока еще пунктирная линия. И бетонка пунктир, и железка.

Жванок потянулся за сигаретой. Взял ее, размял и, поколебавшись, оставил. Что-то Зайцева нет. А ведь вызвал еще до начала бюро.

Жванок представил себе, как ворчит и чертыхается председатель колхоза. Знает, зачем понадобился. Не хочет ехать. Ходит по колхозу, пыхтит, за сердце хватается, потеет. Тоже в больнице полежал. В санаторий бы ему. Вес бы согнать. Но попробуй выгони председателя на курорт. Упрется, как бык, засопит, только заикнись. Ага! Кажется, пожаловал. Ну, приготовься, Богдан Гордеевич. Разговор не из легких предстоит. Коль в приемной половицы скрипят, значит, Зайцев пожаловал.

Дверь открылась. Зайцев вошел, грузно переваливаясь. Лицо пунцовое. Уставился на первого выпуклыми желтыми глазами, тяжело дышит. Усаживается на тревожно постанывающий стул, умащивает тяжелые ноги под столом.

— Как жизнь в «Заветном»? Протянули воду в Святыни?

Богдан вопросительно смотрит на председателя. Тот нагнул коротко остриженную массивную голову.

— Атомщики тянут в городок магистраль от котельной. Ждем, когда закончат. Тормозят они нас. Котельная когда еще будет, а они уже трубы кладут.

— Зато вовремя люди воду получат и тепло в городке.

— Знаю, встретил на дороге машину Абуладзе. Ехидно так из-под очков на меня взглянул. Знаю...

— Знаешь — хорошо!

— Не дам я им девятое поле. Нет!

— Сколько они у тебя отчекрыжат?

— Нисколько! Такое поле! Я на нем без полива снимал по тридцать центнеров! — Зайцев уставился на Жванка своими совиными глазами.

— Могут отчекрыжить? — поправился Жванок.

— Разница всего в семь кэмэ...

— Всего-то? — деланно удивился Жванок.

— А то ты не знаешь? — хмыкнул Зайцев.

Жванок взял сигарету. Мял ее, вертел, пока не сломалась. Потянулся за другой. Потянулся за секретарской сигаретой и Зайцев. Закурили оба от одной спички из рук Жванка.

— Дорога станет короче на семь километров, а я потеряю стогектарное поле. Сто! Мне через железку на отрезанный клин будет несподручно.

— А если они пару переездов сделают?

— Знаю я эти «если». Только согласись... Они, конечно же, пообещают два переезда, а сделают один. Техника будет простаивать, дожидаться, когда шлагбаум откроется. У меня в страду каждая минута на счету.

— Ну, давай по-государственному, Андреевич!

— Им, видишь ли, захотелось ровную дорожку. Где ты видел ровные дороги, чтобы как стрела? Нету таких дорог на земле, потому что проложены они по земле... Где земля позволила, там и прошла дорога. Зем-ля!

— Семь километров немало, Андреевич. Дорога ведь навсегда. Дорога — это горючее, резина...

— Выходит, бензин и резина дороже хлеба? Интересно! У меня девятое поле под поливом. Сколько колхоз угрохал денег, чтобы мелиорировать это поле. Оно же на отшибе! Трубы, арыки... Теперь все на слом, а потом по новой. Деньги! У них, выходит, государственные, а у меня личные... Я с девятого поля получаю теперь до пятидесяти центнеров пашенички. Па-ше-нич-ки! И всегда не меньше будет. Земля она более навсегда, чем дорога. Более!

— Надо пойти на уступку, надо. Управление просит, трест просит. Они уже до своего министра дошли. И до твоего дойдут.

— Как дойдут, так и уйдут.

— Ну пойми же ты! Посмотри в перспективу. Вы же соседи. Рядом с колхозом такая организация, а потом предприятие.

— Колхоз и без АЭС был колхозом. И не последним в районе.

— Они же тебе помогают. Дорогу реставрируют.

— Дорогу? — Зайцев горько усмехнулся. — Побили мне дорогу, разворотили нашу дорогу КамАЗами и тракторами с экскаваторами, кто же ее, кроме них, виновников, восстанавливать будет? Полгода уже колупаются. До жатвы бы управились. Мне без дороги хлеб убирать во! — Зайцев показал ребром ладони зарез где-то на уровне своего третьего подбородка. — Да мы бы сами за два месяца восстановили полотно, если бы не принцип.

— Я знаю цену принципам, — продолжает спокойно Жванок, — и не хотел бы, чтобы кто-либо поступался ими в угоду амбиций.

— Амбиции?! — воскликнул Зайцев. — Ты что, нарочно так говоришь? Земля должна рожать. Земля, способная рожать, должна только этим и заниматься.

— Ну ладно, — отступил Жванок. — Видно, мы сегодня об этом не договоримся. Поговорим о другом.

— Ни сегодня, ни потом, Гордеевич! Это я тебе как первому секретарю заявляю. Не доводи до греха.

— Кстати, о грехах, вернее, о грешках. За тобою тоже водятся.

— Интересно послушать про себя, интересно. — Выпуклые желтые глаза уставились не мигая. И в каждой зенице уже суетилось по черту.

— Первое. Что у тебя за история с Баклановым?

— Он, что ли, приходил? — хрипло спросил Зайцев.

— Не приходил.

— На него не похоже, — облегченно выдохнул Зайцев. — Он не любитель ябедничать: земляной человек. Работяга.

— А она?

Зайцев завозился. Стул щелкнул суставом.

— Она? Она баба! Одно слово, что баба, да и все.

— Это правда, что у тебя с нею роман?

— Роман! — хмыкнул Зайцев и растерянно оглянулся на дверь. — Не роман, а горе. У меня два повода уволиться, уйти. Это поле, если вы отберете его у нас, и, как ты изволил выразиться, этот роман. Доведут они меня до настоящего греха.

— Не понял?

— А то, что такой человек, когда уходит от земли, грех сотворяет над собой.

— Похвальная философия. Так что?

— Не захотела она с ним жить — Бакланова Груша с Баклановым Шурой.

— Жили себе, жили и на тебе?

— То не жизнь была... — Зайцев застенчиво опустил голову.

— Ну и расскажи-ка.

— История давняя. Было время, когда я чуть не женился на ней. Только колхоз принял. Двадцать лет мазад, Она тогда уже школу кончила, работала дояркой, Приглянулась мне. Но... — Зайцев честно выпучил глаза, окатил желтым светом Жванка, — сам был между небом и землей. Жинка оставалась в сельхозинституте. Ей год еще оставалось учиться. В деревню ехать не хотела. Уперлась, ни в какую. Ну, я свободно поехал председательствовать. До развода дело дошло. А тут эта Груша. Увидит меня, как балерина. — Зайцев смутился и кашлянул. — Я тоже на нее глаз кладу. Чего уж! Скоро тридцать. Соломенный вдовец... Понимать надо... Может, и побрались бы. К тому шло. Да жинка моя разводиться передумала. Приехала. Вот и все приключение.

— Ну а дальше?

— Ничего дальше. Жинка вернулась, я успокоился. Она у меня видная была. Да и любил я ее тогда. Груша замуж тоже вышла — за Шурку, то есть за Бакланова.

— Ну и?..

— Детей не было. Сначала грешили на нее. Знаешь, как в деревне. Она и согласилась, что такая. Работа на ферме, известно, тяжелая. Все руками. Бакланов шоферил. Она доярила. Так и жили. Пока...

— Я слушаю, — посматривая на Зайцева, произнес Жванок.

— Вижу, что не веришь...

— Не могла ни с того ни с сего уйти от мужа после стольких лет. Они что, не мирили? Он обижал ее? Изменял?

— Не слышно было. Все переменилось вдруг. Пошла она в больницу к врачу женскому. А тот ей говорит, что детей она может иметь... Тут и началось!.. Она ему: из-за тебя я до сих пор бездетная. Ты виноват. Все! Концы. Ухожу, пока не поздно. Он: давай возьмем сироту, из детдома, значит. А она: хочу своего иметь. Кровиночку...

— Ты так рассказываешь, будто все сам слышал.

Зайцев покраснел.

— Не слыхал я, как там они свои отношения выясняли. Груша мне рассказывала. Пришла и давай. Впервые за двадцать лет обратилась ко мне. Плачет и рассказывает. Жалко так стало.

— Сколько ей лет?

— Около сорока что-то.

— Где она сейчас?

— Вроде на стройке. Общежитие ей дали как будто. Жалко, хорошая доярка ушла. Эта стройка у меня всех людей переманит... Постой-постой, не перебивай! Я к самому главному подошел. Не хотел все рассказывать, да передумал. Тебе расскажу дальше, как на духу. У нее, наверное, ребенок будет... мой. — Зайцев замер, будто бы дышать перестал.

— Я не верил, — ответил Жванок после некоторой заминки. — Не верил. Думал, поклеп.

— Мужика, Шурку, жалко, — пробормотал Зайцев. — Земляной человек. Она ушла, он как свихнулся. Посрывал в доме полы, оранжерею сделал. Она цветы любит, говорит Шурка, людям объясняет. Узнает, что у меня столько тюльпанов, вернется...

Зайцев ненадолго смолк.

— Я ей снова безразличен, как тогда, когда жинка ко мне приехала.

— А она тебе?

— Нет. Она мне небезразлична. Она, понимаешь... Я уже давно на себя рукой махнул. Смотреть в зеркало годами не мог. Бреюсь и плююсь... Вымотаешься за день. Колода колодой. Я и махнул на себя рукой. А теперь тоскую по Грушке. Дитя моего носит, может, потому...

— Жена догадывается?

— Видать, слух и до нее дошел. Но мы пока не касались этого вопроса.

— Ну, ладно. С этим покончили. Второе. Почему не принимаешь в колхоз, как его? — Жванок заглянул в записную книжку. — Василия Федоровича Конешно.

— И не приму.

— Ведь возвращается человек. У других бегут на стройку, к тебе же возвращаются.

— Хватит! Хлебнул я с этим фокусником... У меня трактора не лишние.

— Именно. Этот Конешно механизатор. Чем плохо?

— Я повторяю .У меня нет лишних тракторов, которые этот Конешно большой любитель топить в озере.

— А-а? Он тот самый?

— А какой же? Мне чудики не нужны. Хватит.

— Чудики, говоришь? Да на них, если хочешь знать, мир стоит.

— Может, на каких-то и стоит, только не на Ваське. Под ним этот мир трясется.

— Ну-ка, ну-ка, напомни историю с трактором!

— Есть в управлении у Абуладзе женщина, кажется, экспедитор, из-за нее все и случилось. Влюбился Васька. Она замужняя. Решил привезти трактором с острова тюльпанов... И смех и слезы. Уйди Грушка от Бакланова пораньше, не надо было бы гнать трактор по озеру, взял бы у Шурки.

— Не взял бы, — улыбнулся Жванок. — Расти тюльпаны у него под ногами, он все равно погнал бы трактор через лиман на остров. Психология влюбленного. Ему надо обязательно звезду и непременно с неба достать.

— Не возьму! Нет у меня настроя снова с ним Мы тариться. Хватит. Пускай другие помучаются, поотвечают за его судьбу...

— Итак, подведем итог нашей беседы. Два вопроса остаются открытыми. — Богдан снова закурил и тут же отложил сигарету. Голова кругом пошла. Севшим голосом продолжил: — Остаются открытыми вопросы о дорогах и с этим парнем. И еще один.

— Какой еще? — вздохнул Зайцев.

— ...И еще один. Надо тебе поехать, Андреевич, в санаторий. Займись в конце концов не делом, а телом. Ну куда это годится? Дышишь, как паровоз. Пожалей сердце. Оно же не металлическое... Чуешь?

— Спровадить хочешь, чтобы без меня поле отобрать?

— Да не о поле я сейчас думаю, а о тебе, чудак-человек!

— На чудиках мир стоит, — ответил Зайцев.

Прозрачные, невесомые, наполненные сладким соком степных цветов, с разноцветной пыльцой на лапках, кружились пчелы над ними — этими двумя, совсем еще мальчишкой и девчонкой, упавшими на горячий майский песок у самой акварельной кромки моря. Пчелы кружились, как будто им делать больше нечего было. Как будто бы не им предстояло свершить исконное пчелиное дело — собрать майский мед. Пчелы вились над ними, образуя золотистый зонтик.

— Слушай, Андрей, а ты заметил, что у нас даже фамилии почти одинаковые?

— Лидка! А ведь правда! Ты Пшеничная, я Колосов. Как-то даже в голову не приходило...

— И как быстро у нас вышло! Мы ведь и месяца не знакомы...

— Месяц — это много.

— Разве? А для меня он пролетел словно день... А ведь целый год мы были рядом!

— Даже ходили по одному дому! Ты внутри, а я по крыше...

— Я часто задумывалась. Мажу кистью подоконник, мажу и застыну. Так бывало, наверное, когда ты проходил надо мной по крыше. Я как знала в тот момент, как чувствовала твое присутствие, твои биотоки.

— Чувствовала, конечно!

— Ты знаешь, у нас в бригаде работает женщина, Грушка. Из деревни твоей. Она еще от мужа ушла...

— Знаю.

— Так вот она потихонечку подкрадется ко мне, когда я замру над подоконником, и за живот меня как схватит... Хохочет! И что за страсть такая!

— Взяла бы да одернула.

— Я однажды при всех и осадила ее. Грушка, говорю, что ты меня как пьяный мужик хватаешь!

— Молодец!

— А она еще пуще прежнего хохочет. Дурочка, говорит. То же примета есть такая. Когда девушка задумывается, надо ее за живот хватать. Быстрее замуж выйдет. Смотрю, а у нее уж слезы на глазах. Говорит мне: замуж-то не напасть, с мужем бы не пропасть...

УДАР

Каждый вечер над берегом появляется оранжевая звезда. Каждый вечер глубоко под вулканом вздрагивает неиссякаемый, готовый вырваться наружу огонь подземный. И не может, потому что зарос лавой его путь, путь подземного огня к солнцу, которое и породило его в начале начал. Ничто не грозит ни обиталищу подземного огня, ни гармонии околосолнечной, ни Вселенной, мизерная частица которой наше Солнце. Каплей Времени летит оно по крутой спирали извечного своего пути, названного человеком МЛЕЧНЫМ.

Едва восходит над берегом неба оранжевая звезда, названная Марсом, в кристаллах соли, осевшей на дно озера, появляется новая грань. Острые, молодые, бессчетные числом, эти грани испускают неисчислимые лучи, и матовая поверхность Актуза начинает светиться. И в этом недолгом сиянии отчетливо проступает холмистая степь, откуда доносится сладкий запах молока, степных растений, дух человеческого жилья.

Лишь через месяц смог Олисава уйти в отпуск. Отправился в родные края, однако не в Красные Кручи, а в Чернокаменку. Там Жванок выхлопотал при доме отдыха для него комнату с удобствами. Жить в отцовской пустой хате Владимир пока не мог. Но не отдыхать приехал Олисава.

Третий день ни свет ни заря мечутся краем воды скрипуны. На весь мир обиженно сетуют, мол, ветер взбаламутил воду, а та и рада — загудела, запенилась, непроглядная на косе да и на отмелях — пастбищах скрипунов, этих некрасивых жадногласных длинноклювых приморских птиц. Крики их понятны. Третьи сутки голодны. Пусть бы сами — не страшно, а то ж у них мальцы на озере вылупились. Вякают безголосо. Охляли. А где же им корм в такую непогоду раздобыть?..

Руснак думает об этом. И радуется старый. Он-то знает, что к следующему утру шторм утихнет, потому что появились на прибрежных скалах молчуны. Эти птицы — предвестники штиля. Мрачные и тяжелые на подъем, они терпеливо ждут покоя. Покой принесет им обильную жратву. Молчуны — не охотники, они питаются падалью моря. После штормяги всегда есть чем поживиться. По всему затихшему заливу — лети да подбирай — волны несут то укачанного дельфиненка, то убитого о камни зазевавшегося молодого осетра, то застигнутых шквалом тех же самых скрипунов и других чаек с поломанными крыльями...

Много работы у молчунов. И сделают они ее быстро, без суеты и криков. Знают эти птицы: всем хватит еды. А управится стая, так сразу же улетит дальше — в те края моря, где шторм гуляет. Молчуны знают, куда им лететь.

Руснак глядит в море. О том, что волнение идет на убыль, знает наверняка, потому что, за целый, считай, уже прошедший, день всего один раз взметнулся фонтан над Китом.

Руснак даже свыкся с невероятным в начале этого шторма событием. Кит никогда не появлялся весной. Какой бы шторм ни случался. Время Кита — конец или начало года. Самые холода — его время. Так было всегда. И вот на тебе. Такой себе обычный шторм, первой грозы волнение... В старые времена случись, паника бы началась... Народ побережный — суеверный. Теперь времена иные. Хотя соседка выбегала — было дело — спозаранку; оглядываясь, выскочила на берег с иконой. Видать, Жменя давно к сетям не шастал. Надумал в штормец сходить, вот она и засуетилась, соседка. Неужели не испугаются Кита? Руснак все ночи напролет глаз не сомкнул, стерег момент, когда же сосед на разбой выйдет. Руснак решил наконец. Жестокое дело замыслил. И дождался своего часа. И не потому, что Жменя бахвалился несчетно раз, что не взять его Руснаку, мол, неуловим Жменя, а коли так, значит, и чист, никакой он не браконьер, а мирный побережный житель. Говорит Жменя так, а глаз его черный косит в сторону хаты Руснака, и все понимают: действительно Жменя — дока в разбойном рыбопромысле, такому нипочем даже сам Руснак — этот неутомимый сторож Досхия. Нет, не обида питает Руснака терпением, не страсть взять с поличным неуловимого Жменю во что бы то ни стало именно на этот раз. Руснак знает, что взять его можно. Но разве изменится что-то после этого? Заплатит Жменя государству деньги, купит новую лодку и мотор к ней, сплетет новые сети-аханы и опять выйдет на свой верный промысел... Брать Жменю марно[1]. Уничтожить соседа настал час — так решил Руснак окончательно. Утопить Жменю — тем самым избавить море раз и навсегда от этой ненасытной пиявицы. Грех? Что же, такие грехи не самые тяжкие... Так решил и считает Руснак — этот старый страж моря.

От оконца он не отходит. Все глаза проглядел и не зря — чует. Чует его сердце: пойдет в последнюю ночь шторма сосед к ахану за краснюком. Не побоится Кита, потому что давно Жменя знает: Кит — это сказочка из прошлого. Сейчас верят ей разве что выжившие из ума старухи, разве что ребятишки-мальки пугаются ее.

Гудит Досхий. Первая гроза над ним отбушевала. Как раз под грозой и фонтан поднялся. Руснак вздрогнул, увидев его. Тут же следом подумал, что померещился ему этот фонтан. Только подумал так, как столб воды, словно от глубинной бомбы, поднялся посреди залива. Потом еще несколько раз в течение шторма кидал в небо воду Кит-Штормяга. Так в простонародье прозвали его. Ученые по-своему называют это явление. Так повелось, что у народа одно понятие о природе, а у науки другое. А кто прав, кто ближе к правде — не Руснака дело. Ему надо море беречь, живность в нем от всякой, вроде Жмени, нечисти охранять. Стар Евграф Руснак. Всю зрелую жизнь отдал морю Досхийскому, много пользы от Руснака было. Неизмерима та польза. Так думается старику, пока не вспомнит он о Жмене. Жменя на нет сводит всю жизнь Руснака. Перечеркивает Жменя смысл этой жизни.

А то, что зафонтанировал Кит-Штормяга в неурочный час, еще большее утвердило Руснака в решении: Жмене ни на земле, ни на воде не место.

Ближе к полуночи, убаюканный успокоившимся сердцем, решившейся окончательно душой, задремал Руснак, сложив костистую, некрасивую даже в седине голову на руки. А руки длинные, мосластые, руки рыбака или земледельца, легшие на подоконник, они как бы сами учуяли, что Жменя спускает лодку... Они и разбудили хозяина своего беспокойного.

«Давай-давай, бандюга, спускай скорлупку... Эге, да ты не один... Жаль, что не один. Значит, пока что оберегает тебя судьба! Банда, ворюга, вредитель... А какому бесу ты нужен? Видно, какому-то надобен, для его проказ и надругательств над делами людскими...»

Руснак дождался своего момента. Жменя и сообщник подручного себе подобрал, опыт передает — выгнали лодку подальше от камней и уже в заливе запустили двигатель. Мотор чуть слышен. Прибой хорошо звуки глушит, но Руснак слышит, что работает двигатель на лодке Жмени натужно, а это значит, что волна в заливе еще мощна, а Жменя ведет лодку против нее.

Руснак решил идти на байде. И мотор мощнее, стационарный, и на воде такая лодка устойчивее, нежели самодельный катерок. Спускался по тропке не спеша. Море кипело. Но Руснак знал, что это последние часы волнения. Море пахло сладко, как трава молодая на холмах, потому что там открыта она солнцу. Жменя вряд ли слышал и видел море и на этот раз. Жменя моря не видит. Он идет в него, видя и слыша не его, а Руснака: инспектор спит, болеет, уехал к начальству... Жменя, спроси его, не знает, что море пахнет не только рыбой или опасным промыслом... Эх‑х, ты! Прожить у моря всю жизнь и не вдохнуть его воздуха свободно, как добрый побережный житель! Собачья жизнь, думает Руснак, запуская на полную мощь двигатель байды. Он не боится спугнуть Жменю. Он знает, что тот уже далеко и слышит сейчас лишь голоса уставших воды и ветра...

Руснак шел наугад. Он примерно знал возможное место Жменевой ставки. Однако старый сторож Досхия малость просчитался. Вот лодка Жмени. Помощник веслами удерживает ее носом к волне, а Жменя, перегнувшись через пологий борт, выбирает ахан...

Руснак просчитался. К тому же темно, да и волнение крепковатое. Тяжелая байда инспектора на всем ходу ударила в борт Жменевой лодки. Хрустнуло дерево, заорал помощник. Верно, он от испуга — зеленый воришка, за жизнь испугался. Жменя орать не мог. Он всегда начеку: заорать — значит выдать себя, по голосу ведь узнает Руснак.

— Ты что-о-о! — кричал помощник уже из воды. Лодка Жмени перевернулась и уже тонула. — Батя-я! Ты что-о-о?

Руснак, сделав круг, заглушил двигатель. Нет, не обознался. К байде вразмашку, выскакивая из волны чуть ли не по пояс, плыл Павел. Следом, тяжело отдуваясь, в намокшей фуфайке бил об воду короткими руками Жменя. Оба плыли спасаться на байде...

— Ба-атя! Это же я! Ты что-о! — кричал сквозь взмахи Тритон.

— Да, — сказал Руснак слабо. — Не думал я, что это ты.

Тритон этих слов не расслышал. Он уже держался за борт байды, намереваясь, отдышавшись, забраться в нее.

Понимая его намерение, Руснак подождал, пока подплывет Жменя. Ждал, чтобы не говорить лишних слов. Лишние слова расслабляют решимость, а Руснак уже решил.

— На байду я вас не возьму! — лихим голосом против ветра крикнул Руснак.

— Сосед! Ты что-о? — страшно возопил Жменя. — Мы же люди! Мы же... Это же твой парень, а я твой сосед... Ты что-о?!

— Отдышитесь, это я вам разрешаю, а потом от винта.

Жменя понял: так будет. Понял и застонал. Тоска обняла Жменю. Не вода морская весенняя льнула к его горлу — хладная, беспокойная. Смерть покачивала Жменю на своих гладких костях. А Тритон все еще не верил Руснаку. Думал, что старик просто хочет повоспитывать.

— Ты чего? Тритон! Заходи с той стороны, а я с этой... Он же сумасшедший! Он стронулся, не бачишь? Раз он тебя не берет, своего названого ребенка, значит, свихнулся... Что с ним балакать? Давай! — кричал Жменя.

— Куда? — поднял весло Руснак. — Руки поотбиваю! Не смей! — снова чужим голосом закричал инспектор.

— Батя-я! Ты что-о! Не возьмешь? — кричал Тритон. — Он же не доплывет, слышишь? Я ведь тоже... Я же с ним только так, посмотреть! А ты... Я не могу его бросить... Батя-я!

— Ну, посмотри, сынок, посмотри... — Руснак запустил мотор. Байда пошла.

— Батя-я! Эге! — еще некоторое время доносилось до Руснака.

Все глуше мотор байды, все тише голос воды, будто Руснак поволок к берегу не сеть аханную, а штормовой ветер.

Тяжелый, кривоногий Жменя, оказавшись в воде, стал сразу же меньше объемом. Тритон со страхом глядел на него, плывущего рядом, жалко отдувающегося, икающего то ли от холода, то ли от потрясения.

Тритон физически ощутил себя на месте Жмени. С каждым мгновением все меньше и меньше сил остается в его клешневатых, толстых руках.

— Фуфайку скинь, — перевернувшись на спину, отплевываясь от захлестнувшей волны, крикнул Тритон.

— Там... там... — Волна ударила и Жменю, вторая накрыла его с головой.

Тритон кинулся на помощь. Выдернул Жменю на поверхность, стал стаскивать набухшую ватную фуфайку.

— Там, — глядя на полетевшую по гребню очередного вала одежду, выдохнул со стоном Жменя, — там гро́ши.

— Большие? — сдержанно спросил Тритон.

— Порядочные, — Жменя снова хлебнул штормовой воды. Выпучил и без того ошалелые зенки.

— Дурак! Кто же в море с деньгами ходит?!

Освобожденный от фуфайки, Жменя недолгое время плыл легче, но вот снова зачастил. Тритон оглянулся: ноги в тяжелых ботинках Жменю больше не слушались, тянули вниз.

Тритон приблизился к Жмене. Стараясь сзади — боялся мертвой хватки. Жменя еще не тонул, но был близок к этому, и потому так же опасен, как тонущий.

— На спинку ляг, Жменя, мать-перемать, — крикнул Тритон, отбиваясь от загребущих, судорожно нацеленных на Тритона рук.

Жменя еще мог соображать трезво — послушался. Тритон содрал с него обувь.

Снова плыли рядом. Тритон пока еще легко. Жменя все тяжелее и тяжелее.

— От жинки прятал. Зашил в куфайку. Хто же думал, что так выйдет.

— Хватит! Плакали твои денежки!

— Ничего, ничего. Выплыву, даст бог, посчитаемся. Я с ним расквитаюсь. И за лодку, и за белужину, и за драгоценную куфаечку.

— Будешь об этом — брошу! А один ты не выплывешь! — крикнул Тритон, взлетая на очередной вал.

Жменя сманеврировать не успел, вал накрыл его. И отпустил не сразу. Посиневшее лицо, безумные глаза вырвались к свету занимающегося утра.

Тритон не приближался к Жмене. А тот, понимая маневры Тритона, всякий раз, когда они оказывались рядом, умоляюще взревывал:

— Бросишь меня? Бросишь, Павля? А‑а‑а?

— Опасаешься? — переспросил Тритон.

— Боюся... я вас... Руснаковых...

— Молчи, Жменя! Побереги силы! До берега вон еще сколько.

— Не бросишь? — хлебал воду, пытался приблизиться к Тритону Жменя. И оттого, что настичь Тритона не мог, кричал: — Не бросай, а?

До берега оставалось совсем немного. С полмили. Тритон уложил Жменю на спину. Тот лежал враскорячку. Разбухший от долгого пребывания в воде. И в то же время сжавшийся как-то. На счастье, шторм окончательно стих. Вода держала без подвоха. С полчаса назад Жменя закрыл глаза. И более не желал их открывать. Плыл он почти бессознательно, держась голоса Тритона. Плыл и бредил.

— Утоплю-ю‑ю! Утоплю его!

— Нет, Жменя, нет! — после продолжительного молчания возразил Тритон. — Что же ты, Жменя, плавать не научился? Всю жизнь морем ходишь, а?

— Руки у меня короткие, — хекая, сипел Жменя. — В молодости не ахти как плавал, а сейчас какое там.

— На этот раз ты, Жменя, выбрался, а вот в другой, может статься...

— Да-а! — бормотал Жменя. — Одному в море выходить — погибель верная!

Павел почуял всем телом, что вода потеплела. А это значит, берег тут — в полусотне метров. Он видел, что выплывают они со Жменей вблизи Черных Камней.

Голос петуха влетел в распахнутую форточку и вошел в сон Олисавы. Спящий шевельнулся. Сквозь сон Олисава понимал, что сейчас увидит самого себя и, как всегда, почему-то чуть-чуть не таким, каков есть. Он всегда снился себе не таким, каков на самом деле. Высоким и статным он видел себя во снах. С пышной шевелюрой. И снова радостный вопль петуха. Владимир вздохнул, почувствовал утреннюю свежесть. Было в ней что-то от леса, что начинается за стеной двухэтажного деревянного дома, еще что-то от степи, которая пролегла между морем и лесом. Было в этом влетевшем в форточку петушином крике что-то от покрытых чебрецом валунов на холмах.

«Утро, пора!» — подумал Олисава. Куда-то надо бежать. Лучше всего на мыс. То, что он там увидел, удивило: моря не было! Пространство, в котором извечно переливалась изумрудно-бирюзовая синева, было пусто. «Господи, — пронеслось, — это же сколько рыбы пропало!» Стал всматриваться: ни блестки, ни шевеления. Значит, ушла вместе с водой! Ну конечно, это так. Он не раз видел, бывало, такое по вечерам, когда вода вдруг уходила от мыса. Как бы отступала. Отлив бывал небольшой. Обнажалось какое-то пространство вдоль мыса. Рыба знала, на что способно ее море, успевала уйти от берега. Значит, и на этот раз успела... За спиной его произошло невероятное: исчезла деревня, из которой только что доносился голос петуха.

— Ох! — выдохнул Олисава. — Я же сплю. Я все еще сплю...

В открытую форточку вновь влетел знакомый петушиный голос. Олисава опять пошевелился. И увидел Натку. Она стояла на золотой ленте песка у самой воды. И сама она, золотистая и сверкающая каплями воды, казалось, вот-вот взлетит над пляжем и поплывет в синеве, как плавала сейчас в море...

Начинался новый сон. Добрый и чистый. Он затмит своими красками предыдущий. Человек, спящий на втором этаже, в одном из домиков дома отдыха, никогда не вспомнит его. Никогда-никогда. Правда, порой наяву будет силиться понять, что же его время от времени беспокоит, когда по вечерам он видит обнажившееся дно у мыса, или когда, проезжая мимо, бросит взгляд в сторону пересохшего соленого озера...

Павел глядел сквозь слезы, как Жменя, спотыкаясь и стеная, уходит к своему дому. Идти-то всего ничего, а Жменя, изнемогший от страха, злости и старости своей, делает это так долго, что Павел устает глядеть ему вослед. Он сам со всхлипом вдыхает утренний, пахнущий грядками теплый воздух огорода. Смежает обожженные морем глаза, опускает голову на бесчувственные, оттого кажущиеся чужими руки.

Какое-то время он неподвижен. Мокрые, лоснящиеся на солнце, потертые и вылинявшие джинсы придают ему вид морского невиданного животного, убитого штормом и выброшенного на песок.

Павел на какое-то время теряет чувства: ни мысли, ни проблеска сознания. Он растворился в покое.

И только когда одежда высохла, он пошевелился. Боль! Да, теперь это была только боль — знакомая боль измученных мышц. Он сел, расстегнул «молнию», вылез из одубевших от досхийской соли штанов. Стало немного легче. Полежав самую малость, пополз к Черным Камням, и на ощупь, слегка раня все еще мало чувственные руки, принялся нашаривать в воде и отдирать от камней черно-рыжие, поросшие травою мидии. Не глядя, он клал их на плоский камень. Когда набралось около десятка, лег на тот же камень и, не поднимая головы, вслепую голышом стал разбивать панцири, есть их содержимое. Потом он опустил лицо прямо на битую ракушку. Солнце сжалилось над ним, ушло в облако. Но легче Тритону не стало.

— Скотина! — сказал он. — Какая же я скотина...

Он лежал, уткнувшись лицом в разбитые ракушки, и все повторял, повторял эти свои слова.

ДОВЕРИЕ

Узким, многокилометровым проливом из Мирового океана, несомые густо соленой водой, движутся по первому теплу в мелководный Досхий сонмища медуз. От берега до берега полным фронтом массы бледного желеподобного вещества неторопливо вливаются в малосоленую стихию извечного природного заповедника, чтобы процедить его в течение лета, там же умереть с первыми холодами и упасть на грунты неглубокого досхийского дна смрадным и долгим грузом. Куски вялого перламутра всмятку заполняют по весне Досхий, чтобы пожирать его фитопланктон. Порою кажется: так много медузы в Досхии, что еще немного, и иссиня-изумрудная влага моря превратится в отвратительный кисель. В такие моменты кажется еще одно: теплое мелкое море потому и штилюет преступно долго, что его насыщенные хлипкой биомассой воды не в силах раскачаться под ветром. И лишь береговой бриз, предвестник в этих местах летних гроз, умеет раскачать Досхий до самого дна. И сотворенный им штормяга с омерзением выкидывает на сушу парализованную бурными движениями воды беззубую хищницу. Еще день солнца, и недавняя слякотная плоть высыхает в прах, исчезает с лица земли, как будто ничего и не было. После шторма Досхий блаженствует, наполняясь фитопланктоном. Но длится это благоденствие от силы неделю. Далеко в Мировом океане в его крутосоленой воде, словно выдохи недр земли, поднимаются в верхние слои подводного обиталища новые миллионы холодных, хлипких существ. Пройдет несколько суток, и они, нащупав струю из океана в Досхий, вольются в ее течение.

Было время, когда на траверзе Красных Круч перед медузой вставала непреодолимая преграда. Именно в этой части пролива вода Мирового океана встречалась с досхийской и становилась менее солона. Об этот рубикон и разбивалась атака злокозненной биомассы. Медуза откатывалась назад, несолоно хлебавши. Малосоленая вода вставала на ее пути непреодолимой стеной.

Две реки и двадцать речек испокон века несли в Досхий сладкую воду лесостепи. Море, насыщаясь земною влагой, слало в степи и леса мягкий бриз, который нес очистительные грозы летом и снегопады зимой. Но потом на многих речках люди построили водокачки: понадобилась вода для того, чтобы взять в долинах небывалые урожаи.

Речки — это тропки, по которым ходили друг к другу Досхий и Равнина. Они стали почти непроходимыми, когда люди вдоль них по всей равнине построили заводы, в которых невиданная сила превращала камень в ослепительно золотую жидкость. Нужна была вода, чтобы охлаждать металл. Из него кузнецы ковали машины и корабли.

Заводов становилось все больше. Они появились по берегам двух больших рек — Северной и Малой. Вскоре после этого Досхий почувствовал: изменился вкус большого стока. И только в паводки, когда на Севере шло таяние снегов, море получало достаточно сладкой воды.

Евграф Руснак — высокий, сутулый, без живота и второго подбородка. Краснолицый, вислоусый. Седина его какая-то зеленоватая. Если бы отпустил бороду, как пить дать чистый Нептун. Говорит с моряцкой сиповатостью. Ни одного лишнего слова. Только для дела.

Они сидят в тени причелка — Евграф Руснак и Олисава, — на изъеденной временем широкой, прочно сколоченной скамье без спинки. Доска посередке — вдоль давно треснула, выгнулась. Олисава тяжел. Под ним старая скамья покряхтывает. Хозяин этого двора с курами и самодовольным петухом на огороже, хатки в один скат сидит, не шевелясь, глядит в море. Оно штилюет и потому напоминает в этот момент — все усеянное мелкой пламенной рябью — расстеленные на весенней траве для просушки и ревизии зеленого капрона мелкоячеистые сети.

Олисава молчит. Он уже задал старику свои вопросы. Ждет, когда старый моряк соберет слова для ответа. Олисава поправляет на переносье легкие полутемные очки. Неделю, как познакомился он с Евграфом, а определить возраст этого деда никак не может. Кажется, старику значительно больше шестидесяти, особенно когда тот молчит, как сейчас. Но лишь заговорит, да с цифрами, да с фамилиями людей, приезжавших писать о беде Досхия пятнадцать, а то и все двадцать лет назад, оторопь Олисаву берет. Откуда такая память? Сначала не верил. Записал номера газет и даты их выхода, поехал в библиотеку — все точно...

После этого стал Олисава записывать за Руснаком все до последнего слова, слетавшего с губ рыбинспектора. Размышлял Олисава так: если директор ДосхНИИРХа не даст последних данных по проблеме, придется сослаться в статье на свидетельства Руснака.

Чем чаще встречался Олисава с Руснаком, тем больше разгорался у него интерес к нему.

Старик зашевелился на другом конце скамьи.

— Я человек необычайный. Еще в молодости меня невзлюбила фортуна. Помню, однажды такая весна сюда нагрянула, спать невозможно. Верчусь ночи напролет. А ведь немолоденький.

— Это когда же было? — спросил Олисава.

— Так сразу же после войны. В тот год Маруся приехала.

Олисава хотел сразу же и о Марусе уточнить — кто, мол, это, имеет ли отношение к теме Досхия?

Но старик как будто прочитал мысли гостя: «Не удивляйся, Маруся имеет самое прямое отношение к Досхию... Зря не сказал бы это имя...»

Олисава включил диктофон. Записывать в блокнот за стариком он не решался, потому что при самой первой встрече заметил: на бумагу и карандаш глядит Евграф как-то странно. Вроде они его не то что пугают, тревожат вроде бы. Владимир всегда возил с собой диктофон. Для скорости хорош. Пока блокнот откроешь, пока запишешь. Диктофон в таком деле — вещь незаменимая. Вот и Евграф на него благосклонно реагирует. Даже в руки несколько раз взял. Диктофон крутит свои бобины, Руснак рассуждает о Досхии и рассматривает аппарат.

— Тогда море не таким было. Чище слезы детской было наше море. Сейчас одни медузы сколько натворили.

Старик ненадолго смолк.

— От моря здешние весны очень зависят. Когда оно было таким, какому положено ему быть, то есть чуть соленым, воздух от него по весне целительный шел. Веяло от моря молодым духом. И этот ветерок вздымал все плодоносные жилы жизни. И люди крепчали, и растения. Тут на побережье такой народ красивый да сильный и умом, и плотью рождался... А хлеба! Сильная пшеница, слыхал о такой? Здесь она сама по себе образовалась, никто ее не выводил. Без селекционеров получилась. Греки, а потом генуэзцы из-за нее, знаешь, сколько крови пролили? Не спалось мне в ту весну. Выйду к воде, сяду на банку... Море светится, словно луна опустилась на грешную землю. Легла и растекается. Ну, думаю, это к добру со мною такое. Наверное, пришел час и мне добра познать. Запряг я спозаранок телегу, погрузил весь лук, что остался, и в заготконтору повез. До города тут всего-то ничего. По теперешним временам пятнадцать минут на легковой. А на волах, да еще после зимы отощавших... Не забывай, что сорок шестой год это был. Мы только обзаводились скотом. Отвыкли за войну хозяйничать, не успели кормов заготовить, да и не было в сорок пятом ни трав хороших, ни времени, только пошабашили. Не все мужики успели вернуться, а половина и вовсе не пришла. Я тут рядом был, партизанил, сначала в лесах, потом в каменоломнях. Вылез с-под земли чуть живой; потому что травленный был изрядно, остался дома. Досхий меня и выручил. Дышал я его свежим духом да луком поддерживал себя. Посоветовали мне луком питаться. Я его во всех видах потреблял — и жареный, и печеный. К весне так остогид мне лук, что решил я его, значит, сдать государству. Везу. Солнышко встало. Море в затылок дует ласково. Ну и вздремнулось мне. Ночь ведь не спал, а мечтал. Прокинулся где-то уже под самым городом. Волы мои топают как-то не так, а с оглядкой. Увидели, что я проснулся, даже остановились. Я с телеги спрыгнул, может, думаю, рассупонились. Нет, в порядке. Вертаюсь назад, гляжу — и остолбенел. Не телега у меня, а зеленая клумба. Лук-то мой в момент пророс, да так дружно, так высоко, что глазам своим не верю.

И снова пауза...

— Ну и что же потом? Сдали свой лук?

— Кто же его такой примет? Повернул я в ближайшую деревню. Там и оставил. Бабы высадили тот лук на семена. Это все проделки Досхия. Такое дыхание у него было, что лук за пару часов выгнало так, что и на грядке не всякий раз в месяц получается.

«Интересно, — подумал Олисава, — но какое отношение это может иметь к теме?»

— Это я тебе рассказал для оживления твоей статьи. Не все же цифрами будешь сыпать. Читать такие статьи скучно. Надо, чтобы твоя статья по сердцу пришлась даже бюрократу... Когда рыба на нерест шла, церкви окрест не колоколили. Запрещалось. Такой еще факт. Каждые три версты по реке — два казака при оружии в лодке. Каждые две версты по берегу — пешая охрана. Берегли рыбку. Знали ей цену. Я тогда мальцом был, а помню, что в реку без надобности камушка не кинешь. А нарушишь, выпорот будешь.

— Так один и живете с самой войны?

— Почему с войны? Я и до войны один был, — просто ответил дед.

— У вас что, не было семьи?

— Пытался обзавестись, да не выходило... Говорить на эту тему не хочу. Дам-ка я тебе свой дневничок, почитай, если так про меня тянет узнать.

Старик пошел в хату. Вскоре вынес довольно объемистый том в переплете.

— Тут история, которая повернула мою жизнь круто и беспощадно. В конце апреля восемнадцатого года судьба бросила меня с Балтики на Досхий. Я ведь моряк. Революция застала меня на флоте. Пришлось повоевать и на море, и на суше, и даже под землей. В местных каменоломнях... Ранен был обширно, но не сильно, как раз перед приходом сюда кайзеровцев. Потом снова очутился в Питере. Учиться хотел очень, да не вышло, как хотел... Я тогда литературой увлекся, самообразованием занялся. Думал, что регулярные записи, работа со словами повысят мою грамотность. А на поверку выяснилось: я записал историю своей трагедии. Почитай! Жизнь моя кончается, а дневник до сих пор никто, кроме самого меня, так и не раскрыл...

ДНЕВНИК РУСНАКА

5 сентября 1917 года

Крейсер «Рига»

После обеда был митинг, на который я попасть не смог, так как дежурил на электростанции. Говорили, что был хороший оратор, известный большевик, который опроверг всех этих высоких деятелей в нашем временном правительстве, их низкую политику. Особенно досталось Керенскому, который на Московском съезде продавал Корнилову судьбу России. Русский народ должен понять, говорил оратор, что творят эти властелины, поднявшиеся на царственную высь. После митинга мы весь вечер говорили о политике, все желали одного, чтобы власть перешла в руки Совета, вновь переизбранного. Желали отобрать в пользу революции деньги министерские и церковные.

Едва я направился, чтобы что-нибудь из этих впечатлений записать, как сыграли сбор, на котором говорилось о декрете Временного правительства, провозглашавшем демократическую республику. Мы были недовольны декретом, ибо хотели видеть серьезное народное дело, а не пустые уговоры в пользу Керенского. Какая же это демократия, если у власти те же капиталисты — Терещенки и т. п.? Надо в жизнь теперь проводить самое для народа существенное, а именно: земельную реформу, рабочий вопрос... А после этого и огласить республику и желательно так, чтобы к этому моменту были созданы на местах органы народного управления. Этой же ночью наш матросский комитет решил 5 сентября праздновать как полугодовщину революции. Но ввиду раскрытия корниловского заговора торжество решено было отложить до лучших времен. Было к утру решено и такое: красных флагов не спускать до тех пор, пока не будет в России не на словах, а на деле подлинно демократической республики...

Утром на палубе были разбросаны недоброго содержания плакатики, в них корабельная контра чернила решения ночного заседания нашего комитета.

6 сентября 1917 года

В середине дня на борт прибыл уполномоченный из Петрограда большевик Светов. Было дело, познакомились еще в начале года у моей приятки Иды. Очень рад, ибо к нему отношусь с полным доверием. Много говорили о житье в Петрограде. Впрочем, Светов рассказал об одном своем амурном приключении. Короче, отправился он в гости к своей недавней знакомой девушке. Прибывает он в квартиру, а там обширное семейство, как показалось ему, крайне интересное. Одна из сестер, а их там несколько, поэтка: красы неописуемой. Необыкновенно радушный прием. Светов несколько поосмотрелся и принялся изучать существо обстановки, проникая в прошлое семейства. Он свое ищет, а сам чувствует, как семейство во главе со вдовою его анализирует со всех сторон. Светов даже уставать начал от возникшей вокруг него вежливости. И так ему стало дурно, что ни очаровательная поэтка, читавшая гостю свои стихи, ни виновница попадания Светова в сию буржуазную обстановку не стали занимать гостя. Обратил он внимание на тихую молчаливую миловидную девушку, работницу в той семье. Узнал, что зовут девушку Маруся, и стал приходить в этот дом ради встречи с нею, Марусей. И так искусно эти концы прятал, что в семействе про то и не подумали ни разу. А Маруся, конечно, сразу же все это поняла и стала встречаться со Световым нелегально. При таких коротких свиданиях она успела рассказать Светову то, о чем гостю, разумеется, не рассказывали хозяйки. Двух старших вдова родила со стороны. Муж-покойник так и не дознался, что не он отец крошек... Характерная женская логика. Маруся не хотела, чтобы Светов заблуждался. Она боялась, что девицы, у которых она в прислугах, заморочат голову Светову, потому что полюбила его сама.

Светов все это мне рассказал, чтобы я выручил его. Мне надо с ним появиться как-нибудь в той квартире и перехватить поэтку, ибо она к Светову стала питать откровенное чувство, а он этого не хочет, ибо у него с Марусей серьезно и весьма. В ближайшие дни я и решил побывать в Петрограде. Поэтка меня эта заинтересовала живо. Мне так недоставало подобного общения на поприще литературном.

10 сентября 1917 года

С близкими товарищами по службе поехали в Питер для размена денег — финских на русские, а также сделать некоторые покупки. Едучи от Выборга, глядя в окно вагонное, я очень был потрясен окружающей природой. Мрачная она, угрюмая — нагоняла совершенное нежелание жить. Она умирала и звала все живое пойти за нею. Товарищи от этого серого за окнами однообразия уснули. Мне показалась вся жизнь наша такой же серой, прошедшей совсем. Наши жизни, как эти дни скверной северной осени, не видят жизненного солнца... А поезд мчал и мчал. Мимо жидкого кустарника среди валунов и сплошных гранитных полянок. Я страдал. Мне казалось, если пейзаж не изменится, я умру. И вдруг за стеклом полыхнуло красным. Да это же осенний лес! Непроходимая золотисто-малиновая, изжелта-розовая гуща. Тянется, тянется. А вот светлая полоска вдали. Это озеро. Как-то светлее стало на душе. Потрясение в дороге долго не покидало меня. Мы ходили по Питеру, какому-то притаившемуся, словно зверь, обедали в столовой, купили кое-что. Наконец мы вернулись на крейсер, где, мне кажется, и вздохнулось облегченно.

5 октября 1917 года

Тревожное время. Совершенно не могу взяться за перо. Вот уловил минутку, хочу записать кое-что, осветить прошедшее.

Приблизительно с 27 сентября немецкий флот начал свои операции в Балтийском море. Выставил примерно раза в четыре больше сил против наличествующих тут наших. Начал с Рижского залива.

Вся наша команда говорила о предстоящей неравной борьбе, твердя в то же время, что Рижский залив не отдадим. При этом, безусловно, мы надеялись на сильно укрепленные форты острова Эзель, гарантируясь тем, что Ирбенский пролив завален и является для больших судов непроходимым. 28‑го или 29‑го были частичные схватки. При поддержке миноносцев вступили батареи Эзеля и Даго. Было потоплено 4 германских миноносца типа «Новик». Утром 30 сентября комитет открыл на корабле нарушение военного устава. Анархисты устроили попойку. Команда возмутилась. Едва нам удалось отговорить матросов от самосуда. Спозаранок и до 11 дня везде кучковались возбужденные матросы. Все считали, что это офицеры споили вахту, они хотели получить свободный доступ как к корабельным деньгам, так и к погребам. Безусловно, всех арестовали. Поставили стражу с запретом разговаривать. Была создана следственная комиссия, от каждой роты — человек, а также пригласили — для хладнокровия и объективности — полномочного с каждого судна, базирующихся в Л. Была послана телеграмма в Центробалт. Откуда тут же прибыла комиссия (в ней оказался и Светов, мой хороший приятель). Началось рассматривание дела. Разобрались по-революционному быстро и законно.

А с 1‑го до 5‑го показался в виду базы сильный неприятельский флот из 12 дредноутов, 10 крейсеров, штук сорока миноносцев, штук семидесяти тральщиков, нескольких заградителей и порядочного числа транспортов. Батареи бухты Татлахты были сметены ударами с дредноутов, на берег высадился десант. Так же и на Даго. Часов через пять-шесть десант с Даго мы смели, и больше немец не старался взять его, вероятно, желая сначала покончить с Эзелем. На острове загорелся отчаянный бой. Четыре дредноута подошли к Ц., с которым вступили в схватку, окончившуюся в нашу пользу, ибо артиллерия наша брала дальше, хотя была и легче. На дредноуте орудия 13,5 калибра, а на батарее 12. Около часа дня спустился туман. Он и прервал бой. К вечеру, когда море очистилось, мы увидели, что неприятельские суда к нам еще ближе стоят. Они вытраливали мины и при первой же возможности открыли по береговой батарее убийственный огонь. В короткое время все сорок орудий были уничтожены. Эзель попросил помощи. На этот зов мигом были собраны из разных частей несколько батальонов, которые через семь часов были на месте. В это напряженное время шли приказы Керенского, позорящие флот. В ответ на них отправили резолюцию, в которой были такие, от сердца идущие слова: «Шлем тебе, Бонапарт Керенский, проклятия, как реакционеру и антиполитику». Мы требовали немедленного съезда Советов, уничтожения существующего Временного правительства. Прорвавшийся в Рижский залив неприятельский флот вступил в бой с нашими миноносцами.

Сегодня получили сведения, что присланные непонятно зачем из Гельсингфорса казаки не захотели идти на Эзель. Отказались от участия в этом кровопролитии и армейцы. Так что матросам пришлось и на море, и на берегу драться.

8 октября 1917 года

Крейсер «Рига»

Мы оказались теперь ближе к отступающему флоту Рижского залива, ибо он мог каждую минуту попросить подкрепления. Все это время пребываем в минутной готовности. Еще седьмого выдали спасательные пояса. В этот день все было готово к бою. Спать в койках не разрешалось. Полчаса девятого на рейде появились лучи нескольких прожекторов. Целая иллюминация. До часу ночи рейд был освещен. Суда скользили одно за другим по лону затихшей воды. Был полный штиль. А во второй половине ночи по нему густой-густой туман. Рано утром мы увидели полные судами рейд и гавань. Кораблей было до семидесяти или восьмидесяти вымпелов. Жалко было глядеть на них, представлявших для неприятельского флота мишени, ведь ни на одном из пришедших пароходов не было ни одной даже 8-дюймовой пушки. Все это были миноносцы, канонерки, послужные суда, транспорты, заградители и тральщики. Казалось, сам злой рок собрал их и направил сюда на погибель. Около девяти утра на горизонте появился крейсер «Боян», у которого, как говорили, в последнем бою, когда погибла «Слава», сгорели все орудия, была сбита труба. То была подлая ложь, распространяемая на нашем корабле скрытыми врагами революции. Ужо доберется и до них комитет!

Вечером мичман Сидоров проредактировал мой стих, назначенный и уже отправленный в журнал «Моряк». В ночь прибывшие большие суда почему-то ушли. Нами же получены сведения, что неприятельский флот собирается прорываться в Финский залив. Весь без малого исключения германский флот движется в Балтийское море через Кильский канал, а также и через пролив Скагеррак.

Кажется, будет жарко!

14 октября 1917 года

11-го числа снялись с бочки и вместе с бригадой направились к П., на рейде которого встретили плавучую мину. Вся команда высыпала на верхнюю палубу, с неудовольствием смотрела на этот маленький плавучий предмет, слитый из стали, в котором таилась, быть может, наша смерть, но которая по счастливой случайности была вовремя открыта. С бригадой наш крейсер расстался. Мы ушли в Ревель. Там команда собиралась пойти на берег. Сдав вахту, отправился в город. Мне было до крайности приятно пройтись по суше после стольких дней безвыходного пребывания на корабле в боевой обстановке. Был я в университете. Слушал французский язык. Потом прошел в магазины. Взял семь аршин бумазеи для подкладки под полупальто и два фунта ваты. Ходил к Лебедеву — тоже пишет, только рассказы. После чего снова пошел в университет, слушал алгебру и геометрию...

ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

Олисава писал, почти не черкая, писал легко, будто кто-то нашептывал ему ритм и лексику, мысли и чувства, этот странный сюжет.

«В штиль море выпуклое, так и кажется, что пойдешь по нему как по тонкому молодому льду. Сначала возле берега ступишь: вдруг как проломится хрупкая зеленоватая твердь? Боишься, а отказаться от чуда не можешь, ибо много невиданного открывается твоему взору в чистых бирюзовых глубинах, над которыми скользишь словно тень. Видишь под собою хороводы рыбьи и россыпи древних ракушек, на створках которых сверкают природным огнем знаки диковинные, и сдается тебе, что рыбы те знаки читают и в жизни своей тайнами, начертанными временем, пользуются. Видишь и отмели золотистые, где по теплу гуляет шустрая мелочь морская, словно живая серебряная россыпь. Заглядываешь и во мрак ямин подводных, где зимуют в лютые холода обитатели моря. Видишь, где упокоились навеки поспорившие с морем корабли и люди с них. Корабли и люди всех времен и народов, кои проходили водами Досхийского моря и прогневали его чем-то. Остовы кораблей, амфоры, полные хлебных зерен, злата и серебра, сосуды с вином, которое и поныне не утратило своей терпкости и сладкой горечи, ибо настояно было на солнце, которое бессмертно. Знало секрет такого вина давно забытое племя, именем которого и зовется это море. Многое из того знания утрачено навсегда, на веки вечные для живущих на земле. Но ты знаешь одно: это, как в летописи, начертано на хрупких скрижалях — створках ракушек.

Ходишь по морю, вглядываясь в его легкие глубины, и думаешь: человек тоже дитя моря...»

Олисава писал и понимал, как никогда, что писать он так и не научился, что статья у него, похоже, не получится... А то, что сейчас черными рядами значков выскакивает на белый лист из-под каретки пишущей машинки, — это всего лишь плод его возбужденного воображения, не более. Открылся запасной клапан души, о котором и не подозревал. Он писал, потому что не мог ничего не делать. Он писал, потому что надо было чем-то занять себя. Владимир приехал в Чернокаменку не с пустыми руками. Несколько лет кряду он, потрясенный замором, случившимся тут в первый раз, собирал вырезки, в которых так или иначе интерпретировалось то событие, и накопил массу разрозненных, противоречивых сведений о причинах гибели рыбы. Классифицируя эту информацию, Олисава в конце концов пришел к выводу: море погибнет, если сегодня не позаботиться о его судьбе.

Олисава писал, но это была не статья. Он писал всякий раз с новым, каким-то доселе неведомым ему азартом. Всплеск этой страсти возникал после очередной безрезультатной встречи то с ихтиологом, то с начальником строительства. Особенно его подстегивала игра в прятки с директором ДосхНИИРХа. Тот никак не хотел давать Олисаве последних сведений о положении моря. Он уверял, что сотрудники НИИ, который он возглавляет вот уже двадцать лет, самым тщательным образом изучают проблему. Есть уже целый ряд проектов, которые призваны обеспечить морю стабильный биологический режим, и что Олисаве не стоит так нервничать, тратить столько серого вещества, доискиваясь правды, которую он, директор, якобы с дьявольским умыслом от Олисавы скрывает.

— А вам снятся сны? — как-то спросил Олисава директора.

— Странно, — опешил от столь резкого перехода к новой теме директор.

— Ничего странного, — сказал Владимир, поправив очки, которые надевал лишь для солидности: ему говорили, что директор человек трудный в общении, на него следует произвести впечатление. Олисава понимал, что произвести оного ему не удалось, но всякий раз, входя в приемную директора, надевал очки: неудобно было Олисаве перед симпатичной секретаршей, которая, как ему казалось, все видит, все запоминает, которая, зайди он в очередной раз без очков, и не впустила бы его в кондиционированные апартаменты самого́. — Есть люди, которым ничего не снится никогда. Нисколько, ничего...

— Я знаю, что всем что-нибудь снится, — снисходительно обронил директор, с надеждой поглядывая на колонию телефонов, окружавших его руки — большие и белые.

Олисава понимал, что директору не терпится расстаться с гостем, который уже на второй встрече стал пренебрегать терпеливым гостеприимством хозяина.

Директор поднялся.

— Так снятся вам сны? — встал и Олисава.

— Естественно, — снисходительно улыбаясь, ответил директор. — А к чему этот вопрос?

— Да так... Мне часто снится море. А вы его, похоже, даже во сне не видите...

— Давайте договоримся, — мгновенно побледнев, сказал директор. — Я вам отказываю в информации потому, что вы дилетант. И оставьте меня в покое! Можете даже пожаловаться на меня.

— Но так ведь будет нечестно! — выдохнул Олива.

— Право слово, вы как маленький. — Директор поощрительно улыбнулся. — Неужели вы не понимаете, что будет после появления в прессе вашей дилетантской статьи?

— Не понимаю.

— После публикации статьи нам трудно будет делать даже то, что нам удается сегодня.

— Но что вы делаете сегодня? Мне это важно знать хотя бы для себя.

— Этот разговор не минут и даже не часов. Давайте встретимся, — директор задумался, — скажем, через недельку, а?

— Когда угодно, — ответил Олисава. — Я ведь от вас все равно не отстану.

Но и в следующую встречу разговора не получилось. Директор искусно ушел от него.

Владимир понимал, что директор боится не какой-то статьи. Он боится иного.

Он уже довольно стар, ждет выхода на пенсию. Ждет наград за труды и открытия, почестей, которых так хочется на склоне жизни... Ждет, понимая, что ничего за эти годы с морем не случится. Ведь НИИ что-то предпринимает. Например, не без его участия год от года увеличивается выращивание осетрового молодняка. НИИ проектирует новые искусственные нерестилища, плотину через пролив, соединяющий Досхий с океаном.

«Досхий — единственное в своем роде море. Рыба живет в нем такая, какой нигде больше нет. Хоть названия у нее вроде распространенные, и в том море, и в другом встретишь, скажем, рыбца или белорыбицу, ан все-таки не такая в иных морях рыба. Досхийская и по вкусу особая, и в размерах превосходит...»

Пишет Олисава, зная, что не добиться ему от директора необходимых данных. Неделю пишет, другую... остановиться не в силах. Забрало человека с потрохами. Ему бы, как это делают все, кому посчастливилось очутиться на берегах Досхия, на златом песочке лежать, в лазурных водах нежиться, а он словно тень ходит у Черных Камней. Глядит на свет воды. Дышит ее свежестью и горьковатой солью и думает.

Олисава всматривается в темень легкой воды, и видятся ему тысячи аханов, повисших в пространствах Досхия. Они коварны, потому что невидимы. Сети эти просты. Словно гардины свисают они на поплавках. Тысячи, сотни тысяч рыб: белуга, осетр, севрюга и лещ, даже разумные дельфины — вдруг натыкаются на эти тенета, цепляются при неосторожном движении за крупные ячеи плавниками и жабрами и запутываются в ставных неводах окончательно... Живыми гирляндами висят аханы между поверхностью и дном. Не ко всем поспеют каины. Не вся рыба достанется жадному человеку, наставившему сетей в Досхии видимо-невидимо.

По весне, когда высокие весенние ветра ломают лед и бело-серые крыги носятся по воле волн, всплывают меж ними сорванные с якорей аханы с мертвой рыбой...

Он вдруг понял. К директору надо идти со своим, пусть неточным материалом. Информации накопилось много. Надо ее хоть как-то систематизировать и идти в НИИ. Олисава вдруг почувствовал: директор не устоит. Едва возьмется за Олисавины наброски — не устоит! Ведь о его профессорском кровном деле пишет Олисава. А если к тому же еще и неточно пишет...

Директор принял его на сей раз со снисходительным превосходством специалиста, твердо убежденного в том, что посетитель, как досадное недоразумение, рано или поздно устанет и исчезнет.

— Итак? — с веселым напряжением, опершись на подлокотник, спросил директор.

— Совсем недавно вычитал, — начал Олисава, — ихтиологи надеются превратить Досхий в осетровое море.

— Да, это один из предлагаемых нами путей к стабилизации возникшего в этом водоеме положения.

— Заявление, на мой взгляд, в настоящий момент не только беспочвенное, но вредное. Оно вселяет в людей успокоенность... Коль так говорят ученые, значит, ничего страшного с морем не происходит. Паникеры-журналисты строчат свои статейки в погоне за дешевой сенсацией... — Олисава перевел дух, достал из кармашка очки. Стал их протирать. Директор молчал. И по тому, как дребезжала в пустом стакане чайная ложка, Олисава понял, что собеседник трясет под столом ногой. — Многие сегодня, к сожалению, с недоумением реагируют на проблемы глобального характера. Подумаешь, рассуждают, опасность для жизни на планете! Земля велика. Что с нею может статься? Подумаешь, природа! От того, что истреблена морская корова или бизон, человечество ничего не потеряло. Что может статься с Досхием? Море, оно было веки вечные, оно и останется.

— Тезис превращения Досхийского моря в осетровый водоем, который вы называете вредным, понимается вами, простите меня, наивно! Наша цель не успокоить общественное мнение, а показать, что в складывающихся условиях в Досхийском море из исконно ценных его рыб, а не океанских мигрантов, прошу заметить, могут остаться одни осетровые. Причем кормовая база моря позволяет многократно увеличить продукцию осетровых рыб при условии достаточного пополнения водоема молодью. Для этого нужно в несколько раз увеличить мощности рыбоводных осетровых заводов.

— К осетровым заводам, если позволите, я вернусь позже. — Олисава ликовал. С первого же захода ему удалось завести профессора. — Меня заинтересовало это ваше «в складывающихся условиях». Море ведь ни при чем! Эти условия предопределил человек еще тридцать лет назад, когда была построена плотина на Северной реке. Начался забор воды в Северо-Восточный судоходный канал и Восточный оросительный. Плотина гидроузла преградила путь к исконным местам нереста для осетровых, сельди, рыбца...

— О, вы неплохо осведомлены! — вырвалось все еще снисходительно у директора.

— Для белуги, — продолжал, все больше воодушевляясь, Олисава, — оказались отрезанными сто, для осетра — девяносто, для севрюги — пятьдесят процентов нерестилищ. В то же время резко сократились площади и сроки затопления весенними паводками североравнинных и других займищ — основных мест размножения судака, леща, сазана, сома... Я правильно говорю?

— Верно, — вздохнул директор. — До пятьдесят второго года с весенним паводком в Досхий вносилось восемьдесят-восемьдесят процентов годового биогенного стока. Вследствие уменьшения весеннего паводка и содержания в нем питательных солей, а также сокращения в море биогенных соединений снизилась биомасса фитопланктона и как следствие уменьшилась химическая кормкость Досхийского моря.

— Как следствие? Извините! Я бы сказал не так! Беда Досхия в том, что, воплощая свои проекты, человек часто думал о сиюминутном. Думал о ближайшей выгоде и почти не думал о будущем, о грядущей судьбе моря. После появления плотины на реке Северная хорошо залитыми займища оказались лишь через десять лет. До появления плотины река Северная давала до восьмидесяти процентов весенней воды Досхию... Так?

— Увы! — Директор возвел к потолку глаза. — Но факт повышения солености моря, связанный с забором речной воды гидроузлом, имел место только однажды. И в последующем водозабор на соленость не влиял! Воздействие оказывало безвозвратное водопотребление народным хозяйством, а также климатические условия.

— Что в лоб, что по лбу, — усмехнулся Олисава. — Разве безвозвратное водопотребление — это не наших с вами рук дело? Вспомните. Во времена, о которых вы только что упомянули, в ходу было следующее сравнение: Досхийское море в четырнадцать раз урожайнее Средиземного. До сих пор ваш брат ученый манипулирует и таким аргументом: в среднем Мировой океан продуцирует девять тонн органических веществ на гектар поверхности, Досхий же девяносто! Это же... — Олисава сбился, потерял мысль. — Неужели же вы, для кого Досхий стал делом, судьбой, главной заботой жизни...

— Вы, дружок, еще, выходит, молоды, если так горячитесь. Максимализм! Прекрасное состояние души! Но не забывайте, в какое время проектировалось гидростроительство на Северной. Лично я тогда Досхием не занимался.

— Я не вас конкретно имею в виду. Я вообще говорю о людях, о нас всех, мы... Пока мы не научились думать о будущем как о настоящем, мы недостойны нашей прекрасной природы!

Профессор усмехнулся, но без превосходства и снисхождения. Олисава напирал:

— Во второй половине прошлого века из Досхия, где, по приблизительным подсчетам, жило более ста миллионов осетровых, каждый год вылавливалось пятнадцать тысяч тонн этой рыбы. Да что прошлый век?! В тридцатых годах общий улов в Досхийском море достигал трех миллионов центнеров в год.

— Поправочку позволю себе, — вмешался директор. — Имеются в виду, кроме осетровых, в этом числе и другие ценные породы. Они составляют больше половины всего вылова.

— Ну, это дела не меняет. Все равно краснюка брали астрономически много. А теперь что!

— А вот что! Мы намечаем в пять раз увеличить выращивание осетрового молодняка.

— Это уже неново! Во второй половине еще пятидесятых годов в бассейне Досхия появились и стали действовать нересто-выростные хозяйства. Они выпустили в бассейн миллиарды штук молоди частиковых и миллионы осетровых... И что из этого вышло? Большая часть этой рыбы ушла не в море, а в оросительные системы!

Директор крякнул и опустил голову.

— Вы так строите нашу беседу, дружок, — наконец сказал он, — будто вы судья, а я преступник.

— Я не хотел, чтобы вы меня так понимали, — как можно мягче сказал Олисава.

— Что там у вас еще? — Директор откинулся в кресле.

— С водой из океана пришла медуза... Это признак, что вода в море становится более соленой. И мне хотелось бы знать, какова биомасса медузы в Досхии?

Директор внимательно посмотрел на Олисаву. Потом, как бы что-то решив для себя, сказал:

— Двадцать два миллиона тонн. Но зачем это вам?

— Затем, чтоб знать, смогу ли я выкупаться в родном море в этот свой отпуск. Боюсь медуз! — рассмеялся Олисава. — Жаль, что я не морж. Приезжал бы купаться зимой. Соленая вода долго не замерзает. Заодно и переохлажденной рыбкой мог бы полакомиться...

— Что вы имеете в виду? — строго спросил директор.

— Ну как же! Порог-то замерзания воды в море падает. А значит, и рыба в нашем мелком море становится такой холодной, что у нее свертывается кровь.

Директор поставил локти на столешницу, глядел на Олисаву не отрываясь. Было видно, что он преодолевает в себе вспыхнувшую неприязнь к собеседнику.

— Если слабы нервы, нечего тогда браться не за свое дело! Оставьте его нам. Мы уж как-нибудь сами. Вы не в силах понять голос разума, потому что руководствуетесь минимумом точных знаний и максимумом эмоций... Это разные языки... Мы говорим на разных языках...

— Мы говорим на разных языках, но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Я думал, что мы вами в конце концов поймем друг друга...

— Вы забываете, дружок, что не бывает так, чтобы все оставалось как было. Вы забываете, что есть диалектика. Мир меняется, и этот процесс необратим!

— Всегда можно найти оправдание своей бездеятельности! Только вот оправдание-то мы не из трусости ли ищем?

Собеседник вознес глаза к потолку:

— Я бы сказал, из осторожности, точнее, осмотрительности. В этом, лишь в этом залог любого дела! Поверьте мне! Я прожил немало. Только такой путь приносит результат и удовлетворение.

Олисава встал.

— А вы не так просты, как можете показаться, — сказал директор, напряженно улыбаясь.

Олисава протянул ему руку. Сильные бледные пальцы директора были прохладны.

Владимир гнал машину, с раздражением вспоминая только что состоявшийся разговор. И вдруг понял: директор не против; по-своему, он за Досхий. Навалилась усталость. Он свернул с дороги в степь. Заглушил мотор. Вышел. И лег на спину, закинув руки за голову. Небо было бездонным. Таким же, как в детстве...

...На долгое время Кормач как бы застыл в одном возрасте. Казалось, что таким — невысоким, слегка сутулым, с густыми морщинками вокруг нежно-голубых маленьких глаз, седоватой головой — он был всегда. Казалось, что таким и останется. А может, и не казалось. Просто об этом никто не думал. Просто без Кормача не представлялась жизнь. Кто угодно, только не Кормач, мог умереть: случайно или от болезни. Кто угодно мог уйти или уехать, только не он. Кто же тогда поведет детвору колядовать-щедровать зимой, а в другие времена года станет пасти скот? Кроме Кормача, некому. Никто и не думал об этом.

И вдруг все от мала до велика как бы на мгновение замерли, глянули на Витьку и увидели, что он совсем еще молодой — хоть и маленький, и сутулый, и кашляет очень, когда рано утром идет по улице. И со дворов на этот его надсадный кашель хозяйки выгоняют коров, уже подоенных, вопросительно глядящих в калитки.

Увидели вдруг. А причина этого открытия назревала давно.

Уходил он до света в степь. Пас деревенское стадо. Вовремя приводил его днем на тырло, чтобы подоили коров, а вечером каждую скотинку к самой калитке пригонял. Нередко с ним в степь уходили и томящиеся, отпущенные на каникулы мальчишки. Помогали пастуху заворачивать строптивых коровенок да телков, норовящих сбежать домой или заскочить в призывно зеленеющие посевы, уже хорошо поднявшиеся, уже вытолкнувшие на свет наливающиеся соком колосья. Помощники в свое удовольствие бегают вокруг разбредшегося стада, и Кормач сидит на самом высоком в степи месте — наблюдает. По всем окрестностям, всюду у него есть такие места — небольшие взгорки, бугорки, холмики. Трава на них, поскольку она там к солнцу ближе, быстро выгорает. Нет ее там уже почти в самом начале лета. Это Кормачу по душе. Высокой травы опасается Витька. Ему кажется, в ней скрываются змеи. Сколько раз ему толковали, что змее в такой траве делать нечего. Она любит открытое место, на солнышке понежиться предпочитает. Витька слушал, согласно кивал головой, однако поступал всегда по-своему. Поставит камень покрупнее, на нем потом сидит, а в радиусе двух-трех шагов круг из камней помельче выложит, мол, если змея полезет к нему, то он сразу же ее увидит, ведь той придется через ограду перебираться. Таких кругов-оград соорудил Кормач окрест много. Так от круга к кругу и кочевал со стадом. Так сезон напролет и кружил вокруг деревни. Ребятишки безошибочно находили его в степи. В каком круге он сегодня — знали наверняка. Прибегали к нему попозже, когда солнце росу поднимет. Чего им торопиться? Каникулы. В тот час, когда Витька шел по улице и гулкий кашель его был слышен во всех концах деревушки, ребятня досматривала самые сладкие сны. Просыпались лишь тогда, когда Кормач уже восседал в центре очередного круга, пили молоко, брали с собой провизию: хлеба, квасу, тарань, пучок молодого лука, сахару — и в степь. Витька ждет.

Сидит неподвижно, а вокруг его головы и рук, словно они медом намазаны, всегда облачко из мотыльков, пчел, ос, бабочек или стрекоз вьется. А над ним высоко-высоко — сколько хочешь гляди — не увидеть — поет жаворонок. Садился он всегда так, чтобы хорошо видеть озеро и вулкан. Озеро по левую руку от него, а вулкан — по правую. На вулкан он никогда не поднимался — тяжело с его пробитыми легкими на такую крутизну взбираться, а вот к озеру ходил. Соли чтоб скот полизал. Рапой и грязью лечил Кормач изъеденные оводами спины животных. Клещей выводил, ссадины исцелял.

Дарья второй раз вырвалась с Высмерткова двора в тот день, когда после долгих каникул ребятишки отправились в школу. Не на занятия еще, а, как всегда говорил учитель Андрей Данилович, со школой поздороваться. С развевающимися по спине волосами, прижав к груди ворох еще цветущего вьюнка, по-местному — крученого паныча, Дарья пронеслась мимо школы, двор которой был забит детворой и взрослыми. Андрей Данилович как раз речь говорил, стоял на ступенях крыльца. Увидел Дарью первый. Так и остался стоять с открытым ртом. Потом уже все обернулись, все увидели бегущую в степь Дарью. Длинные плети вьюнка с неуспевшими закрыться на день разноцветными граммофончиками-цветами, с наполовину уже позолотевшими листочками обвивали Дарью, летели и вились за нею — стремительной и счастливой, сплетались с длинными распущенными волосами, отчего казалось, что это не Дарья, вырвавшаяся на волю, а оживший, вырвавшийся из-за высокого забора Высмертка палисадник.

Вся деревня кинулась Дарью искать.

Стадо в тот день на тырло пришло поздно — без Кормача. Стояло там долго, потому что некому было его в степь повести. Кое-как подоенные коровы только под вечер покинули тырло, ходили вокруг деревни как неприкаянные. На второй и на третий день уходили в степь тоже без пастуха. Все так и подумали, что Витька Кормач оставил стадо потому, что увидел Дарью, бегущую куда глаза глядят, кинулся за нею. А что ему оставалось? Тут дело такое: спасать девку надо. Три опасности подстерегали Дарью. Могла в озере пропасть. Оно какое? Сначала вроде твердо его серебристое от соли обнажившееся дно. Даже горячее, накаленное солнцем. Потом прохладнее, мягче, а затем грязь, а затем ил, словно кисель. Как-то корова завязла: только голова и передние ноги торчат. А времени прошло всего полчаса, пока мальчишки сбегали в деревню, пока трактор пришел. Трактором и вытаскивали. Другая опасность — море, вернее, не само оно, а крутой третий скалистый выступ. Со стороны степи коварное место. Вроде вот оно, море, сразу за пологим, поросшим ковыль-травою бережком. Как-то ветром овец и погнало к морю. Штук десять тогда сорвалось. А Дарья — та же овца, что она соображает? Увидит море, побежит радуясь... А третий скалистый выступ высотой все двадцать метров да еще и с гаком. Если же в противоположную сторону понесет Дарью, попадет бедолага на дорогу. А там люди чужие, да и машина сбить может...

Вроде и недолго мешкали, вроде сразу же бросились жители за Дарьей в степь, а найти почти три дня не могли. Одно как-то успокаивало: Витьки Кормача тоже не было. Коль нет его, значит, успел он за нею...

Появились они на четвертый день утром.

Вся деревня замерла, когда шли они улицей. Замерла даже не потому, что правили они не к хате Высмертка, а почему-то прямиком ко двору Кормача. Витька почему-то без рубахи. Ребра торчат, а на спине широкий рваный шрам. Идут рядом в ногу, вроде каждый сам по себе, не прикасаясь друг к дружке, а у всех смотрящих на них одна мысль: молодые! Господи, она красавица, он гарный... Неужели же это Витька Кормач?

Высмерток кинулся к ним:

— Дочка, Дарьюшка, живая!

Она и бровью не ведет.

— Витя, век не забуду тебе, а?

Кормач и головы не повернул.

Высмерток опять к Дарье, за руку хочет поймать. Она как вскрикнет — и за спину остановившегося Кормача, а тот:

— Не замай!

— Дак я хочу, чтоб она домой йшла!

— Не пойдет она.

— Как же это, а?

— Хватит, помордовал ты ее, теперя у меня останется!

— Ты что, не в себе?! Она ж больная!

— Никакая она не больная. Человек она, живой. Понял?!

— Я заявлю на тебя!

Кормач рванулся к нему. Руки поднял, кулаками трясет, кричит:

— Убью!

Потом Дарью за руку взял и в хату свою повел.

Приезжали из района. Целая комиссия. Разбирались. Были среди них и врачи, и милиция. Ничего сделать не могли. Дарья уцепилась за Кормача мертвой хваткой. Посмотрели приезжие, посмотрели, да и оставили все, как получилось.

Дарья от Кормача ни на шаг. Он во двор, она за ним, он в степь со стадом, она с ним. А над ними облачко мотыльков да бабочек, стрекозы с пчелами да осами. Жаворонок невидимый звенит — это летом. Зимой или осенью, когда непогода — снег или дождь, а они идут рядком, не прикасаясь друг к дружке, не мочит их влага, не осыпает их снег.

Детей у них не было. Все деревенские ребята стали их детьми. Витька Кормач колядки-щедровки не бросил. Дарья ходила с этой ватагой тоже. Пела без слов. Голосом лишь, потому что говорить так и не научилась.

Все у нее стало как положено: никакого в лице испуга, никаких улыбочек диковатых, только говорить не умела, да еще сама делать по дому ничего не могла. Витька Кормач, к примеру, затеет по хозяйству управляться: ну там крученый паныч-вьюнок в палисаде посеять, она помогает ему. Землю рыхлит, воду носит, еду тоже вместе готовили. Вот и все их дело...

ЛЕГЕНДА ОЗЕРА

А было время, когда вода в море была сладкая. И хватало ее и людям, и скоту, и полям. Счастливо жилось народу у этого моря. Всего было у него вдосталь, особенно хлеба, потому что не было над людьми владыки, кроме солнца. Поклонялись ему все: и земледельцы, и пастухи, и рыбаки. Не было врагов у этого народа, потому что долгое время не ведали худые люди о существовании столь благодатного края. А не ведали они оттого, что жил счастливый народ на полуострове, отделенном от Большой земли высокой соляной горой Актуз. Это потом стали так называть ее, когда пришло горе к этому народу. Горе одного — еще не горе. Другие отчаяться не дадут — утешат, помогут, выручат. А когда у всех общее горе, надеяться не на кого.

О том, что приближается горе-злосчастье, первыми узнали пастухи, которые собрались вечером на самом высоком холме — своем обычном месте ночлега. Удобное это место для пастухов. С вершины холма далеко видно, все стада как на ладони. С вечера их видно хорошо и утром тоже. Следили пастухи, в оба смотрели, чтобы скот не потравил посевы. Хлеба всегда вдосталь, когда берегут его все живущие на земле. Развели пастухи, как водилось, высокий костер, стали еду на огне готовить, в тепле и свете песни петь, разговоры говорить, думы думать. Чистые то были песни, легкие разговоры, добрые думы... Лишь один из пастухов, не молодой и не старый, который пел всегда самые светлые песни, говорил самые радостные разговоры, самые мудрые думы вынашивал, отошел в этот вечер от костра подальше, собрал в окрестностях камни — самый большой положил посередине круга, выложенного из камней поменьше, сел на него и уставился в ту сторону, куда ушло на покой солнце. Чем выше поднималось пламя костра, тем темнее становился берег неба, тем явственнее видел он: разгорается над землей низкая, неведомая до сих пор красная звезда.

— Иди к нам! — стали звать его товарищи. — Солнце давно отдыхает, зачем беспокоить его молитвами. Разве оно не любит нас, народ свой?!

Но тут спокойные голоса пастухов прервал крик пастушонка. Все подумали, что скот на поля двинулся, потравой грозит посевам. Оставили свои дела, всматриваются вдаль, готовые броситься на своих быстрых неутомимых ногах вниз, отвернуть стада от хлебов колосящихся. И увидели, как над соляной горой, даже в ночи белой, кружится стая черных птиц. Смолкли песни веселые, утихли разговоры добрые, прервались думы светлые... Поняли пастухи: надвигается на них горе горькое. Вышел из своего круга пастух, который первый увидел в небе красную звезду, до того неведомую. Сказал не молодой и не старый пастух товарищам: пускай бегут пастушата вниз, одни к рыбакам, другие к земледельцам, расскажут людям о беде надвигающейся. Всю ночь не спал народ. Тихо было на счастливой земле, даже дети не плакали, даже птицы не пели утром, ягнята не блеяли, жеребята не скакали по утренней росе. Давно спустились пастухи с холма. Давно смешались с рыбаками и земледельцами. Стоят, сгрудившись у подножия соляной горы, отгородив от горя горького стариков, женщин и детей, а костер на холме гаснет. Никто не подкладывает в него сухих бурьянов да кизяков, а дым в небо столбом идет, омрачает взошедшего солнца чело. Не до костра жителям... Глядят они, как все ниже спускается черная стая, затмевая белоснежный склон соляной горы. Спустились птицы наземь, и увидели все, что не птицы это, а черные, похожие друг на друга воины. В руках у них копья и палицы с шипами, а у пастухов, рыбаков, земледельцев — никакого оружия. Не приходилось им воевать, и остались они с голыми руками. Посмотрел предводитель воинов на сгрудившихся мужчин счастливого народа, размахнулся, бросил палицу в народ что было силы. Выставили мужчины руки, ударилась палица о них и рассыпалась в прах. Бросили свои палицы другие воины, остались те, что с копьями. Подняли и копья для броска, а предводитель крикнул низким чужим голосом, и не полетели копья в народ. Предводитель понял: не взять силой счастливых людей. Решил хитростью покорить народ.

— Ладно, — сказал он примирительно. — Вижу, не дадите вы мне свою землю. Ладно, пускай она остается вам. Но раз пришел я в ваш край, дайте мне какую-нибудь дань, и я отступлюсь.

Задумались люди. А предводитель подсказывает:

— Отдайте мне ваших девушек. У вас их вон сколько, у моих воинов нет жен.

Заголосили девушки и матери их.

— Нет, — ответили мужчины, — не отдадим тебе наших дочерей.

— Тогда выдайте мне ваших юношей, у вас их вон сколько, а у меня совсем мало воинов осталось.

Заголосили матери и невесты.

— Нет, — ответили мужчины, — не отдадим тебе наших сыновей.

— Ну что ж, — с огорченным видом ответил предводитель. — Не отдавайте мне девушек и юношей, отдайте мне соляную гору. Зачем она вам? На ней вы не сеете, скот не пасете, зачем она вам?

Подумали, подумали мужчины, подумали, подумали женщины, старики и дети и согласились.

Рассмеялся предводитель и сказал чужим голосом:

— Отныне гора эта будет называться Актуз и владеть ею буду только я один на веки вечные. Будете вы приходить ко мне на поклон и за каждый кусочек соли приводить мне своих сыновей и своих дочерей.

Заголосили женщины, потупились мужчины, а воины с предводителем вновь превратились в черных птиц, которые с громким карканьем поднялись на вершину горы и обсели ее, словно туча буранная.

Такое горе горькое обрушилось на счастливый народ. И так велико было унынье людей, что вскипело море, подняло высокие валы, грозя коварным пришельцам, но тщетно — неподвластны даже морю оказались черные птицы на вершине горы соляной.

Кончилось лето, кончились запасы соли у людей. По горстке всего и хранилось той соли, ибо привыкли в народе ничего лишнего не запасать впрок. И пошли юноши и девушки в рабство, никто не вел их, сами понимали, чтобы не погиб весь народ, надо им себя не пожалеть. И зазвучали над недавно счастливой еще землей вперемежку с плачем печальные песни, тоскливые разговоры, и погрузились люди в безысходные думы.

Вернулся в свой каменный круг пастух, который был еще не совсем старый, но и не такой уж молодой, уселся лицом к солнцу и надумал дерзнуть помочь своему народу, выручить его из беды. Решил он обратиться к Златобрюху за советом и помощью, решил, да поздно пришла к нему эта мудрая мысль. Стояла на земле осень, а это значит, что Извечный уже забрался в обиталище, трижды обвил воронкообразную карстовую полость длинным сильным телом и уснул до весны. Что ж, надо ждать весны, надо собрать в кулак терпение и ждать, когда высокие весенние ветра поднимут потемневшую в зимних холодах воду моря до бурых корней Зеленого Камня, торчащего из желтого глинистого обрывистого берега, когда она проникнет в пределы обиталища Златобрюха Извечного...

А соль нужна. К зиме пастухи забивали скот, солили и вялили мясо, жены земледельцев квасили овощи и фрукты, скот в ожидании травы лизал соляные головы, а самое главное — нельзя было испечь хлебы без соли...

А еще главнее было то, что кровь человеческая без соли превращается в воду, а люди с водою в жилах теряют человеческое достоинство, гибнет в них сердце, поселяется в душах ненависть и жестокость. Радостно хохотал чужим голосом на вершине горы Актуз предводитель черной стаи. Знал, скоро сами пойдут к нему бессердечные, бездушные, с водой вместо крови в жилах жители недавно еще счастливой земли, и появятся у него не рабы и рабыни, а добровольные воины и послушные жены. Как думал предводитель, так и получилось. Начался разлад в недавно счастливом еще народе. Каждый о себе лишь думать стал, каждый себя лишь спасал. Дерзнувший же помочь своему народу пастух ушел от людей, ибо не стало у них нужды в нем — мудром и справедливом. Оставил он жилище свое, поднялся на тот самый холм, с которого впервые увидел зловещую звезду несчастья, и подивился: костер-то горит по-прежнему. Подошел к огню и отшатнулся: не костер, выходит, горел, а из дыры било из-под земли пламя с дымом. Потом люди назовут этот холм Вулканом, а пока у его подземного огня стал коротать зиму дерзнувший помочь своему народу.

Нехолодно было человеку у подземного огня. Не хотелось ему и есть. Разве ж полезет кусок в глотку, когда такое горе обрушилось на любезную сердцу землю! Изо всех сил берегло неутомимое сердце соль земли родимой, потому и дотянул он до весны. Когда высокие весенние ветра подняли потемневшую в зимних холодах воду моря до бурых корней Зеленого Камня, торчащего из желтого обрывистого берега, тогда она проникла в пределы обиталища Златобрюха Извечного — в тайну тайн его, и, пахнущая горечью и солью, светом и шумом шторма, она породила в недрах мыса тонкую беспрерывную музыку, которая и разбудила Извечного от спячки. Златобрюх вздрогнул, его тело, подчиняясь ритму подземной капели, стало медленно выходить из оцепенения. Трижды обвившийся вокруг тайны тайн Златобрюх Извечный содрогнулся. Спазма прокатилась вдоль тела, и он от раздвоенного кончика языка до иссохшего в долгой неподвижности хвоста почувствовал необоримую жажду, радужным ручейком просочился между жесткими каменными плитами наружу и упал на теплый песок успокоившегося недавно моря...

Погревшись на голове Зеленого Камня, Златобрюх Извечный увидел, как к Зеленому Камню начинает восхождение Она. Он не видел Ее с прошлой весны и потому встал на окрепший хвост, чтобы лучше разглядеть свою подругу. Она была короче его, но такая же, как сам он, радужная, но более тонкая. Она изо всех сил стремилась к нему, и кольца его тела, на которые он уверенно теперь опирался, подрагивали не от напряжения и непривычки, а от предвкушения встречи и счастья...

Дерзнувший помочь своему народу увидел их на песке вытянувшихся, сплетенных в косицу. Они отдыхали. И он решил подождать. Златобрюх Извечный давно слышал его шаги. Он знал: человек не потревожит его пределов без надобности. И потому ждал его, хоть и не спешил освободиться от объятий подруги. Но вот шаги стихли, и Златобрюх нежно, не прерывая сна Ее, медленно выполз из прохладной живой спирали.

Когда живой короной он охватил голову Зеленого Камня, человек заговорил. Он рассказал и о зловещей звезде, и о черной стае, и о коварстве предводителя, и как потекла в жилах некоторых его собратьев вода вместо крови...

Златобрюх слушал, все туже сжимая голову Зеленого Камня кольцами своего сильного длинного тела. Человек кончил говорить. Златобрюх отпустил мышцы и легко соскользнул сначала к корням Зеленого Камня, затем радужным ручьем потек по отвесной рыжей стене обрыва к морю. Оно приняло его и забурлило.

Человек не знал, что море слышало его рассказ. Человек не был уверен тогда в том, что сам Златобрюх Извечный что-то слышал, а если слышал, то понял из его рассказа, а если понял, то захотел, а если захотел, то сможет помочь...

Человек стоял, испытывая давно забытое чувство. Он любовался игрою воды, вобравшей первое солнечное тепло, и совершенно-прекрасным телом могучего Златобрюха Извечного.

Вдруг поднявшийся высокий ветер стал раскачивать море, и оно стало выталкивать одну за одной все более высокие волны. Вот уже вода моря захлестнула почву, на которой стоял человек. Тот отступал и отступал так, пока не оказался на вершине холма. Чем выше поднималось море, тем ниже опадал огонь над кратером холма. Не замечал этого человек. Он смотрел во все глаза, как вода моря обступала соляную гору со всех сторон, как закружили над ее вершиной напуганные черные птицы. И чем выше поднималась вода, тем беспокойнее кружила над ней черная стая. А когда вода скрыла белую вершину, птицы, покружив над сомкнувшейся водой, злобно крича, поднялись в небо и устремились к солнцу. Они посчитали, что это оно виновато в свершившемся, и решили отомстить ему. Человек видел, как солнце встречало зловещих гостей. Одна за другой птицы падали в его золотую пучину и сгорали в ней. Когда человек опустил глаза, то увидел: море вернулось в свои пределы, а на месте соляной горы раскинулось белое озеро...

Человек бросился вниз, к людям. Он видел: они бегут к морю, черпают его воду, пьют ее, и их бледным бескровным лицам возвращается былой цвет, цвет жизни. Хлебнул той воды и дерзнувший помочь своему народу. Хлебнул, и закружилась у него голова. Была влага не сладкой, как всегда, а соленой...

С тех пор вода в море солона. Но еще солонее вода озера, появившегося на месте горы Актуз. Вернулось счастье народу этой земли, но не такое, каким его знали жители этих мест раньше. Прежнее счастье было легкое. Новое счастье стоило трудов, мозолей, пота, а чаще всего крови. Сначала пришлось людям бороться за кусок хлеба, затем проливать кровь за свободу, ведь враги узнали дорогу в обетованный край... Долгое время людям этой земли недоставало того, чего когда-то было здесь вдосталь — хлеба и воды... Долгое время страдали эти, казалось бы, добившиеся большого счастья люди от постоянного своего врага — засухи. Но теперь и она бессильна.

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ

Степан любил ночные смены. Особенно такие, когда в котловане он оставался один, как в эту ночь. Котлован под реактор занаряжены копать четыре экскаватора и скрепер. Оранжевые, компактные и мощные, эти машины разместились по разным углам довольно глубокого уже карьера. Скрепер и один экскаватор помалкивают — им в дневную смену, другой экскаватор за час до начала сухой грозы сломался.

Третий все еще работает в горах, на строительстве пансионата. Поломки, как эта, переброска техники с одного объекта на другой и многое другое задержали срок закладки основания реакторного отделения почти на три месяца. Как ты его начнешь закладывать, если котлован не готов. Степан по этому поводу не волновался, как его напарник и бригадир Никита Вороной. Тому было отчего переживать. В начале года он, комсорг стройки, от имени бригады выступил в газете с обещанием сдать котлован под монтаж еще в апреле. Но кто знал, что Энергострою вздумается именно в это лето сооружать пансионат. А тут в январе корреспондент приехал. К Никите подвалил. Тот и высказался: мол, если с техникой будет все в порядке, то есть не будут ее забирать на другие объекты, — сдадим котлован досрочно. Сам Степан слыхал, что и как говорил бригадир. В газете же оговорки насчет техники не оказалось. Никита, как знал, специально оговорился. А корреспондент взял эту важную оговорку и выкинул. Потом спрашивали у него, зачем же так сделал? А он улыбается: не помещался материал, пришлось строку срезать. Как будто нельзя было срезать какую-то другую строку.

Степан думает об этом недолго. Он бы об этом и не помнил, если бы не поломка на соседнем экскаваторе. Будет котлован. Будет отделение для реактора. Все будет, коль столько техники и людей брошено на строительство. Куда денется? Работа с размахом. Это тебе не траншеи под водопровод или дренаж рыть. Отработаешь смену, особенно в ночь, утром оглянешься на сотвореное — сердце прыгает. Наворотил сколько!

Степан видит, как в свете прожектора зубастый ковш входит в суглинок, как система тросов и шарниров без напряжения поднимает ковш и несет его на бруствер, как металлическая пасть, словно живая, распахивается, и ее содержимое, легко ухнув, выпадает на отвал. Две такие порции — и КамАЗ полон. Машины тоже часа полтора как отправились в гараж. У них свое расписание. Степан сбрасывает грунт на насыпь. Завтра подберут погрузчики.

Он любит смотреть и направлять движения своей машины. В полном одиночестве, как сейчас, он норовил так настроиться, чтобы почувствовать каждое ее движение, каждое трепетанье, слиться с нею в одно целое, Машина — существо, а он его разум. Степан от этого слияния получал наслаждение. И всякий раз досадовал на соседей, которые время от времени то один, то другой, а то и оба сразу, остановив свои экскаваторы, приходили к нему на перекур и прерывали чудный сон наяву.

В эту ночь грунт шел однородный. Он осыпался в свете прожектора, как пересохшая халва. Был на вид сладок и ароматен.

Степан услышал гром. Наконец-то, подумал он. А то сверкает насухую, даже оторопь берет. И тут, машинально застопорив движение ковша, он вдруг увидел снаряды. Они напоминали в полуоткрытой пасти ковша сигареты в надорванной пачке. Темные, продолговатые, торчали между зубьев. Степан, когда понял, что попало в ковш, даже сосчитать их не мог, вроде выше пяти и счета не знал. Он замер. И не от испуга. Сознание разбивалось на какие-то бесформенные кусочки, то ли обломки, то ли пятна. Мир дробился, как будто взрыв уже состоялся. Ведь он его слышал. Взрыв уже произошел, Нет уже ни экскаватора, ни Степана. Есть лишь память, в которой на веки вечные зафиксировано то, что увидел Степан в свой последний момент. Он вздохнул один раз, другой и подумал, хорошо ли, что в памяти они остались как единое целое — он и его КМ‑602? Нет, ничего! Только разум каким-то образом отделился от него и витает над останками человекомашины. Степан машинально же, как недавно застопорил ковш, двинул его к отвалу. Услышал скрип тросов. И тут же выключил двигатель. И тут же услыхал хор сверчков за отвалом. И тут же почувствовал: пот по спине ползет. Пальцы на руках и ногах мерзнут, словно мороз ударил, врасплох его, полуодетого, захватил. Степан испугался, потому что, попытавшись закричать и сообразив, что из этой затеи ничего не выходит, понял, что онемел. Сам не понимая зачем, он потянулся к приборной доске.

Опустить ковш? Нельзя! Почему? Нельзя, и все тут. Ага! И в самом деле нельзя. Под ковшом... Под ковшом еще несколько штук. Отдернул руку. Высунулся из кабины. Пространство вокруг машины усеяно снарядами. Вперемежку с истлевшими досками ящиков, в которых долгие годы эти снаряды покоились, дожидаясь прикосновения ковша экскаватора. Его, Степана, экскаватора. Степан задраил кабину. Опустил смотровое стекло. Выключил прожектор. Но тут же сообразил, все это не спасет, если снаряды начнут рваться. Он поджал ноги. И впервые в жизни подумал: стать бы птицей, какой-нибудь пичугой, выпорхнуть в отдушину в крыше кабины.

Через час он успокоился. Открыл дверки, размышляя над тем, как все же выбраться из смертельного кольца.

На скалах в зарослях терновника, боярышника, дикой розы загоготала сова. Пугнула Степана. Но этот страх был мгновенным. На фоне черной жути, не покинувшей его, крик ночной птицы показался человеку радужной блесткой, радостным приветом жизни. Он уже различал далекие петушиные крики в Красных Кручах, а возможно, в Святынях. Глубоко вдыхая обострившийся приближением рассвета запах соленого озера, глянул на часы. Он содрогнулся, представив, что еще часа три придется сидеть здесь до конца смены...

До сих пор снаряды лежали в темноте и покое. А сейчас они на свежем приморском воздушке. Сейчас они окисляются: быстро, быстренько... Наверстывают упущенное. Сейчас они горят незримым огнем. И самый слабенький из них или самый старательный зашипит и грохнет, а за ним и все остальные...

Жванка разбудил телефон.

— Богдан Гордэевич! А? Ты слышишь?

— В чем дело, Давид?

— Такое впечатлэние, понимаешь, как будто противотанковую гранату бросили... Я бы поверил, если бы не дэвятый этаж... Я говорю, что это была шаровая молния. Двэ сэкции, как баран языком слизал.

— Давид Амиранович, ты — начальник строительства! Говори толком, что у вас там стряслось?

Разговор прервался.

Богдан быстро набрал номер Абуладзе. Трубку не поднимали. Секретарь понял, что Абуладзе звонил не из дома. Богдан Гордеевич стал одеваться. Вспомнил о корсете. Придется без него. Надо же когда-то решиться. Костыли враз оставил. Решил и оставил. С тростью, правда, приходится ходить. Но это ненадолго. С выездом за пределы района не торопится. Концы немалые. Главный врач пока не советует. Один раз выедешь раньше времени, потом никому не докажешь, что поспешил.

Минут через пятнадцать Жванок катил по только что построенной бетонке в рабочий городок. Без корсета сидел напрягшись. На стыках плит потряхивало. Спина отзывалась на толчки остро, словно покалывало ее иголочкой. Он придерживал ход машины, будто боялся, что кончик иглы отломится и останется в нем постоянной болью.

Небольшой пока — величиною в средний городской квартал — строительный городок не спал. Жители от мала до велика толпились на улице, глядели на разрушенный дом. Галдели, ждали объяснений.

Следом за секретарем райкома партии примчалась пожарная машина, надобность в которой уже отпала. Однако пожарные добросовестно вылили имевшуюся в цистерне воду на едва дымящийся угол девятого этажа. Начальник милиции прибыл позже всех и вполголоса распекал участкового за то, что тот, увлекшись изложением своей версии взрыва, позабыл вовремя сообщить в райотдел.

— Бондаренко, я вас разжалую, — ворчал майор Сокол, не глядя на суетившегося рядом лейтенанта.

— Вадим Петрович, клянусь честью, не нарочно я. Увлекся и в самом деле.

— Как мне в глаза секретарю глядеть? Больной, ему в машине ездить категорически запрещено, — здесь, а я, военный человек, прибыл последним.

— Вадим Петрович! Прошу извинить. Впредь, клянусь честью, не повторится.

— Ладно, кончим! — отмахнулся от участкового майор и пошел навстречу двигавшимся в его сторону Жванку и Абуладзе.

Но Бондаренко не отстал от начальника милиции.

— Есть, есть тут элементы, Вадим Петрович! Помните, я докладывал, когда целая серия поломок была — на кране, на подъемнике, на экскаваторе...

— Все это досужие твои домыслы, Иван. Пора всерьез думать о своих обязанностях.

— Если кто-то и врэдит на стройке, — громко, посверкивая толстыми стеклами очков, заявил первым подошедший к Соколу начальник строительства, — так это Абуладзе. Я гранату или зажигательную бутылку бросил. Это я срываю сроки сдачи объектов и заметаю таким образом следы недоработок.

— Ты нам, Амиранович, мозги не пудри, — остановил Абуладзе Жванок. — Ясно, что тут произошло. Ясно и то, что у тебя на стройке порядка не стало! Я это и до шаровой молнии мог бы тебе сообщить. Она только ускорила это мое признание.

— А вы, значит, товарищ первый секретарь, склоняетесь к естественной природе взрыва? — не утерпел крутившийся около Бондаренко.

— Уймитесь, лейтенант! — одернул участкового недовольный начальник милиции. — Сколько можно?

Бондаренко ретировался, приумолк. Лишь бросал значительные взгляды то на гомонящую толпу, то на начальство.

— А где же, — оглянувшись, поискав глазами кого-то, спросил Жванок, — где Руснак? Только его и недостает, чтобы начать тут же заседание парткома.

— Толя? — оживился Абуладзе. — Он меня и разбудил. Он тут где-то. — И крикнул в толпу: — Секретаря парткома не видели? Найдите его срочно!

— Зачем же? — махнул рукой Жванок. — Я это так, в духе момента поинтересовался.

Но секретарь парткома уже бежал, белея в сером рассветном пространстве рубахой.

— Доброе утро, Богдан Гордеевич, Вадим Петрович! — возбужденно приветствовал гостей из района парторг строительства.

— Происшествие! — пробормотал Абуладзе.

— Теперь дом не сдадим и ко Дню строителя, — огорченно констатировал Руснак.

— Захотите, Анатолий Максимович, сдадите, — ответил Жванок. — Подумаешь, две секции.

— Да где же их взять? — вмешался Абуладзе.

— Негде! — вскинулся Жванок. — Сколько секций ушло налево, вы хоть сосчитали? Пойти по окрестным деревням, почти во всех дворах времянки, летние кухни из панелей.

— Так то же списанные! Нэпригодные, которые. Их нэльзя было ставить.

— Списанные. Только не все, а через одну. Можно проверить. Под списанные пошли вполне годные секции. Но об этом поговорим на бюро. Давно собираюсь. Создадим комиссию, она изучит вопрос, по деревням поездит.

Абуладзе и Руснак примолкли. Начальник строительства наклонил курчавую седую голову. Маленький, в очках с мощными линзами, он стал похож на несправедливо обиженного отличника. Парторг поеживался чуть в стороне в тонкой белой рубахе.

— Утром пришлю специалистов, — нарушил паузу Сокол.

— Зачем, Вадим Петрович? — удивился Жванок.

— Для порядка. Лейтенант настаивает.

— Ну, тогда по домам, — распорядился первый секретарь. — Бриться, завтракать и на работу.

Первым пошел к своей машине.

Однако позавтракать Жванку не пришлось. На этот раз позвонил Руснак. Сообщил, что в котловане наткнулись на склад боеприпасов.

— Вызывайте минеров, я сейчас буду.

— Уже вызвал. Но в котловане экскаваторщик.

— Как? До сих пор?

— Дело в том, что он не может выбраться оттуда. Весь его угол усеян снарядами. Ступить некуда. Парень сидит в машине ни жив ни мертв.

— И что, ничего нельзя придумать?

— Что придумаешь?! К котловану никто не подходит. Все боятся.

Минеры предложили взорвать снаряды на месте. Корпуса снарядов оказались настолько хрупкими, что прикасаться к ним было опасно. Абуладзе прямо-таки на дыбы встал.

— Скрэпэр и три экскаватора гробить! Нэт, нэ позволю. Думайтэ, думайтэ. Тэм болээ, что там чэловэк. Эго надо доставать...

Степан даже привык к своему положению. С любопытством глядел на снующих по насыпи военных. Потом и они исчезли. Степан снова затосковал. Сморенный усталостью и жарой, он забылся. Полусон был тревожен, потому чуток. Разбудил его, как ему показалось, собачий лай. Он еще подивился — никогда такого лая, слабого, тонкого, с хрипотцой, не слыхивал. Выглянул из кабины. На отвале остроухая, с пышным хвостом собачонка желтеет. Скрылась, появилась. Потявкивает. Когда боком повернулась к Степану, понял он: не собака то, а лисица. Зверек сидел открыто. Поглядывал на Степана. Вряд ли она меня видит, решил он. Потому и держится безбоязненно. Лисица снова залаяла. Степан высунулся в смотровое окно чуть не до пояса. Зверек испуганно рванулся в сторону, но тут же замер, словно привязанный. Теперь он не глядел в сторону человека. В этот момент на отвале появилась еще одна лисица. Красная. Более похожая на собаку. Степан так и подумал, что собака. Ишь ты, мелькнуло в голове. Желтая не боится собаки. Шумнул послеобеденный ветер. Поднялась карьерная пыль. Степан сквозь нее всматривался в отвал, понимая, что никакой собаки нет. Две лисы гуляют себе. Знают: человек заперт, бояться его нечего. Степан вспомнил, что красного зверька он уже встречал в степи. Он его видел, когда помогал монтажникам расчищать площадку под фундамент пусковой котельной. Как раз там оказалась нора красной лисицы. Пришлось лисам уходить с обжитого места. Красный, видать, самец, яростно кидался на ковш экскаватора. Монтажники разбежались кто куда. Подумали, что зверь бешеный. Лишь позже стала понятна его уловка: отвлекал людей от лисы, уводившей маленьких в сторону Мужичьей Горы.

Степан вспоминал недавнее прошлое. Отвлекся. Даже забыл о лисах. Потом опять, кажется, вздремнул. Наверняка вздремнул, разморенный жарой и тишиной, потому что увиденное им походило на сон.

Длинный, толщиною в ногу, ужина, опершись на кольца, стоял на отвале, поблескивая радужными пятнами на чешуе. Оранжевая тюбетейка сверкала в свете дня. Степан зажмурился. Снова глянул — наваждения не было. Кажется, он выпил именно в тот миг остатки воды — теплой, не освежившей. Кажется, он искал курево. Никита курил и мог оставить что-нибудь в кабине. Хотя бы окурок. Спички Степан нашел, но папирос не было. Он даже сиденье поднимал. Это-то он хорошо помнит. Сиденье поднимал. Там, под ним, и спички оказались. Поднял сиденье и остолбенел. В отверстие под сиденьем увидел змеюку. Она проползала под экскаватором. Там между гусеницами снарядов не было. Змеина полз не торопясь. И Степан успел хорошо разглядеть орнамент на его спине. Он тогда облегченно подумал, что это, видимо, крупный уж. Он полз, и Степан следил за ним. В пыли оставалась дорожка, след от его тела. Она извивалась между снарядов, лежавших позади машины. Она словно тропка. Она меня выведет! Я выйду по ней. Степан как бы очнулся в этот момент. Выбрался из кабины и стал спускаться по ее задней стороне.

Взрыв получился довольно шумный. Корпуса снарядов за время лежания в грунте истончились, и осколков не получилось. Экскаватор побило и помяло, но работать на нем было можно. Абуладзе возбужденно воскликнул, когда все кончилось:

— Отэчэственная тэхника! Даже взрыв нэ можэт ее cокрушить. Наша тэхника!

СТАРОЖИЛЫ

Уже в апреле на островах озера начинают цвести тюльпаны. Разные по цвету. Попадаются даже голубые. Всякого рода ученые, которых тут еще задолго до начала строительства станции появилось немало, считали, что такое разнообразие могло сохраниться только благодаря недоступности островов. От тепла до тепла, покрытые разнотравьем, все три круглых возвышения, треугольником разместившиеся в центральной части Актуза, десятилетиями не знали ноги человека. Когда же случалась большая засуха, растительность на них сгорала быстро — еще до того, как выпарится из озера вода и по серебристой поверхности соленого дна можно не только идти человеку и животному, но ехать телеге или даже трактору. В такие моменты острова, рыжие и непривлекательные, никого не интересовали. Разве что на самый вместительный, тот, что поближе к восточному берегу озера, пастухи загоняли утомленный в бесплодных поисках корма скот. С появлением земснарядов, которые вот уже год с лишним углубляют Актуз, намывают дамбу, переделывая древний соленый водоем в пруд-охладитель для будущей электростанции, возможность пересыхания озера исключалась раз и навсегда, а острова его становились и вовсе недоступными. Испокон жившие на островах и озере птицы, напуганные небывалым оживлением вокруг, поначалу не решались возвращаться и, покружившись над приозерской степью, запруженной техникой, улетали аж за вулкан на другие озера и ставки. Ссорясь с тамошними хозяевами, занимали чужие гнезда, строили свои. Но вскоре, уразумев, что вторгшихся в их пределы людей и машин бояться нечего, вернулись на острова и зажили лучше прежнего. Круглосуточно снующие вокруг озера, вывозящие излишки грунта КамАЗы, постоянно дежурящие на земснарядах команды отпугнули от озера и без того редких браконьеров. Поднявшийся уровень воды навсегда перекрыл возможные ранее на исходе жаркого лета пути на острова лисам и прочим мелким хищникам. Для галагазов, огарей, крачек — идеальные условия. Появились на озере и белые цапли, переселившиеся с севера, где в рисовых чеках им стало тесно — не хватало на всех корма. В озере же благодаря постепенному опреснению, сначала завелись бычки и прочая морская живность. Перебрались к нему от пересыхающих мелких ставочков лягушки, а за ними — степные змеи. Корма хватало всем. Время от времени на Актуз стали наведываться лебеди, а в последние холода несколько пар здесь даже зазимовали.

Василий Конешно, которого за поездку на тракторе по озеру за тюльпанами на остров чуть было не судили, но потом благодаря председателю Андрею Андреевичу Зайцеву пожалели и только выгнали из хозяйства, некоторое время работал багермейстером на одном из земснарядов. Работа оказалась денежной, но тяжелой. И Василий, помучившись полгода, решил было и вовсе уйти со стройки. Уже написал заявление. Но, придя в управление, столкнулся с комсоргом, который отговорил его увольняться, предложил пока поработать на скрепере в землеройной бригаде с перспективой перехода на большой экскаватор, как только развернется выработка котлована под реакторное отделение. Сойдясь с комсоргом, который был одновременно и бригадиром землеройного участка, Василий вскоре понял, почему Никита столь заботливо отнесся к нему — уговаривал не уходить со стройки, сразу же предложил работу. Оказалось, что Марина Сергеевна, работающая в управлении строительства экспедитором, та самая, которой Василий тюльпаны вез, хоть и носила фамилию Сенина, но была женой комсорга Никиты Вороного. Это открытие стало удручать Василия. Он перестал верить в искренность бригадира. Избегал его, и если и приходилось разговаривать, с недоверием принимал знаки внимания своего начальника, пытался найти в его словах какой-то скрытый, унижающий его, Василия Конешно, смысл. Потому-то на первых порах, когда техника выходила из строя и бригадир оперативно доставал к скреперу Василия дефицитные запчасти, такая забота Василия не радовала, а даже огорчала. Он вместо того чтобы быстрее закончить ремонт, тянул дело, чтобы еще и еще раз убедиться: бригадир знает о его ухаживаниях за Мариной Сергеевной, специально перетащил Василия к себе поближе, чтобы он был на виду, и подчеркнутым вниманием показывает своему горе-сопернику, кто он такой. Васька да и только. А я, мол, бригадир, да к тому же комсорг. Захочу, будешь сидеть у сломанного скрепера на почасовке, захочу, будешь зарабатывать хорошие деньги. Без бригадира ты есть ноль. Но я, мол, так не делаю. Я создаю для тебя условия. Ты благодаря мне хорошо зарабатываешь, и этот факт может не ценить только пустой неблагодарный человек, без которого ударная стройка запросто обойдется. Так что трудись, товарищ Конешно Василий Федорович, и не рыпайся. Иначе в любой момент вылетишь. Мол, я тебя породил... Разумеется, гордый, независимый Вася долго терпеть такое не мог. Он, хоть и поперли его из совхоза, человек вовсе не конченный, всегда найдет себе работу. Если не на другом участке стройки, так на другой стройке. Страна большая. А захочет, так вернется в сельское хозяйство. Не один ведь совхоз «Заветное» на земле. Найдутся и другие, где директора люди, лучше понимающие душу людскую, чем знаменитый Андрей Андреевич Зайцев. Подумаешь, поехал на тракторе за тюльпанами! Что такое трактор но сравнению с тем чувством, которое приказало Василию рискнуть! Если разобраться, никакие материальные ценности на земле не стоят любви настоящего мужчины. Все эти ценности — пыль, пустяк, если сравнивать, если в этом разобраться как следует. Да разве же такие, как Зайцев, способны все это понять? Некогда, видите ли, ему разбираться! Не некогда! Иное! Просто такие черствые люди не способны разобраться в подобных тонкостях. И как только им доверяют руководящие посты? Развалит этот Зайцев передовое хозяйство! Как пить дать. Лучшие люди, труженики от него уйдут. Кто землю пахать будет? Старики не уйдут. Им уже уходить некуда. А молодежь пойдет. Стройка рядом какая! Молодежь, чтобы она не уходила, ее понимать надо. А понимать некому. Зайцев тебе поймет! Он только пыль в глаза мастер пускать. Первый в районе стал двухэтажки строить. Фурор на всю область. А куда они годились, эти двухэтажки? Пока атомники не стали строить свой город, пока не сдали временную котельную, в этих двухэтажках и кранов-то не было. В туалетных да ванных комнатах крестьяне чуланы устраивали. Да и выглядят эти двухэтажки в сравнении с девятиэтажками — громадами поселка атомников карликами. А он хотел ими возвеличиваться! Подняться над другими хозяйствами! Мол, мои труженики в городских домах живут. Мать-старуха на эту уду клюнула. Пойдем, Вася, у квартиру! Пришлось объяснять человеку. А когда котельная появилась, провел воду, поставил краны, старушка и обрадовалась. Не надо ходить на этаж. На земле ногами и удобства в хате: душ, умывальник, даже туалетную к коридорчику пристроил. Да, людей надо понимать. Когда ты их понимаешь, тогда и они тебя понимают. Зайцеву же это не надо. Ему бы только пыль пускать, мозги пудрить. Не получилось с двухэтажками, так он решил на земельном вопросе внимание к собственной персоне заострить. Видите ли, уперся — не дам земли под бетонку. Если бы одна бетонка! Так еще и железка. Мол, самая плодородная земля. Пускай строят в обход! Пока он препирался со строителями, те шоссе, что вело через деревню, своими КамАЗами разворотили. Надо же было где-то ездить! Опять для Зайцева повод покрасоваться. Зерно не могу возить. Потери на такой дороге большие. А ты, мил человек, кузова герметизируй, и не будет потерь. Не ваше дело кузова! Давайте мне дорогу восстанавливайте! Абуладзе — слабак. Сдался. Строит ему дорогу. Не хочет шума грузин. Оно, наверное, по-дипломатичному и правильно. А с точки зрения экономики как? Дорогу угробили, раз. Время на препирательства с Зайцевым потратили, два. Котлован только начали копать, три. Сроки полетели. Котельную на полгода позже сдали, четыре... Сюда бы комиссию. Она бы подсчитала, сколько только один Зайцев Андрей Андреевич урона нанес. Надо бы пойти к Богдану Гордеевичу. Он хоть и знает, да, наверное, не решается трогать Зайцева. Может, ему как раз и нужна поддержка масс. Прийти и сказать, что народ тоже возмущен, что народ поддержит секретаря, станет за него горой, если райком возьмется за этого Зайцева. Заодно и насчет Абуладзе поговорить. Котлован бы при всех неприятностях, навязанных стройке Зайцевым, можно было начать на месяц раньше. Еще как можно было бы! Так этот бесхарактерный человек послал на курорт два экскаватора и скрепера, пансионат Энергострою делать. Полтора месяца горы ковыряли. Стройка директивная, в пятилетнем плане, а мы горы под пансионат роем. Пусть знает первый, что народ все видит и очень даже верно оценивает. Подумаешь, управляющий трестом распорядился. Что, над ним нет больших инстанций?..

А на островах Актуза давно отцвели тюльпаны и в этом году. И Марина Сергеевна так и не оставила своего Никиту, хоть и знает, что Василий до сих пор ее обожает. Год прошел с лишним, а он все любит. Время подтвердило его чувство к ней. Котлован еще месяц-два и можно будет заливать бетоном. Вот-вот железобетонный завод пустят. Хоть его вовремя сдают!

А не плюнуть ли на все! А не пойти к Вальке Иванову в рыбинспекцию? Тот хоть свой парень. Простой. Сосед. Правда, он все больше в сторожке живет. Оборудовал ее своими средствами. Сам понаизобретал средства те и живет на третьем скалистом выступе, как степной орел. Стережет море. Выращивает мидии да гребешки. Сам Богдан Гордеевич к нему на уху заглядывает. С таким человеком, как Валька, любо-дорого работать. Такой же холостяк. Душа. Отчаюка. С голыми руками браконьеров берет. И добряга. Ни копья не взял с художника. Поселил его в своей хате, как только деда Антоху схоронил. Пускай, говорит, живет художник в легендарной хате. И правильно. Пусть парень рисует скалистые выступы, пока они такие, какими были всегда. А то построят город — изменится вид. Может, новый вид для кого и красивым покажется, а для нас, местных, вряд ли прошлую красоту заменит. Даже художник, который и появился тут, чтобы запечатлеть уходящий вид земли и моря, свои перемены внес. Вроде малые. Пустяковые, а для нас — заметные. Сделал из хаты мастерскую. Оконце в крыше заменил стеклянной рамой на весь скат. Ему нужен свет, чтобы картины рисовать. Для нас всякие перемены заметны. Но ничего не поделать. Так, видать, устроено — жизнь должна двигаться. Должна она изменяться. Когда-то вообще тут и хат даже не было. Говорят, что и озера не было. На его месте стояла белая соленая гора. И жили вокруг нее пастухи, слоны и саблезубы. Интересный все же человек! Вот мне то время кажется неприятным. Не могу представить себе этот берег без хат. Видать, потом, когда станция заработает и город белый, как та соляная гора, встанет на скалах, его жители будут смотретьна наши хатки, если они уцелеют, с удивлением. И может, кому-то из них хатки не покажутся нужными тут. И посмотрят они на прошлое, в котором живем сейчас мы, как я на время саблезубов и слонов.

Андрюха — внук Платона Колосова, первого председателя сельсовета в Красных Кручах, знает, что несправедливость преходяща, истина постоянна. Еще он знает, что одному с несправедливостью бороться — дело бессмысленное. Понимает, а вот дернула нелегкая ввязаться. Да еще с кем сцепился? С Ваней Бондаренко! Разве можно что-то доказать этому субъекту? И как только берут таких молодцов в милицию? Мужик в общем-то неплохой, но странный. А ведь земляки! Вместе, можно сказать, выросли. Он считает: коль он участковый, то ему все позволено. Все остальные — граждане. Для них его слово — закон. А если твое слово, товарищ младший лейтенант, необъективно? Если тебя занесло, зазнался ты?

Так и сказал Ивану Бондаренко Андрюха Колосов. И добавил: сейчас же иду в управление к Абуладзе. Всех на ноги подниму — и Руснака, и Зенкина. Не вмешаются они, в райком обращусь. Иван впервые с начала этого неприятного разговора почесал в затылке, потом потер переносицу и как-то неуверенно произнес: «Ну чего тебе идти? Ведь решено. Майор Сокол этот вопрос самолично утрясал с Зенкиным. И Абуладзе в курсе... Что ты закоротился на своем. Винд... тьфу, язык сломать можно! Виндсерферы твои что? За-ба-ва? А правопорядок на стройке — дело первостепенное. Участковый должен иметь помещение для работы с нарушителями. Неужели же такие простые вещи надо объяснять взрослому человеку?» — «Пока у молодежи не будет возможности интересно и с пользой проводить свободное время, до тех пор будут процветать на твоем участке правонарушения! — не сдавался Андрюха. — Людям некуда себя девать! По-ни-ма-ешь? Чем крупнее стройка, тем больше хлопот с людьми». «Мой долг следить за климатом. Вести профилактику правопорядка. Для этого мне необходимо помещение! Все! — рубанул воздух Иван Бондаренко. — Так что убирай отсюда свое оборудование».

И снова Иван как-то неуверенно поглядел на инвентарь, аккуратно сложенный у стен. Здесь были и доски, которые ребята вытесывали-выстругивали в длинные зимние вечера и выходные. Было несколько покупных из пластика. Рулонами свернутые, стояли рядышком паруса. «Некуда мне все это убирать», — устало вздохнул Андрей.

Помещение он, конечно, уже нашел. На первый случай сгодится. То есть на лето. Зимой же там не удержаться. Старый рыбацкий сарай. Стены в полкамня. Отопления нет. Где проводить занятия с серфингистами? Неужели же прекрасная идея, усилиями Андрюхи почти воплотившаяся в серфинг-клуб, так и не осуществится? Колосов шагал в управление. Оставил бригаду. Ребята сами его отправили. Иди, мол, и без положительного результата не возвращайся. Еще бы! Вся бригада кровельщиков стала другом серфинг-клуба. А как готовились к первой навигации! Жить на берегу такого моря, в таком краю, где купальный сезон начинается практически с первых дней мая, а заканчивается чуть ли не с последними днями осени, и не заниматься, просто абсурд! Андрюха накручивал себя всю дорогу. И когда вошел в приемную начальника строительства, почувствовал невероятную усталость. Присел на стул — перевести дух. Видя такое его состояние, секретарша некоторое время молча быстро стучала на машинке, ловко выдергивала испечатанные страницы, вставляла чистые. Когда же Андрюха малость пришел в себя, негромко сообщила:

— Если вы к Давиду Амирановичу, не ждите. Его сегодня не будет.

— А кто будет?

— Никого из руководства не будет. Все в райкоме на бюро.

Андрюха поднялся. Нет здесь, в райкоме разыщет, но сегодня же выяснит все. Сегодня же... Как же так? Общежитие еще и не заселено было, а ребята уже выгребали из полуподвала мусор, белили стены, красили полы — обживали помещение. Всю зиму возились. И на тебе — в одно прекрасное время приходят, а на двери висит другой замок и записочка! «Спортсменам зайти в вагончик участкового». Андрюха сразу же понял, что случилось.

Человек двадцать пять, все, кто был тогда с Андрюхой, пошли по указанному адресу. Окружили вагончик. Шумят. Иван Бондаренко вышел, этаким фертом стал.

— Если вы не прекратите галдеж...

Лучше бы он помолчал, дал бы людям высказаться. А в результате такого наслышался в свой адрес, что впечатлений теперь хватит надолго...

Разгоряченных после бюро Абуладзе, Руснака и Зенкина Андрюха увидел во дворе райкома через час своего сидения в засаде — в сквере напротив.

Разговаривали по дороге — в машине. Абуладзе, сидевший впереди молча, все поправлял очки, пока Андрюха горячо докладывал обстановку. Руснак тоже молчал, но его молчание почему-то не казалось таким отчужденным, как молчание начальника строительства, не раздражало, как сопение Зенкина.

— Ну и чего ты теперь хочешь добиться? — натянуто спросил наконец Абуладзе.

— Навигация только началась. И за это время нам удалось научить новому олимпийскому виду спорта почти полсотни человек. Причем не только уверенно стоять на парусной доске, но и «бегать» на дистанции.

— Придется, пока разбогатэем, потэрпэть, — вяло сказал Абуладзе. — Вот к осэни сдадим второе общэжитие, там и займешь полуподвальное помэщэние.

— Но это же несправедливо! — воскликнул Андрюха. — В конце концов непедагогично!

— Я строитэль, нэ учитэль, — отрезал Абуладзе.

— Как ваша фамилия? — негромко спросил Зенкин.

Андрюха покосился на него. Увидел в руках председателя постройкома записную книжку и карандаш.

— Колосов.

— Где работаете?

— Мастер в бригаде кровельщиков.

— Почему не на объекте? Кто вам позволил в рабочее время гулять?

— Я не гуляю.

— Как же вы не гуляете, если гуляете? — повысил голос Зенкин.

Руснак завозился, кашлянул.

— Я занят очень важным делом. Мне поручила бригада, коллектив спортсменов выяснить, намерено ли руководство оградить нас от посягательств участкового, — стараясь оставаться спокойным, сказал Андрюха.

— Я, Давид Амиранович, что-то не в курсе, — подал голос Руснак.

— Мы в твое отсутствие, Анатолий Максимович, этот вопрос рассматривали. Начальник милиции обратился с просьбой. Участковому тэсно в вагончике. Да и сам посуди, нэсолидно принимать граждан в вагончике.

— Вот именно! — снова заговорил Зенкин. — Вопрос решен, и пересматривать его никто не собирается. А с вами мы еще поговорим. Негоже решать личные вопросы в рабочее время!

— Извините! — взорвался Андрюха. — Я не личным занят, а... если хотите, вашей работой! Это ваше дело — заботиться о досуге строителей! Вы же до сего дня палец о палец не ударили, чтобы хоть чем-то занять людей. Имейте в виду, на очередной конференции мы спросим, в свою очередь, у вас, почему вы так плохо, то есть совсем не работаете!

— Да как ты... Как вы разговариваете со мной?! — захлебываясь, чуть ли не дискантом вопрошал Зенкин.

Руснак кашлянул. Абуладзе расхохотался.

Зенкин растерянно глянул на Руснака.

— Анатолий Максимович, вы, секретарь парткома, как на это посмотрите, а? Ну это вообще! Это ни в какие ворота...

— Да, что и говорить! Молодежь нынче зубастая, — легко высказался Руснак и, обратясь к Колосову, предложил: — Давай пока прервемся. Думаю, в кабинете у меня будет более подходящая обстановка.

Андрюха хотел было возразить, но тут машина остановилась.

— Приехали! — облегченно сказал Абуладзе.

Усадив Андрюху у окна, расхаживая по довольно просторному кабинету с множеством стульев вокруг длинного стола, Руснак вдруг спросил: — Так самый молодой, говоришь?

— Кто? Кого вы имеете в виду? — не понял Андрюха.

— Олимпийский вид... — без улыбки добавил Руснак.

— Самый... — Андрюха не спускал глаз с Руснака.

— Ну что ты меня буравишь взглядом? — воскликнул вдруг тот. — Вопрос решен! Неправильно решен, но пересматривать, Зенкин прав, дело негодное.

— Ну отчего же? Справедливость превыше всего, Анатолий Максимович!

— Разумеется, но...

— Никаких «но» быть не может! — перебил Руснака Андрюха.

— Дай же закончить! Не сбивай! Так вот... Вопрос решен неправильно, это так! Но коль его так решили, а решали не дураки, значит, иначе решить не могли, не имели возможности. Перерешить, коль нет иной возможности, значит, решить еще раз неправильно. Согласен?

— Что же делать? — Андрюха почувствовал, что Руснак понимает его, вроде бы даже помочь хочет.

— Надо найти другое помещение, как тебя?

— Андрей... Колосов Андрей!

— Есть у тебя какие-нибудь на этот счет соображения?

Андрей замялся.

— Вижу, есть. Выкладывай!

— Рыбацкий сарай в полкамня. На лето сгодится...

— Ну и славно! Лето там позанимаетесь, а к зиме полуподвал во втором общежитии отдадим.

— Э-э-э, нет! — сказал Андрюха занозисто. — Не надо! Дадите, мы его обживем, а его снова заберут! Под ЖКО или медпункт... Хватит!

— Логично! Можем забрать. И заберем наверняка, — согласился Руснак. — А что, если сарай?

— Чего сарай?

— Утеплить, отремонтировать крышу, провести паровое отопление...

— Денег взять негде. Зенкин не даст.

— Зачем же? Без денег если...

— Как без денег?

— На энтузиазме. В выходные дни, по вечерам. Потихоньку, до зимы и успеете...

— А заниматься когда?

— А вы сочетайте и то и другое. Кто-то тренируется, кто-то крышу ремонтирует, кто-то еще, скажем, стены утепляет.

Андрюха вздохнул.

— Иного выхода нет! — без улыбки сказал Руснак и, сев в кресло, весело продолжил: — Закурим, земляк?

— Не имею привычки, — ответил Андрюха, поднимаясь.

— А хлопцам своим скажи, — угадал его мысли Руснак, — что иного выхода нет. — И спросил: — Ты что, спешишь?

— Да! Долго тянется мой поход за правдой, — шагнул к двери Андрюха.

— Постой-ка! Это ты Фелюжий нос красил к майским праздникам?

— Я. Уж больно он почернел.

— Спасибо тебе, брат!

— Не за что. У меня там... двое дядей моих... имена их.

— Все одно спасибо... — Руснак помолчал, закурил наконец. — В этих местах, мать, помню, часто вспоминала, воевал и мой двоюродный дядька. До сих пор живой, крепкий. Ему за восемьдесят, а он все трудится. В рыбоохране. Знаешь Чернокаменку? На том участке работает. Гроза браконьеров. Все никак вырваться не могу.

— Если так, мы действительно с вами земляки. Мой дед тоже в этих местах в гражданскую воевал.

— Возможно, они дружили, наши предки, а?

— Вполне...

— Так что давай и мы с тобою связь не терять, Андрей Колосов. Ты не женат еще?

— Пока нет.

— Ого! Это «пока» кое-что значит.

— Поживем — увидим. — Андрей шагнул к столу, пожал руку, буркнув «до свидания».

Сарай, конечно, никто уже не заберет. Но стройматериалы? Клянчить придется по бригадам. Кислое дело! У того же Зенкина. И к нему придется идти. Короче говоря, добился.

Горькая вода, омывающая самое сердце земли, — подземная, черная, холодная — однажды зашевелилась, до того момента неподвижная и стала подниматься к теплой почве. Видать, стало ей невмоготу вековечное стояние в глуби земной. Надоело ловить солнце через долгие и узкие окна колодцев. Мертвая, безмолвная, она поднималась медленно, долго, пока не лизнула светящиеся самые тонкие и нежные корешки трех братьев-яворов, что испокон стоят на Мужичьей Горе. Глубокие корни этих древовеков прошили гору от верха до основания, дальше в землю проникли. Тончайшие нервы великих деревьев, они для того и светились во мраке подземном, они для того и существовали, чтобы дать яворам знать, что глубже корню расти не надобно, что глубже либо жар сердца земного, либо камень-гранит, либо как теперь — вода: черная, хладная, горькая. Лизнула серебристые живые нити, связанные с сердцевиной дерева, и с каждого древовека упало по три листочка. Летели они от самых макушек великанов и, пока достигли земли, пожелтели.

Владимир заглянул в Красные Кручи, в дом отца, неделю спустя после того, как приехал в Чернокаменку на весь свой отпуск.

Нет ничего печальнее, чем оставленное хозяином жилище. Олисава ходил по двору, заросшему татарником и горчаком, кустами перекати-поля, круглыми и почерневшими уже в неожиданно раннем зное едва только начавшегося лета. Маленькие яблоньки, посаженные отцом два-три года назад, терялись среди фиолетовых соцветий чертополоха. Здесь у калитки еще недавно стояли тополя. Олисава-младший посадил их когда-то.

Тополей теперь не было. Их недавно спилили. После того, как отца увезли в больницу, они так и не выпустили листвы. Соседка рассказывала, почернели. Голые, они угрюмо высились над двором. В ветер гремели пустыми ветвями. Пугали ее. И она попросила мужа спилить.

— Я так, Владимир, жалкую, что заставила мужика их спилить. Грех взяла на душу...

Олисава, поеживаясь, бродил по двору, не находя места, мучительно думая об отъезде. Пока не понял, что ему мешает это сделать. Он понял, что уехать отсюда не может. Почему? Что его задерживает тут? Как ему жить в этом доме, если вот уже вторую ночь глаз не сомкнуть?

Чтобы хоть как-то отвлечься, решил соорудить на тополиных пнях лавочку. Для этого надо было найти кусок доски, молоток и несколько гвоздей. Пни-столбы. Не надо копать. Прибей доску — и лавка. Метра два длиной. На ней и прикорнуть можно. Время летнее. Зажег свет сначала в доме. Потом в сарае. Доску нашел быстро. Она стояла в углу — гладкая, обработанная фуганком. Свежая, даже припахивала лесом. Отыскался и молоток. Тяжелый, с почерневшей ручкой. А вот с гвоздями было трудно. Порывался пойти к соседям, но всякий раз останавливало себя. Люди спят. Давно за полночь. Нелепо. Однако гвозди тоже нашлись. Там, где стояла доска, на полу валялось пять длинных, слегка присыпанных мусором, потому сразу и не замеченных.

Олисава старался стучать потише. Боялся соседей потревожить. Один гвоздь согнулся. Пришлось выбросить. Разгибать — лишний шум. Да и четырех хватило. Сел на скамью и только тут понял: доска и гвозди остались от домовины, которую тут, в сарае, сколачивали. Поднялся и больше на лавку не сел...

Он сильно устал и потому все-таки уснул — прямо на полу в комнате, где когда-то жил.

И снилось ему, будто мать говорит с упреком: «Что же ты, сынок, тополя свои спилил?» — «Это не я, мама. Я в жизни еще ни одного дерева не спилил. Мне самому жалко...» Мать погладила его по вихрам: «А я думала, что это ты похозяйничал».

А потом он увидел: на лавочке у калитки сидит Вовка. Нога на ногу — худенький, смотрит куда-то. Глядит далеко-далеко. Посмотрел в ту сторону и Олисава. На тот яркий свет, аж глаза у него заболели. До слез. «Батя, не рубил я тополя!» — крикнул Олисава, а он даже не обернулся. «Ну, не пилил, так не пилил. Чего ты плачешь?!»

Он проснулся и сразу почувствовал: свежий, давний, хорошо когда-то знакомый, но позабытый дух проникал в дом — дух моря.

Из отцовского дома до хатки Валентина рукой подать. Дома Иванова не оказалось. Сказали, что в бухте за третьим скалистым выступом. Там теперь пропадает.

До армии Валентин Иванов был в рыболовецкой бригаде. Зарабатывал знатно. И ничем от других рыбаков вроде и не отличался, разве только тем, что не пускал заработок на ветер, копил деньги. За это его слегка недолюбливали на сейнере. Однако ценили за сметку, за безотказность, предполагая — копейку, видимо, бережет, потому, что после армии хочет сразу же и семьей обзавестись, и машину купить, а возможно, и дом новый поставить. Но пришел Валька со службы и стал рыбинспектором, как старый Евграф Руснак из Чернокаменки. Не женился, не купил машины, а поселился, отделясь от матери, в хатенке, где сквозь оконце в крыше светило с незапамятных времен солнце.

Поработал Валентин Антоныч год, до первого отпуска, и улетел на Дальний Восток, где и оставил все свои сбережения. Дело, которое он затевал, стоило тех Валентиновых деньжищ, да и материнских тоже.

А употребил Валентин Антоныч эти деньги на «марикультуру». Это новое в здешних краях слово молодой рыбинспектор тоже привез с Дальнего Востока. Тем, кто интересовался, Иванов объяснял популярно: марикультура — выращивание морских животных.

Никто в эту затею, разумеется, ни на минуту не поверил. Все в Красных Кручах смотрели на хлопоты Валентина Антоныча Иванова, как на циркачество-чудачество. В лоб ему, конечно, говорить не хотели — зачем с начальником моря отношение портить. Тот заводной, запомнит насмешки, круче, может быть, чем всегда, обойдется, если подловит на горяченьком. Ловит, конечно, браконьеров бдительный Иванов Валька, штрафует, реквизирует сети. Но ведь может и на всю катушку наказать...

Решил Валька ставить подводную ферму за третьим скалистым выступом. Бухточка там для этого дела подходящая. Неглубока. Хорошо прогревается. Водица чиста. Еще до армии прочитал Валентин о том, как в Приморье моллюска-гребешка пестуют, и стал думать, пока не решил: рапана тоже дальневосточный житель, а вот переселился сюда, в Европу, самоходом и ничего себя чувствует. Проклятый, сколько мидии извел! Раньше ее на скалах гроздья, хоть мешками греби, а теперь на побережье створки лежат горами. Дети все ноги себе изранили их острыми краями. Беда с этим рапаной. Зверь, а не животное.

Гребешок — не рапана, громоздкий он, трудно ему к днищу парохода прицепиться да еще удерживаться там в течение тысячемильного путешествия. Да и не бывают большие пароходы в тех мелких водах Приморья, где живет гребешок. Надо его привезти. А как? Ну, разумеется, только самолетом. Пару-тройку аквариумов, договориться с Аэрофлотом хоть не пустяк, но тоже не проблема. Так и сделал. Под каждый аквариум место пассажирское купил. Так и довез новоселов. Местные долго не догадывались, что ферма уже есть, что она уже существует, что рыбинспектор там, около своих питомцев, и днюет, и ночует. Ферма-то подводная. Бухта какой была, такой и осталась. Разве что. на ней появились канаты, оттяжки, якоря. Валентин изобрел свою конструкцию: висячие на кухтылях — шарах-поплавках садочки, в которые и поместил гребешка.

Валька обстоятельно вводил Олисаву в курс нового в этих краях промысла. И Владимир слушал его, хлопочущего над десятком этих самых гребешков и горой отборных мидий, из которых рыбинспектор варганил какое-то мудреное блюдо.

— Короче говоря, Владим Владимыч, — закруглился Валька, — я созидаю! Сотворяю прибыльное для нашего района хозяйство. Первый райкома, ну, вы его наверняка знаете — Жванок — как-то приезжал. Молчал, смотрел. До конца меня выслушал. Терпеливый. Пообещал снаряжением помочь. Я тут в масть, как говорят знакомые художники, стал бить. Выпросил новый катер, движок про запас. Браконьеры наглеют. Бывает, по утрянке и в полночь гоняюсь. Мотор вышел, а чинить часу нет. Так я теперь буду резервный с собою возить. Выйду на дозор, а запасной у меня в лодке. Чуть что, трах-бах, поменял и вперед!

— Ну и как первый? Ничего? — для поддержки начавшегося нового разговора спросил Олисава.

— Не ведаю, не знаю. Я тут, сами видите, на отшибе. Он там, в гуще. По району да на стройке. А ко мне, кажись, впервые толком и заглянул. Приехал. Ходит над кручей. Жарища, а он пиджака не снимает. Я как раз внизу был. Сети чинил. Рвут шторма. Замучился. А рапана, как ждет, сразу же в мою бухточку и проникает. Да не успевает. У меня же гребешки в садках. До них никак рапане не добраться. Он в основном пробавляется тем, что выпало из садка... Ну, справился я с делом. Пру наверх. Штук пять этих рапан волоку. А он увидел меня и к «Волге», пиджак, вижу, снимает. Привет! Привет... Бизнес, спрашивает, делаешь? Некогда, отвечаю. Так, говорю, иногда для друзей. То есть рапану обрабатываю и дарю. Кому на пепельницы, кому просто для интерьера... Ладно, говорит, ладно. И снова пошел над кручей. А я в свою сторону. Он оглядывается. Видать, думал, что я за ним иду. Окликает. Ты мне, Иванов, скажи, во сколько тебе все твое хозяйство обошлось? Разорился? Ну, я и отвечаю, что не мое оно, что для общества, мол, создаю отрасль. Ого, смеется, отрасль! Разве ж одному под силу целую отрасль поднять? Я ему объясняю, что для силы выражения слово «отрасль» употребил... Ну, веди тогда, показывай свою отрасль, требует Жванок. Полдня ходили с ним по бухте. Разделся он. Гляжу, а у него плечи попалены. Обжег кожу с непривычки. Я его в каморку затащил, давай кефиром поливать. Стесняется... Напоил тонусом...

— Чем, чем? — прервал Олисава.

— В двух словах: отвар верблюжьей колючки охлажденный. Всегда в холодильнике держу.

— В холодильнике? — недоумевая, стал оглядываться Олисава.

К хатке или каморке, где Валька держал свой инвентарь, никаких проводов ни с какой стороны не вело.

— Электричество — дело простое. Вот ветрячок. Тут на скале редкий день, чтобы без ветра. Сам добываю. На холодильник и настольную лампу хватает. А зимой тем более...

Валька широким жестом пригласил гостя в дом.

Олисава поднялся с камня — белого, плоского, где сидел, словно на лавке, пошел к домику.

— Не верите?! — звонко воскликнул Валька. — Вон же ветряк!

Ветряк стоял на возвышении, открытом на все четыре стороны, неторопко вертел лопастями. В коридорчике громадился магазинный холодильник, урчал потихоньку. Олисава открыл его. Пахнуло морозцем. На полке лежала рыба, гребешки.

Вошел Валька.

— Ну, удостоверились?

— Да уж, — бормотнул Владимир.

— Пойдемте в кабинет.

В тесной комнате, где только стол письменный, лежанка и два стула, на стене висела двустволка, а над нею небольшая картина в раме.

— А это что за шедевр?

— Подарок одного художника. Есть у нас один. Из Святынь — Шишлаков. Наезжает ко мне. На рыбалку, на этюды... Ничего, правда, рисует?!

— Фантастика какая-то?

— Двуглавая дрофа всего-то.

— А что, и такие бывают?

— Не бывает таких дроф, — вздохнул почему-то Валентин.

— Значит, фантастика...

— Почему сразу фантастика?

— Ну, если не бывает.

— Один раз было... Родилась однажды такая дрофа.

— И ты ее видел?

— Я нет, а Колчедан, то есть Шишлаков, видел, а потом написал по памяти.

— Ну что такое городишь, Валя! Не может быть двуглавой дрофы!

— Не может, согласен, но была... однажды.

Олисава опустился на стул, уставился на картину: среди высоких стеблей полбы, настороженно подняв две головы, на него смотрела птица. Голые с белыми бачками, оранжевые клювы, крепкие желтоватые ноги, на крыльях бурый налет пера. Можно было подумать, что это две дрофы рядом. Стоят близко, туловища слились в одно целое.

— Дрофа эта появилась как раз перед затоплением. Дед мой еще жив был. Я у него спрашивал, мол, бывают такие дрофы? Он тоже сказал, что не бывают. Но согласился, что могут быть. И я окончательно поверил Колчедану, что он видел эту птицу... Богдан Гордеевич, когда он так же усомнился, хорошо сказал. Художник, говорит, на такое имеет полное право. Это мы с тобой, Валентин, не должны фантазировать. Работа у нас вполне реалистическая. Мол, нам прежде, чем приступать к делу, надо все взвесить. Но я объяснил себе так. Если появилась в степи такая необычная птица, значит, природа что-то нам, людям, хочет сказать. Ну, вроде бы предупредить о чем-то. У нее, у природы, свой способ говорить, язык у нее свой. Мы, к сожалению, этого языка не помним. Мы, наверное, знали его... когда-то. А теперь не знаем. Забыли. Поумнели, стали цивилизованными и забыли язык природы. Так я думал... А когда поднялась подземная вода и затопила корни деревьев и стали сохнуть сады, я понял, что природа дрофой двуглавой хотела сказать... Первыми с обжитых мест тронулись муравьи. Сначала их казалось немного больше обычного. Потом больше мурашей: на тропках, на камнях, на дороге. Кое-где дорожки живые, кое-где вроде бархатного пояска. Потом из низины стали уходить грызуны: полевки, суслики, тушканчики. Прут прямо сюда на скалы. Где повыше. А однажды ночью пошли гадюки.

Валентин рассказывал. Олисава отчетливо представил себе это переселение.

— Я тогда как раз из дозора вернулся. Начало июня было. Передрейфил, жуть. Залез на крышу каморки с веслом, сижу, а они мимо, мимо, мимо. Часа два шли... Это они от подземной воды спасались.

Олисава слушал Вальку и думал, кому же верить, если не таким, как Валька Иванов? Они вон какие чудеса творят! И все на благо общества. Таким нельзя не верить... Таким людям всегда хочется верить, вместе с тем и при полном желании им не верится. Возможно, потому, что они нетерпеливы. Торопливостью своею настораживают. И одновременно Олисава видел, что Валентину почти все равно, верит ли ему он...

Валька угощал Олисаву пловом из мидий. Было непривычно вкусно. А потом они пили тонус, от которого ломило в зубах — такой он был холодный, — и заедали этот напиток выдержанными в уксусе, слегка притушенными на медленном огне гребешками. Тарелочками служили сами створки гребешков. Они были довольно большими, как чайные блюдца.

Потом Валентин пошел ненадолго к матери. Тут с километр-то всего, в Красные Кручи. А Олисава остался возле каморки. Смотрел на закат. Там, где полчаса назад пунцовело солнце, остался лишь багровый мазок. Он еще тревожил глаз своим прощальным цветом, потом рассосался как-то вдруг, незаметно, и ничто больше не беспокоило степь, и холмы, и живую траву, которые уже настроились внимать успокоительному сверчковому прибою и звону соленого пульса моря. А когда высыпали звезды, Олисава спустился к воде. Разделся совсем и пошел подальше от берега. Там лег на спину и стал смотреть в небо. Он смотрел, и прямой штиль покачивал его, и ему казалось, что вместе с ним покачивается и Вселенная. И ему казалось, что он летит высоко среди звезд, где-то в ковше Большой Медведицы... Пока не услыхал будто бы из далека-далека голос: «Во-ло-дя-я-я!» Вроде кричали далеко внизу, на земле Кричали в небо, зовя его, Владимира Олисаву.

— Володя-я-я!

Олисава поплыл к берегу. На скалистом выступе белела рубаха Валентина. Из воды скала казалась особенно высокой. И Валентин в этой своей ослепительно белой в густой ночи рубахе виделся какой-то необыкновенной в этих краях птицей...

Олисава не мог уснуть. Было душно. Он вышел из сторожки, сел на камень. Далеко над морем блистала гроза. Едва уловимый гром что-то обиженно говорил земле. А степь отвечала голосом доброй всепонимающей матери.

...С наступлением холодов в бараках, продуваемых со всех сторон осенними ветрами, одинаково жгучими как с моря, так и со степи, стало невыносимо.

Мария уже целую неделю не смыкала глаз. Сидела в уголке, принадлежащем ей с самого начала пребывания в лагере, слушала сильное дыхание подруги, ощущала чуткими, давно не мытыми ногами судорожные вздрагивания Вари, прикорнувшей у нее на коленях, и ждала... Мария ждала конца долгой промозглой ночи. конца этой изнурительной работы, ждала, когда на берегу пролива кончится этот тяжкий песок, когда их отпустят по домам. Ждала, когда, наконец, кончится война. Ждала, хоть и понимала, что, продлись погрузка песка еще неделю, она не выдержит, умрет от изнеможения, голода, простуды. И ей никогда больше не придется увидеть мать, батьку, родную деревню, она так и не узнает, прогнали и когда с родимой степи немчуру, кончилась ли эта страшная, такая долгая и так неожиданно начавшаяся война. Марию так измотала непосильная работа, так измучил кашель, что она вот уже два дня ни крошки в рот не брала. И поэтому ей казалось, что она совершенно разучилась есть: жевать, глотать. Сначала ее мучили спазмы. Под самым сердцем что-то сжималось. Она никогда до этого не голодала, поэтому не понимала на первых порах, что это с нею. Думала, что легкие, простуженные вконец, так болят. Но одна женщина, наверное врач, объяснила, что легкие никогда не болят, что человек, больной легкими, не подозревает о своей хвори до последнего. Кровью харкнет, поймет, а так кашляет себе, потеет да гнется, гнется. Через сутки боль под сердцем отпустила и началось безразличие — к холоду, к плеткам охранников, к дождю, который беспрепятственно сыпался сквозь широкие щели в стенах и крыше барака. Раньше, до войны, в этих сараях вялили рыбу. Теперь вот живут они — крепостные Гитлера.

Это Варя придумала такое название. Она отчаянная, хоть и моложе Марии. На год позже родилась. Варе едва-едва пятнадцать исполнилось. Таких малолеток в лагере немало. Большинство — из города. Городским хуже. Что они умеют?! Ходили себе в кино, ели мороженое. А Мария, да и Варя тоже, едва научились топать, уже к труду приставлены были. Пололи огородчики, цапали, таскали воду для полива, доили коровенок... Да мало ли на деревне всяких дел, которые испокон взрослые привычно взваливают на детей! И малые руки справляются с ними не хуже, чем большие бы это делали. А вот городским — страсть как тяжело. Видать, от этой нечеловеческой работы и рискнули жизнями двое городских ребят. Мария не забудет, сколько жить выпадет, как два хлопца — ее ровесники — сбежать надумали. Песчаный карьер как раз около городской свалки. Бежать недалеко — город в нескольких километрах. Эти двое стали работать на дальнем конце карьера, почти на свалке. Очередную подводу, приехавшую за песком, они грузили так долго, что начальник охраны, громко ругаясь, кинулся на тот край карьера, злобно размахивая плеткой. А ребятам, видно, этого и надо было. Возчика из вольнонаемных они пугнули — сидел молча. Начальник подбегает. Не остерегся немчура. Да и кого бояться: сопляки, вымотанные голодом и непосильной работой; подскакивает, только одного плеткой ударил, другой его лопатой по кадыку. Уложил наповал и к бричке. Возчик бежать. За то и поплатился. Пулемет ударил с вышки, скосил возчика, а лошади, испугавшись свинца, понесли хлопцев к обрыву. Кто видел рассказывали, что от мальчиков мало чего осталось — накрыла их бричка. Думали, после этого увеличат охрану. Нет. На брички посадили нестроевых. Тех, что после госпиталя только-только. А на дальний конец карьера долгое время никого не гоняли. И конвойные, из тех кто постеснительнее, придумали в тот угол по нужде ходить. Большинство же справляли нужду прямо на виду у всех. Особенно отличался среди самых бессовестных молодой немец. Он постоянно пил кофе. Таскал с собой литровый термос с этим своим кофеем. Пил да пил. И мочился через каждые полчаса. На виду у всех. Не разбирался, кто перед ним: женщина ли, в матери ему годящаяся, девушка или вовсе ребенок, как Варька, к примеру. Та самая женщина, что объясняла легочную болезнь, как-то сказала, что у этого фашиста больные почки и что он долго не протянет. Этот гад Варьку ударил прикладом, потому что она плюнула ему в харю бесстыжую. Мария не заметила, что он от Варьки хотел. Когда оглянулась на крик, увидела, что Варька уже валяется на песке, корчится. Почечник бы ее пристрелил, если бы не его начальник. Старик этакий — злой, сам кого хочешь искалечит, а тут заступился. Потом уже Мария узнала, как все другие в лагере, что охранникам приказано беречь рабсилу, зря не губить головы, потому что весь лагерь будет отправлен в Германию. Варька до конца дня пролежала на мокром песке. И никто из охранников ее не тронул.

Прошло полмесяца. Бежать больше никто не пытался. Может, потому, что немцы разрешили по воскресеньям приходить в лагерь родственникам заключенных. Кое у кого даже настроение поднялось. Городские оделись потеплее. Харчем даже кое-кто делился с теми, к кому не ходили близкие или родственники. Немцы на эту меру решились, потому что знали — любой ценой до морозов надо закончить укрепления на берегу пролива. Там они строили несколько линий: доты и дзоты, бетонные блиндажи, другие огневые точки.

Когда появлялись родственники, Мария не подходила к проволоке: мать далеко, да и не знает, что такое разрешение получили родственники сидящих в лагере. А Варька бегала всякий раз. Возвращалась хоть и грустной, но как бы отдохнувшей. «Знаешь, — бормотала она, деля перепавший кусок, — чувствуется, что люди в городе знают: недолго немцу осталось до полной ханы...»

— Откуда им это известно, Варька? — вяло не соглашалась Мария.

— Тю-ю! Откуда?! А по поведению фюреров. У них рожи перекисли... Вот увидишь, в одно прекрасное время на наш лагерь сбросят парашютистов красные асы. Я, например, сразу с ними уйду бить гадов. А ты? Небось в деревню, к мамкиной юбке побежишь?

— Как ты можешь, Варька! У меня же мамка одна, ждет!

— Эх, — обнимала Варька Марию, чтобы хоть как-то смягчить резкость своих слов, иначе же она никак не могла, она должна была сказать подруге всю правду. — Эх, ты, о своем раньше думаешь. Ты же комсомолка!

Мария помалкивала, думая: «Тебе хорошо, Варька, ты умеешь из винтовки стрелять, с парашютом два раза прыгала, а я ничего — клуша клушей... Ну что я на фронте смогу?»

Варька была из той же, что и Мария, деревни. Перед самой войной заболела ее бабка — мать Варькиного отца, который работал старпомом на одном из пароходов, что уходят за границу и плавают там по нескольку месяцев. Из-за этой его работы Варькина мать уехала из деревни с каким-то уполномоченным. Уехала и пропала. Ни письма, ни открытки. Старпом сильно горевал. Но успокоился, отвез Варьку — она тогда уже в шестом классе училась — в город и отдал в школу. Там Варька пробыла почти два года. Когда приехала к больной бабке, то в деревне даже соседи не сразу ее признали. Высокая, чернявая, грудь под белой блузкой широкая, бугром. Ноги под цыганской юбкой — хоть и с кривинкой — смуглые, гладкие. Варька и закрыла глаза бабке. В хате после похорон ночевать забоялась, пришла в дом Марии. Спали на одной кровати. В той кровати их и застало известие о начале войны. Варька в момент умчалась в город. Загорелось ей на фронт. Да не взяли. И вот обе оказались в лагере.

Обветренные, изъеденные слезами губы Марии впервые за много дней снова сложились в улыбку, когда встретилась тут с Варькой. С первых же часов встречи Мария поняла: не будь этой девчонки рядом, она бы умерла от усталости и горя. Дома оставалась мать. И Мария, подогреваемая постоянными разговорами Варьки о побеге, долгое время верила в скорое возвращение домой. Но окончилось лето, кончается осень, а конца заключению не видно.

Прошло еще одно воскресенье. Мария сидит в продуваемом ветром бараке в своем уголке, держа на коленях легкую голову беспокойно спящей Варьки. Варька ничего пока не знает. Она даже не догадывается, что ее ждет послезавтра, если, конечно, Мария сама решится... О Варьке говорить нечего — согласится, не раздумывая ни мгновения. Воспользоваться такой возможностью ей разве только смерть помешает! Смерть! До лагеря Мария боялась одного этого слова. А теперь в смерти ей видится избавление от рабства.

Варька в тот день, как всегда, пошла к проволоке, едва только заключенным было разрешено пообщаться с родными и знакомыми, пришедшими из города и окрестных деревень. Мария лежала, подмостив под спину жалкие остатки кофты той самой женщины, что разбирается в болезнях. Врачихе привезли другую кофту, а эту она отдала Марии. В барак вернулась Варька:

— Очнись, Машка! К тебе пришел твой дядька, он ждет.

— У меня нету дядек. — Мария с трудом поднялась.

— Как так?! Вспомни! Страшненький такой, хромает, нос картошкой...

И Мария вспомнила: есть кто-то хромой, в городе. Только не дядька, а брат то ли двоюродный, то ли троюродный, словом, есть тут материн племянник — Демидушка, окалеченный белобандитом в самом конце гражданской войны.

Мария никогда не видела Демидушки. Но не раз слыхала про него от мамки. Демидушка же из-за своего уродства по гостям не ходил и не ездил, хотя родичей имел как в городе, так и по округе немало. Мария шла к проволоке, не понимая, как же они узнают друг дружку. Демидушка ее окликнул: «Машка, сюда, сюда!» Она увидела небритого широкоплечего человека невысокого роста. На нем были почти новая ватная фуфайка, шапка с кожаным верхом — старая, потертая, и новенькие, прямо только что сплетенные постолы. Ремешки их ловко охватывали щиколотки, голени обмотаны темно-синей байкой. Мария сразу обратила внимание на то, что обмотки в обувь не заправлены. Позже, когда куски добротной матросской фланели перекочевали с Марией в барак и Варька, следуя примеру Марии, обмотала поясницу и бедра, когда они согрелись, Мария поняла: Демидушка не подведет. Уж если он предлагает бежать, то наверняка обдумал все. Им надо лишь согласиться, не сдрейфить, и он их спасет.

— Я чистю фюрерам клозеты. Иногда привожу на эту свалку. У городи две свалки. Одна — тама, откуда в твою деревню можна добраться, а другая тут, возле этого лагеря. Вот я и кажу, этава: сховайтеся на свалке, закопайтесь под лодку, я вас потом заберу. Меня никто не трогает. Я у них, этава, за дурня... Отвезу вас на ту свалку. А вы оттуда в деревню рванете. Не бойся. Послезавтра я подъеду под конец дня.

И Демидушка ушел.

Когда Мария окончательно решилась сама, разбудила Варьку, рассказала ей.

— Я согласна! — сразу сказала та. — Он пусть лишь вывезет нас, а потом мы и другим поможем этим путем уйти на свободу.

— Как? — поразилась Мария.

— Ну, твой дядька, или кто он там тебе, приедет еще и еще раз...

— И вывезет всех! — яростно продолжила Мария. Крик этот вырвался непроизвольно. Близлежащие узницы потревоженно завозились, но никто так и не проснулся.

— Конечно, вывезет! — продолжала Варька.

— Да в уме ли ты? Не-воз-мож-но! Не потому, что риск, а потому, что сразу же после того, как сбежим ты да я, как только нас недосчитаются, будут усилены посты.

— Тогда беги сама, я не могу бросать людей!

— Одумайся, Варя!

Варька порывисто обхватила Марию за плечи:

— Машка, беги одна. Тебе надо. Ты кашляешь страшно, а я останусь... и не говори мне ни слова... Не могу я так. Что я, лучше других?

— Тогда и я остаюсь, — со слезами прошептала Мария. — Остаюсь...

В следующее воскресенье Мария сама вышла к проволоке.

Демидушка ничего не спросил. Он только сказал, что, наверное, будет десант, уж очень фюреры психуют. А коли так, то и лагерь могут уничтожить. «Всех, этава, погубят... Взатрева будь напоготове...» Только ушли от проволоки посетители, как ворота лагеря отворились и охранники стали грузить в машины пожилых. Молодых узников собрали в один барак и заперли, чего никогда не делали. Мария рассказала Варьке все, что узнала от Демидушки. Варька промолчала. На следующее утро в лагерь привезли на нескольких машинах новеньких. Все молодые — не старше двадцати лет. Сменивший старика Почечник кричал, ведя утром в карьер: «Ударно! Ударно! Еще один недель и нах вермахт...»

— Ну нет, я не поеду к ним, — шептала Варька. — Удавлюсь, но останусь на Родине.

Поработав до перерыва, обе схватились за животы. Почечник разрешил сходить на свалку. Вернулись и через несколько минут схватились снова. И так несколько раз. Почечник подозвал одного из охраны и велел отвести их в лагерь. «Карантин, карантин! — орал Почечник. — Шнель, шнель...» Это значило, что назад пути не будет. Если им сегодня не удастся уйти, их увезут, как всех попадавших в карантинный сарай.

Конвоировал их тихий солдат, лицо испуганное. Варька упала и поползла в сторону свалки. Немец пискнул: «Хальт!» — и, видя, как в судорогах корчится Мария, прикусил язык. Терпеливо ждал их возвращения. Они не спешили. Наконец кое-как выбрались. Но, не пройдя и десяти шагов, снова упали. Немец постоял, оглянувшись по сторонам, поднял винтовку, навел ее на Марию. Та помертвела. Перевел оружие на Варьку... Но тут же в раздумье опустил оружие. Когда Мария открыла глаза, то немца рядом уже не было. Он возвращался в карьер, видимо, рассудив, что никуда эти несчастные не денутся. Полежат на свалке, пока поведут назад всех, оклемаются. Куда им таким бежать! Да и бежать отсюда невозможно. С одной стороны карьер, с двух других — море и лагерь. С четвертой — хорошо просматриваемая свалка. Так они и остались. Притворяться им особенно не надо было. Тощие, с землистыми лицами, они и на самом деле походили на больных дизентерией. Дизентерия изматывала и крепких людей быстро. Таких даже не успевали вывезти из карантинного сарая.

Полежав для вида еще полчаса, Мария и Варька поползли в глубь свалки. Они искали, как советовал Демидушка, разбитую лодку. Она должна лежать килем вверх. Вскоре и наткнулись на нее, полузасыпанную мусором. С трудом подлезли под нее, затаились. Демидушка появился сейчас же. Видно, ждал где-то неподалеку.

Они перебрались в бестарку. Сверху Демидушка взгромоздил останки лодки. Рисковал он, конечно, сильно. Случись на пути его колымаги глаза, которые видели, как неделю назад Демидушка вез эту дырявую лодку на свалку, все пропало бы. Самое главное, добраться до города. В городе никто не поймет, откуда везет Демидушка лодку. Куда? На свалку. Ремонтировать нельзя. Совсем пропало дерево. Сгнила на корню посудина. Вот и решил выбросить. Господа фюреры не любят беспорядка. Орднунг — главное дело.

Обошлось. Сбросив лодку, Демидушка стал снимать бушлат, под которым был еще один. Девушки оделись. Демидушка остался в пиджачке. Дал он им на дорожку еды кое-какой. А ноги посоветовал обернуть флотской фланелью. Идти далековато. Идти все время степью, напрямки — через балки и лощины. Держать курс на вулкан. Дал им Демидушка в дорогу и сороковку шнапса — немецкой водки. От простуды советовал принимать. Мария кашляла по-прежнему сильно. И всю дорогу в провонявшей фашистским дерьмом бестарке, задыхающаяся, она терпела из последних сил, чтоб ненароком не закашляться. И вот теперь зашлась, никак не может остановиться. Демидушка залез на козлы и, не оглядываясь, поехал.

Мороз они почувствовали под утро, уже у самого вулкана. Сели под камнем с подветренной стороны, стали есть. Мария снова закашлялась.

— Выпей, — предложила Варька. — Погреемся. Склон, чуешь, теплый!

— Я никогда не пила... — едва проговорила сквозь кашель Мария. — Ничего страшного, мамка травой меня отпоит.

— Выпей, не боись, слыхала, что Демидушка наказывал?! Он лучше знает, что делать!

— Нет! Не смогу я...

— Хорошо, я покажу тебе, как надо сделать, — Варька открыла бутылку и, держа в одной руке самодельную из поплавочной пемзы пробку, отважно приложилась к горлышку. Тут же поперхнулась. Бутылка выпала из рук. Мария едва успела подхватить. Правда, немного водки пролилось. Но и оставшаяся им не понадобилась до самого дома.

Кончится война. Разойдутся их дороги. Одна из них родит Олисаву. Вторая узнает об этом много позже, впервые увидит сына Марии уже тридцатисемилетним.

Варвара Тимофеевна Голосвит — третий секретарь райкома партии, возила Владимира по району, по его земле, неузнаваемо переменившейся за какие-то несколько лет. На подъезде к гигантской стройплощадке атомной станции она остановила машину, провела Олисаву через боковую рощицу к вулкану.

— Тут, вот у этого камня, мы с твоей мамой погрелись о горячий бок вулкана... Через неделю, когда наши высадили десант, «Песчаный лагерь» был уничтожен... Я прошла от Сталинграда до Берлина, снайпером была, после войны приехала. Разыскала Демидушку... Я хотела, чтобы он женился на мне. Какой же я девчонкой тогда была! Столько вражьих душ на тот свет спровадила, а не понимала... Не захотел... Не позволил себе жениться на мне — молодой...

ДНЕВНИК РУСНАКА

12 января 1918 года

Давным-давно не брался за перо. На войне месяц — это год, а то и вся жизнь. Скинули Временное правительство, установили наше.

Для встреч с Софой снял квартиру. Софа — это та самая поэтка, про которую мне рассказал Светов. Он же и привез ее в Ревель. Она выступала перед матросами в Армейском клубе. Звала и меня на сцену, но я пока не уверен в себе, чтобы в голос читать. Были с Софой на прошлой неделе в Русском театре. Смотрели «Сердце не камень» Островского. Ходили в редакцию журнала «Шторм», куда отдал два стиха: «Погибшему на баррикадах» и «Осеннее настроение», то самое настроение, которое пережил тогда в поезде по дороге из Выборга в Питер.

Если когда-нибудь дневник окажется в руках моего потомка, ему наверняка будет стыдно все это читать... Он даже возмутится мною, своим недостойным предком. Страна кипит в освободительном огне, а я пишу о сугубо личном. Увы! Я пришел к выводу: что бы ни творилось на земле, а личная жизнь остается личной жизнью. О революции потомству расскажут историки. Они, как правило, интересуются интимной стороной лишь исторических особ. Я же хочу поведать о подобной стороне жизни простого матроса с крейсера «Рига».

Софа заявила, что ее «любили много». Я это знал уже. Это в какой-то степени не являлось для меня новостью. Меня оскорбил тон сказанного. Я вначале думал, что она, мучаясь угрызениями, не смогла найти правильный тон. Потом из дальнейшего разговора я понял иное. Она мне — не пойму зачем? — открыла тайну. И вовсе не под наплывом чувства совести. Она так говорила со мною, будто это я и только я один виновен в ее прошлом...

А сейчас я задаю себе вопрос: люблю ли я? Действительно ли так сильно? Всматриваюсь в милые черты спящей красавицы, а сердце сжимается больно, а затем сладко бьется... В сознании промелькнула тень разлуки, война ведь продолжается. Мировая переросла в гражданскую. Но тут же приятное понимание, что мы сейчас вместе, успокоило мне душу.

День прошел беззаботно. Играл с четырех до пяти в флотском оркестре. Кажется, что из этого оркестра ничего путного не выйдет. Нет грамотного руководства.

Был у портного. Полупальто все еще не готово. Придется снова идти в мастерскую, завтра...

Скоро Новый год! Что он, грядущий, нам готовит?

9 февраля 1918 года

Ревель, квартира

Почти два месяца не брался за перо. Бесконечная вереница самых разнообразных дел и чувств заслоняла стремление писать. С появлением в моей жизни Софы писание для меня стало скучным времяпрепровождением. Возможно, потому это так, что я теперь всегда сравниваю ее и свой уровни. Она для меня недосягаема.

Сейчас пишу, потому что более нечем себя занять. Соня спит после работы усталая. Она по поручению Ревельского комитета ведет литературную часть в Армейском клубе. Пришла поздно. Не в силах была и чашки чаю выпить. Даже не раздеваясь, уснула. Спит сном праведника. Я же, перелистывая страницы прошлого, ушедших в Лету дней, стараюсь постичь события моей маленькой жизни.

Как сейчас помню ту пятницу, кажется, 10 января. Вечер был полон безумной страсти. Что в сравнении с тем вечером первый шаг к нашей совместной жизни! Он бледен и немощен. После него текли счастливые дни и таинственные ночные бдения. Однажды вечером она высказала желание сходить в комиссариат и засвидетельствовать нашу супружескую жизнь. Что мы и свершили 21 января. Была маленькая пирушка. Приехали ее и мои товарищи из Питера... Писать о том, как счастлив, не могу и не буду, ибо нынче я не в состоянии себе ответить на такой вопрос. Скажу одно. Не проходит и дня, в продолжение которого я бываю одинаково сильно и счастлив и несчастлив. Происходит такое, как мне кажется, от ее умения элегантно пренебречь моими желаниями, от ее стремления подняться надо мною. Я же пока не могу хладнокровно переносить подобные ее поступки. Уверен, что никогда и не стану учиться таковые переносить, ибо это ни в коем случае не может быть присуще человеку, да и еще и образованному до некоторой степени. Красной чертой через всю нашу интимную идиллию проходит, к примеру, такой ее недавний поступок. Это ее посещение театра с Жаном: несмотря на теперь новое для нее положение — семейное, несмотря на то, что за Жаном волочится недвусмысленная слава ветреника... И потом, в конечном итоге, я же и виноват, мол, товарищ Руснак так загружен работой в военном оркестре, что вовсе не уделяет внимания собственной жене. Полагая себя много культурнее меня, она даже не считает нужным считаться с моими чувствами, что отражается весьма болезненно на моральном моем здоровье...

Из дому до сих пор что-то ничего нет. Сообщил родителям письмом, что женился. Затем послал им 250 рублей, а также попросил телеграммой отца приехать ко мне в гости.

С завтрашнего дня перехожу работать в Корпус!

3 марта 1918 года

Жду писем или телеграмм из дому, а там 20 тысяч человек войск Антанты... Как переносят все это мои матушка и отец? Может, и нет их уже на свете! Мысли об этом просто измучили. Хочется подать рапорт и отправиться добровольцем на родной юг, бороться за освобождение от интервентов родных краев.

Совсем уж решил, но тут заболела тифом Софи. В лазарет сдавать ее категорически не стал. Добился разрешения лично ухаживать за нею. Сижу около бредящей, нежно любимой, остриженной под мальчика и размышляю. Совместится ли в нас, в нашей семье, отрицательное с положительным? Ведь идеальных людей нет. Люди сложны. Они индивидуумы, как сказал один философ. Ведь даже дикие животные — что значительно примитивнее людей — не сразу сживаются. А у человека и подавно не обходится без эксцессов. Главное в том, как часты они, эксцессы. Частые, они могут довести до того положения, которые описал Толстой в своем произведении «Крейцерова соната». С другой стороны посмотреть, так граф нам показал светскую проблему. Тогда оно, возможно, так, а ни как иначе, и было. Но теперь-то все такое старо. Старо и глупо. Мы люди новой формации. Нам надобно искать свои способы семейного самовыражения. Там были малодушные эгоисты. Мы же выдвинуты на арену мира не случаем, а общественным законом. Мы — сильные духом в потенциальном смысле. Мы, логически рассуждая, совсем иные.

13 марта 1918 года

Софи, кажется, стала поправляться. Понемногу начала есть, хотя очень слаба. Радостно на сердце. Откликнулся отец. Возможно, вскоре навестит. Очень сожалею, что не попал на парад, который состоялся 9‑го в честь приехавших представителей III Интернационала. Но ничего, главное, Соня возвращается к жизни. Уже и покрикивать на меня стала, как бывало. Было страшно скучно, я и завел граммофон, а она мне слабенько этак: убери эту шарманку... Я не обижаюсь. Эмоции — признак жизни.

14 марта 1918 года

Вчера ездил в Питер. Хотел побывать в Народном доме на митинге. Опоздал! А жаль, ведь так хотелось послушать Ленина.

2 апреля 1918 года

Только что получил из дому письмо.

Вспомнилась милая деревня. Низкие хатки на мысу у самого моря. Мой добрый, мой нежный Досхий! Увижу ли я тебя еще? Особенно хорошо дома сейчас. Травы пошли. Духмяно так. Камбала стала браться на крючок. Неужели же больше не испытать мне хоть малую толику того счастья? Да, былого не вернуть...

Все святое, дорогое для сердца улетело — но куда? — безвозвратно. Чувствую всем своим существом, как с каждым днем костенеют, замирают мои чувства. Прозябание! Когда-то чуждое для меня выражение стало родным, близким.

Хоть бы на фронт скорее! Так жду мобилизации. Однажды почти получилось. Петроградский гарнизон. Но Корпус воспрепятствовал. Что ж! Судьба играет человеком...

9 апреля 1918 года

Женушка уже три дня у сестер и мамаши гостюет. Мне хочется думать, что это именно так. Мог бы легко проверить, стоило только подкараулить Марусю где-нибудь на улице. Частенько она бегает то в лавку, то на рынок. Так они со Световым до сих пор и не поженились. Тот теперь в Кронштадте. А она ждет. Чудесная девушка, просто завидки берут относительно Светова. Всегда Маруся ровная в общении, лицом ясная. Вот подлинно русская натура. И красива. Головка аккуратно причесана. Бровки высокими дужками. Глаза темные. Ножка легка. Прелесть!

Софья хороша иною красою. Матовая белизна кожи. Белокурые волосы в косах. Голос бархатный, шаг с достоинством. И так ей не идут обуявшие в последнее время слезы. Что ее мучает? Так невыносимо видеть ее в слезах. Знает же, что я для нее готов сделать и невозможное, чтобы только счастливой была.

Может быть, у нее кто-то завелся и она мучается угрызениями?

5 мая 1918 года

«Где ты, мой родной мальчик, солнышко ясное?»

Эта запись в дневнике сделана карандашом. Судя по тому, что она сделана совершенно другим почерком, но сохранена Руснаком, можно предположить, что это — рука Софьи. Руснак же в это время был далеко, на другом конце земли, рядом с Чернокаменкой, заступал дороги контрреволюции на юге.

4 августа 1923 года

Кронштадт

Прошли годы, как я ни брался за перо, а ощущения прошедшего большого времени нет. Как сон мелькнуло прожитое. Видимо, время обладает непостижимым для человека свойством идти и бежать. Тогда, в восемнадцатом-девятнадцатом годах шло оно — да к тому же очень медленно. С осени двадцатого побежало. А с мятежа и вовсе рвануло во все лопатки. С мятежа многое переменилось в моей жизни. Об этом скажу после в подробностях. Сейчас же ограничусь лишь одним замечанием: стихов больше не пишу. Лишь дневник вдруг позвал к себе.

Я еще дважды побывал на фронте. Тогда этот участок в прессе называли «на подступах к Петрограду». Очутился я там около 1 октября. Эта разлука с женой была для меня мучительна. Соня должна была через две-три недели с момента моего отбытия разрешиться. Весь этот срок меня преследовали видения. Софочка в момент расставания. Убитое лицо, глаза, затопленные слезами страха... Тогда я вновь, обнимая ее изуродованное беременностью тело, почувствовал всю силу любви. И ни на один миг на фронте не забывал жены. Даже в часы неравного боя у деревни Разбегай, когда жизнь висела на волоске, я видел перед собой ее страдающую. И она — далекая, сотканная только памятью и воображением, давала мне силы драться с отвагой льва. Теперь я все чаще задаюсь одним вопросом: как так можно — реальная, находящаяся в непосредственной близости от меня, она по-прежнему забирает мои силы, сокрушает меня своею нелогичностью в поступках и чувствах, а иллюзорная, вызванная на фронт лишь мечтами, спасла меня от гибели?! Воистину так и есть в этом бытии — «непостижимые две тайны, женщина и смерть».

А на фронте я не упустил ни одного момента, ни разу не опоздал с тем или другим решением. Я видел, словно провидение, где будет то, где станется это, — за сутки знал, что и как обернется. И, не теряясь, как только мне такое знание открывалось в очередной раз, спешил с силами к слабому месту, и положение разорванных частей налаживалось. Был момент, когда я ослаб, упал в овраге, изнемогая. Помню: ко мне подбегают с потерянными лицами люди, жизни которых зависели от меня, только от меня и более ни от кого, лишь от меня. Окровавленные, бледные, спрашивая, что делать... У меня не было сил говорить. Я из последних остатков энергии лишь махал рукой в том или другом направлении, и люди двигались по этой указке, и дело делалось. И вдруг я вспомнил свою жену, свою крошку... Я воспрянул. Откуда и силы взялись, словно бы я Антей, а земля меня своими токами напитала, пока я лежал, припав к ней, родимой. Сознание прояснилось. В один миг я постиг ситуацию и выбрал уязвимое место в атаке противника. Я понял: вот здесь, на этом взгорке, если поставить пулемет, бой будет за нами. Трижды уходили под огнем мои бойцы к комиссару за пулеметом, и все трое смельчаков были скошены... И воскликнул я тогда громоподобно, обращаясь к самому святому для меня на тот час жизни, к любви моей: помоги! И сам комиссар Светов, словно бы получив мое соображение через мертвое пространство, миллион раз прошитое пулями, сам Светов притащил пулемет. Израненный упал в овражек, а «максимка» заговорил по-своему, на своем свинцовом языке, и этими безапелляционными переговорами решил участь боя нашей победой.

А под Кипенью меня контузило. После госпиталя я был членом военной секции 2‑го городского района, а затем по направлению Совета в связи с ухудшением здоровья заведовал сапожной мастерской гарнизона. Чувствовал я себя скверно. Постоянные головные боли изматывали. К концу дня я снопом валился. Но вида не подавал и никогда даже не охнул в присутствии моей Софочки. Я старался, чтоб моей жене и моей родившейся недавно доченьке жилось легче. Я знал, что я должен именно этим и так отвечать за спасение свое и военную удачу. И я все свое терпение, все силы души бросил на алтарь Святой Любви... Я вынес все боли и немочи. И времена стали улучшаться. Я окреп и решил пойти в Моракадемию или же в штаб Флота. Причем в академию я поступил — это случилось около 1 марта, — стал серьезно учиться. Но слишком большие потери сил, связанные с тяжелейшей контузией, вскорости дали знать. Боли в голове вернулись. А с ними возобновились и семейные недоразумения.

Из академии меня уволили, и я пошел заниматься в Гидрографическое училище. Но увы! И это учебное заведение не суждено мне было закончить. Участившиеся постоянные упреки в нехватке денег совершенно не способствовали нормальным занятиям в училище. А тут еще появился, как сказал Светов, друг дома Стаканов.

Светов приехал в Питер вместе с Марусей. Они к тому времени обосновались в Кронштадте и предприняли попытку перетащить на Котлин и наше семейство. Софка и слушать о том не желала. Светов и Маруся на том и отбыли. А я 15 марта 1920 года, оставив училище и всякую надежду получить хоть какое-то образование, пошел начальником команды первого разведгидроотряда.

Пребывание в этой должности совпало с кошмаром семейного бытия. За год жизни с того момента я познал в равной мере и безумие ревности, и горечь нелюбви со стороны Софочки, и мысли о покушении на «друга семьи», и мечту о самоубийстве... Все, все, что может ждать и о чем думать сорвавшийся с жизненных якорей человек...

С 28 февраля по 18 марта в Кронштадте антисоветский мятеж, подготовленный эсерами, анархией и меньшевизмом, связанными с интервентом. Светов был в это время в Москве. 1 марта он прибыл в составе трех сотен делегатов в Питер, и я оказался в частях Красной Армии, которые повели на подавление заговора прибывшие из Москвы партийцы. Через пару-тройку дней Кронштадт был снова наш. Там же я остался, там же был назначен членом Воентрибунала, помвоенследователем.

Так конспективно в общих чертах я и подошел к самому повороту в моей судьбе. Сейчас я дословно запишу письмо, которое я передал жене после разговора с нею и ее любовником. Объясниться в приватной беседе у меня не было сил. Разговором тот контакт и назвать-то грешно. Просто я случайно наткнулся на дневник Софки, начал читать и не мог оторваться. Ибо чувство, которое охватило меня при чтении, было сходно с чувством человека, заглянувшего в бездну. Я не справился с собой, и бездна меня потянула к себе и поглотила. А там я встретил обитателей бездны: мою супругу и ее любовника. Там я что-то им говорил. Жене — так, чтобы поняла, что я все теперь знаю. Ему — так, чтобы он не понял, как мне тяжко. Жена нервно смеялась, он боялся, что я воспользуюсь пистолетом.

Но вот письмо:

«Прочел твой дневник, то есть истина о тебе пришла ко мне в письменной форме, письменно же и отвечаю тебе.

Мы прожили с тобою немного. Но сколько пережито. Я полагал, что в конце концов пережитое соединит нас, но увы! Столько дней под одной крышей, столько ночей дышали одним воздухом, и вышло по твоим запискам — ни одного часа счастья.

Бедная, несчастная из всех разнесчастных в этом бренном мире. Так было всегда, с тех пор, как мы соединились. А я-то! Как я обманывался в своем мимолетном, как мне казалось, счастье! Эта его мимолетность и казалась мне естественной. Я и считал, что счастье так и дано человеку — крошечными порциями. Иного его и не было, и не может быть. Так у всех. Как я гордился тем, что имею его. Как гордился тобою и твоим талантом. И как мне горько теперь, что ты отдала эти два твоих божественных достояния: талант и красоту прощелыге и пустому ловеласу. Неужели ты, одаренная поэтическим чувством Вселенной, не разглядела пустозвонного в существе своего любовника?!

Мне часто говорили, что напрасно я ношусь, с тобой, как дурень с писаной торбой. Что я еще пожну бурю... Я отмахивался. Я верил в благородство. Я знал, что ты не ангел, что пришла в мои объятья искушенной женщиной, но я и подумать не мог, что ты была и остаешься падшей. Но даже если и была, разве же не могло так случиться, что переродилась в чистой бескорыстной любви моей?! Увы, этого не произошло. Я оказался не столь сильным фактором, в свете которого возможно пересотворение человеческой морали. Выходит, жизнь моя столь терниста. То, что в ней кажется мне раем, для тебя — ад! Пусть так! У нас разные точки отсчета, разной чувствительности болевые точки, но ведь можно было — коль ты это почувствовала — сказать мне и не унижать себя ложью. Зачем ты лгала? Не обмани! Ты обманула. Не прелюбодействуй! Ты завела любовника. Не укради! Ты украла мое счастье! Не убий! Хоть этого не свершай!

Из твоих записок я понял, что ты ревновала меня... К Марусе? Да, Маруся — чудо. Она прелесть... Но знай, я никого никогда не любил, кроме тебя. Твои поцелуи первые и последние до сих пор греют мои теперь мертвые губы. О, как все-таки их было мало! О, как тяжко думать, что они были фальшивыми! Как ты могла, презирая меня, идти в мои объятия? С какими нищенскими подачками ты обращала ко мне свое лицо. Как ты могла видеть меня в счастье, зная, что я обманываюсь? За что? За что же? А потом, я теперь, понимаю, чтобы как можно скорее изгнать из меня это иллюзорное ощущение счастья, ты сердила меня, оскорбляла грубостью или равнодушным зевком. А я уходил, избегая твоих поползновений на мое счастье. Уносил это чувство прочь от тебя, берег его остатки — эти жалкие крохи...

Ты жила, я не жил! Ты так считаешь? Ты думаешь, если я пользовался жалкими подаяниями, принимая их за норму любящих и любимых мужчин, то это ставит тебя надо мною? Я знаю твое кредо. Тот живет, кто мыслит, исходя из истины. Тот же, кто истины не знает, — раб. Есть в этом кредо что-то безвыходно страшное. Многие люди — хорошие и простые, любящие и любимые, труженики проживают свой век, не вдаваясь. в подобные эмпиреи... Вот истинные счастливцы. Позавидуй им, Софья! И поучись у них! Это спасет тебя. Я спасу тебя. Ибо я такой же. Я один из них. Я говорю тебе это, зная, что ты меня ненавидишь. И все же я говорю так, ибо от ненависти до любви всего один шаг. Сейчас я попытаюсь преодолеть этот шаг еще раз. Я согласен. Действительно, я не самый умный из мужчин. Не так образован, как ты. Но я мужик. Во мне моральное здоровье нашего нового общества. Той жизни, которая породила тебя, не вернуть. Ее не будет более никогда. Никогда тебе твой Стаканов не даст того, что мог дать я! У него этого ценного нет, а именно: чистоты и преданности, чести и совести, любви и веры в добро...

Друг мой! А ведь мы ни разу с тобою за годы совместной жизни и не поговорили толком! Ты, теперь я знаю почему, не считала возможным обсуждать со мною проблемы жизни и семьи. Ты искала во мне только физическое... И столь однобокое тяготение ко мне истощило и тебя и меня. Без душевной гармонии не может быть физической. Ты не научилась меня любить. Ты никогда не любила меня. А любила ли ты кого-либо? Я думаю, ты просто лишена этого чувства — Любви. И, как когда-то мне казалось, что счастье — это нечто редкое и весьма мизерное, так — опять благодаря тебе я вдруг подумал, что любовь — это что-то иное, нежели мне казалось до сих пор. Во всяком случае, это отнюдь не то, что может дать женщина...

В детстве я очень любил море. Когда был совсем малым, оно мне казалось живым. Оно убаюкивало меня с вечера, оно будило меня по утрам. Оно качало меня на своих нежных руках, оно лечило мои болячки. Благодаря ему я не болел в детстве. Я вырос высоким и сильным тоже благодаря ему... Мне в детстве все время снилось, что я хожу по волнам как по ступеням. Мне видно сквозь них мир под водою. Мне и теперь, правда, редко, видятся те же картины... К чему я об этом? Мне кажется, что любовь — это что-то более великое, нежели просто чувство, соединяющее мужчину и женщину, родителей с детьми. Любовь — это нечто необъяснимое, всеобъемлющее, существующее в единственном экземпляре для всего живого и сущего. И если кому-то на земле становится плохо, то есть он чувствует, что любовь его оставила, — значит, он должен сделать все, чтобы понять, почему это случилось; он должен понять и сделать все, чтобы снова оказаться под крылом этой бессмертной птицы. Она еще рядом. Она еще кружит над нами на необъятных беззвучных крыльях. Она ждет, когда мы с тобою разберемся в самих себе и друг в друге...

Я уезжаю в Кронштадт. Адрес тебе известен. Вот как бывает! Ехал забрать тебя и дочурку на новое местожительство. Думал, будем возвращаться на остров втроем, а теперь, как видно, жить нам на два дома...»

25 августа 1923 г.

Кронштадт

С тех пор минуло двадцать пять дней. Абсолютного спокойствия нет. И все-таки спасибо ей за правду. Ведь после письма разговор все-таки состоялся. Мне казалось, после него наступит перелом. Особенно такая надежда возникла, когда она произнесла: «Мы не будем никогда больше мужем и женой. Я убью в себе все, остатки чувства». Я ощутил невероятный холод, как будто я замерзаю. Упал в пучину горькой ледяной воды. Не хочу и рукой двинуть, а может, не могу, ибо парализован. Все застыло.

Мы виделись с нею в середине месяца, в Питере. Уж очень я соскучился по дочурке Мариночке. Пришел на квартиру, а там Стаканов. Увидя меня, он сию минуту исчез, а Софья — красивая, как никогда, затеяла тот несносный разговор. Говорила лишь она. Я молчал, держа на руках свое чадо.

26 августа 1923 г.

Поразительный факт. В Кронштадт заявилась моя благоверная. Мне тут же сообщили эту новость. Я домой. А она сразу же: «Я буду тебе за кухарку. Ведь тебе же все равно нанимать ее надо...» Я промолчал. А она снова: «Или ты уже завел себе кого-нибудь?» Я снова сдержался. Она вновь: «Или Маруся, тобою обожаемая, тебя и Светова одновременно теперь обслуживает?» Тут уж я не выдержал: «Марусю не трожь. Ты ее мизинца не стоишь... Вернулась, живи, но без циничных выпадов!» Она испугалась как-то. Ну что же. Попробуем пожить так. Ради Мариночки я на все пойду. Только бы видеть ребенка.

12.09.23

Сегодня резко собралась и пароходом в Питер. Знаю, поедет в Киев. Следом за Стакановым. Скатертью дорога. Хоть бы осталась у него! Ребенку было бы легче. Мариночка, как только она вышла — Маруся рассказала, — заявила: первая мама уехала, а ты — вторая — осталась. Ты лучше, потому что больше меня любишь...

13.09.23

Сегодня мне исполняется 24 года. Выходит, «тринадцать» число несчастливое! Вечером, уложив малышку, зашел к Световым. Я поплакался, что мне нужен сердечный друг, как Маруся у Светова. Светов задымил трубкой, поглядел сочувственно и сказал, что это он мне жизнь исковеркал. «Почему?» — удивился я. «Я тебя с нею познакомил». Господи, я и забыл это: кто и когда мне ее показал, кто потом привез ее в Ревель. Светов сказал, что он знал, какая она сякая. И теперь пускай катится на все четыре стороны. Главное, что ребенка ты оставил у себя. Он сказал с ожесточением, что пускать ее на порог больше не надо...

25 октября

Погиб Светов. В Питере застрелен одним из ускользнувших от наказания мятежников. Боль какая!

Маруся безутешна. Она хоронит свою любовь. Я свою уже похоронил...

30 октября

Мариночка в восторге: Маруся перебралась к нам. Бедная милая Маруся! Она еще так молода. Сколько же ей? Двадцать лет всего-то...

24.III.24-го года получил повышение по службе. Марина росла и развивалась, вдруг заболела скарлатиной. Девочку поместили в больницу. Каких трудов стоило нам с нею расставание!

Каждый день я навещал свою крошку. И каждый день видел, что ребенку все хуже и хуже.

Схоронил я мою кровиночку на Волковом кладбище. Маруся была безутешна. Она привязалась к девочке сердцем. А простое сердце верно навсегда.

Уже тогда я сказал себе: Евграф-горемыка кончился. Мне открылось то, что подспудно не давало покоя всегда, но особенно в последние полгода. Я знал, куда мне идти и что делать. Я знал, что буду счастлив в работе, для которой родился. Буду счастлив у Досхия. На его берегу. Я должен вернуться в Чернокаменку.

Через месяц я уволился со службы, а неделю спустя после демобилизации уже обнимал моих отца и матушку...

(На этом записи обрываются.)

ЖИВАЯ ТРАВА

Старой дорогой, о существовании которой в Мужичьей Горе знали, может быть, лишь Комитас, Демидушка да еще недавно бессонно глядевший в потолок своей палаты-одиночки Вовка Олисава, ежевечерне с первым теплом лета уходил Кузьма к озеру. Удалялся в сторону Актуза, воровато оглядываясь. Боялся Высмерток, что увидят его, семенящего к озеру, поселковые ребятишки, — увяжутся следом, а при них разве в голос попросишь у озера сокровенного. Боялся Высмерток, что увидит Комитас, который категорически запрещал Кузьме бегать на озеро, потому что слабое у Высмертка сердце, не выдержит когда-нибудь оно горечи актузской рапы.

— Вываляюсь в грязюшке озерной, в морской воде отмоюсь, измажусь а потом очищусь, согрешил, теперь каюсь... — беспрерывно бормочет Высмерток, суетливо ступая по старой, почти незаметной, ушедшей в почву да траву дороге. Вдруг остановится, замрет на несколько мгновений, уставит в небо потерявшие свой родимый цвет глаза, воскликнет надтреснутым, негромким голосом: «Невжель не отпустишь, невжель не простишь, а?»

Бежит Высмерток по старой дороге мимо полуобвалившихся каменоломен с заросшими терном и можжевельником провалами и не знает, что грех его, Высмертка, — дитя другого греха. Греха, который сотворен был здесь, в этой степи, в этих каменоломнях шестьдесят три года назад.

Мышка и Бельмастого — отца и сына Перевертней — до города из Красных Круч тогда, в конце апреля восемнадцатого года, оказывается, не довезли. В волости — Мужичьей Горе, — где мужики остановились покормить лошадей, — к бричке подошел Евграф Руснак — высокий, черноусый, плечистый.

— Шо за команда?! — уставился он на прохаживающегося около брички со связанными Перевертнями Ульку Поцелуйникова.

Тот было раскрыл рот, чтобы ответить, но Гнаша Отцов, надевший на лошадей торбы с овсом, неторопливо подошел чуть ли не вплотную к Евграфу — тоже мощняга, только ростом на голову ниже Руснака.

— А вы кто сами-то будете? — внимательно и без робости, уставившись, в свою очередь, на спрашивающего, поинтересовался Гнаша.

Вернулся и Ваня Холодков, отлучавшийся за угол.

Руснак отнял руку от кобуры низко висящего маузера. Вторую оставил на другом, болтавшемся с другого бока. Утренняя депеша из города предупреждала, что в степи могут появиться, ввиду приближающихся кайзеровцев, переодетые деникинцы и прочие враги Советов. Руснак упер большую ладонь в плечо Гнаши, но тот даже не покачнулся.

— Ладно, пхаться не будем! — усмехнулся в длинные усы Евграф. — Документы имеете?

— Новых документов не имеем, — пробасил Ваня Холодков, — а старые что? Какой с тех-то пачпортов спрос!

— Если документов нету, — вздохнул Руснак, — придется вас задержать, пока сам товарищ Жванок не разберется.

— Жванок! — вразнобой воскликнули мужики, а Перевертни поежились.

— Знакомая вам личность? — оживился Евграф.

— А как же! — Ваня Холодков чувствительно толкнул Евграфа.

Тот отступил на шаг, одернул кожаный пиджак с накладными карманами, отряхнул офицерские бриджи, хозяйственно оглядел хромовые, слегка припорошенные белесой пылью сапоги, положил черные в раннем загаре руки на тяжко висящие маузеры и небрежно проронил:

— А раскормлены вы, братцы, ну и ну! — И зашагал прочь.

Мужики толком и обдумать эту фразу не успели, как быстро прошагавший через майдан Евграф уже вел из беленой хаты Власа Жванка. Тот был, как всегда, в ватнике нараспашку, при шапке и нагане.

— Мои земляки, мои! — издали слышался его с простудной хрипотцой голос. Подошел к бричке, бросил точный взгляд на Перевертней и распорядился: «Этих запереть!»

Уже вечером подробно рассказали мужики о случившемся в Красных Кручах. Влас их слушал, покашливая. И это покашливание заробевшим почему-то его землякам казалось знаком нетерпения предревкома. Они быстро засобирались на ночлег. Влас не стал их удерживать. Он тоже хотел спать. Он знал, что уснуть надолго в эту ночь едва ли придется. Руснак хотел подежурить у телеграфного аппарата, около так и норовящего смыться телеграфиста. Влас не согласился. Отослал Евграфа словами:

— И тебе завтра командовать, отдыхай! — И добавил: — Земляков моих запиши в отряд.

Оба — и Влас Жванок, и Евграф Руснак — знали, что завтра будет уже совсем не таким, каким был ушедший день. Завтра комиссар и командир — Жванок и Руснак — поведут свой отряд в каменоломни. Завтра кончится относительно светлая жизнь, а начнется...

— Вываляюсь в грязюшке, водицей отмоюсь, измажусь — очищусь, согрешил — теперь каюсь... — бесчетно раз повторяет Высмерток.

Топает Кузьма по старой дороге, не подозревая о том, что шестьдесят три года назад бежал этим же путем в такое же предвечернее время Ануфрий Шагов. Спешил, загоняя свое уж не очень и молодое сердце, спешил к озеру Актуз, где его ждали переодетые в солеваров Антипка Панкеев, Варавка и Грива...

Поспать Евграфу Руснаку и его квартирантам в ту ночь так и не удалось. Только сапоги снял Евграф, как появился фельдшер Армен Комитас. Маленький, седенький, никогда не расстающийся с пузатым саквояжем, где умещалось все его медицинское имущество, он на сей раз был без саквояжа. Руснак это оценил как тревожный знак. И в самом деле, Армен сообщал о том, что исчез санитар Ануфрий Шагов. Евграф, чертыхнувшись, пошел проверить посты. Вышли за ним и кручанские мужики. Надоумил Гнаша Отцов:

— Как бы Бельмастый со своим Мышком не утекли...

Перевертней держали в сарае — рядом с хатой фельдшера. Во дворе стояла какая-то животина. И мужики заспорили: ишак это или все-таки лошадь.

— Для лошади, — доказывал Улька, — все-таки маловата скотина.

— А для ишака большая! — не соглашался Ваня Холодков.

— Не видал и я таких ишаков, — сказал Гнаша.

Препирались, препирались, да и задремали, присев у завалинки. Разбудили их один за другим громыхнувшие взрывы. Мужики бросились к беленой хате ревкома в надежде получить оружие в связи с начавшимися военными действиями.

А когда вернулись к сараю, где сидели Перевертни, увидели: он пуст. Куда и как смогли исчезнуть в суматохе арестованные, так никто толком и не понял. Знал только Ануфрий, которого схватила разведка, когда он возвращался от озера. Он-то знал, но ничего не сказал, потому что не успели его об этом расспросить как следует...

Возвращавшийся с обхода постов Евграф вдруг увидел на майдане двух, сразу же показавшихся ему подозрительными. Окликнул их. Те кинулись, пригнувшись, к коновязи и метнули навстречу Руснаку по гранате. Побитый осколками, Евграф сгоряча продолжал бежать, стреляя из обоих стволов. Однако бандиты ускакали на партизанских конях.

До утра Армен Комитас ремонтировал организм Руснака. До утра рыскали по степи партизанские конники, но беглецов, дерзко проникших в Мужичью Гору, так и не нашли, хотя знали, что они где-то рядом: уведенные ими кони вернулись через час-полтора...

Антипка Панкеев увел Перевертней тайным подземным лазом через Мужичью Гору к озеру. Увел низким, пролегшим под старой дорогой ходом, когда-то прорытым для давно позабытой надобности. Сделать это Панкееву приказал Варавка — верный дружок Мышка Перевертня. С Питера связаны. С тех пор, когда с такими, как сами, анархистами пытались по-своему дело повернуть. К тому же благодаря Перевертням выжили недобитки, переодетые в солеваров, отсидевшиеся на одном из островов озера. Мышко подкармливал Варавку и Гриву, объединивших в одну банду жалкие остатки своих анархистских отрядов. Сидели на острове тихо — ждали часа. И вот, кажется, дождались. Кайзеровцы приближаются.

Почти не прячась, двинул в один из вечеров Варавка в Красные Кручи. Сунулся ко двору Перевертней — пусто. Узнал: арестованы. Пошел Варавка следом, словно чуял непростывший след. И если бы настиг в степи телегу с арестантами да их безоружных конвойных, не раздумывая, распорядился на свой лад судьбами и тех и других...

В Мужичьей у Варавки тоже был свой человек — Ануфрий Шагов. Мужик даже для Варавки неожиданный. Варавка боялся неопределенности в людях, потому и был всегда наготове. Реагировал на всякие случайности быстро, решительно. К Ануфрию Варавка являлся в крайнем случае. И вот он, такой случай. Не подвел нюх Варавку, вывел на след Перевертней. Ануфрий сообщил, что Перевертни сидят в сарае у Комитаса. Однако показать ход под горой Ануфрий твердо не обещал. Варавка остался на горе. Залез на один из яворов-древовеков. Он ждал, пока Ануфрий смотается домой оглядеться. Ануфрий вернулся не с пустыми руками. Притащил фонарь «летучая мышь»...

Варавка до последнего колебался — брать ему на дело или не брать Гриву, уже неделю маявшегося обострившимся ревматизмом. И надо же было ему как раз сейчас лечиться грязью. Прослышал, что Комитас так своих лечит. Варавка предупреждал, что верить армянам, как цыганам — дело погибельное. Так было всегда, внушал он корешу своему. Верить же армянину да еще красному — дело вдвойне, даже втройне опасное. Но Грива упрямый. Грамотей-недоучка. Вот и мучается теперь. Куда ему, развалине, в операции участвовать!

— Ну, мы рушим! — поднялся Варавка, маленький, кривоногий, лицом смазливый.

— Может, рогатеньких подождем? — в последний раз пытался остановить события Грива, поглаживая по кудрявой голове, словно мальца какого, Прохошку Панкеева. Тот спал у его ног, причмокивая толстыми губами.

— Не-еа! Кайзеровцы мне так же ненавистны, как ревкомовцы... — отрезал Варавка. — Кайзеровцы, как ни крути, захватчики. Я против них воевал в четырнадцатом, надеюсь, и в восемнадцатом повоюю...

Грива поморщился. Ему не хотелось больше ничего: ни власти, ни почестей, ни поклонения. Он мечтал о постели с белыми простынями...

— Бог в помощь, — махнул Грива рукой.

— Разбуди Прохошку, — вдруг нервно распорядился Варавка.

— Это зачем же нам пацана-то? — выступил Панкеев Антип.

— Ничего себе пацан! — ругнулся Варавка.

— И не подумаю! — отвернулся Грива. — Прохошка — мой ординарец. Я им и распоряжусь, когда надо будет...

— Малец он еще, — кашлянул Антип.

— Черт с вами! — снова ругнулся Варавка и посмотрел на неподвижно торчащего Ануфрия.

— Он мне тут нужен, — Грива снова поморщился, — для охраны. Вы все уходите. А если вас накроют с концами, кто мне жратвы принесет?

— Ишь, как ты за шкуру свою переживаешь! — задохнулся Варавка.

— Не психуй, а то руки дрожать будут, — посоветовал Грива. — А я бы все-таки рогатеньких подождал. Чую, скоро они нагрянут.

— Пока будем сидеть та ждать... — пробубнил Ануфрий и не договорил.

Варавка дернул его за рукав:

— Вот именно! Они их завтра же к стенке.

— И то верно. Время-то военное, — согласился Грива. А возможно, так сказал, чтобы скорее отвязаться от прилипчивого Варавки.

Ануфрий Шагов провел их к самому майдану. Фыркали у коновязи лошади. У ревкома торчал часовой. Единственный, как подумал Варавка радостно. Но тут увидел высокого человека, идущего мимо сарая.

— Кто? — одними губами спросил.

— Руснак самоличной персоной, — шепнул Ануфрий.

— Кокнуть бы, — выдохнул Антип.

Варавка, не глядя, пихнул Панкеева локтем. Тот обиженно засопел.

— Нелепо, нелепо... — прошептал Варавка.

Они уж собрались кинуться к сараю, когда Руснак, стукнув дверью ревкома, пошел по майдану, но тут за ним следом туда же пошли еще трое: Улька, Гнаша да Иван...

Этих Варавка признал. Скрипнул зубами.

— Идти всем нельзя. Хождений тут много, — прошептал Варавка. — Сделаем то: Антип, ты подберешься к сараю, а мы тебя прикрывать будем. Если что заметим, отвлекем на себя. Они все внимание нам, а вы — к лазу и ходу...

Антип вздохнул. Он привык быть крайним. Он знал, что все рисковые дела начинать ему. Все знали, не только он. Так повелось. Да и то немаловажно — если Антип начинает, все получается.

— Кого это еще понесло?! — зашипел Варавка.

— Комитас, — опять зашептал Ануфрий, — без портфеля! Видать, что-то случилось. Может, Жванок снова...

— Что снова?!

— Так он весной всегда задыхается. Жаба у него, чи астма. В общем, что-то этакое...

Антип, не ожидая команды, двинулся к сараю. Едва успел раствориться в тени его, как распахнулась дверь хаты Руснака и в проеме показался он сам.

— Пошли, счас мы его ухайдокаем, — дернул за рукав Ануфрия Варавка.

— И-и-и, — вдруг заскулил Ануфрий.

— Боисся? — яростно зашипел Варавка.

— И-и-и, — тише, но так же отчаянно сипел Шагов. Но шел за Варавкой, правящим к коновязи.

— У них только внешняя охрана. Вокруг деревни. Немцев боятся, — подрагивая голосом, частил Варавка.

Когда достигли середины майдана, сзади раздался высокий окрик:

— Сто-ой!

— Не оглядывайся, узнает еще. Скорее!!! — ускорил шаг Варавка.

— И-и-и, — выл Ануфрий.

— Што ты, как сука на звезды!

Грохнул выстрел, не дал договорить Варавке.

— Гранатами враз! — крикнул он и, резко обернувшись, кинул свою. То же сделал и Ануфрий. — К лошадям! — орал Варавка.

Сзади слышался тяжелый топот Руснака. Над головами вякали пули, а выстрелов бегущие почему-то не слышали.

Ануфрий, по-прежнему подвывая, вскарабкался на лошадь. Спина от росы у нее была скользкой.

— В степь уходим! — кричал Варавка.

Ануфрий, не оглядываясь на Варавку, правил лошадь не к горе, не к лазу под нее, а пока в степь, чтобы сбить с верной дороги возможную погоню. Погони не было. Это стало сразу понятным. Значит, можно было поворачивать к горе. Да и Антипка, видать, успел. Успел вывести Перевертней из-под замка. Ну, вот и на месте. Варавка слез с лошади шустро.

— Здеся все? — спросил он вполголоса и саданул лошадь тяжким кулаком в морду. Та взвилась и, обиженно фыркнув, унеслась в темноту.

— Конешно! — донеслось из лаза, едва заметного в зарослях терна.

— Все тута? — задуренно повторил вопрос Ануфрий.

— Ну, с богом, — распорядился Варавка и полез на голоса, доносившиеся из-под земли.

Ануфрий же снова вскарабкался на лошадь и двинул в степь. Там, чуя близкий дозор, лошадь отпустил и потопал назад в Мужичью Гору... Его вскоре нагнали. Узнали не сразу. А узнали, еще более осерчали. Доставили на майдан. Жванок приказал запереть в тот же сарай до утра.

— Вываляюсь в грязьке, водою морскою умоюсь, измажусь — очищуся, грешный да покается... — задуренно шепчет Высмерток, спеша по старой дороге к озеру Актуз. Не останавливается. Небо в звездах, а на звезды Высмерток смотреть не может. Не может он устоять на земле, когда запрокидывает глаза в ночное небо со звездами. В пасмурь ничего, а в ясное глядеть страшно...

Так вот и получилось: Руснак осколками исковырянный лежит, Жванок задышкой мается. Кому командовать? А телеграф приказ отстучал: в каменоломни уходить!

Когда Платон Колосов утром в Мужичью Гору прискакал, то нашел в беленой хате лишь разбитый телеграфный аппарат да посередь майдана увидел две ямы от бандитских гранат. Что делать? Стоит понуро. Конь позади него в поводу переминается.

— Сюда, сюда, — вдруг слышит Платон.

Глядь: баба в черном платке со двора, что рядом с беленой хатой, машет. Машет как-то потайком, зовет голосом осторожным. До Платона дошло сразу. Метнулся с майдана. Топот коня следом сыпанул. Понятливое конь существо, понятливое... Не успела баба черноглазая и смуглорукая втолкнуть Платона в курятник, как заплясали на утреннем пыльном майдане верховые: Варавка, Грива, Прохошка да Антипка Панкеевы. «Ух ты», — бормочет Колосов, поглядывая сквозь мутное оконце курятника, изготавливаясь гранатой встретить свой последний миг жизни. И слышит, как в тишине последнего в апреле утра разносится досадливое восклицание Варавки:

— Ушли все-таки, заразы!

«Ушли, а как же!» — вступает в молчаливый диалог с бандитами готовый ко всему Платон.

Когда же верховые увидели во дворе, где спрятался Платон Колосов, заседланного коня, стоявшего рядом с ишаком, похожим своим необычным ростом на мула, и подъехали, Варавка распорядился:

— Коня, Антип, хватай и хода! Зачем ему тут рогатеньких дожидаться?

Колосов понял, что задерживаться в Мужичьей Горе бандиты не собираются, что сейчас они покинут майдан, что с немцами встречаться не намереваются, а это значит, что ему, Платону Колосову, удастся перевести дых, оглядеться и, пока немцы не появились, отыскать след отряда.

Едва рассеялась пыль, поднятая Варавкиными верховыми, женщина отворила курятник. Платон, стряхивая с лица и рук густо насевших куриных блох, выбрался на свет.

Ишак, грустно глядевший на опустевший майдан, казался голубоватым. «Надо же, подивился Платон, — какая необычная животина!»

— Уходи теперь, — сказала черноглазая смуглорукая женщина. Была она немолодой и по всему нерусской.

— Где искать? — спросил Колосов.

— Он знает, — кивнула женщина на голубого ишака.

— Ты што? Не в себе, баба? — вдруг разозлился Платон.

Она не ответила, пошла в хату, вынесла две крошни, плетенные из прутьев дерезы, связала их ручки старым платком и навьючила ишака. Тот словно этого ждал, медленно двинулся со двора.

— Иди за ним, он знает, — сказала женщина и скрылась в хате.

Платон Колосов шел через деревню, настороженно оглядываясь, грел бомбу тяжелой ладонью, другую руку нес наготове, чтобы, не мешкая, пустить в ход оттягивающую плечо винтовку. Ишак семенил, уверенно правя на старую дорогу. Платон теперь верил ему. Почему-то верил, что скотина и впрямь знает, куда идти.

А когда ишак пересек старую дорогу и двинулся лощиной, густо поросшей дерезой, то окончательно успокоился, расслабил вспотевшие руки. Животина вела его к степным каменоломням, минуя по-весеннему разлившееся озеро Актуз.

Комитас разрывался между задыхающимся Жванком и страдающим от ран Руснаком. Если комиссару можно было сорвать старые повязки, промыть кровоточащие грудь и ноги настойкой подорожника и тот, облегченно вздохнув, забывался недолгим сном, то командир отряда, надышавшийся пыльцой буйно цветущего разнотравья, а теперь спертой влагой подземелья, беспрерывно заходился диким кашлем. Во тьме, едва проколотой редкими каганцами, лицо Власа казалось черным, набрякшие очи глядели мучительно и тяжело. Отряд укрылся надежно. Найти его кайзеровцам, если захотят, вряд ли удастся. Главная опасность — недобитки, остатки банд, которые Жванок рассеял по району. В них немало местных кулаков и прочего недовольного Советской властью элемента. Эти наверняка скучкуются и первым делом станут искать своего врага, чтобы враз посчитаться с ним за все обиды и потери.

Когда покидали Мужичью, в суматохе чуть не забыли о запертом Ануфрии Шагове.

— Что с этим-то делать? — подскочил к Жванку, уже занесшему ногу в стремя, Улька Поцелуйников. Жванок опустился в седло и, прокашлявшись, стиснутым астмой голосом распорядился:

— Глаз не спускайте с него, земляки! Вам его поручаю. Придем на место, решим, что делать.

На месте же снова об Ануфрии вроде позабыли. Но Гнаша Отцов, как только стали спускаться в темень подземелья, сыромятным поводом перехватил запястья Ануфрия и так повел за собой.

В сырой темноте каменоломен, когда Жванку стало совсем плохо, вышло, что главным оказался на это время Комитас-фельдшер. А коли главным стал Комитас, он и распорядился развязать Ануфрию руки, чтобы помогал. Санитар Ануфрий, а значит, фельдшеру первый помощник. Ладно, согласились Гнаша Отцов, Улька Поцелуйников и Ваня Холодков, поочередно словно тени ходившие за Ануфрием. А тот вроде бы и не обращал на них внимания. Делал свое, вспомогательное для фельдшера дело, не проронив ни слова.

— Надо идти за рапой к озеру, — решил Комитас. — Власу она поможет. Рапа размягчит ему бронхи.

А это значило, что кто-то должен был отправляться на озеро за этой самой рапой. Сам Комитас не мог, не имел права оставлять больных, но надо знать, в каком месте следует брать ту рапу, чтоб она годной для лечения оказалась. Просто зачерпнуть соленой воды из Актуза всякий бы мог, а набрать надо именно рапу. Знал, где брать, кроме фельдшера, лишь Ануфрий Шагов.

Вот и делай, что хочешь. Ануфрий ведь под арестом. Еще неизвестно, может, именно его отлучка ввечеру и стала причиной нападения на Руснака. Если так, значит, Ануфрий связан с бандой. Отпусти такого — тут же приведет своих...

Этой заботой и поделился Армен Комитас с Ваней Холодковым, Улькой Поцелуйниковым и Гнашей Отцовым — стражами Ануфрия.

— Как бы там ни случилось, — заявил Улька, — а Жванку доложить надо!

И, не дожидаясь ответа Комитаса, тут же поднялся, пошел к командиру. Тот доходил, примостившись под проломом, поросшим там, на земле, терном, либо шиповником, поросшим густо, а потому для сидящих в штольне — безопасным. Через этот мизерный, сияющий солнечным лучом проломчик заглядывала в подземелье весна, дышала свежесоленым ветерком недалекого озера Актуз.

Жванок выслушал переданные Улькой соображения Комитаса и распорядился:

— Нехай идет, коли так. Уйдет, а мы отряд на всяк случай уведем в другое место.

— Значь, так! — говорил Улька сбившимся в кружок — голова к голове — Комитасу, Ване Холодкову и Гнаше Отцову. — Его, этого Ануфрия, одного отпускать не будем. Мы так вот втроем и поведем его. А вы тем самым временем сниметесь с этого места. Короче, дислокацию, что ли, поменяете. Ежели чего, чтоб...

— Ежели мы, — пробубнил Ваня Холодков, — его провожать пойдем, ничего такого бояться лишнее.

— Вот-вот, — подпрягся Гнаша, — я его опять же привяжу до себя ремушком. Куда ему деваться?

Ануфрий, сидевший тут же неподалеку, видать, почувствовал, что о нем заговорили, стал украдчиво вытягивать шею, ухо вострить. Так ему хотя бы словечко поймать желалось.

— Че ухи-то развесил, че? — повернулся к Ануфрию Гнаша Отцов. — Придет час, и все узнаешь, скажем положенное тебе знать, скажем!

Ануфрий отвернулся, зевнул, мол, мне ваши секреты вовсе ни к чему. Видом своим он без устали всем, особенно конвою своему, показывал, что он под напраслиной, под зряшным подозрением. Мало ли зачем крестьянину отлучиться со службы пришлось? Может, он до жинки своей молодой сбегал в неурочный час. Попробуй докажи теперь, что не так. Жинка в Святынях. А на всех путях-дорожках сегодня уже хозяйнует не Влас Жванок и даже не рогатенькие кайзеровцы, а сам Варавка с корешом своим, Гривою. Так-то...

А вот он и Жванок появился. Потихоньку этак присунулся. Сел рядком с проснувшимся Евграфом Руснаком. Тоже о чем-то переговариваться затеяли.

Ануфрий еще сильнее шею тянет. Ничего не слыхать.

— Шагов! Подь сюда! — позвал санитара Евграф.

Ануфрий тут как тут. Пополам гнется, к лежащему комиссару склонился.

А тот поднял здоровой рукой, осколками не зацепленной, маузер, наставил на Шагова. Так близко к носу поднес, что Ануфрий запах масла ружейного учуял.

«Видать, расправу начинает, — екнуло внутри Ануфрия — этот валандать не станет. Ему, видать, в расход пускать не впервой...»

— Куда шастал прошлой ночью, говори! — повысил голос Евграф.

— До бабы своей, могу побожиться! — воскликнул с подвыванием Ануфрий. — Знал же, что собрались уходить. Знал, вот и сбегал... Когда же еще повидаемся! А у меня там дитятко еще.

— Правдоподобно, потому и подозрительно, — изрек окрепшим голосом Евграф.

А Шагову вспомнилось, как недавно в городе на базаре он, этот теперь едва шевелящийся человек, один против пятерых отбивал у кадетов Платона Колосова — непримиримого врага Ануфрия Шагова. Врага на всю жизнь, потому что увел тот у Шагова невесту. Только глазом мигнул, а та и побежала. За это Шагов и ненавидит его. За это с ним и посчитается. Жаль, тогда не удалось, в городе. Послали его, Платошку, в город на разведку. Ануфрий, как узнал, сообщил Варавке. Тот все и устроил. Платошку повязали мертвым узлом. Не распутался бы. Тем более самого Ануфрия для подтверждения личности ревкомовского сотрудника Варавка в город направил. Мол, у меня дитенок в Святынях народился, надо проведать, объяснял Комитасу Шагов, а сам прямехонько в город сбегал. От Святынь до города рукой подать, если по-над морем, по самому берегу. Успел. Стоял у окна. Глядел, ведут на опознание Платошку через базар. Кадеты ведут, плотно окружили Колосова. А Шагов из окна домика, куда его привели кадеты же, глядит: Колосов ли?

«Он, он!» — чуть слюною не подавился Ануфрий.

Бывшие с ним так и зашевелились в предвкушении расправы. Нет, сначала допроса, а потом уже всего остального. Глядит Ануфрий и видит, как от мажары с сеном отскакивает Руснак. Это был он, хоть. и переодетый в фуфайку, хоть и малахай на глаза надвинул. Выставил два своих маузера: шарах, шарах, шарах! И положил весь конвой.

— Руснак то! Русна-а-ак!!! — заорал не своим. голосом Ануфрий.

Кадеты, что были с ним, окно домика высадили, пока выскакивали, Руснак и Платошка скрылись. Поторопился назад и Шагов. Так ему было приказано. С тех пор боится Шагов Руснака и ненавидит так же, как врага своего, Платона Колосова.

— Истинный крест, товарищ комиссар, — пролепетал Ануфрий. — Так оно и было. До дитенка своего бегал, проститься перед тем, как под землю уйти.

— Дайте ему канистру! — распорядился Руснак. — Принесешь рапы для комиссара! Да смотри! Если вздумаешь деру дать, эти, — указал здоровой рукой с маузером на троицу из Красных Круч, — постараются. В любом случае вернешься под землю!

Комитас дал канистру. Гнаша Отцов связал Ануфрию руки, и троица, пропустив Шагова вперед, двинулась подземельем, выводящим из каменоломен прямо на берег озера Актуз.

— Невжель не отпустишь, невжель не простишь? Невжели, невжели, невжели же?! — шепчет бегущий к озеру Высмерток. Сейчас он появится на берегу Актуза с нагревшейся за день рапой. Влагой круто-соленой. Под нею ил, целебная грязь, которая, как надеется Высмерток, вернет ему утраченное чувство боли. А коли вернется к Высмертку боль, то, он знает, вернется и радость бытия, Сколько той жизни осталось Высмертку?! А вот хочется ему уйти с земли, как все люди, порадовавшись хоть малость. С болью уйти!

Сейчас он появится неподалеку от того места, куда шестьдесят три года назад вывел своих провожатых с канистрой Ануфрий Шагов.

— Комитас! Комитас, фершала, фершал... — понеслось со стороны главного входа в каменоломни.

Армен вскинулся. Взглядом обменялся с Евграфом и Жванком. Прежде чем отправиться на зов, посмотрел в ту сторону.

Дозорные звали Комитаса, потому что знали: ни Жванок, ни Евграф прийти к выходу не смогут.

— Там какой-то мужик, говорит, из ревкома. С ишаком! — доложили на повороте к выходу.

Яркий свет полдня хоть и ослепил Комитаса, но он сразу же по силуэту признал своего ишака.

— Голубчик мой, айда, Голубчик! — позвал Комитас.

Животное, подозрительно всматривавшееся в темный проем штольни, стриганув ушами, сразу смело пошло в темноту. Но ишака опередил Платон Колосов.

— А еще говорят, что это глупая скотина! — первым делом выпалил он и пожал Комитасу руку. — Ежели б не он, не найти мне вас, Армен!

— Он меня, как видишь, и под землею находит, — радостно тряс руку Платона Комитас.

— А где Жванок, Руснак?!

— Пойдем, пойдем, сейчас. Дай только груз взять. Ишь ты, умницы какие они у меня — жинка и Голубь. Она крошни с медициной передала, он их доставил и тебя к нам привел. Ты тут очень даже вовремя появился. Руснак побитый осколками лежит. Жванок задыхается. Командовать некому...

— Да развяжите хоть руки... — плаксиво морщась, протянул Ануфрий, когда все четверо оказались под нависшим над озером глинистым обрывом.

— Ты прежде скажи, где рапу эту самую набирать, — потребовал Ваня Холодков.

— А где хочешь, — покладисто сказал Ануфрий, — в этом самом месте она вся подряд для такого дела годная.

— Какая же она годная! Какая годная она может быть на глуби?! — взорвался Улька Поцелуйников. — Я хоть и не санитар, а тоже кое-что понимаю. Рапа крепкая на меляке. Там с нее лишняя вода уже испарилась.

Гнаша Отцов при этих словах насупился, мрачно уставился на Шагова:

— Обмануть, вышло, пытаешься, — и передернул затвор винтовки. — За такое без лишнего разговору кокну.

— Да што вы! — поежился Ануфрий. — И в этой рапе соли хватит. А крутая рапа вон там подалее. Но к ней придется идти открытым полем. Могут и застукать какие-нибудь.

— Веди до крутой рапы, — наставил на Ануфрия ружье Улька.

— Я-то что? Я и поведу. Только если застукают, то вас похватают, а меня, может, и не тронут, так как я вроде бы арестанта при вас, а вы охрана.

— Ишь ты, разговорился, — подтолкнул в бок Ульку Ваня Холодков. Добавил, подойдя к Шагову: — Веди скрытно, вот и не застукают.

— Как же вести-то еще? Дорога тут одна. Разве что до вечера ждать. Когда стемнеет и получится скрытно.

— А что! — посмотрел на солнце Ваня Холодков. — Может, подождем?!

— Пока мы ждать вечера станем, там, — кивнул в сторону каменоломни Гнаша Отцов, — подумают бог знает шо!

— Не! Надо спешить, Жванок сильно плохо дышит, — заключил Улька.

И они стали карабкаться по глинистому обрыву наверх. Ануфрий вроде изо всех сил пытался следовать за полезшим вперед Ваней Холодковым, но ничего у него из этих стараний не выходило. Скатывался назад, и все тут. А когда уж слишком перестарался и пропахал вниз, снеся при этом кожу на скуле, Гнаша Отцов развязал Ануфрию руки.

— Никуда не денется, на виду ведь теперь, не под землю пойдем.

В благодарность Ануфрий схватил канистру и быстренько выскочил наверх.

— Притворялся, гад, — бормотнул сквозь зубы Ваня Холодков.

Пока можно было, шли скорым шагом по неглубокой лощинке. Совсем же открытое место решили перебежать. Первым кинулся Улька. За ним с канистрой Ануфрий. Замыкали пробежку Гнаша и Холодков, топающие плечом к плечу.

— Тут и наберем, — не переводя дыхание, высказался Ануфрий и пошел по мелководью прямо в обуви.

— И сапогов не жалко, — пробурчал ему вдогонку Ваня Холодков.

Гнаша добавил тихо:

— А теперя за ним гляди в оба. Вишь, как с-под руки зырится на стороны.

— Пойду за ним для верности, — решил Улька и тоже, не снимая сапог, шагнул на меляк. Зачерпнул горстью воды, лизнул, сплюнул: — Горькая, спасу никакого. Настоящая, выходит, рапа.

Ануфрий положил канистру боком. Рапа, булькая, набиралась сначала в нее сама. Потом Ануфрий стал загонять соленую воду в горло канистры руками. Потом стал доливать горстями. Набралось сполна. Пошел назад. Улька за ним.

— Да че ты в самом деле? Не сбегу, не сбегу, — говорил Ануфрий и кривенько улыбался.

— Теперь и мы знаем, где ее брать, рапу эту, — удовлетворенно проговорил Ваня Холодков. — Спонадобится еще, любой с нас может пойти. Понял? Ты больше не нужен. Ну, что рот раззявил? Пошли! Ждут ведь, не дождутся.

Ануфрий подхватил на плечо потяжелевшую канистру, рысцой двинулся к лощинке. Улька от него не отстает.

Высмерток снял портки, рубаху, перекрестился и медленно пошел по меляку, где шестьдесят три года назад Ануфрий Шагов набирал для Жванка рапу.

— Невжель не поможешь, невжель, а? — прошелестело над тихой соленой гладью озера.

Звезды были высоко. Высмертку казалось, что он чудом держится на краешке суши, над этой пропастью звезд, в которую вот-вот сорвется; будет лететь полумертвый от страха: сейчас ударится и конец; а удара нет. И это неотвязное предчувствие удара, конца — оно и стало для него мукой. Мукой, которая пришла взамен утраченной боли. Отсутствие боли сделало с ним то, что не могла бы сделать сама боль. Потому и жаждал он боли как спасения. Жаждал боли...

Платон Колосов уводил отряд и лошадей в греческие катакомбы, километров за десять в сторону от степных каменоломен. Те были не такие сырые. Из них имелись выходы на острова, где по ночам можно было выпасать лошадей. Правда, те подземелья были опаснее. Могло ни с того ни с сего привалить. Но что делать?

На прежнем месте временно остались человек пять для охраны Жванка и Евграфа. Комитас решил испытать еще одно верное старинное средство — божий корень. Когда он об этом сказал, Евграф и Жванок рассмеялись. А фельдшер смутился. Они сам вспомнил о божьем корне только сейчас, когда отчаялся чем-то помочь Евграфу. Раны у того начали гноиться вовсю. Комитас боялся заражения крови, и потому для него теперь все средства оказывались хороши.

— Я спробую. Я знаю этот корень, — горячился он. — Я знаю, как с ним обращаться, то есть как взять его. Сейчас как раз новолуние... Именно в такое время и можно его брать. А что делать? У меня даже йоду нет. Жинка прислала всякие настойки, какие дома были, а йоду нет.

— Ладно, — согласился Руснак, — пусть хоть божий, лишь бы помогло, лишь бы поставил ты меня на ноги. Дела, вишь, какие получились с этим кайзером... Воевать надо, а я тут живьем гнию!

— Что-то земляков долго нет, — озаботился Жванок.

Ему стало полегче малость. Отпустило его. Может, с того, что Комитас напоил его отваром дикого шалфея? Едва же полегчало командиру, сразу же о людях забеспокоился, думал Комитас о Жванке.

— Заблукали мы, мать честная! — вдруг зашелся тонко Ануфрий.

— Да, сдается, тут мы уже проходили! — досадливо воскликнул и Улька. Он, самый молодой из всех, вдруг понял, что заблудиться под землей дело нехитрое, а потому гиблое. Именно в степных каменоломнях есть такие ходы, слыхал он, что уходят до самого вулкана, а то и к морю. Те ходы, что под вулкан ведут, опасные, в них, сказывали, горячая грязь с самого центра земли подступает. Упал в нее — каюк. Живьем сварит такая грязь... Ульке сразу же захотелось пить. Он открыл баклагу, забулькал жадно без передыху. То же сделали Гнаша и Холодков. У Ануфрия баклаги не было. Улька протянул ему свою.

— Пей, Шагов, пей и думай при этом, — с угрозой гудел Гнаша, — как выводить до людей нас будешь!

Ануфрий перевел дыхание. Отдал полупустую баклагу Ульке, опустился на канистру:

— Сам не знаю, куда пришли... Может, подсадите меня, в проломчик выгляну. Поверху, пока совсем не стемнело, легче определиться...

Гнаша молча подошел и стал под проломчиком. Ваня подсадил легкого Шагова на спину Гнаши. Отцов распрямился, и тощий Ануфрий высунулся наружу. Улька как раз только и подумал: «Выскочить может, стерва!» А закричал уже тогда, когда в проломчике мелькнули сапоги Шагова: «А-а-а-а, мать его так-перерастак! Ушел! Насовсем удрал!» Ваня Холодков шарахнул из винтовки раз, другой. Наверху тишина. Но недолго она длилась. Донеслось: «Побережите патроны, партизанчики. Я скоро вернусь, да не один, конешно, Перевертней приведу-у-у!»

И все. Весь разговор.

Там, где полчаса назад пунцовело солнце, остался багровый мазок. Он еще потревожит глаза, потом рассосется, и ничто больше не обеспокоит степь, холмы и море, живую траву, которые настроились внимать упоительному сверчковому прибою и звону соленого пульса моря.

Высмерток, черный от густой горячей грязи, словно старый немощный бес из самой преисподней, семенит от озера к морю. Босые ноги натыкаются на колючие шипы степных трав. Боли он не слышит. Не чует он и горечи древнего озерного ила... Сейчас, в который уже раз, омоется он. Но получит ли избавление от злосчастия своего?..

Когда взошел острый молодой месяц, Комитас потихоньку вывел из подземелья Голубя, навьюченного в этот раз всего лишь пустой крошней да коротенькой солдатской лопаткой. Армен никогда не носил оружия, потому что знал: лекарей не убивают. Лекари необходимы всем, а когда идет война — особенная в них нужда. Вот и сейчас Армен шагал в ногу со своим неторопливым Голубем и сожалел лишь об одном: у него не было черной собаки. По преданию, отправляющийся за божьим корнем обязательно должен взять с собой голодную черную собаку... А где же ее взять? Голодную, да еще черную. Чисто черную. Главное, думал Комитас еще, незаметно перейти старую дорогу. Не попасться на глаза бандитам. Вряд ли они далеко от Мужичьей Горы ушли. Где-нибудь сейчас рыщут. Потайком снуют по степи. Потайком, пока их мало. Когда же насобирают войско, к каменоломням двинутся. Стеречь партизан станут. С кайзеровцами договорятся. Из пушек по входам садить начнут.

Дорогу прошел благополучно. Теперь осталось обогнуть саму Мужичью Гору. Там, на пологом склоне Чарной балки, растет божий корень. Идут Комитас и голубой ишак Голубь по ночной степи. И хозяин знает, пока животина идет спокойно, опасности нет. Ежели остановится, замрет — замри и ты, хозяин. А если опустится на колени ишак, ложись и ты рядышком. Ложись и не дыши... Так бывало уже не раз. Не раз выручал своего хозяина мудрый Голубь.

Топот копыт послышался за спиной. Но он не приближался, а удалялся. Комитас понял, что всадники скакали по старой дороге, которая давно осталась позади.

Топот лошадей Улька, Гнаша и Холодков услыхали прямо над головой. Казалось, сейчас обвалится потолок подземелья и всадники рухнут вместе с лошадьми на головы устроившихся на ночлег подземных странников. Лежали они далеко в стороне от того провальчика, в который удалось с их же помощью выскользнуть Ануфрию. Лежали же, чтобы первый луч света разбудил их под еще более узким проломом, и сквозь него услыхали глухой голос Мышка Перевертня:

— Ну, где же твоя дырка? Где? Не залатали же они ее, пока ты бегал по степу, язык вывалив.

— Да ж говорю, если бы светло было, я бы ее быстро нашел, — оправдывался Ануфрий. — А так...

— Кончайте препираться, — это уже голос Варавки, — никуда не денутся твои земляки. Найдутся. Давай-ка лучше командира с комиссаром шукать. Этих первее надо найти. Найти и добить. Во где они у меня...

Всадников было с десяток. Значит, подумали Улька, Ваня и Гнаша, в банде наверняка и Панкеевы, и старый Перевертень, и еще кое-какая сволочь. Быстро же ее поднабралось!

— Я бы их сам отвел к отряду, — прошептал Улька. — Там бы их встретили пулеметиком. Сейчас, пока их мало, и надо бы уничтожить. Потом будет труднее.

— Если б да кабы... — пробурчал Гнаша.

Комитас недолго искал. Вот оно, растение, а под ним тот самый божий корень. Большим пахучим кругом разлеглось оно на земле. Погладил Комитас влажные шершавые лепестки, тесно прижатые один к другому, и начал потихоньку со всех сторон окапывать куст. Все глубже и глубже уходит под осторожными руками Армена штык солдатской лопатки. Запускает Комитас под стебли пальцы. Уже и сам корень прощупывается, однако Армен продолжает копать еще и еще. Знает — не время пока извлекать целебную плоть. Говорят, что когда его вынимаешь из землицы, он кричит громко, как человек от боли. Комитас такого крика не боится. Пришлось за долгую жизнь наслушаться, как люди от боли кричат. Рождается человек с болью. Умирает с нею.

Ступил Высмерток в прибойную волну залива. Наклонился, стал бесчувственными руками смывать ил целебный с бесчувственного тела и увидел звезды в воде. Вода качалась. Дробилось в ней небо многозвездное. Закружилась голова у Кузьмы. Качнулся он. Поторопился глаза от звезд отвести. А куда их отводить? Поднял их. А тут звезды настоящие. Еще больше закружилась голова у Кузьмы Шагова. Да так, что упал он в воду навзничь, и проникла она ему в легкие, и стал биться Кузьма Шагов на мелководье залива, словно краб лапами вверх. Пока перевернулся, пока с трудом стал на четыре кости свои бесчувственные, пока хватал ртом воздух — солоноватый и молодой, — она и родилась в нем, долгожданная. Сначала он ее увидел. Словно бы звездочку. Красная такая — мерцает и приближается. Откуда летит — не поймешь-разберешь. Но летит к Кузьме Шагову. Издали, это ему ясно очень хорошо, из дали-далекой. Летит в Кузьму, чтобы пронзить его насквозь. А Кузьме хочется распрямиться. Подняться, стать так, чтобы долгожданная боль его попала прямо в грудь, туда, где у людей сердце... И он успевает это сделать, подставить свою старую, недавно еще бесчувственную грудь, чтобы ее насквозь пронзила долгожданная, вымоленная у жизни боль. И когда это случилось, закричал Кузьма Шагов радостно и, как ему показалось, громогласно: «Аааааа-ах!»

Перевязал Комитас корень тонким концом сыромятного ремешка, а к другому концу его повод Голубя своего притачал. И потянул Голубь — мудрый голубой ишак, потащил медленно без понукания. Когда хрустнули последние нити, связывавшие корень с матерью-землею, разнесся над ночной степью высокий человеческий крик: «Аааааа-ах!» И было в нем слышно одновременно и радость рождения на свет, и печаль разлуки с бытием.

— Аааааа-ах! — Этот крик долетел до подземелья, где, свернувшись в калачики, словно тройня во чреве матери, спали, Улька, Гнаша и Ваня Холодков. Долетел он туда и разбудил их.

— Что это?

— Что такое?

— Откуда голос? — вразнобой тревожно прошептали все трое.

— Гляди-ка, мужики! — воскликнул и вскочил на ноги Улька. — А это что?!

Освещенный бледным сиянием месяца-молодика, под самым проломчиком краснела живым огоньком и слегка раскачивалась тюбетейка...

— Так это же золотобрюх! — холодея, прошептал Ваня.

— Господи, никогда таких-то крупных не видал, — выдавил из себя Гнаша Отцов.

Улька потянулся за винтовкой. Но тут же отпрянул — так Гнаша больно ударил его по рукам.

— Он вроде бы зовет нас. Глянь, кивает! — сказал Ваня Холодков. — Пойдем, што ли, следом, вишь, пополз...

— Врод б заорал кто-то, — привстав на стременах, произнес Мышко.

— Я тоже слыхал, — подтвердил Прохошка Панкеев, И, указывая на дальний силуэт Мужичьей Горы, добавил: — Там!

— Делать нечего, сгоняем, — решил Варавка и посмотрел на Гриву, горбившегося в седле. Тот смолчал.

— Что ты как стервятник на падаль?! — резко гаркнул Варавка и, горяча коня, приблизился к Гриве.

— Надоело без толку по степи гонять. Сыро, — нехотя буркнул Грива.

— Не-е, Грива! Ты мне мозги не мочи. Хочется тебе отколоться. Самому хочется командовать. Не так ли?

— Пошел к черту! — огрызнулся Грива.

— Да пойми, садовая твоя башка! Не ты мне нужен. Сейчас нам пока что вместе надо быть, чтобы к нам люди пошли. Сколотим войско и разделимся... Ты как хошь, я как захочу...

— Однако орал кто-то, — напомнил Антипка Панкеев.

— То, может, заяц?! Оне всегда орут, когда на зуб лисы попадаются, — предположил Мышко Перевертень.

— А это счас и проверим, а, Шагов? — подзадоривая коня, воскликнул Мышко.

— И проверим! — поддержал Ануфрий.

— Тогда вперед, — первый рванул своего коня Варавка.

Теперь топот приближался. Голубь свернул с тропинки и опустился на колени. Комитас понял, что уйти не удастся. И он не упал рядом с Голубем своим, слившимся с травой. Комитас бросился прочь от ишака, навстречу нарастающему топоту коней.

— Ты хто? — спросил, осаживая коня, Прохошка Панкеев.

— Я знаю его, я знаю, — радостно подвывая, кричал Ануфрий. — Это же Комитас — красный лекарь! Я у него санитаром числился. У гада этого...

— Ануфрий, — твердо сказал Комитас. — А тебе-то я что плохого сделал?

— То... то плохое, что ты Евграфа лечишь. Врага моего! — задохнулся от желания сказать все сразу Ануфрий.

— Ладно, Шагов, не скули над ухом, — вступил Грива. — Скажи, лекарь, где сейчас Жванок и Руснак?

— В каменоломнях, где же еще?

— А ты что тут ходишь ночью? — продолжал Грива.

— Голова разболелась, вышел пройтись по воздуху...

— Ге-ге-ге, — рассмеялся Варавка.

А Прохошка Панкеев стал вторить ему.

— А че же ты орал тогда, дурья башка? — спросил Панкеев Антип. — Надоела, выходит, голова. Так болит, что надоела...

— Ге-ге-ге, — заливается Варавка.

А Прохошка Панкеев тем же голосом вторит ему.

— Прохор, — осек Панкеева-младшего Грива. — Ты чей ординарец — мой или Варавкин?

Прохор умолк.

— Ну что же, веди нас к Жванку да Руснаку, — сказал Грива.

— Так там же отряд. Пулеметы...

— А ты мимо пулеметов нас веди.

— Нет! Мимо пулеметов дороги не знаю. Я лекарь, фельдшер. У меня свои заботы.

— А нам... а им, — поправился Ануфрий, — начихать на твое лекарство. Они тебя шашечкой, и ты даже не пикнешь.

— Вошь куриная, — проговорил негромко Комитас.

— Ге-ге-ге, — снова залился смехом Варавка. — Сейчас эта вошь тебя, красный доктор, и укусит! А! Ануфрий?!

Ануфрий испуганно дернул поводьями, конь вздыбился и отскочил в сторону.

— Хватит, Грива! Кончать его надо. Да спать! И правда, впустую гоняем по степи. Вот и охотничек есть, Ануфрий.

— Иии-их, — заскулил Шагов. — Не могу я это!

— Учися, коль не можешь, — настаивал Варавка.

— Иии-их, не могу я, не умею!

— А што тут уметь, — подал голос Мышко. — Вот так! — Он выхватил шашку и, не отводя руки, описал клинком круг рядом с боком лошади своей. Шашка свистнула и ударила в плечо Комитаса. Тот покачнулся, но не упал. Мышко в последний момент повернул клинок плашмя.

— Ге-ге-ге, — заржал Варавка, а Мышко подхватил.

— Давай, Ануфрий, руби, — распорядился Грива.

И Ануфрий, подвывая, поднял свою шашку.

Голубой ишак с крошней, в которой лежал корень с раскидистым широколистным стеблем, явился рано утром.

Почти одновременно с ним у входа в греческие каменоломни, неведомыми путями проблуждав в лабиринтах катакомб, появились наконец Гнаша Отцов, Улька Поцелуйников, Ваня Холодков.

— Ух, как на свет народились, — бубнил Ваня Холодков.

— Это же надо!!! — восклицал Гнаша Отцов, рассказывая о предательстве Ануфрия Шагова и прерываясь только для того, чтобы так вот воскликнуть или вставить в рассказ какую-нибудь деталь их почти суточного блуждания под землею.

Убив Комитаса, Шагов как бы обезумел. «Коль так — по греху и житие!» — крикнул Ануфрий в лица Варавки и Перевертней и ушел из банды. Видели его под вечер в Святынях. Заглянул к своей постылой бабе, на Кузьму годовалого поглядел, а потом двинул в Красные Кручи. Решил Платошку Колосова искать, чтобы и с ним, как с Комитасом, рассчитаться. «Теперь мне, — сказал жинке напоследок, — одна дорога — в ад. Сам уйду, а землю от врагов моих очищу».

В Красных Кручах к Валентине Колосовой под хату пришел. Стоит под окном и на свой манер сипато этак воет: «Валька, иии-ихь, Валька!» Та услыхала знакомое нытье. Из-за нытья и невзлюбила она Шагова... Что молодой девке от ухажера надо? А этот ходил следом и ныл. Скулил, а притронуться к ней боялся, видать, сознавал свое ничтожество. Сознавал, а таскался за девкой по ее следам.

Вот и тогда стал под окном и подвывает. Валентина вышла в белой рубахе до пят. Тяжелая спросонок, горячая. «Пошел вон, пес бандитский! — тихо сказала ему. — Твое счастье, что Платона сейчас нет, а то бы он с тобой за лекаря посчитался...» — «Иии-ихь! Откуда про лекаря знаешь?» — «Варавка тут был недавно, нахваливал тебя, гада...» — «Варавка?!»

И побежал Ануфрий прочь. Побежал с думкой мстить Варавке. «Ишь каков! Решил продать меня населению, чтобы я испугался и в банду вернулся. Ну я и вернусь, чтобы тебя кокнуть. Мне теперь все одно нет жизни на земле... Вот я тебя с собою в адик и прихвачу, любезный. Что мне Платон? Теперь мне Платон ненужен, даже опасен. Вдруг — он меня, а не я его, а Варавка останется в живых... Не-ет! Не допущу такого. Пусть Платон остается. С Валькой! Валька, видно, для Платона и создана...»

Всю ночь метался Ануфрий по степи. Банда словно сквозь землю провалилась. Может, подались на ту сторону? Шагов бросился к морю. Решил взять баркас и идти через море тоже. Надыбал баркасец, а там мальчонка спит, сторожит, значит, плавсредство. Выкинул мальчонку. Тот с перепугу — в крик. Хотел утихомирить. Но жители проснулись, не успел. День пролежал в пещере под Мужичьей Горой, не жравши, а едва стемнело — кинулся искать Варавку... Он — Варавку, а Платон Колосов — его. И настигли каждый ловец своего зверя одновременно. Варавка грузился на фелюгу — и правда, на ту сторону надумал уходить. Вот-вот шашка рубанет концы, навсегда отрубит бандюгу от земли родимой. Вот-вот... И появился Шагов. Бежит, тяжело гремя прибрежным песком-ракушкой, размахивая обрезом. Варавка вроде бы и почувствовал что-то. Но почему-то, вопреки себе медлил: припадет к пулемету, отвалится от него, припадет, откинется. Ануфрий ему рукой машет, мол, подожди — дело есть. Тот поверил. И все-таки Шагов промахнулся. Стрелять не умел. Ничего он в своей жизни не умел делать толком. Варавка срезал его очередью. Да не успел концы фелюги рубануть. Платон с партизанами прискакал.

ДВОЕ

Комитас и Демидушка стоят посреди больничного двора, словно бы прислушиваясь к чему-то доступному только их душам.

— И с какого ты, Степа, года? Народился когда?

— С восьмого я, Демидушка.

— Выходит, я, этава, на пять лет всего и млаже тебя?

— Ну, ежели ты родился в тринадцатом, значит, так оно и есть.

— Вишь, как в жизни, этава, получается, Степа, я вроде ближе тебя к революции народился, а образованиев не прошел. Прожил свой век, как та трава.

Демидушка вздохнул. Огладил светлую, что ковыль, бороду.

— Оно, этава, Степа, все ж таки судьба есть. Вот судилося такую жизнь Кузьме пройти и так преставиться, он ее прошел и преставился... Осталися мы теперь двое в этой больнице.

Демидушка и Комитас собрались по выгонам походить, травы целебной поискать. Кинулись искать крошни — легкие такие корзинки, из прутьев дерезы сплетенные, — обыскались. Как сквозь землю провалились. А потом вспомнили: должно, крошни в каморке Кузьмы остались. Он их сплел, он их и берег. Пришли, глядь, стоят все три крошни — одна в одной на самом видном месте. Только теперь третья крошня лишняя выходит. Постояли в полутемной каморке. Пыль серебрится на подоконнике. И паспорт на столе.

— Сердце у него было никудышное. Сколько раз предупреждал его: не ходи к озеру, грязь ту не каждое сердце выдерживает. — Комитас еще раз глянул на потертый, старинного образца паспорт Кузьмы, прочел еще раз: — «Шагов Кузьма Ануфриевич, русский, года рождения одна тысяча девятьсот восемнадцатого, двадцать пятого апреля, место рождения — деревня Святыни...» Надо в сельсовет, что ли, сдать? — задумчиво обронил.

— А нам с тобою износу нет, Степа, — продолжал свое Демидушка. — Эвон Вовка Олисава и того млаже, а еще раньше Кузьмы ушел. Оно, конешно, понятное дело — три года в Ленинграде, в блокаде...

— Возьму-ка я паспорт. В сельсовет надо занести.

— Нам-то он без надобности, паспорт Кузьмы, — согласился Демидушка.

— Я вот не воевал, — снова вздохнул Демидушка, когда вышли на свет полного дня. — Ты, кажись, воевал?

— На Эльтигене кончилась моя война. Как раз под новый, сорок четвертый год... Деда одного, из местных, прооперировал, в живот старого ранило. Прооперировал я его, вышел воздуха глотнуть. Ну, меня шальной пулей и садануло.

— И куда, этава, садануло?

— В сердце.

— Прямо, этава, в него?

— Не совсем, правда, в сердце, в сумку... сердечную.

— Как же ты выздоровел, Степа?

— Сам до сих пор удивляюсь. Мне потом рассказывали, в Туапсе, когда после всего в себя пришел... Лежу я, значит, и не умираю, разрезали. Видят, что пуля вошла в область сердца, а я не умираю. Может, повезло, что рядом хирурга не оказалось. Решили переправлять на тот берег. Доживет до госпиталя, значит, молодец. А в госпитале еще разок разрезали и зашили. Побоялись к пуле прикасаться. Так и сидит она у меня под сердцем.

— В сумке?

— В сумке и сидит. Вот уже, посчитай, сколько лет.

— Да-а! Выходит, этава, есть она — судьба. Судилося тебе такую пулю в эту самую сумку получить, ты и получил ее. Судилося с нею столько прожить, вот и живешь.

— Что-то ты расфилософствовался сегодня, Демидушка! — Комитас, рассказывавший все это время тихо, низко наклонив тяжелую лысую голову, разом поднял на Демидушку глаза, глянул — то ли вопросительно, то ли насмешливо.

Демидушка и Комитас вышли на старую дорогу, пересекли ее и, огибая Мужичью Гору, двинулись к Чарвой балке. У каждого над головой по жаворонку, у каждого в руке по крошне. А впереди степь, полная бессмертника.

— Думаю: вот-вот наука найдет способ людей от смерти спасать. Понимаешь, раз и навсегда, чтобы совсем не умирали.

— Эко ты, этава! — вырвалось у Демидушки. — Да такое, видно, невозможно пока!

— Пока... Мы не доживем до такого.

— Наука не достигла, — проговорил Демидушка и посмотрел в небо.

— Воевать пришлось долго, потому и не достигли. Я так думаю, Демидушка.

— Теперь воевать не будут, Степан. Теперь, этава, воевать нельзя. Я так себе размышляю. Остается им договориться. Когда все поймут, что нельзя воевать, враз и договорятся.

— А ты бы хотел, Демидушка, жить вечно?

Демидушка остановился, наклонился, сорвал бессмертник — один, другой. Кашлянул:

— Это значит, сколько захочу жить?

— Ну хотя бы так!

Демидушка снова сорвал бессмертник:

— Вишь, как трава названа. Вроде, этава, она против смерти... А это всего только название у нее такое. И все!

— И все-таки, Демидушка? — Комитас тоже принялся собирать бессмертники. И по тому, как наклонялся, взглядывая из-под локтя на Демидушку, видно было: ждет он от него ответа прямого.

— Какая во мне цена? Что я в себе представляю? Детей не нажил. Неграмотный. Долго надо жить головастому человеку, от которого другим много пользы. А я што? — глянул украдкой на Комитаса. Столкнулся с его взглядом. Понял — не такого ответа ждет. Усмехнулся: — Ну што ты, этава, с такими допросами? Ежели бы для всех людей такая возможность открылась, я бы не отказался еще пожить, посмотреть на все это, — Демидушка обвел взглядом и Мужичью Гору, и край поселка, выглядывающего из-за нее, и Чарную балку, к которой подошли, и дальние холмы, за которыми виднелся вулкан и осколок блеснувшего вдалеке озера.

— То-то и оно, Демидушка, то-то и оно. Если бы всем пожить можно было бы, я бы тоже не отказался.

— Ты так говоришь, Степа, как будто нам предлагают пожить сколько хошь.

Комитас сощурился и отвел глаза от цепкого кривоватого взгляда Демидушки.

Оба в белых навыпуск рубахах, в когда-то синих, теперь вылинявших спортивных брюках, в какой-то обуви на босу ногу, стояли они в разнотравье, у каждого корзинка в руках, вокруг желтые огоньки бессмертников. И незнакомому человеку было бы невозможно определить — кто из них кто. Кто наследный лекарь, а кто ни дня не сидевший за партой, читать кое-как самоходом научившийся.

— Я тебе расскажу о мужике. Он из каменоломен к нам в Эльтиген пришел. Могучий был. Пока его к операции готовили, минут десять у меня было, он бредил вроде. Так и я думал. А когда этот мужик услыхал мою фамилию, враз в себя пришел. «Ты Комитас?» — спрашивает. «Комитас», — отвечаю. «Батька у тебя оттуда и оттуда?» — «Да!» — «Хорошо, хорошо!» — даже заулыбался мужик. Тут я и приступил к операции. А он не унимается: говорит, говорит. Оказывается, он знал моего отца. Воевали они в гражданскую... В рубахе у меня, говорит, корешок зашит. Ты его себе возьми. Возьми, возьми. Им твой батька меня лечить собирался. Не успел он меня вылечить. Я как-то сам обошелся, сам поднялся. А корешок на память оставил. Он всегда теплый, корешок тот. Ты забери его себе. Совсем усох, а вот теплый. Где я с ним только не был. В таких бывал холодах, а он и там был теплый. Говорят: если этот корешок пожевать и проглотить, то никогда не умрешь.

— Не взял небось?

— Взял. Сунул в полевую сумку, где документы хранил.

— Вона, этава, какое дело.

— Когда уже после ранения своего совсем оклемался, полез в сумку, а он там, корешок тот.

— И правда, что, этава, завсегда теплый он?

— Не замечал я, честно говоря, такой особенности. Иссохшийся твердый, наподобие валерианового корня.

— Ну и где ты его применил?

— Нет его у меня.

— Потерял, што ли?

— Мне сон приснился. Сразу после войны, когда я сюда вернулся. Даже не сон это был... Не могу точно сказать... Словом, ни с того ни с сего решил я его возле Чарной балки закопать...

— Зачем закапывать, если... Не пожевал ни разу?

— Нет. Не верил я в это. Не верил я ни минуты во все это. За всю жизнь ни минуты. А вот закопать решил. Пошел и закопал... И забыл...

Опустились на землю жаворонки. Остро запахло диким шалфеем. Комитас отер лысину ладонью. Демидушка посмотрел на небо:

— Дожжь будет. Кости мои засвирбели.

— Старики мы с тобой — стариковские у нас и разговоры.

— Оно так, конешно, Степан. Про што нам еще и поговорить, как не про жизнь или смерть, — согласился Демидушка.

— Вот что я подумал сейчас. Ты философ, Демидушка. Так вдруг скажешь иногда...

— Смеешься?

— Знаешь, какая меж нами разница? Между тобой и мною, Демидушка?

— Ты грамотный, а я темный.

— Плохо сейчас сказал. Перед этим хорошо сказал, а сейчас плохо.

— Тебе виднее, Степа!

— Разница есть. И не в мою пользу. Ты все растешь, ты как бы возвышаешься над собой. Твоя высота еще впереди. А я понижаюсь. Был хирургом, а теперь кто? Санитар я. Санитар в больнице моего Димика — санитар. А ты мыслитель, Демидушка. Ты с каждым днем возвышаешься.

— Не понимаю я этого, — заволновался Демидушдка, — мудреное ты стал сказывать, этава. Лучше, когда ты про корешок говоришь. Тогда и я понимаю. А такое не разумею.

— А корешок-то, друг Демидушка, и в самом деле живой оказался. — Комитас пристально посмотрел на собеседника.

— Так ты же его не... этава, не жевал?

— При чем тут жевал, не жевал? Я его зарыл у Чар ной балки.

— Ну и зарыл.

— Зарыл и забыл. А сейчас пришел, гляжу, а он и пророс.

— Вона, этава, какое, выходит, дело.

— Живая трава из этого корешка выросла, Демидушка. Живая! Я был просто потрясен, понимаешь? Димику своему говорю, а он: может быть, может быть... И тут же забыл, что я ему сказал. Он, по-моему, толком и не понял, о каком таком корешке я ему рассказываю. Он, Демидушка, на меня как на санитара смотрит, как на выжившего из ума... Он, по-моему, стесняется меня, а?

— Та нет, Дмитрий Степанович уважительный. Он сильно занятый, это да. Но уважительный. Больница у него... Забот сколь!

— Ладно. Не про него сейчас речь. Пойдем!

— Куда?

— За кудыкину гору. Покажу тебе, как пророс корень живой.

— Этот корень можно было бы... дать кому на пробу, чтобы сразу — все доказательства...

— Такими корнями не разбрасываются.

— Оно верно. Только вот Олисава...

— Тогда я не знал ничего про этот корень. Я о нем слишком поздно вспомнил...

Показался вулкан. Олисава решил проехаться мимо каменоломен, съехал с асфальта на старую дорогу. И вдруг ему показалось: не с асфальта он только что съехал на старую дорогу, а вырвался из иного мира, где жизнь течет по своим строгим законам большой земли и большой стройки. Там строится станция. И все люди, живущие этой задачей, и даже те, кто просто находится вокруг площадки, кажется, начисто забыли о Досхии и его бедах. Даже не думают о том, что станция может и помочь морю. Начальник стройки тоже, видимо, из таких. Приехал на новое место. Перед ним на стене план, на столе проект станции. Его дело, не особенно отклоняясь от этих двух документов, сооружать, воздвигать, строить... Это или что-то в этом духе на ходу бросил Абуладзе в первый к нему, Олисавы, визит.

Впереди в красном от садящегося солнца пространстве озера Актуз Олисава увидел странную картину. Черный продолговатый предмет, словно только что опустившийся из других миров или по крайней мере вырвавшийся из какого-нибудь фантастического фильма, покоился на твердом паркете пересохшего водоема. Но не весь Актуз пересох до такой степени. Остались участки с жидким илом. Как раз на таком участке, неподалеку от «летательного аппарата», копошилось небольшого роста блестящее существо, черное с головы до ног.

Когда Олисава подъехал к «месту высадки», из-за стоящей на сухом дне озера «Волги» выглянул перемазанный илом Актуза маленький человек в очках. Убедившись, что в «Москвиче» нет женщин, начальник строительства Давид Амиранович Абуладзе выругался и вернулся к своему делу.

Воды поблизости не было, и Олисава понял, что Абуладзе поедет смывать с себя грязь к морю, скорее всего куда-нибудь к Красным Кручам, возможно, за третий скалистый выступ. Расчет был верным. Абуладзе наконец, не глядя в сторону Олисавы, поправил мешковину, укрывающую сиденье, черный, как бес, забрался в «Волгу» и, раздраженно крутнувшись, поехал прочь. Олисава за ним. На берегу моря машина начальника, блеснув фонарями заднего света, остановилась. Олисава припарковался рядом, когда Абуладзе в машине уже не было. Начальник строительства в полном обмундировании появился минут через пятнадцать. Тут уж Олисава был наготове.

— Давид Амиранович! — окликнул он бодро.

Тот сел за руль, не оглянувшись. Олисава видел по силуэту, просто обиделся человек, а зла не держит.

— Ну что там еще? — наконец подал голос Абуладзе.

— Давайте наконец поговорим, — предложил Олисава.

— Нэт, ты скажи, зачэм смэялся? — выскочил Абуладзе из машины. — Смэшно тэбэ! Хотэл бы я пасматрэть, как бы ты сваи нэрвы лэчил на моем мэстэ.

— Извините, Давид Амиранович, я смеялся не над вами, — начал было Олисава.

— Ему смэшно. Вэселый чэлавэк... — все еще горячась, продолжал Абуладзе.

— Я подумал, мне показалось, Давид Амиранович, что это не вы, а собрат по разуму.

— Э? — блеснул очками Абуладзе.

— Издали ваша машина и вы в этом самом виде...

— Издэваешься, да? Тэбэ смэшно?

Олисава залез в «Волгу». Абуладзе глядел на неожиданного собеседника все еще настороженно.

— Я знаю, чэго ты хочэшь. Скажу, что это нэвозможно, чэго ты хочэшь... Стройка не пионэрский лагерь, ее нэ нэрэнэсешь, да! Прэжде, чэм ее начинать, умные люди хорошо подумали. А тут появляется кто-то и хочэт запрэтить станцию... Ты что, самый умный? Ты умнэй министра, да?

— Никто не собирается запрещать строить станцию, Давид Амиранович! — перебил Олисава. — Я только хочу заручиться вашей поддержкой.

— Интэрэсно, — протянул Абуладзе.

— Озером, бог с ним, так и быть, мы жертвуем, — продолжал Олисава. — Жаль, конечно, целебное озеро. — При этих словах Абуладзе аж подпрыгнул, но смолчал. — А вот морю помочь надо!

— Морэ тут ни при чем. Морэ останется морэм.

— Нет, если не внести в проект поправку, от моря уже через пять лет ничего не останется. Оно превратится в такое же соленое озеро, как и это, где вы нервы свои успокаиваете, только побольше в сотни раз.

— Ну вот, вмэсто малэнького Актуза получится большой Досхий! — ядовито изрек Абуладзе.

— Человечество нам не простит этого, — искренне возмутился Олисава.

— Чэловэчэство! Ишь куда загнул! Приходит тут всякий от имени всэго чэловэчэства, трэбуэт сам нэ знает чэго, а у мэня конкрэтное дэло. Я должен сдать пэрвую очэредь в срок и чэловэчэству до моих забот нэт никакого дэла.

— Неужели же вам все, равно, что будет с морем?

— Э! Что ты говоришь? Зачем говоришь так? Сам разве нэ знаю, что и как?

— Так давайте объединим наши усилия! Директор НИИ в принципе за это. Если откликнетесь и вы, много можно будет добиться.

— Ничэго уже нэ изменить. — Абуладзе смотрел перед собой.

— Почему же? Надо внести в проект пару опреснителей. Они уравновесят поступление в Досхий высокосоленой воды.

— Опрэснитэль потрэбляет пропасть энэргии, и строитэльство его стоит нэмало.

— Я не экономист. Но думаю, Досхий дороже! — почувствовав слабину, наседал Олисава.

— А я строитэль! Мнэ дали проэкт и дэньги, чтобы я строил.

— Но ведь это же не первая ваша станция. Разве в других местах вы не обходились без моря?

— Обходились. Строили на рэках, озерах.

— Но ведь есть у нас станции на безводных местах?

— Замкнутый цикл, слыхал о таком? Градирни...

— Вот-вот, это я и хотел от вас услышать! — воскликнул Олисава. — Почему бы и здесь не пойти этим путем?

— От мэня нэ зависит, — устало сказал Абуладзе.

— От вас не зависит, от директора НИИ, от меня... Что же это получается, мы грабим леса, черноземы, а теперь уже и за моря взялись. Как же потом жить на земле?

— Э-э-э, — вяло протянул Абуладзе. — Нэобратимый процесс. Инерция. Поезд пошел, и остановить его — значит попасть под колеса. Я, дорогой, нэ Анна Карэнина...

— Очень жаль, что у вас такое отношение, — горько констатировал Олисава.

Абуладзе досадливо хмыкнул и промолчал.

— Все же я буду писать, — сказал Олисава. — Куда следует. Не все же и в самом деле столь равнодушны. Наверняка есть люди, которым не безразлична судьба природы.

— Я только рад буду, эсли у тэбя что-то выйдэт. Только поторопись, мы набираэм тэмпы, — ровным голосом советовал Абуладзе. И в этом его спокойствии Олисава наконец уловил нотки взаимопонимания.

— Так можно сослаться на ваше мнение?

Абуладзе снова блеснул очками.

— Валяй, да! Что я, совсэм ужэ бэз понятия?

Потом они закурили. Абуладзе включил радио. Неожиданно голос диктора, рассказывающий об очередном полете в космос, возвратил обоих к началу этой встречи.

— Ты, э, — начал Абуладзе, — нэ рассказывай про это...

— Про что?

— Ну, про брата по разуму, — кашлянул Абулалзе, — сам понимаэшь, авторитэт начальника... Стройка большая, народ всякий...

— Э-э! — вырвалось у Олисавы.

Абуладзе опять сверкнул очками, и оба рассмеялись.

СПАС-РЫБА

...Маруся седая, словно чаечка, сидела на камне, неловко свесив тонкие ноги. У камня с солнечной стороны ютился на корточках невзрачный мальчик, похожий на маленького старичка.

Руснак подошел к ним. Маруся, дернувшись раз-другой, будто ей не хватало сил подняться одним движением, слезла с камня.

— Граня, — прошептала она, — у меня больше нет никого, кроме тебя... Я скоро помру... Пусть мой мальчик останется у тебя... А?

Стояла Маруся перед Руснаком с опаской, будто боялась, как бы чего не случилось неожиданного, непоправимого: не упало небо, не разверзлась земля.

Руснак все увидел и все понял. Он обнял Марусю. Прижал ее к жесткому своему боку. И сразу же почувствовал, как давно и безнадежно она голодна. Наверное, Марусе и перепадала пища, но и то лишь после того, как наедался мальчишка, похожий на старичка, — ее маленькая пугающая тень.

«Как-то его зовут?» — подумал Руснак. Уже ведя Марусю в хату, он спросил у пепельноголового с серыми, словно камень-дикарь глазами, заморыша:

— Как твое имя?

— Павлуша.

Снова эти двое заговорили, когда Руснак посадил их к тарелкам вчерашней ухи, которую наскоро подогрел на примусе.

— Как же вы добрались? Голодали, бедные...

— Мамочка побиралась... — ответил Павлуша и, торопясь, захлебываясь, стал есть, а в конце вылизал миску.

Маруся взялась за ложку лишь после того, как увидела, что по лицу ребенка покатился пот усталости и насыщения.

— Ешь, Маруся...

— Мне трудно есть, да и бесполезно...

— Почему?

— Не принимает организм. У меня в желудке рана...

— Врачи сказали? — насупился Руснак.

— После блокады я лежала в Свердловске в госпитале. Думали, просто истощение, а оказалось, когда кровь пошла, что язва.

— А ребенок? — спросил Руснак.

Маруся поглядела на уснувшего Павлушу:

— Я его подобрала там же, в Питере, когда меня эвакуировали. Вернее, он оказался в моих носилках. Не отдавай никому, пусть у тебя живет.

— Вы у меня теперь оба жить станете, — супясь в пол, говорил Руснак.

— Я недолго, — согласилась Маруся.

— Ладно, ладно. — Руснак погладил Марусю по голове.

Маруся дрожащей ложкой зачерпнула уху и поднесла к губам.

— Пахнет как!

— Ешь, ешь, Маруся!

Маруся проглотила всего две ложки, больше не смогла. Тонкая, словно стебель, шея ее напряглась, песчаные глаза округлились. Она уронила голову.

Отдышавшуюся Марусю Руснак уложил на топчан. Павлуша проснулся и, скуля по-собачьи, крутился около.

— Все, все! Сейчас мы пойдем с тобою за лекарством, Паша! — заявил ребенку Руснак.

Мальчик доверчиво поднял на Руснака глаза и шагнул к порогу. Евграф достал из скринки моток суровой нитки, на конце которой были морскими узелками привязаны гайка и чуть повыше ее — крючок.

— Пойдем, Паша!

— Куда, в аптеку?

— У нас тут своя аптека.

— Ты не разозлишься, если я скажу тебе что-то? — робко спросил Павлуша.

— Я не люблю злиться, — ответил Руснак.

— Даже если поперек тебе говорят?

— Даже если и поперек.

— Ну тогда слушай. — Павлуша еще раз внимательно вгляделся в Руснака. — Во-первых, не называй меня Пашей. Я же ведь не баба тебе, мужик!

— Сколько же тебе стукнуло годов? — поинтересовался Руснак. Они уже вышли из хаты и не спеша топали к воде, там, где бухта и черные камни.

— Сколь ни есть, все мои, — отрезал Павлуша. — Но тебе скажу, нам ведь с тобою теперь, как ни ряди, а жить. Семь скоро будет.

Для семи лет он был очень мал. И Евграф вздохнул от этой мысли.

— Ты не вздыхай. Я тут у тебя быстро на ухе отъемся.

— Это так, — сказал Евграф, — отъешься, как пить дать.

— Так вот, называй меня Павлуша. И второе...

Евграф его перебил:

— А мне не нравится «Павлуша». Ты же сам говоришь — мужик. Я тебя буду звать Павел. Пойдет?

— Согласен, — ответил Павлуша.

— Ну, что у тебя там второе?

— Ты мужик еще нестарый, верно? — глядел сбоку и снизу вверх Павлуша.

— Да. Еще поживу.

— Женись-ка ты на Марусе, а?

— Давай договоримся, Павел. Сначала мы Марусю вылечим, а потом подумаем, как быть.

— А то я не понимаю, что надо прежде вылечить, а потом уже думать о детях. Она разве же может в таком здоровье дитенка выродить...

— Так ты и про это понимаешь? — теперь остановился Евграф.

— А чего тут секретного!

Они уже подошли к воде. Евграф стал что-то высматривать за камнем — широким и плоским, на котором в углублениях коровьими глазами стояла ночная вода.

— Я полежу, что-то после твоей ухи в сон валит, — проговорил мальчишка.

— Погоди. Поймай мне осу, — попросил Евграф.

— Боюсь, — медленно отступая от повернувшегося к нему Руснака, ответил Павлуша.

— Я тебе скажу как.

— Они жалятся.

— Набери в рот воды и брызни на осу. Или, если норку найдешь — гнездо ихнее, залей его водою...

Павлуша набрал в рот воды и тут же выплюнул:

— Тьфу, горька!

— Да, на Балтике вода слаще, — согласно кивая, сказал Руснак, — но и тут хороша. Привыкнешь.

Вскоре были осы. Евграф насадил на крючок сразу три штуки и спустил с камня снасть.

— А где поплавок? — Павлуша дернул за рукав старой перелатаной свитки Евграфа.

— Для этой рыбки не нужен поплавок. Я пальцем уловлю ее движение. Вода прозрачная, и так будет видно, если подойдет. Она не подойдет, если увидит нас. Так что ты присядь здесь и не высовывайся.

— Выходит, что этой рыбой ты хочешь мамочку вылечить.

— Именно так. Через неделю Маруся песни будет петь.

— Вот бы хорошо... — мечтательно протянул Павлуша.

Рыба долго не бралась. Видимо, разговор ее пугал. Но вот мальчишка уснул, разморенный теплом и убаюканный дыханием моря. Первую рыбку Евграф достал не скоро. Едва не прозевал момента, потому что задумался. Мысль тонкой ниточкой петляла, обрывалась, но Евграф ее, не торопясь, ловко связывал и продолжал прясть, и уходила она далеко, в те самые времена, когда не было в его жизни счастья...

Эта рыбка Спас была велика — в ладонь Евграфа. Как правило, они чуть крупнее барабули. Несведущему человеку ее от барабули не отличить. Такие же пятнышки малиновые на боках. Такой же крутой лобик. Отличает Спаса от султанки верхний плавничок, напоминающий и по цвету и по форме маленькую золотую корону. Если кто знает, видел дракончика, сразу же представит себе и Спаса.

— Павел, что же ты спишь-то? Глянь, есть добыча!

Павлушка вскинулся, ахнул:

— Золотая рыбка!

— И так ее у нас называют, — согласился Руснак и впервые за этот день улыбнулся длинным нескладным под серыми усами ртом. Сначала только ртом, а потом, когда увидел, как ожили глаза мальчишки, улыбнулся и карими своими глазами, и морщинами на щеках и у глаз.

— Теперь я верю окончательно, — воскликнул Павлуша, но тут же осекся, вспомнив, что кричать не надо, но вышептал до конца, что хотел выкликнуть, — чтобы золотая рыбка да не помогла!

Руснак выхватил из воды еще одну, затем еще. После чего сказал:

— Ну вот, на сегодня достаточно. Больше не требуется. Уже сегодня Маруся поест, и ей сразу же станет легче.

— Скорее пошли, скорее! — Павлуша тащил Руснака за широкую парусиновую штанину. И тот убыстрял свой и без того резвый шаг.

— Что, выходит, только на осу и клюет? — попутно спрашивал Павлуша.

— Только на нее, — подтверждал Евграф.

— А как же зимою?

— До зимы управимся. До зимы у нас Маруся здоровой будет, — успокаивал Руснак. — Рыбка Спас живородящая. И родит она ранней весной. Зимою ловить ее нельзя. Только летом. Все продумано...

— Кем продумано? — заинтересовался Павлуша.

— Природой, брат! А то кем же?

— Природой? Разве она умеет думать?

— А как же?.. Если бы не умела, и нас бы с тобою не было бы... Мы народились не случайно. Природа нас народила, чтобы ей было не так одиноко...

— Самых первых людей, значит, не баба народила, а она? — протянул Павлуша.

— Понимаешь, Павел, молодца!

— Чудно все это, что я сегодня узнал от тебя. Врачи не берутся Марусю спасти, а ты взялся. Лекарства не в аптеке, а в море... И осы... Надо же, только на них и клюет рыба Спас...

— Погоди, Павел, мы с тобою как подружимся, так ты еще и не то узнаешь.

— А что, мы еще не подружились? — огорченным просил Павлуша.

— А ты считаешь, что уже? — в свою очередь, спросил Евграф.

— Я думал... Вот женишься на Марусе и станешь мне батей...

Руснак остановился, были они уже у самого двора. Подхватил Павлушу на руки. Поднес его, невесомого, к лицу своему и уставился в маленькую физиономию почему-то испугавшегося, замордованного войною дитя человеческого... Евграф снова увидел ту самую ниточку, что вела в несчастную изначальную часть его жизни... Нельзя! Он опустил мальчонку наземь. Нельзя. Ибо никому не приносил Руснак счастья из тех, кого хотел полюбить.

Маруся спала, когда они, вымыв казанок, опустили туда и залили родниковой водою рыбу. Она была неживою. Спас-рыбка гибнет в первые же секунды пребывания на воздухе.

— Гляди, Павел, в следующий раз попробуешь сам варить, — окликнул вновь задремавшего мальчика Евграф.

Павлуша сел на табурет и уставился на казанок: вода начинала закипать.

— Гляди в оба. Я выключу примус, как только рыбки начнут, словно живые, двигаться в кипятке, — предупредил Руснак.

Тут как раз на этих словах вода забулькала.

— Гляди-ка, глянь ты! — зазвенел голоском Павлуша. — Они совсем как живые!

Этот крик и разбудил Марусю. Она приходила в себя, словно после обморока.

— Мамочка, мамочка! Сейчас он тебя лечить станет.

Руснак сквозь марлю выцедил навар в литровую кружку и поставил ее, ароматно дымящуюся, на стол.

— Сейчас остынет, будешь пить, Маруся.

— Не выйдет, наверное, Граня!

— Выйдет, мамочка, выйдет, — уверял ее Павлуша, опустившись у ее тонких ног, обнимая Марусю за слабые колени.

— Павел, а ты давай рыбку ешь, — пригласил Евграф. — Только осторожно, костей там полно.

Павлуша набросился на угощение. Ел, облизывая пальцы, урча, словно котенок.

Маруся нерешительно протянула руку. Коснулась эмалированной кружки. Горячая. Надо подождать. Руснак принес глечик и перелил отвар в него. Маруся поднесла глечик к лицу и чуть не уронила: Руснак успел подстраховать. Потом она, не поднимая глаз, припала к глиняному краю кувшина и стала пить, пугаясь своей отваги.

Через неделю Маруся уже сидела на том самом камне, куда слетела из прошлой жизни Руснака. Она неотрывно глядела в ту сторону, куда уходил Евграф на работу. Он охранял море от воровства. Глушили рыбу, тоннами она гибла — мелкоту воры не брали. А взрывать было чем. По балкам да каменоломням пооставалось много такого, что могло взрываться, да еще как...

А Спас-рыбку для Маруси ловил и готовил все чаще Павлуша. И никогда он не вытаскивал из моря больше положенных трех золотых рыбок. Маруся и сама уже могла себе приготовить отвар, но Павлуша ей этого не позволял делать. Сам управлялся. Не сводил с Маруси глаз, пока та пила зелье, лишь после принимался есть вываренных в родниковой воде рыбок.

Евграф возвращался с ночи. От недавнего напряжения болела голова. Прибоем шумело в ушах. Ночью схватили троих. Глушили рыбу. В самом населенном месте. Как раз над ямами, где рыба зимует, мимо которых идет на нерест и возвращается с него. Сколько молоди загублено! Беда...

Руснак шел налегке. Прихватил с собою браконьерский сачок. Павлу пригодится. Пойдет грести в лиман креветку. Подумал и загреб прямо тут же, у берега. Мимоходом набрал килограмма полтора прыгающих словно кузнечики рачков.

Впереди у камней, там, где обычно Павлуша берет золотую рыбку, замедлил шаг. Почудился голос. Вроде кто-то плачет. Приблизился. Окликнул. Из-за плоского камня показалась макушка со спутанными волосами — Павел. Постричь бы его, да ножницами не хочется уродовать мальца. В райцентр отвезти времени пока нет...

— Ты плакал?

— Нет. Я вообще не плачу.

— А почему глаза красные?

— Натер кулаками.

— Оса ужалила, да?

— Я поторопился.

— Я же учил тебя, как надо ловить осу.

— Я забыл черпачок, а в ладонях воды мало получается. Вроде залил гнездо, взял двух мокрых, а третья вылезла из норки и ка-ак жахнет в палец!

— Ну ничего. От этого не умирают.

— А то я не знаю, отчего умирают.

— Знаю, что знаешь, а как же, Павел. Многое ты в этой жизни успел узнать...

Евграф примолк, рассматривая стоящего перед ним мальчишку. Евграф думал о том, о чем часто думал в последние дни: надо бы объединиться. Ему с ними. Руснаку с Марусей и этим человеком. Для них это важно, повеселей бы в жизнь посмотрели. Важно. Руснак думал над этим, казалось бы, простым делом уже немало дней. Думал, не приходя к определенному решению. Боялся. Возможно, если бы прибилась к его порогу иная женщина, пусть даже с этим же мальчишкой, с Павлушей, которого Руснак, всю жизнь бездетный человек, полюбил моментально, возможно, Евграф так тяжко не сомневался. Маруся пришла из того Руснакова прошлого, когда он был очень несчастлив, когда впервые в жизни явилась к нему мысль, даже не просто мысль, а сознание: семья не для него; женщины, с которыми он соединяется, не находят с ним не только счастья, но и простейшего покоя души. Маруся для Руснака больше, чем просто давняя добрая знакомая. Маруся свидетельница его бед. Бед его молодости. Маруся добрый страж его молодости. Чистый гений. Одно время Руснак настойчиво думал: женись он в свое время на этой женщине, все бы наверняка обернулось иначе. Но с течением времени — тихого довоенного, а особенно в долгие месяцы сидения в катакомбах, Евграф окончательно уверился: нельзя было ему связываться не только с Софкой, но и с другими после нее... Дело ведь не в них несчастных, а в нем. Он в себе несет этот рок. Как хорошо, что Маруся — этот чистый и бескорыстный человек — миновала его. Как хорошо, что у него всегда не оставалось ни малости сил, чтобы полюбить Марусю. Случись такое — возможно, не было бы Маруси. Ведь как получилось с той, последней, которая, как показалось Руснаку, сможет осчастливить его и себя семейным ладом, сможет родить ему дитя: мальчика или девочку — какая разница? Не успели срастись, только приживились друг к другу, — война. Руснака, еще с гражданской после контузии страдавшего тяжелейшими приступами головной боли, на фронт не призвали. Он сам отправился партизанить. Отправился, а последняя его жена — следом. Не прогонишь ведь. Взрослый человек... Нет ничего страшнее, чем под землею хоронить, в катакомбах-то этих. Зарекся Евграф тогда: если выберется к свету живому, никогда больше ни к одной женщине не подойдет с семейными намерениями. Жестокий то был зарок. Ведь вышел Руснак на свет божий еще крепкого мужского возраста.

— Ты что делаешь на своей работе? — прервал думы Евграфа Павлуша.

— Спасаю рыбу от погибели.

— Марусю ты спас, это я понимаю. Она человек. А рыбу зачем?

— Рыба, она, Павел, тоже существо. Она тоже в природе учреждена не только для того, чтобы ее жрать в три горла, или хуже того, наживаться на ней.

— Как наживаться?

— Есть люди, которые берут много красной рыбы, икры, чтобы продать за большие деньги.

— И ты успеваешь?

— Куда успеваешь? — Евграф еще раз увидел Павлушу — тощего, в старенькой не по плечу одежке, такого загорелого, что кажется недомытым; личико с кулачок. Правда, глаза ожили, вернулся к ним детский свет...

И сердце у Руснака качнулось, больно полетело куда-то в бездну. Он остался тут, а сердце отлетело.

— К рыбе, вот куда. Ее миллиарды в море, а ты один. И браконьеров много. Берег-то какой, сто километров или еще больше!

— Я не один. У нас тут целая бригада рыбоохраны, а берег и правда длинный. Не сто, а все двести километров. Надо успеть, мы и стараемся успевать.

— Граня! — Голос Павлуши как-то осел, приглох. — Спасибо тебе, что Марусю спас.

Руснак затряс головой. Его растрогали слова маленького человека. Не просто мальчишки, а рано, невозможно рано повзрослевшего мужичка с ноготок.

— Пойдем-ка, Павел. Я тут креветок набрал. Будем варить.

— Это рачков, что ли?

— Рачков. Нет ничего вкуснее, знаешь...

— Да. Мальчишки мне давали пробовать. Мало дали. Всего жменьку.

— Пойдем! Сейчас у тебя будет целая миска креветок.

Они шли по песку. Уже горячему. Кончался май. Было светло от высокой голубизны неба и глубокой — моря. Они шли, неся каждый свою добычу. А на камне — том самом, как месяц назад, снова сидела Маруся. Она глядела на них, приближающихся. И лицо ее дышало светом проснувшегося разума, памятью, тайной.

— Маруся, — крикнул издали Павлуша, — Граня креветок наловил!

Маруся поднялась. По движению можно было подумать — побежит навстречу. Но Маруся и шага не сделала. Она стояла, покачиваясь словно ковылинка.

А когда подошли Руснак да Павлуша, она взяла их руки — жесткую большую Евграфа, малую черную, словно лягушачья лапка, Павлуши и повела к хатке, у двери которой покачивались золотистые гирлянды прошлогоднего лука.

— Граня, ты бы взял меня помощником в рыбоохрану, — легко поглядел снизу вверх Павлуша. — Я тоже хочу, можно?

— Я тебя беспременно возьму, позже. Не сейчас. Марусю надо поддержать. Кто же ей рыбку будет ловить, если мы оба уйдем на работу?

— Она и сама скоро сможет, — заикнулся было Павлуша.

Руснак остановился:

— Но кто ей наживку словит? Оса — штука нешуточная. Гляди, Маруся, как ужалила его! — Руснак впервые в этот день поглядел на Марусю. Не просто в ее сторону, а прямо в лицо, в глаза ее оживленные.

Маруся ничего не сказала. Только на взгляд ответила взглядом.

— Ладно, — согласился Павлуша. От него не укрылся этот обмен. Он его обрадовал. Соединятся Маруся и Евграф — этот дом станет для Павлуши напрочь своим. И это море своим... И мальчишки, угощавшие его креветками, поглядят на него как на своего.

— Конечно, я тебя научу, Павел, как море охранять. Это тяжелая работа. Сегодня, чтобы ты знал это заранее, тебе надо припасть к морю всей душой.

— А что такое душа? Это, может, сердце или голова?

— Душа — это... — Руснак медленно повел взглядом по горизонту, — это стремление...

Они вошли в хату. Сначала сварили Спас-рыбу. Теперь Маруся ела ее, запивая отваром. В том же казанке с лавровым листом, пахнущим дальними странами, вскоре закипела креветка. Павлуша — еще горячей — набил ею карманы штанов. Глубокие карманы, наполненные креветкой до краев, потянули штаны книзу. Павлуша неловкой походкой выбрался со двора и торопливо зашагал на старый причал, где гомонила местная детвора.

— Угощать побежал, — заметила Маруся и оживилась.

— Пускай обвыкает, — согласился Руснак.

— Он бы давно, Павлуша, сошелся с детьми, да стыдился... Они его угощают всяким, а у него нечего вынести в отдарок, — продолжала Маруся.

Руснак снова поглядел на Марусю. Та ответила коротким взглядом. Руснак понял, что при Павлуше она смелее. Поднялся, чтобы выйти. Маруся тоже поднялась и неловко взяла его за руку.

— Скоро мы пойдем, Граня!

— Куда это?

— Надо Павлушу в детдом определять. Учиться ему надо, как дитю положено.

— Пусть и учится. У нас тут и школа имеется...

— Но ведь мы... как снег на тебя упали... У тебя своя жизнь.

— Нету у меня никакой своей жизни. И не было. Ты же знаешь... Так что живите возле меня. Я же вас не выгоняю!

— Спасибо, Граня! — Маруся вдруг опустилась на колени.

Руснак не успел двинуться, как припала Маруся седой маленькой головенкой к его пропахшей солью и камкой ноге.

— Эге! — вырвалось у Евграфа. — Этак не сгодится. Что это с тобою, а?

— Дорогой ты наш! — бормотала в парусину штанины Маруся. — Дай тебе бог добра!

— Ладно, ладно. — Руснак легко поднял Марусю. Держит в руках, вроде соображает, куда бы ее посадить в этой серой пустой хатенке. А она слабыми еще руками обхватила его бурую от загара шею, прильнула к нему и вроде бы кончилась. Даже дыхания ее прерывистого не слыхать.

— Ну ладно, ладно, — отвечал на ее порыв Евграф. — Все так, все это так...

Опять пересыхало озеро...

Павлуша, загоревший до цвета жженого сахара, серебрится легким мальчишеским пушком, особенно по хребтинке и на руках до локтей. Он бежит вдоль топкого края лимана, несет саперную лопатку, ищет прошлогоднее местечко, где брал с Евграфом рыжего червя для кефали. Кефаль пришла в залив. У Черных Камней жирует, у мыса. Но Павлуша этого редкого червя хочет добыть для Спас-рыбки. Перестала на осу клевать. А без этой рыбки нет жизни у Маруси. Снова согнуло ее в три погибели. Не ест, не пьет. Помертвела снова. Мертвая, хоть и ходит, хоть и дышит... И схватило же ее как раз, когда Руснака дома нет. Уехал Евграф в Досхрыбвод на совещание. Как раз в такое время, под осень, вызывает начальство инспекторов со всего побережья. К зиме инструктировать.

Но если бы Маруся хоть малым намеком показала бы ему, что ей плохо, что снова у нее начинается старое, Евграф не поехал бы. Он и сам знает не хуже тех, кто в Досхрыбводе инспекторам лекции читает, что и как надо делать.

Только он уехал — утром, как на вечер Маруся зашлась в боли. Сразу же память потеряла: хвать глечик, где раньше отвар был, а там пусто. Давно надобности в отваре не было. Казалось, Маруся и вовсе в нем не нуждается. Почитай, пять лет обходилась. Помолодела. И вот, надо же, сразу же все повернуло на прошлое. Снова боль возвратилась и согнула ее в старушку. Павлуша за снасти и к Черным Камням. Давай удить. Осы медленные тяжкие, а Спас-рыбка не берется. До вечера сидел, хоть бы что. Под самый конец, когда уже решил идти за рыжим червем, одна поймалась. Да ведь одна — это почти ничего. Три надо. Но Павлуша знал, что ни второй, никакой больше не будет. Сварил одну. Выпила Маруся отвар и уснула. А Павлуша кинулся рыжего червя раздобыть.

Где же, где это местечко? Убей не вспомнить... А солнце уже к морю припало. Еще час от силы, и стемнеет. Червь мелкий, верткий — не разглядеть будет.

Вдруг Павлуша увидел сидящих над озером мужиков. А в банках у них красный червь. Накопали. Запаслись уже. Павлуша кинулся мимо — туда, где чернеет ил, видать, мужиками развороченный. Давай и себе копать. Есть червь, есть рыжий. Пор-р-рядочек!

А в спину Павлуше:

— Че это он? Че, рыбоохрана за червем прибегла?

— А хто ее знает. С жиру небось...

— Эй, Павля! — Это сосед Жменя Фома. — Че, Руснак для отвода взгляда тебя к нам послал? Мол, и я, инспекция, ловлю кефаль на удку. Как все смертные.

Павлуша не обернулся: он спешит дотемна набрать червей, побольше.

— Молчит, крыть нечем. Видать, Руснак кого-то грабанул на кефаль, а бастрюка послал для отвода взгляда...

Павлуша оглянулся, смерил соседа по-руснаковски взглядом и, отерев лицо предплечьем, ответил:

— Маруся снова плохая. А Спас-рыбка не берется...

Мужики промолчали... Спустя время Жменя подошел.

— Ты, Павля, зря это роешь. Спаска и на червя не идет.

— За весь день только одна и подцепилась на осу.

— Тебе повезло, Павля. Теперь Спаски вообще нет у Камней.

— А куда же она подевалась?

— Тебе что, Руснак, посылая сюда, не объяснил?

— Его дома нет. — Сказал и прикусил язык. Евграф всегда наказывал не распространяться — дома он или в отъезде. — Маруся сколько лет ничего была, а тут вдруг сразу...

— Хана твоей Марусе, Павля, — икнул Фома.

Павлуша вскочил. Высокий, тощий, он был вровень с кряжистым, присадистым Фомой и выглядел старше своих тринадцати лет. Взрослили его серые в зеленый накрап глаза и решимость в чертах глаз и рта.

— Чего это хана? — растерянно спросил Павлуша.

— Так нету же, Павля, Спаски. И Маруське твоей не желаю никакого зла. Просто Спаски нет. Ушла от Черных Камней.

— Почему?

— А потому, что вода для ней стала неподходящей.

Павлуша не раз слыхал разговоры и о плотине на реке, и об осолонении Досхия. Руснак то ругался сам с собою по этому поводу, то, сокрушенно вздыхая, говорил об этом Марусе, когда море выбрасывало на песок у хаты медуз.

— Спробую все же на рыжего половить, — со вздохом взрослого человека проговорил Павлуша.

— Спробуй. Я не Руснак, чтобы запрещать. Только ничего не выйдет.

— Как же теперь?

— Это я тебе не в силах посоветовать, — ответил Жменя. — Легче плотину взорвать, чем рыбку эту добыть...

Павлуша схватил банку с червем и, размахивая лопаткой, кинулся бежать краем озера-лимана к Черным Камням. Он решил: будет сидеть хоть всю ночь, а все же наловит Марусе Спас-рыбки.

«...Чи бис? Чи нэ бис? Чи бис?..» — вопрошала степная птица, семеня по следам только что убежавшего вдоль топкого края озера мальчишки.

— Не-е, — протянул, глядя в ту же сторону, один из мужиков.

— Что не-е? — как бы почуяв, что разговор затевается для него, спросил Жменя.

— А то! Руснак — это человек благородства...

— Хто? — вскинулся Жменя.

— А то! — убежденно продолжал мужик.

— Ты за этого?! — вскипел Жменя, оглядываясь на остальных, надеясь на поддержку. Но остальные меланхолично глядели на закат. — Ты за этого... надсмотрщика?! Мало он у тебя снастьев извел, штрафов затребовал?

— Ну, извел, ну, взял... Такая у него должность...

— Должность? Собачья эта должность, потому что сам он пес, — злился Жменя.

— Руснак хоть не садит, — отозвался один из молчавших до сих пор.

— Был бы другой кто вместо Евграфа, ты, Фома, давно бы на нарах вшей потчевал.

— Вшей, зашей, — сбавил Жменя.

— То-то, что крыть нечем! И все же не везет тебе, Фома!

— Мне-е?

— Кому же еще! Моя лодка на ходу, а твоя как раз и нет...

Мужики похохатывали. Жменя молчал.

— Ладно вам! — повеселевшим голосом вдруг заключил он, поднялся. — Бывайте здоровеньки. Мне некогда!

— Тю-ю! Куда ты так заспешил?

— Никак не могу, в другой раз! — Жменя рысцою двинулся вдоль края озера.

«Чи бис? Чи нэ бис? Чи бис? Чи нэ бис?» — покрикивая, летела вслед за Фомой степная птаха чибис.

Фома нашел Павлушу у Черных Камней.

— И долго ты собираешься тут дежурить? — дружелюбно спросил, присаживаясь рядом.

— Пока не наловлю Спас-рыбки...

— Эге-е! — Жменя перехватил леску, мертвый конец которой держал Павлуша, и стал сматывать снасть.

— Отдай! — вскрикнул мальчишка. Ухватился за леску. Стал тянуть к себе.

— Руки поранишь, чудик! — бросил удочку Жменя.

Но Павлуша, видать, и впрямь порезал пальцы мокрой лесой. Он закряхтел. Опустил руку в воду.

— Ну вот, наловил уже, чудик. Я ж тебе говорил, что Спас-рыбка тут больше не живет. Я знаю одно место, где ее можно взять.

— Где? Скажи, я туда смотаюсь, — все еще не веря в удачу, зачастил Павлуша.

— В том-то и дело, что на моторе туда идти.

— Ну и пусть, я схожу, — загорелся еще больше Павлуша.

— Ты сам не найдешь. Я бы тебя на своей лодке свозил, — заволновался и Жменя, — да у меня движок отказал. А сам ты точно, что не найдешь.

Павлуша молчал.

— Это в Пресной яме. На родниках. Слыхал про такие?

— Слыхал, — ответил Павлуша упавшим голосом. Он понял, что сам, да еще сейчас, в безлунную ночь, найти Пресную яму ни за что не сможет.

— Была бы моторка, я бы тебя в два счета туда доставил, — безнадежным голосом сказал Жменя.

— Да? Ты бы пошел, если бы?.. — вскочил Павлуша.

— Какой вопрос! По-соседски мотнулся бы с тобою.

— Ну и вот, ну и хорошо, — засуетился Павлуша, стал доматывать удочку. — Пойдем на нашей моторке...

— А Руснак не заругает? — с опаской в голосе обронил Жменя.

— Еще и похвалит, когда узнает, что Марусю выходили. Будь он дома, он бы сам на Пресную яму отвез меня.

— Ну вот и славно, — согласился Жменя. — Ты иди отдыхай, а завтра на зорьке будь готов, пойдем.

— Завтра, на зорьке? Ты при своем уме! Да Маруся до утра и умереть может. Сейчас надо идти. Немедленно!

Жменя как сидел на камне, так и не двинулся с места.

— Ты понимаешь, что говоришь, сосед? — тихо гнул свое Жменя. — Ночь. Даже я в этой тьме кромешной не найду той Пресной ямы. А если и найду, то закидушкой там не справиться. Глубоко очень. Спас-рыбка над самыми родниками стоит.

— Что же нам делать? — прошептал Павлуша.

— И сам не знаю, — подыграл мальчишке Жменя. — Но мы не из таких, кто теряется, правда? — вдруг оживился Жменя. — Есть у меня одна задумка. — И он выжидательно замолк.

Жменя, кряхтя и потея, спускал на чурочках со двора Руснака лодку, затем тащил сначала бачок с бензином, потом уж и мотор. Наладив все как надо, ненадолго ушел к себе. Вскоре появился с мешком, который и передал сидящему на носу Павлуше. Тот чуть было не уронил мешок — так неожиданно тяжел оказался.

— Тысс! — засипел Жменя. — Ты что-о! С таким грузом, как с ребеночком надо... Иначе... — Жменя не договорил. Сел на весла. Долго выгребал к центру залива. Скрипели уключины. Похрустывали суставы у гребца. Мотор запустил лишь тогда, когда огоньки деревни потерялись среди звезд.

— Змэрз? — сквозь гуд мотора спросил Жменя.

— Нет, не холодно... пока что, — кутаясь в пиджак Руснака, отвечал Павлуша.

Фома притянул мальчишку к себе поближе. Веяло теплом мотора, стало не так знобко.

Пролетели над черной водою еще малость, и Жменя выключил движок. Лодка по инерции прошла еще чуток. В ушах все еще гудело, но приторный дух отработанных газов развеялся моментально.

— Слухай так, — распорядительным голосом говорил Жменя. — Я счас приготовлю гранаты. Пару связок... И не боись! Знаю что и как. Небось и Фомка фронта прошел... Счас я приготовлю все, а тебе знак дам. Ты, значить, по знаку лодку рванешь. Короче говоря, надо будет отойти от взрыва подальше, штоб случаем не перевернуло, понял?

— Глушить будешь? — вдруг, словно из беспамятства, вернулся в реальность Павлуша.

— Глушить, а то еще как! — деланно поразился Жменя.

— Это же нарушение... — сказал Павлуша.

— Да. А иначе никак не взять той рыбки Спас... Ну, заводи моторчик, — распорядился Жменя.

Павлуша с первого же рывка запустил двигатель. Винт, поднятый над водой, не давал мотору нагрузки, и тот ревел заливисто.

— Ну-у! — Жменя выдернул чеку из гранаты с длинной рукоятью и кинул всю связку за корму. Лодка рванулась, уходя от места, из которого спустя несколько мгновений поднялся столб воды. Жменя отстранил Павлушу и закрутил вираж, возвращаясь к месту взрыва. Большой круг воды посверкивал под звездами чешуйчатыми боками и брюшками мелкой рыбы. — Павля, сак давай! Греби саком, вали в лодку, потом разберем. — Фома стал скидывать одежду и обувь.

— Куда ты? — пыхтя от непосильно громоздкого сачка, спросил Павлуша.

— А я с воды помогать буду, понял? Надо скорее, а то рыба очухается и уйдет. Понял?

— Да-а! — выдохнул Павлуша и стал поднимать рыбу в лодку.

— Ладно, мелочь то. Гляди тут какая штукенция, а! — Голос у Фомы ликовал. — Давай сак на корму.

Павлуша кинулся на корму, шумя водой на дне лодки, спотыкаясь на рыбе, что успел сгрузить в лодку, думая при этом, как бы не погубить ненароком Спас-рыбу. Не наступить бы на нее. Варить-то ее следует цельем.

Сак, опущенный за борт, потяжелел невероятно.

— Я не подниму, — после тщетных усилий просипел Павлуша.

— Еще б тебе поднять, в ней, голубке, почти пуд, уж я-то на ощупь знаю, сколько и какая может важить, — довольно отдуваясь, говорил Фома, подсаживая сак, нагруженный черной невиданных Павлушей размеров рыбиной. — Тут еще одна, давай-ка сак, Павля!

Павлуша спустил сачок еще раз. Снова пыхтение и довольный смешок Жменя. Рыбина чуть покороче плюхнулась на дно и тут же ожила. Павлуша и охнуть не успел, как в воде оказался.

— Держись, салажонок, продержишься, а? — кричал Фома. — Я ее кокну, а потом тебя вытащу.

Фома, сверкая мокрыми кальсонами, вскарабкался на борт. Фома оседлал рыбину и бил ее чем-то тяжко и звучно. Павлуша плавал у лодки.

— Ну и вот. А ты, салажонок, умеешь, выходит, плавать. Как это, может, слыхал? Тритон... Есть такая тварь водяная. Она вообще-то земная, а без воды никак не в силах существовать. Отсыхает у нее тело без воды. Ну-ка, давай-ка руки. Взлазь на лодку и погоним до дому. А то еще ненароком застудимся.

— Надо бы глянуть, может, Спас-рыбки и нету...

— Чего? — недоуменно поворотился к Павлуше Жменя.

— Спас-рыбка. Ты же сам говорил, что она тут есть...

— Есть, есть. Вот она. — Фома, не глядя, поднял со дна рыбешку. Под жидким сиянием звезд Павлуша узнал ее, Спас-рыбку, и успокоился.

— Сколько тебе ее надо? — нарочито поинтересовался Жменя.

— Три.

— Три килограмма или три десятка?

— Три всего штуки...

— Тю, нашел беспокойство. Их тут в лодке тридцать три!

— Мне столько не надо, — испугался Павлуша.

— Не надо, так не надо, выкинешь у Камней... Руснак приедет, пусть сюда смотается, ему ж все можно. Наловит еще или, как мы, глушанет.

— Ему нельзя! Он инспектор. Что тогда люди скажут?

— А люди и не узнают. Что, люди обязаны все знать или ведать? Когда дело идет о жизни и смерти, — важно заключил Фома, — не надо думать о постороннем...

Фома выкрутил кальсоны, бросил их на банку и надел на голое тело верхнюю одежду. Павлуша дрожал. Ему не во что было переодеться.

— Скидавай одежду. Наголо раздевайся. Вон фуфайка есть, кутайся в нее.

Павлуша разделся, закутался в ватник, пропахший рыбой и грязью.

— А ты где гранаты берешь? — спросил неожиданно Павлуша.

— Где, где? Где надо, там и беру... Тебе незачем знать. Тебе скажи, так ты всю деревню в распыл пустишь...

— Надо мне это, — не унимался Павлуша, плохо слыша свой голос. — Что я тебе, ребенок? Мне понадобятся гранаты. Руснак не станет глушить, а я все равно буду. Я же не обязан, я же не охрана. Когда дело идет о жизни и смерти, чего уж тут думать...

— Правильно, — согласился Фома. — Гранаты в каменоломнях, под старой дорогой. Но ты туда не лезь. Сам не найдешь. Ты приходи до меня, я всегда тебе парочку выделю. Придешь, я дам. А лучше вместях будем ходить. Ты мне скажешь когда, и пойдем... Понял? А Руснаку и знать не надо про то. Скажешь, что наловил. К яме, мол, ходил и там, значить, поймал этой самой Спас-рыбки...

На берегу Павлуша помог перетащить рыбу в хату Фомы. Там при свете керосинки Фома выбрал ему с десяток Спас-рыбок.

Павлуша помчался домой. Сразу же схватился за примус — готовить Марусе спасительный взвар. Примус уже сипит. Вода и рыба в ней уже на огне. Что же Маруся не стонет, а? Павлуша кинулся в комнату. Маруси не было...

Седая, словно чаечка, она сидела на камне, неловко свесив к воде тонкие ноги.

— Ах ты! — радостно воскликнул Павлуша. — Вот куда ушла. А я думаю, куда же она подевалась?

Павлуша припал к ее ногам и заплакал.

— Не плачь, Павлик, ты же не ребенок, — подала Маруся голосок.

— Нельзя уже и поплакать, — буркнул Павлуша. — Только ты не думай, что я плачу, тебя жалеючи. Чего тебя жалеть? Ты в порядке... Ты на ноги встала. Правда? Ведь ты взяла и вышла сюда. У тебя ничего не болит. Ведь правда? А я плачу, потому что испугался. Я один, ты же знаешь, боюсь в темноте.

— Правда, мой мальчик, знаю...

— Я наловил рыбки. Сварил уж. Пошли выпьешь вавару.

— Где ж ты, золото мое, наловил-то ее?

— Ходили с соседом к Пресной яме.

— Правда? А Граня вас не заругает?

— Пусть ругает, — резко дернулся из-под руки Маруси Павлуша. — Ему и горя мало. Уехал себе, а вы тут как знаете.

— У него работа, Павлик...

— Знаю его работу. Пропади она пропадом. За нее его все ненавидят.

— Не надо так о нем. Это несправедливо. Он честный и добрый.

— Ты так говоришь, потому что он приютил нас. Ненавижу это слово — приютил.

— Нет. Я знаю его смолоду. Я знаю его жизнь.

— Ну и знай себе. А я знаю другое... Люди, которые для него враги, помогли мне. Если б не сосед, не было бы сегодня рыбки.

— Ничего страшного. Видишь, мне уже ничего. Перегорела во мне боль.

— А если бы он мне сказал, где теперь можно взять рыбку, я бы загодя ее принес и тебе не пришлось бы столько мучиться.

— Скоро утро. Ах, как славно, что снова утро, — выдохнула Маруся. И было в ее словах столько такого, что Павлуша замер и снова припал к ее острым коленкам. Она опустила невесомые ладони свои на его голову.

А на восходе солнца ее не стало...

— Я хочу изменить себя! — нажимая на местоимения, говорил Павел Олисаве. — Это вообще-то уже началось. Подспудно. Никто не видит, как все происходит, но я-то, уж ты поверь мне, чувствую. — Он колдовал над закипающим в казане оливковым маслом, искоса поглядывая на Олисаву. Ловкий, крепкорукий, загорелый, — полотенце вместо передника. — Это не просто слова, не только слова, — рубил воздух влажным лезвием ножа, которым только что шинковал овощи: лук, морковь. — Я хочу стать другим... Вот увидишь... Я этого добьюсь...

Олисава слушал его и думал: изменить себя Тритон не сможет, потому что не захочет. Ведь избранный образ поведения, очевидно, его не тяготит.

— А чего! Дина — девушка что надо. Возьму и женюсь на ней!

Олисава хмыкнул. Павел обернулся, глянул весело. Масло в казане треснуло. Павел опустил в него колечко луковицы.

— Не веришь? И напрасно...

Потом говорить ему стало некогда. В кипящее масло он поместил мелко нарубленную морковь. Тут же снял с огня закипевшие в ведре мидии. Вывалил их в раковину и открыл кран. Струя холодной воды ударила В гору раскрывшихся ракушек. Хватая их еще горячими, Тритон ловко вынимал из нутра комочки полусварившейся желтоватой плоти. Пока морковь размягчалась в кипящем масле, крася его в оранжевый цвет, Павел подготовил целую миску мидиевого мяса. Залил его яблочным уксусом. Олисава, пораженный его виртуозностью, воскликнул:

— Да тебе и жениться ни к чему!

— Да-а! Иногда ловлю себя на такой мысли, — весело подхватил Павел. — То есть без женщины проживу не хуже. Но ведь дело не в быте. Хочется чистоты. Мелкая ложь опошляет жизнь. Общение с женщиной, чтобы убить время и расслабиться, — это мелкая ложь. Она лично меня унижает. Бывает, что просто элементарно противен себе. А их, этих поводов, для такой лжи тут навалом. Сам видишь: море, пляж и все такое. А мне уже сорок.

Тритон опустил в казан крупно нарубленный лук. Много лука. Запахло остро. И Олисава подумал впервые за весь идущий к концу день, что так и не позавтракал. А Павел под краном уже тщательно промывал замоченный часа полтора назад рис. Он замочил его в морской воде. Рис разбухший, напитавшийся солями, сверкал, как мелкий жемчуг.

— Попробуй, — пригласил он к мидиям Олисаву. Сам при этом показал пример: бросил в рот щепоть желтых комочков. Олисава когда-то в детстве пробовал мидию, даже в сыром виде. Взял щепотку. Желтые комочки пропитались уксусом — легким, ароматным.

— А ты наворачивай, — отодвинул от Олисавы чашку с мидиевым мясом Павел. — Только не отсюда, а из ведра. Там еще есть. Мне сейчас понадобится для главного дела то, что в чашке. Понял? Не обижаешься?

— Ты невыносимо щепетилен!

— Приходится, не ты у меня в гостях, а я у тебя. К тому же сейчас придет Дина. И неизвестно, как ты себя поведешь. Вдруг она тебе не понравится?

— Ну и что?

— А то, что передумаешь, и нам с нею некуда будет приткнуться.

— Ну! Мы же договорились...

— А если она тебе понравится и ты начнешь за нею ухаживать? А это...

— Что ты говоришь?

— А это может расстроить все наши с нею планы. Женщина не должна видеть, что нравится еще кому-то.

— Это исключено начисто. Рядом с тобою любой проигрывает.

— Эх ты! Не знаешь ты женщин. Для них важна вовсе не форма. Это поначалу они бросаются на внешний облик. — Павел поднял крышку, подлил в казан немного кипятка, кончиком ножа достал рис, попробовал на зуб. Что-то пробормотал, глянул на часы — видимо, Диана должна была появиться с минуты на минуту. — Ну вот. Главное начинается. Гляди. Я беру мидии и закапываю их поглубже в рис. Сверху заравниваю. Через пять-семь минут все будет готово. Мы выключим огонь и укутаем казан полотенцами. У тебя есть еще полотенца?

У Олисавы с полотенцами было туго, и он подал шерстяное одеяло.

Евграф Руснак так и не смог сказать своему приемышу не только всего, что хотел, но и самое малое из того, что говорится обычно, когда наступает разрыв между старшим и младшим. Тритон просто больше не появился во дворе, где вырос, где еще совсем недавно у него были излюбленные уголки и предметы, так много рассказывающие его памяти.

Тритон ни разу после того, как выбрался вместе с Фомой из моря, чуть не ставшего для обоих могилой, не рискнул попасться на глаза Руснаку. Тритону было страшно показаться Руснаку на глаза. Он выжидал, зная отходчивое сердце родителя, стерег момент, который позволит сыну повиниться перед отцом. Тритон любил Евграфа.

Говорить, почему любишь, так же бессмысленно, как говорить, почему живешь. Руснак же о переживаниях Павла ничего не знал. Его исчезновение он принимал как еще один удар судьбы. Старик устало думал, что в оставшейся недолгой жизни у него вряд ли будут еще какие-либо радости и потери. Полное одиночество — удел его долгой, полной тягот жизни — вот оно, то единственное, что остается верным его спутником на земле.

А море? Прекрасный Досхий? Он заменил ему в далекой молодой жизни жену... Он стал его заботой на всю жизнь... Нет, не одиночество — судьба, а море. Вот спасительная мысль. Она уводила старика от обиды — этой мачехи любви. Уводила, чтобы тут же покинуть Руснака. Устал разум человека, а сердце устали не знает до самого последнего своего усилия. В сердце у Руснака оставался Павел — его приемыш, это подаренное последней женщиной существо. Разрыв с ним забывался разумом, но не сердцем. Оно болело теперь беспрерывно.

— Идет, глянь-ка, — воскликнул Павел.

Олисава подошел к окну. По улице шествовала высокая в рыжих вельветовых брюках девушка. Из-под соломенной шляпки выбивались светлые волосы.

— Будь великодушен, — попросил Павел, — побудь с нами для блезиру. Как только плов съедим, отвали часа на два. Сам понимаешь... Нам с Диной нужно кое-что выяснить, решить...

— Нет, мне пора!

— Жаль, — сказал Павел. — Так хорошо разговорились.

КОФЕ С ПОЛЫНЬЮ

Олисава в который уже раз ловит себя на ощущении: выезжая из маленькой Чернокаменки на новую дорогу, ведущую через Красные Кручи к озеру, где раскинулась гигантская стройплощадка станции, как бы таким образом переселяется из одного мира в другой. И не только потому, что Чернокаменка стоит на берегу собственно моря, а Красные Кручи — это побережье пролива. Испокон жители, не отличали залив от пролива — и то море, и то. И даже стройка с ее лихорадочным ритмом не главная причина необычных ощущений Владимира. Тогда что же? Потом открылось: все дело в Руснаке. Не было бы Евграфа в Чернокаменке — этого преодолевшего свой возраст стража моря, возможно, чувствовал бы Олисава все иначе... А так для него: Чернокаменка — это прошлое, а стройплощадка — сегодняшний день. Прошедшее рядом с настоящим, как Чернокаменка и Красные Кручи с городком или поселком строителей. Олисава думает об этом. Ему хочется, чтобы пыль и суета большого строительства не затмили в памяти людей Чернокаменку, сам Досхий. Потому и едет он к Руснаку-другому — носителю нового времени — Анатолию Максимовичу Руснаку.

Вдоль старой дороги тянется теплотрасса — зигзагообразная, в две нитки, укрытая серебристой изоляцией. По трубам вот-вот пойдет кипяток — продукт пускорезервной котельной — в райцентр, в Мужичью. Наконец там появится центральное отопление. Вообще эта котельная построена для более серьезного, как тут говорят, дела. Она даст толчок АЭС. Ее энергия «пустит» турбину станции. Все, что сейчас сооружается на площадке у озера, так или иначе будет служить собственно станции — ее ядерному сердцу. Создается фантастически сложный и мощный организм, сердце у которого появится потом, позже, в последнюю очередь. Закованное в оболочку из сверхтяжелого бетона, оно заработает, отдавая человеку миллион киловатт электроэнергии. Сначала одно сердце, потом еще одно, еще и еше. Четыре сердца. Край получит рукотворное солнце.

Выхлопные газы, повисшие над старой дорогой, по которой тяжелые грузовики идут почти беспрерывно, густо клубятся, проникают сквозь плотно задраенные окна в «Москвич». Олисава мечтатель. Он верит, что скоро люди научатся полнее использовать даровую энергию великого солнца. Атомные станции — этап на пути человечества к большой стабильной энергии. А в перспективе — гелеостанции. Олисава мечтатель, а тут приходится быть прагматиком, бороться. Нет, не против строительства АЭС. Эти источники энергии, если их создавать по принципу: семь раз отмерь, — вполне безопасны. Безопаснее прочих тепловых. Для моря — тоже. Но вот не додумали проектанты, решили занарядить море как гидроисточник, а ты не моги воспротивиться! Молчание в этом случае — не золото. Слово теперь — золото! Прозвучит оно — возможно, в проекты, что лежат сейчас на чертежных столах, будут внесены необходимые добавления... С этой мыслью и идет Олисава в партком управления строительства. С секретарем надо поговорить, и не только с ним. Олисаве необходимо поговорить и с теми, кто сегодня глотает пыль на стройплощадке, обливается потом в зное степного солнца, сооружая АЭС. Надо найти единомышленников, от которых зависит многое. Наверняка, думал Олисава, он сумеет найти таких. Наверняка!

С этими мыслями он добрался до Актуза. У бетонного завода попал в пробку. Простоял минут двадцать, пока стащили на обочину сломавшийся КамАЗ.

После пыльного пути прохлада приемной парткома, ветерок из кондиционера, колеблющиеся прозрачные гардины на больших окнах были блаженством. Треск машинки, запах свежесваренного кофе, короткие диалоги секретарши по телефону — все обещало Олисаве, что его и здесь поймут, и за тщательно обитой дерматином дверью. Правда, за этой дверью пока никого. Парторг на площадке, но секретарша обещала, что скоро появится.

Олисава отдыхал. Ему подумалось: красиво работают! Вскоре заметил, что сквозь деловую атмосферу приемной пробивается какое-то волнение. Потом стал рассматривать развешанные по стенам плакаты и графики сегодняшнего положения на стройке, перевел взгляд на схемы, изображающие принцип работы реактора, всматривался в соты кассет ядерного топлива. Олисава почувствовал, что до желаемого от действительного пока еще приличная дистанция. Стройка только-только разворачивается. Строиться ей до пуска первого реактора еще по меньшей мере года три. Но с каждым днем времени остается все меньше, а работы наверняка становятся все осмысленнее, они множатся. Олисаве надо спешить, надо успеть.

Появление Руснака в каске и спецовке, его озабоченный вид говорили, что хлопот и забот у парторга навалом, что он уже в первой половине дня вымотан до предела.

Он пригласил Олисаву в кабинет. Едва усадил гостя, как зазвонил телефон. Затем еще. Звонки шли один за другим. Парторг, поглядывая на гостя, разводил руками, утирал платком худощавое лицо, длинную кадыкастую шею, от чего платок на глазах чернел. Пока парторг глотал пыль на площадке, абоненты изнывали у телефонных аппаратов и теперь исчерпывали короткими срочными разговорами-переговорами необходимый телефонный лимит общения с ним. Беспрерывно звучали слова: каски, спецовки, сварочные аппараты, заслонки, отводные трубы, замеры, монтаж, бетонщики, такелажники, арматурщики, повестка дня... Олисава с трудом улавливал смысл этих разговоров. Но иногда слова выстраивались в логический ряд.

— Результаты рентген-контроля? Это необходимо крайне. Пока мы варим водопровод, но ведь предстоит варить рециркулирующие! — кричал Руснак. — Мы так не договоримся. Нам нужны строители высокой квалификации и высокой совести. Потому и рентген-контроль. Пусть заново сваривают, учатся работать по высшему классу! Нужны и стройматериалы. Правильно. И строители, и стройматериалы — дефицит. Особенно хорошие строители и... Так давайте беречь ресурсы. А сколько отходов под ногами валяется? Гидроизоляционная пленка, куски кабеля, электроды... Не качественные электроды? Давайте заявку в снаб. Пускай связываются с заводом-изготовителем. Сами, самим надо крутиться! Никто за вас этого делать не станет. У каждого свои заботы, у всех проблемы.

Наконец телефоны угомонились. Руснак поглядел на черный от пота и пыли платок, спрятал его, достал еще один.

— Вы Олисава? — спросил он. После утвердительного кивка гостя распорядился по селектору не соединять с ним никого, хотя бы полчаса. Сказал Владимиру: — Мне Абуладзе говорил. Вы с ним встречались? Где остановились?

Олисава ответил.

— В Чернокаменке? Ясно, наверняка с моим родичем уже знакомы. Уверен, это он вас наслал!

— Я и до встречи с ним... — начал Олисава.

— Мне не надо объяснять, — прервал Руснак и извинился.

— Я хочу... — снова было начал Олисава.

— Извините, Владимир, — заглянул в какую-то записку, — Владимирович, я в курсе ваших проблем.

— Это не мои проблемы, — стал злиться Олисава.

— Не серчайте, это я для скорости. Видите, как плотно живем!

Олисава кивнул, сняв очки, стал протирать их отворотом куртки.

— Скажу, что партком разделяет ваши тревоги.

— А что это меняет?

— А что вы предлагаете? Остановить строительство? Никто не позволит! Остается одно: делать дело в темпе! И нам, и вам. Время еще есть.

— У нас и у вас?

— У нас государственный план. Мы его должны выполнять. А пока что, скажу откровенно, мы его регулярно валим. Сейчас середина лета, а котельную мы должны были сдать еще в декабре прошлого года. Теплотрасса еще не готова. О причинах говорить не стану. Они вас не интересуют. Вам даже на руку наши неурядицы. Добьетесь пересмотра проекта, я только рад буду. И люди тоже. Думаете, не говорим о Досхии? Еще какие дебаты возникают!

— Значит, на ваше мнение я тоже могу сослаться?

— Конечно!

— Анатолий Максимович, мне бы хотелось встретиться с молодежью.

— Ну что же... — Руснак задумался. — Вот как надо сделать. Как раз намечается комсомольское собрание, где тут график? Вот, через неделю. Приходите. Дадим вам слово.

Олисава записал дату собрания.

— Как там старик? Это мой троюродный дядька. Живем рядом, а не виделись уже год.

— Живой, крепкий, — ответил Олисава.

— Это он вас направил? Неугомонная душа! Возраст какой, а по нему и не скажешь. Гроза браконьеров. Вот судьба, так судьба. Садись пиши роман. Зачитаются!

Олисава согласно кивнул головой. Он смотрел на секретаря парткома и думал: «А ведь никто тебе, Володя, не перечит. Этот твой собеседник даже слова тебе сказать не дал. Все наперед знает, пожалуйста, он согласен, что морю можно и нужно помочь, а строит. И построит! Человек дела».

Олисава поднялся. Поднялся и Руснак. Видно было, что собирается сказать еще что-то напоследок. Щелкнул пальцами:

— А не испить ли нам кофею, Владимир Владимирович?

Олисава хотел было отказаться, но Руснак по селектору уже сделал заказ, и через десять минут они пили с необыкновенным привкусом и букетом напиток.

— Чем это вы сдабриваете кофе? — поинтересовался Олисава.

— Секрет фирмы! — засмеялся Руснак. — Но вам, так и быть, откроюсь. Полынь. Немножко полыни. Тонизирует, нервы успокаивает. Вот так...

Владимир возвращался в Чернокаменку, не торопясь, словно погружался вместе с машиной в тихую безбрежную ночь.

Подъезжая к дому отдыха, прежде всего отыскал свое окно. Оно светилось, значит, можно войти. Каково же было удивление Олисавы, когда в кухне он увидел Диану, а не Тритона.

— А где Павел?

— Ваш друг исчез, — сказала Диана и поднялась с табурета.

— Уже уходите? — растерянно спросил Олисава, понимая, что между его гостями произошла размолвка.

— Я вас ждала потому, что мой кавалер бежал вместе с ключом. А у вас, насколько мне известно, второго ключа нет.

— Спасибо, — ответил Олисава и затоптался неловко. — Может, чаю попьем?

— Вообще-то мне пора идти, завтра рано вставать.

Но Олисава уже ставил чайник, доставал сыр, колбасу, варенье. Потом сел напротив.

— Вы что, — наконец спросил он, — поссорились?

— Из помолвки вышла размолвка! — горько ответила Диана и вдруг отвернулась.

Олисава успел заметить, как налились обидой ее глаза.

— Ничего, пустяки. Милые ссорятся...

Диана перебила:

— Я знаю другую поговорку: пришел милый, повалил силой!

Олисава смутился. Сказал поспешно:

— Чайник закипел. Давайте чай пить...

— Да нет, мне, пожалуй, пора.

«Охламон! — подумал Олисава. — Такую девушку упускает! Совсем в людях не разбирается».

Диана достала из сумочки тонкую шерстяную кофту, надела и вышла.

У ФЕЛЮЖЬЕГО НОСА

К концу дня подул береговой ветерок. Не ветер, а так себе, но к закату, густо-розовому, воды в заливе стало меньше. Владимир даже на пляж спустился. В самом деле, отлив. Обнажились подводные камни.

Валентин пригласил Олисаву на рыбалку. Владимир согласился сразу же, как только узнал, что пойдет и Демидушка. Похоронив отца, Владимир как бы забыл о существовании старика. И теперь, услыхав его имя, неожиданно остро захотел с ним повидаться. Он почувствовал, что из близких остался лишь этот странный человек. Вдруг стало невыносимо тоскливо без Демидушки. Владимир поднялся из-за столика, у которого с Валентином коротали вечер за чаем, шагнул к машине, чтобы немедленно ехать в Мужичью Гору, в больницу. Валентин разгадал его намерения:

— Старик уже тут. Заночевал у Васи Конешно. Завтра ни свет ни заря объявится. Чего суетиться?

Рано утром Олисава проснулся от глухого шума. Немного штормило. И Владимир подумал, что в такое волнение он, пожалуй, в море не пойдет. Укачает. Сам намучается и людям порыбалить не даст. Посмотрел на двуглавую дрофу и стал засыпать. Тут и постучали в дверь.

Владимир поднялся, открыл.

— Валентин Антонович, этава, обещался взять меня по бычки, — говорил извинительным тоном Демидушка.

И пока он говорил, Владимир рассматривал его, сутулящегося, седобородого. Был он в дождевике и парусиновых брюках, в высоких резиновых сапогах.

Старик узнал Владимира, протянул руку, заулыбался.

Вышел Валентин.

— Извините, — он уже был одет, — проспал я сегодня. Ночью пришлось ходить к первому выступу. Показалось, что балуют. Уснул часа два назад.

Олисава и не слышал, как Валентин выходил и возвращался.

— На моторке пойдем или веслами? — спросил Валентин.

— Я не пойду, — ответил Владимир. — Погода не для меня. Укачает.

— На веслах, наверное, лучше, — ответил Демидушка.

— Пойдем на веслах, меньше рыбу пугать, — согласился Валентин и потащил с крыши пару распашных. Уходя, предупредил Олисаву:

— Часа через два с половиной вернемся, погода немного не та.

Владимир видел: вода в залив вернулась. Он стоял на пороге, глядел, как Демидушка и Валентин выгребают против ветра. Смотрел на старый слип, где виднелись фигурки мальчишек, ловивших с причала и с полуразрушенной фелюги. Точно такая же стоит во дворе, где поселился Колчедан. Зайцев списал ее на дрова. Колчедан едва успел перехватить. Продали за полсотни, но с условием, что художник не будет спускать фелюгу на воду. Владимиру вспомнилось, как говорил Колчедан, что оборудует фелюгу под жилье для гостей. Приезжай, мол, пущу ночевать. Внутри, в машинном отделении списанной фелюги, пахло нефтью, было черно. В жилом отсеке лежал столетний мусор. Переборок почти не осталось. Но, зная золотые руки Колчедана, Владимир не сомневался, что со временем в фелюге можно будет ночевать. Ему, как мальчишке, захотелось этого. «Приеду, поселюсь в ней навсегда, Небось не выгонит».

Лодка с Валентином и Демидушкой скрылась за ближайшим выступом скалы. Владимир вернулся в сторожку. Сел к столу, задумался, а потом и на каком-то клочке бумаги стал писать:

Вода возвратилась в залив,

Прибрежные камни залив.

Она уходила куда-то

Теперь вот вернулась обратно.

И против теченья воды

В зеленые моря сады,

Вздымая два рыжих крыла,

Тяжелая лодка ушла...

Вдруг услышал шаги у сторожки, голоса. Вышел. Демидушка разговаривал с Колчеданом.

Ветра уже не было. Выглянуло не показывавшееся с утра солнышко.

Демидушка, расположившись у столика, где вчера Владимир и Валентин пили чай, чистил рыбу. А Колчедан, выдвинув треногу этюдника, рисовал деда.

«А где Валентин?»

Весла лежали у порога. Снизу доносился звук заводимого катерного движка.

«Значит, остался. Пойдет в море по своей работе».

— Ты, этава художник, — спрашивал, не отрываясь от рыбы, Демидушка, — не из русских, видать?

— С чего такой вопрос? — тоже, не отрываясь от своего дела, спросил и Колчедан.

— Да фамилия у тебя какая-то. Да и Валериём зовут. У нас так, если фамилия непонятная да еще и Валериём зовут, значит, из нерусских.

— Я русский, и фамилия у меня Шишлаков. Колчедан — псевдоним. Было в детстве прозвище, а теперь пригодилось.

— Не мог, что ли, на фамилии числиться? И что вас, молодежь, на чужинское тянет? Все ж у нас есть свое. У них пусть свое, а у нас — свое.

Старик чистил и потрошил рыбу. Большей частью бычок был крупен. Особенно выделялся бакабаш. Живучий, с массивной жабьей головой, он так и норовил вывернуться из нецепких уже пальцев Демидушки. Тот, поглощенный разговором с Колчеданом, время от времени ронял строптивую рыбу в ведро. Владимир заметил, как дважды подряд одному и тому же бакабашу удалось возвратиться назад в ведро. Заметил это и загадал: если и в третий раз хитрец-бакабаш извернется в руках старика, отпустит невольника в море...

Колчедан писал размашисто двумя кистями. Масло жидкое. Одна из кистей жестка. От нее краска иногда брызгала на лицо и руку художника.

Олисава, наблюдавший за ним, испытывал неловкость, как от подглядывания, а оторваться не мог.

Но вот Демидушка еще раз уронил замеченного Владимиром бакабаша.

Олисава поднял рыбу. Большие глаза бычка смотрели на мир изумленно, с болью. Жабры раскрыты и полны воздуха. Темно-розовые от напряжения.

— Я его выпущу!

— С какой такой надобности? — спросил Демидушка.

— Он завоевал право вернуться с того света. Я загадал: если трижды у тебя из-под ножа вывернется — выпущу.

— И что, вывернулся?

— Трижды.

— Тогда, этава, выпущай!

Олисава понес бакабаша к самой воде. Опустился на корточки. Прибоя почти не было. Слюдяной край воды касался ботинок. Бакабаш, унюхав море, рванулся и выскользнул из рук Владимира. И замер, провиснув между неглубоким дном и поверхностью воды. Длилось это недолго. Вода изгнала из жабер воздух, тело бакабаша насытилось растворенным в соленой жидкости кислородом, он ударил плавниками и одним броском скрылся в глубине.

Андрюха Колосов, высокий, щуплый, видел: людям понравилась его идея. Ишь как идут... Казалось, все жители Красных Круч решили прийти к Фелюжьему носу. И не потому, что назначено собрание на воскресенье. Дорого людям это место. Нет семьи в этом старинном придосхийском селе, фамилия которой не была бы начертана на металлических крыльях памятника, похожего на птицу. Отцы, сыны, братья, не вернувшиеся с войны... Дядька Андрюхи, Захар Колосов, сделал памятник, когда вернулся с войны в Красные Кручи, глухой и безмолвный. Дядька Захар сверлил именослов вручную. Долгая то была работа и тяжкая для него, с каждым днем терявшего силу. А когда имена всех сгинувших на войне земляков занес на железо, нашел место на нем и для себя — не захотел себя отделять от них, потому что знал свой близкий смертный час.

Перекрасить надо Фелюжий нос, думал Андрюха, сидя за столом, покрытым красной материей. Золотом бы покрыть шершавый металл, чтобы сверкал памятник в солнце, виден был издалека.

Когда выяснились неизвестные тогда, сразу же после войны, новые имена павших, Андрюха сам взялся занести их на металл. Сколько сверл поломал! Ему казалось, когда закончил дело, что не он сделал эту работу, а пули, что свистели на войне, прилетели сюда, на берег Досхия, выбили на крыльях Фелюжьего носа имена односельчан...

А жители все подходили — и коренные, и новоселы-строители. Переговаривались под шум Досхия, который, казалось, тоже, как живой свидетель былого, что-то пытался сказать людям. И люди, говоря друг другу свое — важное и неважное, но одинаково необходимое, слышали голос моря, слушали его и понимали Досхий каждый по-своему, по-человечески.

А вот показалась машина Жванка. Богдан Гордеевич тоже решил побывать на этом собрании. Выступать, он сказал заранее, не будет, а поприсутствовать непременно поприсутствует. Собрание необычное — прием в комсомол. Тех, кто прибыл на ударную комсомольскую стройку самотеком, без путевок. Андрюху и его сверстников тоже принимали в комсомол у Фелюжьего носа. Целые поколения села становились тут пионерами и комсомольцами. Теперь появилась еще одна традиция — новобрачные из сельсовета прямо сюда правят прежде, чем сесть за свадебный стол. Андрюхе хочется, чтобы и строители узнали дорогу к памятнику. Андрюха Колосов хочет, чтобы новоселы прониклись этой святостью. Случится это, станет и для пришлых дорого все, что дорого старожилам. И море, и память, и земля. Сегодняшнее событие для строителей должно стать дорогим надолго. И для этого Андрюха сделает все от него зависящее.

Вместе со Жванком приехали Руснак, Абуладзе и Зенкин. Парторг и секретарь райкома, начальник стройки направляются к Андрюхе, сидящему за красным столом. Зенкин что-то замешкался у багажника райкомовской «Волги». Охапку цветов привезли. Андрюха как-то из виду выпустил. Цветы необходимы. А ни ему, ни Вороному и в голову не пришла эта мысль. А где же Никита?

Только подумал, появился Никита с бригадой. Тут и Вася Конешно, и Степка. Тоже цветы тащат. Тюльпаны. Ясно, где взяли. Шура Бакланов расщедрился. Подкатил и Зайцев. Выбирается из «Волги», отдуваясь. И как он с такими габаритами помещается в машине?..

Андрюха выходит из-за стола. Он свое выполнил — организовал явку. Теперь осталось выступить как следует. Собрание будет вести Никита — это обязанность комсорга.

А в это время из Чернокаменки выезжал на своем «Москвиче» Олисава. Он замешкался, разыскивая старого Руснака, которого хотел свозить на собрание. Дома того не оказалось. Соседка — полная заспанная баба, увидев Олисаву, заглядывающего в маленькие оконца руснаковской хаты, вышла из своей калитки и пояснила, что рыбинспектор с утра пораньше вышел в море. Олисава, сожалея, что загодя не предупредил Руснака, заторопился. Уже на выезде из Чернокаменки увидел бегущего наперерез машине Тритона.

— Подбросишь до Круч? — наклонился к опущенному боковому стеклу «Москвича» Павел.

— На свидание опаздываешь? — спросил Олисава.

— Ты имеешь в виду Диану?

— Разумеется...

— Это сложный вопрос, — вздохнул Павел. — Вышла мне у Дианы полная отставка.

— Жаль, — ответил Олисава, прибавляя газу. — А мне эта девушка показалась, даже очень. — Олисава посмотрел на Тритона и подумал: что значит вырос и живет у моря. Совсем не заметен возраст. Ну, от силы тридцать лет молодцу!

— В лагере пересменка. Диана уехала на побывку домой, — сообщил Тритон.

— Да? — Олисава взглянул на него с иронией. — Ну а дальше что?

— Жду! Как только вернется, попробую исправиться...

— В загс поведешь?

— А почему бы нет? Согласилась бы только...

«Москвич» обгоняли тяжелые грузовики. КамАЗы везли от озера намытый земснарядами грунт. Вся старая дорога была засыпана древним, со дна Актуза пеком. На этом грунте, доставляемом в городок строителей, ставятся дома. Подходящий для сейсмозащиты материал. Идет этот песок и на бетонный завод. Просеянный, он становится составным элементом высокопробного раствора, из которого льют пока панели на домостроительном комбинате, а потом соорудят основу и оболочку реакторного корпуса.

— Уж не на сходку ли ты правишь? — спросил Павел.

— Ты имеешь в виду собрание?

— Его, его, — почему-то вздохнул Тритон.

— Я там буду выступать.

— Стихи или выдержки из романа читать? — улыбнулся Тритон.

Олисава вопросительно покосился на попутчика:

— Не люблю этого делать. У меня не получается это...

— Напрасно! Надо с читателями встречаться, или как там у вас это называется... Уверен, что на сходке будет куча девчат со стройки. Закадрил бы кого. Что-нибудь этакое сентиментальное прочитал бы и выбирай любую. Этот бабий народ падок на вашего брата.

— Так ты едешь именно за тем, чтобы закадрить себе очередную Диану? — не удержался Олисава.

— Таких, как Диана, не кадрят, маэстро! — ответил Тритон и спросил разрешения закурить.

К Фелюжьему носу подъезжали, когда собрание было в разгаре. Выступал парторг. Руснак был, как всегда, в белой рубашке. Микрофонов не оказалось, и секретаря Олисаве и Тритону не было слышно. Пока выбирались из машины, шли поближе к красному столу, появился новый оратор. Высокий щуплый светловолосый паренек.

Народу было густо. Кто сидел на камнях, принесенных с круч, кто прямо на горячей земле. Многие стояли. Действительно, пришло на собрание много девчат. Тритон махнул Олисаве: иди, мол, я задержусь, сразу же затесался к ним, балагуря и здороваясь. Было видно, что среди строителей он давно свой человек.

— Сегодня мы принимаем в наши ряды людей взрослых, — говорил с трибуны незнакомый Олисаве паренек. — Многие в их возрасте, да-да, к сожалению, это все еще так, либо отделываются исправной уплатой членских взносов, либо выбывают из рядов нашего союза механически. Я считаю, что так жить живому человеку — механически жить, значит, поставить на себе крест. Оттого в нашей жизни немало людей равнодушных, хуже того — людей, для которых нет на земле ничего святого. Комсомол — это дело, которое призвано бороться с механической жизнью, делать людей на всю жизнь живыми, то есть гражданами, патриотами. Вот какая миссия у комсомола. Я счастлив, как старожил этой земли, что в наши ряды вступают сознательно взрослые люди. У каждого из них были разные в свое время причины, по которым они до сих пор оставались вне комсомола. В жизни всякое бывает. Скажу только, что путь этих товарищей к нам был непрост и нелегок. Для них и для нас сегодняшний день — событие. Потому и собрались мы сегодня на берегу Досхия ввиду нашей великой работы — стройки, у Фелюжьего носа ввиду памяти о тех, кто не дожил, сложил голову на войне... Это не просто день. Это день сознательного выбора личности. Комсомол состоит из личностей. И теперь этих личностей в союзе стало больше.

Олисаве понравилось выступление. Он даже забыл на время, что и ему самому вот-вот придется говорить. Говорить наболевшее, как это делает сейчас парень со стройки. Тут к Олисаве подошел Валька Иванов. Не успели они поздороваться, как прозвучало его, Олисавы, имя.

Владимир пошел к столу. Когда обернулся к людям, глянул на притихшее собрание, поразился тишине. Ему показалось, что замолчало и море, только что пошумливавшее за Фелюжьим носом.

— Сначала «работа», — начал Олисава и набрал воздуха, — затем сразу же следует еще одно понятие — «рабочий». Между ними, этими словами, нет никакого смыслового промежутка... — Олисава понял, что начал не так, что люди могут не понять его так, как ему хочется. Но переиначивать речь не стал, потому что знал: собьется с мысли окончательно. — Когда хотят подчеркнуть важность дела, говорят: я работаю. Так говорят и врачи, и учителя, и художники, и ученые... Хотя они могли бы сказать: я учу, исцеляю, пишу картину, исследую. Нет же, каждый стремится быть ближе к истине и говорит: я работаю... (Поймут ли? Кажется, понимают... А ведь готовился говорить не так...) Мы работаем, потому что мы все рабочие... Но те, кому имя «рабочий», ближе всех к истине. Ими создается самое главное. Вами, значит, создается. А значит, с вас и спрос главный. Ваше дело ближе всех других земных дел к Природе. Вы в своих задачах ближе всех других людей к Природе. Вы поворачиваете реки вспять, вы строите моря. А теперь вот замахнулись на небывалое дело — хотите создать солнце... Колоссально, черт возьми! Сердце заходится от перспективы, которую вы обещаете человечеству. Вот какое, выходит, событие! К чему я это все и так говорю? (Кажется, выхожу на прямую!) Я клоню, — Олисава обернулся к морю, — я хочу сказать: можно построить все — и реку, и море, и Вавилонскую башню, но нельзя построить Природу. Можно создать нечто под стать природе. По масштабам и мощи. Атомную станцию, например... Но природу не создать и не воссоздать. Наша задача простая. Беречь природу. Так строить, чтобы ее не разрушать.

Олисава впервые, хоть и глядел все время на людей, наконец разглядел лица. Прямо перед ним на камнях сидели старый Комитас и Демидушка. За спиной у них стояли главврач больницы, председатель колхоза — толстяк Зайцев. Олисава видел — они хорошо слушают, а значит, разумеют его слова. И Олисаве стало легче. Легче говорить. И дальше он говорил все проще и доходчивее. Он видел, что его готовы слушать и дальше, все готовы слушать, ибо говорил он о Досхии, примолкшем за спиною памятника, похожего на птицу, крылья которой светятся высверленными на них именами тех, кого нет среди собравшихся, но незримо присутствующих тут среди живых... Олисава говорил о старом Руснаке и Валентине Ивановне, о рыбах и птицах, штормах и штиле. О батьке своем и Кормаче, о Дарье, о человеческой боли, которая всегда была понятна природе. Боли, которую утоляла в человеке все та же Природа. Мать — материя — великая заступница, вместилище Разума, Любви и Времени...

ДОМУ НЕЛЬЗЯ БЕЗ ЛЮДЕЙ

В звонком пространстве горячее тело степи дышало, вздымаясь холмами, трепеща на ветерке выгоревшими в солнце травами. Однообразно, но не томительно звал кого-то жаворонок. Дальний курган с деревцем на гребне напоминает домик с дымком над трубой.

А за третьим скалистым выступом сразу и видишь, что часть суши, омываемая морем, была когда-то островом. Остров, у которого есть научное название — атолл. Атоллового происхождения мыс, объясняет Аринка Шишлакова, художникова жена, та самая, что работает на стройке наблюдателем за раскопками, археолог.

Намыло море песка-черепашника между матерью-землею и островом, косой соединило атолл с материком. А была когда-то на острове в самой сердцевине его лагуна. Теплая, спокойная. Лагуна оттого образуется, что есть связь с морем. Оно и заполнило низменность на острове. А когда эта связь исчезла, скажем, от землетрясения, вода из лагуны испарилась, и лагуна превратилась в ложбину. Теперь здесь хлебное поле. Никаких удобрений не надобно ему. Родит себе и родит...

Красные Кручи. Как всегда за последний месяц, Олисава, подъезжая к деревне со стороны Чернокаменки, прежде всего увидел отцовский дом. И надо же? Как сказалось! Ведь дом этот теперь ничейный! Он только называется отцовским... Подъезжая, Олисава вспомнил, что по улице не проехать. Там, где недавно была проезжая часть, высился вдоль домов высокий бруствер. Бурый, все еще влажный. Олисава оставил «Москвич» на обочине, прошел к брустверу и увидел глубокую — более двух метров — траншею. По дну струился мутный ручеек. Дренаж, догадался Владимир. Он размышлял: идти или не идти к дому, где его никто не ждет? Глядя на обувь, облепленную глиноземом, Владимир уже решил возвращаться к машине, как за спиной загудело, обдало Олисаву пылью и выхлопным газом. Из резко затормозившей «Колхиды» выскочил нескладный человек в кепке с длинным козырьком.

— Владимир Владимирыч! Извиняйте. Я бы вас, — задыхаясь, словно астматик, говорил водитель «Колхиды», — не побеспокоил в ином другом, понимаете ли, месте, ибо мой вопрос для вас пустячность... А тут, вижу, вы размышляете, как вам к отчему дому пробраться. Подходящий выпадает момент, говорю я себе и жму на тормоза. — Человек перевел дух. Снял кепку, неспешно отер ею залитое потом лицо и красивую в русом завитушечном обрамлении лысину. — Извиняйте, я вожу силос, приходится закрывать стекла в кабине. Жарко. А пыль я не выношу. Пыль для меня бедствие. Не могу, когда пыль, работать. Мыслить не могу. Такое впечатление, что пыль мне на мозги падает. — Он рассмеялся, показывая крепкие молодые чуть с желтинкой зубы. — Пудрит мозги пыль.

Олисава протянул руку водителю. Тот потряс ему руку, довольно крепко сжимая:

— Это мы здороваемся, ибо уже знакомы. Я ваш сосед. То есть вашего родителя сосед. Я был тогда. В последний путь когда... Александр меня зовут, Адамович по батьке. Вы, похоже, запамятовали. Понятное дело. Вам не до знакомств тогда было. Я просто напоминаю вам, кто я. А так мы знакомы с вами еще с тех пор, когда вы принимали мои соболезнования.

— Я чувствую, у вас ко мне дело. Какое? — спросил Олисава.

— Хочу у вас купить колыбель.

— Колыбель?

— Ну да, колыбельку. Моя благоверная вот-вот разродится чадом, ибо на подходе срок, а я бы хотел наследничка в колыбель определить. Меня мамка в колыске качала, и вас ваша матушка... Все мы из колыбели. Почему бы и нашим детям не?..

Олисава вдруг подумал, что мужик пьян, несет чушь.

— У меня никакой колыбели нет.

— Как нет? Вы что, забыли, что у вас есть колыбель?

— Была когда-то. Мать и в самом деле качала меня в люльке. Была у нас такая, подвесная.

— Помните, помните! Была, правильно. И есть до сих пор — на горище, на чердаке. Вы уж извиняйте меня, я лазил к вам на горище, нашел колыбельку там. Если вы не против, я возьму ее. Не хочу покупать эти ширпотребовские кроватки. У ребенка должна быть колыбель.

— Ради бога, если вам нужно, возьмите.

— Признателен. С меня причитается, Владимир Владимирович. Я сейчас в гараж. У меня пересменка. В ночную работал. Через часок нарисуюсь. — Тяжелая громкая машина рванулась и вскоре исчезла за поворотом.

«Придется топать до дому, — подумал Олисава. — Человек же придет». Он вздохнул облегченно. Решение принято и, судя по всему, правильное. Надо заглянуть дом перед отъездом. Отпуск кончается. Натка дважды уже вызывала на переговоры. Нервничает. Веснушка скучает.

Олисава добрался до двора. Снял с калитки проволочную петлю. Вошел. Чернели деревья в саду, зато осока зеленела, словно пламя, охватив комли усопших деревьев. Горели разными тонами радуги смешавшиеся с садовыми полевые цветы. Во дворе подметено. Олисава оглядел двор. Так он выглядел, когда тут был отец. Сейчас тут нет никого. Никого, а двор подметен. Однако жарко!

Утро уже кончилось. Солнце дневное бьет по глазам. Олисава прикрыл лицо ладонями, сделал из них козырек. Еще раз оглядел двор. Из крана в огороде капала вода. А ведь он самолично закручивал кран как следует. Может, соседи? Зачем соседям таскать воду из чужого двора, когда у них в огородах свои краны? Чем больше Олисава оставался во дворе, тем более не по себе ему становилось. Ему стало казаться, что сейчас откроется дверь и во двор из сенец выйдет отец. Он стал ждать. И дверь, едва скрипнув, приоткрылась. Он сам ее запирал на внешний засов. Дверь приоткрылась, и на порожек, жмурясь на солнце, вышел довольно крупный рыжий кот. Отец кошек не любил. Но тогда почему в доме кот? Олисава поднялся, шагнул к двери. Постоял на ступенях немного, вошел в сени. Кот, недовольно сторонясь, пошел за Олисавой следом. В доме пахло едой, жилой дух витал по комнатам. Кто-то брал книги с полки, готовил какао на газовой плите... Тапки ваяляются у кровати отца. Ага, кто-то поселился тут, дошло до Олисавы. Кто и зачем? И на каком основании, черт возьми? Дом мой, и никто, кроме хозяина, не имеет права тут бывать. Олисава опустился на табурет у двери. Опершись локтями о колени, опустив подбородок на кулаки, Олисава вдыхал запах дома, и сердце его колотилось.

Вот он, крюк, на котором висела колыбель. Крюк! Сколько лет, Олисава, ты его не замечал? Он был, а ты его не видел. Его оставили для внуков. Для твоих детей, Олисава. А ты и понятия об этом не имел. Олисава прикрыл глаза и стал потихонечку раскачиваться, как будто не на табурете сидит, а в колыбели. Она была похожа на половинку ореховой скорлупы. Большого ореха. Она пахла деревом. Запах сухого дерева — до сих пор любимый запах Олисавы. Веснушке понравилось бы. Она выросла без колыбели. Олисава медленно раскачивался. И вдруг увидел весь полуостров. Нет же. То была колыбель в форме полуострова. А в ней, изукрашенной лентами, игрушками, печеной сдобой в руках — его Томка, его Натка... Одинаково маленькие. Девчоночки. Трудно даже разобраться: кто мать, кто дочь... Смеются, тянутся к нему руками, а он знай раскачивает их. Летает колыбель, летает. В мире, где все деревья зеленые, молодые. Раскачивается колыбель, раскачивается. Вся в лентах, конфетах и цветах. Две девчонки в ней от горизонта до горизонта летают. От моря до вулкана. И висит эта колыбель не на крюке, а за само солнышко держится. Видно, как там она держится. Видно? Вот чудо! На солнце ведь смотреть нельзя. Что же это с солнцем? Гаснет оно, что ли? И правда, пасмурно как-то стало. И девчонки не смеются. Уцепились ручонками за края колыбели. Испугались. Просят: останови, мол, не хотим больше качаться. Олисава тянется к колыбели, чтобы придержать ее, дать Натке и Томке сойти, а она вдруг мимо рук его прошла, колыбель, и улетела далеко. Так далеко, что едва ее видно. Тут уж и Олисава напугался. Бросился бежать за нею. А она возвращается. Над ним пролетела. Эх, зачем, думает Олисава, я с того, своего места ушел? Там я ближе был к ней. Мог дотянуться. Кинулся он назад. Слышит: «Владимир Владимирович, вот и я». И снова: «Владимир Владимирович, а, Владимир Владимирович!» Знакомый такой голос, а говорящего не видать.

Олисава открыл глаза. Перед ним шофер «Колхиды».

— А, это вы. Извините, я задремал. Пойду-ка я освежусь под краном. Жара и в самом деле сегодня. Видать, к дождю.

— Нам дождь нынче ни к чему. Пропашные влаги получили. Нынче хлебушко убираем, — говорил свое сосед, идущий следом за Олисавой, неся ему чистое полотенце.

Олисава мылся долго. Александр Адамович поливал его из шланга. Потом Олисава поливал соседа. А когда сели за стол, Олисава спросил:

— Кто тут живет? В доме нашем?

— Я, — смутившись, произнес Александр Адамович. — Тут, видите ли, как все получилось... Я не могу, когда дом необитаем. Вы поймите меня. Я не присвоил себе ваш дом. Я только — присмотреть за ним. И правильно сделал. В последнюю грозу он протек. Если бы тут никого не было, большой бы урон случился. Я заменил шиферину. На чердаке прибрал. Тогда и увидел колыску. Дом без хозяина разрушается.

— Спасибо! — Олисава вздохнул.

— Я тут поживу пока. У меня, видите ли, ситуация сейчас несколько необычная... Не слыхали? — Сосед смущенно и робко взглянул на Олисаву. — С женой у нас отношения несколько...

— Ушла?

— Именно. Ибо не могла более оставаться бездетной. Как выяснилось, я неспособен, то есть от меня невозможно иметь ребенка...

— Ну вот, теперь я не понимаю и вовсе ничего. Вы сказали, что ждете ребенка.

— Жду. Жду! — радостно блестя глазами, воскликнул сосед. — Благодаря моей благоверной Грушеньке. Натерпелась она со мною. Ох и намучилась. Ведь она думала, что это она не способна зачать. Все года так думала. А когда ваш отец начал болеть от тоски...

— От чего?

— От тоски по вашей матушке...

Олисава слушал соседа после этих слов его вполслуха. Вот, оказывается, как считают люди, жившие рядом с отцом. А что, если он умер от тоски не только по жене, а по другим родным? Господи, какой ужас!

— Так вот, она мне и говорит: ухожу от тебя. Мне нужен ребенок. И ушла. А я сорвал полы и посадил пятьсот луковиц тюльпанных. У меня теперь цветы круглый год. Груша очень цветы уважает. Я ей вожу каждый день в общагу. Там цветы растить негде. Даже балкона у нее нет... Я уверен, что Груша вернется. Двадцать лет прожили. Я без нее не смогу жить. Она это знает. Она добрая баба. Она и ушла только потому, что ребенка надо было.

— Ребенка? Выходит, что она с другим мужчиной...

— Именно так! Именно, ибо я, сами понимаете, не мог за двадцать лет.

— И ты ее после этого любишь?

— А как же! Как же мне ее не любить? Она ведь пожертвовала собой. Ради меня ушла. Не в дом же ей было приглашать другого...

— И она вернется?

— Я ее к этому склоняю. Я верю, что она вернется. А ее знаю. Как только она родит, сразу и вернется. В общежитии с ребенком нельзя. Какие там удобства. А тут свой дом. Теплый, большой, светлый. Я его еще с папаней строил... Начали еще до армии. А заканчивали, когда вернулся со службы. Спешили. Груша за меня выйти пообещала. Построили мы с папаней дом. Легли на полах, свежим деревом пахнут, а покойник, царство ему небесное, и говорит: ну, Шурка, живи! Тут гроза как шандарахнет. Молния сверкает, ливень по крыше лупит, а мы с батей лежим в темноте на теплых полах... Он уснул, а я лежу. Не спится мне, и все тут. Чего это, думаю, не спится мне? А потом понял. Жалко мне батю стало. Как подумал о его жизни. Воевал. Вернулся, слепили они с мамкой времянку из калыба и давай меня растить да деньги собирать мне на дом. Плачу лежу, и все тут. Как будто чувствовал, что батька недолго в доме проживет. Так оно и сталось. После свадьбы нашей, Груша в дом только вошла, он и преставился. Не захотел словно бы помешать нашей жизни.

— А матушка?

— Мамка умерла, когда я еще в армии был. Приезжал на несколько дней. Так вышло, что после похорон приехал. Опоздал.

— А с чего ты взял, что мой отец с тоски заболел?

— Да так как-то все решили. Всей деревней решили не сговариваясь.

— Решили! Они, видишь ли, решили! — вдруг озлился Олисава. — Кто вы такие, чтобы решать?! А?!

Александр Адамович втянул голову в плечи.

— Небось про твоего отца не решили так, а ведь он тоже умер вслед за женой.

— Видите ли, отец умирал дома, при семье моей. Никому в голову не пришло о нем так подумать. Он умер моментально, не как ваш... А вообще правильно. Все мы умираем от тоски... все. Я тоже чуть было не того. Если бы не надежда... Груша беспременно вернется, ибо я люблю ее...

— С чужим ребенком!

— Почему с чужим? Дети, они, если уж так, все ничьи, пока младенцы. А потом нашего Груша родит, она же мне не чужая!

— Невероятный случай, — пробормотал Олисава.

— Колыбельку я могу и купить, у меня деньги есть.

— Вот чего! Колыбели не продаются, сосед. А потом, я тебе ее отдаю на время. Не насовсем. Мне она и самому еще пригодится.

Александр Адамович мелко так рассмеялся, радостно тараща маленькие круглые в глубоких ямках глаза. Потянулся большими руками к Олисаве обнять. Вышли в чистый дворик. Постояли среди замершего сада.

— Я дом поддержу. Сколько надо, столько и поддержу, — говорил сосед. — У меня тут порядочек будет всегда. Груша вернется. Полы я в своем снова настелю. Заживем с нею, как раньше, душа в душу. А ваш дом я сберегу. Дому нельзя без людей.

С этим и уехал Владимир Олисава в город, к семье, к работе.

По дороге Олисава додумал свою статью: вода из рисовых чеков не в соленые озера должна идти, не сбрасываться куда попало, мол, отработала свое, не нужна... Эта отработавшая в чеках вода может еще какую службу сослужить: помочь человеку и морю. Эту воду не сбрасывать надо, а собирать в отстойники, пускай там от гербицидов избавляется. Специально хранилище такой воды создать. Из него и поддерживать Досхий пресной водицей... А может, и не так. Может, этой водой разбавлять время от времени солонеющую воду в пруде-охладителе АЭС? Не из Досхия набирать в него, не морскую воду, а воду, отработавшую свое в рисовых чеках, воду, собранную в хранилище?..

Перед самым закрытием на ночь рабочего общежития у крыльца внушительного десятиэтажного здания, светя подфарниками, деликатно останавливается тяжелый грузовик. Длинный тощий Бакланов, стараясь не стучать дверкой, выбирается из кабины, осматривается, не поднимая голову, знает: вполне возможно, что за ним наблюдают. Не из тех окон, горящих, а из подозрительно с появлением грузовика погасших. Вот уже более полугода явление среди ночи грузовика к подъезду веселит или озадачивает одних обитателей общежития, заставляет подумать о своем других. Многие сочувствуют нескладному человеку. Это теперь, покоренные его постоянством. А вначале, во второе или третье его появление компания подгулявших парней, завидев незнакомого шофера, вытаскивающего из кабины корзину цветов, преградила ему путь.

— Куда?

— Надо мне, вот и несу...

— Какая невоспитанность!

— Знаете, ребята, лучше отцепитесь. Я на работе. Да и время позднее.

— Выражается-то как! Не торопись. Кому и зачем только флоры?

— Это не флоры, а тюльпаны. А несу я их своей благоверной. Она тут по житейскому недоразумению. Пустите.

— А магарыч? У нас так. Пришел к общежитию по женскому вопросу — гони пузырь.

— Еще чего! Сам не пью и вам не рекомендую.

— Какой прыткий! Чуть что, поучать. И все-то он знает, и до всего своим умом дошел.

— Ну, пошутили, и довольно! У меня времени совсем не осталось.

— Ничего у тебя, милаша, не выйдет. Забирай свою флору и...

— Ну, уж этого я не потерплю!

Эти слова потонули в деланном смехе. Шура стоял перед развеселившимися вконец хозяевами положения, понимая, что ставить цветы наземь нельзя. Что с ними произойдет, он не знал, не представлял. Возможно, ничего и не произошло бы, но Шура почему-то решил, что цветы ставить наземь ни в коем случае не следует.

«Такое, значит, положение. Их трое. Я один. Как бы сделать так, чтобы их стало меньше?»

Шофер улыбнулся и отдал корзину тому, что больше всех размахивал руками.

— Подержи.

— Это зачем еще?

— Подержи, тебе говорят! Да гляди, не урони!

Парень оторопело взял корзину. Бакланов тут же рванулся к удивленно притихшим остальным двум. Сразу обоих схватил большими, крепкими руками, рванул к себе. Они изумленно глядели на него снизу вверх.

— Пропустите! Мне надо к жене. Вы можете понять? Или вы совсем уже?

Двое растерянно оглядывались на третьего, стоящего с цветами. Тот хотел было поставить цветы и кинуться на выручку товарищам. Шура, заметив это его движение, заорал:

— Не ставь! Не смей!

Третий опешил. Еще немного постоял с цветами. А Шура тех двоих треплет. Третий глядел, глядел на все это, а потом как захохочет. И так его разобрало, что уже и корзинку удержать не может. Только он хочет ее отпустить, а шофер не своим голосом орет:

— Не смей! Не моги! Не знаю, что сделаю!..

На этот шум многие вышли. Потеха, да и только.

Выбежала, узнав мужа по голосу, его благоверная.

— Шура, Шурик! Ну ты че? — За руку его схватила.

Бакланов отпустил тех двоих. Взял цветы у захлебнувшегося от смеха третьего и, повернувшись к толпе лицом, закричал:

— Все свободны!

Вот и сейчас он вошел в вестибюль общежития, поставил корзинку возле телефона-автомата. Незаметно осмотрелся — жены нигде нет. Значит, не ждет. Вежливо кивнув благосклонно к нему настроенной дежурной, вышел к машине.

Когда уже сидел в кабине, закрывал, стараясь не стукнуть, дверку, с пятого этажа, из окна, что под самой крышей, донеслось:

— Шура! Не уезжай, погоди!

Через две-три минуты из двери с треском, словно из ореховой скорлупы, вылетело нечто большое и невесомое. Нет, не облако. Облако одноцветное. Это же, что вылетело, выпорхнуло и заслонило все на свете — даже десятиэтажный дом, само сияло живыми красками. Они дышали и звучали, они менялись, переливаясь одна в другую. Шура глядел на чудо, приближающееся к нему, уже обволакивающее его с его сорок пятым растоптанным размером, с его запыленной, пропахшей новым хлебным зерном «Колхидой» и понимал, что это такое. Шура понимал, что в этом необъятном пространстве, напоминающем своим силуэтом женщину, таится уже возникшая, обретшая форму и сердце новая жизнь. Она скоро выйдет из своего убежища. И станет для Шуры самой великой радостью, самым большим счастьем. А пока эта жизнь для него Надежда, или Ожидание.

— Шура! Прости меня!

— Мне тебя не за что прощать, Агриппина, ибо я в этом деле человек лично заинтересованный...

— Прости меня! Я не могу к тебе вернуться!

— Сейчас не можешь, потом сумеешь.

— Никогда не смогу, я знаю. Я много про это думала...

— Ты не плачь. Это вредоносно для маленького, ибо огорчается и он. А зачем ему еще в утробе матери огорчаться? Наплачется еще.

— Ох, Шура, Шура! Упрямый ты, жуть! Я ведь говорю тебе, не смогу. Совесть не даст. Что люди подумают? Набегала, в подоле принесла...

— Кому какое дело? Принесла мне, а не им. Что им за дело такое-растакое! А что касается совести, то напрасно ты, ибо совесть в таком деле, как наше...

— Что ты, что ты про совесть! Нельзя про совесть. Она всюду помощник...

— Всюду да не всегда! В нашем с тобой деле нет...

— Если бы уехать куда...

— Нет. Тут я с тобою не согласен. Никуда мы не поедем. Уезжать из своих краев только потому, что трудновато или неудобства какие-то появились, негодное дело. Трудности и неудобства — все временно, а родина одна.

— Тогда я сама уеду.

— Ребенка родины лишить? Он же тутошний... Для здоровья вредно менять в таком возрасте место жительства. Я читал...

— Тогда как же?

— Вот увидишь, никто и не заикнется.

— Так подумают, если не скажут.

— Пусть! Пусть! Подумают: какая у нас любовь. Ничто ее не сломило. Знаешь, как эта мысль повернет людей к нам лицом.

— Думаешь, не отвернутся люди?

— А как же! Природа человеческая такая, когда видят люди, что любовь крепкая, что дитя счастливое, все принимает и понимает. Могут позавидовать. Но только поначалу...

— Нам? Позавидовать? Ну что ты фантазируешь, Шура!

— Да, я фантазер! А что тут плохого? Если бы я был не фантазер, я бы не надеялся так на тебя столько месяцев. Я бы и думать не смел, что мы с тобой не то что увидимся еще когда... Я верил и надеялся. И вот мы с тобою уже обсуждаем наш вопрос.

— Это не собрание, Шура! Это жизнь.

— Я тебя заберу из родильного дома. Я бы сейчас это сделал, да ты не готова. Не совсем готова. Я дом подготовлю. Цветы высажу под пленку, полы на место верну. Я колыбельку достал. Настоящую...

— Колыбель? Где?

— У Олисавиных на горище была.

— Сам взял?

— Что ты? Владимир Владимирович разрешил. Я у них в доме пока что. Присматриваю. Дом без хозяина не может.

— За чужим присматриваешь, а из своего оранжерею сотворил... Сырость развел. Хозяин!

— Ругай меня! Ругайся! И поделом это мне! Есть малость сырость. Но это пустяки. Я сейчас же верну полы. Буду топить плитку день и ночь. Пойду в отпуск и стану топить. Вот хлеб вывезем на элеватор, сразу в отпуск... Успею. Тебе же втерпеж пока.

— Втерпеж пока. Но это дело у меня не спросит. Оно само решает, когда.

— Я успею.

— Ох, да погоди ты! Уговариватель! И замуж уговорил на свою голову, и теперь стараешься... Не смогу ведь я!

— Сможешь! Я знаю и верю, что сможешь, Ты у меня волевая.

— Шурик, ну подумай еще разик. Засмеют же тебя!

— Не позволю! Я тоже не лыком штопанный. Я умею поставить себя в обстоятельствах.

— Ну ладно. Поезжай!

— Поеду, поезжаю, поехал, — готовно отвечал Шурик, пятясь к машине. — Только скажи, как ты себя чувствуешь, ибо твое положение нелегкое.

— Все у меня нормально.

— Ну и славно, ладно, значит, ибо...

— Поезжай, поезжай, горе ты мое...

— Опять ты плакать. Не огорчай маленького, я же объяснял тебе.

И уж из кабины:

— Как на работе? Может, поменять работу-то?

— Что ты. Я после родов посижу сколько надо, а на стройку вернусь.

— Ага! Понятно.

Машина впервые за все время рванула, засияла дальним светом. Ушла, не крадучись, в незримый, но звучащий мир, где слились в одно целое хор сверчков, цикад и шелест моря, шелковый и пахучий, и черный бархатистый ветерок ночи.

— Боюсь зарниц и дальних гроз... Мне всегда кажется бог знает что, Колчедан.

— Ну, Арина!

— Когда ты рядом, я ни о чем таком не думаю.

— И правильно. Вообще не думай о таком. Да когда меня нет рядом... Зарницы, грозы говорят о том, что природа жива... Полна энергии.

— А мы... мы виноваты перед нею. Мы ее раним. Во всяком случае ранили раньше. Я археолог. Я знаю... Когда-то на этой земле росли кедр, маслина, смоковница... Понимаю, эволюция. Но еще десять лет назад на скалах полно было можжевельника. Сейчас только терновник. Все вытоптано, искорежено. Недавно проезжала в тех местах. У одной из сопок склон выжжен. Сколько многолетних трав погибло!

— Все это временно, Аринка!

— Природа ведь не знает. Ей больно!

— Давай-ка поговорим о другом, Арина!

— Если мне не выговориться, я не смогу успокоиться потом.

— Ты слишком абсолютизируешь временные явления. Все преходяще.

— Увы, станция строится навсегда. Я как-то разговорилась с одним. Видать, какой-то крупный специалист по этому делу. В черной «Волге» подвозил меня. Он твердил, что все будет в порядке, что, мол, у нас ни на одной станции не наблюдалось за тридцать лет эксплуатации несчастных случаев.

— Может, уедем отсюда, Арина? Уедем подальше, и ты успокоишься.

— Сейчас нельзя. Я должна родить маленького там, где он зачат.

— Что это, закон, что ли?

— Я чувствую. Я уже мать и потому должна прислушиваться к себе. А потом уехать — это не выход. Это все равно, что спрятать голову под крыло.

— Я это так сказал. Я и сам не представляю себе жизни в другом краю. Я там работать не смогу.

— Я так рада, что ты свою дрофу этому Иванову отдал. Я не могла на нее глядеть. Эти две шеи, две головы. Какое уродство!

— Я сейчас уже и сам не могу понять, откуда во мне возникло это... Эта дрофа. Это как наваждение. Иногда мне кажется, что видел ее. А порой думаю, что это был оптический обман, просто две птицы стояли так близко, что слились в один силуэт. А Валентин, когда глянул на картинку, так сразу и попросил: подари или продай. Да ладно! Прости. Ты думаешь нынче спать? Два часа ночи уже.

— Погоди. Видишь, сверкает еще. Где-то сильнейшая гроза, а у нас ни звука. Мне кажется, что вот примерно так я испугаюсь первых ощущений.

— Каких?

— Предродовых.

— Рано об этом говорить.

— Ничего не рано. Во мне он уже вовсю живет. Даже шевелится. Вот потрогай.

— Ничего не шевелится.

— Это ты просто не чувствуешь. Снаружи, наверное, незаметно. Мама, знаешь, что мне сказала?

— Что?

— То, что ты ни разу в жизни не болел.

— Точно. Не помню за собой этого.

— А знаешь, почему? Потому что она тебя дома рожала, потому что мать тебя еще мокренького к груди своей приложила.

— Ну-у...

— Вот тебе и ну! Знаешь, что новорожденных приносят к матерям аж на третьи сутки?

— Да?

— Ждут, пока молоко прибудет. А мама считает, что молоко и вовсе поэтому может не появиться. Противоестественно это.

— Не мама у нас, а настоящий профессор!

— А знаешь что? Мой маленький тоже никогда болеть не будет. Я ему, как только рожу, сразу же дам грудь. Он должен меня почувствовать. Он должен понять, что я рядом. А то столько были вместе, одной кровью жили и вдруг на три дня разлука. Он подумает, что он совсем-совсем один. Он не поймет, что с ним произошло. Он испугается... А потом мы его окрестим.

— Я партийный человек, Арина, атеист! Ты ведь тоже!

— Да ты меня не понял, может, я не так выразилась. Не в буквальном же смысле окрестим. Просто окунем в воду, в море. Дело ведь не в обряде, хотя он есть у всех народов. Окунание в воду укрепляет мышцу сердца. Чем раньше это сделать, тем спокойнее будет малыш. Спать будет хорошо, кричать по ночам не будет.

— По-моему, ты нервничаешь раньше времени, оттого и фантазируешь. А если дитя простудится?

— Я тоже этого опасаюсь. Разумом опасаюсь, а чувство подсказывает: не бойся!

СТОЛКНОВЕНИЕ

Вася Конешно с вечера не выключил радио. Без пяти шесть в динамике затрещало, затем пошли чистые звуки позывных республиканского радио. Они и разбудили Васю. Маленький, круглоголовый, он сбросил короткопалые с незагорелыми ступнями ноги на пол, схватил себя за жесткие щеки. И первое, что решил, — не бриться. Еще звучал гимн, а Вася Конешно уже ходил на цыпочках по хате. На нем были полотняные брюки, тенниска. У порога валялись босоножки с отполированным нутром, поскольку Вася никогда летом носков не надевал. За выцветшими шторками, отделявшими его комнату от материной, заскрипели пружины койки.

— Чиво, сынок, шукаешь? — спросила Матрена.

— Да ножика найти не могу. Куда и подевался?

— В калидори он, на окошке. Ты как в тот раз положил его тамочки, так я и не прибирала.

— Тю, занудство, — выругался Вася, — склероз, што ли?

— Ты бы, сынок, поел.

— В такую рань горло драть тока, а не есть.

— Так молочка хоть...

— Ладно, не твоя забота! — буркнул Вася, пряча нашедшийся нож в карман, укладывая в сетчатый мешок провизию.

Передавали последние известия. Диктор сообщил об очередном запуске «Союза».

— Все лётают, лётают, — кряхтя, пробормотала Матрена. — А какая польза?

— Научный прогресс, мать... Тоже надо, а как же!

— Прогрез, прогрез, ничего в нем не понимаю... Уверх летают, униз роють. Говорят, эта ваша атомка потом как ирванеть... Вот весь прогрез.

— Што ты понимаешь, действительно? Пенсия у тебя есть? Есть! Краны-смесители тебе поставили? Поставили! Подумай себе, когда бы ты воду в хату провела и такие краны поставила без атомки? Да разве только вода?

— Кранты? Без них жизнь прожила, без них и обошлась бы... Просто другие ставили, и я тоже захотела.

Ночью снова лил дождь. Море, спокойное, зеленело, как луг. Лежало оно сразу же за повалившимся редким и низким плетеньком. Вася досадчиво ругнулся: до сих пор не поправил огорожи. Калитки не открывал, перешагнул через плетенек и пошел вдоль воды к Змеиной бухте.

Никита Вороной не уговаривался со Степаном насчет рыбалки. Да и сам не собирался. Проснулся рано. Побрился. Изжарил яичницу и позавтракал. Глянул в окно. Мимо общежития идут мужики с веслами. У многих в поселке лодки. «На бычка пошли», — подумал Никита и заскучал.

В дверь постучали. Открыл — на пороге Степан.

— Вчера накопал в лимане червя. Пошли на кефаль.

— Так рано еще за кефалью.

— Чего рано? Я вчера у Валика Иванова был, угощал ухой. — Степан зажмурился, щелкнул языком.

— А потом твой Валик нас и штрафанет.

— Я у него спрашивался. Говорит, не больше пяти кило на брата можно удочкой. Сезон открыт!

— Ну, тогда пошли, — согласился Никита.

Вороной всегда маялся по выходным, когда Марина уезжала в командировку, потому обрадованно откликнулся на предложение.

Через полчаса они уже покачивались на траверзе Змеиного мыса. Клева не было. Когда с берега, заворачиваясь в серебристые кольчуги, побежали короткие острые волны, Степан решительно стал сматывать спиннинг.

— Давай посидим еще с часик, — предложил Никита. — Ну что на берегу делать? Выходной же!

В заливе, словно белые бабочки, полетели по ветру серфингисты.

— Дела не будет, ерунда, а не рыбалка, — расстроенно сказал Степан. Сбросив брюки, прыгнул за борт и поплыл подальше от лодки:

— Вода — кла-а-асс!

Никита тоже стал сматывать удочки. Из-за третьего скалистого выступа выскочила, ровно стуча движком, моторка рыбинспектора.

— Бог в помощь, — пристально глядя из-под длинного вельветового козырька кепки, бросил Валентин.

Никита взялся за весла.

— Что улов? — поинтересовался рыбинспектор.

— Солнце светился в окне, рыбка плавает по дне, — ответил Никита.

— Идите в Змеиную. Там рядом сброс из канала, — посоветовал Валентин.

— Ну и что как сброс? — буркнул Никита.

— Степа объяснит, если еще не забыл законов моря! — крикнул Валентин и, запустив движок, помчался по своим делам.

— Чего это он про Змеиную?

— Так планктона там больше. Вместе с канальской водой всякие организмы микроскопические, полезные для планктона, в море попадают...

— Ну и что?

— Значит, там и малек жирует. Значит, может и кефаль попасться. Уж бычок наверняка там есть.

— Терпеть не могу змей. Просто воротит и мандраж бьет, когда вижу этих толстых бычколовов.

— Да брось, ерунда! Мальчишки руками берут, ужаков этих... Поехали. Валька советует, значит, знает.

Едва в бухту вошли, еще заякориться не успели, как слева по борту услыхали шумный всплеск. Никита вздрогнул, оглянулся.

— Ерунда! Думал, что гигантский ужик шумнул? — рассмеялся Степан.

— ИдитыСтепазнашькуда, — без пауз, единым духом выпалил Никита и облегченно вздохнул. — Никогда я к морю, видать, не привыкну. Вроде и родился неподалеку от него, а вот ничего во мне морского и не прижилось.

— Это какой-то чудик вон с того камня сиганул. Каких только любителей теперь тут нет, — продолжал Степан. — Купаться в бухте, где ужаков кишмя!

Стали разматывать спиннинги.

— Эге, ерунда какая, — снова подал голос Степан. — Это же наш Вася Конешно резвится.

Вася между тем уже вылезал на камень, толкая перед собой что-то плоское, напоминающее блюдо.

— Глянь, Никита, кажись, камбалу поднял.

Вася этот возглас расслышал и откликнулся:

— Правьте сюда, любители, у меня и на вас хватит.

— Поехали, что ли? — дернулся Степан,

— Так мы с тобой ничего не поймаем, если будем мотаться с места на место.

— Ерунда, если клюет, так будет клевать.

Подошли к просторному довольно высокому камню, круто обрывающемуся в воду.

— Приветствую бригадира и подпаска, — отжимая реденькие волосья на затылке, сказал Вася.

— Ты чего тут? — деловито поинтересовался Никита.

— Глядите, — Вася прыгнул с обрывистой стороны камня, нырнул куда-то в тень его и поднял на поверхность сетчатый мешок, в котором теснились с десяток мощных калканов.

— О-о-о! — вырвалось у Степана. — Как тебе удалось? Снастей не видно. Руками ты их, что ли?

— Спокойно! — отпуская тут же ушедший под воду мешок, Вася взял с камня широколезвый охотничий нож и, посмотрев в прозрачную воду, с мальчишечьим воплем нырнул. Через минуту вытолкнул на поверхность калкана. В спине у рыбины, ближе к голове кровавилась рана.

— Так я их и ловлю...

Степан сплюнул в воду.

— Зачем тебе столько? — спросил Никита.

— Правда, многовато получилось, увлекся! — деловито ухмыляясь, ответил Вася.

— Варвар ты, Вася! — сказал Степан.

Вася поглядел на него, затем перевел взгляд на бригадира. Не увидев сочувствия, смутился.

— Поделим на троих, — предложил.

— Валик сказал, не более пяти кило, — Степан посмотрел на Никиту.

— Тут есть экземпляры каждый по пять кило, — хмуро ответил на взгляд Степана Никита.

Вася, уловив перемену, пришел в себя, засуетился.

— Я не жадоба, поделимся. И впрямь много получилось. Мне и не дотащить за раз. Хотел на лодке пойти, да передумал почему-то? А вы как раз с лодкой.

— Тут неподалеку Валик катается!

— А ну его! Чихал я на этого чокнутого, — и вовсе осмелел Вася.

Слово «чокнутый» окончательно отрезвило Степана. Он вспомнил, как Вася насмехался над ним, когда он рассказывал о своем сидении на экскаваторе из-за снарядов; как, прослышав о том, что его ужака спас, покрутил у виска пальцем, посоветовал обратиться к невропатологу. А потом всем пересказывал историю Степана и, хохоча, называл его чокнутым.

— Все у тебя чокнутые, один ты нормальный! — взорвался Степан. — Смотри, как бы...

— Ты это, ты мне угрожаешь?! — окрысился Вася.

— Давай свой чувал! — заорал Степан. — Сейчас поедем к Валику!

— Кто ты такой! — набычился Вася и схватился за нож.

— Кто я? Кто я? — понесло Степана.

— Рыбинспектор выискался еще один. Подпасок ты бригадирский. Подлиза к начальству. На рыбалочку возишь... Чихал я на вас!

— Ах ты, браконьер! — взвился Степан. — Давай мешок! — Он спрыгнул в воду и стал вытаскивать затопленный в тени камня сетчатый мешок.

— Брось мешок! — заорал Вася. — Не лапай, не твое!

Он тоже очутился в воде и давай вырывать свою добычу.

Перевес был на стороне Степана, потому что Вася боролся одной рукой. В другой у него был нож.

В момент, когда Никите показалось, что Вася ударит Степана ножом, он тоже выскочил из лодки и схватил Васю за запястье. Вася заорал благим матом, выронил нож.

— Грабители, ворье! — кричал он, карабкаясь на камень. Ноги скользили. С мокрых трусов стекала вода; цветастые, просторные, они облепили тощий зад Васи, делая его маленькую фигуру нелепой и беззащитной.

Мешок снова затонул. Степан и Никита, устало дыша, держались за лодку, не глядя друг на друга.

— Ворье, губители-грабители! — плакал Вася. Он плакал, как наказанный несправедливо малец. И это окончательно сбило Никиту и Степана с толку.

— Да гори он со своими камбалами! — вырвалось у Степана.

— Их тут видимо-невидимо. Они обожают в мутной воде пастись... Тут рядом сброс из канала, малька пропасть, вот они и жируют в бухте, — сквозь слезы объяснял Вася. — Я забылся. Я не хотел столько...

Никита влез в лодку, взялся за весла.

— Постойте, — протянул руку о Вася. — Будьте людями, возьмите половину. Мне все не дотащить.

— Нам не надо, — отводя взгляд от Васи, отрезал Никита.

— Святые, да? Чистенькие? — опять закричал Вася.

Степан тоже полез в лодку. Видя, что они не собираются ему помочь, Вася отчаянно взмахнул рукой и принялся выволакивать мешок на камень...

После рыбалки, расставшись со Степаном, Никита решил наведаться к матери в Мужичью. Жена в командировке. Тошно одному в комнате общежития сидеть. Явился к матушке, а та и рада. «Чего тебе, сынок, с такою жинкою мучиться? Вертайся домой. Найдешь еще и молоденькую. Зачем тебе перестарка-то? Кто не ошибается в твои годы?» — «Мои года такие, что стыдно ошибаться, мать. А пришел я к тебе потому, что скучаю по тебе. А возвращаться насовсем, видно, не придется. Нам с Мариной скоро квартиру дадут». Побыл у матери час от силы. Едва и его выдержал. И что она за человек? Ничего ей такого плохого Марина не сделала, а вот взъелась, и все. Может, смягчится, когда ребенок появится. В городок пошел пешком. И не по дороге, а напрямки, степью, мимо озера, мимо котлована. Увидел технику, остановился. Спустился в котлован, влез на экскаватор. Задумался. Солнце уже село. Сверчки завели старинные свои песни. Слушал, слушал и не заметил, как вздремнул.

Вася Конешно ходил по Красным Кручам с мешком — тяжелым, глухим, пропитанным морским духом — и предлагал встречному и поперечному: «Возьми калкану. За так отдаю. Чесслово, свежачок. Сам утром в Змеиной бухте наловил». Люди брали неохотно. Уж не укачанную предлагает? Кто сильно сомневался, отходил. Более трезвые понимали, что укачанной рыба не могла быть, шторма ведь не было. Брали тяжкие плоские рыбины и видели на спинах следы ножевых ударов, заглядывали в жабры — те были еще розовые; успокаивались окончательно. Оглядываясь, несли по домам, радуясь неожиданной добыче. Вася глядел им вслед, про себя ругаясь: «Вот народ! Никому и в голову не придет хотя бы для вида упрекнуть! Что ты, мол, Вася, совесть бы поимел камбалу не в сезон губить! Чихать им на матушку-природу! Разве ж им камбалу есть? Бычка поганого им жалко отдать. Не стоят они и его!»

И это помогало. Вася от такой своей ругани веселел, ибо чувствовал себя чище и достойнее тех, кто брал у него рыбу, которую он, не совладав с жадностью, добыл утром, которую не знал бы куда и девать, если бы не эти люди.

Купили у Васи камбалу какие-то чужаки, проезжавшие на «Жигулях» мимо Красных Круч. После чего заглянул в магазин, взял бутылку хереса, выпил от огорчения. К городку подошел, и так ему захотелось что-нибудь потихонечку затянуть. Спеть что-то такое, для души. После огорчения захотелось погреть душу песнею. Когда-то в детстве мать певала по вечерам. Ох и песня ж была! Ласковая, грустная. Про Васылька, что сено косит. Прямо за душу брала, аж до слез хватала. У матери всегда, помнится, глаза мокрые были, когда пела она. А у Васи и сейчас внутри песня эта звучит. Какие же слова в ней? Не вспоминаются, хоть умри. Простые-простые слова, а вот и забылись почему-то. Что же это такое? Звучит песня в душе, а спеть Вася не может, слова забылись.

В те поры, когда мать запевала эту песню, Вася все у нее допытывался: «А правда, мама, война кончилась?» — «Кончилась, Васылько, кончилась, хай же ей грэць!» — сквозь песню отвечала мать. Тогда она была совсем еще молодая. Вася не помнит, как она тогда выглядела. Вроде ничего была, а вот замуж никто ее не взял. Наверное, потому, что с дитем была. Кому нужна с дитем? Нетронутых девок было много. Полно было незамужних. Не брали даже девок, что из-за войны перестарками к тому времени оказались.

И горько Васе стало от этих неожиданно навалившихся воспоминаний. «Кончилась война или нет? Мама?» — «Кончилась, Васылько, кончилась уже». Вася хотел всегда спросить у матери еще об одном, во что не верил. Про батьку своего: вернется он или на самом деле пропал на войне? Было Васе семь — восьмой тогда. Совсем дитя, а вот докумекал, что нельзя у матери такое спрашивать. Почему-то казалось, что нельзя про такое спрашивать. Просто ждал. Не верил и ждал. Вдруг батько отыщется, вернется.

Возвращались другие. И в Красные Кручи. Дядька Захар Колосов, контуженый. А потом светился, как тарань или бакабаш вяленый. Он еще построил потом Фелюжий нос. Памятник не вернувшимся с войны. Просверлил на железе памятника и Васину фамилию. Даже после этого Вася все еще надеялся, что батька вернется. Ждал Вася. А мать пела по вечерам. И плакала.

Уже у самого дома почуял Вася беспокойство. Ускорил шаг. Толкнул дверь.

— Мам, что вы, а?

Матрена сидела у стола. Маленькая, серая, словно степная птичка.

— Дэ ты, сынок, ходышь?

— Что ты, заболела?

— Не. Здоровая. Ты дэ ходышь?

— Рыбу сжарила?

— Хай вона пощезнэ, рыба твоя, сынок!

— Что ты?

— Иди до лодки. Там тэбэ инспектор...

— Валька? Иванов?

— Та хто ж еще?

Вася выскочил из хаты. Перешагнул через повалившуюся загородку.

Точно! Рядом с его лодкой качается катер рыбинспектора.

— Явился? — раздалось сзади.

Вася резко обернулся, так его этот голос врасплох застал.

— А что? — негромко спросил.

— А ничего. Судить будут тебя, негодяя. Сейчас я заберу твою лодку. А потом, завтра... Завтра же поеду в прокуратуру. Хватит! Надо же с кого-то начинать, чтоб другим неповадно было.

— С меня, значит, начать хочешь, чтобы другим неповадно, так?

— Да ты к тому же и нетрезвый!

— Не твое дело. Ты мне не начальство. К тому же сегодня выходной.

— Я лодку забираю. — Валентин двинулся к воде, занес ногу, чтобы ступить на свой катер.

— Геть! — заорал Вася. — Тока тронь лодку!

Валентин обернулся резко:

— Ты мне еще угрожать? Ворюга! Вредитель!

Вася выставил руки вперед.

— Иди, иди ко мне. Поговорим.

Валентин подошел, и, не успел Вася схватить его, как получил сильный удар по рукам.

— Так ты еще бьесся? Ну что же, первым начал... — Вася пригнулся, норовя ответить на удар. Но рыбинспектор увернулся. Вася потерял равновесие. Упал. Оцарапал лицо о ракушки.

— Завтра не ты, а я на тебя в суд подам. Сниму побои и подам, — сопя и чертыхаясь, поднимался Вася.

— Ты не только ворюга, но и трус к тому же, — спокойно сказал Валентин.

— Я трус! Я труссс! — зашипел Вася. — Сейчас поглядим. Сейчас, — широко разведя руки и отступая, бормотал он. Чувствуя, что поваленный плетенек близко, рукой подать, рванулся к нему, стал выдергивать полусгнивший колышек. — Сейчас я тебя пришибу вот этим дрючком. Счассс!

Валентин отвернулся от него. Шагнул в свой катер и стал запускать мотор.

Видя, что его угрозы не приняты всерьез, Вася бросил колышек и кинулся к воде.

— Стой! Куда тикаешь?

Валентин не ответил.

— Сам трус! — крикнул Вася. — И свидетелей у тебя нет!

Валентин оставил в покое движок катера.

— Есть, есть люди, которые видели...

— А-а! Это ты бригадирского подпаска имеешь в ввиду! Этого мозгляка! Этого никудышного, чокнутого. Так ему никто не поверит!

— Я имею в виду тех, кому ты сбывал рыбу. Много денег сгреб, ворюга?

— Все мои, все! — снова, теряя контроль над собой, закричал Конешно.

Взревел мотор катерка. Голос Васи потонул в шуме.

Катерок тронулся и поволок за собой лодку.

— Не трогай! Не твое! — орал Вася и метался по берегу. — Ну ладно! — бормотал Конешно, слушая удаляющийся рокоток инспекторского катера. — Я ему покажу! Я до него доберусь! Он у меня на коленки станет... — Василь бросился в дом. И под испуганные вопли матери, все видевшей и слыхавшей, пытавшейся помешать сыну, сорвал со стены ружье. Заметался по хате, находя патронташ. — Я ему покажу, как на своих руку поднимать. Нашел крайнего. Другим, значит, можно. Эге! Других он боится. А на мне решил отыграться, власть показать решил... — Выскочил во двор. Шарахнул в небо из двух стволов и заорал: — Убью-ю!

Вся деревня слыхала его сумасшедшее «убью-у-у!».

Вроде и ненадолго забылся Никита, вдруг услыхал сквозь сон: вроде шумнуло что-то на бруствере котлована в противоположном углу. У экскаватора другого. Подумал: ветер, что ли, разбирается? Отряхнулся Никита от полудремы. Тихо. Показалось? И снова думы навалились тревожные. О Марине, о матери.

Холодные ночи начинаются. Сверчков почти не слыхать. Какой-никакой когда-никогда скрипнет — и молчок. Никита поежился и вздрогнул от довольно явственного звука. Ударило железо. Звук донесся со стороны соседнего экскаватора. Курочит кто, что ли? Сразу же вспомнилось: то один, то другой экскаваторы простаивают. Вроде как нарочно кто-то их ломает. Пойти поглядеть? Неужели кто-то вредит вот так ночами, когда в котловане никого? Никита осторожно спустился наземь. Заходя с теневой стороны, стал приближаться к экскаватору. Звук повторился: осторожный, тихий. Хоронясь, бегом приблизился к самой машине. И понял: кто-то орудует, ключами работает.

— Что надо? — выскочив из-за ковша, гаркнул Никита.

Маленькая фигура замерла. Грюкнул выпавший из рук ключ. Человек бросился бежать. Никита без труда настиг его и подставил ногу. Беглец со всхлипом растянулся, и видно было, что ушибся при падении. Никита неторопливо подошел, наклонился. И тут же повалился навзничь. Человек, резко поднявшись, коротко ударил Никиту в переносицу чем-то твердым. Никита не потерял памяти. Подумал: не кулаком ударил, не кулаком. Быстро подхватился, погнался за карабкающимся на бруствер человеком. Успел схватить за ногу. Сильно рванул на себя. Глаза запорошило пылью.

— Убью-у! — закричал беглец. Но Никита уже завернул ему руку с небольшим гаечным ключом и ударил по шее.

— Ууууу! — завыл человек. И Никита узнал его.

— Вася?! Это ты, Вася?

— Бррригадиррр! Отпусти, прошу! — Вася пытался вырваться еще раз. Рванулся, но боль в суставах завернутой за спину руки дала себя знать, и он снова взвыл, выругался.

— Ты зачем ударил меня, Вася?

— Отпусти руку. Больно!

— Посмотри, зараза, что ты сделал мне! — закричал Никита, не отпуская руки.

— Не могу посмотреть, больно повернуться и темно...

Никита отпустил Васю. Тот сел наземь и еще раз выругался, потирая руку.

— Вывихнул ты мне ее, бригадир. Как теперь работать?

— Успокойся! Работать в бригаде ты больше не будешь!

— Это почему же?

— Вредитель ты!

— Я? Вредитель! Это надо еще доказать! Может, я пришел подремонтировать машину.

— Ночью? Видать, в темноте перепутал — в чужой экскаватор залез?

— Может, и так...

— Ясно!

— Что тебе ясно?

— То, что ты тип. Браконьер и вредитель. Судить будем тебя.

— Кто судить? Ты? Тоже мне судья нашелся!

— Ладно, — успокаиваясь, проговорил Никита. — Скажи, зачем ты копался там? — Подождал ответа. Его не было. — Выходит, что все поломки на твоей совести. Кран ты тоже?

— Кран! — закричал Вася. — И кран. И все поломки. И все другие неурядицы. Все я! Я! Я! Я! — орал Вася. — И то, что котлован стали копать на полгода позже, все я. И отсылал технику строить санаторий. Я подсунул в котлован мины и снаряды. Я мамонта закопал, чтобы остановить работы... Я!

Никита опешил.

— Ты сумасшедший?

— Да! Да! Чокнутый! Я — чокнутый, — закружился Вася, приплясывая.

— Вот то-то же и есть! Вот именно! Темнота беспросветная. И вредитель! Иди домой, завтра иначе будем разговаривать.

— Ничего завтра не будет! — ответил на это Вася.

— Еще как будет!

— Ты спробуй докажи. Тебе же никто не поверит!

Выпалил и пошел прочь. Никита шагнул было следом. Но тут же остановился. Вполголоса выругался. И ему показалось, что вся эта нелепица ему пригрезилась.

Чтобы Вася... Чтобы он... Чушь какая-то. Бред. Да что ему тут понадобилось? Насос, что ли, в огород хотел поставить? Никита долго еще стоял потерянно. Чувствовал, как саднит переносица. Потом двинулся следом за ушедшим Васей.

Перед тем как пойти в общежитие, Никита заглянул в медпункт. Дежурная фельдшерица заклеила ссадину пластырем. Молча. Не впервой у нее такая работа по ночам.

Никита пошел к морю. Из головы никак не шли бредовые выкрики Васи. У Фелюжьего носа опустился на корточки, долго глядел на именослов, высверленный в железе. Потом перевел взгляд на море. Оно было тихим. И вот в самой глубине этой огромной тишины загорелся костер. Так ало и дружно горит только сметанная скирда новой соломы. И горело в море так же недолго. Неужели сейнер? Но тут же Никита понял, что Это ночной мираж. Но мираж, снова затревожило душу, из ничего не бывает... Значит, где-то сгорело... Вороной вспомнил, что на той стороне залива — автострада. Возможно, автомобиль, авария... Нет, отмахнулся Никита от мрачных картин воображения. За автострадой поля. Видно, сгорела скирда... Где-то за горизонтом в небо воткнулся луч мощного прожектора. Казалось, что свет бьет из самой пучины. Вроде из-под воды. Даже немного жутковато стало от этого зрелища. Луч погас. Никита поднялся и пошел восвояси. Завтра предстоял нелегкий день.

Долго стучался в общежитие. Дежурная, узнав Никиту, ворчать не перестала. Поглядывала на его лицо со значением. Наконец не выдержала. В спину уходящему по лестнице на свой этаж бросила:

— Жинка приехала из командировки, ждет с вечера, а его носит где-то...

Дверь, едва Никита звякнул ключами, отворилась.

— Что с тобой, Китушка? — Марина испуганно прикоснулась к наклейке на лице мужа.

— В темноте ударился, наткнулся на сук.

— Обманываешь... — Марина вздохнула, улыбнулась, пытаясь скрыть беспокойство. — Загулял, мой милый... Так мне, старой, и надо...

— Давай-ка позавтракаем, — предложил Никита. — Спать некогда. Скоро на работу.

В МОРЕ

Давно Жменя к сетям не шастал. Руснак знает: давно уж. Евграф ночи напролет глаз не смыкал, стерег момент, когда же сосед на разбой пойдет. Все иначе теперь меж ними. Жменя больше не бахвалится, — неуловим. Достал его Руснак и жестоко наказал. Чуть Жменя жизнью не поплатился. Не может теперь Жменя, черным оком на хату Руснака кося, сказать обидное в адрес рыбинспектора. Отплатить хочет Жменя Руснаку, а как сделать это, не придумал пока. Ничего, что-нибудь придумается, жизнь подскажет. От оконца не отходит Жменя. Знает он Руснака. По одной походке определяет, пойдет ли старый ночью берегом Досхия слушать море. Пойдет — обязательно наслушает каина. Не Жменю — так другого. Вынюхает старый, по следам на песке вызнает: есть в море разбой.

Не рано и не поздно в этот вечер прошел Руснак через двор. Походка не боевая. Слабо как-то руками машет. Видать, совсем не то настроение у старого.

Прежняя сеть поистрепалась. Новую достал Жменя. И цветом подходящую, и ячеею что надо. Рыба да снасть — нелегкая ноша. Самому не справиться.

Жена как чувствовала, что без нее не обойтись мужику. Тот едва рот открыл, чтобы позвать ее на срезку, согласилась. Легли с вечера пораньше, чтобы до первых петухов выйти. Ночь начиналась подходящая. Шторм затихнет к утру. Обнимая задубевшими, покрученными ревматизмом руками тяжело дышащую подругу жизни, аханщик, чтобы не молчать, обронил: «Осенеет...» Жена тоже, чтобы не молчать, возразила: «Бабье лето, не забудь...» Аханщик хрипло хохотнул, хрустко прижал к себе жену и вдруг обеспокоился, разъял руки и отвалился навзничь. «Ты чего это, Жменя?» — приподнялась на локоть Санька. «Что-то сердце затрепеталось», — ответил он устало. «Говорю тебе, брось дымарить. Какие твои годы! Внуки скоро пойдут, поберегся бы...» Жена протяжно зевнула и стала умащиваться на правый бок. «Ты дочку поздравила?» — подал голос Жменя. «А как же, еще третьего дня». — «Сколь перевела? — Жменя поднялся, всматриваясь в лицо жены. — Чи ты спишь?» — «Почти что...» — зыбко ответила жена. «Я говорю, сколько перевела дочке?» — «Пятьсот». Жменя снова лег на спину. Мало. «Она же просила тысячу». — «Успеется. Пусть сживутся как надо. Что-то не шибко зять нас празднует. Так и глядит, так и зырит глазами, словно уполномоченный... Поживем — побачим. Я и так им с новогодья кажный месяц не меньше сотенной посылала... И куда они те деньги девают?» — «Так они же студенты, на учебу идут деньги», — пробормотал Жменя. «Учение у нас бесплатное», — не сдавалась Санька. «Кому бесплатное, а кому и подплачивать приходится. Теперь каждый подработать не против». — «Не‑е. Наша всегда училась самостоятельно». — «То в школе, а у техникуме, может, и не поспевает. Что равняешь деревенскую девочку с городскими пронырами...» Санька тяжко зевнула и спросила протяжно: «Ну что, спать будем?» Жменя не ответил. Он уже спал, беззвучно дыша. Он всегда спешил уснуть раньше жены, потому что Санька особенно с вечера сильно храпела.

Жмене часто снилось одно и то же: смотрит он вглубь, а там у самого ахана белужина матерая с пузом — икры в ней пуд. Упершись в режу, проткнувшись в нее, рыба поворачивает, играя плеском, и... раз! Запутывается! Жменя наклоняется, тянется к рыбине и вдруг проваливается в воду, попадает в ахан ногами. Пробует выпутаться, начинает рвать крепкую пряжу ногами, руками, зубами и видит: белужина освобождается от мережи, уходит прочь, а он, Жменя, уже спеленат аханом накрепко и... просыпается.

— Санька, посмотри время! — срывающимся голом просит Жменя.

— Щас, — сразу же отзывается жена и, тяжко охнув, слезает с постели, идет в другую половину хаты-связки.

Жменя и так знает, что пора идти, потому что далеконько, где-то у самого поселка закричал неугомонный первый из петухов.

— Бутылки прихвати, — распорядился Жменя.

— Боюся я тех бутылок, Фома! — просипела сонно жена.

— Та чего ты! — раздраженно подал голос Фома. — Как маленькая! Возьми бутылки. Бачишь, у менэ руки зайняты.

Фома тащил громоздкий сверток с новым аханом, самодельный пятирожковый якорь.

Санька осторожно достала из погреба три бутылки темного стекла с горлышками, запаянными смолой.

— Куды их?

— До лодки донеси, там скажу, — старался взять спокойный тон Жменя.

Она зашла в лодку, высоко подняв раструбы рыбацких сапог. Жменя столкнул баркасец, перебросил через борт короткое неловкое тело. Взялся за весла и сноровисто погнал суденышко против наката.

Руснак решил идти байдой. И мотор на ней мощнее — стационарный, и в такую погоду устойчивее она.

Спускался к воде не спеша. Море шумело. Но Руснак знал, что это последние часы волнения. Море пахло горько, как отцветшая полынь. Руснак думал о Жмене. Фома — бедный человек. Бедный душою. Живет на земле, а красоты ее не видит. Дышит, а ароматов природы не чует, словно в насморке всю жизнь... Руснак, запуская двигатель байды, не боялся спугнуть Жменю. Знал, что тот уже далеко: слышит сейчас лишь ветер и шум воды.

Руснак шел предположительным курсом. И проскочил Жменю. Понял это, когда очень уж далеко за Пресную яму вылетел. Стал разворачиваться. А тут уж и светать начало. Чем светлее небо, тем тише вода. Красотища, и все!

Жменя слышал рокот руснаковской байды. Как раз собирался доставать ахан. Замер. Опять просчитался, подумал аханщик, чувствуя, как пот заливает шею и течет по спине под фуфайкой. Но байда прошла мимо. И Фома, облегченно ругнувшись, короткими руками стал выбирать ахан. В мереже было пусто. Фома остервенело тащил изорванную сеть в баркасец и бормотал:

— Вот бачишь, а ты бутылки брать не хотела. Счас поставим новый ахан, свернем в сторону и наглушим себе хоть какой-то рыбы.

Санька молчала, тревожно вглядываясь в сторону берега.

Вдруг звук мотора снова долетел до слуха Жмени. Он подумал: «Неужели все-таки старый шастает?»

Побыстрее управившись с аханом, Жменя погнал на веслах прочь в сторону от ставника. Стало совсем светло и тихо. Вода успокоилась. И вот на этой освещенной рассветом воде Фома увидел байду Руснака. Все-таки он. Ну и что? В лодке пусто... Осталось опустить за борт пару закидушек. Чем не рыболовля законная. По тут Жменя вспомнил, что в лодке старый, только что замененный новым дырявый ахан.

— Санька, кидай старый ахан! — успел крикнуть Жменя, видя, что байда разворачивается в их сторону. Санька стала вываливать гнилую сеть за борт, Жменя запустил мотор. Баркасец рванулся и стал уходить к берегу. Почему бросился наутек, а не поступил так, как только что собирался — не забросил для отвода глаз закидушки, не остался на месте, — Жменя и сам толком не понимал.

— Догонит, Фома! Догонит! — кричит Санька.

— Не ной! — озверился Фома.

Санька замолкла, глядя, как байда настигает их.

— Садись на руля! — гаркнул Фома.

Санька бросилась на корму, плюхнулась на банку. Фома достал из рундучка бутылку.

— Ты сказился, Фомка! — вскрикнула Санька.

— Замовчь! — не своим голосом, не глядя, осек жену Жменя.

Руснак приближался. Жменя вынул зажигалку, выщелкнул пламя, поднес к горлышку бутылки. Загорелся, разбрызгивая фиолетовые искры, шнур. Санька завизжала словно ужаленная. Жменя размахнулся. Бутылка упала в воду под самым носом байды. Жменя видел, как байда словно на дыбы встала. Дальше глядеть испугался. Отвернулся. Кинулся к рулю. И баркасец понесся от того места, где погружалась опрокинутая взрывом байда.

— Фома! Он же утопнет! — ревела Санька. — Фома, мы пропали! Пропали, пропали...

— Не ной! Никто и не узнает...

— Все одно пропали! Людскую душеньку сгубили...

— Я знаю его, — сказала Белуга-оттуга. — Он спас мне жизнь, когда мы вышли из ям, чтобы идти навстречу белой воде к нерестилищам...

Осетр-воевода:

— А ну-ка, сельди, чулаки, ставриды! Объявите морскому населению, что-де есть тут от людей человек, который все наши обиды выслушает, а вернувшись к себе, своим и расскажет. Пускай все придут и скажут ему наболевшее.

Быстро собрались они.

Осетр-воевода:

— Говорите же!

А они молчат. Робеют, что ли?

Сарганушко-дедушко:

— Распочну-ко, ибо нету, видать, сегодня тут более старого жильца Досхийского, нежели я.

Бьют челом и плачутся тебе, человече, сироты божии, Досхия жильцы. Тебе, человече добрый, на худого недоброго соплеменника твоего. Пришел он из вотчины своей, из райского мира к морюшку нашему, чтобы кормитися из него и достаток нажить. Долго алчности избегал, пока не понял беззащитности нашей, и стал побивать наше племя. Брал бы хотя из того, что попадалось ему в тенеты. Сколько их развешивал худой человек по водам нашим! Тонка их пряжа, да зело прочна. Нет у нас шипов тех, коими бы помогли братьям, попавшим в те мережи, нет у нас и зубов таких, коими могли бы мы сети изорвать. Косяки косяков, стада стад сгинули от глада и неподвижности в призрачных объятиях ахановых! Не приходил за ними худой человек, ибо не надобно и ему столького. Так почто же он развешивал столько сетей в наших водах?

Так и передай своим, что сказано тебе, ибо видим все мы, каков ты смирнехонек, а значит, и добр, ибо сказала же Белуга-оттуга, что спас ты ее перед уходом к нерестилищу!

Наверху закипали волны нового шторма. Человек дрогнул, и рыбам почудилось, что он согласно кивнул Сарганушке-дедушке. Вдохновленные таким обхождением, они оживились и заговорили бы сообща, если бы не присутствие Осетра-воеводы. Да и начала уже свою речь Камбала безбокая:

— Распочну и я слово свое про обиды. Подхожу я к самому берегу понюхать полыни, дух какой приятен и и крепок, да так, что проникает в наш мир, напоминая чистые ямы, куда уходим зимовать в лютые холода.

Из народа:

— Эхма, вспомнила что! Медуза-обуза в тех ямах залегла, лишив жильцов Досхия уюта и пристанища!

Камбала безбокая:

— Знаю доподлинно, как там, в их мире славно, ибо только видно мне тот мир, но и слышно, о чем говорят люди, идя мимо воды, чему рады, о чем поют, о чем плачут...

Из народа:

— Разве же плачут люди?

Камбала безбокая:

— И правда, как послушаешь, как поглядишь на их мир, так и подумается, что не знают они горе-беду и слезы.

Из народа:

— О-о-ох! А-а-ах ты!

Камбала безбокая:

— Меж собою не всегда добры люди. Но про то расскажу я вам после, когда уйдет спасатель. Нельзя ему задерживаться у нас долго, иначе разучится он говорить по-людски и ходить по суше.

Ох, человече, человече! Поместился на берегу самого милого и сладкого моря под именем Досхий! Подле гор и степи, где есть жирная суша, на которой ты выращиваешь добрые пшеницы и жита. Есть у тебя дубравы и сады. Полны духмяных древес и плодов они: виноградов, яблонь, жерделей, груш и вишен. И все это, сокровенное твое, тебе дано, тебе служит, на ветвях, как на руках.

Но не только плоти сокровища те предназначены угождать. Но и для души пища изобильная. Красиво все в мире твоем. И царят в нем краснопеснивые пернатые. Услаждают они слух твой и сердце твое радуют голосами своими.

По погребам твоим, господарь-человек, сколько понапихано яств: калачей да пирогов, блинов да киселей, гусей жареных, хлебов ситных. Полны чаны разносолов, моченых яблок, редьки и ягоды всяческой. Тяжелы гирлянды чеснока и лука, перца горького и сладкого. Есть меды в чанах и квас. Есть же у тебя и озера с медами. И кто хочет, изопьет прямо из оттуда. Спи у такого озера, прохлаждайся. Дыши ароматами, коих букет: из корицы да имбиря, гвоздики да кардамона да еще разного пряного коренья.

Разве мало тебе, человече? Море богато. Бери из него, но разумно!

Так и передай слово Камбалы безбокой. Так вот и перескажи!

Осетр-воевода:

— Поглядите-ко на знаки извечных ракушек, что покоятся в самых глубоких, самых чистых ямах — зимних квартирах наших... Что завещано в тех знаках нам? Тащи сюда, Краб глазастый, скрижаль нашу. Да гляди не повреди ее клешнями корявыми, ишь как хрупка она. Читай!

Краб глазастый:

— Я, Природа-мать, которая в муках и радости родила и сушу и Досхий, благословляю вас, детей моих, беречь все это веки вечные!

Дети мои, слушая эту грамоту, примите ее к сердцу, и не станет оно лениться, а будет в трудах крепчать.

Обращаюсь я не только к народу моря, но и к тем, кто вышел из моря.

Хожу я за вами, дети мои, наущаю уму-разуму. Мною направляются и стопы человечии. Когда человек оступается, успеваю поддержать его, поучая: уклонись от зла, сотвори добро, найди мир, отгони зло и живи во веки веков. А человек при этом, слыша наставление, думает, что совесть его с ним говорит...

На том и кончил читать Краб глазастый.

Осетр-воевода:

— Возвращайся в вотчину свою, ибо поверили мы тебе, человече! Поведай соплеменникам, что познал ты у нас.

Оглядел Осетр-воевода народ Досхийский и воскликнул:

— Ну, что, други, давайте разом подмогнем гостю нашему выйти на свет и ветер! Там шторм и кипит вода. Скоро шторм доберется и до нашей глубины придонной. Уйдемте в ямы, поторопимся, но сначала проводим гостя.

Сгрудившись, рыбы подняли человека и понесли его к берегу, открытому, с пенными заедами, словно рот гигантского голодного птенца.

Глазами, омытыми глубокой водой, ставшими столь же чистыми, как сама вода моря, Руснак увидел новое небо и новую землю.

ПЕРВЫЙ КУБ

Андрюха проснулся. Будильник еще не подобрался к назначенному часу. Он зазвенит, когда Андрей Колосов, наскоро перехватив кружку молока с хлебом, поцеловав мать, уже побежит по сонной августовской улице, где в жухлой траве обочины зоркие домашние птицы вовсю подбирают рассыпанные ночными рейсами последние зерна нового хлеба.

Валентина Колосова — массивная, медленная — посмотрит сыну вослед и почему-то — бывает такое у женского пола, да еще в таком солидном возрасте — всплакнет. И заболит у нее сердце. И не отпустит до самого начала праздника. А когда круговерть небывалого гулянья, какое здешним местам и не снилось, уже начнет потихонечку, словно добрый штормяга, закипать музыкой и голосами, гудом грузовиков, везущих высокопробный бетон к котловану, Валентина забудет всякую всячину жизни своей неудавшейся. Накинет на могучие плечи тонкую пуховую шаль белую и пойдет с людьми в степь и узнает, что этот праздник — праздникам праздник. И снова заплачет. Что делать? Малые дети — малые радости. Большие дети — большие заботы!

На пути к сопке Андрюха Колосов остановился, чтобы посмотреть на вулкан. Тот стоял вдали, в дымке степной, формой и высотой напоминая скифский курган, в котором захоронены по крайней мере и сам бог войны кочевников, и все его войско. Что надо вулкан... Бегал Андрюха в детстве к вулкану, чтобы посмотреть, не собирается ли тот дым пустить. Потому что, говорила бабка, когда еще в хорошей памяти была, если над вулканом дым — беда придет. А если дым густой и его много, война может начаться. Ведь курился он всю войну, не переставая. В деревне всякий, выйдя во двор спозаранку, первым делом на вулкан глядит. Вот он, рядышком, рукой подать. Вершина у него словно бульдозером срезанная. Это потому, что кратер. Он своим дымом верхушку холма сжег. Бегал-бегал Андрюха, пока не успокоился. Видать, не будет войны, коль вулкан не дымится. Да и кратер землей зарос. Вроде и не было на вершине никакой дыры. Успокоился Андрюха. Другую заботу вместо беготни на вулкан нашел. Радостную. Станет на склоне его. Солнце едва от моря оторвалось. На него, пунцовое, глядеть не больно, приятно. Ждет Андрюха, пока в его сияние жаворонок попадет, словно в тонкой розовой сетке запутается. Сетка тонкая и слабая — птичка трепещет в нем недолго. Красиво так. Крылья растворились в движении. Копошится жаворонок, кувыркается в розовом плену, пока не освободится. Поглядишь на это, и уже не хочется ловить птаху. И так всю ее увидел, словно в руках подержал. А в детстве нет сильнее желания, чем желание подержать птицу в руках.

Всегда в праздник вспоминается такое. Надо же, бабка на память пришла. Дядьки снились, дед... Может, и надо так, должно так быть, чтобы и в самой великой радости люди не забывали тех, кому обязаны всем? Закон природы, наверное! Хороший закон.

Андрюха двинулся к плосковерхой сопочке, удобно возвышающейся над степью, — с нее видно далеко вокруг: и город, и море, и деревня над рыжими кручами, и вся стройплощадка как на ладони. На сопочке все в полном порядке. Деревянный настил под рояль. Подведены к розеткам электрокабели прямо от ЛЭП. Специально две деревянные мачты поставили. Зенкин приезжал, крутил маленькой лысой головой:

— Все это затраты... И какие. И ради чего? Ради сомнительного эффекта. На один день.

Были на нем вельветовые штаны-дудочки, серый какой-то батник с мятыми рукавами. Зенкин боялся обгореть на солнце, постоянно то откатывал, то закатывал рукава.

— Почему на один день? Теперь все праздники так будем праздновать. Чтобы на всю степь музыка, — возразил кто-то из ребят.

Зенкину не понравился тон возражения. Уж больно безбоязненный был тон. Но Зенкин знал, как осадить неуважительность к себе.

— Как фамилия? — деловито спросил он у возразившего.

Тот смутился. Зенкин повторил вопрос.

— Зачем вам фамилия? — заметно заробел парень.

— Отвечай, когда спрашивают! — резко наступал Зенкин. И этим самым допустил промах. А промашка вышла потому, что парень как-то уж очень заметно заробел. Заробел, но, услышав в тоне председателя постройкома нотки вздорности, быстро пришел в себя.

— Будем знакомы! — сказал парень и с улыбкой протянул руку Зенкину.

— С кондачка такие вопросы не решаются, — невольно пожал руку парню, записал фамилию в крошечную серенькую книжицу.

— Почему с кондачка? — подал голос Андрюха. — Вороной знает. Мы на комитете обсуждали сценарий. Абуладзе в курсе. Дал «добро». Товарищ Руснак не против... Жаль, вас не было на месте.

— Да, я был в командировке. Без моего согласия решили. Но имейте в виду, все вышеперечисленные товарищи не отвечают за материальные ценности. Им что? Они пожалуйста, всегда согласны. А я отвечаю за каждый инструмент. Рояль, знаете, сколько стоит?

Андрюха вспомнил этот разговор и усмехнулся. Зенкин не вредный, он просто суетится. Прежде чем сделать дело, примеривается — так вот, по-своему. Надо было и его на свадьбу пригласить, эх, запамятовал. Получится нехорошо. Все придут — и парторг, и начальник стройки, а председатель постройкома — нет. Подумает еще чего! А ведь он один из первых поддержал на парткоме кандидатуру Колосова в комсорги вместо Никиты. Даже запоминающиеся слова сказал. Мол, парень любит людей и так далее...

Андрюха стоял на сопке, пристально глядя на стройплощадку, вбирал в себя дух родной земли, словно бы напоследок, словно бы перед разлукой. Он это чувствовал и не понимал, откуда это чувство в нем. Ему было одновременно и грустно и легко. На сердце легко, а душа сжимается. «Может, потому, что женюсь, — пронеслось вдруг в сознании. — Может, не надо бы, может, рановато?»

Степь дышала, вздымаясь холмами, трепеща на ветерке выгоревшими на солнце травами. Однообразно, но нетомительно звал кого-то жаворонок. Дальний курган с деревцем на гребне напоминал домик с дымком над трубой.

Тишина вдруг повисла над морем, озером, степью, вулканом. Стройка остановилась, потому что достигла одного из важных моментов своего бытия.

Над котлованом импровизированная трибуна — два тяжелых грузовика съехались, состыковались торцами кузовов. На кузова, образовавшие довольно вместительную площадку, взошли гости праздника, избранники строительного коллектива, руководство. Скоро они скажут каждый свое слово. Правда, сказать его надо так, чтобы оно проникло в души других. Не каждый может так. Но вот Руснак дает слово Богдану Жванку.

— Есть люди, которые склонны из недостойной человека жалости к себе восклицать в трудные моменты: что я видел? А ничего я в жизни этой не видал!.. («Дал, дал, дал!» — понеслось над озером, дамбой к вулкану, а оттуда в кроны древовеков, не сдавшихся подземной горькой воде, спугнуло чаек с камней трех скалистых выступов.) Многие, особенно молодые, люди стремятся уехать куда-нибудь, поездить по земле. И большинство из таких людей так и не находят пристанища, пока не вернутся домой! («Мой, мой, мой!» — отозвалось откуда-то со стороны деревни Святыни.) Я глубоко убежден, что человек должен прожить свой век там, где родился. Только такой человек может быть по-настоящему счастлив.

Колчедан наклонился к плечу Арины и прошептал: «В этом что-то есть. Горцы, сидящие на одном месте, живут по сто пятьдесят лет!»

— Вот вы меня сейчас слушаете и, возможно, думаете: видать, Жванок перепутал тексты своих речей. Прихватил не ту, что написал к случаю закладки первого куба. Действительно, я не собирался выступать с такими словами, которые сейчас говорю. Я написал заранее совсем другое. Но мне кажется, что мне пришли сейчас самые подходящие к случаю слова. Вот мы и дожили...

Никита глядит на Марину. Не узнает жены. Она изменилась. Дело даже не в том, что от былой фигуры мало чего осталось. У этой женщины теперь другое лицо. Изменился цвет глаз. Глядит она на ковыль, глаза пепельные. Глядит на небо — голубые. И нет в них для Никиты того света, который звал его, притягивал. Не нужен я теперь! У нее другая забота, думает Никита, забота о будущем сыне...

— ...Дожили до этого необыкновенного часа. Мы видим момент пересотворения. Качественный скачок. Тот самый, по диалектике. Время накопило количественный потенциал. Долго копило. Стоило это нам и крови, и жизней...

«Стоило!» — вдруг резко и неожиданно прокричала пестрая птица сорокопут. И этот ее крик перекрыл на миг голос человека. Никто ничего не понял. Выступающий лишь на мгновение прервался. Птица сидела у самого микрофона на крышке рояля. Того самого рояля, который не хотел ставить на близлежащей сопке Зенкин. И теперь только он понял, что это. Он потихоньку сошел с трибуны, отыскал в толпе Андрюху Колосова, что-то внушительно ему сказал. После чего Андрюха бросился на сопку, а Зенкин вернулся на трибуну.

— И вот эта стройка. Ее ведет человек. Но стройка эта и явление природы. Природа продиктовала нам необходимость этой стройки. Она же и не позволит нам делать это дело плохо. Она — самый первый и самый строгий судья.

Марина вздрогнула. Прижалась к Никите. «Так долго говорит, — прошептала она. — Дольше, чем все!»

— Запомните этот час! Внуки ваших внуков непременно спросят: неужели когда-то все было не так, все было другим, все было иначе...

Загудели бетоновозы. Все красного цвета, с вертящимися емкостями, где высокопробный бетон смешивался, смешивался, смешивался, пока его не стали выгружать. И вот уже кран несет этот бетон по воздуху и выливает на арматуру.

И пошли непрерывным потоком КамАЗы. Около десяти суток беспрерывно будут возить они бетон, пока не зальют положенные тысячи тонн в основание реакторного отделения.

Рояль на сопке зазвучал мощными аккордами. Запел на всю округу. Началось гулянье.

Море и степь, озеро и недалеко стоящий лес как бы подхватили это счастливое состояние, охватившее людей. Они дохнули на сопки предвечерней прохладой. Зной рассеялся. На улицах городка, на песке у воды задымились мангалы, и душистое мясо, нанизанное на шампуры, наполнило воздух сокрушительным духом насыщения. Хлопали пробки, фонтанировали зеленые бутылки. Их содержимое наполнило мир запахом винограда. Облачко этого духа долетело до августовской плантации будущего винограда, и несколько гроздей сразу созрели.

Это их отыщет, пользуясь тем, что сторож отлучился поглазеть на закладку основания реакторного цеха, Лида и принесет на сопку к роялю. Там и начнется пир. Слегка захмелевший от молодых ягод руководитель ансамбля объявит в микрофон на все четыре стороны:

— Сегодня у нас всех, друзья, двойной праздник: закладка первого куба и День строителя. У Андрея Колосова и Лидии Пшеничной — тройной. У них сегодня свадьба!

Валентина Колосова как раз поднесла к губам бокал с шампанским.

— Я... Што я чую?

— Выходит, тетка Валентина, побрались они, — ответил Вася Конешно и выпил свое вино. Взял шашлык и вцепился в него крепкими молодыми зубами.

— Как же... это? — Валентина Колосова сорвалась с места, уронила невесомую белую шаль за спину.

— Неправильно поступил Андрюха, — осуждающе проговорила Матрена, все еще держащая в смуглой руке свой стакан с пузырящимся напитком.

— Я так, мать, не сделаю. Мы с тобою гулянку у нас во дворе соорудим.

— Ох, скорее бы. А то не доживу, сынок.

Василь обнял мать и повел до хаты.

К морю спустились Андрей и Лида.

— Как я люблю эту бухту.

— Она волшебная... Ты слышишь, какая акустика! Рояль отсюда километра за полтора, а слышно будто рядом.

— У нас будет много детей.

— Это сколько?

— Не меньше пяти.

— Ого!

— Четверо мальчишек, а самая младшая — девочка.

Андрей оглядел Лиду.

— Ты такая тонкая. Не представляю.

— Я буду полнее. Это сначала такая. Я постараюсь поправиться.

Андрей рассказывал о своих дядьях, что знал от покойной бабки Валентины, про деда своего — Платона Колосова, воевавшего в этих краях с кайзеровцами и белобандитами. Так, будто он сам все, что рассказывал, видел и пережил.

Лида слушала его и думала, что ей не хочется, чтобы все это когда-нибудь кончилось, ушло и его и ее унесло в былое...

Лиде хотелось жить в вечной молодости и любви. Кому не хотелось этого? Кому из живых?

— ...Эй! — донеслось сверху.

Оба поглядели в небо.

— ...дрей! — снова сверху.

— Это мать! — воскликнул Андрей. И стал одеваться.

Набросила на себя одежду и Лида.

— А-ан-дрей! — Валентина стояла на третьем скалистом выступе.

— А-а-а-а! — откликнулся Андрей.

— Иди-и! Сейчас же до дому! — Валентина подняла руки, сжала их в кулаки и заплакала.

Андрей и Лида полезли наверх по тропке, вьющейся словно дымок.

— Ты чего? А? Зачем плачешь? — перекрывая музыку, заполнившую все окрест, спросил Андрей и вытер мокрое лицо матери горячими ладонями.

— Домой! Сейчас же! — повторяла сквозь плач Валентина.

— Домой так домой! — покладисто согласился Андрей. Взял за руку Лиду, которая стояла с опущенной головой.

— Жена твоя? — спросила Валентина.

— Да! — закивал головой Андрей.

Валентина притянула Лиду к себе, к своей необъятной груди, сняла с нее золотой веночек из бессмертников:

— Зачем же так-то?

— Чтобы запомнилось навсегда, — ответил Андрей.

— Люди перестают любить друг друга, когда забывают свой первый день, — подала голос Лида.

— Молчи, девчонка! — закричала Валентина. — Вы что, с луны свалились? Что скажут люди?

А люди уже бежали к ним. Они кричали что-то. А музыка летела впереди них. Казалось, сейчас птица-рояль сорвется со своей сопки и прилетит сюда, вслед за своим голосом. Люди окружили их и, смеясь, голося, в полуплясе и пении стали праздновать их свадьбу. А когда эта ликующая, живая, разумная, счастливая куча мала приблизилась к Фелюжьему носу, все стихло. Даже музыка смолкла.

Молодые стояли перед золотым металлическим сооружением. Именослов, нанесенный на крылья памятника, мерцал просверленными когда-то словами. Дважды была на нем и фамилия Андрея.

— Го-о-орько! — кричали во дворе Колосовых гости.

Молодые сидели за импровизированным столом. — маленьким кухонным, вытащенным из хаты, наспех накрытым. Осторожно целовались.

Две птицы парили над миром. Черная, похожая на дрозда, пела; золотая птица — Память слушала эти песни, сидя на третьем скалистом выступе. А потом дрозда не стало слышно в Красных Кручах и на берегу залива. Возвысилась и перекрыла его высокий голос старинная свадебная:

У голуба, у голуба — золотая га‑алава.

У галубки-и, у галубки — посие-еребреи-иная...

ЛЕГЕНДА СТЕПИ

Следы, четко оттиснутые на когда-то влажной бурой, а теперь от невыносимого зноя серебристой почве уходили туда, откуда нельзя возвратиться. Пятипалые, круглые, они терялись в ослепительном пространстве пересохшего озера. Слон подолгу стоял на грани, разделяющей живую и мертвую тверди. Он стоял, прикрыв морщинистыми серыми веками тусклые водянистые глаза. И нельзя было понять, спит он или бодрствует, погруженный в бесконечность памяти.

Слона была старше его. Она была самой высокой Слоной в стаде. Она была верна ему. В стаде это знали. Ни один из допущенных к продолжению рода Слонов не смел потереться о ее золотистый бок. Она была самая заметная в стаде не только потому, что была самая высокая среди матерей. Он узнавал ее издали по удивительному цветущего зверобоя оттенку кожи. Она была дочерью вожака, задранного прайдом саблезубов в то лето, когда стадо позволило ей иметь детеныша. Она выбрала его, возможно, потому, что он вел стадо после стычки с прайдом к новому водопою.

Он долго бродил по степи, пробуя то там, то сям бивнями почву, пока не нашел воду в одной из просторных лощин, негусто поросших ароматным древовидным можжевельником. Он так торопился выкопать колодец, что сломал себе левый бивень, а потом, утолив жажду, набрал побольше воды и пошел, покачиваясь от усталости, под тяжким солнцем на поиски измученного жаждой стада. Нашел его у подножия вулкана, когда зной отпустил, а слепящее солнце стало доступно взгляду и, охристо-розовое, коснулось края суши. Он поил согревшейся за долгое время пути водой детенышей — хобот в хобот, — когда она подошла к нему и потерлась своим нежным боком о его серую от пыли голову.

К его колодцу стадо шло всю ночь. И все это время она не отходила от него, изредка прикасаясь хоботом к уродливому остатку левого бивня. На следующее лето она родила детеныша. Малыш был, как мать, золотист, и его в стаде назвали Слонце. Новое место, где поселилось стадо — и это все поняли и оценили, — было не хуже прежнего. Но прежнее, потому что оно было родиной всех, время от времени звало их, когда со стороны моря прилетали ветра и приносили незабытые запахи. Когда они прилетали, кто-нибудь из самцов уходил в ту сторону, откуда прилетали ветра, — узнать, не покинул ли враждебный прайд обетованную родину стада. Посланцы не возвращались, и все знали — не покинули саблезубы незабываемые места между морем и вулканом, богатые кормом пространства у пологого изножия Белой горы, которую можно было в дни умирания зеленого цвета лизать, чтобы сберечь силы до новой травы и листвы. Зимой стаду на новом месте не всегда хватало хвои ароматных можжевельников, и оно в поисках солончаковых пятен всегда вспоминало Белую гору, к которой не пускал прайд. Хорошо было новое место, да беспокойно, потому что неподалеку ходили стада маленьких мохнатых животных, прирученных старожилами, дымились костры старожилов, лаяли бесстрашные остроухие помощники старожилов. Отары тех животных вытаптывали пастбища, оставляли дурной запах у колодца. А когда однажды старожилы заманили сухой травой и увели в свое селение детеныша золотистой матери — несмышленого золотистого Слонца, он решил сам наведаться на старое место. Золотистая подруга его, тоскливо бродившая в стороне, призывно трубя в сторону селения старожилов, не заметила ухода.

Он шел быстро, принюхиваясь к запахам, летящим навстречу вместе с ветром, и вспоминал то давнее лето, когда спешил, неся воду для детенышей. И остановился лишь тогда, когда увидел над вершиной Белой горы черных зловещих птиц. Они кружили над ней, и серые их тени пятнали ослепительные соленые склоны горы. Может быть, поэтому он совсем позабыл о саблезубых. Он шел, не сводя взгляда с вершины Белой горы, пока не очутился на обрывистом берегу сладкого моря. Если бы не эти не допускающие слонов до воды кручи, стаду не пришлось бы искать и копать в степи колодцы. Прайд же, совершивший накануне набег на отару старожилов, отдыхал. Прайд давно видел, что он идет, как шли и раньше в эти места его собратья. Прайд следил за ним, не выказывая своего присутствия. Прайд ждал ночи, чтобы окружить вожделенного пришельца в темноте, загнав его на самый крутой третий скалистый выступ, сбросить к воде. Прайд знал, как это добно. Огромная туша прекрасного мяса и рядом целое море сладкой воды. Он стоял над красным обрывом, наслаждаясь мерным шумом лежащей внизу воды, всегда недоступной стаду, но такой прекрасной своей необозримостью и добрым сиянием. И увидел старожила, который приближался к морю поодаль, там, где высился среди серого хаоса обрыва Зеленый Камень. Старожил остановился. И они — старожил и Слон — увидели, как Златобрюх Извечный медленно обвивается вокруг головы Зеленого Камня.

Старожил простер к Златобрюху руки и стал говорить, просить помощи, спасения.

Старожил кончил говорить. Златобрюх отпустил мышцы и легко соскользнул сначала к изножью камня, затем радужным ручьем потек по отвесной стене к морю. Оно приняло его и забурлило. Поднявшийся высокий ветер принялся раскачивать воду, и море стало выталкивать одну за другой все более высокие волны. Вот уже вода захлестывает сушу, на которой стоит старожил. Вода обступила Белую гору со всех сторон. Скальные выступы, на которых стоял человек и на другом слон, превратились в островки. И чем выше поднималась вода, тем беспокойнее кружились черные птицы над вершиной Белой горы. Но вот вода скрыла эту вершину, и птицы, покружив над сомкнувшейся водой, злобно крича, поднялись в небо и устремились к Солнцу. Солнце встречало зловещих гостей. Птицы одна за другой падали в его золотую пучину и сгорали в ней.

Слон хлебнул воды, струившейся у него под брюхом, и удивился. Она была не сладкой, как считало извека стадо, а соленой...

Вода разлилась далеко. Златокожая мать, пустившаяся вслед за ушедшим отцом ее златокожего Слонца, как раз была рядом с вулканом. Широкий мощный вал вынес ее на горячую вершину и тем спас. Стало, оставшееся в можжевеловой лощине, и вернувшееся дитя златокожей матери утонули. Погиб в потоках поднявшегося моря и прайд саблезубов. Он и она встретились, когда схлынула вода, в том самом месте, где было изножье Белой горы. На месте горы раскинулось озеро. Им было одиноко.

Стада больше не было. А без него они не знали, как жить дальше. Они ходили по свободному безопасному пространству, поглядывая в сторону селения, надеясь на возвращение детеныша, не зная, что он разделил судьбу стада. А когда озеро от небывалого зноя высохло и сжалось до небольшого ослепительно сверкающего пятна, она ушла туда, печатая круглые пятипалые следы на буром мягком грунте. Ушла и растворилась том далеком ослепительно блестевшем пятне непокорившейся зною воды озера.

ПЕРВОКОРЕНЬ

— Ты, Степа, этава, замечаешь, или же пока ничего не чуешь?

— Что ты имеешь в виду, Демидушка?

— Дак осенью, этава, пахнет...

Друзья проснулись спозаранку. Взяли снасти — кефали им захотелось. Червя они в лимане накопали. Спиннинги у них знатецкие. Дмитрий Степанович из ГДР привез, когда по туристической ездил. Вот и сидят старики, не разлей приятели, натеплом еще берегу, смотрят на колокольцы — зазвонят, значит, попалась голубушка-кефаль.

— Не чую вроде осени. До осени далеко.

— А я сегодня, этава, утречком заметил.

— Как же это ты заметил, если я не заметил?

— А ты, видать, не знаешь, как замечать положено.

— Ты бы и рассказал, как положено.

— Не могу я этого на словах объяснить. Просто, этава, чую нутром, и все.

— М-да! — только и ответил Комитас, и они замолчали надолго.

Возраст. Не осень природы почуял Демидушка в конце августа. А годы свои. Пахнули они морозцем, на миг охватили чуткое сердце холодком, а старику и почудилась близкая осень. А может, и не почудилось ничего, а почувствовалось на самом деле. Два месяца в долгой жизни разве срок? А до холодов всего лишь два месяца. В таком возрасте, какой у Демидушки, наверное, человек тоньше чувствует. Слышит будущее немного раньше других — тех, кто помоложе, или тех, кто посчастливее.

Арина не разлей приятелей нашла в самый разгар клева.

— Нет, нет и нет! Придется вам, дедушки, отложить рыбалку на неопределенное время. Человек приехал из самого Ленинграда из «Комитета по изучению мамонтов и мамонтовой фауны».

— Тогда, милая девушка, вы не по адресу. Мы хоть и древние с Демидушкой, но все же не мамонты. Мы динозавры! — сурово ответил Комитас и отвернулся.

Как раз звякнул на его леске колокольчик. Затрещал барабанчик спиннинга. Комитас проворно стал наматывать леску. Это длилось довольно долго, поскольку снасть была заброшена далеко и рыбка, видно было, попалась норовистая.

— Вот машина, — кивнул на спиннинг Демидушка, — в гэдээре умеют делать, ничего не скажешь, этава.

— Кто из вас тут до войны жил? — не унималась Арина.

— Так и он, этава, и я тож... Он, правда, потом на фронте был, а я белобилетчик. Я тут под фашистом оставался...

Комитас крутил свой барабанчик. Все невольно затаили дыхание, ждали. У берега, на мелководье, ослепленная кефаль забилась интенсивнее, а Комитас свирепо покосился на Демидушку, мол, что балачки развел, помогай. Тот все понял, и, бросившись в воду, ловко подхватил кефаль сачком.

— Вот это рыбина, — воскликнула Арина. Присела, трогая серебристо-серую добычу. — Как называется эта рыба?

— Кефалька, этава.

— Кефалина-афалина, — нараспев протянула Арина.

— То-то же! — довольно пробурчал Комитас.

— Может, этава, и хватит на сегодня, Степа? — нерешительно проговорил Демидушка. — По пять кило уже натаскали. Как бы рыбинспектор не осерчал.

— Тьфу на рыбака на такого! — осердился Комитас. — Кто же при таком клеве уходит, а?

— Та я ничего, только не по правилу может выйти.

— По правилу, по правилу! Для девушки вот поймаем по паре, и шабаш, — посмотрел на Арину Комитас и снял шляпу. Вытер ладонью голое влажное темя.

— Что вы, что вы! Мне не надо. Там ведь ждут.

— Кто нас там еще ждет? Кому понадобились? — нехотя соглашаясь, с сожалением глядя в море, спросил Комитас.

— Палеонтолог приехал из Зоологического музея Академии наук СССР. На котловане снова какие-то кости выкопали. Таких еще не было. Вот его и вызвали.

— Ну а мы тут при чем? — не унимался Комитас. Но по тому, как стал складывать имущество в мешок, тащить сетку с рыбой из воды, было видно, что он уже заинтересовался и не упустит момента пообщаться с представителем ученого мира.

— Может, этава, я останусь. Какой от меня ученому человеку толк? — сказал Демидушка.

— Ну ты и сказанул, брат! Ну, ты вообще меня удивляешь. Сам же как-то вспомнил, что до войны из каких-то костей вы тут заборы строили.

— Строили, да, этава, было дело. Потом, когда оккупировались, немцы все эти кости и забрали.

— Ну вот. Значит, то были не простые кости, а ценные, брат!

— Да какие они, этава, ценные! Просто из моря в штормягу их выкидало, Степа.

— А вдруг то слоновые кости? Ты ж говорил, что они в человеческий рост бывали.

— Да и бывали, этава. Но мы без внимания. На загородку годились они...

Рыбу старики отнесли к бабке Матрене. Оставили там же снасти и отправились вслед за Ариной к черной «Волге», что дожидалась у столовой в городке строителей. По всему видно было, что Демидушке раньше не приходилось кататься в такой машине, да и Комитас тоже не очень смело разместился на просторном заднем сиденье рядом с притихшим своим приятелем. Арина села впереди, рядом с бессловесным водителем — молодым толстым рыжим парнем.

На котловане их ждали незнакомый маленький тощенький человек и бригадир экскаваторщиков Никита Вороной. Эти двое живо о чем-то беседовали. У экскаватора маялся бездельем Вася Конешно. Работа была остановлена по причине торчащих из раскопа рогов.

— Иннокентий Нилович Нахаус, — побежал навстречу выходящим из машины старикам маленький человек. И стал пожимать дедам руки.

— Я, как только узнал, откуда сообщение о бивнях, сразу в самолет. Да, да! Это не рога. Это бивни ископаемого слона. Представляете?

Демидушка только кашлянул и отступил в сторонку.

— Спасибо коллеге! — Ленинградский гость потрепал Арину по плечу. — Это большое счастье, что вы оказались тут. Ведь кости таких слонов до сих пор для нас большая, огромная редкость. У нас в музее в мамонтовом зале есть скелет такого животного. Его монтировали после войны. А нашли, как мы полагаем, его тут, в ваших местах, еще до войны. Не слыхали?

Комитас пожал плечами, давая понять, что он не в курсе.

Демидушка же кашлянул и подвинулся поближе к гостю.

— Вы, кажется, что-то хотите сказать? — обратился к Демидушке академик.

— Этава, — покраснел Демидушка и заскреб в своей роскошной бороде, а потом в густом затылке. Его большая седая голова от волнения слегка затряслась. Но он все же справился с собой: — Так оно, этава, товарищ ученый, до войны перед самым ее, будь не ладна, началом, возле города нашли было... на берегу пролива.

— Ты не переживай, Демид, он такой же человек, как и ты, — вмешался Комитас. — Разве только что академик.

— Я слушаю вас! — нетерпеливо теребил за рукав Демидушку гость.

Никита курил, серьезно глядя на стариков.

— Ну, этава, «Универсал» — такие были у нас тут трактора — посунулся с кручи. Рычаг там какой-то заело. Тут ветра бывают. Видать, в мотор надуло песку, вот и заело. Тракторист успел выскочить, а трактор и посунулся. Начали трактор этот вытаскивать, посыпались с обрыва, этава, кости. Эге — смекнули. Надо раскопки проводить. Ученые подъехали. Молодые все. Народу подвалило, этава! Сложили те кости — мамонт получился. Скелет, короче говоря! Ученые довольные. А мы говорим, что таких костей из моря навалом после шторма выкидывает. Ученые, этава, стали на берегу искать. Переписали все кости, что в огорожах торчали. Цифры ставили. В ящики большие стали складывать. Да не успели. Война как раз и началась. Ящиков получилось много. Увезти было нечем. Так и остались они. Сложили в одном дворе. А когда немцы пришли, был у них главным такой — Энгелем звали — дотошный попался. Стал он эти ящики изучать. Заставил народ копаться в том месте, где цельный скелет нашелся. Ничего такого больше там и не было. Мелкая кость шла. Он к мелкой косточке без, этава, внимания. А большую из огорож тоже в ящики запаковал, и отвезли на подводах в город. Говорили, что у саму неметчину отправил он те ящики.

— А что на ящиках? — спросил академик.

— Этава, не понял вопроса? — переспросил Демидушка.

— Какие-то были надписи, знаки?

— Этава, да! Букву «кэ» рисовали краской масляной. Большую такую.

— Совпадает! — хлопнул в ладоши Нахаус. — Это весьма веский из недостающих аргументов за то, что наш слоник в музее и есть тот самый, то есть ваш, тутошний.

Вася Конешно стоял разинув рот. Арина во все глаза глядела то на академика, то на Демидушку. Комитас и Никита сошлись плечом к плечу — уши топориком, боятся слово пропустить.

— Я как раз с фронта пришел. Устроился работать в тот самый Зоологический музей к мамонтам. Я этому делу еще, понимаете, до войны посвятил себя. В это время как раз доставили в Эрмитаж спасенные картины Дрезденского музея. Вот и звонят нам из Эрмитажа, мол, приезжайте, есть и для вас кое-что. Поехали. Ящики. На них — буква К. А в ящиках — кости. Двенадцать ящиков с костями. В порядке: стружкой пересыпаны. Из тех костей мы и собрали нашего слоника. Мы долго думали: откуда он? Из какой страны фашисты вывезли его? А теперь у меня появилась уверенность, что это наш родной слоник.

— Так это же, этава, ясно можно узнать. У того, что тут нашли, один рог поломанный, — вставил Демидушка.

— Левый? — воскликнул Нахаус.

— Не помню, какой. Знаю, что один наполовину рог целый. Вот и все…

Они еще некоторое время горячо разговаривали. А потом вернулись к машине, втиснулись в нее. Арина вышла первая. Как ни уговаривали ее остаться Комитас и Демидушка, как ни соблазняли ухой из кефали, вышла. Вскоре вышел и Никита, сославшись на дела. Вася, доехав до дому, наскоро похлебав ухи, ушел в поселок на дискотеку. А старики остались вместе. Сидели до глубокой ночи во дворике Конешнихи. Пили юшку, ели жареную кефаль. Баловались арбузами, не спеша беседуя, поглядывая на звезды и на упокоившееся в полном штиле море.

Демидушка не преминул выяснить, к какой нации относится гость.

— Фамилия у тебя не нашенская, — спросил он без обиды.

Оказалось, что Иннокентий Нилович немец. Еще при Петре Великом его предки попали в Россию. Привез их царь, когда «прорубил окно в Европу», да так они и остались тут.

— Только фамилия у них была не такая, как моя. Вульфы они были. А Петр перекрестил их за то, что один из Вульфов пытался домой вернуться, нах хауз, а царь не соглашался на это, — пояснял Иннокентий Нилыч.

— Воевал, Кеша, где?

— Сначала в блокаде все девятьсот дней. А потом до Кенигсберга шел танкистом.

Начинает воспаляться, гноиться, болеть граница между государствами. И они становятся врагами. Кровью солдат, огнем смертным, дымом охвачена тогда эта грань между странами. Мировая война — это когда болеют не только границы, но целые континенты.

А потом пришла Конешниха. Присела рядышком со стариками. Слушала, слушала их то простые и понятные ей речи, то мудреные, подперла ладонью щеку и запела тихонько, тоненько:

Прилетела ластивонька до моеи хаты,

Стала писню, стала любу гарно так спиваты.

Про кохання, та про щастя, та про сыни очи,

Як же мэнэ дивчинонька любыты нэ хоче...

Деды смолкли. Заслушались Матрениной песней. А вокруг лежала земля — темная в ночи.

Море в ночи засияло. Тела ночных купальщиков излучали зеленоватый свет, казались совершенными. Планктона было так много, что он налипал на всякий прибрежный мусор: щепочки, окурки, огрызки — и те, выброшенные легкой волной на берег, горели в песке фосфором. Часто падали звезды. Когда они пролетали над морем, чудилось: они падали в воду с шипеньем и выбросом пара. Зарницы, охватывавшие полнеба, были часты и на мгновенье освещали акваторию залива. А в одном месте, где-то за пределами залива, за чертою ночного горизонта, если всмотреться хорошенько, из-под воды, в небо, рябое от созвездий, поднимался едва различимый столб золотистый.

Штиль держался два дня. Валентин забеспокоился. Неужели надолго остановилось море? Не должно. Что-то уж больно часто оно себе это позволяет. Казалось бы, чем плохо рыбам? Тихо. Водица прозрачная. Кувыркайся на просторе, наслаждайся благодатью! Ан нет! Подавай фауне морской волнение. Пусть хоть какую-никакую захудалую рябь, но чтобы обязательно перемешивание вод было. А раза два в месяц непременно шторм. Заурядный штормяга вполне устроит. Выходит, обитатели моря и в самом деле находят в бурях покой? Покой не покой, а шторм нужен морю, как человеку сердце. Шторма насыщают воду кислородом. Неделя непрерывного штиля — смерть. Дельфины и красная рыба, оказавшиеся в зоне длительного штиля, задыхаются. Есть в море микроорганизм никтон, он выделяет углекислый газ. Этот незримый убийца уже на четвертый день штиля съедает весь кислород и насыщает воду углекислым газом. Тут и начинается замор.

Валентин беспокоится. Два дня. В ночь на третий не спит. Бродит по песку за третьим скалистым выступом. Слушает море. Зовет ветер. И тот услыхал рыбинспектора. Где-то сразу за полночь шумнул полынью между камнями наверху третьего скалистого выступа. Валентин услыхал, как зататакал пропеллер ветряка на том выступе. Пошел ток, и на воду упал отблеск электрофонаря от сторожки. Валентин поднялся к ней по узкой, словно дымок, вьющейся тропе. Ветер разбирался. И — вместе с ним долетел до Иванова нервный рычок, другой, третий... плохо отрегулированного, оттого не желающего заводиться «Вихря».

Валентин побежал на звуки.

Шура Бакланов как чувствовал: по дороге на элеватор тормознул у конторы, заскочил в бухгалтерию позвонить в рабочий городок, в общежитие. Ему дали общежитие. Он спросил, как чувствует себя Агриппина Бакланова, а там и понятия не имеют, кто такая Агриппина Бакланова. «Вы не знаете Грушу? — сначала удивился, потом возмутился Шурик. — Не знаете беременную женщину, которой каждую ночь на «Колхиде» привозят цветы?» Ответили, что не знают такой. «Так это я и привожу тюльпаны. К вашему сведению, я муж ее! — орал в трубку Шура. — Ей же вот-вот рожать. Я должен знать, как она себя чувствует. Как самочувствие? Тьфу! Заморочили вы мне голову».

Наконец Шуре ответили, что его жене вызвали скорую». «Зачем «скорую»? Что, так уж плохо?.. Не плохо? Так зачем «скорая»? Я сейчас подъеду на «Колхиде»... Машина такая. Ну, вы ее знаете. Я же на ней приезжаю к вам... Да, да! С тюльпанами... Именно, еду. Не отдавайте ее «скорой». Пусть дождется меня. Але! Ну ладно».

И выбежал, и что есть духу понесся в городок. На его счастье, «скорая» еще не приехала. Дежурная звонила в больницу. Там обещали, но не сию минуту. Оказывается, имеющиеся на ходу две кареты ушли по срочным вызовам и тоже за роженицами.

— И не надо. И не стоит, Груша, — суетился Шурик.

Агриппина с большим узлом у ног сидела в вестибюле общежития, дожидаясь «скорую помощь».

— Не мельтеши, Шура! — слабым голосом просила она. — Мне дурно и без того.

— Ладно! Давай узел. — Шурик схватил вещи Агриппины и поволок к машине. Тут же вернулся, кряхтя, взял на руки жену и, чуть присев на длинных ногах, понес покачиваясь.

— Ты че? Я не калека! — пыталась сопротивляться Груша.

У выхода из общежития Бакланову пришлось сдаться. С такою ношей на руках протиснуться в дверь не представлялось никакой возможности.

— Колчедан, прошу тебя, не тащись за мною в роддом.

— Ладно. — Художник вертел в руках, испачканных по локти бирюзовой краской, малярную щетку. Он как раз заканчивал красить фелюгу. Установил ее посреди двора на бетонный фундамент. Отделал внутри как положено. А вот покрасить все руки не доходили. Затеял вчера. Сегодня намеревался кончить дело.

— Валера, умоляю тебя. У меня от красок аллергия.

Колчедан выскочил из комнаты. Потоптался в сенцах. Толкнул дверь на улицу. Бросил в ведро с керосином щетку. Вымыл в том же ведре руки. С тщанием долго вытирал их ветошью. Затем мыл с мылом под краном. Руки пахли теперь уже не столько олифой, сколько нефтью. Колчедан хотел уже ставить на примус воду, чтобы попробовать горячей водой отмыться от въедливого запаха, как у двора, круто развернувшись, остановилась «Волга» с крестами.

Марина Сергеевна молча прислушивалась к себе. Она почти понимала в этот момент, что такое смерть. Понимала и не боялась ее. Не боялась, потому что знала: смерть ей не грозит; рано ей бояться смерти. Марина Сергеевна чувствовала в себе нечто такое, что давало ей абсолютную уверенность: все у нее будет хорошо. Она даже, зажмурившись от боли, на миг увидела вроде бы чадо свое. Мальчика.

Вот на этом и покинуло Марину Сергеевну сознание.

Очнулась от крика. Открыла глаза. Старый Комитас держал дитя. Встретившись с Мариной Сергеевной глазами, заговорил весело, показывая новорожденного со всех сторон. Она видела, что родила мальчика с белыми, длинными, в завитушках волосами.

Потом она ощутила невероятно сильную хватку маленького рта. Ребенок насыщался соками матери. Ребенок жил своею жизнью. И сознание этого открыло перед Мариной Сергеевной еще одну тайну. Тайна оказалась настолько впечатляющей, что начисто вытеснила из памяти Марины Сергеевны те откровения, что открылись ей в момент страдания. Она забыла, что такое жизнь и смерть. Она поняла самое главное — что такое МАТЬ. И этого ей было достаточно. И этого ей хватит на всю жизнь до самой смерти. Это знание будет ее выручать из опасностей бытия, помогать в невзгодах. Материнство — вот ее удел. Это она понимала и тем была счастлива.

ШТОРМ

Василий, как только поднялся ветер, смотал удочки и поторопился вернуться домой до шторма. Да и поздно уже было. Завтра с утра — в котлован второго блока. Пошло-поехало. В первом котловане заливают основание под реактор, а в это время вовсю скреперы, бульдозеры, экскаваторы копают землю на месте, где встанет второй реактор. Сделаны вскрышные работы и для третьего котлована. Пошло-поехало. Это вначале — всякие заминки, паузы. Так, видимо, всегда, пока стройку-махину раскачаешь. После стычки в котловане бригадир спросил, напустив на лицо безразличие, когда, мол, Вася, уходить будешь? Ждет не дождется, когда Вася вернется в колхоз. А Конешно взял да и выпалил: передумал уходить. А чего уходить? Заработки хорошие, обижаться нечего. Нет, Конешно уходить не намерен. Высказывается он таким, значит, образом, а сам с бригадирского лица глаз не спускает. Ждет, вот-вот Вороной выдаст свое огорчение тем, что Вася передумал увольняться. Нет! Ничем не выдал. Вот самообладание у человека! Вот выдержка! С комсоргов попросили, возраст, говорят, вышел. А он и не унывает. По виду. Вроде ничего такого с ним и не случилось. А ведь с какой должности турнули. Рядом со Жванком становился на трибунах по праздникам...

Размышляя так, гнал Вася лодку свою к берегу — вернул все-таки Иванов. Потом выволок, подкладывая под киль кругляшки, подальше, чуть ли не во двор затащил. Удовлетворенно взвесил в руке улов. Не только бычки оказались в мешке, но и ставрида, и глосса.

Матрена не спала.

— Тверезый?

— Как стеклышко, мать!

— Не нарадуюсь на тебя, сынок!

— Радуйся, радуйся, старая. Когда тебе еще и порадоваться, как не сейчас.

— С уловом?

— А то ж!

— Я встану, помогу тебе с рыбой управиться.

— Дело хозяйское. Желаешь, так вставай.

В четыре руки мать и сын быстро управились с рыбой. Она жарила глоссу во дворе на примусе. Он тушил на газе картофель с салом, чесноком в молоке. Любил Вася кулинарию, ловил себя на мысли, что, пойди он в молодости по этой стезе, знатецкий бы вышел из него повар.

Потом они сидели под звездами. Ели рыбу с картофелем да помидорами. Молчали. Было им радостно, как, может быть, бывало только в пору Васиного детства, когда мать возвращалась из Мужичьей Горы, где продавала на базаре рыбу, и приносила мальцу купленные на выручку конфеты-подушечки и тетради.

— Ой, хто цэ? — нарушила молчание Матрена, уставившись в ночь.

У калитки стоял человек.

Валентин Иванов переводил дыхание. Бежал так, что слова не может вымолвить.

— Ты, инспектор? — дружелюбно спросил Василий.

— Собирайся, — наконец выдохнул Валентин.

— Да куда же вы его на ночь-то глядя? — запричитала испуганно Матрена.

Валентин замахал рукой, мол, ничего плохого.

Но бабка не поняла его жест. Истолковала по-своему. Разозлил жест и Василия.

— Вы, товарищ инспектор, по-моему, не тверезые, — съязвил Вася.

— Быстрее, тебе говорят! — уже ровнее сказал Валентин.

— На ночь глядя? — не унимался Василий.

— Давай, Вася, давай!

И вот это «Вася» вмиг успокоило и старуху, и самого Конешно. Он понял: что-то стряслось. Иванов прибежал к нему за помощью. И он ему сейчас поможет. Поможет, несмотря на обиды, которые причинил Иванов. Поможет, потому что Иванов земляк ему.

— Куда зовешь?

— Трое пошли в море на моторе. Чую, за аханами.

— Так погода же...

— Испугался погоды! Скажи, не хочешь помочь. И я не буду терять с тобой время.

— Другой бы на моем месте и не подумал бы тебе помогать. Но я не из таких! — выпалил Вася и пошел за калитку.

— До меня бежать далеко, возьмем твою лодку! Движок есть?

— А как же! Только я им не пользовался уже с год.

— Ничего, рискнем! Горючее есть?

— Была где-то канистра.

— Порядок!

— Сынки, — вмешалась Матрена, — ружжо возьмите.

— Не суетись, мать! — заорал вдруг Василь, сам не зная почему.

— Что ты, что ты, сынок! — взмахнула руками Матрена. — Чего ты на мамку так?

— Психую, наверно, потому, — сконфуженно пробормотал Вася. И вот уже столкнули лодку, и запустили двигатель, и понеслись в заштормившее море.

Валентин знал, что делал, когда погнал Василеву лодку совсем в другую сторону — противоположную той, куда ушли трое за аханами. Он решил взять браконьеров врасплох, чтобы те не успели спихнуть рыбу за борт. Он обошел предполагаемое место их нахождения, чтобы подойти к ним с подветренной стороны. Вскоре Василий уже видел их. Трое в «казанке» никак не ожидали неприятностей. Они только что вытащили довольно крупного осетра, полузадохнувшегося от неподвижного сидения в западне, куда, видимо, попал еще сутки назад. Бросив на дно вяло сопротивляющуюся рыбину, начали вытаскивать еще одну сеть.

Перед броском к лодке браконьеров Василий и Валентин поменялись местами. Теперь Конешно сидел на руле, Валентин переместился на нос.

Трое почуяли опасность в самый последний момент. Один из них обернулся, когда лодка с выключенным мотором ткнулась в бок металлической «казанки». «Гей!» — вскрикнул он оторопело. Обернулись и его товарищи. Валентин одним движением сдернул шланг, соединяющий двигатель с бензобаком.

Выстрел прозвучал коротко. Ветер в одно мгновение сорвал его с конца стволов: будто и не было выстрела. Василий почувствовал, как обожгло щеку. Увидел, как повалился на банку Валентин. Запустил двигатель и рванулся прочь от вновь поднятого ружья.

Вслед прозвучал еще один выстрел.

«Ну, это они со злости палят. Что с Валентином?»

Приблизиться к нему не мог, боялся бросить руль. Волна может сорвать мотор. И тогда амба.

— Валька, что с тобой?

Молчание.

— Валя! Ты живой?

— Живой, живой! Оглушило. Стрелял, сука, в упор.

— Куда?

— Плечо и голова...

— Голова? — Это почему-то напугало Василия. — Много крови?

— Хватает...

Василий вдруг с ужасом вспомнил, как метался со своим ружьем, крича в адрес Валентина угрозы. Неужели, если бы тогда появился Валентин, выстрелил бы?..

— Может, перевязать?

— Только время потеряем.

— Тебе так плохо, что время считаешь?

— Ничего, ничего. Гони! Нам их еще встретить надо.

— Тебе в больницу надо... Я сам их встречу!

— Они вооружены.

— У меня тоже есть ружье.

«Так выстрелил бы или не выстрелил? Неужели я от этих паскуд недалеко ушел? Ах, гады! Стрелять в живого...»

— Валя!

Молчание.

— Стой, стой! — бежал навстречу грузовику Василий.

«Колхида» остановилась. Из кабины высунулся Бакланов.

— Ты чего, Васька?

— Парня подстрелили, надо в больницу... Рыбинспектора.

— Иванова, что ль?

— Кого же?!

Валька потерял много крови, обмяк. С трудом внесли его в кабину.

Вася крикнул напоследок:

— Давай сам! А я тут останусь! Надо встретить тех гадов. На веслах идут!

По дороге в городок Василий встретил Андрюху.

— Как хорошо, что ты попался, — задыхаясь, выпалил он. — Вальку из ружья... браконьеры. Бакланов повез его в Мужичью, а я остался, то есть вот бегу за подмогой... Я-то их не боюсь. У меня у самого есть ружье. Но я один на весь берег залива. Они могут выйти в любой бухте...

— Наши? Со стройки? — глухо спросил Андрюха.

— Одного я знаю. В ОГМе видел несколько раз... Ну, разбежались?

— Разбежались, — ответил Андрюха и тут же исчез в темноте.

Василий, возвращаясь, заглянул домой. Матрена спала. Тем лучше. Снял со стены ружье. Тихонько выскочил на улицу и к лодке. Море гуляло. «Неужели успели выскочить? Не может быть! Далеко. На веслах, да еще против ветра. Пыхтят как миленькие. Упираются. Думают, я поволок Иванова в больницу. Пока то да се, они и успеют уйти... Не на того напоролись. Сейчас подмога подойдет».

Один за другим появились Никита Вороной и Ваня Бондаренко. Никита молча пошел по берегу, вглядываясь в темную стену моря. А Бондаренко долго и придирчиво выспрашивал у Конешно, что да как. Василий терпеливо рассказывал, по требованию участкового повторяя отдельные моменты происшествия. Затянувшийся диалог прервал гудок автомашины. С дороги сворачивала «Колхида» Шуры Бакланова. Едва грузовик стал радиатором к воде, как чуть поодаль тот же самый маневр проделала еще одна машина. На такую же позицию вдоль воды становились еще несколько автомобилей.

— Молодец, Шурик! — побежал навстречу Бакланову, идущему от машины, Василий. — Хорошо догадался! Теперь они не выскочат. Мы их светом фар!

— То не я догадался. То Зайцев. Я, когда привез Вальку в хирургию, Зайцева у больницы засек. Ну, ты сам понимаешь... почему председатель не спит в эту ночь... Грушка моя рожает. Может, и родила уже. Не знаю. А Зайцев вокруг больницы крутится. Переживает старикан. Кто-то слух пустил, что ребенок от него. Так я его успокоил. Говорю: я отец ребенка, я — Александр Бакланов. Это я ему накануне еще объяснил. А когда засек у ворот больницы и он увидел Валентина, все сразу сообразил. Говорит: ты Иванова сдавай, а я в гараж. Подниму шоферов.

Но тут снова насел участковый: Василий принялся во второй раз рассказывать о случившемся. Но видя, что Иван все усвоил с первого раза, даже поправляет его, очевидца и участника, не выдержал, вспылил:

— Ты чего мне голову морочишь? Все ведь запомнил и так.

Бондаренко поправил ремень и многозначительно заявил:

— Спрашиваю, потому что имею одно предположение.

— Ну и имей, а мне надоело объясняться, — отошел Василий от участкового.

На берегу собралось довольно много народу. Был тут даже Анатолий Руснак. Высокая фигура в белой рубахе мелькала то там — у машин, то здесь — у воды. Василию вдруг захотелось, чтобы не надоедливый участковый, а сам секретарь парткома стройки расспрашивал о стычке в море. Но тот был занят разговором с Никитой и Андрюхой Колосовым. Василий приблизился к ним. Андрюха рассказывал о том, как встретился с ним, Василием Конешнио. Василий солидно кашлянул, хотел было вмешаться, но тут Руснак спросил о состоянии Иванова. Василь подошел к группе вплотную и четко доложил:

— Когда я передавал пострадавшего, товарищ парторг, в руки шофера Бакланова из колхоза «Заветное», Иванов был в состоянии бессознательности.

Позвали Бакланова. Тот сообщил, что Иванова оперирует главный врач больницы. Он как раз оказался там в связи с беспрецедентным случаем за всю историю райбольницы. В один момент рожали сразу три женщины.

— Ну и как? — невольно вырвалось у Никиты.

— Товарищ Комитас — классный специалист, я справлялся перед тем, как отправить мою Агриппину в руки эскулапов.

— Родили? — наседал Никита.

— Моя мальчишку должна родить, — заявил Бакланов.

Василий вздохнул и побрел потихоньку по берегу.

— Стой! — раздалось сзади.

Василий вздрогнул. Ему помни́лось, что бандиты у берега. Это на них кто-то крикнул. Василий бросился к своей лодке, где оставил ружье. Ружья на месте не было.

— Не трудитесь искать оружие, гражданин Конешно.

Василий поднял голову. Перед ним стоял с его ружьецом на плече участковый Бондаренко.

— Поговорим начистоту, — предложил он весело.

— Да сколько же можно! — взорвался Василий.

— Сколько нужно, столько и придется говорить, пока не выяснится правда.

— Чего не выяснится?

— Пока мы не узнаем истину.

— Отдай ружье! — потребовал Василий.

— Ружье конфисковано.

— С чего это?

— Есть подозрение, что именно из этого ружья и была совершена попытка убить рыбинспектора.

— Ничего подобного. Это ружье мое. Я его, когда отправил Вальку в больницу, снял со стены дома.

— Кто может подтвердить?

— Иди ты... знаешь куда. Вот навязался!

Василий развернулся уходить.

— Стой! — Бондаренко догнал Василия, схватил за руку. — Василий Конешно! Вы арестованы по подозрению в покушении на Жизнь рыбинспектора, Иванова.

— Что-о? — Василий даже пошатнулся.

— Спокойно. Если желаете признаться до начала следствия — пожалуйста! Это смягчит вам вину. Я даже не стану заявлять, что провел с вами предварительный допрос. А вам зачтется это как сдача с повинной.

— Ах ты, зараза! Ты меня, спасшего Вальку от бандитской дроби, подозреваешь?! — Василий набычился, стал яриться и наступать на опешившего участкового. Бондаренко полагал, что сразит преступника четко сформулированным обвинением.

— Прошло более двух часов, — наконец обрел уверенность участковый, — лодки нет. Возможно, никаких браконьеров нет и не было. Вы, гражданин Конешно, я думаю, отрицать не будете, угрожали не так давно застрелить товарища Иванова? Бегали по деревне с этим вот оружием, — участковый потряс ружьем, — кричали: убью, убью, за то, что рыбинспектор у вас временно конфисковал лодку и оштрафовал?

— Бегал, угрожал... Но не всерьез же! В расстройстве!.. А Валька сам прибежал ко мне, мол, помоги. Трое в лодке пошли, наверняка аханы поднимать. Еще мать не спала моя. Она подтвердить может.

— Мать отпадает. Близкая родственница.

— Ну, тогда сам Валька, если выживет, — Василий устало опустился на борт лодки. Хотел было что-то сказать еще в защиту от столь неожиданного обвинения, но почувствовал, что не сможет этого сделать, язык не слушался. Голоса не было.

Трое в лодке гребли, сменяя друг друга все чаще, уже более двух часов. Берег, обозначенный редкими ночными огоньками, казалось, не приближался.

Когда появилась лодка, Бондаренко оставил Василия и бросился к воде, зашагал параллельно движущейся лодке.

Василий бежал следом за участковым:

— Ружье хоть верни!

Лодка на миг замерла, пошла перпендикулярно берегу.

Первым на песок стал высокий. Встретившись взглядом с Андрюхой Колосовым, он, что-то пробормотав, опустил голову.

Бакланов громко сказал:

— Какая невоспитанность! Ну просто пошлость и хамство!

Высокий рванулся и бросился бежать. Этого никто не ожидал.

— Стой! Стой, стрелять буду! — вопил вслед высокому Бондаренко.

За беглецом бросилось сразу несколько человек. Замешательство позволило выбравшемуся на песок еще одному браконьеру побежать в другую сторону. Тот, что оставался в лодке, поднял ружье и пошел на берег спокойно и решительно.

Василий, только что вернувший себе свое ружье, замер чуть позади участкового.

— Брось оружие! — громко приказал Иван.

— Выкусишь! — ответил бандит.

Иван схватился за кобуру. Вынуть оружия не успел. Два выстрела прозвучали почти одновременно.

Вася Конешно и тот, что гремел мокрым плащом в лодке, нажали на спусковые крючки. Вася чуть раньше. И вот это «чуть» спасло жизнь участковому. Выстрелом с берега ружье из рук браконьера было выбито. Оно разрядилось уже в полете, высадив стекла на фарах «Колхиды» Шуры Бакланова.

Обезоруженного бандита взяли под руки Колосов и Руснак. Иван Бондаренко, оглушенный, сидел у воды на корточках.

СОЛЬ ЗЕМЛИ

И снова летит вдоль дороги, параллельно «Москвичу», пестрая птица. Путь кажется, как никогда, длинным. А в конце его больница.

Колчедан позвонил, сообщил, что Валентин ранен, что пропал без вести Евграф Руснак.

Но не только из-за этих плохих новостей не радуется Олисава только что вышедшей своей книге. Он жалеет о том, что не увидел ее отец. Посвященная ему, она не успела ко времени.

Некоторые страницы своей книги Олисава помнит почти наизусть...

...Перед троицыным днем отправлялись мы небольшими ватагами в степь — травы да цветов собрать. Ими украшались комнаты. В прохладных с земляными полами наших жилищах весеннее степное убранство не вяло сутки. В хатах пахло полем. Засыпали мы, ребятишки, с особым праздничным чувством. Как же, сама природа в гости пришла. Конечно, тогда именно так сказать о природе мы не умели. Просто понимали это глубинно, внутренне, без слов. Бывает ведь такое понимание, когда нет нужды его обозначать. Да и словом «природа» мы не пользовались. Как-то не надо было. И слово «Родина» не употребляли. Разве когда в школу пошли. Там учитель впервые громко произнес это слово и написал на доске. Написанное, оно казалось почему-то не таким длинным, как произнесенное. Долгое время, а точнее сказать — и по сей день эти два слова для меня почти одно и то же значение имеют, одна суть в них заключена. Не представляю себе одно без другого. Они как две ладони одного человека — правая и левая. Соединились — получилась горсть. Зачерпни воды из родника, пей. Подмости под голову, гляди в небо, мечтай. Или под щеку, спи. И тебе обязательно приснится что-нибудь хорошее. Может быть, детство! Насобирав травы и цветов, искать камни принимались.

В степи было много заброшенных колодцев. Глубоких, узких. Когда-то в них была сладкая вода. Чабаны поили ею овец. Но со временем, как вспоминали старожилы, после извержения вулкана — было то перед четырнадцатым годом — вода в колодцах стала горькой. Вот и забросили эти колодцы люди. А мы их находили по выдолбленным из цельного камня-известняка невысоким срубам. Известняк потемнелый, покрытый зелено-бурой коростой лишайника. Веяло от тех колодцев какой-то непостижимой тайной. Бросишь в колодец камень. Слушаешь. Кажется, летит он долго. Вдруг далекий гул, будто что под землей взорвалось. Всколыхнувшаяся вода как бы вспышку посылает. Успокоится вода. Смотришь вниз: далеко-далеко в черном круге отражается сруб и твоя голова. Знаешь, что это ты отражаешься, а все-таки жутко. Чудится, что на тебя кто-то с той стороны уставился. Ты еще один камень опускаешь. Он полетел. Прорвал черное зеркало, грохнуло. Улетел твой камень на ту сторону. И снова круг успокоился. И снова на тебя смотрит тот, похожий на тебя, только черный.

Сейчас я могу сказать: смотрит, словно из иного измерения. И этот круг жидкого зеркала как бы тонкая пленка между мирами, антимирами. Ишь как взрывался камень, когда прорывал ее!

Сегодня у меня такое чувство, что те камни, что я бросил в горькие колодцы моего детства, как булавы мифического богатыря, по истечении положенного срока должны возвратиться назад. Из неимоверной глубины моего детства. Высоты детства.

Возвращаюсь домой. Туда, в тот дом, откуда я пытался выбросить последний камень моей бабки. Когда отнялись у нее руки и ноги, она попросила нас положить ее во времянке. Никому мешать в доме не хотела. Говорила, мол, во времянке я спокойно все додумаю, в тишине последние деньки полежу. Каждое утро ходили мы с матерью постель ей перестилать. Однажды я поднял перину и увидел камень-голыш. Когда-то батя привез его с моря. Бабка просила найти ей такой камень. Гнет, говорила, для солений нужен. Показал я глазами на камень. А мать мне знаки подает, мол, вынеси его, камень, на улицу. Я и вынес. Бросил у сарая. На следующий день поднимаю перину — камень на месте, как давеча. Я снова его выволок. Через пару дней снова камень этот там же находим. Спросить хотели у старухи, да передумали. Говорила она трудно. Видит, что мы ее с трудом понимаем, нервничает. Не стали спрашивать, и камень не стали больше убирать. Так и умерла она на этом камне. Потом кто-то из старых людей объяснил нам, что был тот гнет последним в бабкиной жизни камнем преткновения, мол, так, значит, он был нужен бабке, что она, недвижная, находила в себе силы возвращать его к себе под голову.

Камни мои нынче — это мои воспоминания. Пришло время собрать их и построить дом. Вместительный светлый дом памяти. Самые надежные я положу в основу. На таком фундаменте он будет стоять вечно. А значит, найдут в нем приют и радость бытия все, кто пожелает...

Валентин лежит в том же углу, на той же койке, на какой и Вовка Олисава лежал в апреле. Увидев Владимира, шевельнулся — потянуло его навстречу гостю.

— Ну, как тут за тобой ухаживают, товарищ инспектор?

— А чего за мною ухаживать, я не женский пол, — ясно проговорил Валентин.

— Ну-ну! Не очень-то хорохорься, — пожав свободную руку Валентина, присел Олисава на табурет. Тот же. На ту же тумбочку положил свою книгу и сверток с городской едой.

Валентин взял книгу. Подержал перед лицом.

— Читать начну. Уйдешь, сразу же и займусь.

— Но я пока тут, — бодро сказал Олисава. Его все время мучил вопрос, что у Валентина с лицом. Из-под бинтов выглядывают губы, кончик носа да глаз. Второй закрыт. Действует только одной рукой. Вторая спрятана под одеяло.

Но Олисава спросил о другом.

— Кто же на море сейчас вместо тебя?

— Колчедан. Он, по-моему, даже рад этому обстоятельству. Целыми днями, говорит, пишу.

— А марикультура?

— Он ее энтузиаст более, чем я.

— Что же стряслось, Валентин?

— Пускай тебе старики расскажут. Они сейчас лучше меня знают все подробности.

— Этава, Володя! — начал Демидушка. — Когда Васька Конешно вывез его из моря на берег, собралось народу тьма. Ну и стали ждать этих браконьеров.

— Валентин ведь их оставил без мотора. Бандитам пришлось грести против ветра. Ну а когда они увидели, что на берегу творится, решили уходить в море, — подхватил Комитас.

Владимир глядел на этих впадающих в детство стариков, слушал их горячий репортаж и понимал, за что любит их до слез. Иной раз, видя одинокую заброшенную старость в городе, он думал: а прав ли человек, мечтающий в молодости о долгой жизни? Ну вот, свершилось. Живет человек долго. Ни друзей-ровесников рядом, ни друга-супруга. Одиночество, бессилие... Вот и эти двое впадают себе в детство — это состояние конца и начала жизни. Если все правильно, человек не должен чувствовать боли, умирая, как не чувствует ее, когда рождается. Вернее, не помнит. Не должен помнить, когда умирает своею смертью, отжив отмеренный век.

В это время дверь в палату открылась и на пороге появился Колчедан:

— Народу-то! Завидки берут. Для того чтобы узнать, кто тебя любит, надо попасть в больницу.

Поздоровались.

— Можешь поздравить меня, Владимир, Арина парня родила. Завтра забираю.

— Как ты назвал его?

— Аринка назвала. Так договорились. Первого она назовет.

— Так у вас будет еще? — удивленно спросил Олисава.

— А как же? Дело-то, сам понимаешь, житейское. Для детей жизнь...

По дороге в роддом Владимир стал расспрашивать о Евграфе Руснаке. Но ни старики, ни Колчедан не знали толком, что случилось в Чернокаменке. Сказали лишь, что незадолго до шторма рыбаки нашли Евграфа лежащим на мокром от прибоя береговом песке. По всему — утонул, а почему и как... Байды его нет нигде. Ищет ее пасынок, заменивший Евграфа на его посту, да пока без результата.

«Наверняка такие же, что в Иванова стреляли, встретились Евграфу», — горько подумал Владимир и решил непременно побывать в Чернокаменке, повидаться с Павлом.

Всей компанией подрулили к роддому. Стали кричать: Арина, Арина, Арина! На втором этаже открылась створка окна. Арина махала рукой, что-то говорила.

Деды стояли поодаль, поддерживая друг друга за плечи. Колчедан наконец понял. Сына зовут Валерий.

— Зачем? — заорал он. — Отчество нелепое будет и у внука.

Арина смеялась.

На крыльце роддома появилась женщина в белом халате. Увидев и узнав старцев, всплеснула руками.

— Тикаем, этава, Володя! — дергал за рукав Олисаву Демидушка.

— Надо сматываться. Как пить дать, доложит моему Димику, — спохватился и Комитас.

Старики, не дождавшись согласия Олисавы, залезли в машину и стали подавать сигналы.

Пришлось Колчедану прервать диалог жестами.

Стариков отвезли на крыльцо старого корпуса, где они расположились под звездами со своими разговорами. Олисава и Колчедан поехали в Красные Кручи, где Олисава впервые в жизни ступил на палубу фелюги, которая теперь стояла на бетонном фундаменте посреди двора.

В ней Олисава и заночевал. Немного пахло навеки въевшимся в дерево машинным маслом, дух которого доносился из бывшего отсека, где стоял двигатель. Море гудело. Ветер ластился к бортам фелюги, и Олисаве казалось, что судно плывет в открытом море. Редкие сверчки кружили голову древними мелодиями...

Златобрюх Извечный, опершись на мощные кольца тела, вслушивается в мелодию ночи. Он видит над берегом оранжевую звезду, чувствует, как глубоко под вулканом вздрагивает неиссякаемый огонь, порожденный в начале начал солнцем, готовый вырваться наружу и не могущий это сделать — зарос лавой путь его. А солнце летит по спирали своего Пути, названного людьми Млечным.

Смотрит Златобрюх Извечный на оранжевую звезду, названную людьми Марсом, и знает, что у кристаллов, осевших на дне озера, появилась новая грань. Острые, молодые, бессчетные эти грани испускают неисчислимые лучи, и матовая поверхность Актуза начинает светиться. И в этом недолгом сиянии отчетливо проступают окрестности Царства Златобрюха Извечного. Становится видно, как стремятся к озеру тени пращуров людских. Спешат они насмотреться на отраженную в озерной воде жизнь потомков. Радуются счастью людскому, печалятся от горестей земных. А бессмертная Память говорит им, что Счастье неизбывно, как Время, а горести преходящи.

Гаснет слегка напоминающая цветом тюбетейку Златобрюха Извечного звезда, и Хранитель Времени возвращается в свое обиталище. Обвивает тайну тайн свою и замирает до восхода солнца, слушая тонкую музыку капели, пока не донесутся до него голоса улетевших к солнцу жаворонков. Голоса сквозь бездонные колодцы с черной солью земли уходят глубоко, до самого неизбывного подземного огня...

Перед светом Олисава вытащил раскладушку наверх. Глядел на меркнущие звезды. Было необыкновенно легко, как после нечаянного испуга. Он слышал, как скрипнула дверь — из дому вышел Колчедан. Олисава знал, что художник пошел на третий скалистый выступ рисовать еще один рассвет. Сколько их у него? Зимних, летних, весенних, осенних рассветов? Штормовых и штилевых, радостных и грустных? Олисаве хотелось окликнуть Колчедана. Но он не стал этого делать. Ему, охваченному нежнейшей из данных нам природой сил, бессилием грезы, уже виделись великолепные рассветы. Они сменяли друг друга, отсияв мгновение. И он глядел на это волшебство и не хотел разрушать его в себе...

Потом ему снилось: из моря поднимается радуга. Олисава кричит, зовет художника, мол, гляди на чудо. А тот уже давно видит и смешивает краски на палитре. А радуга медленно, словно живая, начинает изгибаться в сторону берега. И едва только касается скал, как...

— Просыпайся, мастер же ты спать! И когда ты только стихи пишешь?

Олисава открывает глаза. Солнце уже не утреннее. Колчедан пахнет морем и красками.

— Вот! Хочу, чтобы ты поглядел, что я натворил за лето.

Олисава свешивается с борта фелюги. На траве лежат десятка полтора законченных картин и столько же этюдов. На всех картинах по-разному, где только деталью, где фоном, а где и обрамлением сюжета радуга, похожая на змея, или змей, напоминающий радугу. Это и привиделось во сне Олисаве, когда радуга берега коснулась. Олисава тряхнул годовой и спросил:

— Не перебарщиваешь?

— Со змеем?

— Именно.

— Это же легенда нашего края. Понимаешь? Стройка, как сказал наш друг, явление природы.

— Явление природы может стать стихийным бедствием, — прервал Олисава.

— Вот именно. Надо действовать в согласии с природой, и тогда сведется на нет разрушительная сила бедствия.

— Давай лучше завтракать, — предложил Олисава. — Пора отправляться в роддом.

Крыльцо и все свободное пространство вокруг дорожки к нему уставлено банками с цветами. Шура привез две вязанки тюльпанов и мешок посуды. Целое утро наливал в банки воду и ставил цветы. Теперь, за час до торжественной выписки молодых матерей с потомством, уютный дворик роддома утопал в аромате и красках. Над разноцветными тюльпанами вились пчелы. Они в недоумении набросились на весенние цветы, тащили из них нектар. Шура Бакланов сидел на ступенях в новом костюме, малиновый батник высвечивал из-под пиджака. Поглядывал на полуботинки с металлической инкрустацией и вздыхал от нетерпения.

Тем временем с тыльной стороны в роддом вместе с главным врачом, наряженный в белый халат, вошел Зайев. Комитас выдворил из ординаторской всех. Вышел вскоре сам, оставив там гостя.

Андрей Андреевич в тесном халате обливался потом. Не спускал глаз с двери.

Наконец она открылась. Вошла Груша. Во всяком случае, так показалось Зайцеву. Потом спустя мгновение он понял. Это не она. Другая какая-то женщина. Видать, главный ошибся или главного не так поняли те, кого он послал в палату за Грушей.

— Здравствуй, Андрюша, — сказала незнакомая женщина Грушиным голосом.

— Здравствуйте, — хрипло ответил Зайцев.

— Ну вот и...

— А где же Агриппина? — вырвалось у Зайцева.

— Нету ее, Агриппины, Андрюша.

— Как же так? Что с нею?

— Заместо нее теперь вот я. — Женщина подошла к вставшему ей навстречу Зайцеву.

— Я ошибся, — пробормотал он. — Я не узнал тебя! — Он хотел ее обнять.

— Не надо больше обнимать меня! — отстранилась Груша.

— Извини, — смутился Зайцев, — я думал, так положено.

— Кому положено, а кому и нет.

— Но я же... Он же мой.

— Он мой, и только.

— Ну как же?.. Не Бакланова же?

— Ни твой, ни Бакланова.

— Я решил... Хочу забрать вас.

— Куда?

— Уедем в город. Я подыскал квартиру. Поживем там временно.

— Нет!

— Почему?

— Жинка твоя знает?

— Пока нет.

— Молодец!

— За что же ты меня хвалишь?

— Что не поторопился, не напугал бабу. При том что ты предлагаешь, слишком многим плохо станет.

— Не понял.

— Твоей жинке, которую ты хочешь бросить. Моему Шурке, которого я должна оставить. Мне...

— Тебе тоже?

— А как же? Я же тебя не люблю... так, как ты думаешь. А ты не сможешь меня любить, как я хочу.

— А дитя?

— Что дитя? Ему сейчас все равно. Ему отец понадобится только через пять лет, когда он начнет соображать, что к чему.

Зайцев вздрогнул. Представил себя через пять лет. Ему стало горько от сознания, что Груша так холодна, что он уже немолодой.

— Ты так рассуждаешь безжалостно, Груня!

— У меня ребенок. Я должна дать ему все необходимое. Я должна так рассуждать. Так и не иначе.

— Против природы не попрешь, — говорит Колчедан. От него по-прежнему пахнет морем и красками, хотя и мылся он под краном, и переоделся в новое: в белую рубаху, вельветовые брюки. Олисава глянул на него сбоку, мельком. И заметил в рыжих кудрях свет первых сединок. Глянул еще раз и заметил под ногтями больших смуглых рук художника темные полоски краски.

— Что ты имеешь в виду, Валера?

— Да я сам еще дитя, понимаешь. Не чувствую я себя взрослым, а тут человек уже родился, который мне сын. Подпирает время. Природа требует свое. Чего именно она требует? Обновления! Пока молоды родители, выжимает из них продолжение... А ты, наверное, уже не чувствуешь себя мальчишкой?

Олисава не ответил. Подъезжали к роддому. Он увидел на крыльце много цветов и Шуру Бакланова со свертком в руке. Сосед спускался с высоты крыльца плавно, словно нес что-то необыкновенно хрупкое. За ним шла женщина. Олисава ее никогда не видел. Олисава глядел на нее — молодую, красивую и думал: это, наверное, та самая, которая родила Бакланову сына.

Летит время, ни мгновения не мешкая. Но сто́ит лишь задуматься о нем, как в одном из бесчисленных звеньев его откроется необъятное пространство Памяти, где время измеряется и движется по воле того, кто вошел в это пространство. Этот счастливчик может видеть там и то, что было, и то, что будет... Он одновременно видит идущих рядом и давно прошедших.

Вот появилась на крыльце еще одна женщина. Как изменяют их роды! Олисава вышел из машины, открыл заднюю дверку. По ступеням крыльца спускалась еще одна пара с ребенком.

Олисава видит идущих рядом и тех, которые прошли. Он ступил в пространство Памяти, где человек может ощутить себя бессмертным, хотя бы ненадолго, временно. Память — суть Времени. По ней мы сверяем течение собственной жизни. Правда, делаем это редко. Чаще бы! Добрее бы жилось, чище!

Вот и сейчас Олисава в этом потоке времени, где весны, лета мелькают, летят сквозь мир. Вошел человек и снова увидел великое прошлое народа и счастье настоящего.

Пчелы осени гудят, кружась над цветами весны, которые вырастил Шура Бакланов и принес к ногам своей любви.

Примечания

1

Напрасно.

Content

Валерий Митрохин
КОЛЫБЕЛЬ
Роман

К читателю

ВСТРЕЧА

ПАМЯТЬ

МУЖЧИНЫ И ЖЕНЩИНЫ

УДАР

ДОВЕРИЕ

ДНЕВНИК РУСНАКА

ПОПЫТКА СПАСЕНИЯ

ЛЕГЕНДА ОЗЕРА

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ

СТАРОЖИЛЫ

ДНЕВНИК РУСНАКА

ЖИВАЯ ТРАВА

ДВОЕ

СПАС-РЫБА

КОФЕ С ПОЛЫНЬЮ

У ФЕЛЮЖЬЕГО НОСА

ДОМУ НЕЛЬЗЯ БЕЗ ЛЮДЕЙ

СТОЛКНОВЕНИЕ

В МОРЕ

ПЕРВЫЙ КУБ

ЛЕГЕНДА СТЕПИ

ПЕРВОКОРЕНЬ

ШТОРМ

СОЛЬ ЗЕМЛИ

Примечания