Дуглас Мюррей

Странная смерть Европы

Иммиграция, идентичность, ислам

Перевод этой книги подготовлен сообществом «Книжный импорт».

Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.

Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.

Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig

Введение

Европа совершает самоубийство. Или, по крайней мере, ее лидеры решили совершить самоубийство. Выберет ли европейский народ согласиться с этим — это, естественно, другой вопрос.

Когда я говорю, что Европа находится в процессе самоубийства, я не имею в виду, что бремя регулирования Европейской комиссии стало непосильным или что Европейская конвенция по правам человека не сделала достаточно для удовлетворения требований конкретного сообщества. Я имею в виду, что цивилизация, которую мы знаем как Европу, находится в процессе самоубийства и что ни Британия, ни какая-либо другая западноевропейская страна не сможет избежать этой участи, потому что все мы, похоже, страдаем от одних и тех же симптомов и болезней. В результате к концу жизни большинства ныне живущих людей Европа перестанет быть Европой, а европейские народы потеряют единственное место в мире, которое мы могли назвать домом.

Можно отметить, что провозглашения гибели Европы были характерны для всей нашей истории и что Европа не была бы Европой без регулярных предсказаний нашей гибели. Однако некоторые из них были более убедительными, чем другие. В книге «Вчерашний мир» («Die Welt von Gestern»), впервые опубликованной в 1942 году, Стефан Цвейг писал о своем континенте в годы, предшествовавшие Второй мировой войне: «Я чувствовал, что Европа, находясь в невменяемом состоянии, вынесла свой собственный смертный приговор — нашему священному дому Европе, одновременно колыбели и Парфенону западной цивилизации».

Одно из немногих, что давало Цвейгу хоть какую-то надежду, — это то, что в странах Южной Америки, куда он в конце концов бежал, он увидел ответвления своей собственной культуры. В Аргентине и Бразилии он увидел, как культура может эмигрировать с одной земли на другую, и даже если дерево, давшее ей жизнь, умерло, оно все равно может дать «новый расцвет и новые плоды». Даже если бы Европа в тот момент полностью уничтожила себя, Цвейг чувствовал утешение: «То, что поколения делали до нас, никогда не было полностью потеряно».[1]

Сегодня, во многом благодаря катастрофе, которую описал Цвейг, древо Европы окончательно потеряно. Сегодня у Европы мало желания воспроизводить себя, бороться за себя или даже принимать свою сторону в споре. Власть имущие, похоже, убеждены, что не имеет значения, если народ и культура Европы будут потеряны для всего мира. Некоторые, очевидно, решили (как писал Бертольт Брехт в поэме 1953 года «Решение») распустить народ и избрать другой, потому что, как выразился недавний премьер-министр Швеции Фредрик Рейнфельдт, из таких стран, как его, приходит только «варварство», в то время как все хорошее приходит извне.

Не существует единой причины нынешней болезни. Культура, порожденная притоками иудео-христианской культуры, древними греками и римлянами, а также открытиями Просвещения, не была нивелирована ничем. Но окончательный акт произошел из-за двух одновременных конкатенаций, от которых теперь практически невозможно оправиться.

Первый — массовое переселение народов в Европу. Во всех странах Западной Европы этот процесс начался после Второй мировой войны из-за нехватки рабочей силы. Вскоре Европа подсела на миграцию и не смогла остановить этот поток, даже если бы захотела. В результате то, что было Европой — домом для европейских народов, — постепенно стало домом для всего мира. Места, которые были европейскими, постепенно превратились в другие. Так, места, где преобладали пакистанские иммигранты, походили на Пакистан во всем, кроме местоположения: недавно прибывшие и их дети ели пищу родного края, говорили на языке родного края и исповедовали религию родного края. Улицы холодных и дождливых северных городов Европы заполнены людьми, одетыми для предгорий Пакистана или песчаных бурь Аравии. Империя наносит ответный удар, — с едва скрываемой ухмылкой отмечали некоторые наблюдатели. Однако если европейские империи были сброшены, то эти новые колонии, очевидно, должны были остаться навсегда.

Все это время европейцы находили способы притвориться, что это может сработать. Например, настаивая на том, что такая иммиграция — это нормально. Или что если интеграция не произойдет с первым поколением, то она может произойти с их детьми, внуками или другим будущим поколением. Или что не имеет значения, интегрируются люди или нет. Все это время мы отмахивались от большей вероятности того, что это просто не сработает. Это вывод, который миграционный кризис последних лет просто ускорил.

И это подводит меня ко второй конкатенации. Ведь даже массовое переселение миллионов людей в Европу не прозвучало бы столь финальной нотой для континента, если бы не тот факт, что (случайно или нет) в то же самое время Европа потеряла веру в свои убеждения, традиции и легитимность. Этому способствовало множество факторов, но одним из них является то, как западноевропейцы утратили то, что испанский философ Мигель де Унамуно знаменито назвал «трагическим чувством жизни». Они забыли то, что так болезненно усвоили Цвейг и его поколение: что все, что вы любите, даже самые великие и культурные цивилизации в истории, могут быть сметены людьми, которые их недостойны. Кроме простого игнорирования, один из немногих способов избежать этого трагического ощущения жизни — оттолкнуть его, поверив в прилив человеческого прогресса. Эта тактика пока остается самой популярной.

И все же мы постоянно переступаем через ужасные сомнения, которые сами же и порождаем, а иногда и впадаем в них. Сегодня Европа, как никакой другой континент или культура в мире, глубоко отягощена чувством вины за свое прошлое. Наряду с этой исходящей версией недоверия к себе существует и более интровертная версия того же чувства вины. Ведь в Европе также существует проблема экзистенциальной усталости и ощущения того, что, возможно, история Европы закончилась и нужно позволить начаться новой истории. Массовая иммиграция — замена значительной части европейского населения другими людьми — один из способов представить себе эту новую историю: изменение, как нам кажется, не хуже отдыха. Такая экзистенциальная цивилизационная усталость не является уникальным феноменом современной Европы, но тот факт, что общество должно почувствовать, что оно выдохлось, именно в тот момент, когда в него начало въезжать новое общество, не может не привести к масштабным, эпохальным изменениям.

Если бы было возможно обсудить эти вопросы, возможно, было бы найдено какое-то решение. Однако даже в 2015 году, в разгар миграционного кризиса, речь и мысли были ограничены. В разгар кризиса в сентябре 2015 года канцлер Германии Меркель спросила генерального директора Facebook Марка Цукерберга, что можно сделать, чтобы европейские граждане перестали писать в Facebook критические замечания в адрес ее миграционной политики. «Вы работаете над этим?» — спросила она его. Он заверил ее, что работает.[2] На самом деле критика, размышления и обсуждения должны были быть безграничными. Оглядываясь назад, поражаешься, насколько ограниченными были наши обсуждения, даже когда мы открыли свой дом миру. Тысячу лет назад народы Генуи и Флоренции не были так смешаны, как сейчас, но сегодня все они — узнаваемые итальянцы, а племенные различия со временем скорее уменьшились, чем увеличились. В настоящее время считается, что в ближайшие годы народы Эритреи и Афганистана также смешаются в Европе, как генуэзцы и флорентийцы смешались в Италии. Цвет кожи людей из Эритреи и Афганистана может быть разным, их этническое происхождение может быть более далеким, но Европа все равно останется Европой, и ее народы будут продолжать смешиваться в духе Вольтера и Святого Павла, Данте, Гете и Баха.

Как и во многих других популярных заблуждениях, в этом есть доля истины. Природа Европы всегда менялась и, как показывают торговые города вроде Венеции, отличалась необычайной восприимчивостью к иностранным идеям и влиянию. Начиная с древних греков и римлян народы Европы отправляли корабли, чтобы обследовать мир и сообщить о том, что они нашли. Редко, если вообще когда-либо, остальной мир отвечал на их любопытство добром, но, тем не менее, корабли уходили и возвращались с рассказами и открытиями, которые вливались в воздух Европы. Восприимчивость была огромной, но не безграничной.

Вопрос о том, где проходят границы культуры, бесконечно обсуждается антропологами и не может быть решен. Но границы были. Европа, например, никогда не была континентом ислама. Однако осознание того, что наша культура постоянно, неуловимо меняется, имеет глубокие европейские корни. Философы Древней Греции понимали эту загадку, и самым известным ее итогом стал парадокс о корабле Тесея. Как пишет Плутарх, корабль, на котором плыл Тесей, был сохранен афинянами, которые вставляли новую древесину, когда части корабля разрушались. Но разве это не был все еще корабль Тесея, даже если он не состоял из материалов, на которых он плавал?

Мы знаем, что современные греки — это не те же люди, что и древние греки. Мы знаем, что англичане сегодня не такие, какими они были тысячелетия назад, а французы — не такие. И все же они узнаваемы — греки, англичане и французы, и все они — европейцы. В этих и других идентичностях мы признаем определенную культурную преемственность: традицию, которая сохраняется с определенными качествами (как положительными, так и отрицательными), обычаями и поведением. Мы признаем, что великие движения норманнов, франков и галлов привели к большим переменам. И мы знаем из истории, что некоторые движения влияют на культуру относительно мало в долгосрочной перспективе, в то время как другие могут изменить ее безвозвратно. Проблема заключается не в принятии перемен, а в осознании того, что, когда эти перемены происходят слишком быстро или слишком сильно отличаются друг от друга, мы становимся кем-то другим, в том числе тем, кем мы, возможно, никогда не хотели быть.

В то же время мы не понимаем, как это должно происходить. В целом соглашаясь с тем, что человек может впитать определенную культуру (при должном энтузиазме как самого человека, так и культуры) независимо от цвета кожи, мы знаем, что мы, европейцы, не можем стать тем, кем захотим. Мы не можем стать, например, индийцами или китайцами. И все же от нас ждут, что мы поверим в то, что любой человек в мире может переехать в Европу и стать европейцем. Если быть «европейцем» не связано с расой — как мы надеемся, это не так — тогда еще более необходимо, чтобы это было связано с «ценностями». Именно это делает вопрос «Что такое европейские ценности?» таким важным. И все же это еще один спор, в котором мы совершенно запутались.

Являемся ли мы, например, христианами? В 2000-х годах эта дискуссия достигла своего апогея в споре о формулировке новой Конституции ЕС и отсутствии в ней упоминания о христианском наследии континента. Папа Иоанн Павел II и его преемник пытались исправить это упущение. Как пишет первый в 2003 году: «Полностью уважая светский характер институтов, я хочу еще раз обратиться к тем, кто разрабатывает будущий европейский конституционный договор, чтобы он содержал ссылку на религиозное и, в частности, христианское наследие Европы».[3] Дебаты не только разделили Европу географически и политически, но и указали на очевидное стремление. Ведь религия не только отступила в Западной Европе. Вслед за ней возникло желание продемонстрировать, что в XXI веке Европа обладает самоподдерживающейся структурой прав, законов и институтов, которые могут существовать даже без источника, который, возможно, дал им жизнь. Подобно голубю Канта, мы задавались вопросом, не сможем ли мы летать быстрее, если будем жить «в свободном воздухе», не беспокоясь о том, чтобы ветер поддерживал нас на крыше. От успеха этой мечты зависело многое. На место религии пришел постоянно раздуваемый язык «прав человека» (само понятие христианского происхождения). Мы оставили нерешенным вопрос о том, зависели ли наши приобретенные права от убеждений, которых перестали придерживаться на континенте, или же они существовали сами по себе. Это был, по меньшей мере, очень большой вопрос, который следовало оставить нерешенным, в то время как от огромного нового населения ожидали «интеграции».

В то же время возник не менее важный вопрос о положении и предназначении национального государства. Начиная с Вестфальского договора 1648 года и вплоть до конца XX века национальное государство в Европе считалось не только лучшим гарантом конституционного порядка и либеральных прав, но и высшим гарантом мира. Однако эта уверенность также разрушалась. Такие деятели Центральной Европы, как канцлер Германии Коль, в 1996 году заявили: «Национальное государство… не может решить великие проблемы XXI века». Дезинтеграция национальных государств Европы в один большой интегрированный политический союз была настолько важна, утверждал Коль, что это фактически «вопрос войны и мира в XXI веке».[4] Другие не согласились, и двадцать лет спустя чуть больше половины британского народа продемонстрировали у избирательных урн, что их не убедили аргументы Коля. Но, опять же, какими бы ни были взгляды на этот вопрос, это был огромный вопрос, чтобы оставить его нерешенным в период огромных изменений в составе населения.

Неуверенно чувствуя себя дома, мы прилагали последние усилия, чтобы распространить наши ценности за рубежом. Однако всякий раз, когда наши правительства и армии ввязывались во что-либо во имя этих «прав человека» — Ирак в 2003 году, Ливия в 2011 году, — мы, казалось, только ухудшали ситуацию и в итоге оказывались неправы. Когда началась гражданская война в Сирии, люди кричали, что западные страны должны вмешаться во имя прав человека, которые, несомненно, нарушались. Но не было никакого желания защищать эти права, потому что, верили ли мы в них дома или нет, мы определенно потеряли веру в нашу способность продвигать их за рубежом. На определенном этапе стало казаться, что то, что называли «последней утопией» — первая универсальная система, отделившая права человека от прав богов или тиранов, — может стать последним неудавшимся стремлением Европы.[5] Если это действительно так, то в XXI веке европейцы останутся без какой-либо объединяющей идеи, способной упорядочить настоящее или приблизить будущее.

В любое время потеря всех объединяющих историй о нашем прошлом или идей о том, что делать с нашим настоящим или будущим, была бы серьезной проблемой. Но в период серьезных общественных перемен и потрясений результаты оказались фатальными. Мир приходит в Европу именно в тот момент, когда Европа потеряла представление о том, что она собой представляет. И если перемещение миллионов людей из других культур в сильную и напористую культуру еще могло сработать, то перемещение миллионов людей в виноватую, измученную и умирающую культуру уже невозможно. Даже сейчас европейские лидеры говорят об активизации усилий по интеграции миллионов новоприбывших.

Эти попытки тоже не увенчаются успехом. Для того чтобы включить в свой состав как можно большее количество людей, необходимо выработать такое определение инклюзии, которое было бы как можно более широким и не вызывало бы возражений. Если Европа хочет стать домом для всего мира, она должна найти такое определение себя, которое было бы достаточно широким, чтобы охватить весь мир. Это означает, что в период, предшествующий крушению этого стремления, наши ценности становятся настолько широкими, что теряют смысл. Так, если в прошлом европейскую идентичность можно было отнести к весьма конкретным, не говоря уже о философски и исторически глубоких основах (верховенство закона, этика, вытекающая из истории континента и философии), то сегодня этика и убеждения Европы — более того, идентичность и идеология Европы — стали «уважением», «терпимостью» и (самое самоотрицающее из всего) «разнообразием». Такие поверхностные самоопределения могут продержаться еще несколько лет, но у них нет ни малейшего шанса обратиться к более глубокой лояльности, на которую должны быть способны общества, если они хотят выжить в течение длительного времени.

Это лишь одна из причин, по которой, скорее всего, наша европейская культура, продержавшаяся все эти века и поделившаяся с миром такими высотами человеческих достижений, не выживет. Как показывают недавние выборы в Австрии и подъем Альтернативы для Германии, пока вероятность культурной эрозии остается непреодолимой, варианты защиты культуры остаются неприемлемыми. Стефан Цвейг был прав, когда признал, что дело идет к развалу, и был прав, когда признал смертный приговор, который вынесла себе колыбель и Парфенон западной цивилизации. Только он не вовремя. Пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем этот приговор будет приведен в исполнение — нами самими. Здесь, в промежутке между этими годами, вместо того чтобы оставаться домом для европейских народов, мы решили стать «утопией» только в исконно греческом смысле этого слова: стать «не местом». Эта книга — рассказ об этом процессе.

* * *

Исследование и написание этой книги привели меня на континент, который я хорошо изучил за многие годы, но часто в те места, которые иначе я бы не посетил. За несколько лет я побывал на самых юго-восточных островах Греции и самых южных форпостах Италии, в сердце северной Швеции и бесчисленных пригородах Франции, Голландии, Германии и других стран. Во время написания книги мне довелось пообщаться со многими представителями общественности, а также с политиками и политическими деятелями всех политических направлений, пограничниками, сотрудниками спецслужб, неправительственных организаций и многими другими людьми, работающими на передовой. Во многих отношениях самой поучительной частью моего исследования стали беседы с новоприбывшими европейцами — людьми, которые иногда буквально приехали вчера. На приемных островах в Южной Европе и в местах, где они останавливаются или селятся по пути на север, у всех свои истории и у многих свои трагедии. Все они видят Европу как место, где они могут лучше всего прожить свою жизнь.

Желающие поговорить и поделиться своими историями неизбежно оказывались группой самоотбора. Бывало, что, задерживаясь вечером у лагеря, из него выходили или возвращались люди, которые, мягко говоря, не были настроены на то, чтобы посетить наш континент в духе щедрости или благодарности. Но многие другие были исключительно дружелюбны и благодарны за возможность рассказать о себе. Какими бы ни были мои собственные взгляды на ситуации, которые привели их сюда, и на реакцию нашего континента, наши беседы всегда заканчивались тем, что я говорил им единственное, что я мог честно сказать без всяких оговорок: «Удачи».

Начало

Чтобы понять масштаб и скорость перемен, происходящих в Европе, стоит вернуться всего на несколько лет назад, до последнего миграционного кризиса и периода ставшей «нормальной» иммиграции. И стоит рассмотреть страну, которая была сравнительно отрезана от последних потрясений.

В 2002 году была опубликована последняя перепись населения Англии и Уэльса. Составленная в предыдущем году, она показала, насколько изменилась страна за десятилетие, прошедшее с момента последней переписи. Представьте себе, что кто-то в 2002 году решил экстраполировать результаты этой переписи и предположить, что могут принести следующие десять лет. Представьте, что они сказали: «Белые британцы станут меньшинством в своей собственной столице к концу этого десятилетия, а мусульманское население удвоится в течение следующих десяти лет».

Как были бы встречены подобные заявления? Наверняка были бы использованы термины «алармист» и «запугивание», а также, скорее всего, «расист» и (хотя тогда это слово было в зачаточном состоянии) «исламофоб». Можно с уверенностью сказать, что такие экстраполяции данных не были бы встречены тепло. Тот, кто склонен сомневаться в этом, может вспомнить лишь один показательный случай, когда в 2002 году журналист «Таймс» сделал гораздо менее поразительные комментарии о вероятной будущей иммиграции, которые были осуждены тогдашним министром внутренних дел Дэвидом Бланкеттом — с использованием парламентской привилегии — как «граничащие с фашизмом».[6]

И все же, как бы ни злоупотребляли этим, любой, кто предложил бы подобный анализ в 2002 году, оказался бы полностью и абсолютно прав. Следующая перепись населения, составленная в 2011 году и опубликованная в конце 2012 года, выявила не только вышеупомянутые факты, но и гораздо больше. Она показала, что только за предыдущее десятилетие число жителей Англии и Уэльса, родившихся за границей, выросло почти на три миллиона человек. Он показал, что только 44,9 % жителей Лондона в настоящее время относят себя к «белым британцам». И выяснилось, что почти три миллиона человек в Англии и Уэльсе живут в семьях, где ни один взрослый не говорит по-английски как на своем основном языке.

Это были очень серьезные этнические изменения в стране в любой период времени. Но не менее поразительными были и выводы об изменении религиозного состава Британии. Например, они показали, что почти все верования, кроме христианства, находятся на подъеме. Только историческая национальная религия Британии находится в свободном падении. Со времени предыдущей переписи населения число людей, причисляющих себя к христианству, сократилось с 72 до 59 процентов. Число христиан в Англии и Уэльсе сократилось более чем на четыре миллиона, а число христиан в целом уменьшилось с 37 до 33 миллионов.

Но в то время как христианство стало свидетелем обвала своих последователей — обвала, который, как ожидалось, будет стремительно продолжаться, — массовая миграция способствовала почти двукратному увеличению численности мусульманского населения. С 2001 по 2011 год число мусульман в Англии и Уэльсе выросло с 1,5 миллиона до 2,7 миллиона. Хотя это официальные данные, широко распространено мнение, что нелегальная иммиграция значительно увеличила эти цифры. Было признано, что по меньшей мере миллион человек находятся в стране нелегально и, следовательно, вряд ли заполняли переписные листы, а два местных органа власти, которые росли быстрее всего (более чем на 20 процентов за десять лет), уже имели самое высокое мусульманское население в Великобритании (Тауэр-Хамлетс и Ньюхэм). Кроме того, в этих районах страны было больше всего нежелательных ответов на вопросы переписи: примерно каждое пятое домохозяйство вообще не явилось на перепись. Все это позволяет предположить, что результаты переписи, какими бы поразительными они ни были, сильно занижают реальную численность населения. Тем не менее, результаты переписи поражают.

И все же, несмотря на то, что перепись была трудно перевариваемой в течение года, история о ней прошла за пару дней — как и любая другая эфемерная новость. Но это была не эфемерная история. Это был рассказ о недавнем прошлом страны, ее ближайшем настоящем и взгляд в ее неизбежное будущее. Изучая результаты этой переписи, можно было прийти к одному непреложному выводу: массовая иммиграция находится в процессе изменения — более того, она уже полностью изменила страну. К 2011 году Британия уже радикально отличалась от того места, которым она была на протяжении веков. Но реакция на такие факты, как то, что в 23 из 33 районов Лондона «белые британцы» теперь в меньшинстве, была почти столь же показательной, как и сами результаты.[7] Представитель Управления национальной статистики (ONS) приветствовал результаты как потрясающую демонстрацию «разнообразия».[8]

В то же время реакция политиков и СМИ поражала тем, что была выдержана только в одном тоне. Когда политики всех основных партий выступали перед участниками переписи, они приветствовали результаты исключительно в духе торжества. Так было на протяжении многих лет. В 2007 году тогдашний мэр Лондона Кен Ливингстон с гордостью говорил о том, что 35 процентов людей, работающих в Лондоне, родились в другой стране.[9] Возникал вопрос: существует ли какой-то оптимальный предел этому или нет? В течение многих лет чувство восторга и оптимизма по поводу изменений в стране казалось единственным подходящим тоном. При этом делался вид, что в этом нет ничего нового.

На протяжении большей части своей истории, и уж точно на протяжении предыдущего тысячелетия, Британия сохраняла необычайную статичность населения. Даже Нормандское завоевание 1066 года — возможно, самое важное событие в истории островов — привело к тому, что норманны составляли не более 5 процентов населения Англии.[10] Перемещение населения в предшествующие и последующие годы почти полностью происходило между островом Ирландия и странами, которые в конечном итоге составили Соединенное Королевство. В период после 1945 года Британии потребовалось заполнить особые пробелы на рынке труда, особенно в транспортном секторе и в недавно созданной Национальной службе здравоохранения. Так начался период массовой иммиграции, хотя поначалу и медленно. Закон о британском гражданстве 1948 года разрешил иммиграцию из стран бывшей империи — ныне Содружества, — и к началу 1950-х годов несколько тысяч человек в год пользовались этой схемой. К концу десятилетия число новоприбывших исчислялось десятками тысяч, а к 1960-м годам перевалило за шестизначную цифру. Подавляющее большинство прибывших были выходцами из Вест-Индии, а также Индии, Пакистана и Бангладеш, которые часто приезжали в Британию, чтобы работать на фабрике и рекомендовать другим — часто из своих семей или кланов — последовать за ними и выполнять аналогичную работу.

Несмотря на определенную озабоченность общественности по поводу всего этого и того, что это означало для страны, ни лейбористское, ни консервативное правительства, сменявшие друг друга у власти, не смогли сделать многого, чтобы остановить движение. Как и в таких странах континента, как Франция, Голландия и Германия, не было ясности и консенсуса по поводу того, что означает приезд этих рабочих, и даже по поводу того, останутся ли они. Только когда стало ясно, что они останутся и воспользуются возможностью привезти к себе свои расширенные семьи, стали понятны некоторые последствия.

В последующие годы были приняты весьма специфические парламентские акты, направленные, например, на борьбу с преступностью среди мигрантов. Но попыток обратить тенденцию вспять было мало. Даже когда принимались законы, направленные на удовлетворение растущего общественного беспокойства, они приводили к неожиданным последствиям. Например, Закон об иммигрантах из стран Содружества 1962 года, который якобы был призван ограничить поток мигрантов и убедить некоторых из них вернуться домой, имел обратный эффект, убеждая многих иммигрантов привезти в Соединенное Королевство все свои семьи, пока у них — как им казалось — есть такая возможность. Тот факт, что после 1962 года иммигрантам из стран Содружества больше не нужно было иметь работу, чтобы приехать, вызвал еще один всплеск. И только после принятия Закона об иммиграции 1971 года были предприняты дальнейшие попытки остановить этот поток. Таким образом, несмотря на то, что никогда не планировалось разрешать миграцию в таких масштабах, правительства всех мастей оказались вынуждены бороться с последствиями ситуации, в которой оказались они и британский народ. Это была ситуация, которую никто не мог точно предсказать, но которая имела последствия, на которые придется реагировать каждому последующему правительству.

Последствиями этого стали несколько серьезных столкновений на расовой почве. Беспорядки в Ноттинг-Хилле в 1958 году до сих пор помнят как жестокую конфронтацию между вест-индскими иммигрантами и белыми лондонцами. Но такие события запомнились именно потому, что они были скорее исключением, чем правилом. Хотя подозрительность и беспокойство по поводу чужаков на низком уровне, несомненно, существовали, все попытки извлечь выгоду из таких волнений были последовательным и массовым провалом — в частности, попытки Освальда Мосли, бывшего лидера Британского союза фашистов, а ныне главы движения «Союз». Когда Мосли попытался воспользоваться беспорядками в Ноттинг-Хилле и баллотироваться в парламент на всеобщих выборах 1959 года, его доля голосов не дотянула даже до двузначного числа. Британский народ признал, что существуют проблемы, связанные с масштабной иммиграцией, но он также показал, что знает, что ответы не лежат в руках экстремистов, которых он уже видел раньше.

Однако проблемы все же возникали, и не в последнюю очередь для тех, кто прибыл в страну по приглашению, чтобы, оказавшись там, стать объектом дискриминации. Одним из ответов на эти проблемы стало принятие парламентом Законов о расовых отношениях 1965, 1968 и 1976 годов, которые сделали незаконной дискриминацию по признаку «цвета кожи, расы, этнического или национального происхождения». О том, насколько непродуманной была вся эта тема, говорит тот факт, что подобные законопроекты никогда не рассматривались заранее, а принимались лишь как реакция на возникшие проблемы. Например, в 1948 году не было подготовлено никакого закона о расовых отношениях именно потому, что никто не предвидел количества людей, которые будут приезжать в Соединенное Королевство в будущем, или того, что в результате могут возникнуть неприятные последствия.

На протяжении всего этого периода опросы общественного мнения показывали, что британская общественность в подавляющем большинстве случаев выступала против миграционной политики своих правительств и считала, что иммиграция в Великобританию слишком высока. Опрос, проведенный в апреле 1968 года компанией Gallup, показал, что 75 % британцев считают, что контроль над иммиграцией недостаточно строг. Вскоре эта цифра вырастет до 83 %.[11] В этот момент произошел единственный момент, когда иммиграция ненадолго могла стать главной политической проблемой. В том же месяце тогдашний теневой министр кабинета министров консерваторов Энох Пауэлл произнес речь перед ассоциацией консерваторов в Бирмингеме, которая открыла дебаты и так же быстро закрыла их. Хотя в ней не было тех слов, которыми она стала известна, речь «Реки крови» была наполнена пророческими предчувствиями относительно будущего Британии, если иммиграция будет продолжаться в прежнем темпе. «Тех, кого боги хотят уничтожить, они сначала делают безумными, — заявил Пауэлл. — Мы должны быть безумны, буквально безумны, как нация, если допускаем ежегодный приток около 50 000 иждивенцев, которые в большинстве своем являются материалом для будущего роста населения, происходящего от иммигрантов. Это все равно что наблюдать за нацией, занятой созданием собственного погребального костра».[12] Хотя речь Пауэлла была посвящена идентичности и будущему его страны, она также была посвящена практическим проблемам: избирателям нужно было найти места в больницах или школах для своих детей в условиях напряженного государственного сектора.

Лидер его партии Эдвард Хит немедленно освободил Пауэлла от должности в теневом кабинете, и любая политическая поддержка, которую Пауэлл мог бы получить, — не говоря уже о его собственном политическом будущем — закончилась. Однако общественность поддержала его взгляды — по опросам общественного мнения, около трех четвертей населения согласились с его настроениями, а 69 % считали, что Хит был неправ, уволив его.[13] Много лет спустя один из оппонентов Пауэлла по Консервативной партии, Майкл Хеселтайн, сказал, что если бы Пауэлл выдвинул свою кандидатуру на пост лидера Консервативной партии после этой речи, он бы победил с большим перевесом, а если бы он выдвинул свою кандидатуру на пост премьер-министра, то победил бы с «национальным перевесом».[14] Но с политической точки зрения Пауэлл не нашел выхода, и его карьера не просто не задалась, а оставалась в политической глуши в течение оставшихся десятилетий его жизни.

Со времен речи «Реки крови» в Британии сложилось мнение, что вмешательство Пауэлла не только разрушило его собственную карьеру, но и уничтожило любую возможность полноценных и откровенных дебатов об иммиграции в Британии как минимум на целое поколение. Термины Пауэлла были настолько громкими, а его предупреждения настолько ужасными, что любой человек, озабоченный проблемой иммиграции, впредь рисковал быть заклейменным как «сторонник Пауэлла». Конечно, части речи Пауэлла слишком облегчили его политическим оппонентам нападки на него и дали слишком много прикрытия людям, находящимся гораздо правее его. Но сегодня при чтении его речи — и реакции на нее — больше всего поражают те фрагменты, за которые его осуждали и которые сейчас кажутся почти недооцененными: например, утверждение Пауэлла, что в Британии есть улица, на которой живет только одна белая женщина. В последующих интервью и дискуссиях случай с этой женщиной повсеместно отвергался как выдумка, поскольку считалось, что такой улицы не может существовать. Однако если бы кто-нибудь предложил Пауэллу в 1968 году использовать его речь в Бирмингеме для предсказания того, что в течение жизни большинства слушателей те, кто относит себя к «белым британцам», окажутся в меньшинстве в своей столице, он бы отмахнулся от такого советчика как от маньяка. Как и в случае с каждой из других европейских стран, даже самый известный пророк иммиграционной обреченности на самом деле недооценивал и преуменьшал значение дела.

Правда в утверждении, что вмешательство Пауэлла сделало иммиграцию невозможной дискуссией для целого поколения, заключается в том, что его вмешательство — и тот накал, который оно вызвало, — позволило политикам отмазаться от рассмотрения последствий своей политики. Многие из них пришли к очевидному выводу, что траектория, по которой движется страна, неизменна. В 1960-е годы в парламенте еще шли дебаты о возвращении иммигрантов в страну происхождения, если, например, они совершили преступление в Великобритании.[15] Позже было принято законодательство, препятствующее распространению «браков по расчету», заключаемых исключительно для получения гражданства.[16] Но к 1970-1980-м годам численность иммигрантского сообщества стала очевидной, что любая политика, направленная на уменьшение его численности, была невозможна, даже если бы она считалась желательной. Как и в случае со странами всего континента, Британия оказалась в положении, которого не предполагала, и должна была импровизировать, реагируя на любые вызовы и преимущества, которые создавала эта новая реальность. Но о невысказанном беспокойстве по поводу того, в чем заключаются эти вызовы, говорит тот факт, что в этот период даже самые откровенные высказывания истины становились невозможными.

В январе 1984 года директор школы в Брэдфорде Рэй Ханифорд опубликовал в малотиражном журнале The Salisbury Review статью, в которой размышлял о некоторых аспектах управления школой в районе, где 90 процентов учеников были родителями-иммигрантами. Он упомянул об отказе некоторых отцов-мусульман разрешить своим дочерям посещать занятия танцами, драматическим искусством или спортом, а также о молчании властей по этому поводу и другим культурным обычаям, таким как вывоз детей в Пакистан на время уроков. Он также выступал за то, чтобы учеников поощряли говорить на языке и понимать культуру страны, в которой они живут, а не поощряли жить параллельной жизнью в обществе, как, по мнению Ханифорда, пытаются сделать руководители, занимающиеся вопросами расовых отношений.

Кампания против Ханифорда была быстро организована индустрией расовых отношений, которую он критиковал в своей статье. Мэр-мусульманин Брэдфорда потребовал уволить Ханифорда, обвинив его даже спустя годы в «культурном шовинизме».[17] На фоне протестов и общенациональных криков «райчист» Ханифорд был вынужден покинуть свою работу и больше никогда не работал в сфере образования. В своей оскорбительной статье он сказал, что благодаря коррупции в политике и даже в языке трудно писать честно об этих вопросах, и его собственное обращение более чем доказало это. Почему популярный директор школы, на которого не поступало никаких других жалоб, был вынужден уйти в отставку за подобные рассуждения? Единственное объяснение заключается в том, что в то время даже простая правда об этих вопросах еще не стала приемлемой. Политическая и социальная парадигма, которую неловко называть «мультикультурализмом», уже зародилась, и в 1984 году еще не было возможности разрушить основы этой веры. Хотя Рэя Ханифорда это мало утешило бы, уже через пару десятилетий после публикации его статьи многие говорили, что, возможно, он что-то понял, а к моменту его смерти в 2012 году суть его аргументов стала общепринятой.

В 1980-е и 1990-е годы под новой рубрикой «мультикультурализм» в Британию продолжался постоянный приток иммигрантов с Индийского субконтинента и других стран. Однако существовал негласный консенсус, согласно которому иммиграция — несмотря на постоянную тенденцию к росту — была тихо ограничена. То, что произошло после победы Лейбористской партии на выборах 1997 года, стало нарушением этого консенсуса. Хотя это не было ни манифестом, ни заявленной целью, правительство Тони Блэра, придя к власти, провело открытие границ в масштабах, не имевших аналогов даже в послевоенные десятилетия. Они отменили «правило главной цели», которое позволяло отсеивать фиктивные заявления о вступлении в брак. Они открыли границы для всех, кто считался необходимым для британской экономики — определение было настолько широким, что включало работников ресторанов в качестве «квалифицированных рабочих». Кроме того, открыв дверь в остальной мир, они открыли границы для новых членов ЕС — стран Восточной Европы. Именно последствия всего этого и многого другого создали картину страны, показанную в переписи 2011 года.

Конечно, существуют различные версии того, как произошел этот всплеск иммиграции после 1997 года. Одно из них, знаменитое, высказанное в 2009 году бывшим лейбористом Эндрю Нэзером, заключалось в том, что правительство Тони Блэра намеренно смягчило правила иммиграции, потому что хотело «утереть нос правым в разнообразии» и создать, как они неразумно полагали, электорат, который впоследствии будет лоялен Лейбористской партии.[18] После возмущения, вызванного его воспоминаниями 2009 года, Нэзер уточнил это конкретное воспоминание. Другие лейбористы тех лет стали говорить, что понятия не имеют, кем был Нейзер. Однако нетрудно понять, как любой человек, пусть даже младший, мог составить такое впечатление о том, что происходило в те годы.

Например, с момента ее назначения на пост министра по делам убежища и иммиграции во время первого срока Тони Блэра было ясно, что Барбара Роуч стремится полностью пересмотреть политику Великобритании в области иммиграции и убежища. Пока премьер-министр был сосредоточен на других вопросах, Рош изменила все аспекты политики британского правительства. Отныне всем людям, претендующим на статус просителей убежища, будет разрешено оставаться в Британии — независимо от того, подлинные они или нет, — потому что, как она сообщила одному чиновнику, «высылка занимает слишком много времени, и это эмоционально». Рош также считала, что современные ограничения на иммиграцию «расистские» и что вся «атмосфера» вокруг иммиграционных дебатов «токсична». За время своего правления она неоднократно заявляла о своем стремлении преобразовать Британию. По словам одного из коллег, «Рош не считала своей задачей контролировать въезд в Британию, но, глядя на картину в целом „комплексно“, она хотела, чтобы мы увидели преимущества мультикультурного общества».

Ни премьер-министр, ни министр внутренних дел Джек Стро не были заинтересованы в том, чтобы подвергнуть сомнению новую политику предоставления убежища, равно как и тот факт, что при Рош каждый въезжающий в Британию, независимо от того, была у него работа или нет, превращался в «экономического мигранта». При любой критике ее политики, как внутренней, так и внешней, Рош отвергала ее как расистскую. Более того, Рош, критиковавшая коллег за то, что они слишком белые, настаивала на том, что даже упоминание об иммиграционной политике является расистским.[19] То, к чему стремилась она и еще несколько человек из ее окружения, заключалось в полном изменении британского общества. Рош — потомок евреев из Ист-Энда — считала, что иммиграция — это только благо. Спустя десять лет после изменений, которые она произвела, она с удовлетворением сказала интервьюеру: «Мне нравится разнообразие Лондона. Я просто чувствую себя комфортно».[20]

Деятельность Рош и некоторых других в лейбористском правительстве 1997 года подтверждает идею о том, что это была целенаправленная политика трансформации общества: культурная война, которую вели против британского народа, используя иммигрантов в качестве своего рода тарана. Другая теория, не полностью противоречащая этому мнению, заключается в том, что все это было бюрократической ошибкой, которая вышла из-под контроля уже при сменявших друг друга правительствах, и только при новых лейбористах это произошло впечатляющим образом. В пользу этой точки зрения свидетельствует несоответствие между цифрами новых прибытий в страну, которые лейбористское правительство заявляло, что ожидает, и теми, кто действительно приехал. Например, разрешив в 2004 году бесплатный въезд в Соединенное Королевство новым странам, вступившим в ЕС, британское правительство объявило, что ожидает, что этой схемой воспользуются около 13 000 человек в год. В исследовании, проведенном по заказу правительства, утверждалось, что после снятия ограничений оно сможет «полностью контролировать» наводнение. Этого не произошло. Правила выдачи разрешений на работу, помимо других, были реформированы таким образом, чтобы квалифицированные и неквалифицированные иммигранты могли въезжать в страну и оставаться под видом «иностранных рабочих». Большинство из них остались. Вполне предсказуемо, что цифры вскоре разошлись даже с оценками самых больших сторонников массовой миграции. Ожидалось, что число граждан стран, не входящих в ЕС, удвоится со 100 000 в год в 1997 году до 170 000 в 2004 году. Фактически за пять лет правительственные прогнозы по количеству прибывших не оправдались бы почти на миллион человек.[21] Помимо прочего, правительственные эксперты совершенно не предусмотрели, что Великобритания может стать особенно привлекательным местом для людей из стран со значительно более низким средним уровнем дохода или без минимальной заработной платы. В итоге благодаря этой политике число восточноевропейцев, проживающих в Великобритании, выросло со 170 000 в 2004 году до 1,24 миллиона в 2013 году.[22]

Такие масштабные недооценки масштабов миграции были, конечно, предсказуемы для любого, кто хоть немного знаком с историей послевоенной иммиграции — историей, которая изобиловала огромными недооценками ожидаемого числа приезжих. Но это также отчасти продемонстрировало, что детальное внимание к контролю над иммиграцией просто не было приоритетом в те первые годы лейбористов. Самое главное, впечатление, что любое ограничение иммиграции было «расистским» (даже ограничение «белых» восточноевропейцев), делало любую внутреннюю и внешнюю оппозицию трудноосуществимой. Независимо от того, была ли политика резкого увеличения миграции незамеченной или официально одобренной, она определенно не вызывала возражений в британском правительстве.

Какими бы ни были причины или мотивы, редко кто отмечает, что реакция общества на массовый рост иммиграции и стремительное преобразование некоторых районов Британии была исключительно толерантной. В последующее десятилетие не было значительных или продолжительных вспышек расистских настроений или насилия, а единственная в стране расистская политическая партия — Британская национальная партия — впоследствии была уничтожена на выборах. Опросы общественного мнения и простой опыт жизни в стране показали, что большинство людей по-прежнему не испытывают никакой личной неприязни к иммигрантам или людям иного этнического происхождения. Но опрос за опросом показывал, что большинство глубоко обеспокоено тем, что все это означает для страны и ее будущего. Несмотря на это, даже самые мягкие попытки политического класса поднять эти вопросы (например, плакат предвыборной кампании консерваторов 2005 года, предлагающий «ограничить» иммиграцию) осуждались остальными представителями политического класса, в результате чего серьезная общественная дискуссия так и не состоялась.

Возможно, сменявшие друг друга правительства всех мастей десятилетиями откладывали реальное обсуждение этого вопроса, поскольку подозревали, что общественность не только не согласна с ними, но и что это вопрос, контроль над которым ускользает. Консервативная партия, сформировавшая коалиционное правительство с либерал-демократами в 2010 году, обещала сократить иммиграцию с сотен тысяч в год до десятков тысяч, и это обещание они повторили на своем посту. Но им так и не удалось приблизиться к этой цели. Не достигло ее и сменившее их правительство консерваторов, несмотря на то, что придерживалось того же обещания. Действительно, после пяти лет работы коалиционного правительства и начала работы правительства консерваторов, оба из которых обязались сократить иммиграцию, иммиграция не только не снизилась, но и выросла до рекордного уровня чистой иммиграции в 330 000 человек в год.[23]

Как мы подсели на иммиграцию

С небольшими изменениями в течение этих десятилетий в Западной Европе происходила практически одна и та же история. После Второй мировой войны каждая страна разрешала, а затем поощряла приезд рабочих в свои страны. В 1950-1960-е годы Западная Германия, Швеция, Голландия, Бельгия и другие страны ввели систему «гастарбайтеров», чтобы заполнить пробелы в предложении рабочей силы. По всему континенту эта схема «гастарбайтеров», как ее называли в Германии, привлекала людей из похожих стран. В Германии приток рабочих шел в основном из Турции, где после заключения немецко-турецкого трудового соглашения в 1961 году их число значительно возросло. В Голландии и Бельгии рабочие приезжали из Турции, а также из Северной Африки и других стран, которые когда-то были их колониями. Хотя частично этот приток рабочих был направлен на решение проблемы нехватки рабочей силы, особенно в низкоквалифицированных областях промышленного сектора, частично он был также результатом деколонизации. В XIX веке Франция вошла в Северную Африку и колонизировала ее часть, а Великобритания колонизировала Индийский субконтинент. После процесса деколонизации в той или иной степени эти бывшие граждане, фактически граждане Франции в случае алжирцев, считали, что им что-то причитается, или, по крайней мере, что им должно быть отдано предпочтение в схемах гастарбайтеров. Концепция «Империя наносит ответный удар» предполагает, что в XX веке было неизбежно и, возможно, даже справедливо, чтобы люди из этих бывших колоний вернули должок, хотя и в качестве граждан, а не завоевателей.

В каждой европейской стране власти испытывали точно такие же опасения, как и британские, и не в последнюю очередь полагали, что первые гастарбайтеры могут оказаться временным явлением и вернуться на родину по окончании работы. По всему континенту для правительств оказалось неожиданностью, что большинство этих рабочих пустят корни в стране, куда они приехали, — что они будут стремиться привезти свои семьи, что их семьи будут нуждаться в помощи, а их детям нужно будет ходить в школу. После того как такие корни были пущены, вероятность того, что они будут вырваны снова, становилась все меньше. И даже если тяга к дому оставалась велика, уровень жизни, которым эти рабочие могли наслаждаться на Западе, приводил к тому, что гораздо больше людей оставались, чем возвращались в страну происхождения. Хотя Европа открыла свои границы в трудную минуту, континент, похоже, даже не подозревал, насколько привлекательным он был для большей части мира, даже в своем ослабленном состоянии.

Даже когда соглашения о гастарбайтерах заканчивались — как это произошло между Германией и Турцией в 1973 году, — люди все равно приезжали. И те, кто начинал как «гастарбайтеры», становились частью стран, в которых они находились. Некоторые получили гражданство. Другие получили двойное гражданство. За пять десятилетий после начала этого процесса — в 2010 году — только в Германии насчитывалось не менее четырех миллионов человек турецкого происхождения. Некоторые страны — в частности, Франция — применяли к этому совершенно разные подходы. Например, когда Франция открыла себя для иммиграции из Алжира, она сделала это, руководствуясь идеей, что, как сказал Шарль де Голль в Алжире 4 июня 1958 года, «во всем Алжире есть только одна категория жителей — только полностью французские люди с одинаковыми правами и одинаковыми обязанностями». Тем не менее, когда движение из Северной Африки во Францию началось всерьез, даже де Голль в частном порядке признал, что Франция может быть открыта для представителей других рас только до тех пор, пока эти люди остаются «небольшим меньшинством» во Франции. Доверенные лица де Голля утверждают, что он сам был глубоко неуверен в том, что Франция сможет принять многие миллионы приезжих из других стран.[24]

Несмотря на различия в послевоенной иммиграции, каждая европейская страна столкнулась с аналогичной ситуацией, когда краткосрочная политика привела к самым длительным последствиям. Каждая страна обнаружила, что бесконечно играет в догонялки — результат необходимости принимать важные политические решения на ходу. И в каждой стране дебаты аналогичным образом смещались с десятилетиями. По мере того как предсказания 1950-х годов оказывались ошибочными, ошибались и прогнозы последующих десятилетий. Ожидания будущих цифр в противовес тем, что были на самом деле, привели к бесконечным различиям в каждой стране. И если государственная статистика рассказывала одну историю, то глаза европейской общественности говорили о другом.

В ответ на обеспокоенность общественности правительства и ведущие партии всех политических направлений заговорили о контроле над иммиграцией, иногда даже вступая в соревнование, кто жестче выскажется по этому вопросу. Но с годами стало казаться, что это всего лишь предвыборный трюк. Разрыв между общественным мнением и политической реальностью стал выглядеть как разрыв, вызванный другими факторами, а не отсутствием воли или глухотой к общественным проблемам. Возможно, ничего не было сделано, чтобы переломить тенденцию, потому что никто из власть имущих не верил, что можно что-то сделать. Если это и была политическая правда, то она оставалась совершенно неупомянутой. Никто не мог быть избран на такой платформе, и поэтому на всем континенте возникла традиция, когда политики говорили и давали обещания, которые, как они знали, были невыполнимы.

Возможно, именно поэтому основной реакцией на развивающуюся реальность стало ополчение на тех, кто выражал хоть какую-то озабоченность по этому поводу, даже если они отражали мнение широкой общественности. Вместо того чтобы обратить внимание на проблемы, политики и пресса начали бросать обвинения в адрес общественности. Это делалось не только с помощью обвинений в «расизме» и «фанатизме», но и с помощью целого ряда тактик отвода глаз, которые стали заменой действиям. Все это можно было увидеть после переписи населения 2011 года в Великобритании, включая требование к общественности «смириться с этим».

В колонке под заголовком «Давайте не зацикливаться на иммиграции, а сеять семена интеграции» тогдашний мэр Лондона от консерваторов Борис Джонсон ответил на эту перепись: «Нам нужно перестать стонать о прорыве плотины. Это произошло. Теперь мы ничего не можем сделать, кроме как сделать процесс абсорбции как можно более эйпептическим».[25] Сандер Катвала из левого аналитического центра «Британское будущее» отреагировал на перепись в похожем тоне, сказав: «Вопрос „хотите ли вы, чтобы это произошло, или не хотите“ подразумевает, что у вас есть выбор, и вы можете сказать: „Давайте не будем иметь никакого разнообразия“». Но это невозможно, настаивал он: «Мы такие, какие есть — это неизбежно».[26]

Возможно, оба были правы и просто говорили то, что должен был сказать любой политик, изучающий ситуацию. Но есть что-то холодное в тоне таких высказываний. Не в последнюю очередь это отсутствие какого-либо ощущения того, что есть люди, которые не хотят просто «смириться», которым не нравится изменение их общества, и они никогда не просили об этом. Действительно, ни Джонсона, ни Катвалу, похоже, не задело, что есть люди, которые могут испытывать определенный гнев по поводу того, что все основные партии на протяжении многих лет принимали решение, так сильно расходящееся с общественным мнением. По крайней мере, ни одному из них не пришло в голову, что в таких разговорах есть что-то глубоко политически бесправное. Не только потому, что они наводят на мысль о законченности истории, которая на самом деле продолжается, но и потому, что они принимают тон, более привычный для реваншистского меньшинства, а не для большинства голосующей общественности.

В том же месяце, когда появились эти настойчивые призывы «смириться», опрос YouGov показал, что 67 % британцев считают, что иммиграция в течение предыдущего десятилетия была «плохим явлением для Британии». Лишь 11 процентов считают, что она была «благом».[27] Это включает большинство среди избирателей каждой из трех основных партий. Опрос за опросом, как до, так и после, показывают одно и то же. Помимо того, что большинство избирателей в Британии регулярно выделяют иммиграцию как проблему номер один, они также регулярно говорят о том, что иммиграция негативно сказывается на работе коммунальных служб и жилищном строительстве из-за перенаселенности, а также наносит ущерб чувству идентичности нации.

Конечно, политический стимул «подвести черту» и не ввязываться в «игры с обвинениями» приводит к тому, что, избежав ошибок до сих пор, политики могут почувствовать себя готовыми — после таких уместных восклицаний — повторить те же ошибки в будущем. К 2012 году лидеры всех основных партий Великобритании признали, что иммиграция слишком высока, но при этом все настаивали на том, что общественность должна «смириться с этим». Ни у одной из них не было четкой — и, как выяснилось, успешной — политики, как изменить курс. Опросы общественного мнения показывают, что неспособность что-либо предпринять в отношении иммиграции, даже если об этом говорят, является одной из ключевых причин падения доверия между избирателями и их политическими представителями.

Однако не только политический класс не в состоянии выразить озабоченность большинства населения. В ночь, когда были объявлены результаты переписи населения 2011 года, в ведущем дискуссионном шоу BBC «Newsnight» состоялось обсуждение новостей, в ходе которого три четверти участников выразили полный восторг от переписи и не увидели в ее результатах причин для беспокойства. По этому поводу философ А. К. Грейлинг, который сам является очень успешным иммигрантом из Замбии (тогда Северной Родезии), сказал о результатах переписи: «Я думаю, что в целом это очень позитивная вещь, которую следует отметить». Критик и драматург Бонни Грир, также весьма успешная иммигрантка (из Америки), согласилась с тем, что это положительный момент, и сказала, как и Борис Джонсон: «Это нельзя остановить».[28] На протяжении всей дискуссии преобладала притягательность этого отношения «идти в ногу со временем». Возможно, соблазн «плыть по течению» так силен в этом споре, потому что цена за выход за рамки консенсуса так уникально высока. Ошибитесь при обсуждении бюджета в студии, и вас могут обвинить в финансовом невежестве или плохой интерпретации общественного настроения. Но стоит кивнуть в сторону подавляющего общественного настроения, не говоря уже о том, чтобы говорить от его имени, по вопросу иммиграции, и на кону окажутся репутация, карьера и средства к существованию.

И все же где-то там, затерявшись среди всего этого хиппового консенсуса в студии в Центральном Лондоне, почти полностью отсутствовали взгляды большинства людей, сидящих дома, — мир, о котором мало кто хочет говорить на публике. О положительных сторонах миграции стало легко говорить: просто кивнуть в их сторону — значит выразить ценности открытости, терпимости и широты взглядов. А вот кивнуть, а тем более сказать о минусах иммиграции — значит навлечь на себя обвинения в закрытости и нетерпимости, ксенофобии и едва замаскированном расизме. Все это приводит к тому, что отношение большинства общества практически невозможно выразить.

Ведь даже если вы считаете, как и большинство людей, что некоторая иммиграция — это хорошо и делает страну более интересной, из этого не следует, что чем больше иммигрантов, тем лучше. Это также не означает, что, сколько бы плюсов ни было, не существует и минусов, которые так же легко указать без обвинений в злом умысле. Ведь массовая иммиграция не приносит обществу тем больше благ, чем больше людей приезжает. Если можно похвалить массовую иммиграцию за то, что она делает нас богаче в целом, то следует также объяснить, что в некоторых отношениях этот процесс сделал нас беднее, не в последнюю очередь за счет появления или повторного появления культурных проблем, с которыми мы, возможно, надеялись никогда не столкнуться.

В январе, накануне публикации результатов переписи населения 2011 года, банда из девяти мужчин-мусульман — семеро пакистанского происхождения, двое из Северной Африки — была осуждена и приговорена Олд-Бейли в Лондоне за секс-торговлю детьми в возрасте от 11 до 15 лет. В тот раз одной из жертв, проданных в современное рабство, стала 11-летняя девочка, на которой было клеймо с инициалами ее обидчика-«хозяина»: «М» — Мохаммед. Суд узнал, что Мохаммед «заклеймил ее, чтобы она стала его собственностью и чтобы другие знали об этом». Это произошло не в саудовском или пакистанском захолустье, и даже не в одном из северных городов, о которых забыла большая часть страны и в которых за тот же период произошло множество подобных случаев. Это произошло в Оксфордшире в период с 2004 по 2012 год.

Никто не может утверждать, что групповые изнасилования или жестокое обращение с детьми — удел иммигрантов, но развитие особых типов банд, занимавшихся изнасилованием детей, выявило — и последующее расследование, проведенное по поручению правительства, подтвердило[29] — специфические культурные идеи и взгляды, которых явно придерживались некоторые иммигранты. К ним относятся взгляды на женщин, особенно немусульманских, на другие религии, расы и сексуальные меньшинства, которые существовали еще в средневековье. Страх перед обвинениями в «расизме» за указание на подобные факты и небольшое, но полезное число карьер, таких как карьера Рэя Ханифорда, которые были публично разрушены за высказывания гораздо меньшего характера, привели к тому, что даже для обнародования подобных фактов потребовались годы.

Это оказывает устрашающее воздействие далеко за пределами телевизионных студий страны и имеет гораздо более серьезные последствия. Когда эти дела о групповых изнасилованиях дошли до суда, они произошли вопреки мнению местной полиции, членов советов и работников опеки, многие из которых, как выяснилось, не сообщали о подобных преступлениях с участием банд иммигрантов, опасаясь обвинений в «расизме». СМИ последовали их примеру, наполняя свои репортажи эвфемизмами, словно пытаясь не дать общественности сделать какие-либо выводы. Так, в случаях, подобных тем, что произошли в Оксфордшире, банды назывались «азиатскими», хотя в их состав входили почти исключительно мусульмане пакистанского происхождения. Тот факт, что их жертвы выбирались именно потому, что они не были мусульманами, лишь изредка упоминался в судах и редко освещался в прессе. Вместо того чтобы выполнять свою работу без страха и оглядки, полиция, прокуроры и журналисты вели себя так, словно их работа заключалась в посредничестве между общественностью и фактами.

Естественно, ничего из этого никогда не всплывает в «приемлемых» дискуссиях об иммиграции. Вносить тему группового изнасилования в обсуждение иммиграции на BBC — все равно что вносить тему скотоложства в документальный фильм о больных домашних животных. Можно говорить только о хорошем и счастливом, а плохое игнорировать. При этом теряются не только жесткие грани дискуссии, но и более мягкие, повседневные проблемы, которые волнуют людей: не жестокие обличения, а простое сожаление о том, что общество, в котором они выросли, было изменено без всякой заботы о мнении большинства людей.

В уютной, соглашательской дискуссии в стиле Newsnight теряется всякое упоминание о том, что мы привыкли называть «нашей культурой». Как всегда, на фоне бесконечного празднования разнообразия величайшей иронией остается то, что единственное, что люди не могут заставить себя праздновать, — это культура, которая в первую очередь способствовала такому разнообразию. Во всей реакции политиков и прессы на перепись населения 2011 года мы снова увидели различные перевалочные пункты, указывающие на направление движения, которое в глубине души является самоуничтожающим.

Одно из таких утверждений заключается в том, что даже после периода таких необычайных перемен, через которые прошла Британия за последние десятилетия, «в этом нет ничего нового». Этот аргумент можно услышать по всей Европе, но в Британии он чаще всего звучит следующим образом: «Британия всегда была плавильным котлом для людей разных рас и происхождения. Действительно, мы — нация иммигрантов». Так утверждалось, например, в получившей широкую известность книге Роберта Уиндера об иммиграции, которая вышла в годы правления Блэра и часто использовалась для защиты политики правительства. Среди прочего, в книге утверждалось, что «все мы иммигранты: просто все зависит от того, как далеко вы ушли в прошлое». В книге также утверждалось, что Британия всегда была «беспородной нацией».[30] Вот Барбара Роуч, выступающая с тем же утверждением в Ист-Энде Лондона в 2011 году: «Когда мы думаем об иммиграции или миграции, очень соблазнительно думать, что это что-то, что произошло в XIX веке. Я еврей. Некоторые из моих родственников приехали в конце XIX века. По материнской линии я сефарди, так что некоторые из моих родственников приехали гораздо раньше. Но есть тенденция думать, что это как-то совсем недавно — если это не девятнадцатый век, то это очень похоже на послевоенное явление. Ничто не может быть дальше от истины. Я всегда считала, что Британия — страна мигрантов».[31] Конечно, мисс Рош может так считать. Но это не делает ее правдой.

До второй половины прошлого века уровень иммиграции в Британии был практически незначительным. В отличие, например, от Америки, Британия никогда не была «нацией иммигрантов». И хотя в страну часто прибывали люди, массовое перемещение людей было практически неизвестно. На самом деле иммиграция была настолько неизвестна, что, когда она происходила, люди говорили о ней веками. Сегодня при обсуждении миграции в Соединенное Королевство можно ожидать, что кто-то упомянет гугенотов — протестантов, вынужденных спасаться от преследований во Франции, которым Карл II предложил убежище в 1681 году. Пример гугенотов более резонансен, чем люди думают. Во-первых, потому что, несмотря на близость культуры и религии французских и английских протестантов того времени, гугенотам потребовались столетия, чтобы интегрироваться в Британию, и многие люди до сих пор называют себя выходцами из гугенотской среды. Но еще один важный момент, связанный с гугенотами — и причина, по которой люди так часто их упоминают, — это вопрос масштаба. Считается, что после 1681 года в Британию прибыло до 50 000 гугенотов, что, несомненно, было огромным движением для того времени. Но эти масштабы были совершенно не похожи на массовую иммиграцию, которую Британия наблюдала в последние годы. Начиная с периода правления Блэра и далее, в Британию прибывает количество иммигрантов, равное тому единичному числу гугенотов, и не один раз за всю историю страны, а каждые пару месяцев. И эта иммиграция отнюдь не состояла из французских протестантов. Другой пример, часто приводимый в защиту истории о «нации иммигрантов», — это 30 000 угандийских азиатов, которые были привезены в Британию в начале 1970-х годов после того, как Иди Амин изгнал их из Уганды. В Великобритании воспоминания об этом единовременном притоке обычно окрашены гордостью и добрыми чувствами не только потому, что это было очевидное и ограниченное облегчение отчаявшегося народа, но и потому, что прибывшие в Британию угандийские азиаты часто вносили ощутимый и благодарный вклад в общественную жизнь. В годы иммиграции после 1997 года в страну каждые шесть недель прибывало столько же людей, сколько в тот единовременный 30-тысячный приток.

Перемещение людей в последние годы — даже до европейского миграционного кризиса — по количеству, качеству и последовательности совершенно не похоже на все, что было раньше. Однако, несмотря на это, одним из самых популярных способов прикрыть огромные изменения последних лет остается представление о том, что история была похожа на то, что происходит сейчас. Не последним преимуществом такого предположения является то, что любые нынешние проблемы, возникающие в связи с миграцией, не являются чем-то таким, с чем мы не справлялись — и не побеждали — раньше. Оно ложно представляет все нынешние проблемы как нормальные. Но пересмотр прошлого — это лишь одна из попыток аргументации. За ним следует целый ряд скрытых и явных утверждений, которые реагируют на массовую иммиграцию, делая вид, что в стране прибытия нет культуры, или что ее культура и идентичность настолько слабы, изношены или плохи, что если бы они исчезли, то их едва ли можно было бы оплакивать.

Вот Бонни Грир в эфире программы Newsnight: «Всегда есть эта безотказная идея, сказанная или не сказанная, что существует британская идентичность. Это всегда интересно для меня. Я думаю, что один из гениев британцев — быть британцем — в том, что здесь нет такого твердого определения идентичности, как у американцев». Трудно представить себе другую часть света, где подобное утверждение было бы приемлемым, тем более из уст иммигранта: ваша культура всегда была такой — на самом деле ее никогда не существовало. Если бы нечто подобное прозвучало даже в родном Чикаго Грир — не говоря уже о главной телевизионной сети, — вряд ли это встретило бы такой вежливый прием, какой был оказан в Newsnight.

Более жесткие примеры этого аргумента появились в эпоху массовой миграции. В 2006 году канал Channel 4 показал документальный фильм под названием «100 % англичан». В нем группа белых британцев, которых, по мнению канала, явно считали расистами — в том числе верный коллега Маргарет Тэтчер по кабинету Норман Теббит, — провела с ними ДНК-тесты. Результаты тестов были использованы для доказательства того, что все эти люди на самом деле являются «иностранцами». Результаты с триумфом выдавались каждому из испытуемых, чтобы привести их к одному и тому же выводу: «Видите — мы все иностранцы на самом деле. Так что нет никакой необходимости испытывать беспокойство по поводу иммиграции или национальной идентичности». Разумеется, никто не стал бы так грубо поступать с любой другой группой людей. Но в отношении британцев и других европейских народов стали применяться иные правила поведения. Все это выглядело как методы борьбы с изменениями, которые, если их нельзя остановить, должны быть решены изменениями в сознании принимающих стран.

Далее следует другое, более резкое опровержение. Оно гласит, что такая форма разрушения — это именно то, чего заслуживает наше общество. «Вы знаете, что сделали белые люди?» — спрашивают они. «Особенно вы, европейцы? Вы путешествовали по миру, жили в странах, грабили их и пытались стереть их местные культуры. Это расплата. Или карма». Писатель Уилл Селф (в настоящее время профессор современной мысли в Университете Брунеля) разыграл именно эту линию атаки на BBC на той же неделе, когда была опубликована перепись населения 2011 года. В главном дискуссионном шоу телеканала, Question Time, он заявил: «Вплоть до Суэцкого кризиса… в представлении большинства людей быть британцем означало отправиться за границу, подчинить себе черных и коричневых людей и забрать их вещи и плоды их труда. Это была основная часть британской идентичности, это была Британская империя. В последнее время различные представители политического класса пытаются возродить эту идею, но без особого успеха.»[32]

Если оставить в стороне утверждения о том, что кто-либо из представителей политического класса пытался возродить Британскую империю в последние годы, в этих комментариях можно услышать подлинный и неприкрытый голос мести. Демонстрируя, что такой инстинкт выходит за рамки расовых или религиозных границ и может быть вызван как самим собой, так и направлен на других, он предполагает, что в данном случае Британия должна быть уникальным образом наказана за деяния истории. Последствия этого аргумента поражают воображение. Ведь если это хотя бы отчасти послужило толчком к недавней трансформации нашей страны, то то, что мы переживаем, — не случайность, не простая расхлябанность на границах, а хладнокровный и преднамеренный акт национального саботажа. Если отбросить мотивы, это также поднимает главные вопросы, на которые наши политики по-прежнему не хотят отвечать: Сколько еще все это должно продолжаться? Подходим ли мы к концу этой трансформации? Или это только начало?

Перепись населения 2011 года могла бы предоставить прекрасную возможность решить эту проблему, но она, как и все другие возможности после Второй мировой войны в дискуссии об иммиграции, была упущена. Дело не только в том, что не было дано никаких ответов, но и в том, что было задано так мало уместных вопросов. Например, при всем благодушии, окружающем эти события, никто не задал этот вопрос: Если тот факт, что «белые британцы» теперь составляют меньшинство в своей столице, действительно является демонстрацией «разнообразия» (как сказал представитель ONS), то когда это может перестать быть таковым? Перепись показала, что некоторым районам Лондона уже не хватает «разнообразия». Не потому, что там не хватало людей иммигрантского происхождения, а потому, что там еще не было достаточно белых британцев, чтобы сделать эти районы разнообразными.

За годы, прошедшие после переписи населения 2011 года, число мигрантов в Великобритании продолжает расти. При этом разрыв между официальными данными и фактическими цифрами продолжает сильно различаться. Одним из свидетельств этого является тот факт, что, хотя чистая миграция за каждый год после переписи 2011 года значительно превышала 300 000 человек, количество новых номеров Национального страхования, выдаваемых каждый год (поскольку они необходимы для работы), было более чем в два раза больше. Рост численности населения Соединенного Королевства в настоящее время почти полностью обусловлен иммиграцией и более высокой рождаемостью среди иммигрантов. В 2014 году женщины, родившиеся за границей, составляли 27 % всех живорождений в Англии и Уэльсе, а 33 % новорожденных имели по крайней мере одного родителя-иммигранта, и этот показатель удвоился с 1990-х годов.

При нынешних демографических тенденциях и без дальнейшего роста числа иммигрантов, по самым скромным оценкам ONS, население Великобритании вырастет с нынешнего уровня в 65 миллионов до 70 миллионов в течение десятилетия, до 77 миллионов к 2050 году и до более чем 80 миллионов к 2060 году.[33] Но эта оценка предполагает, что иммиграция будет ниже нынешнего уровня. Если же уровень иммиграции после 2011 года сохранится, то население Великобритании превысит 80 миллионов уже в 2040 году и достигнет 90 миллионов (то есть увеличится на 50 процентов по сравнению с 2011 годом) к 2060 году.

Демографические прогнозы — это, как известно, сложная область, в которой достаточно переменных, чтобы сделать дураками многих. Однако серьезные ученые-демографы сходятся во мнении, что даже при отсутствии миграции в тех темпах, в которых она происходила в последние годы, демографический состав страны изменится еще более значительно за время жизни большинства людей, читающих эту книгу. Например, Дэвид Коулман, профессор демографии Оксфордского университета, показал, что при нынешних тенденциях люди, отнесшие себя к «белым британцам» во время переписи 2011 года, перестанут составлять большинство в Соединенном Королевстве в 2060-х годах. Однако, подчеркивает он, если нынешний уровень иммиграции в Британию сохранится, не говоря уже о росте, это число «приблизится к настоящему». Это будет время, когда, по словам профессора Коулмана, Британия станет «неузнаваемой для ее нынешних жителей».[34]

Возможно, вместо того чтобы просто праздновать такой уровень иммиграции, сторонникам массовой иммиграции было бы проще рассказать о том, какого уровня «разнообразия» они хотели бы достичь и какой они считают оптимальной целевой цифрой? Является ли потолок в 25 процентов белых британцев в Лондоне — или в стране в целом — целью? Или это должно быть 10 процентов? Или вообще не должно быть? Последний и, возможно, более сложный вопрос — когда, если вообще, учитывая спектр предъявляемых им претензий, эти «белые британцы» смогут когда-либо приемлемо аргументировать, не говоря уже о жалобе, свои шансы?

Если британское правительство не разработает какой-либо радикальный план, направленный на предотвращение подобной тенденции, трудно представить, как этот процесс может не продолжиться. Не только потому, что сменяющие друг друга правительства за последние 70 лет показали свою неспособность предсказать или предвидеть что-либо в сфере миграции, но и потому, что возражения против любого такого плана будут по-прежнему весьма значительными. Вспомните Уилла Селфа, выступающего под бурные аплодисменты студии на BBC после обнародования результатов переписи населения 2011 года: «Люди, которые выступают против иммиграционной линии аргументации, обычно являются расистами [аплодисменты аудитории]… [с] антипатией к людям, особенно с черной и коричневой кожей». Когда белые британцы уже давно достигли той точки, когда единственное, что они могли сделать, — это молчать об изменениях в своей стране, в какой-то момент в последние годы стало казаться, что от них ждут простого, молчаливого, но довольного упразднения себя, принятия ударов и потери своей страны: «Смиритесь с этим. В этом нет ничего нового. Вы были ужасны. Теперь вы никто».

Во всем этом невозможно не заметить поразительный уровень мстительности в отношении того, как обеспокоенность британцев — и в особенности белого рабочего и среднего классов — была воспринята политиками и обозревателями. Возможно, в какой-то момент период «просто лежать и терпеть» прекратится, что повлечет за собой такие же непредсказуемые последствия, как и все те, что были до сих пор. А пока, если кто-то из политиков хочет упредить это событие и испытывает желание предаться акту смирения, он или она может сделать хуже, чем вернуться к тому, с чего мы начали. Сравните высказывания, которые в последние годы многие белые избиратели из рабочего и среднего класса называют клише, и поставьте их рядом с высказываниями лидеров каждой из основных политических партий. Все эти годы, несмотря на обзывательства, оскорбления и игнорирование их проблем, не были ли ваши насмешки над средними белыми избирателями правильными, когда они говорили, что теряют свою страну? Независимо от того, считаете ли вы, что они должны были так думать, не говоря уже о том, должны ли они были сказать это, сказать это по-другому или принять изменения с большей готовностью, это должно на определенном этапе заставить людей сделать паузу и задуматься о том, что голоса, которые почти все хотели демонизировать и отвергнуть, в конечном итоге оказались теми голосами, чьи предсказания были наиболее близки к правильным.

Оправдания, которые мы говорили себе

На протяжении конца XX — начала XXI века европейские правительства проводили политику массовой иммиграции без одобрения общественности. Однако столь масштабные социальные изменения не могут быть навязаны обществу против его воли без ряда аргументов, призванных облегчить дело. Аргументы, которые приводились европейцам в этот период, варьируются от моральных до технократических. Они также меняются в зависимости от потребностей и политических ветров. Так, например, часто утверждалось, что иммиграция в таких масштабах — это экономическое благо для наших стран; что в «стареющем обществе» рост иммиграции необходим; что в любом случае иммиграция делает наше общество более культурным и интересным; и что даже если бы ничего этого не было, глобализация делает массовую иммиграцию неостановимой.

Такие обоснования имеют тенденцию переплетаться и взаимозаменяться, так что в случае неудачи одного из них всегда можно прибегнуть к другим. Часто они начинаются с экономических аргументов, но с тем же успехом они могут начинаться и с моральных аргументов. Если массовая иммиграция не сделает вас богаче, то она сделает вас лучше. А если она не сделает вашу страну лучше, то, по крайней мере, сделает ее богаче. Со временем каждый из этих аргументов породил целые суб-индустрии людей, стремящихся доказать свою правоту. В каждом случае обоснование приходит после событий, так что в итоге создается впечатление, что оправдания ищут для событий, которые все равно бы произошли.

Экономика

В последние годы, например, в нише ведутся поиски доказательств того, что социальные изменения, которые переживает Европа, делают континент значительно богаче. На самом деле все обстоит с точностью до наоборот, в чем может убедиться каждый, кто живет в государстве всеобщего благосостояния XXI века. Платя в систему всю свою трудовую жизнь, работающие европейцы знают, что основа современного государства всеобщего благосостояния заключается в возможности получать услуги от государства (когда вы заболеваете, становитесь безработным или достигаете пенсионного возраста), потому что вы платили в систему на протяжении всей своей трудовой жизни. Есть люди, которые редко вносят взносы, но их покрывают те, кто редко их получает.

Любому ясно, что семья людей, впервые приехавших в принятую ими страну и никогда не плативших в систему, как минимум, пройдет некоторое время, прежде чем они заплатят столько же налогов, сколько получат в виде жилья, школьного образования, социального обеспечения, пособий и всех прочих преимуществ европейского государства всеобщего благосостояния. Точно так же любому человеку, занятому на рынке труда — особенно на нижнем его конце, — очевидно, что сравнительно закрытый рынок будет работать иначе, чем тот, на котором рабочая сила может приехать практически из любой точки мира. Хотя с точки зрения работодателя массовый импорт дешевой рабочей силы имеет очевидное преимущество, столь же очевидно, что на очень открытом рынке труда люди, находящиеся в нижней части этого рынка, будут вытеснены с рабочих мест выходцами из стран, где зарплаты и уровень жизни гораздо ниже и которые, следовательно, готовы работать за более низкую плату.

Другие части дела не менее очевидны. Например, в Соединенном Королевстве уже много лет ощущается нехватка жилья. Чтобы восполнить нехватку жилья, приходится застраивать значительные участки «зеленой зоны», что к 2016 году означало необходимость строительства 240 000 новых домов в год — то есть примерно по одному каждые несколько минут. Даже с учетом увеличения числа людей, живущих в одиночестве, эта цифра в 240 000 представляется как просто неизбежный факт жизни. Но это не просто неизбежный факт жизни. Такое количество новых домов должно быть построено для того, чтобы разместить всех новых людей, которые приезжают в Британию каждый год. Действительно, при таком уровне иммиграции, который наблюдается в последние годы, Великобритании необходимо ежегодно строить город размером с Ливерпуль. Но, разумеется, строительство не успевает за спросом. То же самое происходит и со школьными местами. Нехватка школьных мест в Великобритании — это не городской миф и не результат повышения рождаемости среди тех, кто уже живет в Соединенном Королевстве. Это результат того, что вновь прибывшим в страну необходимо отправлять своих детей в школу. По оценкам, к 2018 году 60 процентов местных органов власти будут испытывать нехватку мест в начальных школах. Аналогичная нехватка наблюдается в Национальной службе здравоохранения (которая тратит более 20 миллионов фунтов стерлингов в год только на переводческие услуги) и во всех других сферах государственного обеспечения.

Поскольку такие вещи настолько очевидны, требуются целенаправленные усилия, чтобы сделать вид, что они не соответствуют действительности. Одним из примеров таких усилий является доклад, который стал основополагающим документом для волны массовой миграции во время правления Блэра. Доклад «Миграция: Экономический и социальный анализ» был подготовлен в 2000 году совместными усилиями отдела экономики и анализа ресурсов Министерства внутренних дел и отдела эффективности и инноваций Министерства внутренних дел (даже их названия, казалось бы, призваны утомить любых оппонентов до невнимания). Обе структуры были укомплектованы людьми, которые, как уже было известно, выступали за массовую иммиграцию, и поэтому явно были призваны обеспечить «интеллектуальный балласт» для поддержки существующих взглядов министров.[35]

Среди утверждений этого основополагающего доклада было то, что «в целом мигранты оказывают незначительное совокупное влияние на заработную плату и занятость местных жителей». Одним из способов утверждения этого было представление исключительных мигрантов как нормы и простое утверждение: «Существует мало доказательств того, что миграция наносит ущерб местным работникам». И далее: «Уровень предпринимательства и самозанятости также высок среди мигрантов (и выше среди мигрантов в Великобритании, чем в других странах Европы). Например, по оценкам Le Figaro, 150 000 французских предпринимателей переехали в Великобританию с 1995 года (отчасти их привлекло лучшее транспортное сообщение через туннель под Ла-Маншем). Среди них были интернет-предприятия и другие высокотехнологичные предприятия. В качестве примера приводилась фирма по компьютерному дизайну, переехавшая в Эшфорд, Кент».

После десятилетий иммиграции из стран третьего мира представлять французского предпринимателя, работающего в сфере высоких технологий, как типичного мигранта — это надо быть очень нечестным. Большинство людей, приехавших в Британию в период после Второй мировой войны, были не высокообразованными, а малообразованными и выходцами из бедных обществ: именно поэтому они хотели улучшить свою участь, приехав сюда. А среди тех, кто имел квалификацию, многие в любом случае попадали в общество, где эта квалификация не признавалась как паритетная, и поэтому им приходилось начинать свой путь в профессии с самого низа. Но единственный способ представить мигрантов как вносящих не только равный, но и больший вклад, чем те, кто уже работает и платит налоги в Британии, — это говорить почти исключительно о высокообразованных людях с высоким чистым капиталом из стран первого мира. Клише о том, что «средний иммигрант» является экономическим благом для страны, работает только тогда, когда такие исключения выставляются как правило.

На этот трюк опираются все попытки экономически обосновать массовую иммиграцию. Среди тех, кто его использовал, — комиссар ЕС Сесилия Мальмстрем и представитель ООН Питер Сазерленд. В статье 2012 года они предположили, что если Европа не откроет свои границы для массовой миграции, то «предприниматели, мигранты с докторской степенью» и другие будут «стекаться в такие места, как Бразилия, Южная Африка, Индонезия, Мексика, Китай и Индия», в результате чего Европа станет еще более бедной.[36]

Одно из немногих исследований в этой области принадлежит Центру исследований и анализа миграции при Университетском колледже Лондона. Это исследование широко цитируется. В 2013 году центр опубликовал рабочий документ под названием «Фискальные последствия иммиграции в Великобританию». Этот рабочий документ (а не готовый отчет) получил исключительно широкое освещение в СМИ. На канале BBC он был вынесен на первый план под заголовком: «Недавние иммигранты в Великобритании „вносят чистый вклад“». В статье утверждалось, что финансовый вклад «недавних иммигрантов» в экономику страны не только не является «потерей» для системы, но и «удивительно велик».[37] Следуя примеру собственного пресс-релиза UCL, национальные СМИ сосредоточились на утверждении, что «недавние волны иммигрантов — то есть те, кто прибыл в Великобританию после 2000 года и кто, таким образом, стал причиной резкого увеличения численности иностранцев в Великобритании» — «внесли гораздо больше налогов, чем получили в виде пособий».[38]

В другом месте исследования утверждалось, что иммигранты не только не являются расходами для налогоплательщиков, но и «менее склонны» быть финансовым бременем для государства, чем жители страны, в которую они переезжают. В исследовании также утверждалось, что недавние мигранты реже нуждаются в социальном жилье, чем британцы, и даже на 45 % реже получают государственные пособия или налоговые вычеты, чем «уроженцы Великобритании». Несомненно, некоторые представители общественности, услышав это утверждение, задались вопросом, когда же все эти сомалийцы, пакистанцы и бангладешцы успели вложить в казну столько денег. Но в исследовании была использована обычная хитрость. В нем наиболее благополучные и наименее культурно странные иммигранты были представлены как типичные иммигранты. Поэтому в исследовании UCL основное внимание было уделено «высокообразованным иммигрантам» и, в частности, недавним иммигрантам из Европейской экономической зоны (ЕС, а также Норвегия, Исландия и Лихтенштейн). В рабочем документе подчеркивается тот факт, что эти люди платили на 34 % больше налогов, чем получали пособий, в то время как коренные жители Великобритании платили на 11 % меньше налогов, чем получали пособий. Тот, кто сомневался в финансовых преимуществах массовой иммиграции, вдруг оказался против того, чтобы состоятельные жители Лихтенштейна переезжали в Великобританию на работу.

Однако любой, кто захотел бы вникнуть в суть этого рабочего документа, обнаружил бы, что реальное положение дел полностью отличается от того, которое придали его выводам средства массовой информации и даже университет, от которого он исходил. Хотя по собственным оценкам UCL, «недавние мигранты из стран ЕЭЗ в период с 2001 по 2011 год внесли в экономику Великобритании около 22 миллиардов фунтов стерлингов», фискальное воздействие всех мигрантов, независимо от их происхождения, говорит совершенно о другом. Более того, «недавние» прибывшие из ЕЭЗ были единственными мигрантами, в отношении которых можно было сделать такое положительное заявление. Если отвлечься от надувательства, то собственное исследование UCL показало, что мигранты из стран, не входящих в ЕЭЗ, на самом деле забрали в виде услуг примерно на 95 миллиардов фунтов стерлингов больше, чем заплатили в виде налогов. Это означает, что если взять период 1995–2011 годов и включить всех иммигрантов (а не только удобную выборку с высоким уровнем доходов), то, по собственным оценкам UCL, иммигранты в Соединенное Королевство забрали значительно больше, чем вложили. Иными словами, массовая миграция сделала страну за указанный период значительно беднее.

После некоторой критики за методологию, манеру изложения и утаивание важнейших данных, в следующем году UCL опубликовал свои окончательные выводы. К тому моменту, принимая во внимание только собственные цифры UCL, результаты оказались еще более разительными. Полный отчет показал, что прежняя цифра в 95 миллиардов фунтов стерлингов значительно занижает стоимость иммиграции для Великобритании. На самом деле иммигранты за период 1995–2011 годов обошлись Соединенному Королевству в 114 миллиардов фунтов стерлингов, а окончательная цифра может достигать 159 миллиардов фунтов стерлингов. Разумеется, открытие того, что иммиграция на самом деле обошлась Великобритании более чем в сто миллиардов фунтов, не попало в новости, и никто не узнал в сводках новостей о заголовке, который должен был гласить: «Недавние иммигранты в Великобританию обошлись британским налогоплательщикам более чем в 100 миллиардов фунтов». Как они могли это сделать, если важнейшие результаты исследования даже не попали в выводы издания, которое их обнаружило?[39]

Когда речь идет об иммиграции, везде применяются одни и те же стандарты доказательств и одни и те же процессы реинжиниринга. Для подготовки доклада о миграции в 2000 году британское правительство обратилось к двум ученым, наиболее известным своими взглядами в пользу массовой иммиграции, — Саре Спенсер и Джонатану Портесу, — чтобы найти обоснование политике, которую хотели проводить такие политики, как Барбара Роуч. К такой работе не применялись обычные стандарты академической строгости. Там, где требовалось утверждение, находились «доказательства» в его поддержку. Там, где ситуация считалась нежелательной, говорилось, что «доказательств нет» или они просто «анекдотичны». Например, существовали лишь «анекдотические свидетельства» того, что «высокая концентрация детей-мигрантов, для которых английский язык не является родным, может привести к нагрузке на школы» и «некоторому беспокойству среди других родителей». Не только «анекдотические», но и услышанные только от «некоторых». В документе также объясняется, что массовая иммиграция «может увеличить давление на рынки жилья, транспортную и другую инфраструктуру и усугубить перенаселенность и заторы» лишь «теоретически». Реальность же, как утверждается в статье, совершенно иная. Как можно представить, что приток большого количества людей потребует большего количества домов?

Вряд ли можно удивляться таким выводам, сделанным авторами, которые выступают за массовую миграцию как за благо само по себе. Но хотя их работа была представлена как экономический анализ преимуществ миграции, на самом деле она была не только планом общественных изменений, но и их поддержкой. Приводя аргументы в пользу массовой иммиграции, авторы настаивали на том, что дети мигрантов привнесут «большее разнообразие в школы Великобритании». Все потенциальные проблемы британских рабочих также были сведены на нет. Например, было «мало доказательств того, что коренные рабочие страдают» от масштабной иммиграции. Более того, «мигранты никак не повлияют на перспективы трудоустройства местных жителей».

Привлечение таких деятелей, как Спенсер и Портес, из академических кругов в Уайтхолл придало их мнению не только респектабельность, но и печать правительства. После публикации их доклада министрам вроде Роуча было на что сослаться, когда они настаивали на том, что массовая миграция приносит неоспоримые экономические выгоды. И если кто-то задается вопросом, как лейбористское правительство позволило иммиграции так разгуляться под его присмотром, то отчасти это произошло благодаря смазывающему эффекту подобной работы.

Реальность такова, что, какими бы ни были другие преимущества иммиграции, экономические выгоды от нее получает почти исключительно мигрант. Именно мигранты получают доступ к общественным услугам, за которые они раньше не платили. Именно мигранты получают более высокую зарплату, чем они могли бы заработать у себя на родине. И очень часто деньги, которые они зарабатывают — или большая их часть — отправляются родственникам за пределы Соединенного Королевства, а не возвращаются в местную экономику. Те представители средств массовой информации, которые утверждают, что массовая миграция делает всех богаче и что мы все поднимаемся на волне богатства, созданного иммигрантами, постоянно забывают об одном важном моменте. Даже когда ВВП страны растет — а он должен расти при постоянно увеличивающемся количестве людей в рабочей силе, — это не означает, что от этого выигрывают отдельные люди. Напротив, это делает только ВВП на голову. И нет никаких доказательств того, что массовая миграция повышает ВВП на голову. Именно поэтому, проиграв этот спор, сторонники массовой миграции переходят к другим.

Старение населения

Если экономические аргументы в пользу массовой миграции основаны на привлекательности взятки, то над другим главным обоснованием миграции в таких масштабах нависают очертания угрозы. Этот аргумент заключается в том, что европейцы стареют, что Европа — это «седеющее» общество, и что в такой ситуации нам необходимо привозить больше людей, потому что иначе в нашем обществе не будет достаточно молодежи, чтобы удержать пожилых европейцев в том образе жизни, к которому они привыкли.

Это снова один из аргументов комиссара ЕС Сесилии Мальмстрем и представителя ООН Питера Сазерленда — видных международных авторитетов в области массовой миграции и ее сторонников. В 2012 году они утверждали: «Старение населения Европы является исторически беспрецедентным. Число работников будет стремительно сокращаться и может уменьшиться почти на треть к середине века, что будет иметь огромные последствия для социальной модели Европы, жизнеспособности ее городов, ее способности к инновациям и конкуренции, а также для отношений между поколениями, поскольку старики станут в значительной степени зависеть от молодых. И хотя история свидетельствует о том, что страны, приветствующие энергию и энергичность новых людей, лучше всего конкурируют на международном уровне, Европа идет противоположным путем, ужесточая свои границы».[40] Лучшим ответом на этот вызов, по мнению обоих авторов, является привлечение нового поколения из-за рубежа. Прежде чем говорить о том, почему этот аргумент так плох, стоит признать, что в нем есть небольшое зерно истины.

Для того чтобы население оставалось на стабильном уровне, необходимо, чтобы коэффициент рождаемости в обществе составлял около 2,1. То есть для поддержания естественного роста населения в долгосрочной перспективе на каждых двух человек должно приходиться 2,1 ребенка. В последние годы в Европе этот коэффициент рождаемости опустился ниже указанного уровня. Например, коэффициент рождаемости в Португалии в 2014 году составил всего 1,23, что, если не принять меры, приведет к сокращению численности населения почти вдвое в следующем поколении. На рубеже тысячелетий не было ни одной европейской страны, где коэффициент рождаемости находился бы на критически важном уровне 2,1. Некоторые, в частности Германия (1,38), были намного ниже этого уровня.[41]

Интересно, что было время, когда партии крайне левых и, в частности, «зеленых» на Западе ратовали именно за такой исход, чтобы уменьшить демографический взрыв. Они утверждали, например, — и это несмотря на неприятный оттенок после проведения аналогичной политики Китаем, — что для достижения «оптимальной численности населения» в мире каждая пара должна ограничиться одним ребенком. Предполагалось, что развитые страны могут возглавить этот процесс. Небезынтересно, что по мере роста миграции в Европу из стран третьего мира движения «зеленых» перестали выступать за ограничение численности населения или за ограничения на репродуктивную функцию. В то время как белые европейцы с радостью говорили, что им следует прекратить размножаться, они стали несколько более сдержанно обращаться с той же просьбой к темнокожим мигрантам. Тем не менее, идея о том, что европейцы просто перестали рожать достаточно детей и поэтому должны позаботиться о том, чтобы следующее поколение состояло из иммигрантов, является катастрофическим заблуждением по нескольким причинам.

Первая — из-за ошибочного предположения, что население страны всегда должно оставаться неизменным или, более того, продолжать расти. В состав европейских государств входят одни из самых густонаселенных стран на планете. Совершенно не очевидно, что качество жизни в этих странах улучшится, если население продолжит расти. Более того, когда мигранты прибывают в эти страны, они переезжают в крупные города, а не в оставшиеся малонаселенные районы. Так, хотя среди европейских государств Великобритания, наряду с Бельгией и Нидерландами, является одной из самых густонаселенных стран, Англия, взятая сама по себе, была бы второй по густонаселенности страной Европы.[42] Мигранты, как правило, не устремляются в горные районы Шотландии или в дикие места Дартмура. И поэтому постоянно растущее население вызывает демографические проблемы в районах, которые уже испытывают проблемы с обеспечением жильем и где инфраструктура, такая как общественный транспорт, с трудом поспевает за быстро растущим населением. Любой человек, озабоченный качеством жизни европейцев, должен был бы задуматься о том, как уменьшить численность их населения, а не значительно увеличить ее.

Но допустим, что иммиграция нужна просто для того, чтобы поддерживать уровень населения на прежнем уровне, если бы это было так. Если принято считать, что конкретная страна хочет поддерживать стабильное или медленно растущее население, то, прежде чем импортировать людей из других государств, было бы разумнее выяснить, есть ли причины, по которым люди в вашей собственной стране в настоящее время не рожают достаточно детей. Потому ли, что они не хотят их иметь, или потому, что они хотят их иметь, но не могут? Если это последнее, то вопрос должен заключаться в том, может ли правительство сделать что-то, чтобы создать ситуацию, в которой люди смогут иметь детей, которых они хотят.

Данные большинства стран, включая Великобританию, свидетельствуют о том, что, хотя численность коренного населения ниже уровня воспроизводства, это происходит не потому, что люди не хотят иметь детей. На самом деле цифры свидетельствуют об обратном. Например, в 2002 году, в самый разгар иммиграционного взрыва лейбористского правительства, демографическое исследование ONS показало, что только 8 процентов британских женщин не хотят иметь детей. И только 4 процента хотели иметь одного ребенка. Самым популярным желанием британских женщин — целью 55 процентов — было иметь двух детей. Еще 14 процентов хотели иметь трех детей, еще 14 процентов — четырех, а 5 процентов — пять и более детей, что, если вы стремитесь к стабильному или медленно растущему населению, с лихвой покрывает 8 процентов женщин, которые вообще не хотят иметь детей.[43]

Почему европейцы рожают слишком мало детей? В последние годы этот вопрос рассматривается как с биологической, так и с социологической точки зрения, но есть одно недостающее наблюдение, которое многие европейцы узнают. В большинстве европейских стран пара со средним доходом беспокоится о том, как родить даже одного ребенка и как они смогут его себе позволить, включая потерю зарплаты одного из членов семьи, по крайней мере, на какое-то время. Рождение двух детей влечет за собой еще больше забот и еще больше переживаний. Почти каждый европеец знает хотя бы несколько пар, которые имеют хорошую работу и никогда не смогли бы позволить себе завести третьего ребенка. На самом деле, только три категории людей имеют трех и более детей — очень богатые, бедные и недавние иммигранты. Среди иммигрантов — особенно тех, кто приехал из стран третьего мира, — любое обеспечение их детей, оплачиваемое европейским государством всеобщего благосостояния, будет лучше, чем все, на что они могли бы рассчитывать в своей стране. В то время как коренные европейцы обеспокоены конкуренцией за места в школах, нехваткой жилья, в результате которой средние цены на него выросли в пять-десять раз по сравнению со средней зарплатой в их регионе, и тем, как позволить себе одного ребенка, не говоря уже о трех или четырех. Возможно также, что, в отличие от Спенсера и Портеса, некоторые родители не ценят бесконечное «разнообразие» в местных школах и хотят, чтобы их дети учились в окружении людей со схожей культурной средой. Это означает, что, особенно если такие родители живут во внутренних районах города или в пригороде, они, скорее всего, будут беспокоиться о том, смогут ли они позволить себе дом в районе среднего класса, откуда их ребенок будет попадать в зону охвата менее «разнообразной» школы. Если они не могут позволить себе воспитывать своих детей так, как им хотелось бы, многие люди не смогут иметь столько детей, сколько им хотелось бы.

Вопрос о том, как будет выглядеть ваша страна в будущем, также ставит огромный вопрос о производстве, а также воспитании следующего поколения. Когда люди с оптимизмом смотрят в будущее, они, как правило, с оптимизмом относятся к появлению детей на свет. Однако если они видят будущее, наполненное этнической или религиозной раздробленностью, они могут еще раз подумать о том, хотят ли они приводить в этот мир своих детей. Если европейские правительства действительно настолько обеспокоены проблемой сокращения численности населения, что задумались бы о привлечении более высокопроизводительного населения из других частей света, им было бы разумно сначала выяснить, существует ли политика, способная стимулировать деторождение среди существующего населения. В Польше, например, Партия справедливости и закона в последние годы повысила пособие на ребенка, чтобы попытаться повысить рождаемость в стране и уменьшить зависимость от иммиграции. По крайней мере, правительствам следует проанализировать, нет ли в их действиях чего-то такого, что ухудшает ситуацию.

Кроме того, существует проблема седеющего населения. Действительно, сегодня люди в Европе живут дольше, чем в любой другой период своей истории. Если не случится какой-нибудь крупной войны или моровой язвы, достижения медицины позволят следующему поколению жить еще дольше. И, конечно, несмотря на то, что долголетие часто рисуют как ужасное бремя и бич для общества, следует помнить, что для большинства людей это скорее благо. Это также может дать целый ряд преимуществ остальным членам общества, не в последнюю очередь за счет уравновешивания культурной одержимости молодостью и опытом возраста. Бич «седеющего населения» является бичом только тогда, когда его изображают таковым. В любом случае, даже если бы вы согласились с тем, что долголетие — это проклятие для общества, есть много вещей, которые вы могли бы сделать, прежде чем принимать решение об импорте следующего поколения с другого континента.

В период после Второй мировой войны люди рассчитывали прожить еще несколько лет после выхода на пенсию. Сегодня ожидается, что они проживут еще пару десятилетий. Очевидным решением этой экономической проблемы является повышение пенсионного возраста, чтобы люди, выходя на пенсию, не тратили на пенсии и медицинское обслуживание больше, чем они вложили за годы своей работы. В некоторых странах это происходит естественным образом. Например, с 2004 по 2010 год средний возраст выхода на пенсию в Великобритании увеличился на год (63–64 года для мужчин, 61–62 года для женщин).[44] Конечно, это не всегда такой легкий и добровольный процесс. После финансового краха 2008 года и последующих кризисов еврозоны гражданам Греции был повышен пенсионный возраст. До этого времени представителям обширного и несколько эксцентричного набора профессий (парикмахерам, дикторам радио, тромбонистам) разрешалось выходить на пенсию в пятьдесят лет. Когда наступили экономические реалии, возраст выхода на пенсию был увеличен. Но всегда есть вероятность того, что правительства в поисках дешевого народного хита откажутся приспосабливаться к экономической реальности. В 2010 году президенту Николя Саркози удалось вопреки жесткой оппозиции повысить пенсионный возраст во Франции с 60 до 62 лет. Два года спустя его преемник, Франсуа Олланд, снизил его обратно до 60.

Всегда найдутся те, кто будет протестовать против идеи работать до шестидесяти лет. Но, возможно, некоторые люди сочтут, что работать дольше в знакомом им обществе предпочтительнее, чем умирать в обществе, в котором они чувствуют себя чужими. И хотя есть те, кто утверждает, что для седеющей рабочей силы не найдется работы, это требует серьезного рассмотрения вопроса о том, как изменить экономику, чтобы повысить производительность труда среди «седеющего» населения. В интервью 2012 года канцлер Германии Меркель лаконично изложила задачу континента: «Если сегодня в Европе проживает чуть более 7 процентов населения планеты, производится около 25 процентов мирового ВВП и финансируется 50 процентов мировых социальных расходов, то очевидно, что ей придется очень много работать, чтобы сохранить свое процветание и образ жизни. Все мы должны перестать тратить больше, чем зарабатываем каждый год.»[45]

Существует огромное количество возможных ответов на эту проблему, и ни один из них не является простым. Но самый бессмысленно сложный из всех ответов — это ввоз в общество огромного количества мигрантов для создания базы рабочей силы следующего поколения. Во-первых, потому что непредсказуемых факторов в этой области великое множество. История послевоенной иммиграции в Европу — это история о том, как люди не делали того, чего от них ожидали. Хотя европейские правительства могут думать, что они знают, какой вклад в национальную экономику внесет следующее поколение мигрантов, нет никаких доказательств того, что они когда-либо правильно предсказывали предыдущие. Существуют также предсказуемые факторы, которые полностью игнорируются — например, тот факт, что иммигранты тоже стареют. Как ни удивительно для многих политиков, но ввоз большого количества молодых иммигрантов не решает проблему «седеющего» населения, потому что иммигранты тоже становятся «серыми», а когда они это сделают, то будут ожидать — и заслуживать — тех же прав, что и все остальные. Логичный вывод заключается в том, что краткосрочное решение превращается в еще большую долгосрочную головную боль, потому что постоянно придется ввозить все большее и большее количество иммигрантов, как в финансовой пирамиде, чтобы удерживать все больше и больше людей в том стиле, к которому они уже привыкли.

В то же время в каждой европейской стране мы слышим аргумент, что есть работа, которую молодые европейцы «не хотят выполнять». Там, где это действительно так, это следствие положений социального обеспечения, которые в некоторых ситуациях заставляют лучше избегать работы, чем браться за низкооплачиваемую работу. Но это также результат того, что молодые люди получают такое образование, при котором они свысока смотрят на рутинный или негламурный труд. Это точка зрения общества, которая удивительно широко распространена. Например, нам внушают, что для укладки полок в супермаркетах (работа, ставшая символичной) нужно привлекать людей, потому что она нежелательна для коренных европейцев. Во время британских дебатов о ЕС один миллионер, выступающий за ЕС, настаивал, что миграция в Британию необходима, потому что он не хочет, чтобы его дочь стала «сборщицей картофеля».[46] Помимо расовой инсинуации, что мы выше таких ролей, тогда как другие прекрасно подходят для них, мы должны спросить себя, почему наши молодые люди (если они таковыми являются) «выше» таких задач. Также необходимо спросить себя, полностью ли мы довольны такой оплатой. В Европе много молодых людей, которые не имеют работы. Многие из них не обладают навыками, необходимыми для высокооплачиваемой работы. Так зачем же импортировать людей для выполнения низкоквалифицированной работы, если в Европе и так много низкоквалифицированных работников?

Иногда за массовую иммиграцию выступают из-за преимуществ, которые она дает для поддержки пенсионеров, иногда — из-за преимуществ, которые она якобы дает для того, чтобы молодые люди не занимались работой, которая им не нужна. Но в обоих случаях это аргумент, который, если его пустить на самотек, с каждым годом будет только способствовать возникновению все большей и большей проблемы, поскольку все больше стареющих людей нуждаются в поддержке и все меньше молодых людей имеют шансы устроиться на работу. Европа вошла в привычку, и с каждым годом избавиться от нее становится все труднее.

Диверсити

Одна из самых поразительных вещей в аргументах в пользу продолжающейся массовой миграции в европейские страны — это то, что они так легко меняются. Всякий раз, когда экономические аргументы в пользу массовой иммиграции ненадолго выбиваются из колеи, на помощь приходят моральные или культурные аргументы. Не делая никаких уступок, они излагают позицию примерно в таком духе: «Давайте притворимся, что массовая миграция не делает нас финансово богаче. Это не имеет значения, потому что массовая миграция делает нас богаче другими способами. На самом деле, даже если она делает нас финансово беднее, то, что вы теряете в экономических выгодах, вы приобретаете в культурных».

Этот аргумент предполагает, что европейские общества немного скучны или застойны, и это предположение не пройдет даром во многих других обществах. Предполагается, что в то время как остальной мир не нуждается в массовой миграции представителей других культур, чтобы стать лучше, страны Европы нуждаются в этом и особенно выиграют от таких перемещений. Как будто все согласны с тем, что в сердце Европы есть дыра, которую нужно заполнить и без которой мы стали бы беднее. Новые люди приносят с собой другую культуру, другие взгляды, другие языки — и, конечно, бесконечно цитируемый пример новой и захватывающей кухни.

Как и в большинстве аргументов в пользу массовой миграции, в этом есть доля правды. Несмотря на уже существующее в Европе обилие языков, культур и кухонь, кто бы не хотел расширить свои знания о мире и его культурах? И если какая-либо другая культура не хочет получать знания об остальном мире, то, несомненно, именно она будет беднее от этого? Тем не менее, этот аргумент опирается на ряд заблуждений. Первая заключается в том, что лучший способ узнать о мире и его культурах — это не путешествовать по миру, а сделать так, чтобы мир пришел к вам — а потом остался. Вторая заключается в том, что ценность мигрантов возрастает по мере увеличения их числа, так что если в город прибывает один человек, принадлежащий к совершенно другой культуре, то город выигрывает от этой культуры, а если за ним следует еще один человек, то город выигрывает вдвойне и впоследствии продолжает выигрывать с каждым новым человеком. Но знания или польза от культуры не увеличиваются постепенно с ростом числа представителей этой культуры. Еда — одно из преимуществ, на которое довольно неловко ссылаются в этом споре. Но если взять этот пример, то количество удовольствия, которое можно получить от турецкой еды, не увеличивается год от года, чем больше в стране турок. Каждые 100 000 дополнительных сомалийцев, эритрейцев или пакистанцев, въезжающих в Европу, не увеличивают культурное обогащение в 100 000 раз. Возможно, Европа уже узнала все, что ей нужно было узнать о кухне, и, соответственно, приобрела все, что ей нужно было приобрести, и для того, чтобы продолжать наслаждаться индийской кухней, нет необходимости продолжать ввозить в наши общества все больше индийцев. Если говорить о том, что «разнообразие» — это благо само по себе, то это не объясняет, почему в каждой стране иммигранты в подавляющем большинстве случаев приезжают из небольшого числа стран. Если бы вы активно стремились привнести «разнообразие» в Европу после первых десятилетий массовой миграции, было бы разумно искать людей не только из бывших колоний, но и из стран, которые никогда не были колониями, и стран, о которых существует реальный недостаток знаний.

Однако за настойчивым утверждением «разнообразия» как блага самого по себе скрывается другая идея, хотя, возможно, и менее презентабельная для широкой публики. Хотя документ «Новых лейбористов» 2000 года задумывался как экономический анализ, одного из его авторов больше всего заинтересовал именно социальный аспект миграции. В книге, которую она редактировала в 1994 году, под названием «Чужаки и граждане: Позитивный подход к мигрантам и беженцам» Сара Спенсер из Центра миграционной политики и общества в Оксфорде утверждала, что «времена, когда обладание британским гражданством основывалось на понятии верности, прошли».[47] В другом месте она и ее соавторы утверждали, что национальное государство изменилось и что современное государство стало «открытой и формальной ассоциацией, способной вместить разнообразный образ жизни», и что в таком состоянии «иммиграционная политика должна рассматриваться… также как средство обогащения культурного разнообразия страны».[48] Годом позже Сара Спенсер в другой публикации с одобрением цитировала идею о том, что «традиционная концепция национальности может быть низведена до уровня чистого символизма», и утверждала: «Мы — разнообразное общество с пересекающимися идентичностями и не связаны, да и не можем быть связаны, универсальными ценностями или единой лояльностью. Если мы хотим быть связаны друг с другом, то это должно происходить через взаимное пользование правами и обязанностями».[49]

Это было радикально иное понимание того, что представляет собой народ или страна, причем с глубокими и — для большинства публики сайта — неприятными коннотациями. Сара Спенсер описала их в 2003 году, когда писала об идее «интеграции», что это не то, что делает мигрант, чтобы приспособиться к принимающему обществу, а скорее «двусторонний процесс адаптации мигранта и принимающего общества».[50] Если вы говорите людям, что они выиграют от миграции, это положительный момент. Если вы скажете им, что из-за миграции им придется измениться, это, скорее всего, будет воспринято не так хорошо. Поэтому позитивная часть — это единственная часть, на которую обращают внимание.

Но аргументы в пользу массовой миграции на основании «разнообразия», которое само по себе является благом, игнорируют одну огромную и до недавнего времени невыразимую проблему. Как и в большинстве культур есть что-то хорошее и интересное, так и в каждой из них есть что-то плохое и неприятное. И если положительные стороны можно подчеркнуть и преувеличить с самого начала, то на признание отрицательных сторон уходят годы, если они вообще признаются.

Достаточно вспомнить десятилетия, которые потребовались, чтобы признать, что некоторые группы иммигрантов придерживаются менее либеральных взглядов, чем большинство жителей стран, в которые они приехали. Опрос Gallup, проведенный в 2009 году в Великобритании, показал, что ровно ноль процентов опрошенных британских мусульман (из 500 человек) считают гомосексуальность морально приемлемой.[51] Другой опрос, проведенный в 2016 году, показал, что 52 процента британских мусульман считают гомосексуальность незаконной.[52] Обычный ответ на подобные выводы заключается в том, что таковы были взгляды многих британцев поколение или два назад. Негласно считается, что гомосексуалисты в Британии должны набраться терпения и подождать еще одно или два поколения, пока новые люди догонят их. При этом игнорируется возможность того, что этого не произойдет и что взгляды приезжих могут со временем, благодаря росту населения или другим способам, изменить картину в стране в целом. Поэтому в 2015 году, когда компания YouGov провела исследование отношения британцев к гомосексуальности, одним из вопросов был вопрос о том, считают ли респонденты гомосексуальность в целом «морально приемлемой» или «морально неправильной». Кто-то мог предположить, что такой опрос выявит скрытую гомофобию в некоторых сельских районах, в то время как тусовочные, разнообразные городские районы покажут, что они спокойно относятся к этому вопросу.

На самом деле результаты исследования свидетельствуют об обратном. Если в целом по стране около 16 процентов людей заявили, что считают гомосексуальность «морально неправильной», то в Лондоне этот показатель был почти вдвое выше (29 процентов).[53] Почему люди в Лондоне должны были быть почти вдвое более гомофобными, чем в остальной части страны? Исключительно по той причине, что этническое разнообразие столицы означало, что она ввезла непропорционально большое количество людей со взглядами, которые остальная страна теперь будет считать морально отсталыми. Но если взгляды некоторых общин мигрантов на гомосексуальность устарели всего на пару поколений, то взгляды части этих общин на тему женщин, как оказалось, устарели на много веков, не меньше.

В начале 2000-х годов в Англии истории, которые сикхи и представители белого рабочего класса рассказывали годами, наконец-то были расследованы средствами массовой информации. Они показали, что организованное совращение несовершеннолетних девочек бандами мусульман североафриканского или пакистанского происхождения было распространено в городах на севере Англии и за ее пределами. В каждом случае местная полиция была слишком напугана, чтобы заняться этим вопросом, а когда СМИ наконец обратили на это внимание, они тоже уклонились от ответа. Документальный фильм 2004 года о социальных службах в Брэдфорде был отложен после того, как самопровозглашенные «антифашисты» и руководители местной полиции обратились к каналу Channel 4 с просьбой снять фильм с эфира. Разделы, посвященные сексуальной эксплуатации белых девочек «азиатскими» бандами, были обвинены в потенциальной провокационности. В частности, эти власти настаивали на том, что показ фильма в преддверии местных выборов может помочь Британской национальной партии на выборах. В итоге документальный фильм был показан спустя несколько месяцев после выборов. Но все в этом деле и последующие подробности стали микрокосмом проблемы и реакции, которые должны были распространиться по всей Европе.

Кампания или даже упоминание о проблеме груминга в те годы приводили к ужасным проблемам. Когда член парламента от лейбористской партии северян Энн Крайер подняла вопрос об изнасилованиях несовершеннолетних девочек в своем округе, ее быстро и широко осудили как «исламофоба» и «расиста», и на одном из этапов ей пришлось воспользоваться защитой полиции. Потребовались годы, чтобы центральное правительство, полиция, местные власти или Королевская прокурорская служба обратили внимание на эту проблему. Когда они наконец начали это делать, официальное расследование злоупотреблений в одном только городе Ротерхэм выявило эксплуатацию по меньшей мере 1400 детей за период 1997–2014 годов. Все жертвы были не мусульманскими белыми девочками из местной общины, а самой младшей жертве было 11 лет. Все они были жестоко изнасилованы, некоторых облили бензином и угрожали поджечь. Другим угрожали оружием и заставляли смотреть на жестокое изнасилование других девочек в качестве предупреждения, если они кому-то расскажут о насилии. Расследование показало, что, хотя преступники почти все были мужчинами пакистанского происхождения и действовали в бандах, сотрудники местного совета рассказали, что «нервничали, указывая этническое происхождение преступников из страха, что их сочтут расистами; другие помнили четкие указания своих руководителей не делать этого». Местная полиция, как выяснилось, также не предпринимала никаких действий, опасаясь обвинений в «расизме» и того, как это может отразиться на отношениях в обществе.[54]

История Ротерхэма, как и целая серия подобных случаев в городах Британии, появилась отчасти потому, что несколько журналистов были полны решимости донести ее до общественности. Но все это время общины, из которых происходили эти люди, не проявляли готовности противостоять проблеме и всячески стремились ее скрыть. Даже в судах после вынесения приговора семьи обвиняемых утверждали, что все это было какой-то правительственной интригой.[55] Когда один мусульманин на севере Англии выступил против группового изнасилования белых девушек членами его собственной общины, он сказал, что получил угрозы смерти от своих соотечественников-мусульман в Великобритании за то, что сказал это.[56]

Везде история была одна и та же. Девушек выбирали, по словам судей, которые в итоге председательствовали на процессах, потому что они принадлежали к другой общине, были немусульманками и считались «легким мясом». Многие из мужчин привезли с собой из Пакистана и других мусульманских культур, где доминируют мужчины, представления о женщинах и особенно о женщинах без сопровождения или «незащищенных». Перед лицом такого отношения к женщинам в Соединенном Королевстве все части британского государства не смогли встать на защиту британских норм, включая верховенство закона. Самым добрым объяснением было бы то, что приток огромного количества людей из таких культур заставил власти занервничать, не зная, где провести свои собственные границы. Но дело было не только в этом. Каждый раз, когда случались скандалы с грумингом, выяснялось, что местные власти закрывали на это глаза, боясь вызвать проблемы в обществе или быть обвиненными в расизме. Британская полиция до сих пор не отошла от доклада Макферсона 1999 года, в котором ее обвинили в «институциональном расизме», и опасалась повторения этого обвинения.

Повсюду в Западной Европе та же самая правда всплывала наружу, по крайней мере, столь же медленно, часто почти в тот же самый момент, когда табу было разрушено в Великобритании. В каждой стране периоду молчания способствовал отказ властей вести статистику преступлений по этническому или религиозному признаку. В 2009 году полиция Норвегии сообщила, что иммигранты из незападных стран были ответственны за «все зарегистрированные изнасилования» в Осло.[57] В 2011 году статистическое бюро норвежского государства с готовностью отметило, что «иммигранты перепредставлены в статистике преступлений». Однако они также предположили, что это не связано с культурными различиями, а, скорее, с преобладанием молодых мужчин среди иммигрантов. Один из бывших руководителей отдела насильственных преступлений департамента полиции Осло Ханне Кристин Роде свидетельствовала о необычайном нежелании норвежских властей признать происходящее. Говоря о «четкой статистической связи» между изнасилованиями и мигрантами, приехавшими из культур, где «женщины не имеют собственной ценности», она сказала, что «это большая проблема, но говорить о ней было трудно». Что касается отношения насильников к женщинам, то «это проблема культуры», — сказала Роде.[58]

Очевидно, что эти и подобные случаи с бандами насильников — необычный и нерепрезентативный пример поведения иммигрантов в целом. Однако они должны быть самыми простыми нарушениями, которые только можно себе представить, чтобы их обнаружить, расследовать и наказать. То, что полиции и прокурорам потребовались годы, а в некоторых случаях даже десятилетия, чтобы обратить внимание на эту проблему, заставляет задуматься о том, что она вызывает глубокую тревогу. Такие случаи, как калечащие операции на женских половых органах (FGM), должны быть проще. Но западноевропейские общества годами пытаются справиться с этой проблемой даже на расстоянии. Другие, менее заметные или насильственные проявления, которые приносят с собой некоторые группы мигрантов, вряд ли когда-нибудь достигнут такой же степени проверки, если с подобными случаями будет трудно справиться. Если крупномасштабное групповое изнасилование детей требует более десяти лет, то сколько времени потребуется менее жестоким и ужасным примерам непристойного отношения, чтобы стать известными, если они вообще станут таковыми?

Это свидетельствует о том, что если преимущества массовой иммиграции, несомненно, существуют и о них все прекрасно осведомлены, то недостатки импорта огромного количества людей из другой культуры требуют много времени для признания. Тем временем, похоже, широкая общественность пришла к соглашению, что это не такая уж плохая сделка: если в Европе чуть больше обезглавливаний и сексуальных нападений, чем раньше, то, по крайней мере, мы также выигрываем от гораздо более широкого выбора кухонь.

Идея о том, что иммиграцию невозможно остановить из-за глобализации

Последнее обоснование или оправдание массовой иммиграции выходит за рамки разума и оправданий. Даже если все остальные аргументы в пользу этой политики будут развенчаны, этот останется. Это аргумент о том, что все это не имеет значения, потому что все равно ничего нельзя сделать. Все зависит от каждого. Это наша судьба.

В начале нынешнего кризиса я участвовал в дебатах в Афинах о том, какой должна быть политика Европы в отношении ситуации с иммиграцией. Представляя свои аргументы, я заметил, что другие присутствующие (включая греческого экономиста Антигону Либераки и французского политика и активиста Бернара Кушнера), скорее всего, скажут аудитории, что «ничего нельзя сделать». Только потом, когда Бернар записал свою заранее подготовленную речь, я увидел, что он вычеркнул первую строчку перед выступлением. Речь действительно должна была открыться словами о том, что Европа не может остановить поток, идущий в Грецию, и что «ничего нельзя сделать». Это знакомая фраза, хотя, когда к ней прислушиваются, более мудрые политики часто понимают, что она потенциально катастрофична. Тем временем ведущие политики, включая в 2015 году министра внутренних дел Великобритании Терезу Мэй, утверждают, что европейские страны должны попытаться повысить уровень жизни в странах третьего мира, чтобы предотвратить приезд людей сюда. Однако на самом деле, как показывают многочисленные исследования, массовая миграция начинается только тогда, когда уровень жизни повышается (хотя вряд ли до роскошного уровня). У по-настоящему бедных людей нет денег, чтобы подкупить контрабандистов.

Также предпринимаются попытки придать этой точке зрения видимость академической респектабельности. В последние годы в академическом дискурсе вокруг темы миграции выросло направление, которое настаивает на том, что миграционные потоки на самом деле вызваны любым и всеми видами миграционного контроля. В работах, в частности, Хейна де Хааса из университетов Оксфорда и Маастрихта, утверждается, что миграционный контроль не только не работает, но и фактически усиливает миграцию, препятствуя нормальному перемещению мигрантов между Европой и их родными странами. Любимая фраза ученых, этот аргумент, разумеется, выдвигается только теми, кто выступает против любого и всякого контроля над миграцией.

Прежде чем указать на неразорвавшуюся демократическую взрывчатку, стоящую за этим утверждением, стоит подумать, что в нем правда. Конечно, распространенность мобильных телефонов, средств массовой информации — особенно телевидения — в странах третьего мира и снижение стоимости путешествий в последние десятилетия означают, что желание и возможность путешествовать у людей по всему миру как никогда велики. Но если глобализация действительно сделала невозможным предотвращение поездок в Европу людей со всего мира, стоит отметить, что эта глобальная проблема не затрагивает другие страны. Если причина кроется в экономической тяге, то нет причин, по которым Япония не должна сейчас переживать беспрецедентную волну иммиграции с Запада. В 2016 году эта страна была третьей по величине экономикой мира, если судить по номинальному ВВП, опережая Германию и Великобританию. Но, конечно, несмотря на то, что Япония является более крупной экономикой, чем любая другая в Европе, она избегает политики массовой иммиграции, проводя политику, которая останавливает ее, отговаривает людей от пребывания в стране и затрудняет получение гражданства, если вы не японец. Независимо от того, согласен ли кто-то с политикой Японии или нет, эта страна показывает, что даже в наш век гиперсвязи современная экономика может избежать опыта массовой иммиграции и показать, что такой процесс не является «неизбежным». Таким же образом, хотя Китай и является второй по величине экономикой мира, он не является местом назначения для просителей убежища или экономических мигрантов в масштабах Европы. Игнорируя вопрос о том, желательно это или нет, очевидно, что даже самые богатые страны не должны неизбежно становиться точками притяжения для мигрантов со всего мира.

Причина, по которой люди хотят приехать в Европу, заключается не только в ощущении богатства и работы. Европа стала желанным направлением и по другим причинам. Не последнее место среди них занимает знание того, что Европа, скорее всего, позволит прибывшим остаться на континенте после приезда. Среди причин, по которым люди стремятся в Европу, важное место занимает уверенность в том, что ее государства всеобщего благосостояния позаботятся о прибывших мигрантах, а также уверенность в том, что, сколько бы времени это ни заняло и как бы плохо ни заботились о мигрантах, они все равно получат лучший уровень жизни и лучший набор прав, чем где-либо еще, не говоря уже об их родных странах. Существует также мнение — как лестное для европейцев, так и правдивое — что Европа более терпима, мирна и гостеприимна, чем большинство стран мира. Если бы в мире было много таких континентов, то европейцы могли бы наслаждаться своим статусом одного щедрого общества среди многих. Если же сложится мнение, что Европа — единственное место, куда легко попасть, где легко остаться и где безопасно находиться, то в долгосрочной перспективе внимание к континенту может оказаться не столь лестным, как в краткосрочной перспективе. В любом случае приезд мигрантов в Европу не является неизбежным. Они приезжают потому, что Европа сделала себя — по хорошим и плохим причинам — привлекательной для мигрантов со всего мира.

Очевидно, что что-то можно сделать. Желательно это или нет, но если бы Европе пришлось ограничить поток, она могла бы принять меры, чтобы выглядеть и быть на самом деле — в целом ряде аспектов — менее привлекательной для движущегося мира. Она могла бы принять более суровый облик, возвращать людей, которые не должны здесь находиться, прекратить предоставлять социальное обеспечение вновь прибывшим и в будущем принять политику социального обеспечения по принципу «первый пришел — первый обслужил». Если миграция вызвана соблазном, то необходимо найти способ избавиться от этого соблазна. Об этом неприятно думать, и не в последнюю очередь потому, что это затрагивает одно из представлений о себе, которого так любят придерживаться европейцы, и в долгосрочной перспективе может даже изменить это представление о себе. Но путь может оказаться не таким опасным, как опасаются некоторые. Мало кто будет спорить с тем, что Япония — варварская страна, которая придерживается строгих миграционных правил. В любом случае, идея о том, что то, через что проходит Европа, невозможно остановить, опасна не только потому, что она не соответствует действительности, но и потому, что она чревата неприятностями.

На протяжении многих лет в Западной Европе проблема миграции занимает одно из первых мест в списке общественных проблем. Опросы общественного мнения в каждой стране неизменно показывают, что эта проблема почти полностью волнует население. Если на протяжении многих лет большинство населения испытывает озабоченность и ничего не предпринимает для ее решения, то проблемы и недовольство, безусловно, накапливаются. Если в ответ на это не просто игнорировать озабоченность, а утверждать, что с ней невозможно ничего поделать, то начинают рождаться радикальные альтернативы. В лучшем случае такие опасения будут выражены в избирательных урнах. В худшем случае они выплеснутся на улицы. Трудно представить себе какую-либо другую проблему, тем более занимающую столь высокое место в списке общественных проблем, на которую можно было бы ответить «ничего нельзя сделать».

Даже этот окончательный, фаталистический ответ на проблему является результатом политики, которая никогда не была продумана и теперь, похоже, стала — в глазах политиков и ученых — по сути непреодолимой. В конце концов, одно за другим ожидания того, что произойдет, оказывались ложными. А реалии того, что произошло, оказались либо не продуманными, либо продуманными ошибочно. Рассмотрим вердикт одного из тех, кто позволил лейбористскому правительству после 1997 г. обострить свою политику, когда оно это сделало. За свою работу в британском правительстве Сара Спенсер была удостоена почетного звания CBE. Но к тому времени, когда стали ощущаться некоторые последствия ее евангелизма и евангелизма других, она дала более лакричную оценку, признав, что в те годы в правительстве, когда она и ее коллеги открыли шлюзы, «не было никакой политики интеграции. Мы просто верили, что мигранты сами интегрируются».[59] Все это было за несколько лет до крупнейшего кризиса, с которым мы сталкиваемся сегодня, но все это вернулось в качестве основополагающих аргументов для оправдания грядущего огромного движения, охватившего весь континент.

Добро пожаловать в Европу

Остров Лампедуза — самый южный форпост Италии. Он расположен ближе к побережью Северной Африки, чем к Сицилии, и основной паром от Лампедузы до Сицилии идет девять часов. Когда вы находитесь на Лампедузе, вы можете почувствовать эту изоляцию. Ландшафт этих восьми сухих квадратных миль скал гораздо больше похож на тунисский или ливийский, чем на итальянский. На протяжении веков он имел такую историю, какую можно было бы ожидать от непритязательного, но полезного поста в Средиземноморье. Он неоднократно переходил из рук в руки, а его история — это постоянная депопуляция и репопуляция. Пиратские набеги были проблемой на протяжении всего времени, особенно в XVI веке, когда пираты из Турции захватили тысячу жителей острова и увезли их в рабство. Английский турист в восемнадцатом веке обнаружил только одного жителя.

Князья Лампедузы, которые даже после получения титула остались жить в своих дворцах на Сицилии, способствовали заселению острова. Сегодня название острова если и напоминает о чем-то, кроме недавних несчастий, то только об одном обладателе этого титула. Автор «Леопарда» был последним из рода принцев с таким именем. Но на острове, носящем его имя, нет ничего о нем или его мире. Разрушающееся величие его сицилийского барокко кажется таким же далеким, как и этот пыльный выступ простых, низкорослых домов. В наши дни на острове проживает около пяти тысяч человек, которые в основном сосредоточены вокруг единственного порта. Есть одна главная улица с магазинами — Виа Рома, которая ведет к гавани, Молодежь острова сбивается здесь в стаи или мчится по немногочисленным улочкам города по двое на скутере. Старушки собираются вместе на скамейках на городской площади перед церковью, а мужчины постоянно приветствуют друг друга, как будто не встречались годами. Это такое место, из которого любой амбициозный молодой итальянец сделает практически все, чтобы сбежать. И все же каждый день тысячи людей рискуют жизнью, пытаясь попасть сюда.

Конечно, люди бегут из Северной Африки уже много лет. И, как свидетельствует кладбище на острове, не только в последние несколько лет это путешествие стало смертельно опасным. На кладбище рядом с местными жителями похоронены те, кто отправился на Лампедузу и чей путь закончился в море. «Migrante non identificato. Qui riposa», — гласит одна из могильных надписей, установленных местными властями: «29 Settembre 2000». В 2000-х годах на Лампедузу регулярно прибывали лодки с мигрантами, причем не только из Северной Африки и стран южнее Сахары, но и с Ближнего и Дальнего Востока. Контрабандисты назначали высокие цены за путешествие на лодках, но отчаявшиеся люди платили свои деньги за короткий переход. Время в пути составляет менее суток, и как бы плохо ни двигалась лодка, она стала известна как один из лучших путей к новой жизни. Попав на Лампедузу, вы оказываетесь в Италии, а попав в Италию — в Европе.

Это странный первый взгляд на континент. Те, чьи лодки причаливают к береговой линии, мало чем отличаются от места, куда они прибыли, и от места, которое они только что покинули. Те, кто заходит в гавань, обращенную на юг, обнаруживают небольшой порт, вдоль которого расположились несколько тихих магазинчиков и кафе, предназначенных для итальянских туристов, которые приезжали сюда на отдых. Основным бизнесом острова остается рыболовство, а на высокой колонне над гаванью возвышается статуя Мадонны с младенцем, которая наблюдает за кораблями, входящими и выходящими из порта.

В 2000-х годах местные власти начали беспокоиться о количестве прибывающих из Северной Африки мигрантов и были вынуждены построить для них центр временного содержания. Первоначально центр был рассчитан на 350 человек. Предполагалось, что мигрантов будут быстро обрабатывать, а затем переправлять на лодках на Сицилию или в материковую Италию, где можно будет рассмотреть их просьбы о предоставлении убежища. Но новый центр быстро оказался непригодным для выполнения этой задачи из-за количества прибывших. При численности в 500 человек центр переполнен. В 2000-х годах здесь одновременно находилось до двух тысяч человек, и центр для мигрантов превращался в палаточный городок. В такие моменты недовольство местных жителей рисковало стать проблемой.

В течение всего этого времени, несмотря на нехватку денег, Италия практически без посторонней помощи несла финансовое и человеческое бремя этого процесса. Неудивительно, что правительство также импровизировало. Во время последнего десятилетия правления полковника Каддафи в Ливии итальянцы заключили тайное соглашение с его режимом о возвращении тех африканцев, которые не имели права оставаться в стране и должны были быть депортированы из Италии. Когда стали известны подробности этого соглашения, Италия подверглась резкой критике со стороны других европейских стран. Но эта страна лишь испытывала на себе те проблемы и компромиссы, с которыми впоследствии столкнутся все остальные европейцы. Вскоре почти все, кто прибыл на Лампедузу, остались в Италии, что стало привычным для всех остальных, если не стало таковым раньше. Даже когда их прошения о предоставлении убежища рассматривались и отклонялись, подавались апелляции и также отклонялись, и издавались приказы о депортации, они все равно оставались. Число прибывающих было слишком велико, а весь процесс и так был слишком дорогостоящим, чтобы добавлять к нему дополнительные расходы на часто насильственную репатриацию. В какой-то момент, будь то официальный кивок или неофициальное признание неизбежного, было решено, что возвращать людей туда, откуда они приехали, не только экономически, но и дипломатически слишком накладно. Проще было позволить им раствориться в стране, возможно, попытаться перебраться в остальную Европу, если они смогут, а если нет — остаться в Италии и найти способ жить. Некоторые найдут путь к гражданству. Большинство же вольется в черную экономику страны или континента, зачастую работая по ставкам, не намного превышающим те, что они получали бы дома, — и часто на банды из своей страны, которые были их единственной сетью в Европе.

В то время как остальная Италия надеялась, что проблема растворится в глубине страны, центр временного содержания на Лампедузе — сразу за центром порта — был постоянно переполнен и вынужден был искать ответы. Временами ситуация становилась опасной. Среди жителей возникали драки и беспорядки, часто на почве межэтнического соперничества. Центр для мигрантов задумывался как пункт временного размещения, но мигранты стали разбредаться по городу. Когда власти попытались помешать людям выйти через главный вход, некоторые мигранты проделали дыру в заборе с задней стороны и вышли через нее. Центр не является тюрьмой, и мигранты не были заключенными. Вопрос о том, кем они были и каков был их точный статус, приобрел импровизированный характер. Все чаще мигранты знали, каковы их права и что итальянские власти могут и не могут с ними делать.

Естественно, что местные жители, которые в большинстве своем с пониманием и сочувствием относились к новоприбывшим, иногда становились нервными из-за их количества. При большом потоке число прибывающих за несколько дней легко превышало число местных жителей. И хотя местные лавочники продавали прибывшим свои ограниченные товары и иногда дарили им подарки, власти понимали, что должны лучше справляться с людьми. В частности, они должны были быстрее вывозить их с острова и пересаживать на лодки, идущие на Сицилию и на материк, быстрее, чем им это удавалось. Такой была Лампедуза во время относительного «притока» в 2000-х годах.

С 2011 года, после событий, получивших название «арабской весны», эта струйка превратилась в поток. Отчасти это было связано с количеством людей, спасающихся от смены правительства и гражданских беспорядков. Частично это произошло из-за разрушения теневых соглашений со старыми диктаторами, которые ограничивали некоторые виды деятельности торговцев людьми. С 2011 года сотни, а иногда и тысячи людей прибывали на Лампедузу днем и ночью. Они прибывали на шатких деревянных лодках, старых рыболовецких судах из Северной Африки, купленных (или украденных) контрабандистами, которые заставляли своих клиентов оплачивать «проезд», каким бы непригодным ни было судно. Вскоре на Лампедузе встал вопрос о том, что делать со всеми этими лодками. Не найдя дальнейшего применения этим обломкам, местные власти свалили их в кучу за портом и в других местах острова — большие кладбища жалких судов. Через определенные промежутки времени, когда их становилось слишком много, лодки собирали в кучу и сжигали.

Первый год «арабской весны» был особенно тяжелым для острова. Когда пятьсот человек выстраивались в очередь на переправу с Лампедузы, прибывала еще тысяча. С 2011 года в центре для мигрантов часто скапливалось от одной до двух тысяч человек. И, конечно, не все отправившиеся в путь смогли прибыть на все более неадекватных судах, которые отправляли контрабандисты. На самом острове власти создали больше мест для захоронения прибывающих тел, идентифицируя тех, кого могли, и хороня тех, кого не могли, с крестом и идентификационным номером, который присваивался телу по прибытии. «Где остальные тела? спросил я однажды у местного жителя. В море их больше всего», — ответил он.

В начале гражданской войны в Сирии многие прибывшие были сирийцами, в том числе богатые сирийцы из среднего класса. Однажды в гавань Лампедузы прибыла яхта с хорошо одетыми сирийцами, которые сошли на берег, чтобы пройти обычную процедуру оформления. Но после 2011 года приезжали уже более бедные сирийцы, и их число тоже сократилось. Те, кто приехал этим путем, рассказывали о маршруте через Египет, который включал в себя обширные системы туннелей, где детям требовались кислородные маски. Разные этнические группы приехали разными путями, но у них также были разные ожидания и разные желания. Большинство выразили желание остаться в Италии. Только эритрейцы этого не сделали, возможно, из-за воспоминаний о своих бывших колониальных хозяевах. Только они всегда выражали желание отправиться на север, в остальную Европу.

Как с самого начала отмечали некоторые наблюдатели, демографические показатели миграции сами по себе наводят на размышления. Около 80 процентов прибывших составляли молодые мужчины. Среди них были и дети, в том числе несопровождаемые, которые вызывали наибольшее беспокойство у ожидающих властей. Нигерийских детей, оставшихся одних, часто отправляли в Европу для торговли людьми. Изредка встречались женщины, которым, как правило, обещали работу после прибытия в Европу. Встретившись с контрабандистами в Италии или на севере, которые одалживали им деньги и которым они потом оставались должны, они узнавали, что обещанная им «работа» — это проституция. Большинство людей знают, насколько опасно путешествие для любой женщины без сопровождения. Мусульманские женщины и девушки редко приезжают одни.

После прибытия на Лампедузу поведение мигрантов также сильно различается. Те, у кого есть деньги, отправляются за покупками на улицу Виа Рома. Сирийцы известны тем, что покупают одежду сразу по прибытии. Некоторые мигранты покупают алкоголь. Многие сразу же покупают телефонные карты и используют их, чтобы позвонить домой и сообщить семье о том, что они прибыли в Европу, а также договориться с любыми знакомыми о следующем этапе своего путешествия.

Однажды я встретил на улице трех молодых эритрейцев, не старше 16 лет. Они только что купили — и с гордостью носили — сувенирные шляпы с острова с надписью «Я люблю Лампедузу». В другом месте, на церковной площади, восемь молодых парней из стран южнее Сахары, казалось, выполняли указания старшего мигранта. Они не сливались с толпой. Среди небольших стай иммигрантов, которые бродят по городу, некоторые стараются помахать рукой или кивнуть местным жителям. Другие снуют по улицам, хмурясь и уже, кажется, испытывая недовольство. Подавляющее преобладание молодых мужчин заметно во все времена. Они приехали сюда по поручению своих семей. Со временем они надеются отправить им деньги. Больше всего они надеются, что смогут привезти сюда свои семьи.

К 2013 году поток беженцев был настолько велик, что правительство пошло на необычный шаг — стало вывозить прибывших с острова на Сицилию или на материк. В июле того года Папа Франциск посетил Лампедузу, вызвав восторженную реакцию местных жителей. Он бросил венок в море и возглавил мессу под открытым небом, во время которой в качестве алтаря использовал небольшую расписную лодку. Папа использовал этот визит, чтобы осудить «глобальное безразличие» к происходящему и призвать мир к «пробуждению совести». Для жителей острова это, наконец, показалось адекватным признанием того, что происходит на их острове.

3 октября 2013 года у берегов Лампедузы затонуло судно, отправившееся из Мисураты (Ливия) и заполненное в основном выходцами из стран Африки к югу от Сахары. Итальянская береговая охрана спасла более ста человек, но более трехсот мигрантов утонули. Это вызвало огромный резонанс. В Италии был объявлен день общественного траура, флаги подняты на полмачты, во всех итальянских школах объявлена минута молчания. На Лампедузе в молчаливой процессии со свечами и вечерней мессе приняли участие почти все жители острова. Было привезено так много тел, что ангар в крошечном аэропорту Лампедузы пришлось превратить во временный морг.

Политический резонанс поднялся не только в Италии, но и во всем мире. Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций Пан Ги Мун заявил, что эта трагедия доказала необходимость «расширения каналов безопасной и упорядоченной миграции». Дальнейшие затопления в том же месяце, унесшие десятки жизней, вызывали все более острую реакцию. Призывая к увеличению европейской помощи, премьер-министр соседней Мальты пожаловался, что Средиземное море превращается в «кладбище». Наконец, международное внимание стало уделяться тому, что происходит в морях вокруг Лампедузы. В качестве прямого ответа итальянское правительство при поддержке широкой общественности запустило программу «Mare Nostrum» («Наше море»). Эта политика позволила итальянским военно-морским силам патрулировать почти 70 000 квадратных километров акватории вокруг Лампедузы и проводить поисково-спасательные операции для судов с мигрантами. Фрегаты и вертолеты были подкреплены береговыми радарными сетями, что обошлось итальянскому правительству примерно в девять миллионов евро в месяц. Неправительственные организации сотрудничали с этой политикой и организовали присутствие на борту правительственных судов для оказания помощи при перехвате судов с мигрантами. Эта политика, несомненно, спасла много жизней, но она также создала новые проблемы.

Среди них был и тот факт, что контрабандистам, действующим в беззаконных зонах ливийского побережья, теперь не нужно было пытаться использовать суда даже такой мощности, как те, что они выпускали до сих пор. Mare Nostrum еще больше приблизил границу Европы к Ливии. Теперь контрабандистам достаточно было спустить на воду любую лодку. Если оно оставалось на плаву, итальянский флот встречал его на полпути к Лампедузе, а иногда и ближе к Ливии. Если судно с мигрантами было пригодно для плавания, итальянский флот буксировал его в порт Лампедузы. Обычно мигрантов сначала поднимали на борт итальянских судов. Эта операция, продолжавшаяся менее года, получила одобрение Международной организации по миграции (МОМ), среди других международных организаций, которые позже подсчитали, что за этот период итальянские суда доставили в Европу около 150 000 человек. МОМ повторила официальную позицию, что операция не стимулировала приезд большего числа людей.[60]

Тем не менее, поскольку количество беженцев было столь значительным, а конца не было видно, стоимость Mare Nostrum вскоре оказалась слишком большой для итальянского государства, все еще переживающего различные кризисы еврозоны. И вот после года, в течение которого чиновники просили о помощи, но не получали ее, работа Mare Nostrum была передана пограничному агентству ЕС Frontex под названием «Операция Тритон». Она также искала лодки, пересекающие Северную Африку, и либо помогала мигрантам сесть на суда Frontex, либо направляла их лодки в гавань Лампедузы или сицилийские порты, такие как Аугуста, куда также направлялись многие лодки. В течение всего этого периода представители Frontex и другие официальные лица также продолжали отрицать, что операция вызывает какой-либо фактор притяжения.

Но как же иначе? По одну сторону Средиземного моря находились люди со всей Африки, Ближнего и Дальнего Востока, некоторые из которых месяцами добирались до берегов Ливии, чтобы отправиться в это последнее путешествие. Слухи о политике итальянского правительства и отношении европейцев к происходящему, несомненно, доходили до них. Это давало контрабандистам значительные преимущества. Не в последнюю очередь потому, что чем больше был спрос, тем выше были цены и тем больше людей они могли погрузить на свои лодки. Рассказы о поведении контрабандистов, очевидно, также доходили до мигрантов, некоторые из которых платили до 4000 евро только за переправу. Но сделка редко была честной. Изнасилования были обычным делом, особенно женщин — как в сопровождении, так и без. Многие мигранты добирались до Ливии только для того, чтобы с них потребовали больше денег, чем они уже заплатили. Имущество конфисковывалось. Некоторые мигранты рассказывали, что контрабандисты использовали мобильный телефон мигранта, чтобы снять на видео его издевательства и пытки. Затем видеозапись отправлялась семье мигранта с угрозой новых пыток, если он не вышлет больше денег. Чиновники, которые оформляют мигрантов после их прибытия в Италию, узнают, где находятся убежища торговцев, но внутри Ливии практически ничего нельзя сделать, чтобы наказать банды.

Хотя мир воспринимает всех этих людей как «мигрантов» или «беженцев», между собой они очень разные люди, с разным происхождением и разными причинами, по которым они оказались в одном и том же путешествии. Одним из проявлений этого является иерархия, существующая среди мигрантов даже после того, как они оказываются на лодках. Расизм между группами мигрантов и между ними — обычное дело. Например, тунисцы и сирийцы неодобрительно смотрят на африканцев к югу от Сахары, и не только метафорически. Когда лодки отправляются в путь, лучшие места на судне — на носу и на палубе — занимают эти более обеспеченные группы из стран Ближнего Востока и Северной Африки. Эритрейцы, сомалийцы и другие сидят или стоят в трюме лодки. Если лодка пойдет ко дну, именно эти люди, скорее всего, утонут.

Летом 2015 года на Лампедузе я разговорился с двумя эритрейцами в возрасте около двадцати лет, которые сидели в тишине на краю гавани, ковыряясь в ногах и оглядываясь на море, которое они пересекли. В то время как огромные военно-морские корабли обшаривали горизонт за горизонтом, эти двое показали мне лодку, стоявшую между итальянскими правительственными судами в гавани, на которой они прибыли на прошлой неделе. Среди старых потрепанных лодок, отправлявшихся из Ливии, она была вполне пригодна для плавания. Его заметила береговая охрана и сопроводила в гавань вертолетом с сопровождающими спасательными судами. Двое эритрейцев оказались в самом низу, в темном трюме лодки, но она удержалась на плаву, и они остались живы.

Работники НПО, которым поручено снимать людей с этих шатких лодок посреди моря, рассказывают страшные истории. Если лодку замечают в любое время дня и ночи, а работники не находятся на официальном судне, у них есть максимум час или два, чтобы добраться до гавани. Один из рабочих рассказывает, что когда мигранты поднимаются на борт военного судна в море или в порту на суше, им говорят: «Вы в Италии!». Затем рабочие заверяют их, что они в безопасности. Опять же, за исключением эритрейцев, большинство из них очень счастливы и улыбаются. В странах, откуда они приехали, люди с подозрением относятся к чиновникам и особенно к полиции, поэтому для третьих лиц заверить мигрантов в том, что здесь, в Европе, полиция и чиновники действительно будут работать на них, — это очень важное заверение. Сотрудница одной из НПО рассказывает, что первое, что она говорит мигрантам, когда они садятся на военное судно посреди моря или в док в Лампедузе, это просто: «Добро пожаловать в Европу».

После того, что мигрантам пришлось пережить еще до вероломного перехода из Северной Африки, неудивительно, что многие из них прибывают на Лампедузу измученными и травмированными. Некоторые из них потеряли в пути членов семьи. В 2015 году крупный нигерийский мужчина сидел на земле гавани и плакал, как ребенок, ударяя по ней рукой. Лодка, на которой он приплыл, затонула, и хотя он спас одного из своих детей, его жена и еще один сын утонули у него на глазах.

И все же они приплывают, зная о риске, потому что, несмотря на все истории о тонущих лодках и смертях на борту, большинство из тех, кто отправляется в путь, остаются на плаву, достигают итальянских вод и становятся гражданами Европы. Спасаются ли они от политических, религиозных или сектантских преследований или ищут лучшей жизни в развитых странах — все они попросят убежища. У многих из них будут законные требования, и Италия обязана предоставить этим людям убежище: в соответствии с Женевскими конвенциями и Дублинским договором ЕС первая страна, в которую въезжает мигрант и просит убежище, должна оценить это требование и предоставить защиту. Но горькая правда заключается в том, что практически нет возможности выяснить, кто есть кто и что из этого правда. Если бы поток просителей не был таким, как в последние годы, тогда отпечатки пальцев, собеседования и все остальное, что за этим следует, можно было бы тщательно оценить. Историю можно было бы перепроверить и проверить. Но с такой скоростью и в таком количестве прибывающих людей шансов на это не было никаких.

Два других элемента значительно ухудшают ситуацию. Многие — а иногда и большинство — прибывающих людей намеренно не имеют при себе никаких документов, потому что неопознанность — это преимущество. В условиях нехватки времени у агентств люди могут выдавать себя за людей другого возраста, других людей или даже из другой страны. Когда стало известно, что определенную группу ставят в начало очереди на получение убежища — например, сирийцев, — большое количество людей стали утверждать, что они сирийцы, хотя некоторые из тех, кто работал с беженцами, заметили, что они не говорят на сирийском диалекте и ничего не знают о стране, из которой они, по их словам, прибыли.

Это явление, по крайней мере отчасти, вызвано деятельностью НПО, выступающих за любую и всяческую миграцию в Европу в рамках движения «Мир без границ». В 2010-х годах, когда поток мигрантов увеличился, некоторые группы НПО решили помочь мигрантам еще до того, как они попадут в Европу. Они предоставляли легкодоступную информацию в Интернете и в приложениях для телефонов, чтобы помочь будущим европейцам пройти через весь процесс. В том числе советы о том, куда идти и что говорить, когда приедешь. Сотрудники, работающие на передовой, отмечают, что со временем мигранты все лучше понимают, что с ними будет происходить и чего им следует ожидать. Отчасти это происходит благодаря тому, что в страны происхождения мигрантов доходят слухи от людей, которые успешно преодолели этот путь. Но также это происходит потому, что существует движение, которое стремится научить мигрантов оставаться в Европе независимо от справедливости их заявления. Все эти группы правы в своем предположении, что в XXI веке у Италии нет ни денег, ни времени, ни желания кропотливо рассматривать каждое заявление. Конечно, есть люди, которым отказывают в убежище, и тогда они могут обжаловать это решение. Но даже если их апелляция отклонена, дальнейшие действия происходят крайне редко. Трудно найти случаи, когда кто-то прибыл в Италию, получил отказ в праве на пребывание, а затем был отправлен обратно на родину. Очень редко репатриируют тех, кто был осужден за преступление в Италии. Но даже в этом случае планка установлена исключительно высоко. Проще позволить всем раствориться в Италии, а затем в Европе, чем придерживаться линии закона. Правда заключается в том, что как только вы выживаете в водах Лампедузы, вы оказываетесь в Европе навсегда.

Конечно, даже те, кто лжет о предоставлении убежища, ищут бесконечно лучшей жизни, чем та, которую они оставили. С Лампедузы, кажется, легко представить себе схемы справедливого и гармоничного распределения этой огромной и непрерывной волны людей по всему континенту. Но любой, кто знаком хотя бы с Италией, должен знать об этом лучше. За исключением небольшого числа более ранних и обеспеченных мигрантов, большинство прибывших в конечном итоге окажутся на, ночуя у вокзала в Милане или на автостоянке в Равенне. Те, кому повезет, в итоге будут работать на банды или пытаться продавать имитацию предметов роскоши на мостовых Венеции или на боковых улочках Неаполя. При виде полицейского или вспышки фар полицейской машины они поспешно соберут свои сумки с подделками или унесут лоток с поддельными солнцезащитными очками и поспешат скрыться с места преступления. Возможно, они более защищены, свободны и безопасны, чем дома, но их будущее вряд ли можно назвать светлым.

А ведь Лампедуза — всего лишь один небольшой остров. В последние годы лодки с мигрантами причаливали и к ближайшим к Лампедузе островам, включая Мальту и Сицилию. Только в 2014 году — за год до «начала» кризиса мигрантов — таким образом прибыли 170 000 человек. Чиновники говорят о решении проблемы путем заполнения недавнего правительственного вакуума в Ливии. Но они забывают, что поток мигрантов продолжался даже в тот период, когда европейские правительства (включая французское) платили взятки Каддафи. И они забывают, что лодки отправляются не только из Ливии, но и из Египта, Туниса и Алжира. Более того, это в любом случае только один маршрут. На западе Средиземного моря есть еще один маршрут, который идет из Марокко в Испанию. Через эту узкую щель между Африкой и Европой, Гибралтарский пролив, мигранты переправляются уже несколько десятилетий. И несмотря на то, что у Марокко самые лучшие отношения из всех североафриканских государств с любой европейской страной — а значит, и самые большие шансы заключить сделку, чтобы остановить контрабандистов, — миграция в Испанию не была остановлена. Более того, в начале 1990-х годов движение мигрантов по этому маршруту оказалось предвестником грядущих событий. В те времена цена за преодоление 10 миль моря для контрабандистов составляла 600 долларов. Тогда, как и сейчас, лодки отправлялись в путь ежедневно, а тела тех, кто не доплыл (часто потому, что контрабандисты заставляли мигрантов плыть последнюю часть пути), омывались на пляжах Испании.

Тогда, как и сейчас, движение было не только непрерывным, но и разнообразным. В одном из отчетов за 1992 год сообщалось, что из 1547 нелегальных мигрантов, задержанных испанскими властями только в Тарифе в течение десяти месяцев, 258 были эфиопами, 193 — либерийцами и 64 — сомалийцами. Как отмечается в отчете, «слухи о новом маршруте распространились далеко за пределы Марокко, и среди задержанных были не только алжирцы и растущее число африканцев к югу от Сахары, но и филиппинцы, китайцы и даже иногда восточноевропейцы». Среди тех, кто бежал, одни спасались от угнетения, а другие просто искали работу или лучшее качество жизни. Как сказал Сантьяго Варела, тогдашний заместитель министра внутренних дел Испании: «В Северной Африке существует структурная проблема. Мы не знаем, как будет развиваться ее политическая и экономическая ситуация. А демографическое давление огромно». Он имел в виду ситуацию, когда уже тогда 70 процентов населения Марокко было моложе 30 лет, а официальные данные по безработице составляли 17,5 процента. «Пока нельзя сравнивать нашу проблему с проблемами других европейских стран, — сказал Варела. — Но это предупреждение о том, что может произойти здесь в будущем. Испания очень быстро превратилась из страны эмиграции в страну иммиграции».[61]

Варела говорил о периоде, когда выходцы из Северной Африки, ранее направлявшиеся во Францию и Бельгию, вместо этого искали работу в Италии и Испании в то время, когда ни в одной из этих стран не требовалось получать визы. Мигранты могли въехать в любую из этих стран в качестве туристов, а затем отправиться в остальные страны Европы. И уже тогда одним из факторов притяжения было стремление Европы снизить внутренние границы между странами, что облегчало свободное передвижение, как только кто-то оказывался в Европе. В 1990-х годах усилия по пресечению нелегального въезда в страну были затруднены отказом Марокко принять обратно всех не-марокканцев, покинувших страну. Поэтому, как отметил один испанский чиновник, даже если правительству удастся остановить лодки в его регионе, «они найдут другие способы проникновения. Они будут использовать более крупные лодки и высаживаться подальше отсюда. Они попробуют добраться до Италии или Португалии. Пока там так много страданий, они будут продолжать прибывать».[62]

Хотя попытки остановить поток мигрантов оказались более успешными в Испании, чем в Италии или Греции, поток продолжается и сегодня. В 2010-х годах он сосредоточился в испанских североафриканских анклавах Мелилья и Сеута, которые остаются заманчивыми позициями для всех, кто стремится попасть в Европу. Регулярные попытки мигрантов сломать заборы и стены, окружающие анклавы, приводят к столкновениям с полицией и частым беспорядкам. В то же время, хотя давление анклавов остается сильным, лодки с мигрантами по-прежнему направляются к материковой Испании или крошечным кусочкам территории, таким как островок Альборан. В декабре 2014 года в плохом море одна лодка с более чем пятьюдесятью выходцами из стран Африки к югу от Сахары направилась из Надора на севере Марокко к южному побережью Испании. Камерунский капитан-мусульманин обвинил в плохой погоде нигерийского христианского пастора, который молился на борту. Капитан и команда избили пастора и выбросили его за борт, после чего обыскали остальных пассажиров, выявили христиан, а затем точно так же избили и выбросили их за борт.[63]

Это всего лишь еще один крупный маршрут, который существует уже много лет и в котором снова нет ничего нового, кроме масштаба. Именно к этой стороне Средиземного моря было приковано внимание всего мира в решающий год кризиса.

Мы видели все

Как и на итальянских островах, лодки приплывают на острова Греции уже много лет. И, как и в случае с итальянцами, в течение многих лет греческие власти были вынуждены пытаться справиться с этой проблемой самостоятельно. И снова вряд ли можно было найти более неудачную страну, которой пришлось бы решать такую проблему. К 2015 году греческая экономика уже шесть лет находилась в состоянии кризиса, связанного с выплатой долгов. В то время как Греция боролась с экономическими ограничениями, навязанными ей другими странами еврозоны, во главе которых стояла Германия, она также боролась с гуманитарным кризисом, разразившимся на границах страны.

Как и в случае с итальянскими островами, миграция продолжалась годами, прежде чем остальная часть континента обратила на это внимание. Как и в случае с Лампедузой, греческие острова оказались в плену не только географической близости к другому континенту, но и своей собственной истории. Десятки греческих островов, расположенных на небольшом расстоянии от турецкого побережья, делают северную часть Эгейского моря и острова Додеканес еще более мягким подбрюшьем континента, чем те, что расположены ближе к Северной Африке. Как и Италия, греческие острова уже были настолько поглощены финансовыми и социальными проблемами, когда поток прибывающих увеличился, что они тоже вытеснили мигрантов на материк в надежде, что те найдут дорогу на север из Греции и в остальную Европу.

На протяжении всей истории уязвимость этого участка побережья была необычной даже по меркам региона. Именно поэтому за эти острова в разное время боролись и удерживали их византийцы, османы и другие. С самых северных районов острова Лесбос Турцию видно лучше, чем большинство греческих островов, расположенных один на другом. Пять миль воды — это все, что отделяет эту часть Европы от Турции. Теперь вы понимаете, почему контрабандистам удается избежать наказания, когда они говорят своим подопечным, что последний отрезок их путешествия в Европу состоит из переправы через реку. При меньшем времени в пути, чем от Северной Африки до Лампедузы, стоимость последней части путешествия в Европу составляет 1500 долларов. Зимой, когда вода может быть неспокойной, некоторые из тех, кого заманивают на берег, видят шаткое судно, которое им предлагают, и отказываются в него садиться. Им говорят, что если они не сядут, то им все равно придется заплатить свои 1500 долларов, а затем еще 1500 долларов за судно, на которое они сядут.

Оттолкнувшись от берега, лодки добираются до Греции за 90 минут — два часа. В отличие от контрабандистов из Ливии в Италию, турецкие контрабандисты не утруждают себя использованием деревянных судов для такого короткого перехода. Они предпочитают пластиковые лодки, и в отличие от огромных погребальных костров из деревянных лодок, периодически сжигаемых на Лампедузе, эти пластиковые суда нельзя сжечь. Их также нельзя переработать на острове, настолько дешев пластик, из которого они сделаны. Поэтому периодически огромные кучи этих пластиковых лодок собирают и отправляют на большем судне на греческий материк для переработки. Но, конечно, лодки все равно могут пойти ко дну, в хорошую и плохую погоду.

Как и жители Лампедузы, на протяжении всех лет, пока мир не проявлял интереса к местным жителям на этих греческих островах, они реагировали на происходящее с таким же чувством милосердия и истории, осознавая не только то, что происходит сейчас, но и свою собственную историю. У многих семей на этих островах есть свои собственные воспоминания о миграции. Когда в 1922 году закончилась греко-турецкая война, эти острова наводнили греческие граждане, бежавшие из Малой Азии. Более трех миллионов греков бежали с территории нынешней Турции через такие острова, как Лесбос, где сегодня каждый третий житель является потомком тех беженцев. В те дни, когда «река» между Турцией и Лесбосом усеяна лодками, словно сдержанной армадой, одним из первых мест, которые видят многие мигранты, является крошечная деревня Скала Скамниас на северном побережье Лесбоса. Его крошечный порт с парой баров-ресторанов, прижавшихся к воде, и крошечной часовней на мысе гавани был основан несколькими беженцами в 1922 году.

Хотя движение и миграция были историей этих островов на протяжении веков, то, что произошло в последние годы, является чем-то новым. И дело не только в регулярности, с которой растет число прибывающих, но и в том, откуда они приезжают. Хотя немногие жители островов настаивают на этом, эти новые жители — не греки, спасающиеся от конфликтов за границей и возвращающиеся домой. Это люди, спасающиеся от конфликтов вдали от родины, часто проходящие через множество безопасных стран. Среди них также растет число людей, спасающихся от бедности, безработицы или отсутствия перспектив, которые видят в Европе решение своих проблем, а в Греции — путь в Европу.

Как и в случае с итальянскими пунктами въезда, поток на греческие острова ускорился после «арабской весны» и, в частности, в связи с гражданской войной в Сирии. Но, как и в случае с Италией, прибытие происходило и из других стран. Из стран с повстанческими движениями и нестабильными правительствами — не в последнюю очередь из Афганистана, — а также из стран, которые были союзниками европейских держав и имели якобы стабильные правительства, таких как Пакистан. Этот поток людей, прошедших через четыре или пять стран, прежде чем попасть на стартовые площадки на берегах Турции, также прибыл из Африки.

Но даже в Греции, куда этот поток людей прибывал годами, все изменил 2015 год. Не из-за чего-то нового, произошедшего на Дальнем Востоке, Ближнем Востоке или в Африке, а из-за того, что случилось далеко на севере, в Германии.

Новости, которые рассказывали африканцам и жителям Ближнего Востока о том, как живут в Европе, также, конечно, рассказывали европейцам о жизни людей в Африке и на Ближнем Востоке. И мало что производило большее впечатление в вечерних теленовостях, чем рассказы о том, как в Средиземном море тонут и опрокидываются суда: превращение южной части Европы в водное кладбище. После 2011 года подобные истории о человеческих страданиях, которые уже успели тронуть сердца жителей Италии и Греции, поначалу стали медленно замечать и в остальной Европе.

Нигде они не вызывали столько комментариев и беспокойства, как в Германии. Но то, что должно было произойти, развивалось на фоне далеко не благоприятной обстановки. Всплеск мигрантов, прибывающих в Германию, привел к тому, что уже к 2014 году иммиграция в страну достигла двадцатилетнего максимума. В том же году около 200 000 человек попросили убежища в стране. В ответ на это некоторые немцы начали испытывать беспокойство по поводу безопасности, а также по поводу своей идентичности. Как Германия сможет справиться с ситуацией, если ей придется принимать беженцев и просителей убежища такими темпами, вдобавок к десятилетиям, в течение которых страна, как и все остальные, уже открывала свои границы для людей, которые честно или иным образом принимались в качестве гастарбайтеров? Каковы будут последствия для страны, если учесть, что большинство из этих новоприбывших — мусульмане? В 2014 году эти часто высказываемые частные опасения стали громче звучать на улицах. В Дрездене и других городах Германии возникло движение под названием Pegida («Народ против исламизации Запада»), которое выступило против резкого роста иммиграции.

В своем новогоднем послании 31 декабря 2014 года канцлер Меркель выделила эти движения для критики. Она настаивала, что в сердцах немецкого народа не должно быть «предрассудков, холода или ненависти», как у этих групп. Вместо этого она призвала немецкий народ к новому всплеску открытости по отношению к беженцам. Она объяснила, что в результате войн и кризисов по всему миру «беженцев стало больше, чем было со времен Второй мировой войны. Многие буквально спасаются от смерти. Само собой разумеется, что мы помогаем им и принимаем людей, которые ищут у нас убежища». Она также рассказала о демографических показателях Германии и объяснила, что в условиях «стареющего населения» эта иммиграция, о которой многие беспокоились, на самом деле окажется «выгодной для всех нас».[64] В мае следующего года федеральный министр внутренних дел Томас де Мезьер объявил в Берлине, что правительство Германии ожидает прибытия в страну 450 000 беженцев в этом году.

В июле 2015 года в немецкие новости ворвалась человеческая сторона истории миграции в лице 14-летней палестинской девочки, чья семья покинула Ливан. В прямом эфире телевизионной программы с вопросами и ответами между детьми и канцлером в Ростоке эта девочка сказала Меркель, что беспокоится, что ее семья может быть депортирована. Реакция канцлера продемонстрировала, как трудно встретить естественное человеческое сочувствие с более широкой политической проблемой. Она сказала сидящей перед ней девушке, что та кажется ей «очень симпатичным человеком». Но затем добавила: «Политика — это тяжело». Тысячи и тысячи других людей также находятся в Ливане, сказала канцлер, и если Германия говорит: «Вы все можете приехать», а приезжают все только из Африки, то она должна понять, что Германия «не сможет с этим справиться». Меркель пообещала, что дела будут рассматриваться быстрее, но ясно дала понять, что некоторым людям «придется вернуться». Затем, когда канцлер приготовилась к очередному вопросу, раздался крик молодой девушки, и продюсеры и ведущий поняли, что этот жуткий и захватывающий момент попадет во все ночные выпуски новостей. Она начала плакать. Меркель подошла к ней, чтобы успокоить. Возник спор с ведущим, который, похоже, надеялся на амнистию в прямом эфире. Канцлеру явно не давала покоя недавняя волна мигрантов из Греции и Италии. Но, увлекшись личными историями, многие немецкие СМИ критиковали Меркель за «холодность» ее реакции. Эта холодность, если таковой она была, вскоре покинула ее.

Поскольку Греция и Италия позволили прибывшим в Европу людям продвигаться дальше, уже в следующем месяце Министерство внутренних дел Германии пересмотрело ожидаемое число прибывших в Германию в 2015 году до 800 000 человек, что более чем в четыре раза превышает общее число прибывших в 2014 году. Неделю спустя министерство вместе с Федеральным ведомством по делам миграции и беженцев задумалось о том, что делать с людьми, прибывающими в Германию через Грецию и Венгрию. Будут ли они отправлены обратно в Венгрию, как это должно было быть в соответствии с надлежащими протоколами? Было достигнуто соглашение, что нет. 25 августа Управление по делам миграции сообщило об этом в Твиттере: «В настоящее время мы больше не применяем дублинские процедуры в отношении сирийских граждан». Это сообщение быстро распространилось по всему миру. А в последний день августа канцлер сделала свое самое важное заявление. Перед аудиторией иностранных журналистов в Берлине она заявила: «Немецкая тщательность — это прекрасно, но теперь необходима немецкая гибкость». Европа в целом «должна двигаться, а ее государства должны разделить ответственность за беженцев, ищущих убежища. Всеобщие гражданские права до сих пор были связаны с Европой и ее историей. Если Европа потерпит неудачу в вопросе о беженцах, ее тесная связь с универсальными гражданскими правами будет разрушена. Это будет не та Европа, которую мы себе представляем».[65] Канцлер Германии открывала двери Европы, и слова ободрения, с которыми она обращалась к своим соотечественникам, были мотивирующими: «Wir schaffen das» («Мы можем это сделать»). Германия, по ее словам, достаточно сильна политически и экономически, чтобы справиться с этой задачей, как она справлялась с задачами в прошлом. Большая часть средств массовой информации поддержала ее. «Меркель — смелая» — гласил заголовок в журнале The Economist, а сопроводительная статья утверждала: «В вопросе беженцев канцлер Германии смела, решительна и права».[66]

Хотя решение принимала не только Меркель, мощное заявление немецкого канцлера потянуло за собой весь континент, хотели они того или нет. В Европе, границы которой были разрушены, а свобода передвижения стала доктриной, массовое перемещение по Европе людей извне стало вызывать проблемы в масштабах всего континента. Соседи Германии увидели, как сотни тысяч людей проходят через их территорию, направляясь на север в Германию. В 2015 году только через территорию Венгрии прошло около 400 000 мигрантов. Меньше двадцати из них останавливались, чтобы попросить убежища в Венгрии. И этот большой наплыв людей охватил и всю остальную Европу. Десятки тысяч людей с Балкан, которые в противном случае не смогли бы найти законный способ попасть на север Германии, присоединились к огромному потоку людей, движущихся через их страны с юга. В то же время движение на север нарастало. Шведское правительство объявило о росте своего желания принять этот поток, и вскоре каждый день тысячи людей направлялись в Данию, иногда для того, чтобы остаться, а не ехать дальше в Швецию. В 2015 году более 21 000 человек попросили убежища в Дании (в три раза больше, чем за два года до этого), но гораздо больше людей устремились в Швецию. Разумеется, не обошлось без споров, и, конечно, нашлись те, кто протестовал против такой политики. Но в этот критический момент движение, которое рисковало стать обезличенным из-за огромного количества людей, вдруг приобрело человеческое лицо.

Уже в конце августа, когда внутри страны стали раздаваться голоса против политики Меркель, на австрийской дороге был обнаружен брошенный грузовик с 71 мертвым мигрантом внутри, как раз в тот момент, когда канцлер Германии прибыла в Вену на встречу. Дебаты уже шумели эхом. А через два дня после ключевого заявления Меркель семья сирийских курдов отправилась на пластиковой лодке из турецкого Бодрума в надежде добраться до греческого острова Кос. Их лодка затонула, и среди утонувших был трехлетний мальчик Айлан Курди. Вскоре его тело, лежащее лицом вниз, выбросило на пляж в Турции, где его запечатлел фотограф. Этот снимок облетел весь мир. В вопросе, который и так представлял собой соревнование между головой и сердцем, практичностью и эмоциями, в решающий момент сердце взяло верх над остальными частями системы. Фотография приглушила респектабельную оппозицию политике открытых дверей Меркель в Европе. Противникам пришлось объяснять, как они могут быть невосприимчивы к образу мертвого Айлана. Газеты, которые обычно призывали к ограничению иммиграции, внезапно изменили свою мелодию, чтобы соответствовать изображению на обложке. Некоторые газеты и политики задавались вопросом, не пора ли начать бомбить Сирию, чтобы облегчить страдания. Тем временем актеры и другие знаменитости вышли в Twitter с хэштегом «Беженцы приветствуются» и настаивали на том, что Европа должна открыть свои двери. Выступать против этого означало быть равнодушным к мертвым детям. Неудивительно, что даже британский премьер-министр, которому до сих пор с трудом удавалось противостоять любым квотам на мигрантов, навязываемым ЕС, сдался и согласился для начала принять еще 20 000 сирийских беженцев (пусть и в течение пяти лет). В других странах Европы также прорвало плотины: операторы СМИ бежали рядом с мигрантами, когда те пробирались через поля, дороги и границы. Ангела Меркель, в свою очередь, заявила, что количество мигрантов, которых примет Германия, «не ограничено», и сказала: «Как у сильной, экономически здоровой страны у нас хватит сил сделать все необходимое». В течение следующих 48 часов газета The New York Times сообщила о резком росте числа мигрантов из Нигерии, и других стран, поскольку люди увидели, что открылось окно возможностей для получения гражданства в Европе.

Презирать такие решения легче, чем принимать их, и легче, чем, возможно, следовало бы. В каждой стране континента политики оказались в ситуации, схожей с той, в которую попадает человек, стоящий на берегу и наблюдающий за приближающейся лодкой. Если люди перед вами с трудом выбираются на берег, инстинкт большинства наблюдателей — и уж точно большинства современных европейцев — будет заключаться в том, чтобы помочь попавшим в затруднительное положение людям добраться до безопасного места. Лишь немногие стали бы толкать их обратно в море. Спустя всего несколько месяцев после того, как Ангела Меркель заявила, что «политика — это жестко», и попыталась удержать линию поведения перед 14-летней ливанской девочкой, она решила проявить мягкость. Хотя ее решение было принято от имени континента, а не только от себя лично, импульс, который она продемонстрировала, был нетипичным. Возможно, желание приветствовать на берегу всех желающих не было естественным побуждением на протяжении всей истории человечества, но сейчас оно стало естественным для европейцев, и его противоположность казалась немыслимой.

Жители Лесбоса, как и жители других островов, — прекрасный тому пример. Их главный порт — Митилена — один из ближайших к Турции. И в Митилене лодки с мигрантами могут видеть перед собой Европу, когда отправляются в путь. Над центральной точкой гавани возвышается освещенный купол Святого Ферапона, названный в честь епископа Кипра, убитого арабами-мусульманами во время мессы в 632 году. Внутри хранится саркофаг епископа Игнатиоса, одного из главных противников османской оккупации в XIX веке. Вдоль набережной порта расположены магазины, бары и отели, включая Sappho Hotel — название, повторяющееся повсюду на острове, откуда родом древняя поэтесса. С населением 87 000 человек это один из самых больших греческих островов. В дневную жару запах нефти, рыбы и солоноватой воды делает огромную гавань не такой аппетитной, как кажется на первый взгляд. Но к вечеру, когда подует ветерок, бары и кафе на набережной оживают и шумят, а из звуковых систем доносятся попсовые песни.

Как и в Лампедузе, контрасты могут быть разительными. На итальянском острове один из сотрудников гуманитарной организации рассказывал, что в летние месяцы из моря иногда приплывали лодки с мигрантами, трупы среди живых, а по краям скал и на пляжах была слышна музыка более обеспеченных итальянцев, которые все еще приезжают на остров летом, чтобы повеселиться. В Митилене мигранты, которые часто сбегали из ада или проходили через его собственную версию, делают первые шаги в новую жизнь в сцене, демонстрирующей все лучшее, что есть в Греции.

В 2015 году был период, когда люди прибывали в Митилену (город с населением 30 000 человек) со скоростью 8000 человек в день. Лодки останавливались на обочине длинной прибрежной дороги между аэропортом и городом. Некоторые мигранты шли в город пешком. Другие, выйдя из лодки, поймали такси и попросили водителя отвезти их в Морию, главный центр приема за городом. Местные водители отметили, что все люди с лодок заранее знали, что стоимость проезда на такси до Мории составляет 10 евро.

Как и на итальянских, так и на греческих островах местные власти чувствовали себя обделенными. Мэр Лесбоса спровоцировал реакцию своего острова. То же самое сделал мэр соседнего Самоса. Сотрудничали ли они? Нет, говорят в мэрии: каждый шел своим путем. Но даже на каждом отдельном острове организация сложная. Когда поток превратился в наводнение, бывший армейский лагерь в Мории был превращен во временный центр, то есть под контролем соответствующего министерства в Афинах. В то время как другой лагерь на Лесбосе — Кара-Тепе — находится под контролем местного муниципалитета. Когда спрашиваешь, почему, люди вздыхают. Как бы то ни было, какое-то время усилия по оформлению всех желающих и быстрой выдаче им документов для дальнейшего путешествия работали хорошо. Примерно через два дня после прибытия мигранты снова спускались в порт и отправлялись на другом судне, на этот раз пароме, в Афины или Кавалу (на побережье от Салоников). Оттуда греческие власти не возражали против их потери. Большинство из них, как они знали, не захотят оставаться в стране, где безработица и без того была несладкой для местных жителей. Они продолжали путешествовать по юго-восточной Европе, направляясь в страны, которые, по их мнению, могли бы их принять: в частности, в Германию и Швецию. Когда процесс затянулся, потому что их количество превысило возможности властей, начались волнения. В сентябре 2015 года, когда приток мигрантов, вызванный приглашением канцлера Германии, достиг своего апогея, на Лесбосе произошли серьезные столкновения между некоторыми мигрантами и местной полицией. После того как из-за задержек с оформлением документов некоторые мигранты находились на острове уже две недели, толпы мигрантов, собравшиеся в порту, скандировали «Убежище», а также «Мы хотим в Афины». Некоторые сирийские мигранты бросали в полицейских камни и бутылки. Другие пытались остановить их.

Хотя временные решения находились, зимой 2015-го и в 2016 году процесс застопорился. Число беженцев продолжало расти, но первоначальный энтузиазм остальной Европы уже начал ослабевать. В какой-то момент в Митилене находилось 20 000 беженцев. Ни Мория, ни Кара-Тепе не рассчитаны на то, чтобы вместить даже четверть от этого числа. Но жители Митилены не отвернулись от прибывших, хотя их почти не осталось. Когда оба центра для мигрантов были переполнены, палатки появились по всему центру города, на любом свободном зеленом или мусорном месте, на перекрестках и тротуарах. Когда наступала самая суровая зима, местные жители открывали свои дома или освобождали гаражи, чтобы разместить мигрантов, пытающихся спастись от непогоды.

Летом 2016 года, когда сделки с иностранными державами и предупреждения внутри Европы должны были остановить поток людей на эти острова, лодки продолжали прибывать. Но экстренное соглашение, заключенное в марте между ЕС и Турцией, несколько ослабило давление и замедлило поток. В обмен на выплату ЕС турецкому правительству шести миллиардов евро, а также на безвизовый въезд в Европу для многих турок, число мигрантов, прибывающих в Европу, значительно сократилось. В августе число прибывающих на Лесбос мигрантов сократилось до нескольких сотен, а иногда и нескольких десятков в день. В одну из ночей того месяца, когда море было совершенно спокойным, три лодки сумели проплыть через остров: две на север острова и одна до гавани в Митилене. Четвертая была остановлена турецкими военно-морскими силами, которые, по мнению мигрантов и гуманитарных организаций, проявляют безразличие к лодкам, которые, согласно соглашению между ЕС и Турцией, должны повернуть назад. На самом деле, когда они видят, что мигранты приближаются, они останавливают одни, но пропускают другие.

Второй объект на острове, Кара Тепе, созданный муниципалитетом в 2015 году, предназначен для размещения семей, женщин и детей, но не несовершеннолетних без сопровождения взрослых, которых размещают в домах. Хотя Кара Тепе рассчитан на 1500 мигрантов, в августе 2016 года он был заполнен лишь наполовину. Несмотря на то, что недавний переворот в Турции заставил службы быть начеку, опасаясь возобновления потока мигрантов, начавшегося летом, в этот момент на острове было сравнительно спокойно. На входе в лагерь есть возможности для оказания услуг и заработка. Владельцы лотков установили фургоны с едой и киоски с напитками. Единственным человеком, пытавшимся попасть в лагерь, был молодой человек из Конго, который жил выше по дороге в лагере в Мории, но приехал навестить сестру и ее детей в Кара-Тепе. На улице он пил пиво и курил, пока мы ждали под полуденным солнцем. Он сказал, что оставаться в Конго для него не представляется возможным. У него были связи с политической оппозицией страны, и поэтому находиться там ему больше небезопасно. Он сказал, что имеет университетское образование, работает в психиатрической больнице в Конго, но не может заставить свой телефон работать, чтобы связаться с сестрой в Кара-Тепе. Людей не запирают, но и просто так зайти никто не может.

Внутри лагеря есть все, чем может быть бедное временное убежище, рассчитанное более чем на тысячу человек. Здесь есть жестяные хижины, в которых живут семьи, а также медицинские кабинеты и другие предметы первой необходимости. Здесь оборудовано детское футбольное поле и небольшой амфитеатр, покрытый жестью, где время от времени проходят музыкальные представления, поднимающие настроение заключенных. Для пожилых людей и инвалидов — таких, как древний сириец в традиционной кефии, выглядывающий из своей жестяной хижины, — предусмотрены специальные помещения, включая туалеты, в стороне от большого комплекса, созданного для всех остальных. В этом лагере живут в основном сирийцы — сегодня их около 70 процентов. Следующие по численности группы — афганцы и иракцы. Женщина из Афин, которая управляет лагерем от имени муниципалитета, очень гордится им и тем новаторским отношением, которое, по ее словам, здесь поддерживается. Здесь людей не называют «беженцами» или «иммигрантами», настаивает она: они — «гости». Лагерь прогрессивен и в других отношениях, поэтому сюда с удовольствием пускают журналистов, имеющих необходимые разрешения. Посетителей кормят три раза в день, и, в отличие от других лагерей, включая Морию, их не заставляют стоять в очередях. Еду доставляют к дверям их хижин. Им выдается одежда, в которую они могут переодеться, когда им это необходимо. Семья из Сирии сидит у своей хижины, а молодой человек, почти еще не готовый к бритью, его лицо все еще прыщавое, использует электробритву для удаления щетины, в другой руке у него зеркало. Маленькая девочка двух или трех лет потеряла одну из своих туфель и с трудом пытается надеть ее в пыли. Мы помогаем ей, она встает, бежит дальше и снова падает.

При всех преимуществах пребывания в лагере в Кара-Тепе проблема для «гостей» летом 2016 года заключается в том, что они застряли. После наплыва мигрантов в 2015 году другие страны Европы закрыли свои границы, а значит, нет никакой возможности возобновить прошлогодний поток через Европу. Приезжие не могут даже добраться до Афин, потому что власти понимают, что, создав узкое место на материке, они рискуют создать совершенно новые проблемы. И поэтому там, где раньше они проводили не более 48 часов и где две недели были причиной проблем, некоторые из этих семей находятся здесь уже несколько месяцев. За пределами лагеря, покупая чипсы в соусе, стоят девушка 17 лет и ее семилетняя младшая сестра. Они из Алеппо и находятся здесь уже четыре-пять месяцев. Сейчас у них здесь уроки, и в лагере пытаются обучать другим навыкам, в том числе музыке — даже урокам игры на скрипке. Но они не знают, когда уедут и куда отправятся они или другие посетители.

Понятно, что власти и неправительственные организации, которые помогают управлять лагерями и финансируют их, с опаской относятся к тому, чтобы позволить «гостям» общаться с журналистами. Многие из них травмированы, и, как и в Лампедузе, никто точно не знает, что делать с мигрантами и какие ограничения — если они вообще существуют — законны или возможны. Но вдоль дороги и на пляже стоит импровизированный набор палаток. На стене шоссе напротив кто-то начертал огромными заглавными буквами «Беженцы! Осудите сделку! Ни один человек не является нелегалом! Приветствуйте беженцев!». Аналогичные надписи нацарапаны на испанском языке. Если бы вы сошли с корабля в этот момент, как некоторые из мигрантов, это были бы первые слова, которые вы увидите в Европе.

Напротив палаток расположилась группа «Без границ». Молодой немец по имени Юстус подходит к нам, закуривая свернутую сигарету. Он из Дрездена, — извиняющимся тоном сообщает он. Две недели назад он и группа его единомышленников — немцев, французов и швейцарцев — открыли социальный центр в ветхом разваливающемся здании на другой стороне дороги. Это был не центр по предоставлению убежища, а дневной центр, куда мигранты могли бы приходить, чтобы избежать утомительного пребывания в лагерях. Но уже через несколько дней банк, которому принадлежало здание, опасаясь, что они организуют нелегальный лагерь, выгнал их. И вот они уже на пляже напротив, с несколькими большими временными палатками, пытаются продолжить движение. Ода, немка лет сорока из Ганновера, плохо переносящая полуденное солнце, объясняет: «Недостаточно просто ходить на демонстрации и скандировать „Нет границам“. Необходимо еще и что-то делать».

Именно здесь эта группа, состоящая в основном из немцев, пытается внести свой вклад в дело помощи. Это ветхое, не имеющее достаточного финансирования и немного нездоровое место. Семья, которая беспечно проходит мимо всех знаков беженцев и каждый день приходит в этот лагерь, чтобы угоститься чаем, оказывается местной цыганской семьей, которая уже живет на Лесбосе. Ода показывает фотографии здания, которое им только что пришлось покинуть. В главных комнатах того, что было их социальным центром, стены побелены и увешаны яркими игрушками. На стенах синим и красным цветом были написаны правила центра. Они гласили: «Никакого расизма. Никакого насилия. Никакого сексизма. Никакой гомофобии».

Ода и ее коллеги говорят, что пятьдесят или около того человек в день, которые сейчас приходят в палатки группы, на самом деле хотят не чая, воды или каких-то трех-шестисот порций еды в день, которые они раздают в дополнение к пище, получаемой людьми в основных лагерях. По их словам, афганцы, пакистанцы, марокканцы, эритрейцы — смешанная группа — хотят, чтобы люди уважали их. Недавно они встретили христианина из Пакистана, вся семья которого была убита талибами. На вопрос, чего он хочет сейчас больше всего, он ответил: «Улыбки».

Но немецкая «Группа без границ» не везде встречает радушный прием. Помимо проблем с бывшим хозяином и властями острова, некоторые местные жители с подозрением относятся к их присутствию. И не только потому, что, по их мнению, присутствие группы говорит о том, что греки не могут справиться с ситуацией. Один из местных жителей говорит, что группа — «плохие люди. Они политические активисты». Но другие местные жители помогают им. Некоторые даже оказывают дополнительную помощь. Местный торговец овощами дает им бесплатные продукты. И, по крайней мере, здесь, в отличие от Мории, людям не приходится стоять в 200-метровых очередях за едой. Жалобы на нехватку продовольствия, пищевые отравления и другие убогие условия в лагере Мория дают понять, почему власти отказываются посещать этот объект. Три 16-летних афганца объясняют, что им даже не разрешают фотографировать в лагере «Мория», где в настоящее время находятся 3000 человек. Ближайшее место, куда может попасть немигрант, — это ворота, но даже снаружи ясно, что это совсем не то, что Кара-Тепе.

Бывший армейский лагерь Мории теперь имеет три или четыре различных участка колючей проволоки с каждой стороны. Его нынешние обитатели — выходцы со всего Ближнего Востока, Африки и Азии. Большинство из них — выходцы из Сирии, Ирака, Африки и Афганистана, но есть и мигранты из Бангладеш, Мьянмы и Непала. Молодой эритреец объясняет свой путь в Судан, откуда он перелетел на самолете в Ирак, добрался до Турции, а оттуда — до пляжа на Лесбосе, на котором мы в итоге и сидим. Афганцы, напротив, добирались до Турции через Иран, а иногда и через Пакистан. Все они говорят, что в наши дни не встречаются с контрабандистами, которым они платят за перевозку их сюда. Все делается по телефону, а инструкции даются на каждом шагу. Девятилетний афганский мальчик с отцом объясняет свой маршрут. Он находится в Европе уже два месяца. Отец подает знак, что хотел бы поговорить наедине.

Мы находим разрушенное здание на берегу моря, в котором он рассказывает их историю. Они приплыли на лодке, которая дважды тонула во время часового путешествия из Турции. Во время второго кораблекрушения их подобрала греческая береговая охрана. Ему тридцать один год. Он приехал с женой, двумя сыновьями и двумя дочерьми. Девочкам пять и полтора года. Красивый, крепкого телосложения, с белой челкой в центре черных волос, он одет в спортивную одежду, которую ему явно выдали после приезда. В Афганистане он работал в Министерстве образования и отвечал за школы в районе Герата. Когда талибы восстановили свои силы, ему позвонили и сказали, чтобы он оставил свою работу. Он не согласился, и тогда они похитили его и посадили в тюрьму на три дня. Пока он находился там, они сломали ему обе руки. На запястьях каждой из них есть большие выступающие шишки, из которых торчит кость. Он говорит, что ему удалось сбежать из тюрьмы, но, споткнувшись в афганских горах, он еще больше поранился, разбив голову о камни при падении.

В течение двух месяцев дома он не мог работать. Но после этого он вернулся на работу. В этот момент талибы снова похитили его. На этот раз они продержали его у себя двадцать один день. Они снова пытали его (шрамы остались на боку и руках). Они также изнасиловали его, или, как выразился афганец из лагеря, выступающий в роли нашего переводчика, «напали на него со спины». «Вы понимаете, что он имеет в виду?» — спрашивает он, делая мимические сигналы, когда мужчина отворачивается. Каждую ночь талибы насиловали его. При этом они говорили ему: «У меня больше нет бога. Они — мой бог, и это означает, что я должен делать все, что они от меня требуют». В этот момент, по его словам, он согласился помочь им. Они сказали ему, что хотят, чтобы он использовал свое положение, чтобы назначить одного из своих людей в органы образования. У них был план подмешать что-то в систему водоснабжения в школах с 600–700 детьми между деревнями Адраскан и Гозарех. Если все дети будут отравлены в школе, то родители перестанут посылать своих детей в школу, рассуждали талибы. Поскольку он согласился помочь им во второй раз, они разрешили ему вернуться домой.

Но, вернувшись домой, он бежал, забрав с собой семью и не позволив талибам провести своего человека на желаемую должность. Когда он прибыл в Турцию, то, по его словам, позвонил домой чиновнику и рассказал ему о планах талибов, чтобы попытаться помешать им. Я потерял все, — говорит он. Но я счастлив, что спас жизни детей. Он не может вернуться домой, говорит он, и «если греческое правительство депортирует меня, я покончу с собой». Что значит быть в Европе, спрашиваю я его? Я счастлив быть здесь, потому что здесь я могу быть живым. Потому что теперь я в безопасности, — говорит он. Затем он отворачивается. Он пытается скрыть слезы, которые текут по его лицу. Мы сидим в тишине. Позже он показывает мне еще несколько шрамов от пыток талибов на своих ногах. Мы пожимаем друг другу руки и на дороге сталкиваемся с его семьей. Он знакомит меня со своей женой и дочерьми, старшая из которых носит ярко-розовую детскую шапочку, которую ей, очевидно, подарило одно из агентств, и они всей семьей идут обратно в лагерь.

Среди других мигрантов в лагере в Мории — пара братьев из региона Газни на юго-востоке Афганистана. По их словам, им 20 и 18 лет, и они принадлежат к народу хазара — шиитскому меньшинству, которое является особой мишенью для Исиды в Афганистане: эта группировка проводила массовые обезглавливания представителей этой «еретической» секты. Изида — лишь последнее худшее, что случилось с их родиной. До них талибы сожгли их школу, а затем попытались завербовать братьев. По их словам, Исида также пыталась завербовать их, когда они перебрались в этот район. Предложив Исиду «присоединиться к нашей группе или мы убьем всех членов вашей семьи», мальчики покинули деревню и бежали в Кабул. Их отец и мать больны, поэтому на них, как на самых старших мальчиков, легла ответственность за содержание семьи.

Пока мы сидим на каменистой земле Греции, все афганские мальчики и мужчины, приехавшие к нам, играют в пыли руками. У пожилого мужчины 62 лет, из той же провинции, что и братья, проблемы с сердцем, но он надеется присоединиться к дочери в Австрии. Он приехал через Иран, где больше хазарейцев. Если в Афганистане небезопасно, не мог ли он остаться в Иране? Я никого не знаю в Иране, — говорит он, его глаза наполняются слезами. Что бы я делал в Иране? Пока мы разговариваем, он собирает маленькие кучки пыли и засыпает ямки в земле. Но я замечаю, что младший из двух братьев, с темной бахромой, почти закрывающей его глубокие темные глаза, собирает маленькие камешки и несколько раз ударяет ими о землю, пока мы разговариваем.

Хазарейцы, объясняют они, подвергаются преследованиям, куда бы они ни приехали. Даже жизнь в Пакистане, где живут многие другие хазарейцы, становится тяжелой. У них отбирают деньги, их похищают, требуя за их возвращение выкуп до миллиона долларов США. Братья нелегально въехали в Пакистан, затем нелегально выехали в Иран, потом нелегально выехали в Турцию. Старший брат объясняет, что его младший брат особенно страдает от психологических проблем. Это неудивительно. Когда младший говорит, он обычно срывается на крик. В каждой стране есть хорошие и плохие люди, — говорит он в какой-то момент. Почему европейцы считают нас собаками и преступниками? Они плохо к нам относятся. Почему? Они жалуются, что, хотя они принимают страну Грецию, она их не принимает. Люди смотрят на них и недружелюбно относятся в автобусах. В Мории, жалуется он, полиция лагеря шумит с едой, как будто уговаривает животных. Многие люди жалуются на лагерь в Мории, но он говорит, что там водятся змеи, которые проделали дыры в стенах палаток и уже убили двух заключенных — этот факт, по его словам, власти скрывают.

В какой-то момент старший брат вскользь упоминает, что его младший брат был изнасилован талибами в Афганистане. Младший говорит сам за себя, когда его спрашивают, что он видел по пути. «Мы — афганцы», — говорит он. «Мы видели все. Отрезанные головы. Трупы. Все». Он хочет покончить жизнь самоубийством и, как и все остальные, говорит, что сделает это, если его отправят обратно. На вопрос о том, чем бы они хотели заниматься, если бы могли остаться, старший брат отвечает, что до того, как они покинули Афганистан, он начал учиться в университете на фармацевта. Он хотел бы его продолжить. Младший говорит, что все, чего он хочет, — это «найти жизнь в этой плохой ситуации».

Все афганцы злятся на сирийцев. Это сводится к общему ощущению, что сирийцам оказывают предпочтение. Это правда, что приглашение канцлера Меркель от 2015 года специально отменило необходимость доказывать убежище, если мигранты были сирийцами. «Почему?» — интересуются афганцы. «В Сирии война длится уже пять лет. В Афганистане война длится уже пятнадцать лет». А как насчет утверждения, что люди едут сюда, потому что хотят лучшей жизни? Один из афганцев, молодой человек, хорошо говорящий по-английски, отвечает: «Каждый день в Афганистане взрываются бомбы. И все же они думают, что мы приезжаем сюда за счастьем, за наслаждением. У нас нет экономических проблем в Афганистане», — настаивает он. «В Афганистане мы можем найти деньги. Речь идет о проблеме безопасности».

Если слышать такие вещи в такое время от людей, побывавших в таких местах, то инстинкт, проявленный канцлером Меркель и ее министрами в 2015 году, может показаться вполне оправданным. Она и ее коллеги нашли часть ответа, признав, что наш континент, вероятно, делает единственное, что может сделать цивилизованный народ, спасая таких людей, принимая их и пытаясь обеспечить им безопасность. Но этот великодушный инстинкт может оказаться — как для людей, переплывших воду, так и для континента, пытающегося их принять, — самой легкой частью пути.

Мультикультурализм

Именно в Берлине 31 августа 2015 года канцлер Германии заявила о своих новых намерениях и сделала мотивационное заявление: «Wir schaffen das» («Мы можем это сделать»). Однако даже эти несколько слов вызвали вопросы. Что это было за «это», которое она хотела сделать? Каковы ее цели и намерения? Есть ли у этого процесса конечная точка или точка завершения? Как будет выглядеть успех в этом начинании? Сами по себе эти вопросы были бы достаточно масштабными. Но три ее коротких слова вызвали другой, не менее важный вопрос. Кто был этим «мы»? Что это за организация, которую призывают выполнить эту трудноопределимую задачу? Делая свое заявление, Ангела Меркель приняла как данность существование «мы». Но в течение нескольких лет, предшествовавших ее выступлению, Европа постоянно и глубоко анализировала себя в поисках ответа на этот вопрос. И это постоянное возвращение к кушетке психиатра было не абстрактным вопросом, а вопросом насущным, постоянно подпитываемым осознанием — как выразился восемь лет назад голландский писатель Пауль Шеффер, — что «без „мы“ ничего не получится».[67]

Канцлер Меркель и сама это прекрасно понимала. За пять лет до своего грандиозного жеста она произнесла еще одну речь, в которой затронула одну из наиболее быстро растущих проблем своей нации. При этом она возглавила толпу европейских лидеров, чтобы сказать, что пошло не так с господствующей европейской политикой в отношении иммиграции и интеграции. В октябре 2010 года Меркель выступила в Потсдаме с большой речью «О положении страны». Она сделала это в разгар значительных общественных дебатов, которые уже проходили в ее стране. За несколько недель до этого Тило Сарразин, бывший сенатор и член исполнительного совета Бундесбанка, опубликовал книгу под названием Deutschland schafft sich ab («Германия упраздняет себя»), которая была подобна взрыву в таком обществе, основанном на консенсусе. В своей книге Сарразин объяснил, как низкая рождаемость среди немцев и чрезмерно высокий уровень иммиграции — в частности, мусульманской иммиграции — кардинально меняют природу немецкого общества. Наибольшие споры, пожалуй, вызвал его аргумент о том, что более высокая рождаемость среди менее образованных людей и более низкая рождаемость среди более высокообразованных ставят под угрозу послевоенный успех и процветание Германии.

Доказательства того, что мигранты в Германии не могут интегрироваться, как утверждал Сарразин, были вокруг них, но политический и медийный класс обрушился на Сарразина за его ересь, когда он приводил эти аргументы. В результате Сарразин был вынужден уйти в отставку со своего поста в Бундесбанке. Несмотря на то, что он был представителем левых политических сил в Германии, его собственная партия (Социал-демократическая партия), а также ХДС Ангелы Меркель дистанцировались от него. Различные мусульманские организации в Германии пытались привлечь его к суду, и, что самое обидное (хотя и безосновательно), его обвинили в антисемитизме. Тем не менее книга вызвала общественный резонанс. Опрос, проведенный примерно в то же время, показал, что 47 % немцев согласны с утверждением, что исламу не место в Германии. Хотя немецкие политики установили жесткий санитарный кордон вокруг дебатов об иммиграции, интеграции и исламе, два миллиона экземпляров, проданных книгой Сарразина, помимо прочего, свидетельствовали о том, что это не мешает широким слоям общества думать о том, чего не хотят их политические представители.

С типичным политическим мастерством Меркель выбрала тему для разговора, пытаясь удержать людей, испытывающих беспокойство, в лагере своей партии, а также исправить ошибки, которые, по ее мнению, допустили Сарразин и те, кто поддерживал его взгляды. В своей речи в Потсдаме она начала с упоминания о программе «Гастарбайтер» и массовом переезде турок и других людей жить и работать в Германию, начиная с начала 1960-х годов. Она признала, что страна — как и послевоенная иммиграция на рынок труда в Великобритании и других европейских странах — «некоторое время обманывала себя». «Мы говорили: „Они не останутся, когда-нибудь они уедут“, но это оказалось неправдой». Она не смогла предугадать ни одного из последствий, вытекающих из этой политики. Далее она подвергла критике более серьезные ошибки, допущенные в ходе дискуссии об иммиграции и интеграции в Германии.

Об этой речи сообщили во всем мире. Ее особенность заключалась в том, что она содержала самое уничтожающее на сегодняшний день резюме интеграционных неудач европейской страны, сделанное любым политиком из мейнстрима. Кое-что из этого уже было сказано на политических полях, но никогда не было так решительно озвучено в мейнстриме. Рассуждая о том, что не получилось в отношениях между Германией и ее иммигрантами, канцлер заявила: «Конечно, подход к созданию мультикультурного общества, к тому, чтобы жить бок о бок и радоваться друг другу, провалился, совершенно провалился». Именно поэтому, подчеркнула она, «интеграция так важна». По ее словам, те, кто хочет участвовать в жизни немецкого общества, должны соблюдать законы и конституцию Германии, а также должны научиться говорить на немецком языке.[68]

В прессе Германии появились сообщения о том, что канцлер позиционирует себя в преддверии выборов, намеченных на весну следующего года. Опрос общественного мнения, опубликованный в том же месяце, показал резкое увеличение процента немецкого населения, обеспокоенного уровнем иммиграции, и показал, что 30 % опасаются, что их страну «заполонили иностранцы», приехавшие в Германию из-за социальных льгот, которые страна им предоставляла.[69] Политическая изобретательность речи Меркель заключается в том, что эти люди, как и почти все остальные, услышали бы то, что хотели, из речи, которая также была осторожна, чтобы отдать должное иммигрантам и настоять на том, что им по-прежнему рады в Германии. Тем не менее, произнесение этой идеи — и использование этого конкретного слова дважды — о том, что мультикультурализм «провалился, полностью провалился», — произвело фурор. С того момента, как аудитория в Потсдаме устроила ей овацию, Меркель стали хвалить за смелость высказаться по такому сложному вопросу. По всей Европе ее сравнивали с другими политическими лидерами, а газеты других стран писали, что только у канцлера Германии хватило сил и мужества сказать такую сложную правду.

Поэтому неудивительно, что вскоре и другие политические лидеры захотели попробовать свои силы и окунулись в воды, которые Меркель показала удивительно теплыми. В феврале следующего года премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, выступая на Мюнхенской конференции по безопасности, заявил: «В соответствии с доктриной государственного мультикультурализма мы поощряем различные культуры жить отдельной жизнью, отдельно друг от друга и отдельно от основной массы. Мы не смогли предоставить им видение общества, к которому они хотели бы принадлежать. Мы даже терпим, когда эти сегрегированные сообщества ведут себя так, что это полностью противоречит нашим ценностям».[70] Несколько дней спустя, в ходе теледебатов, президент Франции Николя Саркози также назвал мультикультурализм «провалом» и сказал: «Правда в том, что во всех наших демократиях мы были слишком озабочены идентичностью тех, кто приехал, и недостаточно — идентичностью страны, которая их приняла».[71] К этим лидерам вскоре присоединились другие, в том числе бывший премьер-министр Австралии Джон Говард и бывший премьер-министр Испании Хосе Мария Аснар.

За несколько месяцев о том, что, казалось бы, невозможно сказать, сказали практически все. В каждой стране и по каждому поводу начались бурные дебаты. Прав ли был Дэвид Кэмерон, объединив вопрос национальной безопасности и национального единства? Может быть, Меркель просто пыталась отреагировать на давление и ловко удерживала блок правоцентристских сил в своем политическом поле? Каковы бы ни были причины, в каждой стране дебаты на тему «мультикультурализм потерпел крах», казалось, знаменуют собой некий переломный момент.

Однако, несмотря на широкое распространение этих дебатов, даже в то время было неясно, что означают эти заявления. Слово «мультикультурализм» (не говоря уже о немецком multikulti) уже тогда звучало для разных людей по-разному. В течение многих лет, да и сегодня для многих людей этот термин, казалось, означал «плюрализм» или просто реальность жизни в этнически разнообразном обществе. Сказать, что вы поддерживаете мультикультурализм, могло означать, что вы не возражаете против того, чтобы в вашей стране жили люди разного происхождения. Или же это может означать, что вы верите в то, что будущее всех обществ — стать великим плавильным котлом, в котором будут представлены все возможные культуры: своего рода миниатюрная Организация Объединенных Наций в каждой стране. С другой стороны, слова о том, что «мультикультурализм провалился», могли показаться некоторым избирателям уступкой в том, что послевоенная иммиграция в целом была плохой идеей и что иммигранты не должны были приезжать. Это даже могло звучать как призыв остановить массовую иммиграцию и даже отменить такую политику. В каждой стране эти разные понимания одной и той же фразы были, несомненно, политически выгодны, давая политикам возможность обнять избирателей, которых в противном случае им пришлось бы избегать. Не случайно каждый из политических лидеров, решившихся на этот шаг, принадлежал к правым политикам и пытался удержать вместе раздробленное политическое движение, которое рисковало перейти в движение.

Но путаница в понимании смысла этих речей имела и старую причину, поскольку «мультикультурализм» всегда был трудноопределимым термином. В той мере, в какой из их речей можно было сделать какие-то четкие выводы, Меркель, Кэмерон и Саркози, похоже, обращались к определенной разновидности мультикультурализма, спонсируемого государством. Их выступления, конечно же, не были критикой расово разнообразного общества или общества, приветствующего иммиграцию. Напротив, за пределами частей своих речей, привлекающих внимание, все они заявляли о своей поддержке масштабной иммиграции. Они критиковали «мультикультурализм» как государственную политику: идею государства, поощряющего людей жить параллельными жизнями в одной стране и, в частности, жить по обычаям и законам, которые противоречат обычаям и законам страны, в которой они живут. Эти европейские лидеры, по-видимому, призывали к созданию постмультикультурного общества, в котором ко всем будет применяться одинаковое верховенство закона и определенные общественные нормы.[72] Поздно спорить о таких вещах, но, возможно, это значительный шаг.

Многие критики из левых политических кругов выступали против всей этой дискуссии, утверждая, что это аргументы соломенного человека, и настаивая либо на том, что таких проблем не существует, либо на том, что они существуют, но не являются проблемами. Однако к 2010 году по всей Европе росло беспокойство общественности по поводу именно таких параллельных обществ. Самой острой причиной этого роста стало увеличение числа террористических атак и предотвращенных терактов с участием людей, родившихся и выросших в Европе. Но в то время как эти теракты придавали беспокойству остроту, росло и беспокойство по поводу менее насильственных или ненасильственных проявлений различий — и не всегда потому, что они выражались меньшинствами.

В 2006 году министр юстиции Нидерландов Пит Хейн Доннер вызвал сильный гнев в Нидерландах, когда в одном из интервью предположил, что если мусульмане захотят изменить законы страны на шариат демократическим путем (то есть когда мусульмане станут достаточно многочисленными), то они смогут это сделать. В 2004 году Доннер вкратце предложил возродить в стране законы о богохульстве, чтобы снять озабоченность некоторых мусульман. Затем в 2008 году в Британии произошло как минимум не меньшее общественное возмущение, когда архиепископ Кентерберийский Роуэн Уильямс прочитал в Королевском суде лекцию о параллельных правовых юрисдикциях, развивающихся внутри страны. В ходе своей лекции архиепископ высказал предположение, что принятие элементов шариата в Великобритании «кажется неизбежным». После первоначального общественного гнева архиепископ настаивал на том, что его неправильно поняли. Но на следующий день в радиоинтервью Би-би-си, призванном прояснить его высказывания, он пошел еще дальше, заявив, что идея «есть один закон для всех, и это все, что можно сказать», представляет собой «некоторую опасность».[73]

После нескольких лет растущего беспокойства по поводу иммиграции и безопасности вдруг стало казаться, что некоторые из абсолютных основ западной цивилизации выставлены на торги. Иногда казалось, что и прошлое тоже выставлено на торги. Всего за две недели до потсдамской речи Меркель президент Германии Кристиан Вульф выступил с речью по случаю «Дня немецкого единства». В своих комментариях, также направленных на ответ на вопрос Сарразина о месте ислама в Германии, Вульф намекнул, что ислам является такой же частью истории страны, как христианство и иудаизм. Это вызвало взрыв негодования в Германии, в том числе и в его собственной партии. Но президент был не одинок в своем желании изменить прошлое, чтобы приспособиться к современным реалиям.

В каждом случае ответная реакция на подобные комментарии была вызвана более широкими настроениями, согласно которым в эпоху мультикультурализма от Европы ожидали отказа от слишком многого — в том числе от ее истории, — в то время как от прибывших ожидали практически полного отказа от своих традиций. Если это было одно направление, в котором могла двигаться Европа, то Кэмерон, Меркель, Саркози и другие правые политики пытались наметить другой путь. Никто из них не отрицал, что процесс адаптации может быть улицей с двусторонним движением, но они старались подчеркнуть, что ожидается от иммигрантов, в частности, умение говорить на языке страны, в которую они попали, и жить по ее законам.

Ярость, с которой обсуждались такие базовые требования, напоминала о том, что в послевоенные годы абсолютно ничего из этого не планировалось. Это была лишь последняя часть процесса «придумывания по ходу дела». И это означало, что даже используемые термины постоянно менялись. Как отметил историк и критик мультикультурализма Руми Хасан в своей книге, опубликованной в это время, одним из подтверждений этого факта стали различные фазы послевоенной иммиграции в Британии. На первом этапе (с 1940-х по 1970-е годы) небелых переселенцев из стран Содружества называли «цветными иммигрантами» и считали отличными от остального общества. Затем в 1970-х и 1980-х годах, отчасти в попытке побороть дискриминацию, эти люди стали «черными британцами» и стали рассматриваться как нормальные и равноправные граждане. Вскоре после этого страна стала характеризоваться как «мультикультурное» общество в том смысле, что в ней живут представители разных культур. Как говорит Хасан, «многорасовое» или «многоэтническое» общество было бы лучшим описанием, но дискредитация идеи «расы» к тому времени означала, что «мультикультурализм» казался лучшим из предложенных терминов. Однако если его целью было объединение людей под единым национальным зонтиком, то в итоге новое определение дало обратный эффект. Вместо того чтобы привести к единой идентичности, оно привело к дроблению идентичностей, где вместо того, чтобы сделать общество слепым в отношении цвета кожи или идентичности, оно внезапно превратило идентичность во все.

В общество пришла версия политики «свиных бочек». Появились организации и группы по интересам, претендующие на то, чтобы представлять и говорить от имени всевозможных групп идентичности. Амбициозные, как правило, самоназначенные фигуры, претендовавшие на эти роли, становились посредниками между властью и конкретным сообществом. Не только они извлекали выгоду из такого подхода. Местные и национальные политики также могли получить выгоду от процесса, который значительно облегчал им жизнь, создавая впечатление, что можно снять трубку телефона и получить конкретное сообщество. Конечно, выступая на стороне конкретной общины, можно было получить голоса этой якобы монолитной общины, и в некоторых случаях общины это сделали.

Местные советы и другие организации неизбежно направляли деньги определенным этническим и религиозным группам. И хотя некоторые из них делали это, чтобы получить голоса избирателей, некоторые из них также делали это по более благородным причинам, не в последнюю очередь из-за искреннего желания бороться с существующей дискриминацией. Однако даже «антирасистские» группы, как правило, выходили в своей политической деятельности за пределы тех областей, которые они изначально ставили перед собой. Те группы, которые стремились со временем бороться с фактической дискриминацией, стремились к увеличению влияния, доступа и финансирования. При этом они понимали, что могут получить их только в том случае, если проблема не будет решена. Со временем это привело к тому, что дискриминация стала казаться еще хуже — и с ней нужно было бороться еще активнее — как раз в те моменты, когда ситуация улучшалась. Жалобы на общество открывали возможности для роста. Удовлетворение стало умирающим бизнесом.

В то же время единственной культурой, которую нельзя было праздновать, была та, которая позволила всем этим другим культурам быть празднованными в первую очередь. Для того чтобы стать мультикультурными, страны обнаружили, что они должны сделать себя хуже, особенно сосредоточившись на своих негативных сторонах. Так, государства, которые были настолько открыты и либеральны, что допускали и поощряли масштабную миграцию, стали изображаться как страны, отличающиеся исключительным расизмом. И если в Европе можно было праздновать любые другие культуры мира, то в Европе стало подозрительно праздновать даже то хорошее, что есть в Европе. Эпоха мультикультурализма стала эпохой европейского самоотречения, когда принимающее общество, казалось, отстранялось от самого себя и надеялось, что его не заметят иначе, чем в качестве некоего благожелательного организатора. Именно по этой причине, в частности, знаменитый американский политический философ Сэмюэл Хантингтон написал в своей последней книге: «Мультикультурализм по своей сути является антиевропейской цивилизацией. По сути, это антизападная идеология».[74]

В каждой европейской стране период, когда об этом ничего нельзя было сказать, разрушался с разной скоростью в течение одного и того же времени. В Соединенном Королевстве работа кванго «Расовые отношения» помогала держать это под контролем до лета 2001 года. В этот момент, отчасти в результате беспорядков на севере Англии с участием молодых мусульман, а отчасти из-за событий в Нью-Йорке и Вашингтоне, существование параллельных сообществ стало обсуждаться более широко, а концепция «мультикультурализма» стала подвергаться критике. В Голландии плотины прорвало немного раньше. Во Франции они оставались герметичными вплоть до беспорядков в Банлье в 2005 году. В Германии и Швеции процесс затянулся. Но в 2000-х годах диссиденты от мультикультурного консенсуса начали прорываться повсюду.

Некоторые из тех, кто нарушил этот консенсус, были левыми политиками. Их отступничество имело особое значение, поскольку если от правых политиков и комментаторов почти ожидали проблем с мультикультурализмом и их всегда можно было заподозрить в нативистских наклонностях, то левые, как правило, имели менее легкоуязвимые мотивы, и им можно было даже верить. Тем не менее, наиболее освободительные выступления (не в последнюю очередь потому, что они давали возможность высказаться другим людям) исходили от европейских граждан из этнической среды. В Великобритании медленное отступничество от индустрии расовых отношений одного из ее бывших лидеров, Тревора Филлипса, открыло территорию, на которую другие не решались ступить. Его осознание того, что индустрия расовых отношений является частью проблемы и что отчасти из-за разговоров о различиях страна «ходит во сне к сегрегации», стало прозрением, которое вскоре начали разделять другие на континенте. Среди других диссидентов от мультикультурализма, появившихся в то же десятилетие, некоторые вошли в политику, а другие остались за ее пределами в качестве формирователей общественного мнения. Но появление в 2000-х годах на сайте, среди прочих, Ахмеда Абуталеба и Айаан Хирси Али в Голландии, Ньямко Сабуни в Швеции, Насера Хадера в Дании и Магди Аллама в Италии оказало ощутимое освобождающее воздействие. Все они выступали из своих общин в странах, которые нуждались в людях с подобным происхождением, чтобы сломать лед. Им удалось сделать это с разной степенью успеха.

В каждой стране первые критические замечания касались одних и тех же вопросов. Самые экстремальные и неприемлемые практики некоторых сообществ стали первым способом расколоть господствующую ортодоксию. В каждой стране вопросы убийств «во имя чести» и калечащих операций на женских половых органах привлекли огромное внимание. Отчасти это было связано с тем, что многие люди были искренне шокированы тем, что такое происходит, и боялись сказать об этом, если бы знали об этом раньше. Отчасти это было связано с тем, что эти вопросы были самыми «мягкими» или легкими для выражения опасений по поводу мультикультурной эпохи. Эти вопросы если и не вызывали полного неприятия, то, по крайней мере, были способны объединить мнения представителей самого широкого политического спектра: от левых феминисток до правых националистов. Почти все могли согласиться с тем, что убийство молодых женщин — это неправильно. И большинство людей могли бы объединиться, выразив свой ужас при мысли о том, что в Европе XXI века гениталии молодой девушки могут быть изуродованы.

В течение 2000-х годов критика таких крайних примеров мультикультурализма в европейском обществе нарастала. Повсюду вопросы, над которыми размышляли европейцы, концентрировались вокруг границ толерантности. Должны ли либеральные общества терпеть нетерпимых? Или наступил момент, когда даже самое толерантное общество должно сказать «хватит»? Не были ли наши общества слишком либеральными и не позволили ли они процветать нелиберализму или антилиберализму? Примерно в это время, как отмечает Руми Хасан, эра мультикультурализма незаметно превратилась в эру «мультиконфессионализма». Этническая идентичность, которая ранее была в центре внимания дебатов о мультикультурализме, начала отходить на второй план, и вместо нее решающим вопросом стала конфессиональная идентичность, которая, как казалось многим, взялась из ниоткуда. То, что раньше было вопросом чернокожих, карибцев или североафриканцев, теперь стало вопросом мусульман и ислама.

Как и в предыдущие периоды послевоенных перемен, процесс преодоления этого периода не был одномоментным. Европейским правительствам потребовались десятилетия, чтобы осознать, что эпоха гастарбайтеров прошла не так, как планировалось. Точно так же европейским правительствам потребовалось время, чтобы осознать, что если мигранты остаются в принятой ими стране, то им необходимы законы, защищающие их от дискриминации. Периоду мультикультурализма также потребовалось несколько десятилетий, чтобы выгореть. Но, как и в предыдущих случаях, даже когда его смерть была признана, а в данном случае объявлена, было неясно, что все это значит и что может прийти ему на смену.

Основная культура?

Одним из немногих, кто уже успел подумать об этом, был Бассам Тиби. Академик, который сам переехал в Германию из Сирии в 1962 году, в течение многих лет призывал к интеграции общин меньшинств в Германии. В изначально обескураживающей атмосфере он также разработал конкретную концепцию того, как это сделать. Европейские страны, по его мнению, должны перейти от политики мультикультурализма к политике лейткультуры или «основной культуры». Эта концепция, впервые выдвинутая им в 1990-х годах, утверждала необходимость создания мультиэтнического общества, которое охватывало бы людей разного происхождения, но объединяло бы их вокруг набора общих тем.[75] Как и джаз, он может работать, если каждый знает тему, вокруг которой он риффует. Но это не могло бы сработать, если бы тема была неизвестна, забыта или потеряна. В такой ситуации общество не только не сможет держаться вместе, но и будет представлять собой какофонию. Это была одна из первых попыток представить решение европейской мультикультурной проблемы, в частности, вопрос о том, как объединить людей столь разрозненного происхождения, какие сейчас существуют в Европе. Самый простой ответ заключался в том, что их должна объединять не обязательно приверженность к одному и тому же наследию, но, по крайней мере, единая вера в основные концепции современного либерального государства, такие как верховенство закона, отделение церкви от государства и права человека. Однако даже в то время, когда несколько деятелей, таких как Тиби, осмысливали эту эпоху, большая часть остального общества была вынуждена просто пережить ее. Если и была болезненная медлительность в поисках путей преодоления, то, по крайней мере, отчасти из-за ряда постоянных и болезненных когнитивных диссонансов.

Когда Европа поняла, что иммигранты останутся, у нее возникли две совершенно противоречивые идеи, которые, тем не менее, смогли ужиться на протяжении нескольких десятилетий. Первая — это идея, которую европейцы начали внушать себе начиная с 1970-х и 1980-х годов. Это была идея о том, что европейские страны могут стать новым типом мультирасового, мультикультурного общества, в которое может приехать и поселиться любой человек из любой точки мира, если он того пожелает. Эта идея не получила общественной поддержки, но имела определенную поддержку элиты, и, что самое главное, ее двигала неспособность любого правительства повернуть вспять процесс массовой миграции, как только он начался. Во время первых волн миграции (и, конечно, когда предполагалось, что многие иммигранты, по крайней мере, в какой-то момент все равно вернутся домой) мало кто возражал, если новоприбывшим не удавалось ассимилироваться. Более того, они редко хотели этого.

В той или иной степени в каждой стране новоприбывшие самостоятельно расселялись по городам и пригородам, как правило, в местах, где они могли работать. Даже когда работы не было, приезжие из тех же общин стремились переехать в районы, где жили другие люди их происхождения. Если их не всегда поощряли к этому, то уж точно мало кто препятствовал этому. Впоследствии в сегрегации обвинили правительство, но многие иммигранты сами себя сегрегационировали из вполне понятного желания сохранить свою культуру и обычаи в обществе, которое не имело с ними ничего общего.

Когда люди поняли, что приезжие никуда не собираются уезжать, у местных жителей также возникло определенное сопротивление их присутствию, и любое предложение о том, что мигранты должны изменить свой образ жизни, неизбежно вызывало ассоциации. Если иммигранты собирались остаться, то нужно было сделать так, чтобы они чувствовали себя как дома. Для этого необходимо было сделать целый ряд вещей. Но абстрактные вещи делать было легче, чем практические. К числу абстрактных вещей относились явные усилия по адаптации или изменению истории принимающей страны. Иногда это было просто переписыванием истории или изменением ее акцентов. В других случаях это выглядело как активное принижение истории.

Одна из таких попыток, предпринятая президентом Вульфом, заключалась в том, чтобы превозносить любой аспект неевропейской культуры, чтобы поднять ее на уровень, по крайней мере, равный европейскому. Так, например, чем чаще происходили исламские теракты, тем больше возвеличивалось влияние исламских неоплатоников и подчеркивалось значение исламской науки. За десятилетие после этих терактов правление мусульманского Кордовского халифата в Андалусии (южная Испания) в VIII–XI веках из исторической безвестности превратилось в великий образец толерантности и мультикультурного сосуществования. Это само по себе требовало тщательной новой версии истории, но прошлое придумывалось для того, чтобы дать надежду настоящему.

Такие аспекты исламской культуры вскоре стали почти непосильным бременем. Выставка под названием «1001 исламское изобретение» посетила в том числе и лондонский Музей науки, настаивая на том, что почти все в западной цивилизации на самом деле возникло в исламском мире. Несмотря на аисторичность таких утверждений, они приобрели ауру веры. Люди приняли их за истину и перестали оспаривать все подобные утверждения. Стало не просто вежливостью, а необходимостью подчеркивать и даже чрезмерно подчеркивать, сколь многим европейская культура обязана культурам наиболее проблемных сообществ. Когда в 2008 году французский ученый-медиевист Сильвен Гугенхейм опубликовал эссе, в котором утверждал, что тексты из Древней Греции, о которых часто говорят, что их спасли арабские мусульмане, не знавшие греческого языка, на самом деле были сохранены сирийскими христианами, дебаты стали острой политической темой. Общественные петиции и письма осуждали Гугенхейма за его «исламофобию», когда он пришел к такому выводу. Немногие другие ученые даже высказались в поддержку его права говорить о том, что показывают представленные им доказательства. Если отбросить трусость, это была лишь одна из демонстраций насущной необходимости — как и аргумент «мы всегда были нацией иммигрантов», который был принят в то же время, — изменить довольно монокультурное прошлое Европы, чтобы оно соответствовало ее очень мультикультурному настоящему.

В то же время находились люди, которые доводили эти методы до крайности. Ведь еще один способ попытаться установить равные позиции между приходящими культурами и принимающей культурой — это принизить принимающую культуру. Один из печально известных и громких примеров этого — выступление министра интеграции Швеции Моны Сахлин в курдской мечети в 2004 году. Социал-демократический министр (которая по этому случаю надела вуаль) заявила своей аудитории, что многие шведы завидуют им, потому что у курдов богатая и объединяющая культура и история, в то время как у шведов есть только глупости вроде праздника летней ночи.[76] Другой способ добиться того же эффекта — настаивать на том, что европейской культуры, по сути, не существует. В 2005 году один журналист спросил парламентского секретаря шведского правительства и ведущего чиновника по вопросам интеграции Лисе Берг, стоит ли сохранять шведскую культуру. Она ответила: «А что такое шведская культура? И этим, я думаю, я ответила на вопрос».[77]

Вряд ли можно винить одних только иммигрантов в возникшей путанице этой эпохи. Именно европейские общества, впустившие их в страну, не знали, как относиться к ним, когда они здесь окажутся. То, что политическим лидерам Франции, Германии и Великобритании (среди прочих) потребовалось шесть десятилетий иммиграции, чтобы заявить, что иммигранты должны говорить на языке страны, в которой они находятся, свидетельствует о наличии проблемы. Всего несколькими годами ранее такое требование было бы — и было — атаковано как «расистское». То, что канцлеру Германии потребовалось время до 2010 года, чтобы настоять на том, что мигранты должны следовать закону страны и Конституции Германии, указывает на провал Германии не в меньшей степени, чем на провал иммигрантов. Опять же, всего несколькими годами ранее любой, кто выступил бы с подобным призывом, подвергся бы обвинениям в самых низменных мотивах. Но в годы, предшествовавшие объявлению о завершении эры мультикультурализма, и до того, как политическая почва пришла в движение, было так много путаницы.

Вопрос о том, должны ли иммигранты ассимилироваться или их следует поощрять к сохранению собственной культуры, был лишь одной из путаниц. Если, как согласилось к 2011 году большинство политиков мейнстрима, ожидается нечто среднее между этими двумя вариантами, то какие частицы культуры иммигрантов должны быть отброшены, а какие частицы родной культуры должны быть адаптированы? Предположительно, одной из причин отсутствия публичных дискуссий по этому вопросу было осознание того, насколько болезненным это будет для большинства европейцев. От каких частей своей собственной культуры они добровольно отказались бы? Какую награду они получили бы взамен и когда бы они ощутили эффект от этой награды? Разумеется, такая идея никогда не была принята общественностью, потому что европейская общественность почти наверняка никогда бы не дала своего согласия. Однако в основе лежат еще более худшие предположения.

Если принимающая страна не собиралась от чего-то отказываться, то, конечно, это должны были сделать приезжие? Но что это были за условия, и кто их вообще сформулировал? И каковы наказания за их несоблюдение. Например, что будет с мигрантами, которые, оказавшись в Европе, откажутся учить родной язык? Если не было наказания или стимула, то любое подобное предложение оставалось не более чем словами. Все это время также было неясно, сколько иммигрантов просто хотят пользоваться своими правами в Европе, а сколько — стать европейцами. В чем разница между ними и каковы стимулы быть одним, а не другим? Действительно ли европейцы хотели, чтобы приезжие стали такими же, как они?

Все это время официальная линия оставалась таковой: как только выдается паспорт или виза, новоприбывший житель страны или континента становится таким же европейцем, как и все остальные. И все это время, пока правительства обсуждали возможные меры, необходимые для того, чтобы побудить миллионы людей, уже живущих в Европе, стать европейцами, в умах европейской общественности муссировалась другая идея — обычно отодвигаемая в самые глубины общественных дебатов, но всегда способная вырваться наружу.

Это был страх, что все это фикция и что если не все, то, по крайней мере, большая часть существующего плана провалится. Это было опасение, основанное на мысли, что если интеграция и произойдет, то на это уйдет очень много времени — возможно, столетия — и что в любом случае в Европе она еще не произошла. Здесь повседневный опыт европейцев важнее любых опросов, а опыт их глаз важнее официальной статистики любого правительства.

Великая замена

Любая поездка в тысячи мест по всей Европе может вызвать страх перед тем, что французский писатель и философ Рено Камю назвал «Великим перемещением». Возьмем, к примеру, пригород Сен-Дени на северной окраине Парижа. Это одно из центральных мест французской истории и культуры, названное так в честь великого собора-базилики в его центре, в котором покоятся мощи парижского епископа третьего века, являющегося сегодня святым покровителем города. Нынешнее здание, датируемое двенадцатым веком, знаменито и по другой причине. Начиная с шестого века здесь находился некрополь французской королевской семьи. Среди их мемориалов, выполненных в камне в виде искусно выполненных изображений, есть мемориалы династии Капетингов, Бурбонов, Медичи и Меровингов. Во времена Французской революции эти гробницы были осквернены, но сегодня в крипте покоятся мраморные гробницы короля и королевы, которых свергла революция: Людовика XVI и Марии-Антуанетты.

Среди ранних гробниц в Сен-Дени не последнее место занимает гробница Карла Мартела, франкского лидера, который спустя столетие после смерти Мухаммеда, когда халифат Омейядов неумолимо наступал на Европу, заставил мусульманские армии отступить. Победа Мартеля в битве при Туре в 732 году признана тем, что она предотвратила распространение ислама по всей Европе. Если бы его франкские войска не добились успеха, ни одна другая держава в Европе не смогла бы остановить мусульманские армии от завоевания континента. Когда в 711 году эти армии пересекли Европу, один из их предводителей, Тарик бин Зайад, приказал сжечь их лодки, заявив: «Мы пришли сюда не для того, чтобы вернуться. Либо мы завоюем и утвердимся, либо погибнем». Мартель позаботился о том, чтобы они погибли, а ислам, закрепившись на юге Испании, никогда не продвинулся дальше в Европу. Как знаменито писал Эдвард Гиббон тысячелетие спустя, если бы не победа человека, получившего прозвище «Молот»: «Возможно, толкование Корана преподавалось бы сейчас в школах Оксфорда, а с ее кафедр обрезанному народу доказывали бы святость и истинность откровения Мухаммеда». Как продолжал Гиббон, «от подобных бедствий христианство было избавлено гением и удачей одного человека».[78]

Сегодня посетитель базилики, в которой находится гробница Мартеля, вполне может задаться вопросом, действительно ли он преуспел, или, по крайней мере, задуматься о том, что после того, как он преуспел, его потомки потерпели неудачу. Если сегодня побродить по району Сен-Дени, то можно увидеть район, больше напоминающий Северную Африку, чем Францию. Рыночная площадь перед базиликой — это скорее базар, чем рынок. Здесь продаются хиджабы разных фасонов, а радикальные группировки раздают литературу, направленную против государства. Внутри, хотя все священнослужители — пожилые белые мужчины, остальная часть прихожан — чернокожие африканцы, часть волны немусульманской иммиграции в этот район из Мартиники и Гваделупы.

В этом районе проживает одно из самых высоких во Франции мусульманское население. Около 30 % населения Сена-Сен-Дени, также известного как 93-й округ, составляют мусульмане. Не более 15 процентов — католики. Но поскольку большинство иммигрантов в этом районе — выходцы из стран Магриба и Африки к югу от Сахары, а также растущее число молодежи, неудивительно, что даже в частных католических школах района около 70 процентов учеников — мусульмане. В то же время еврейское население района за последние годы сократилось вдвое. По данным Министерства внутренних дел, в округе находится около 10 процентов (230) от общего числа известных мечетей во Франции. Если посетить их, то можно убедиться, что для нужд общины их явно недостаточно. Во время пятничных молитв верующие выходят на улицы, и некоторые крупные мечети с трудом пытаются создать более просторные помещения, чтобы удовлетворить спрос.

Конечно, если вы скажете о Сен-Дени кому-нибудь в центре Парижа, то они сморщатся. Они знают, что он там есть, но стараются никогда туда не ходить. За исключением стадиона «Стад де Франс», в этом районе практически нет причин для посещения. Израненный волнами деиндустриализации и реиндустриализации, в последние годы правительство попыталось провести социальную инженерию, построив в этом районе муниципальные офисы для работы государственных служащих. Но эти служащие (около 50 000 человек), имеющие работу в этом районе, почти никогда там не живут. Они приезжают из других мест утром и уезжают вечером, когда их офисные здания тщательно запираются и ограждаются заборами. Это проблема иммиграции во Франции, выраженная в одном районе.

То же самое можно наблюдать в пригородах Марселя и во многих других районах Франции. Но его может заметить и любой приезжий или житель, не желающий ехать в Сен-Дени, во время простой поездки на RER и Métro в центре Парижа. Путешествие по глубокому метро RER, с редкими остановками и большими расстояниями между ними, часто напоминает поездку на подземном поезде в африканском городе. Большинство людей — чернокожие, и они добираются далеко до пригородов. Места, где останавливается RER в шикарных центрах Парижа — например, Шатле, — известны как районы, где могут возникнуть проблемы, особенно вечером, когда скучающая молодежь из баньле околачивается в городе. В памяти навсегда остались воспоминания о 2005 годе, когда беспорядки и поджоги автомобилей в баньлеях повторялись вплоть до центра, до района Марэ.

Однако если вы едете в поезде Métro, который находится над линиями RER и обслуживает более короткие остановки в центре города, вы попадаете в другой мир. В Métro едут в основном белые люди, направляющиеся на работу, в то время как RER в основном заполнен людьми, которые едут только на низкооплачиваемую работу в сфере обслуживания или кажутся никуда не направляющимися. Никто не может испытать это ощущение легкой воздушности в центре Парижа и глубокого скопления других людей под ним и не почувствовать, что здесь что-то не так. То же самое ощущение может возникнуть у любого, кто путешествует по некоторым городам на севере Англии или по районам Роттердама и Амстердама. Сегодня его можно испытать и в пригородах Стокгольма и Мальме. Это места, где живут иммигранты, но они не имеют никакого сходства с районами, где живут местные жители. Политики делают вид, что эту проблему можно решить с помощью более элегантного или инновационного градостроительства или с помощью особенно талантливого министра жилищного строительства. С 2015 года им пришлось продолжать делать вид, что это так, в столичных городах, некоторые районы которых стали напоминать лагеря беженцев. Хотя полиция постоянно пыталась отселить мигрантов, чтобы город выглядел так, как он должен выглядеть, в Париже в 2016 году огромные лагеря мужчин-североафриканцев перемещались по пригородам. В таких местах, как район Сталинград в девятнадцатом округе Парижа, сотни палаток были установлены на островках вдоль главных дорог или на обочинах тротуаров. Когда полиция убирала их, они просто появлялись в другом месте. Но еще до 2015 года теории так называемых экспертов и политиков о том, что может произойти или должно произойти, чтобы облегчить эту постоянную проблему, просто столкнулись с опытом того, что на самом деле происходит на их глазах.

Повседневное осознание этой проблемы, а также понимание того, что она остается практически невысказанной, заставляет многих европейцев размышлять над другой мрачной проблемой. Она заключается в том, что, видя такое большое количество людей и видя, как они живут своей очень разной жизнью, может случиться так, что в будущем эти люди станут доминировать — что, например, сильная религиозная культура, попав в слабую и релятивистскую культуру, сначала будет держаться в тени, но в конце концов даст о себе знать более определенными способами. Опять же, исследования и опросы не слишком полезны для того, чтобы определить это ощущение надвигающихся перемен. Время от времени опросы используются для того, чтобы «доказать», что иммигрантские общины интегрированы в существующее общество. Но если бы интеграция, о которой говорят политики и некоторые опросники, произошла на самом деле, то мы бы наблюдали совсем другую реальность. Например, в тех районах Соединенного Королевства, куда в большом количестве съехались пакистанские и другие мусульманские мигранты, очень часто закрываются пабы. Если бы новоприбывшие становились «такими же британцами, как и все остальные» — на чем настаивают правительственные министры и другие, — то пабы оставались бы открытыми, а новоприбывшие пили бы теплое пиво, как и все остальные, кто жил на этой улице до них. То же самое происходит и с церквями. Если бы приезжие действительно стали «такими же британцами, как и все остальные», то они бы не ходили в церковь по воскресеньям, а посещали бы ее на свадьбы, изредка на крестины и, скорее всего, только раз в год на Рождество. Но на деле все оказалось совсем не так. Церкви закрылись, как и пабы, и эти здания пришлось использовать в других целях.

Хотя по-прежнему делается вид, что приехавшие мечетисты и трезвенники представляют собой плавную передачу местных традиций, с таких видимых аспектов идентичности очевидно, что результаты будут очень разными. И с причинами, которые лежат в основе таких различий, справиться сложнее всего. Та же история и то же молчание могут быть применены к турецким и североафриканским пригородам Амстердама, пригородам Брюсселя, таким как Моленбик, районам Берлина, таким как Веддинг и Нойкёльн, и любому другому числу городов на континенте. В каждом случае цена, которую пришлось заплатить местным жителям за не самое позитивное отношение к приезду в их города сотен тысяч представителей другой культуры, была слишком высока. Целые карьеры не только в политике, но и в любой сфере жизни могли быть разрушены любым признанием новых фактов, не говоря уже о любом их изменении. Поэтому единственное, что оставалось делать людям — местным жителям, чиновникам или политикам, — это игнорировать проблему и лгать о ней.

Со временем и политики, и общественность стали отдавать предпочтение заведомо оптимистичной версии событий. Таким образом, незначительная или несущественная культурная особенность — например, очереди или жалобы на погоду в Британии — была подхвачена и использована. Тот факт, что конкретному иммигранту нравится стоять в очередях или говорить о погоде, будет использоваться как демонстрация того, что этот иммигрант — и, соответственно, все иммигранты — стали такими же интегрированными, как и все остальные. После того как террористы-смертники, совершившие нападения на лондонский транспорт в июле 2005 года, были идентифицированы как мусульмане британского происхождения, выяснилось, что один из них работал в магазине рыбы и чипсов и играл в крикет. Об этом много говорили, как будто главной загадкой оставалось то, что этот совершенно английский человек был захвачен страшной ненавистью. Идея о том, что целая культура была передана ему через рыбу и чипсы, была способом отсрочить неприятные дискуссии, которые лежали в основе.

Когда эра мультикультурализма начала рушиться, начались поиски стран, в которых этот эксперимент удался. После терактов в Лондоне в 2005 году британцы обсуждали, не указывает ли французская модель laicité путь к решению проблем интеграции. Затем, после участившихся случаев террористических атак во Франции, на сайте развернулась дискуссия о том, что, возможно, англо-саксонская модель имеет определенные достоинства. При этом большую часть времени Скандинавия рассматривалась как особое решение, пока проблемы этих стран не стали более очевидными. В целом общественность видела то, чего не могли понять политики, а именно: несмотря на различия между разными европейскими странами, каждая из них в свою очередь не смогла ассимилировать новоприбывших.

Критике подвергся метод «пончикового» планирования во французских городах, который, казалось, удерживал мигрантов на окраинах города. Но те же проблемы возникали и в странах, которые старались избегать подобной политики. Поэтому, когда французский политик критиковал «параллельные сообщества», возникшие в Британии благодаря британской модели, точно такое же обвинение можно было выдвинуть и в его собственной стране.[79] Казалось бы, хотя различия в законах планирования между разными странами Европы представляют интерес, на самом деле они не являются сейсмическими. Что касается образовательных систем разных стран и их акцента на ту или иную часть учебной программы, то это предмет научных дебатов. Но, опять же, ни одна система не кажется особенно эффективной, и ни одна из них не заслуживает большего восхищения, чем любая другая, когда речь заходит о реальных результатах.

И вот все это время европейский мозг держался за две противоречивые вещи. Первая — это доминирующий устоявшийся нарратив поколения: что любой человек в мире может приехать в Европу и стать европейцем, и что для того, чтобы стать европейцем, нужно просто быть человеком в Европе. Другая часть европейского мозга все эти годы наблюдала и ждала. Эта часть всегда могла распознать, что новоприбывшие не только прибывают в беспрецедентном количестве, но и приносят с собой обычаи, которые если и не являются беспрецедентными, то уж точно не существовали в Европе уже долгое время. Первая часть мозга настаивает на том, что приезжие ассимилируются и что со временем даже самые трудноуловимые аспекты культуры новоприбывших станут более узнаваемыми в Европе. Оптимизм благоприятствует первой части мозга. События благоприятствуют второй, которая все чаще начинает задумываться о том, есть ли у кого-нибудь время для тех изменений, которые должны произойти.

Никого не должно удивлять, что под всем этим кипят более темные, подземные страхи. Нигде они не проявляются так ярко, как во Франции, которая после Второй мировой войны испытывала тот же дефицит рабочей силы, что и другие страны Западной Европы. Страна отреагировала на это точно так же, открыв свои границы для рабочих со всего мира. В 1950-1960-х годах, когда сказались последствия французской деколонизации в Северной Африке, Франции стало так же невозможно остановить приток людей из своих бывших колоний, как это сделали Великобритания и другие страны. Приток в основном бедных и малообразованных рабочих постепенно изменил культуру и облик многих районов Франции, как это произошло и в других странах.

Одной из подземных реакций на это — реакцией, которую французский философ Бернар Анри-Леви назвал «темной специализацией» страны[80] — была озабоченность проблемой воспроизводства населения. При самом большом в Западной Европе мусульманском населении на душу населения и вечно нависшей угрозе на выборах, исходящей от Национального фронта семьи Ле Пен, границы этой дискуссии и выражения любых подобных опасений охранялись так же тщательно, как и в любой другой стране Европы. И все же именно во Франции появилось одно из самых обескураживающих и пророческих выражений этого страха.

Темная специализация

В 1973 году во Франции вышел странный роман, который быстро стал бестселлером. Автор Le Camp des Saints («Лагерь святых») уже был известен как писатель-путешественник и романист. Его, много путешествовавшего, культурного и любознательного, осенило видение этого самого нашумевшего произведения однажды утром в его доме на берегу Средиземного моря. По его собственным словам, в то утро 1972 года он увидел видение: «Миллион бедных несчастных, вооруженных только своей слабостью и численностью, переполненных несчастьем, обремененных голодными коричневыми и черными детьми, готовых высадиться на нашу землю, авангард толпы, наседающей на каждую часть усталого и перекормленного Запада. Я буквально видел их, видел главную проблему, которую они представляли, проблему, абсолютно неразрешимую по нашим нынешним моральным стандартам. Впустить их — значит уничтожить нас. Отвергнуть их — значит уничтожить их самих».[81]

Действие романа, на написание которого Жан Распай потратил следующие восемнадцать месяцев, разворачивается в ближайшие десятилетия и изображает Францию — и Европу — в процессе массовой миграции из стран третьего мира. Общий катализатор миграции — растущая диспропорция между количеством нищих людей в третьем мире и уменьшающимся процентом населения Земли, живущего в сравнительном раю Европы. Благодаря современным средствам коммуникации скрыть это неравенство уже невозможно, и третий мир обращается к Европе. Миллион человек отправляется в плавание на лодках, но все это время несметные миллионы наблюдают и ждут, когда же они сами сядут на лодки. Все зависит от реакции Европы на этот первый миллион. По стратегическим политическим соображениям (как он позже объяснил) Распай решил, чтобы миграция шла не из Северной Африки, а из Калькутты, и оттуда направилась к Французской Ривьере.

В запоминающемся начале романа пожилой, культурный профессор сидит в своем доме на южном побережье Франции и слушает Моцарта в момент высадки армады. Он думает, что остался один, поскольку наступившая анархия уже заставила местное население бежать. Однако в его кабинет вторгается молодой человек в стиле хиппи. Он превозносит «новую» страну, которая должна появиться, страну, которая будет «рождаться заново». И молодой человек сообщает профессору, что с ним покончено. Иссяк. Вы продолжаете думать и говорить, но времени на это больше нет. Все кончено. Так что покончим с этим! Профессор, в свою очередь, допускает, что молодой человек может быть прав: «Мой мир, скорее всего, не доживет до утра, и я намерен насладиться его последними мгновениями». И вот он стреляет в юношу.[82]

В романе Распайля катализатором массовой миграции становится объявление бельгийского правительства о приеме нуждающихся маленьких детей из стран третьего мира. Вскоре матери проталкивают своих малышей через ворота генерального консула в Калькутте. Бельгия пытается отменить эту политику, но к тому времени уже слишком поздно. Толпа врывается в консульство и затаптывает генерального консула до смерти. Из толпы появляется отвратительно изуродованный лидер, который призывает людей третьего мира наступать на Европу: «Народы поднимаются с четырех концов земли, и число их подобно морскому песку», — говорит он. «Они пройдут по широкой земле и окружат стан святых и возлюбленный город…»[83] Последняя цитата взята из Апокалипсиса Иоанна Богослова — цитата, которая также вынесена в эпиграф романа. Это подходящая цитата, ведь роман действительно апокалиптичен.

Она также глубоко неприятна. Мессианская фигура, которая ведет представителей третьего мира на великую армаду, везущую их в Европу, — это «пожиратель черепах», чудовищно деформированный и чудовищно изображенный. В других местах огромное море человечества почти одинаково гротескно, его бедность непростительна, а нечистоплотность эндемична. Нетрудно понять, почему роман Распайля был быстро и почти единодушно отвергнут критиками как расистский трактат. Но его неуютная точность, не в последнюю очередь изображающая крах европейского общества после начала миграции, спасает его от того, чтобы быть только этим.

Перед угрозой, нависшей над Французской Республикой, все руки государства, как и у его европейских соседей, дрогнули. Когда становится ясно, что армада уже на подходе и что Францию одолеет не сила, а люди, просто мирно высадившиеся на пляжах, каждый по-своему терпит неудачу. Политики мечутся, не в силах понять, какой должна быть их позиция, и дико мечутся между попытками принять армаду и идеями о том, как ее сорвать. Когда некоторым французским военным приказывают торпедировать лодки, они отказываются подчиниться приказу. В то же время лидеры церкви, отягощенные чувством вины за собственное мирское богатство, призывают открыть двери Франции. А знаменитости и медиа-звезды все это время полируют свою репутацию перед СМИ, изображая этот момент лишь как прекрасную возможность. Возможно, понимая, что любой другой финал сделал бы его роман еще более неприемлемым, Распайль в конце концов позволяет армаде высадиться. Франция не отбивает их.

Несмотря на то, что роман стал бестселлером во Франции, французские критики установили вокруг него санитарный кордон, и «Лагерь святых» канул в Лету. В последующие десятилетия появилось несколько переводов романа, но они, как правило, выпускались небольшими издательскими отделениями антииммигрантских организаций. И все же, несмотря на почти нечитабельную гнусность, что-то в этой книге зацепилось за подземную часть европейского разговора. Какова бы ни была ее критическая или издательская судьба, антиутопическое видение европейского будущего, описанное двумя писателями из The Atlantic в 1994 году как «один из самых тревожных романов конца двадцатого века»,[84] имело неприятную привычку всплывать на поверхность, а иногда и прорываться над ней.

В 1985 году Распай редко возвращался к теме своего романа в статье для журнала Le Figaro. Статья на первой полосе, написанная в соавторстве с авторитетным демографом Жераром Франсуа Дюмоном, задавалась вопросом «Будет ли Франция все еще французской в 2015 году?»[85] На обложке была изображена Марианна, национальный символ Франции, покрытая мусульманской чадрой. В статье утверждалось, ссылаясь на демографические прогнозы, что продолжающаяся иммиграция и непропорциональный рост населения среди существующих иммигрантских общин означают, что неевропейское население Франции скоро вырастет и поставит под угрозу выживание культуры и ценностей страны.

Статья была воспринята с восторгом. Министры правительства выстроились в очередь, чтобы публично осудить статью. Джорджина Дюфуа, министр социальных дел, назвала статью «напоминающей самые дикие нацистские теории». Министр культуры Джек Ланг назвал журнал Le Figaro «органом расистской пропаганды» и заявил, что статья «гротескна и нелепа», а премьер-министр Лоран Фабиус заявил французскому парламенту: «Иммигранты внесли большой вклад в богатство Франции. Те, кто манипулирует иммиграционной статистикой, идут вразрез с подлинными национальными интересами нашей страны».[86] Министерство Дюфуа опубликовало свои собственные цифры, чтобы попытаться опровергнуть данные статьи. Среди прочего, они заявили, что Распайль и Дюмон преувеличили возможные демографические показатели будущего, поскольку предположили, что уровень рождаемости иммигрантов будет оставаться высоким, а уровень рождаемости коренного населения — низким. Интересно, что прогноз Распайля и Дюмона предполагал ежегодную чистую миграцию во Францию в размере 59 000 человек. На самом деле, согласно официальным французским данным,[87] к 1989 году число только просителей убежища достигло 62 000 человек (трехкратное увеличение с начала того десятилетия). К 2006 году ежегодная чистая миграция во Францию достигла 193 000 человек. К 2013 году эта цифра выросла до 235 000 (что означает рост населения на 2,6 миллиона человек всего за восемь лет).[88] Возможно, наиболее противоречиво авторы статьи в Figaro предсказали, что к 2015 году ислам станет самой важной религией во Франции.

В переиздании своей самой известной книги, вышедшем в 1985 году, Распай еще раз подчеркнул, что он и понимал, и чувствовал центральное противоречие, которое приведет к тому, что его пророчество в «Лагере святых» сбудется. Стоя перед выбором: открыть дверь или захлопнуть ее перед лицом обездоленных всего мира: «Что делать, ведь никто не захочет отказаться от своего человеческого достоинства, попустительствуя расизму? Что делать, ведь одновременно все люди и все нации имеют священное право сохранять свои различия и самобытность во имя своего будущего и своего прошлого?»[89]

В 2001 году лодка с курдскими беженцами из Ирака села на мель на пляже на юге Франции в 4 часа утра. Из 1500 человек, находившихся на судне, некоторые вышли на берег и начали стучаться в дома местных жителей. По воле случая лодка приземлилась всего в 50 метрах от дома на Ривьере, в котором Распай написал свой роман почти три десятилетия назад. Прошло еще десять лет, и основные средства массовой информации уступили «Лагерю святых» некую пророческую нотку. По случаю очередного переиздания романа 86-летний автор появился в телевизионной программе Ce Soir (ou jamais!) на канале France 3 в поразительно снисходительном интервью, в котором автор предположил, что, возможно, некоторые общие положения книги уже не столь спорны, как раньше. Напомнив о приземлении в 2001 году, он назвал это «знаком». Единственное, в чем он признал, что ошибся в своем представлении о прибывающих на лодках людях, так это в количестве. Правда, — признал он, — «в настоящее время нет флота с миллионом человек». Это было в феврале 2011 года.

Задолго до 2015 года противоречивое и осуждаемое видение Жана Распая было тем, что люди по всей Европе предчувствовали. Еще до того, как СМИ начали ежедневно показывать кадры прибывающих лодок и фаланги молодых людей из стран третьего мира, бредущих пешком вверх, через и через весь континент, он затронул уже существовавший страх. И если этот конкретный страх — эта «темная специализация» — казалось, наиболее серьезно проявился во Франции, он не ограничивался только ею. Политики и деятели культуры в то время и на протяжении десятилетий после него, казалось, были уверены в том, как контролировать этот страх. На любые опасения можно было ответить одновременным отстранением и потворством. Поэтому в то самое время, когда французские политики высмеивали видение Распайля как расистское и необоснованное, они соревновались друг с другом в жесткости своих заявлений о том, как они будут ограничивать поток мигрантов и увеличивать репатриацию. На протяжении многих лет даже — возможно, особенно — социалистические политики страны участвовали в этой игре.

Осознавали они это или нет, но на них лежала ответственность за то, что их страна оказалась в кризисной ситуации. Каждый год факты менялись. Каждый год один и тот же политический класс, сменяя друг друга в правительствах всех мастей, продолжал наблюдать все больший рост числа иностранцев во Франции. На протяжении всего этого процесса официальная статистика продолжала скрывать изменения, которые, по словам политиков, не происходили, но которые население могло видеть своими глазами. Все это не было плохими намерениями. Благодаря старому закону, призванному предотвратить возможность появления вишистов в будущем, на протяжении 1970-х, 1980-х и 1990-х годов Республика не собирала данные об этническом, расовом и религиозном составе населения Франции. В середине 2000-х годов закон во Франции смягчился. Но анализ существующего населения, не говоря уже о прогнозах относительно будущей демографии, оставался во Франции более чреватым политическими проблемами, чем в любой другой стране. Даже когда мусульманское население резко выросло до самого высокого уровня на душу населения в Европе, и ожидалось, что в ближайшие годы оно будет только расти, любой демограф во Франции, который не преуменьшал все будущие изменения численности населения, был заклеймен как помощник ультраправых. Например, одна очень уважаемая демограф Мишель Трибалат сильно подпортила свою профессиональную репутацию, когда «хорошо связанный» демограф Эрве Ле Браш назвал ее «любимицей Национального фронта».[90]

Легко предположить, что факты не лгут. Но в иммиграционной статистике, не говоря уже о демографических прогнозах, они часто лгут — и нигде так, как во Франции. Вряд ли стоит удивляться тому, что в стране, где факты стали настолько податливыми, часть населения может поверить своим глазам, а не статистике, что приведет к последствиям, которые еще только предстоит представить. Распайль и Дюмон не ошиблись в своем прогнозе 1985 года о том, что в 2015 году ислам станет доминирующей религией во Франции. По крайней мере, не в численном выражении. Опрос Ipsos, опубликованный ведущим либеральным изданием Франции L'Obs 4 февраля 2016 года, показал, что среди учащихся средних школ Франции 33,2 % идентифицируют себя как христиане, в то время как 25,5 % — как мусульмане. Но никто уже не мог отрицать, что во Франции ветер в паруса подул именно от ислама. Тот же опрос показал, что менее половины опрошенных немусульман (и только 22 процента католиков) назвали свою религию «чем-то важным или очень важным» для себя. И наоборот, среди молодых мусульман 83 процента заявили, что их религия «важна или очень важна» для них.[91]

И, конечно, миллион человек, о котором пророчествовал Распайль, был недооценен. Когда они прибыли, не на огромных кораблях, а на флотилии бесчисленных маленьких лодок, их число намного превысило его антиутопическое видение. И это было до миграционного кризиса. К тому времени, когда кризис начался всерьез, Франция уже принимала такое количество людей каждые несколько лет. По официальным данным, легальная иммиграция во Францию составляла 200 000 человек в год, но примерно столько же, как считается, ежегодно въезжали в страну нелегально. В частном порядке некоторые французские чиновники спокойно признают, что единственная причина, по которой им удалось избежать немецкого уровня иммиграции в последние годы, — это широко распространенное среди мигрантов мнение о том, что Франция — расистская и недоброжелательная страна. Это репутация, которую даже самые левые чиновники не считают бесполезной в такие моменты.

Хотя в 2015 году Марианна не была покрыта мусульманской чадрой, страна увидела то, чего Распайль не мог предсказать даже в своих самых страшных кошмарах. Он никогда бы не додумался показать, как капитаны-мусульмане на многочисленных лодках с мигрантами в Средиземном море выбрасывают за борт пассажиров-христиан за их веру. Он никогда бы не осмелился записать, как некоторые приезжие перерезают горло священнику в разгар мессы. Он также не смог бы предсказать, что в одно воскресное утро 2016 года в Сен-Дени, когда священники совершали мессу для оставшихся прихожан, их и гробницы французских королей пришлось охранять снаружи многочисленным вооруженным до зубов солдатам. Уже не в первый раз в Европе худшие пророки судьбы оказались преуменьшенными.

Они здесь

Во время произнесения своей Потсдамской речи в октябре 2010 года Ангела Меркель, казалось, сделала важную уступку в отношении прошлого и даже обозначила будущее направление в отношениях между Европой и ее иммигрантами. Однако всего через несколько лет эти столь восхваляемые заявления оказались практически бессмысленными. В своей речи канцлер признала, что Германии не удалось интегрировать прибывших на сегодняшний день людей. В 2010 году в Германию с просьбой о предоставлении убежища обратились 48 589 человек.[92] Всего пять лет спустя Меркель разрешила (если внутренние оценки правительства верны) въезд в Германию до 1,5 миллиона человек только за один год.

Если мультикультурализм не работал, когда в Германии ежегодно просили убежища около 50 000 человек, то как он должен был работать, когда в страну ежегодно прибывало в тридцать раз больше людей? Если в 2010 году делалось недостаточно, то как получилось, что пять лет спустя интеграционная сеть немецкого правительства стала намного — действительно в тридцать раз — лучше? И если в 1960-е годы Германия обманывала себя по поводу возвращения гастарбайтеров, то насколько больше она обманывала себя по поводу того, что те, кто просил убежища в 2015 году, вернутся в свои дома? Если мультикультурализм плохо работал в 2010 году, то в 2015 году он работал еще хуже. То же самое можно сказать и о Великобритании. Если мультикультурализм в Великобритании провалился, когда премьер-министр Дэвид Кэмерон заявил об этом в 2011 году, то почему он стал менее провальным в 2015 году, когда британское правительство наблюдало новый рекордный уровень чистой миграции в страну?[93] Были ли отношения между Францией и ее иммигрантским населением лучше в 2015 году, чем за несколько лет до этого? Или в Швеции, или в Дании? По всей Европе миграционный всплеск 2015 года привел к увеличению числа людей в модели, которую все существующие политические лидеры уже признали неудачной. За прошедшие годы не произошло ничего заметного, что могло бы сделать эту модель более успешной, чем она была в прошлом.

На одном из этапов кризиса канцлер Меркель позвонила премьер-министру Израиля Биньямину Нетаньяху. Говорят, что она попросила совета. Израиль — единственная страна в мире, которая успешно интегрировала сопоставимое количество приезжих в хоть немного сопоставимые сроки, а именно российских евреев, прибывших в Израиль после 1990 года, не говоря уже о других масштабных притоках за десятилетия, прошедшие с момента основания государства. Как Израилю удалось поглотить столько людей и при этом сохранить удивительно единую страну, которая, возможно, становится все более единой? Можно было бы назвать разные причины — не в последнюю очередь связь, сформировавшуюся в Израиле благодаря общему опыту обязательной службы в израильской армии и спонсируемым правительством программам абсорбции. Дипломатическая осторожность, возможно, не позволила премьер-министру Нетаньяху указать на то, что Израиль имеет преимущество в том, что почти всех прибывших в страну на протяжении десятилетий объединяло их еврейское наследие — в то время как Ангеле Меркель и ее стране в ближайшие месяцы и годы придется признать, что лишь немногие из тех, кого они впустили в страну в 2015 году, были немецкими лютеранами.

Даже когда миграция в Европу росла в геометрической прогрессии, оправдания, которые повторяли чиновники, были теми же самыми, которые использовались десятилетиями, и они проникали повсюду, от глав наднациональных организаций до уровня местных органов власти. В середине августа 2015 года, когда канцлер готовился открыть границы, мэр города Гослар в Нижней Саксонии заявил, что его город примет мигрантов с «распростертыми объятиями». Мэр Оливер Юнк — член правоцентристской партии Ангелы Меркель — подчеркнул тот факт, что Гослар ежегодно теряет небольшую часть своего населения. За последнее десятилетие 50-тысячное население сократилось примерно на 4000 человек — причиной тому стали молодые люди, покидающие город в поисках работы, а также снижение рождаемости среди местных жителей. В 2014 году город принял 48 мигрантов. Теперь мэр заявил, что, по его мнению, мигрантов в Госларе не может быть достаточно. Мигранты, по его словам, «дадут нашему городу будущее».[94] Вместо того чтобы найти способ создать рабочие места, которые привлекли бы молодежь города, чтобы она осталась в Госларе, мэр счел разумным заменить население Гослара совершенно другим населением.

В том же решающем августе 2015 года глава Международной организации по миграции (МОМ) из ЕС вышел на страницы The Wall Street Journal (Европа), чтобы изложить еще один знакомый аргумент. По мнению Эудженио Амбрози, «вызывает беспокойство» тот факт, что континент «с трудом» принимает беспрецедентную волну мигрантов, которая уже пришла в том году. Амбрози утверждал, что Европа легко справится с наплывом мигрантов. Самый большой скандал, по его словам, заключается в том, что Европа «переживает самые распространенные и интенсивные антииммигрантские настроения, которые наблюдались за последние десятилетия». Это должно измениться, настаивал он, и один из способов сделать это — объяснить основной аргумент, который он и его коллеги решили выдвинуть, а именно то, что этот приток мигрантов представляет собой большую возможность для Европы. Мигранты, по его словам, приносят «новые идеи и высокую мотивацию», а также «вносят свой вклад в нашу экономику и общество, когда им предоставляется справедливый шанс. Иногда они обладают лучшей трудовой этикой, чем коренные европейцы». А затем последовало знакомое утверждение: «Европа стареет и скоро столкнется с серьезной нехваткой людей трудоспособного возраста… По данным Boston Consulting Group, только в Германии к 2020 году может возникнуть нехватка рабочей силы в размере до 2,4 миллиона человек. Нашим существующим системам социального обеспечения миграция не угрожает. Совсем наоборот: Вклад мигрантов гарантирует, что поддержка, которую европейцы получают сейчас, сохранится и в будущем».[95] Это был еще один аргумент в пользу замещения населения, на этот раз облеченный в форму паллиативного ухода.

Даже если демографический спад в Европе настолько серьезен, как утверждает г-н Амбрози, наиболее очевидный ответ — не обязательно импортировать людей из совершенно другой культуры, чтобы они составили следующее поколение. Если Амбрози и другие чиновники были так озабочены тем, чтобы восполнить существующий или будущий дефицит рабочей силы в Германии, то, конечно, было бы разумно, прежде чем забрасывать сеть на весь мир, посмотреть ближе к дому на 25–50 процентов молодых людей в Испании, Португалии, Италии и Греции, которые страдают от безработицы в то же самое время. Люди, столь преданные, как Амбрози, аргументам сторонников свободного рынка, даже не осмысливали события с их собственной точки зрения. Что еще более тревожно, они, похоже, полагали, что их аргументы в пользу свободного рынка — единственные аргументы, которые имеют значение, и что молодое население Южной Европы, среди прочих, не будет возражать против того, чтобы его обошли все и вся из неевропейских частей света.

И конечно, когда миграция в Европу достигла неслыханного исторического пика, нашлись те, кто готов утверждать, что все это совершенно нормально. Единственной страной, принявшей в 2015 году такое же количество мигрантов на душу населения, как и Германия, была Швеция (1–2 %). Только в 2015 году число прибывших в страну мигрантов составило от 160 000 до 180 000 человек — беспрецедентное число даже для страны с недавней историей приема беженцев. Таким образом, если в 2004 году Швеция приняла около 400 детей-беженцев, то только в 2015 году ей пришлось принять 35 000 прибывших детей, потратив на это десятки тысяч евро в год на каждого ребенка. Летом 2015 года мигранты ежедневно прибывали в страну не только через знаменитый мост Эресунн из Дании (между Данией и Швецией не было границы), но и с севера. Большинство прибывших вообще не имели документов, удостоверяющих личность, и это не всегда было случайностью. Жители Мальме рассказывали, что видели на железнодорожном вокзале урны, заполненные уничтоженными удостоверениями личности.

Однако даже когда Швеция переживала этот ненормальный год, власти страны продолжали делать вид, что в этом нет ничего нового. В октябре 2015 года правительство провело конференцию в поддержку своей миграционной политики под названием «Швеция вместе». На ней присутствовали король и королева Швеции, а также большинство представителей политического истеблишмента. Среди докладчиков была Ингрид Ломфорс, глава шведского «Форума живой истории» (организация, занимающаяся просвещением в области Холокоста). В своей вызвавшей большой резонанс речи Ломфорс настаивала на трех вещах: что иммиграция в Швецию не является чем-то новым, что каждый человек на самом деле является мигрантом и что в любом случае не существует такого понятия, как шведская культура.[96]

В своем роде «Форум живой истории» выкристаллизовал проблему, нагроможденную послевоенной иммиграцией по всей Европе. Даже когда события происходили на глазах у общественности, власти отказывались признать, что происходящее — нечто новое. А когда они все же признали это, то смогли лишь представить это как возможность для страны. Нигде не было видно готовности признать, что некоторые подозрения общественности относительно последствий этих движений могут быть оправданными. Начиная с 1950-х годов весь континент объединяла тенденция недооценивать количество людей, которые должны прибыть, а затем значительно переоценивать способность страны интегрировать прибывших. Люди, принимавшие эти решения, почти не испытывали смирения, даже по поводу одного из самых больших и очевидных промахов — нежелания замечать, что группы иммигрантов, приехавших в Европу, могут иметь взгляды, отличные не только от основного общества, но и друг от друга, и что эти факты приведут к собственным последствиям.

Ничто не демонстрирует этот провал в мультикультурную и «постмультикультурную» эпохи лучше, чем тот факт, что идеологии — политические и религиозные — приезжих редко становились предметом рассмотрения и почти никогда не были допустимой темой для дебатов. Так сложилось, что в каждой стране послевоенная иммиграция обсуждалась тогда, когда речь шла о расовом вопросе. Обсуждалась расовая принадлежность приезжих, и любая обеспокоенность по этому поводу возвращалась в терминах антирасизма. Мало кто видел или упоминал, что расовое происхождение приезжих было незначительным вопросом на фоне гораздо более важного вопроса о вероисповедании. Когда марокканцы впервые приехали в Голландию в большом количестве, их обсуждали как марокканцев. Когда пакистанцы впервые приехали в Британию в большом количестве, их обсуждали как пакистанцев. То же самое происходило с турками в Германии. Но на рубеже тысячелетий в Европе наступил период многоконфессиональности, и значение расовой принадлежности мигрантов снизилось, Европа начала задумываться, не является ли вопрос на самом деле религиозным. Эта тема застала большинство политиков и комментаторов в Западной Европе врасплох.

В 1980-х и 1990-х годах почти никто не предполагал, что первые десятилетия XX века в Европе будут раздираемы дискуссиями о религии. Все более светский континент ожидал, что сможет оставить веру в прошлом, или, по крайней мере, признавал, что спустя много веков место религии в современном государстве было практически решено. Если бы в конце двадцатого века кто-нибудь сказал, что в начале следующего столетия в Европе будет много дискуссий о богохульстве и что в Европе снова придется ожидать смерти за богохульство, любая аудитория презрела бы это предсказание и усомнилась бы в здравом уме его автора. Дело не в том, что сирены раннего предупреждения не были услышаны. Как можно было не услышать некоторые из них? Проблема заключалась в том, что их постоянно игнорировали.

Британия получила одно из самых ранних предупреждений — в День святого Валентина 1989 года, когда Верховный лидер революционной Исламской Республики Иран аятолла Хомейни выпустил документ, призывающий «всех ревностных мусульман мира» знать, что «автор книги под названием „Сатанинские стихи“, которая была составлена, напечатана и опубликована в противовес исламу, пророку и Корану, и все те, кто участвовал в ее публикации и знал о ее содержании, приговорены к смертной казни». Аятолла продолжил: «Я призываю всех ревностных мусульман быстро казнить их, где бы они ни были найдены, чтобы никто больше не осмелился оскорбить мусульманские святыни».[97] Глава тегеранского «благотворительного фонда» вслед за этим объявил награду в 3 миллиона долларов за убийство британского писателя (награда должна быть уменьшена на 2 миллиона долларов, если убийца был немусульманином). Британия — да и вся Европа — впервые узнала слово «фетва».

Менее чем за 24 часа Рушди скрывался под защитой британского государства. Вскоре тысячи британских мусульман вышли на улицы, поддерживая введение исламских законов о богохульстве в Великобритании. В Брэдфорде, на севере Англии, роман был прибит к куску дерева, а затем сожжен на глазах у многотысячной толпы мусульман. Одного человека, который благодаря этой полемике быстро достиг статуса мусульманского лидера, Икбала (впоследствии сэра Икбала) Сакрани, спросили, считает ли он, что автор «Сатанинских стихов» заслуживает смерти. Сакрани ответил: «Смерть, пожалуй, слишком легка для него».[98] Самого известного британского новообращенного в ислам Юсуфа Ислама (ранее известного как певец Кэт Стивенс) спросили в телепрограмме, предоставит ли он Рушди кров, если тот появится у его двери. Он ответил: «Я бы попытался позвонить аятолле Хомейни и сообщить ему, где именно находится этот человек». На вопрос, пошел бы он на демонстрацию, где сжигали бы чучело Рушди, он ответил: «Я бы надеялся, что оно будет настоящим».[99]

Во всем культурном и политическом мире люди обсуждали этот вновь возникший вопрос о богохульстве. Как среди левых, так и среди правых политиков были те, кто считал, что романист преступил правила вежливости. Среди правых тори лорд Дакр (Хью Тревор-Ропер) сказал одной газете: «Я не пролью ни слезинки, если некоторые британские мусульмане, осуждая его манеры, подкараулят его на темной улице и попытаются их улучшить».[100] Министр иностранных дел сэр Джеффри Хоу подчеркнул по телевидению, что сам он не испытывает любви к «Сатанинским стихам» и что в них грубо говорится о Британии. Другие раскопали более ранние критические высказывания Рушди о Британии и пришли к выводу, что цыплята возвращаются домой. Принц Уэльский якобы сказал в приватной беседе, что Рушди заслужил все, что получил.[101] Лидеры конфессий, тем временем, соревновались в стремлении успокоить Исламскую Республику. Архиепископ Кентерберийский Роберт Ранси заявил, что «понимает чувства мусульман».[102] Главный раввин Иммануил Якобовиц сказал, что «и господин Рушди, и аятолла злоупотребляют свободой слова».[103] Аналогичные заявления прозвучали от руководства католической церкви и других конфессий.

Левый политик Джон ле Карре заявил, что «ни в жизни, ни в природе нет закона, который бы гласил, что великие религии можно безнаказанно оскорблять».[104] А депутат-лейборист Берни Грант — один из первых чернокожих членов британской Палаты общин — заявил на собрании коллег-депутатов, что белые люди пытаются навязать миру свои ценности и что, хотя он не согласен с аятоллами, мусульмане в Иране должны иметь право жить своей собственной жизнью. Кроме того, «сжигание книг», по его словам, «не является большой проблемой для чернокожих».[105]

Тем не менее небольшая, но решительная группа людей осознала значение фетвы и поддержала писателя, которого аятолла Хомейни назвал «богохульным ублюдком».[106] Писатель Фэй Уэлдон сидел напротив Кэта Стивенса, когда тот делал свои комментарии, и с удивлением отметил, что главный суперинтендант полиции, который также находился в студии, не просто подошел и арестовал певца за подстрекательство к убийству. В последующем памфлете Уэлдон утверждал, что Британия расплачивается за то, что слишком мало людей удосужились прочитать Коран, а вместо этого с удовольствием бормочут «банальности о „великих мировых религиях“».[107] Эта статья, в свою очередь, была воспринята некоторыми британскими мусульманами как язык ненависти, и даже довольно умеренный мусульманский писатель того периода Зияуддин Сардар написал, что «казалось, Уэлдон может сфабриковать все, что пожелает, и выдать предвзятую диатрибу просто потому, что мусульмане — честная игра».[108] В действительности, «честной игрой» были только люди, связанные с Рушди. В 1991 году итальянский переводчик Рушди был зарезан и избит в своей квартире в Милане. В 1993 году норвежский издатель «Сатанинских стихов» Уильям Нюгаард был трижды застрелен возле своего дома в Осло. В Великобритании два книжных магазина были взорваны из-за того, что в них продавалась эта книга. В других магазинах, в том числе в лондонском универмаге, где находился книжный магазин Penguin, были заложены бомбы. А в 1989 году молодой человек по имени Мустафа Махмуд Мазех взорвал себя и разрушил несколько этажей лондонского отеля, закладывая бомбу, предназначенную для Рушди.

Как в Америке, так и в Европе нашлись люди, которые поняли, что речь идет о свободе слова. Например, в том году президент писательской группы PEN Сьюзен Сонтаг организовала мероприятие на сайте, на котором известные авторы читали из романа Рушди: «Здесь требуется немного гражданской стойкости», как она выразилась.[109] Но хотя гражданская и государственная стойкость присутствовала, более широкого понимания происходящего почти не было. Бродсайды, подобные статье Уэлдона, были весьма необычны в тот период, когда они понимали, что Рушди не просто не повезло разворошить осиное гнездо, которое оказалось населенным. Он разворошил осиное гнездо, которое было недавно ввезено в страну и которое разрасталось. Когда в 1938 году Хилер Беллок опубликовал книгу «Великие ереси», он посвятил одну из глав «великой и непреходящей ереси Магомета» — отрывок, по сравнению с которым «Сатанинские стихи» выглядят скромно. Но Беллоку не пришлось скрываться или жить под охраной полиции в течение десяти лет, потому что в 1930-х годах в Британии было ничтожно мало мусульман. На момент дела Рушди в Соединенном Королевстве насчитывалось чуть менее миллиона мусульман, и за два десятилетия после этого дела их число утроится. Британия проходила ускоренный курс обучения правилам ислама, как и все остальные в ближайшие годы.

Благодаря мерам защиты, принятым в отношении Рушди британским правительством, он пережил дело о «Сатанинских стихах». Но, как сказал много позже писатель Кенан Малик, общество в целом — и издательская индустрия в частности — усвоило фетву.[110] То, что было опубликовано до 1989 года, не могло быть опубликовано снова. Вето убийцы взяло верх, и вскоре не подлежащими публикации стали не только романы, критикующие ислам, но и даже откровенно некритичные романы. В 2008 году соображения безопасности убедили тех же британских издателей, которые опубликовали роман Рушди, отказаться от публикации романа об основателе ислама под названием «Драгоценность Медины». Небольшое независимое лондонское издательство, которое взяло роман, чтобы заявить о своем несогласии с цензурой, впоследствии было взорвано тремя британскими мусульманами.

Помимо того, что «дело Рушди» заставило общество принять угрозу насилия, оно имело еще один важный эффект в Великобритании. Оно заложило идею «политики сообщества» по конфессиональному признаку, потому что, как только тысячи разгневанных мусульман появились на британских улицах, возник вопрос о том, кто говорит от имени этих людей. В Британии дело Рушди привело к созданию первой организованной мусульманской «представительной» организации. Комитет действий по исламским делам Великобритании (UKACIA) был создан как прямая попытка скоординировать гнев по поводу «Сатанинских стихов» и предотвратить его повторение. В последующие годы это привело к созданию Мусульманского совета Великобритании (Muslim Council of Britain, MCB), крупнейшей зонтичной группы, претендующей на то, чтобы представлять британских мусульман. Эта организация была не только политической, но и сектантской. Хотя финансовую поддержку группе оказывала Саудовская Аравия, в то время соперничавшая с Ираном за звание доминирующей мусульманской державы, в ней доминировали выходцы из пакистанской исламистской группы «Джамаат-и-Ислами». Создание такой организации, очевидно, было выгодно тем, кто почти в одночасье был выдвинут из безвестности на посты «представителей общины» (всегда мужчин). Это также было выгодно их собственной жесткой ветви ислама, с каждым явным или фактическим обострением кризиса укрепляя их руку и оттесняя на второй план более либеральные и независимые элементы внутри общины.[111]

В краткосрочной перспективе создание таких групп показалось правительству полезным. Как Генри Киссинджер спрашивал: «Какой номер мне набрать, чтобы получить Европу?», так и британское правительство после кризиса с Рушди спрашивало: «Какой номер мне набрать, чтобы получить мусульманское сообщество?». Те, кто утверждает, что это привычная марка левой политики, забывают, что в Великобритании именно министр внутренних дел-консерватор Майкл Говард способствовал созданию MCB и превратил его в межведомственную группу при правительстве. Предполагаемый успех этой модели означал, что она была экспортирована в другие западные страны, где даже Франция — несмотря на свои традиции — решила поощрять создание представительных органов для французских мусульман, в частности Французского совета по культу мусульман (CFCM). Во Франции, как и в Британии, это было создано правым правительством и одним правым политиком — Николя Саркози.

Недостатки должны были быть очевидны с самого начала, но их не было. К ним относится тот факт, что между простыми мусульманами и их политическими представителями внезапно возникло отделение религиозного представительства. Модель также благоприятствовала тем, кто уже был политически активен и вовлечен, и ущемляла тех, кто был слишком занят своей жизнью или карьерой, чтобы беспокоиться о политике сообщества, не говоря уже о политике сообщества, уже связанной с сектантскими группами. Эта модель благоприятствовала громким, экстремальным, обиженным и тем, кто, как Джамаат, уже был организован, что означало, что их сектантская политика, которая часто была непопулярна в стране их происхождения, стала основным голосом для мусульманского представительства в Европе. Через четыре года после 11 сентября 2001 года Рушди дал интервью, в котором рассказал о попытках исламистов доминировать в обществе после публикации «Сатанинских стихов», в частности, исключить «прогрессивные» мусульманские голоса. В то время людям было неинтересно слушать об этом, — отметил он. А потом наступило 11 сентября, и теперь многие говорят, что, оглядываясь назад, фетва была прологом, а это — главное событие.[112]

Но еще до этого «главного события» в Европе появились предупреждения о том, что XXI век на континенте будет постоянно связан с требованиями одной религии, поскольку ее приверженцы были привезены в Европу в таком большом количестве. Одной из стран, которая заметно опередила всех в этих спорах, была Голландия.

Пророки без чести

В 1960-х годах, когда в Нидерландах не хватало рабочей силы, в страну иммигрировали в основном выходцы из Марокко и Турции. Иммигранты привозили с собой жен и семьи, и к 1990-м годам продолжающаяся иммиграция и более высокий уровень рождаемости среди этих общин означали, что они росли быстрее, чем любая другая община в стране. Политика голландского правительства была направлена на «интеграцию без ущерба для собственной идентичности». К тем немногим представителям общественности, которые в этот период возражали против иммиграционной и интеграционной политики правительства, относились недоброжелательно. В 1980-х годах один политик-дилетант, Ханс Янмаат, заявил, что Нидерланды переполнены, и выступил против мультикультурной модели, настаивая на том, что иммигранты должны либо ассимилироваться в голландском образе жизни, либо уехать. Янмаат не только подвергался политическому преследованию, но в 1986 году левые активисты подожгли отель в Кедихеме на юге страны, где проходило собрание его небольшой партии. Жена Джанмаата была среди тех, кто был вынужден выпрыгнуть из здания, чтобы спасти свои жизни. При этом она потеряла ногу.

Возможно, отчасти из-за репутации самой либеральной страны в Европе (благодаря легализации легких наркотиков и либеральному отношению к сексуальным меньшинствам) в 1990-х годах Голландия начала испытывать напряженность в отношениях с самой быстрорастущей группой меньшинств. В этот период ряд политиков в частном порядке согласились с тем, что растущее число мусульман в Нидерландах представляет собой проблему, слишком большую, чтобы ее могла решить какая-либо одна политическая партия, что массовая иммиграция и интеграция в Голландии не работают, и что простое нападение на тех, кто выражает беспокойство, уже не решит проблему. Свобода слова стала одной из первых точек столкновения. 5 октября 1990 года мусульманский религиозный лидер заявил в радиопередаче на субсидируемой Нидерландами радиостанции в Амстердаме: «Тех, кто сопротивляется исламу, порядкам ислама или выступает против Аллаха и его пророка, вы имеете право убивать, вешать, резать или изгонять, как сказано в шариате».

В 1991 году глава голландской Либеральной партии (VVD) Фритс Болкестейн выступил с речью и написал статью, в которой высказал то, что начало беспокоить и некоторых других лидеров из разных политических кругов. Болкештайн отметил, что ислам — «это не только религия, но и образ жизни. В этом его видение идет вразрез с либеральным разделением церкви и государства». Он также подчеркнул различия между исламским отношением к женщинам и голландским законодательством и обычаями. Признавая, что новое население Голландии явно никуда не денется, Болкстейн пришел к выводу, что реальная, полная интеграция в голландскую жизнь — единственный ответ на поставленные им вопросы. Но оставалась последняя проблема: «Проблема в том, что мы не можем позволить себе ошибаться».[113] И речь, и статья были встречены огромным количеством критики. Премьер-министр Рууд Любберс назвал статью «опасной», а другой министр обвинил ее автора в «оскорблении мусульманского сообщества». Один известный журналист заявил, что статья «разжигает расистские настроения».[114]

В культуре, где идеи все еще имеют значение, книга социолога Пола Шнабеля «Иллюзия мультикультурализма: A Plea for Adaptation and Assimilation» в 1998 году вывела многие из этих вопросов в приемлемое русло, как и эссе «Мультикультурная драма» академика и члена голландской Лейбористской партии Пола Шеффера в 2000 году.[115] Но общественность и политики по-прежнему дико расходились во мнениях. Опрос, проведенный в 1998 году, показал, что уже около половины голландцев считали, что «западноевропейский и мусульманский образ жизни непримиримы».[116] Лидерство Болкештейна и других дало их стране преимущество в том, что она относительно рано прошла через проблемы, о которые все остальные западные страны будут спотыкаться в предстоящее десятилетие. Тем не менее среди политического класса сохранялось серьезное нежелание решать эту проблему. В конце концов, потребовался популярный обозреватель и профессор из левых политических кругов, чтобы сделать эту дискуссию нормальной.

До тех пор пока он не перешел на тему ислама, в Пиме Фортуине не было ничего отдаленно «правого». Профессор марксистского университета и гей, Фортуйн также был известным сторонником беспорядочных половых связей и почти всех других либертарианских взглядов. Только когда он заговорил об исламе, он стал «правым». Его книга 1997 года «Против исламизации нашей культуры» была посвящена ряду проблем, которые, по его мнению, ислам представляет для голландского общества.[117] Все это были вопросы, которые до того времени были предметом агитации левых политических сил.

К ним относился тот факт, что ислам не достиг отделения церкви от государства, которое было достижением голландского христианства, — отделения, которое давало голландцам не только свободу слова, свободу прессы и другие права человека, но без которого общественное пространство не было защищено от вторжения клерикалов на основе «священных» текстов. Еще одним из главных возражений Фортюйна против ислама было различие в отношении к полу. Он утверждал, что мусульманские женщины в Голландии должны иметь такое же право на эмансипацию, как и все остальные голландские женщины. И он с яростью осуждал отношение ислама к сексуальным меньшинствам. Голландское общество лидировало в мире по принятию законов и созданию культуры, в которой равенство между мужчинами и женщинами, а также между гетеросексуалами и гомосексуалистами стало нормой. Практика стран с преобладающим мусульманским населением с разной степенью жесткости демонстрировала, что эти принципы несовместимы с исламом. Однако, несмотря на эти очевидные противоречия, голландское общество пыталось сделать вид, что его собственная толерантность может сосуществовать с нетерпимостью самой быстрорастущей части голландского общества. Фортуйн считал, что это невозможно.

В своих газетных колонках и популярных телепрограммах Фортуйн стал мастером не только выражать собственные взгляды, но и выведывать мнения других людей. На одном из телевизионных дискуссионных шоу он вел себя настолько вычурно, насколько мог, перед голландским имамом, пока тот не взорвался от ярости из-за гомосексуальности Фортуйна. Ведущие голландские политики также говорили ему на сайте, что они о нем думают. Во время телевизионных дебатов в 1997 году по поводу его книги «Исламизация» ведущий политик Лейбористской партии и бывший министр кабинета Марсель ван Дамн сказал Фортюйну: «Вы крайне неполноценный человек».[118] Это был всего лишь пример грядущей ярости.

К моменту терактов 11 сентября в Америке голландское общество уже несколько раз обошло центральную часть этой дискуссии, и Фортуйн начал посвящать свою энергию политике. Его исключили из партии, в которую он вступил, когда он назвал ислам ахтерлейкской («отсталой») культурой, но он сразу же основал свою собственную политическую партию, Lijst Pim Fortuyn (LPF). Благодаря своей избирательной системе голландская политика, как, возможно, ни одна другая страна в Европе, сравнительно легко пробивает себе дорогу для новых партий-аутсайдеров. За несколько недель в преддверии национальных выборов 2002 года Фортуйн перевернул всю голландскую политику.

Не сдерживаемый коллегами, он все чаще предупреждал об угрозе голландской идентичности, и в частности либеральной идентичности страны. Он предупреждал, что мультикультурализм не работает, и вместо него наблюдается рост параллельных обществ, особенно в виде мусульманских гетто. Он предупреждал, что сейчас «пять минут до полуночи» и что у Голландии есть лишь короткий промежуток времени, чтобы переломить ситуацию. В сочетании с врожденной демонстративностью и отказом играть в игры СМИ на своих условиях, в преддверии выборов 2002 года казалось, что население готово доверить Фортюйну свою страну. Его политические противники обрушили на него все, что у них было. Они говорили, что он расист. Они говорили, что он Гитлер. Более умеренные оппоненты сравнивали его с Муссолини. В телевизионном интервью незадолго до смерти Фортуйн рассказал об угрозах его жизни и заявил, что если с ним что-то случится, его политические противники, которые так демонизировали его, должны взять на себя часть ответственности за организацию убийцы.

Разумеется, они этого не сделали. Чуть больше чем за неделю до выборов, когда Фортуйн уходил с радиоинтервью в Хилверсуме, мужчина лет тридцати несколько раз выстрелил ему в голову с близкого расстояния. Народ глубоко вздохнул, опасаясь, что убийца может оказаться мусульманином. Но преступником оказался левый активист-веган, который на последующем суде объяснил, что убил свою жертву, потому что считал, что Фортуйн преследует мусульман. После убийства Нидерланды погрузились в траур, а на последующих выборах избиратели отдали партии Фортюйна наибольшее количество мест, за что она отплатила мелкими междоусобицами и полной неспособностью (возможно, неизбежной, учитывая стремительность их подъема) выполнить свой мандат.

Желание голландской общественности решить свои проблемы с помощью избирательных урн было пресечено. И хотя среди тех, кто подхватил его политическую мантию, был и Геерт Вилдерс (который покинул основную «либеральную» партию VVD, чтобы создать собственную партию), ни один из преемников Фортуйна не смог привлечь голоса рабочего класса и молодых предпринимателей, к которым Фортуйн сумел апеллировать. Хотя убийство человека, который впоследствии был признан величайшим голландцем всех времен, закрыло одну часть избирательной политики, оно, однако, позволило расширить дебаты в обществе в целом. Было неустойчиво считать, что Фортуйн был фашистом и что большая часть голландской общественности поддерживала фашиста.

Одним из тех, кто продолжал высказываться в вакууме, оставленном Фортуином, был кинорежиссер Тео ван Гог. Помимо того, что они были друзьями, они много раз выступали вместе на телевидении, не в последнюю очередь в шоу Ван Гога «Приятный разговор», в конце которого ведущий вручал своему гостю кактус. После убийства Фортуина ван Гог работал над фильмом об этом убийстве, а также продолжал писать книги и статьи. Его книга 2003 года «Аллах знает лучше» («Allah weet het Beter») содержала на обложке изображение ван Гога в мусульманском головном уборе и с пристальным взглядом, подражающим фундаменталистам ислама.

В телевизионных выступлениях и публичных дебатах ван Гог выступал против самых откровенных исламистов в Нидерландах, в том числе против подготовленного «Хезболлой» экстремиста Диаба Абу Джахджаха, которого он назвал «сутенером пророка». После этого мероприятия (которое прекратилось, когда Джахджа отказался выходить на сцену вместе с ван Гогом) свита Джахджи слышала, как он говорил: «Мы возьмем эту жирную свинью и разрежем ее».[119] Примерно в это время на публичных мероприятиях, включая презентации книги Allah Knows Best, ван Гог начал нервничать из-за собственной безопасности. Затем в 2004 году он снял короткометражный фильм под названием Submission о плохом обращении с женщинами в исламе. Сценарий был написан молодой сомалийской иммигранткой в Нидерланды Айаан Хирси Али, и примерно в то время, когда фильм был показан по голландскому телевидению в конце августа, угроза создателям фильма возросла. Ван Гог отказался от предложенной охраны. По словам близких к нему людей, он считал, что исламистские убийцы вряд ли станут нападать на «деревенского идиота».[120]

Деревенский идиот или нет, но убийца настиг его, когда он ехал на велосипеде на работу в Амстердаме утром 2 ноября 2004 года. Мохаммед Буйери застрелил ван Гога, перерезал ему горло и ударил ножом в грудь. В предсмертные минуты Ван Гог сказал Буйери: «Мы не можем поговорить об этом?». Нож, воткнутый в тело Ван Гога, представлял угрозу для жизни Айаан Хирси Али. Служба безопасности Нидерландов немедленно выдворила ее из страны, а ряд других голландских критиков ислама, в том числе академик иранского происхождения Афшин Эллиан, также были взяты под охрану полицией. На какое-то время замолчали даже самые осторожные критики элементов ислама — например, голландский академик Пол Клитер. Политики, ученые, журналисты и другие люди усвоили суровый урок: критика ислама в той манере, в какой голландское общество способно критиковать любую другую религию, как минимум, может изменить вашу жизнь, а также — если вы не находитесь под защитой полиции — может привести к смерти. Страна, которая в прошлом поощряла религиозные сомнения и породила таких рационалистических мыслителей, как Спиноза, теперь была очень озабочена темой религии.

Этот факт еще больше давил на тех немногих, кто не желал играть по правилам убийц. Среди тех, кто готов был и дальше бросать вызов экстремистам, была молодая голландка сомалийского происхождения, которая десять лет назад бежала в Голландию, чтобы избежать принудительного брака. Хирси Али была во всех отношениях образцовым мигрантом. Прибыв в страну, она попросила и получила убежище, а работая на простых фабричных работах, выучила голландский язык и вскоре смогла поступить в университет. Она училась в Лейденском университете, одновременно работая переводчиком с другими иммигрантами. Спустя чуть более десяти лет после приезда в Нидерланды она получила степень магистра политических наук, работала исследователем и вошла в парламент страны в качестве депутата от Либеральной партии. Это была метеоритная история успеха иммигрантов. Ее успех был обусловлен умом, харизмой, трудолюбием и исключительной личной храбростью. Но стремительный взлет к известности произошел еще и потому, что голландское общество отчаянно нуждалось в историях успеха иммигрантов. Однако для некоторых левых, в частности, стало шоком, что эта иммигрантка отказалась говорить то, что они от нее ожидали.

Сама Хирси Али позже напишет, что теракты 11 сентября заставили ее «задуматься о том, можно ли проследить корни зла в вере, в которой я выросла: присущи ли агрессия, ненависть самому исламу?»[121] Шесть месяцев спустя она прочитала книгу об атеизме, которую ей подарили несколько лет назад, и осмелилась признать, что больше не является верующей.[122] В свое время она публично заявила о своих меняющихся мыслях. Но голландские СМИ, в частности, казалось, хотели надавить на нее, пытаясь заставить ее говорить то, что они не хотели говорить. Один из интервьюеров заставил ее использовать то самое ключевое слово, которое использовал Фортун, — achterlijk. Был ли ислам отсталым по сравнению с голландским обществом? Казалось, что на Хирси Али давят два движения. Одно, в основном из левых политических сил, хотело, чтобы она говорила то, за что ее можно было бы потом атаковать. Другое — как левое, так и правое — хотело, чтобы она сказала что-то, чтобы освободить место для всех остальных. Обвинить черную женщину в расизме было сложнее, чем белого мужчину. Тем не менее сторонники статус-кво нашли способ обойти это, заявив, что Хирси Али не знает, что говорит, потому что она «травмирована» своим опытом — опытом, который, как они настаивали, был совершенно необычным.

Будучи жертвой калечащих операций на женских половых органах (о чем она ярко напишет в своей автобиографии),[123] которая в подростковом возрасте считала смерть подходящим наказанием для Салмана Рушди, бежала от принудительного брака и не понаслышке знала о трудностях интеграции, Хирси Али затрагивала самые острые вопросы. Признаком того, что ближайшие годы не сулят ничего хорошего, стало то, что эта образцовая иммигрантка подверглась нападкам не только со стороны значительной части голландского политического класса, но и с необычайной яростью со стороны мусульманской общины страны.

В самом начале ее публичной карьеры один из друзей спросил Хирси Али: «Неужели ты не понимаешь, насколько мала эта страна и насколько взрывоопасно то, что ты говоришь?». Как она рассказала о своем ответе в автобиографии, «Взрывоопасно? В стране, где проституция и легкие наркотики разрешены, где практикуются эвтаназия и аборты, где мужчины плачут по телевизору, голые люди ходят по пляжу, а над Папой Римским шутят по национальному телевидению? Где знаменитый писатель Жерар Рив прославился тем, что фантазировал о занятиях любовью с ослом — животным, которое он использовал как метафору Бога? Конечно, в таком контексте ничто из того, что я могу сказать, не будет воспринято как что-то близкое к „взрывоопасному“».[124] Но так оно и было. Хирси Али попала в самую больную точку голландского общества. Люди, которым нравится считать себя толерантными, открытыми и порядочными, задавались вопросом, не зашла ли эта толерантность, открытость и порядочность слишком далеко. Как они могут установить какие-либо границы? Хирси Али говорила им, что пределы существуют, и она сама была живым доказательством некоторых из них. И поэтому, несмотря на угрозы ее жизни как до, так и после убийства ее коллеги Ван Гога, она верила, что «некоторые вещи должны быть сказаны, и бывают моменты, когда молчание становится соучастником несправедливости».[125]

Повсюду в Европе росло беспокойство по этому поводу. В течение десятилетий, когда европейские правительства позволяли иммиграции развиваться на прежнем уровне, мало кто предполагал, что одним из последствий этого станет то, что в обозримом будущем они будут пытаться сбалансировать исламские законы и требования с европейской культурой и традициями. Однако по мере роста численности иммигрантов повсюду возникали одни и те же проблемы. Иногда это происходило из-за обнаружения того, что происходило внутри общин. Во Франции в 2004 году молодая мусульманка по имени Гофран Хаддауи была забита камнями до смерти в Марселе за то, что отказала в ухаживаниях молодому мусульманину. В Великобритании полиция признала, что не расследовала десятки подозрительных случаев смерти молодых мусульманок, поскольку считала, что эти потенциальные «убийства чести» относятся к делам общины. В 2006 году Британская медицинская ассоциация сообщила, что по меньшей мере 74 000 женщин в Великобритании подверглись калечащим операциям на половых органах.

В то же время отдельные представители мусульманских общин Европы, публично высказывавшиеся о негативных аспектах своей культуры или каким-либо образом выступавшие против своей общины, все чаще становились объектами физического запугивания и насилия. От норвежской поп-певицы Дипики Татхаал, подвергшейся нападению на сцене в Осло за «нескромность», до обозревателя и активиста Ношина Ильяса в Италии — меньшинства внутри меньшинств оказались, пожалуй, самыми опасными людьми из всех. И все это время медленно росло осознание того, что самые новые приезжие в Европе не всегда благосклонно смотрят на некоторых из самых старых. На протяжении всей эпохи мультикультурализма предполагалось, что меньшинства будут иметь общий статус с другими меньшинствами. Мысль о том, что они могут принести с собой какую-либо из своих древних враждебностей, не приходила в голову почти никому из власть имущих. Но по мере роста численности это предположение стало рушиться.

В 2003 году доклад об антисемитизме, подготовленный Европейским центром мониторинга, был тихо убран в архив, когда выяснилось, что всплеск антисемитской активности в Европе был вызван ростом числа нападений на евреев со стороны молодых мусульман. Однако, несмотря на такие попытки скрыть факты, они продолжали вырываться наружу — зачастую самым жестоким образом. В 2006 году во Франции произошел ужасный случай, когда французский еврей по имени Илан Халими был замучен до смерти в течение трех недель бандой мусульман в Париже, которые называли себя «варварами». Его мучители считали, что смогут получить деньги от Халими и его семьи, потому что «у евреев есть деньги». В годы массовой миграции нападения на евреев стали происходить повсеместно. По данным органа, регистрирующего нападения во Франции, BNVCA (Bureau National de Vigilance Contre l'Antisémitisme), только с 2013 по 2014 год количество зарегистрированных антисемитских нападений во Франции удвоилось, достигнув 851 инцидента в том году. Несмотря на то, что евреи составляют менее 1 % населения, они стали жертвами почти половины всех зарегистрированных расистских нападений во Франции: В 2014 году в День взятия Бастилии молящиеся в синагоге в Париже были забаррикадированы внутри протестующими иммигрантами, скандировавшими, среди прочего, «Смерть евреям» (); мусульманский стрелок застрелил трех детей и учителя в еврейской школе в Тулузе в 2012 году; другой мусульманский стрелок застрелил четырех человек в еврейском музее в Брюсселе в 2014 году; еще один мусульманский стрелок убил четырех евреев в кошерной гиперкаше в Париже в 2015 году; и еще один мусульманский стрелок убил еврея, дежурившего в охране Большой синагоги в Копенгагене в 2015 году. Эти убийства, наряду с другими терактами, привели к тому, что вопрос об исламском антисемитизме наконец-то стал обсуждаться.

Но в случае с возрождающимся антисемитизмом, как и в случае с целым рядом новых или возрожденных проблем, путь к признанию происходящего был медленным и почти умышленно вялым. В Германии в 2013 году была создана новая политическая партия «Альтернатива для Германии» (Alternative für Deutschland, AfD). Как только антииммиграционная позиция партии стала очевидной, немецкие СМИ и политический класс были намерены доказать, что партия является антисемитской. Однако в 2014 году не сторонники AfD, а в основном протестующие иммигранты собрались на улицах немецких городов, включая Франкфурт, Дортмунд и Эссен, чтобы скандировать «Хамас, Хамас, всех евреев в газ» и «Еврейское дерьмо». В 2014 году не политик AfD, а мусульманский имам из берлинского района Нойкёльн стоял в мечети и призывал Бога «Уничтожить евреев-сионистов. Убейте их всех до единого».[126]

В каждой стране были люди, которые пытались выступить с предупреждениями. Некоторые, как Хирси Али, были людьми, получившими мусульманское воспитание, но покинувшими религию. Другие родились мусульманами и намеревались остаться в религии и продвигать либеральную реформаторскую повестку дня изнутри. Другие предупреждения были вынесены европейцами-немусульманами, которые настаивали на своем праве говорить о своем континенте.

Мало кто делал это с большей страстью, чем знаменитая итальянская журналистка и писательница Ориана Фаллачи. Единственной западной журналистке, которой удалось взять интервью у преследователя Рушди в Иране, Фаллачи на рубеже тысячелетий было уже за семьдесят. В молодые годы ее знаменитые интервью с Хомейни, а также полковником Каддафи, шахом Ирана, Генри Киссинджером и другими сделали ее, возможно, самым страшным интервьюером в мире.[127] Эти встречи с властью вблизи, а также ее путешествия по зонам военных действий привели ее к смертельной ярости по поводу многих вещей — и ярость против ислама была среди них.

Дочь антифашистов, она выросла в Италии времен Муссолини. Через своего отца Фаллачи участвовала в антифашистской деятельности и в конце жизни вспоминала о поручениях, которые выполняла, будучи девочкой: прятала ручные гранаты в листья салата, чтобы доставить их в штаб оппозиции, бегала за оружием и расклеивала партизанские материалы.[128] Ее страна и ее родной город — Флоренция — были оккупированы в 1943–1944 годах нацистами, и хотя ей тогда было всего несколько лет, Фаллачи, как и ее семья, боролась за возвращение своего города и страны. Когда она говорила о фашизме, она говорила с пользой для себя.

После многолетних бескомпромиссных и жестоких интервью Фаллачи обратилась к беллетризованным рассказам о своей жизни, в том числе к роману (Inshallah), основанному на ее переживаниях во время гражданской войны в Ливане. В 1990-е годы она уединилась, живя над магазином своего издателя в Нью-Йорке и работая над романом о своей семье и детстве. Когда случилось 11 сентября, это разбудило дремлющий литературный вулкан на Манхэттене. В течение двух недель она написала длинное эссе, которое вошло в специальное приложение итальянской газеты Corriere della Sera. Это была характерная для нее бурная, проникновенная, проливная и яростная атака: на людей, обрушивших башни-близнецы, на людей, закрывших глаза на угрозу, на мусульман всего мира, которые праздновали этот акт, и на саму религию ислама. Это была самобытная и страстная постановка.[129]

Это издание Corriere было распродано, и Фаллачи быстро превратил полемику в короткую книгу, опубликованную в 2002 году. Книга «Ярость и гордость» разошлась тиражом более миллиона экземпляров в Италии и еще сотни тысяч экземпляров в переводах по всей Европе. С самого начала книга подверглась яростным контратакам, а на ее родине ее яростно защищали как религиозные, так и атеистические люди, подобные Фаллачи. В приливе и отливе интеллектуальной и политической моды легко забыть или отвергнуть как «ночную сенсацию» такие произведения, как «Ярость и гордость» (). Но почти ни одно произведение не оказывало столь широкого и мощного воздействия на читателей и не сохраняло столь сильного эффекта вдали от вежливого общества.

Приняв, по ее собственному признанию, форму «J'accuse» или проповеди Западу, работа Фаллачи обрушилась на тех, кто осуществлял террор во имя ислама, на растущее число мусульман на Западе и на тех, кто на Западе «не имеет смелости» выступить против этих приезжих.[130] «Я очень, очень, очень зла. Злюсь с яростью, холодной, ясной, рациональной», — написала она в самом начале. «Ярость, которая исключает всякую отстраненность, всякую снисходительность, которая приказывает мне ответить им и плюнуть им в лицо».[131] С тех пор уровень ярости не снижался.

Рассказывая о борьбе, в которой она и ее семья участвовали в детстве, она сравнивает ее с недавней реакцией государственных чиновников на «оккупацию» площади Дуомо во Флоренции, когда сомалийские мусульмане во Флоренции установили палатки вокруг собора. Лагерь просуществовал три месяца и вызвал серьезные споры во Флоренции того времени. В своей полемике Фаллачи рассказала о том, как она обращалась к каждому чиновнику во Флоренции, а затем и во всей Италии, требуя объяснить, почему они не могут убрать это место в центре города, но каждый раз получала отказ. По ее словам, в конце концов она позвонила местному полицейскому и сказала ему, что если он не уберет палатки, то она сама их сожжет, и тогда он должен будет арестовать ее и заключить в тюрьму в ее собственном городе.

Такие выхолощенные итальянцы, европейцы и западные люди в целом были объектом ярости Фаллачи не меньше, чем мусульмане. Как и все те, кто проводил сравнение или равенство между миром Запада и миром ислама. Признавая недостатки и грехи Запада, Фаллачи настаивала: «Я хочу защищать свою культуру, а не их, и сообщаю вам, что Данте Алигьери, Шекспир, Гете, Верлен, Уолт Уитмен и Леопарди нравятся мне гораздо больше, чем Омар Хайям».[132] Она утверждала, что испытывает такое же почтение к любому произведению искусства, какое любой мусульманин испытывает к Мекке.[133] Культурная гордость и непокорность Фаллачи, возможно, выделялись тем, что были так редки в тот период.

Однако пламенный стиль Фаллачи, несомненно, иногда переходил в нечто иное. Рассказывая об осквернении площади Дуомо сомалийскими мусульманами, она одержима их телесными функциями, экскрементами и особенно следами мочи из лагеря: «желтые полосы мочи, осквернившие тысячелетние мраморы Баптистерия, а также его золотые двери. (Боже правый! Они действительно делают длинные снимки, эти сыны Аллаха!)».[134] Хотя именно при обсуждении репродуктивных привычек новых мусульман Италии Фаллачи попала в беду.

Зацикленность на количестве мусульман, прибывающих в Европу, и количестве детей, которых они привозят или рожают, оказавшись здесь, — это не то, что Фаллачи взяла из ниоткуда. Не было ее предположения и о том, что эта миграция или хиджра была объявлена намерением некоторых мусульманских лидеров. В книге «Ярость и гордость» она цитирует исламских лидеров, которые хвастаются тем, что намеревались сделать именно то, что она описывает. Она цитирует одного исламского ученого, который якобы сказал синоду в Ватикане в 1999 году: «С помощью вашей демократии мы вторгнемся к вам, с помощью нашей религии мы будем господствовать над вами». По ее словам, это был «обратный крестовый поход».[135] Все это приводит Фаллачи к выводу, что мусульмане Европы пытаются «не только завоевать души, но и завоевать территорию». И еще: «Они слишком много плодятся. Итальянцы больше не производят детей, идиоты. На протяжении десятилетий у них был и остается самый низкий уровень рождаемости на Западе».[136] Это слегка урезанная версия, которую издатели Фаллачи выпустили, когда автор переводила свою работу на свой собственный идиосинкразический английский. Но в оригинальном издании Фаллачи приправила это замечанием о том, что мусульмане «плодятся как крысы».[137]

Мусульманские группы в Италии добивались привлечения Фаллачи к ответственности, в частности, по обвинению в «очернении религии». Аналогичное преследование против нее было предпринято и во Франции. Это произошло в 2002 году, когда против общественных деятелей была предпринята целая серия подобных преследований. Во Франции актриса Бриджит Бардо, ставшая борцом за права животных, подверглась судебному преследованию за высказывания, в том числе за нападки на практику убоя скота «халяль».[138] Французские мусульманские группы также пытались привлечь к ответственности писателя Мишеля Уэльбека за то, что в одном из интервью он сказал, что считает ислам «самой глупой религией», а Коран — «плохо написанным».[139]

Перспектива судебного преследования на родине за оскорбление ислама была не единственной угрозой для Фаллачи после публикации «Ярости и гордости». Когда она вернулась в Италию, ее круглосуточно охраняли карабинеры.[140] Эти и другие оскорбления, нанесенные ей на родине, подтолкнули Фаллачи к менее дисциплинированной работе, чем «Ярость и гордость». Ее последующая проповедь, «Сила разума», была продана почти таким же тиражом в континентальной Европе, и в ней те же самые проблемы были подняты на новую ступень. Аргументация не была лишена исторических или современных доказательств. В защиту своего мнения о том, что мусульмане пытаются превзойти европейцев внутри Европы, Фаллачи процитировала бывшего президента Алжира Уари Бумедьена, который в 1974 году заявил Генеральной Ассамблее ООН: «Однажды миллионы людей покинут южное полушарие этой планеты и ворвутся в северное. Но не как друзья. Потому что они ворвутся туда, чтобы завоевывать, и они будут завоевывать, населяя ее своими детьми. Победа придет к нам из чрева наших женщин».[141] Затем последовала третья и последняя книга Фаллачи в том же духе.[142]

Шумное крыло итальянских левых осуждало Фаллачи за ее последние работы. Но миллионы других людей слушали ее и почитали. В 2005 году, вскоре после того, как кардинал Йозеф Ратцингер стал новым Папой Римским, он пригласил Фаллачи побеседовать с ним в его летней резиденции, но при условии, что все, о чем они говорили, никогда не будет предано огласке. В следующем году Фаллачи умерла от рака, с которым она боролась на протяжении десятилетий. До конца судебные дела против нее не прекращались, и дебаты вокруг итальянской Кассандры затихли на несколько лет, пока события не вернули ее книги к жизни.

В год смерти Фаллачи новый Папа сам вступил в конфликт с той силой, которую она осуждала. Папа Бенедикт не стал выступать с критикой, подобной Фаллачи. Вместо этого в ходе речи о «вере и разуме» в Регенсбургском университете он просто процитировал единственное предложение византийского императора Мануила II Палайолога: «Покажите мне, что нового принес Магомет, и вы найдете только злое и бесчеловечное, например, его повеление распространять мечом веру, которую он проповедовал». Перед прочтением этой цитаты Папа Бенедикт все же сказал, что в этой фразе есть «грубость, которую мы считаем неприемлемой».[143] При этом он еще раз подчеркнул, что цитирует. Тем не менее, по всему миру разнеслась молва о том, что Папа оскорбил ислам. В мусульманском мире начались беспорядки, а в Сомали была убита 65-летняя итальянская монахиня. Протесты и беспорядки из-за карикатур на Мухаммеда, опубликованных в Дании за несколько месяцев до этого, уже были обычным явлением. Теперь к ним добавились другие беспорядки и протесты, связанные с Папой Римским. Тот факт, что все, от самых набожных атеистов Европы до главы католической церкви, одновременно оказались под ударом одних и тех же сил, казался недостаточным предупреждением.

Сирены раннего оповещения

Другие сирены раздавались по всей Европе. В начале 2000-х годов в Голландии, а затем в Норвегии американский писатель-гей Брюс Бауэр начал беспокоиться о том, что все больше знакомых ему геев в самых либеральных городах Европы (включая Амстердам) подвергаются избиениям со стороны мужчин-мусульман. Бауэр покинул свою страну в 1990-х годах отчасти из-за того, что, по его мнению, росло влияние христианских пасторов, которые яростно выступали против прав геев. В Европе Бауэр начал замечать, что есть другой тип священнослужителей, из другой религии, чем та, к которой он привык, которые не просто считают, что геям нельзя жениться, а считают, что их нужно сбрасывать с высоких зданий. Подобно Пиму Фортуину, Бауэр начал задаваться вопросом, почему общество, гордящееся своим либерализмом, похоже, больше беспокоится о том, чтобы обидеть мусульман, чем о защите геев. Исламская гомофобия — проблема, которая едва ли попадала в поле зрения гей-прессы, а тем более мейнстримной прессы, — начала получать крошечное освещение. Но группы, защищающие права геев, которые так яростно нападали на католическую и другие христианские церкви, похоже, были готовы не только не замечать эту острую проблему, но и нападать на людей вроде Бауэра за то, что они поднимают факты. В двух книгах и многочисленных статьях он попытался подчеркнуть странность того, что либеральные общества спокойно относятся к такому фанатизму только потому, что он исходит от сообщества иммигрантов. Бауэр показал, что существует набор конкурирующих нарративов виктимности, но геев в этом нарративе опережают мусульмане.

Как и любая другая сирена раннего оповещения, Бауэр был значительно опорочен за свои проблемы, часто либеральной гей-прессой и другими людьми, которые, как можно было ожидать, прислушаются к его призыву. Он стал еще одной демонстрацией того факта, что если гонца не расстреливали на самом деле, его или ее замалчивали другими способами, насколько это было возможно.[144] Но на протяжении первого десятилетия века именно сирены раннего предупреждения о богохульстве и свободе слова в конце концов стали наиболее слышны на линии фронта.

Публикация набора карикатур на пророка ислама в малотиражной датской газете Jyllands-Posten стала одним из ключевых моментов той эпохи. «Карикатурный кризис», как и дело Рушди шестнадцатью годами ранее, стал еще одной демонстрацией того, что проблемы, вызванные массовой миграцией, продолжают удивлять европейцев. Если бы датчанин в 1990-е годы сказал, что историей, которая привлечет наибольшее внимание к его стране в следующем десятилетии, скорее всего, будет «карикатурный кризис» (эту фразу люди все чаще произносили с прямым выражением лица), люди бы сочли его сумасшедшим.

Однако начало этому «кризису» было положено в 2005 году, когда редактор Jyllands-Posten узнал, что датское детское издательство не может найти ни одного карикатуриста, готового предоставить карикатуры для тома об исламе в серии детских книг о мировых религиях. Испугавшись, что в свободном обществе существует такое табу, газета проверила, можно ли его нарушить. Они показали, что да, но ценой больших усилий. Помимо беспорядков и поджогов посольств по всему мусульманскому миру, протесты мусульман прошли и в Европе. В Лондоне протестующие у посольства Дании держали плакаты с надписями «Свобода идет к черту», «7/7 уже на подходе» и «Обезглавливать тех, кто оскорбляет ислам». После нескольких неудачных покушений на жизнь Курта Вестергаарда, одного из датских карикатуристов, мусульманин с топором, подготовленный африканской группировкой «Аль-Шабаб», вошел в дом карикатуриста в Новый год 2010 года, чтобы обезглавить его. Его спасла только сейфовая комната, которую Вестергаарда уговорили установить в его доме. Вскоре это стало новой нормой в Европе. Вслед за датским делом по всей Европе начались «карикатурные кризисы».

В 2006 году в Норвегии редактор христианской газеты Magazinet решил воспроизвести датские карикатуры, чтобы показать своим читателям, из-за чего поднялась вся эта шумиха. Премьер-министр Норвегии Йенс Столтенберг не только раскритиковал редактора газеты Вебьёрна Сельбекка за это, но и пригрозил ему судебным преследованием. Когда толпа сожгла норвежское посольство в Дамаске, премьер-министр заявил, что Сельбекк несет ответственность за эти беспорядки. Другие политические и культурные деятели выступили против «провокации» и отсутствия уважения со стороны газеты, а сам Сельбекк был вынужден скрываться и пользоваться защитой полиции.

В следующем году в Швеции разразился карикатурный кризис, когда художник Ларс Вилкс нарисовал изображение Мухаммеда и был загнан в подполье. Как и в случае с карикатуристами Jyllands-Posten, в последующие годы террористы неоднократно пытались убить его. В 2011 году в Париже были взорваны офисы французского сатирического журнала Charlie Hebdo — одного из единственных изданий, перепечатавших датские карикатуры. В 2013 году к датскому журналисту и историку Ларсу Хедегаарду — известному датскому критику ислама — утром пришел вооруженный человек и дважды выстрелил ему в голову. 70-летний журналист выжил, потому что пистолет убийцы заклинило на второй пуле. Хедегаарду удалось ударить мужчину, который впоследствии сбежал, найдя убежище в Турции.

Это лишь некоторые из нападений, произошедших в период с 2005 года. Но их было гораздо больше. 7 января 2015 года убийцам повезло в парижском офисе Charlie Hebdo, им удалось миновать охрану здания, убить телохранителей, приставленных государством для защиты редактора, и расправиться с большинством сотрудников редакции на рабочем месте. Помимо того, что редакторам Charlie Hebdo годами угрожали расправой за изображение пророка ислама, мусульманские организации Франции также годами таскали их по французским судам. Через месяц после резни в Charlie Hebdo — 15 февраля — на встречу в поддержку шведского карикатуриста Ларса Вилкса, собравшуюся в Копенгагене, напал 22-летний стрелок датского происхождения. Как и в случае с парижскими нападениями в предыдущем месяце, серия убийств началась с карикатуристов и закончилась в еврейском месте — в Париже в кошерном супермаркете, в Копенгагене в синагоге.

Казалось, таким юридическим и физическим нападкам не будет конца, и поэтому в 2015 году никто не вздрогнул от мимолетного упоминания в статье журнала The Atlantic о «бесконечных, изнурительных войнах Европы за богохульство».[145] Несмотря на предупреждения за несколько десятилетий, начиная с дела Рушди и далее, никто из власть имущих не предсказал эту волну событий. Никто из тех, кто открывал границы Европы для массовой миграции из стран третьего мира, никогда не думал о том, что это мусульманская проблема. Никто не был готов к тому, что прибывшие могут не только не интегрироваться, но и принести с собой множество социальных и религиозных взглядов, и что первыми жертвами такой непредусмотрительности могут стать другие меньшинства. Никто из влиятельных людей не ожидал, что резкий рост иммиграции приведет к росту антисемитизма и издевательств над геями. Никто из тех, кто кивал головой в сторону вялой иммиграционной политики, не предвидел, что мусульманское богохульство станет одной из главных проблем культуры и безопасности Европы XXI века. Все, кто предупреждал об этом, были либо проигнорированы, либо опорочены, либо уволены, либо привлечены к ответственности, либо убиты. Редко, если вообще когда-либо, даже после изменения фактов, реальные жертвы получали сочувствие.

Что на самом деле делали политики и большая часть средств массовой информации вплоть до 2000-х годов, так это создавали ощущение, что люди в Европе, которые кричали «пожар», на самом деле были поджигателями. Усилия, направленные на то, чтобы заставить замолчать тех, кто возвысил свой голос — с помощью насилия, запугивания или судов, — привели к тому, что спустя три десятилетия после дела Рушди в Европе почти никто не осмеливался написать роман, сочинить музыкальное произведение или даже нарисовать картинку, которая могла бы вызвать гнев мусульман. Более того, они бежали в противоположном направлении. Политики и почти все остальные из кожи вон лезли, чтобы показать, как сильно они восхищаются исламом.

Конечно, после масштабных терактов — в Мадриде в 2004 году, в Лондоне в 2005 году, в Париже в 2015 году — правительствам пришлось что-то делать, и нужно было видеть, что они что-то делают. Большинство из них оказались в состоянии решить конкретные контртеррористические аспекты проблемы. Но они оставались безнадежными пленниками своей собственной политики и политики своих предшественников и продолжали быть пойманными в языковую игру, полностью ими самими изобретенную. В июне 2007 года два заминированных автомобиля были оставлены в центре Лондона врачом из NHS и другим мусульманином, который был аспирантом. Первое устройство было оставлено возле популярного ночного клуба в «женский вечер». Бомба, начиненная гвоздями, была установлена у стеклянного фасада. Вторая бомба была заложена на дороге рядом с первой, чтобы взорвать людей, спасающихся от первого взрыва. К счастью, прохожий заметил дым из первой машины, и обе бомбы были обнаружены до того, как они успели взорваться. Новый министр внутренних дел лейбористов Жаки Смит заявила, что было бы неправильно называть такие нападения «исламским терроризмом», потому что эти террористы на самом деле вели себя вразрез со своей верой. Впредь, по ее словам, будет правильнее называть такие события «антиисламской деятельностью».[146]

Шесть лет спустя, после того как еще двое британских мусульман средь бела дня зарубили насмерть Ли Ригби, барабанщика Королевского полка фузилеров, в Вулвиче (Лондон), премьер-министр-консерватор Дэвид Кэмерон вышел на ступени Даунинг-стрит и заявил: «Это было не просто нападение на Британию и на наш британский образ жизни. Это также предательство ислама и мусульманских общин, которые так много дают нашей стране. В исламе нет ничего, что оправдывало бы этот поистине ужасный акт».[147] В следующем году, отвечая на обезглавливание британского сотрудника гуманитарной организации в Сирии джихадистом британского происхождения, тот же премьер-министр сказал: «Они утверждают, что делают это во имя ислама. Это чепуха. Ислам — это религия мира. Они не мусульмане, они чудовища».[148]

СМИ также изо всех сил старались не обращать внимания на случившееся. На следующий день после убийства Ли Ригби на улицах Лондона двумя новообращенными, цитирующими Коран, британская Daily Telegraph — главная правоцентристская газета — заняла позицию Кэмерона. Один из обозревателей утверждал: «Человек с окровавленным ножом, говоривший в видеокамеру в Вулвиче, не имел никакой видимой повестки дня… все это не имело смысла».[149] Другой автор той же газеты написал: «Для меня вчерашний варварский теракт в Вулвиче был буквально бессмысленным. Все, что произошло, не имело никакого смысла… Там были ножи, вертолеты, оружие и тела. Это просто не имело никакого смысла». Далее следует длинный список событий, произошедших на месте происшествия, которые, по мнению автора, также не имели смысла. Он сказал «наши земли». Но у него был акцент юго-восточного Лондона. И это не имело никакого смысла… Все это не имело никакого смысла. Ничего из этого. Автор сделал грандиозный вывод: «Вчера был бессмысленный день».[150] На другом конце политического спектра политические комментарии в The Guardian предположили, что произошедшее было просто «обычным актом насилия».[151]

Как и политики, большинство средств массовой информации в Европе в эти годы не проявляли особого желания ни понять, ни публично рассказать о том, что может происходить. Для прессы причины были очевидны: сочетание страха, трусости и интернализации угрозы. Политики тем временем не могли признать проблему, поскольку именно они несли ответственность за ее внедрение в Европу. На протяжении всех предшествующих десятилетий почти никто не задумывался об идеологии и убеждениях приезжающих людей и не проявлял особого любопытства. Политики и средства массовой информации в целом сводили к минимуму различия между исламом и любой другой верой. И все это время они настаивали на том, что решение проблемы, если она действительно существует, заключается в том, чтобы связать будущее европейских обществ с будущим ислама, поддержав «умеренных», чтобы «реформированный ислам» мог возобладать. Это, по мнению политиков, решит проблему как для Европы, так и для ислама в целом. Похоже, они не осознавали, что в истории ислама, начиная с мутазилитов в десятом веке и заканчивая иранцем Али Дашти в двадцатом, было много реформаторских движений и много реформаторски настроенных людей, и все они были побеждены силой, аргументами и апелляцией к авторитету фундаменталистов. В этот период европейские политики связывали будущее безопасности Европы с реформаторским движением, которое терпело неудачу на протяжении всей истории и, по крайней мере, могло потерпеть неудачу снова. И все же они не остановились в своем стремлении использовать этот аргумент. Выступая на конференции Консервативной партии в 2014 году, тогдашний министр внутренних дел Великобритании Тереза Мэй сделала то, что делал каждый политик, — подчеркнула миролюбие ислама и процитировала несколько своих любимых стихов из Корана. Увидев, с какой силой многие мусульмане готовы защищать свою веру, политический мейнстрим, похоже, стал делать вид, что религия ислама хотя бы отчасти истинна и является источником мудрости и руководства. К 2016 году один из ключевых союзников Ангелы Меркель, министр финансов Германии Вольфганг Шойбле, призвал к созданию «немецкого ислама».

Карьерный путь тех, кто придерживался противоположной точки зрения, складывался иначе. В Голландии после долгих периодов вынужденного проживания в армейских казармах и правительственных убежищах Айаан Хирси Али, наконец, получила разрешение от голландской службы безопасности жить в специально охраняемом здании в Голландии. Но ее новые соседи подали в суд, чтобы заставить ее переехать от них, так боялись они за свою жизнь, когда рядом находилась эта нарушительница спокойствия. Вскоре после этого, основываясь на неправдивых заявлениях одного из телеканалов, министр по делам иммиграции и интеграции от партии Хирси Али, VVD, лишил ее гражданства. Страна, которая впустила сотни тысяч мусульман, не ожидая, что они интегрируются, и которая приютила некоторых из самых радикальных проповедников и ячеек в Европе, лишила гражданства одного из единственных иммигрантов, который действительно показал, как должен выглядеть полностью интегрированный иммигрант в Голландии. Хирси Али переехала в Америку, став, как впоследствии выразился Салман Рушди, «возможно, первым беженцем из Западной Европы со времен Холокоста».[152]

На какое-то время Европа, похоже, пришла к выводу, что проблемы экстремизма исчезнут, если исчезнут люди, которые на них указывают. Однако независимо от того, убивали ли критиков, загоняли в подполье или гнали из Европы, проблема не исчезла. Не в последнюю очередь, конечно, потому, что иммигранты оставались и не собирались никуда уезжать. Многие прислушивались к явным и неявным советам стран, из которых они приехали, оставаться в Европе, но не становиться европейцами. На митинге в Кельне в 2008 году премьер-министр (впоследствии президент) Турции Эрдоган сказал толпе из 20 000 турок, живущих в Германии, Бельгии, Франции и Нидерландах: «Я прекрасно понимаю, что вы против ассимиляции. Нельзя ожидать, что вы ассимилируетесь. Ассимиляция — это преступление против человечества». Тем не менее, он сказал своей аудитории, что они должны участвовать в политике и добиваться влияния, чтобы пять миллионов турок, живущих в то время в Европе, могли иметь «конституционный элемент», а не просто быть «гостями».[153]

В 2016 году в Амстердаме, как и во многих других европейских городах, появились пригороды, которые являются мусульманскими анклавами. В солнечный день здания в этих районах выглядят не хуже, чем в любом другом европейском пригороде, более того, большинство домов такого типа, которые большинство молодых пар в Западной Европе с трудом могли бы позволить себе в качестве первого шага на жилищную лестницу. Именно здесь скапливались турецкие гастарбайтеры с тех пор, как они мигрировали в страну шестьдесят лет назад. Сегодня, как и многие другие районы пригородов Амстердама и Роттердама, эти пригороды состоят из мини-турок и мини-Морокко. Продуктовые магазины — халяль. Все женщины носят головные уборы, и жизнь идет так же, как если бы они жили в Турции или Марокко. В одном из домов, стоящих в ряд на тихой, приятной улице, жил Мохаммед Буйери — дом, из которого он отправился в то утро десять лет назад, чтобы найти Тео ван Гога и зарезать его. Этот район не представляет особой угрозы. Это просто другой район. Во многих окнах висят предвыборные плакаты, на которых изображено лицо Реджепа Тайипа Эрдогана.

Тирания вины

В первые дни сентября, когда тело трехлетнего сирийского мальчика Айлана Курди выбросило на пляж в Турции, реакция в Европе была практически единодушной. Как гласили заголовки нескольких газет, это был «позор Европы». Когда стало известно, что семья Курди хотела воссоединиться с родственниками в Канаде и уже получила отказ в выдаче визы, смерть Айлана Курди стала проблемой в Северной Америке. В Канаде была приостановлена часть предвыборных кампаний в связи с предстоящими в следующем месяце всеобщими выборами. Политические противники находившегося в то время у власти правительства Стивена Харпера сделали значительный капитал из предполагаемой неспособности Канады спасти жизнь трехлетнего ребенка. Правительство Харпера проиграло последующие выборы.

Это общее чувство вины и стыда охватило Европу и Северную Америку и отодвинуло на задний план все практические вопросы о том, что можно было сделать для семьи Курди или других семей, которые захотят прийти им на смену. Это чувство вины было настолько велико, что несколько важных фактов были полностью упущены. Не последнюю роль в этом сыграл тот факт, что семья Курди отправилась из безопасной страны — Турции. Отец решил покинуть эту страну, где у него была оплачиваемая работа, чтобы перевезти свою семью в Европу. Тело его маленького сына выбросило не на европейский, а на турецкий пляж. И хотя в Турции был траур по поводу этой трагедии, в средствах массовой информации не было ничего похожего на самоанализ и самообвинения, которым предаются западные политики и СМИ.

Хотя в арабском и мусульманском мире трагедия также не осталась без внимания, она не привела к таким политическим проблемам, какие возникли на Западе. Более того, трагедия высветила, по крайней мере, одно чрезвычайное различие не только между реакцией Европы и Ближнего Востока, но и между отношением к предоставлению убежища в Европе и на Ближнем Востоке. Хотя Ливан, Иордания и Турция приняли огромное количество беженцев от войн в соседних Сирии и Ираке и получили за это значительную финансовую поддержку от международного сообщества, отношение всего Ближнего Востока к подобным гуманитарным кризисам, не говоря уже о многочисленных дополнительных гуманитарных и экономических кризисах в Африке и на Дальнем Востоке, было совершенно противоположным отношению европейских правительств и СМИ. Если европейские страны приняли утопление трехлетнего ребенка на свою совесть, то арабский мир, откуда был родом мальчик, и мусульманская «умма» в целом остались поразительно невозмутимыми.

Например, шесть стран Персидского залива — Кувейт, Бахрейн, Катар, Объединенные Арабские Эмираты, Саудовская Аравия и Оман — к 2016 году предоставили убежище в общей сложности нулю сирийских беженцев. Их отношение к беженцам из Эритреи, Нигерии, Бангладеш и Пакистана не было даже таким щедрым. Всего за несколько месяцев до гибели Айлана Курди один кувейтский чиновник, Фахад аль-Шалами, объяснил в интервью телеканалу France 24, почему страны Персидского залива отказывают в убежище даже сирийским беженцам: «Кувейт и страны Персидского залива — дорогие и не подходят для беженцев», — объяснил он. Они подходят для рабочих. Транспорт стоит дорого. Стоимость жизни в Кувейте высока, в то время как стоимость жизни в Ливане или Турции, возможно, дешевле. Поэтому беженцам гораздо проще платить [за проживание]. В конце концов, вы не можете принять других людей, которые приехали из другой атмосферы, из другого места. Это люди, которые страдают от психологических проблем, от травм. Вы не можете просто поместить их в общества стран Персидского залива, объяснил он.[154]

Такое отношение неудивительно. Аль-Шалами просто пытался защитить свое общество от проблем, которые, по его мнению, оно унаследует, если в него въедет большое количество беженцев. Странно то, что по умолчанию Европа соглашается с тем, что страны Персидского залива и другие общества хрупки, в то время как Европа бесконечно податлива. Никто в Европе не обвиняет Турцию или Оман в смерти Айлана Курди. И хотя испанский премьер-министр Мариано Рахой заявил по поводу очередного затонувшего в Средиземном море судна с мигрантами, что Европа рискует «подорвать свой авторитет, если мы не сможем предотвратить эти трагические ситуации», мало кто утверждал, что на карту поставлен авторитет арабских или африканских стран. Действительно, только в сирийской части кризиса беженцев практически никто не обвинял страны, фактически вовлеченные в гражданскую войну, включая Иран, Саудовскую Аравию, Катар и Россию, в человеческих жертвах этого конфликта. Не было ни одного широкого европейского призыва к Ирану принять беженцев из этого конфликта, равно как и не было никакого давления, чтобы заставить Катар принять свою справедливую долю беженцев.

В основе такого провала лежит множество политических и стратегических предпосылок. Но есть и моральное самопоглощение, которое перекрывает все. И это моральное самопоглощение началось не с кризиса беженцев. Скорее, это одна из основополагающих тем всей современной Европы — уникальное, неизменное и, возможно, в конце концов фатальное чувство вины и одержимость ею.

В апреле 2015 года, после того как в Средиземном море затонуло очередное судно с мигрантами, шведский евродепутат Сесилия Вилькстрем активизировала свою кампанию за предоставление мигрантам «законных и безопасных» путей в Европу. По ее словам, если этого не сделать, то будущие поколения сравнят это с Холокостом. «Я думаю, что мои дети и внуки будут спрашивать, почему не было сделано больше, чтобы помочь людям, бегущим от Изиды, насилия в Эритрее или где бы то ни было, когда мы знали, что люди умирают тысячами. Люди зададут тот же вопрос, что и после войны: „Если вы знали, почему ничего не сделали?“ В Швеции мы позволили использовать наши железные дороги для перевозки евреев в нацистские лагеря смерти. Сегодня в мире больше беженцев, чем во время и после Второй мировой войны. Мир сейчас в огне, и мы должны с этим справиться».[155]

В Германии политикам не нужно было быть столь откровенными. Все слушающие немцы точно знают, что имела в виду Ангела Меркель во время своего громкого заявления от 31 августа 2015 года, когда на сайте она сказала: «Мир видит Германию как страну надежд и шансов. И это не всегда было так». Эта фраза нашла отклик в их сердцах и показалась им актуальной. В те критические дни в конце августа произошли протесты у центра для беженцев и поджог учреждения для мигрантов в восточногерманском городе Хайденау. Когда канцлер впоследствии появилась в городе, толпа ее освистала и закидала улюлюканьем. Другие немцы с ужасом наблюдали за этим и были готовы действовать, чтобы показать другую сторону своей страны. В первые дни сентября сотни тысяч людей пересекали границу с юга Европы через Сербию, Венгрию и Австрию и попадали в Германию. И когда канцлер открыла двери своей страны, эти соотечественники приняли вызов. На границах и на вокзалах Мюнхена и Франкфурта собрались толпы в сотни человек, чтобы поприветствовать прибывающих мигрантов.

Эти кадры обошли весь мир. Толпы немцев не просто предлагали мигрантам помощь по мере их прибытия, но и устраивали для них, что часто выглядело как приветственная вечеринка. Мигранты, преодолевшие как минимум один континент, выглядели ошеломленными, а зачастую и ликующими, когда входили в толпы немцев, аплодирующих и подбадривающих их со всех сторон. Приветственные комитеты размахивали воздушными шарами и транспарантами с лозунгами «Добро пожаловать» и «Мы любим беженцев». Когда поезда прибывали на станции, а мигранты выходили из них и проходили через толпу, некоторые местные жители свистели и давали им «пять». Цепочки волонтеров раздавали еду и подарки, в том числе сладости и плюшевых медведей для детей. Это было не просто проявление Willkommenskultur («культуры гостеприимства»), которую, по словам Германии, она любит исповедовать. Этих мигрантов не просто приветствовали. Их чествовали, как будто они были местной футбольной командой, вернувшейся с триумфом, или героями, вернувшимися с войны. Среди тех, кто принимал это приветствие, некоторые прониклись духом, поднимая руки или ударяя по воздуху, когда проходили через этот почетный караул.

Этот дух охватил не только немцев. Люди приехали со всей Европы, чтобы принять участие в этой акции, и исторические параллели были очевидны повсюду. Два студента из Великобритании отправились на австрийско-венгерскую границу на машине, чтобы переправить мигрантов в Мюнхен. В интервью СМИ один из них сказал: «Мы здесь потому, что при просмотре телевизионных сюжетов мысли принадлежат 1940-м годам, а исторические параллели здесь так напоминают о таких вещах, как подземная железная дорога. И хочется спросить себя, что бы ты сделал тогда, и я бы сказал, что помог, поэтому мы здесь сегодня».[156]

Эта параллель проводилась не только в окрестностях Германии. Параллели Второй мировой войны прослеживались по всей Европе. В Дании мигранты уже хлынули на поездах через мост Эресунн в Швецию. Им не нужны были паспорта, потому что границы не было. Но не все сочли этот образ достаточно сильным. Во время войны, когда нацисты приказали депортировать евреев из Дании, местное датское сопротивление нацистам прославилось тем, что героически переправило почти всю 8-тысячную еврейскую общину Дании через воду в нейтральную Швецию глубокой ночью. И вот в сентябре 2015 года 24-летний датский политик по имени Анника Хольм Нильсен начала перевозить мигрантов на своей яхте через пятимильный участок воды между Копенгагеном и шведским городом Мальмё. Мужчина по имени Абдул, приехавший из Германии, которого она встретила на Центральном вокзале Копенгагена, был переправлен ею через бурлящие воды в поездке, которую в СМИ неизбежно сравнивали с действиями Сопротивления в 1943 году. Сама Нильсен отрицала, что это было что-то «символическое», и настаивала на том, что это просто показалось ей «самым безопасным поступком».[157]

Неважно, что дальнейшее путешествие Абдула в Швецию было бы более безопасным, быстрым и комфортным, если бы госпожа Нильсен просто позволила ему сесть на поезд до Мальме, как и всем остальным. В сентябре 2015 года подобные «жесты» вписывались в нарратив. Многие люди, формировавшие приветственные группы на вокзалах Германии, прямо заявляли, что это в какой-то мере исправление того, что произошло в 1930-х и 1940-х годах. Почти истерическое поведение толпы излучало чувство не просто облегчения, а экстаза — люди скорее мигрировали в Германию, чем мигрировали из нее. Вместо того чтобы быть страной, из которой люди бежали, потому что их жизни угрожала опасность, Германия стала местом, куда люди, спасаясь от войны и преследований, действительно бежали.

Конечно, с этим возникло несколько очень серьезных проблем. Сравнение между мигрантами 2015 года и евреями эпохи нацизма терпит крах в нескольких местах. Во-первых, евреи, бежавшие от Гитлера, отчаянно искали любую другую страну для жизни. Прибывшие в Германию в 2015 году мигранты прошли через множество стран — в том числе европейских — прежде чем попасть в Германию. Во-вторых, хотя большое количество сирийцев и других мигрантов, безусловно, спасались бегством, сравнивать всех этих мигрантов — в том числе экономических — с евреями 1930-х годов означало не просто преуменьшать страдания изгнанников из гитлеровской Германии. Это означало, что у Европы нет другого выбора, кроме как принять всех, кто хочет приехать. Не делать этого — значит быть нацистом.

Знали они об этом или нет, но немцы и другие люди, которые толпились на улицах и платформах своей страны, чтобы отпраздновать прибытие новых людей, участвовали в историческом процессе, далеко выходящем за их рамки. Даже этот эмоциональный акт, когда это было необходимо, подкреплялся тем же интеллектуальным балластом, что и все остальные аргументы в пользу послевоенной иммиграции. Среди тех, кто давал интервью в телевизионных новостях, было немало тех, кто объяснял, что из-за демографической ситуации в Германии и нехватки рабочей силы стране «имеет смысл» привозить эти сотни тысяч новых людей. Но эти обоснования оказались второстепенными. Это были объяснения, подкрепляющие уже принятое решение. Первоначальный инстинкт части населения и их политических представителей был более значимым, и это было лишь последним и наиболее заметным проявлением исторического бремени, которое, по мнению многих европейцев, они несли на себе.

Пятно Европы

Современные европейцы, возможно, не единственный народ в мире, который считает, что родился в первородном грехе, но они определенно страдают от худшего случая этого греха. Сегодняшние европейцы считают, что сами, задолго до того, как кто-либо другой поднимет этот вопрос, несут конкретную историческую вину, которая включает в себя не только вину за войну и Холокост, но и целую гамму предшествующих вины. В их число входит, но ни в коем случае не ограничивается, неизбывная вина за колониализм и расизм. И хотя все это в совокупности представляет собой тяжелое бремя, от нас уже не ждут, что мы будем нести его в одиночку. В последние десятилетия тот же шантаж со стороны истории, который обрушился на современную Европу, приняла на себя и группа заметно однородных наций. Поразительно то, что все остальные страны, которые должны пострадать за те же грехи, — это страны, в создании которых обвиняют Европу, так что создается впечатление, что пятно европейцев пересекает весь мир.

Если для современных европейцев колониализм — всего лишь один из грехов среднего ранга, то для австралийцев колониализм стал основополагающим, первородным грехом нации. И не потому, что, как европейские страны, она обвиняется в том, что грабила другие страны в поисках богатства, а потому, что она обвиняется в том, что грабила саму себя — в том, что была колониальным проектом, до сих пор сидящим на своей колонии. Считается, что для Австралии колониализм начался дома. Сегодня австралийских школьников учат тому, что, какими бы ни были нынешние достоинства их страны, она была основана на геноциде и воровстве. Тот факт, что первоначальные колониальные войска были белыми и европейцами, делает это деяние еще более ужасным, чем если бы речь шла о столь же знакомой истории отъема земель темнокожими народами у других темнокожих народов. Завоевание одной группы населения другой и жестокое обращение победителей с проигравшими — это история большинства народов на земле. Но для австралийцев историческое обращение с аборигенами и другими «первыми народами» — это тема, которая в последние десятилетия переместилась с задворков общественных дебатов в самую гущу — в самый глубокий, основополагающий грех страны. Странно, но этот нарратив вины кажется очень желанным и приветствуется австралийским обществом.

Как и в случае со всем, чего люди искренне желают, на этом пути обязательно произойдет некоторое искажение истины. Так и в Австралии политика миссионеров и чиновников по изъятию некоторых детей аборигенов у их родителей («украденное поколение») была даже приравнена к «геноциду».[158] Она стала предметом многочисленных популярных книг, фильмов, правительственных расследований и неоднократных извинений политиков, включая премьер-министров.[159] Опровержения трудно представить, поскольку даже самые крайние утверждения приветствуются, в то время как их опровержение воспринимается только как доказательство продолжающегося отрицания и расизма виновного. Как следствие, все, что сегодня остается открытым для обсуждения в Австралии, — это вопрос о том, какая компенсация должна быть выплачена аборигенным общинам за эту историческую обиду. Совокупный эффект этого укоренившегося чувства вины привел к ощутимому изменению впечатления мира об Австралии и образа самой страны: из солнечного и оптимистичного места она превратилась в ощутимо более мрачное, не говоря уже о заунывном отношении к своему прошлому.

В последние годы это выразилось в таких популярных акциях, как «Море рук», когда сотни тысяч граждан спонсировали и подписывали пластиковую руку в цветах аборигенов, чтобы разместить ее на лужайке перед общественными зданиями, включая парламент в Канберре. Еще один ритуал, в котором принимают участие тысячи людей, — это подписание имен в национальных «Книгах сожаления». С 1998 года в Австралии также ежегодно проводится «Национальный день извинения».[160] Естественно, как и все первородные грехи, тот, за который австралийцам постоянно предлагают извиниться, не может быть исправлен. Многие из тех, кто сейчас живет в Австралии, возможно, происходят от европейцев и других переселенцев, но сами они не воровали землю и не крали поколения. Если они и унаследовали какую-то землю, то сделали это, не угнетая и не узурпируя ни одной души. И хотя экономические и трудовые возможности аборигенов страны все еще отстают от возможностей других австралийцев — и очень сильно, — это воскрешает неразрешимую проблему. Сейчас, как и в прошлом, австралийцы, желающие «исправить» свою политику в отношении аборигенов, не могут решить, как «сохранить» образ жизни коренных жителей, не поощряя и не принуждая их вести точно такой же образ жизни, как и все остальные, и тем самым уничтожить их культуру.

Австралийская мода на самобичевание больше не является чем-то необычным. Действительно, извинения, принесенные в 2008 году премьер-министром Кевином Раддом коренному населению Австралии, произошли через несколько месяцев после аналогичных извинений перед коренными народами Канады, принесенных премьер-министром этой страны Стивеном Харпером.[161] Оба извинения были широко встречены как демонстрация государственного искупления за болезненный период истории. Мало кто прислушивался к инакомыслию, и даже историческая летопись на какое-то время показалась неспособной к честной оценке. В Канаде, как и в Австралии, и во всех подобных случаях, желание преувеличить масштабы преступлений, за которые приносятся извинения, должно было несколько отбить охоту. Любой человек, предстающий перед реальным судом за реальные преступления и хвастающийся тем, что совершил преступления худшие, чем те, за которые его судили, был бы признан непригодным к суду. Однако если человек не находится на скамье подсудимых и не виновен сам, а лишь говорит от имени умерших предшественников, то, возможно, тенденция к гиперболизации возрастает. Для современных политиков такие заявления — лишь политическая выгода, и чем больше грех, тем больше возмущение, тем больше извинения и тем больше потенциальная политическая выгода от выраженной скорби. С помощью таких заявлений политические лидеры могут получить преимущества великодушия без пятна причастности: человек, приносящий извинения, не сделал ничего плохого, а все люди, которые могли бы получить извинения, мертвы.

Это мания, однозначно. Специфическая и общеевропейская мания. Политический расчет, похоже, заключается в том, что делать подобные заявления — занятие совершенно беззатратное. Вот только это не так. Потому что страны, чьи лидеры постоянно приносят извинения за историю своей страны, в конце концов, могут оказаться (в мире, где такие извинения в огромных количествах приносятся одними странами, но полностью отсутствуют у других) странами, у которых есть особые причины для такого чувства вины. Если Австралия будет постоянно открываться и извиняться за свое прошлое, а Китай будет молчать, у детей в Австралии, как и в других странах, может сложиться впечатление, что Австралия — это страна, которой есть за что извиняться. И хотя превращение крупных исторических ошибок в геноциды может быть беззатратным для ученых-полемистов и амбициозных политиков, оно создает впечатление неправоты, которое со временем может укорениться не только в мировом представлении о конкретной нации, но и глубоко в представлении этой нации о самой себе.[162]

Чего, кроме должного уровня исторического смирения, могут достичь крайности такой тенденции? Даже если Австралия родилась в грехе, исправить это невозможно, разве что спустя столетия после основания разделить всех жителей по расовому признаку и обязать тех, кто, как считается, произошел от первых поселенцев, передать свои богатства тем, кто, как считается (после соответствующей генетической экспертизы), произошел от коренных народов. Генетические коды представителей смешанных рас, возможно, будут рассматриваться генетическим судом, который — в зависимости от результатов — может приказать людям отдать часть богатства, получить денежный выигрыш или оставить себе определенную сумму, в зависимости от результатов анализа ДНК. Если речь идет о краже, то единственное возможное наказание — возмещение ущерба.

В отсутствие такого маловероятного вывода временное соглашение, похоже, заключается в том, что австралийцы могут продолжать жить в Австралии до тех пор, пока они живут в состоянии вечного раскаяния. Это отношение дополняется регулярным почитанием культуры аборигенов, включая искусство аборигенов, и общим изображением культуры коренных народов как обладающей особой чистотой или истиной, которую затем можно неблагоприятно сравнивать с современной Австралией. В последние годы этот прием превратился в австралийскую версию мифа о «благородном дикаре».[163] Это представление того, что было до настоящего времени, как лучшего или более чистого, даже если оно было явно хуже. Он изображает как вызывающее симпатию то поведение, которое в обычных условиях заставило бы людей отказаться от сочувствия. Это мода на романтический примитивизм, которая, возможно, воплотилась в жизнь в современной Австралии, но существует не только там. Еще одна страна, которую теперь можно обвинить в том, что она является экспортом европейцев, — это страна, которая по экономическим стандартам является самой успешной на земле.

В течение нескольких столетий после высадки на Багамах «открытие» Америки Христофором Колумбом считалось благом, а сам Колумб прославлялся своими героическими деяниями. Спустя четыре века после его прибытия в Америку иммигранты все еще ставили ему статуи, воздвигнутые по общественной подписке.[164] К пятисотлетней годовщине этого события, в 1992 году, расчеты изменились. Колумб больше не был первооткрывателем Америки: он был фактически ее разрушителем. В Америке все чаще стали появляться люди, которые, похоже, хотели бы, чтобы он вообще никогда не открывал эту страну. Сам Колумб из успешного исследователя и искателя приключений превратился в колонизатора и, конечно же, геноцидиста.

В ряде книг, выпущенных к пятидесятилетию, содержалось обязательное утверждение, что действия Колумба на самом деле стали прародителями действий нацистов. «На пути в Освенцим дорога вела прямо через сердце Индий, Северной и Южной Америки», — так выразился один автор.[165] Другой популярный автор написал книгу «Завоевание рая», в которой Америка до Колумба представлялась буквально и метафорически как Эдемский сад. Утверждалось, что там человек и природа жили вместе в полной гармонии. Страна, которую создал Колумб, напротив, была настолько ужасной, что, казалось, теперь она будет ответственна за «вероятное уничтожение Земли».[166]

В последующие годы в Америке все, что было связано с Колумбом, подверглось пересмотру. Даже национальный праздник День Колумба оказался под ударом. Сегодня многие города, начиная с Сиэтла и Миннеаполиса, законодательно переименовали «День Колумба» в «День коренных народов», предоставив возможность обратить внимание на людей, которые жили в Америке до Колумба. Как сказал один из потомков коренных народов местному радио в Оклахома-Сити, когда они обсуждали этот вопрос: «Это то, с чем я боролся в течение долгого времени. Тот факт, что наша страна, наш штат и наш город отмечают этот праздник в честь человека, который убивал, порабощал и насиловал коренных жителей и уничтожил целую популяцию».[167] Конечно, ничего этого не произошло ни при ее жизни, ни при жизни тех, кого она когда-либо знала.

Вновь погибли и преступники, и жертвы, и мало кто может смягчить подобные чувства. Хотя один из вариантов, как в Австралии, заключается в том, чтобы сыграть на тех аграрных мифах и романтике, которые распространены по всему миру, но имеют такую нишу в западных постиндустриальных обществах. В них создание современной цивилизации рассматривается не только как разрушение некогда прекрасных ландшафтов, но и как наполнение доселе незапятнанных человеческих существ самыми смертными грехами человеческой жадности. Это видение было сформулировано, хотя и не придумано, Жан-Жаком Руссо, но приобрело особую популярность в конце двадцатого — начале двадцать первого века. Согласно этой концепции, именно европейцы, путешествуя и колонизируя по всему миру, стали тем видом, который разрушает Эдем.

Среди грехов, в распространении которых по всему миру обвиняют европейцев, есть грех, который является грехом основания Америки: рабство, а через рабство — расизм. Сказать, что американские президенты десятилетиями извинялись за них, значит преуменьшить. Почти два века назад страна вела гражданскую войну по этому вопросу и победила в ней. Тем не менее, во время визита в Уганду в 1998 году президент Клинтон принес очередные искренние извинения за работорговлю. Если он или кто-то из его советников думал, что это поставит точку в этом вопросе, то они ошибались. Несмотря на то что в угандийском конце цепи рабства было не меньше людей, чем в американском, идея о том, что только люди европейского происхождения должны испытывать постоянную вину за действия своих предков, укоренилась и стала полезной для всех, кроме представителей виновной нации. В последние пару десятилетий, по мере того как положение американских чернокожих постепенно улучшалось, риторика о стыде только усиливалась. В Америке были чернокожие государственные секретари от обеих партий, чернокожие судьи Верховного суда и чернокожий президент, но даже во время второго срока Барака Обамы все громче звучали требования выплатить «репарации» всем чернокожим американцам. Действительно, этот аргумент стал более популярным, чем на протяжении многих поколений.[168] Словно в доказательство того, что ничто и никогда не может быть сделано для облегчения грехов прошлого, на шестом году президентства Обамы стало мейнстримом считать, что действия предков многих белых американцев должны заставить их потомков выплатить большинству черных американцев денежное возмещение за действия, совершенные столетиями ранее. Вопрос о возмещении ущерба другим этническим группам, пострадавшим от исторической несправедливости, не стал частью последовавших дебатов. Только европейцы и их потомки помнят о своей вине. Поэтому только европейцы и их потомки должны постоянно искупать ее.

В Америке, как и в Австралии, постоянное чувство вины меняет естественное отношение людей к собственному прошлому. Он превращает чувство патриотизма в стыд или, по крайней мере, в глубоко смешанные эмоции, и это приводит к тревожным последствиям. Страна, которая считает, что никогда не делала ничего плохого, может сделать это в любой момент. Но страна, которая считает, что в прошлом она делала только плохое, или делала такое ужасное, ничем не компенсируемое количество плохого, скорее всего, станет страной, склонной сомневаться в своей способности когда-либо сделать что-либо хорошее в будущем. Это заставляет страну нервничать по поводу самой себя, какими бы мудрыми ни были ее поступки. Укоренение идеи первородного греха в нации — лучший из возможных способов породить сомнения в себе. Национальный первородный грех предполагает, что вы мало что можете сделать хорошего, потому что вы изначально были гнилыми.

Последней страной, которую также часто «обвиняют» европейцы и считают обладателем того же «первородного греха», является государство Израиль. С момента его основания в 1948 году его «первородный грех» стал только громче. Неважно, что создание Пакистана в тот же год, что и создание Израиля, привело к невообразимым массовым убийствам и потребовало насильственного перемещения миллионов людей, но перемещение — и периодическое изгнание — тысяч палестинцев для создания государства Израиль в 1948 году стало «первородным грехом» единственного в мире еврейского государства. С течением времени для обозначения этого события был популярен арабский термин: «накба», или «катастрофа». Очень мало государств было создано без движения людей. Многие из них, созданные в двадцатом веке (например, Бангладеш), стали свидетелями перемещения людей и кровопролития, намного превышающего все последующие десятилетия вместе взятые с момента создания Израиля. Но сегодня именно Израиль постоянно обвиняют в том, что он родился в этом «первородном грехе». Граждане Пакистана или Бангладеш могут винить во всем британцев, но от них самих никогда не дождешься чувства вины, как от всех европейцев и их потомков.

Конечно, в случае Израиля (государства сравнительно нового) самые экстремальные предложения о том, как исправить ситуацию, могут показаться более правдоподобными. В то время как мало кто всерьез призывает изгнать всех европейцев из Америки, нередко (а во многих странах Ближнего Востока это уже политика) звучат призывы изгнать потомков европейцев из Израиля и «вернуть» эту землю в единоличное владение арабских племен, которые изначально там жили (а во многих случаях живут и сейчас). И хотя история Ближнего Востока, пожалуй, даже в большей степени, чем история других стран, представляет собой историю племен и народов, узурпирующих и сменяющих друг друга без обращения в какой-либо суд исторического расследования для возмещения ущерба, когда речь идет о палестинском «коренном народе», ответ якобы есть. И это потому, что причина виктимности может быть прослежена до европейцев. Как известно любому, кто путешествовал по региону, самая благожелательная точка зрения на то, как возникло государство Израиль, заключается в том, что европейцы сделали что-то плохое во время Холокоста, и теперь арабам приходится расплачиваться за это.

Австралия, Америка и Израиль — три совершенно разные страны на трех совершенно разных континентах, объединенных Европой. Поселенцы в Америке были выходцами из Европы. Поселенцы в Австралии — выходцы из Европы. И хотя половина населения Израиля — евреи, вынужденные бежать из арабских стран, считается, что евреи Израиля — исключительно выходцы из Европы. Так что европейцы опасаются не мании преследования, а простого наблюдения, что объединяющим «злом» во всех этих и многих других случаях являются не просто люди в истории, которые делали плохие вещи, а европейцы, которые делали плохие вещи. И кто, рассматривая народ, совершивший так много плохих поступков и в таких масштабах, может не подозревать, что на самом деле это просто плохие люди?

Вполне понятно, если современные европейцы ощущают в себе некую токсичность. Почти одни среди всех народов мира, европейцы, кажется, способны не только творить ужасные вещи на своем континенте, но и распространять свое зло по всему миру. И по мере того, как зло дает метастазы, оно также обобщается. В Европе есть несколько худших интеллектуальных преступлений, чем «обобщение» или «эссенциализация» другой группы людей в мире. И все же обобщение и эссенциализация получают широкое распространение, когда мир говорит о европейцах. Европейца отругали бы за то, что он обвиняет каждого африканца в преступлениях каждого другого африканца, или любого азиата в преступлениях любого азиата. Но обобщения и перенос исторических недостатков и преступлений Европы на европейцев в целом — это нормально и приемлемо.

Поэтому в дебатах о западной культуре даже в Лондоне совсем не удивительно слышать, как ораторы говорят своим слушателям, что «мы» — не только в Европе, но и на всем Западе — несем ответственность за нацизм и Холокост.[169] Тот факт, что лондонская аудитория, скорее всего, происходит от людей, воевавших против нацистской Германии (а не несущих за это какое-либо соучастие или ответственность), становится фоновой деталью, если не упускается из виду вообще. Мир может обобщать о Западе и, в частности, о европейцах, пока это обобщение относится к самым низким точкам истории Запада. И хотя любой честный студент, изучающий историю, должен прийти к выводу, что каждое сообщество, раса и группа людей не только способны совершать ужасные вещи, но и уже совершили их, то, на чем конкретное образование или эпоха решили сосредоточиться, говорит о многом. Не менее показательно и то, на чем не акцентируется внимание и чему не уделяется должного внимания.

Двойные стандарты и триумф мазохистов

Османская империя была одной из самых больших и долговечных империй в мировой истории. Более шестисот лет она управляла огромной территорией, навязывала исламские религиозные и культурные идеи тем, кем управляла, и по собственной системе законов наказывала тех, кто выступал против нее. Военной силой она вторглась в Юго-Восточную Европу, на Ближний Восток и в Северную Африку, и только благодаря силе коалиции европейских армий в битве под Веной в 1683 году Европа избежала османского владычества.

После Первой мировой войны империя, конечно, распалась. Но при этом она совершила одно из самых страшных злодеяний в истории и первый настоящий геноцид двадцатого века. В результате уничтожения армянского населения Анатолийской Турции за несколько лет было истреблено более миллиона человек. Сотни тысяч людей стали апатридами. В 1973 году, спустя пять десятилетий после распада турецкой империи, Турция вторглась в европейское национальное государство — Кипр. Оккупировав половину острова, ее войска вырезали греков-киприотов и изгнали остальных из их домов. Оккупация продолжается и по сей день, несмотря на то, что Турция является членом НАТО, а южная греческая часть Кипра — членом ЕС. Можно согласиться с тем, что Турция как историческая сила была не хуже, а то и лучше любой другой страны в мире. Кто не осуществлял фактический геноцид, не управлял империей в два раза дольше, чем британцы, и не вторгался в суверенные страны в последние десятилетия? Поразительно не это. Поражает то, что об этом так мало говорят, и турецких людей редко, если вообще когда-нибудь, заставляют чувствовать вину за историческую роль Турции в мире.

Отчасти это происходит потому, что правительство Турции гарантирует, что так оно и есть. Одна из причин, по которой современная Турция является мировым лидером по количеству заключенных в тюрьму журналистов, заключается в том, что согласно статье 301 Уголовного кодекса страны, «оскорбление турецкой нации» является преступлением. Любое упоминание о геноциде армян нарушает этот закон, и нарушитель отправляется в тюрьму. И хотя часть греков-киприотов продолжает жаловаться на продолжающуюся оккупацию северной половины их страны, это никогда не мешало британскому правительству, в том числе и другим, продолжать призывать Турцию стать полноправным членом Европейского союза.[170]

Наверное, неудивительно, что турецкое правительство так и не извинилось за бесчинства Османской империи. И, наверное, неудивительно, что страна до сих пор законодательно запрещает любое упоминание о своей недавней истории оккупации и этнических чисток. Удивительнее то, что так мало людей используют эти вещи против турок как народа. Если та история, которую сейчас преподают и усваивают в большинстве стран Европы, призвана просто предотвратить повторение худших аспектов этой истории, то мы должны спросить, к кому еще следует относиться подобным образом? Какие еще народы следует поощрять испытывать стыд за свое прошлое? И если никто другой этого не сделает, полагаясь не только на природную гордость, но и на запрет исторического расследования, то не окажется ли Европа в странной ситуации, когда она чувствует себя необычайно виноватой за то, что обычно является таковой?

Проблема еще хуже. Ведь если исторические преступления должны приводить к искуплению в наши дни, то каков срок давности и к кому еще он может применяться? Как и в случае с теорией «империя наносит ответный удар», часто утверждается или подразумевается, что Европа должна страдать от всех последствий массовой миграции, поскольку она является частью процесса искупления исторической вины. Однако если массовая миграция отчасти является искуплением исторических ошибок, таких как империализм, то почему мы не относимся подобным образом к современной Турции? Должна ли Турция быть страной, которая также заслуживает того, чтобы ее полностью изменили? Если да, то откуда мы должны поощрять волны иммиграции? Должны ли все турки, недовольные этим процессом, закрываться от нас с криками «расисты»? И когда, если это вообще возможно, следует остановить этот процесс? В самом деле, если мы находимся на стадии навязывания «разнообразия» людям за исторические обиды, почему бы такое «разнообразие» не навязать Саудовской Аравии? Почему бы не заставить Иран искупить вину за свою историю, побудив меньшинства со всего мира устремиться к нему? Поскольку все страны, народы, религии и расы в свое время совершили нечто ужасное, а большинство рас и культур не подвергаются подобному наказанию, почему бы не увидеть за этими недавними движениями особый антизападный и, в частности, антиевропейский мотив? За этим кроется любопытная и тревожная идея.

Ведь если концепция исторической вины что-то значит, то это означает, что наследственное пятно соучастия может передаваться из поколения в поколение. Это правда, что на протяжении многих веков из-за одного стиха в Евангелии некоторые христиане возлагали ответственность за еврейский народ именно таким образом.[171] И только в 1965 году католический папа официально снял это историческое бремя.[172] Но в этом и почти в каждом другом подобном случае современная эпоха считает это обвинение потомков морально отвратительным. Случай с евреями особенно тревожен, потому что он показывает, как долго может длиться такая вендетта. Чувство вины, которым сегодня обременены современные европейцы, напротив, возникло лишь в последние десятилетия. Это патология конца двадцатого века и далее. Так что, возможно, оно — как и христианская идея о наследственной вине евреев — может просуществовать еще пару тысячелетий. Но и тогда трудно представить, как можно будет от нее избавиться.

Во-первых, потому что очень многие европейцы, похоже, хотят, чтобы оно продолжалось. Чувство вины, как определил его французский философ Паскаль Брюкнер в своей книге La Tyrannie de la pénitence, стало моральным интоксикантом в Западной Европе.[173] Люди употребляют его, потому что оно им нравится: они ловят от него кайф. Она возвышает и возвеличивает их. Вместо того чтобы быть людьми, ответственными за себя и отвечающими перед теми, кого они знают, они становятся самозваными представителями живых и мертвых, носителями ужасной истории и потенциальными искупителями человечества. Из никого они превращаются в кого-то. В 2006 году в Британии появился особенно любопытный пример такого рода в лице некоего Эндрю Хокинса.

Мистер Хокинс — театральный режиссер, который в середине жизни узнал, что является потомком работорговца шестнадцатого века по имени Джон Хокинс. В 2006 году он получил приглашение от благотворительной организации «Lifeline Expedition» (которая организует поездки для «исцеления прошлого») отправиться в «печальную» поездку в Гамбию.[174] В итоге в июне того года Хокинс присоединился к 26 другим потомкам работорговцев, которые прошли парадом по улицам столицы Банжула с цепями на руках и ярмом на шее. Когда они шли к спортивному стадиону на 25 000 мест, Хокинс и другие участники также надели футболки с надписью «So Sorry». Плача и стоя на коленях, группа извинилась на английском, французском и немецком языках перед 18 000 человек на стадионе, после чего была торжественно «освобождена» от своих цепей вице-президентом Гамбии Исату Нджи-Саиди.[175]

Наверное, справедливо будет сказать, что участие в подобной церемонии — это демонстрация не только психологического, но и морального недуга. Мистеру Хокинсу и его друзьям повезло встретить таких благосклонных адресатов их извинительного тура, как в основном ошеломленные гамбийцы, перед которыми они предстали. Не все так благосклонны к западной привычке к самобичеванию. Много лет назад, во время одного из нечастых срывов мирных переговоров между израильтянами и палестинцами, один журналист брал интервью у Ясира Арафата в его офисе в Рамалле. Под конец интервью один из помощников Арафата вошел в кабинет председателя и сообщил, что приехала американская делегация. Размышляя, не наткнулся ли он на сенсацию, журналист спросил председателя, кто эти американцы в соседней комнате. «Это американская делегация, которая совершает турне по региону, чтобы извиниться за крестовые походы», — ответил Арафат. И он, и его гость разразились хохотом. Они оба знали, что Америка практически не участвовала в войнах XI–XIII веков. Но Арафат, во всяком случае, был счастлив потакать недугу любого, кто считал себя причастным, и использовать его в своих политических интересах.

Желание продолжать чувствовать себя виноватым, вероятно, находит свою конечную точку в современных европейских либеральных обществах: первых в истории человечества обществах, которые, когда их бьют, спрашивают, чем они это заслужили. Ибо неустранимое историческое чувство вины переходит в настоящее. Оно делает европейцев виновной стороной даже тогда, когда их действительно бьют, или даже хуже. За несколько лет до последнего всплеска миграционного кризиса левый норвежский политик по имени Карстен Нордаль Хокен (самоназвание «феминист», «антирасист» и гетеросексуал) был жестоко изнасилован в собственном доме мужчиной-беженцем из Сомали. Впоследствии нападавший был пойман и осужден с помощью ДНК. После отбытия срока в четыре с половиной года нападавшего планировали депортировать обратно в его родную Сомали.

В своей последующей статье для норвежских СМИ Хаукен рассказал о чувстве вины, которое он испытывал в связи с этим. По его словам, в первую очередь он чувствовал себя «ответственным» за возвращение насильника в Сомали. «У меня было сильное чувство вины и ответственности», — написал он. «Именно благодаря мне он больше не будет в Норвегии, а отправится в темное неопределенное будущее в Сомали».[176] Одно дело — пытаться простить своих врагов. Но совсем другое — быть жестоко изнасилованным и потом беспокоиться о дальнейшей судьбе своего насильника. Возможно, мазохизм — это такая штука, которой всегда страдает определенное количество людей. Возможно, мазохисты, как и бедняки, всегда будут с нами. Но общество, которое поощряет людей с такими наклонностями и говорит им, что их наклонности не только естественны, но и являются проявлением добродетели, скорее всего, породит большую концентрацию мазохистов, чем большинство других.

Конечно, у всех мазохистов, независимо от их численности, есть одна уникальная проблема, с которой они всегда должны бороться, — это то, что происходит, когда они встречают настоящего садиста — когда они встречают кого-то, кто говорит: «Ты думаешь, что ты несчастен, ужасен и не имеешь никаких искупительных черт? Что ж, мы согласны». Возможно, сегодня в Европе и в странах, за которые европейцы чувствуют себя частично ответственными, нет недостатка в мазохистах. Но нет недостатка и в садистах, готовых подкреплять и навязывать нам любую идею о нашей собственной убогости. И это еще одна причина, по которой — пока что — экзистенциальное чувство вины остается улицей с односторонним движением. Большинство людей не хотят чувствовать себя виноватыми и не хотят, чтобы другие обвиняли их в этом, не говоря уже о тех, кто имеет к ним недобрые намерения. Только современные европейцы счастливы испытывать ненависть к себе на международном рынке садистов.

В то время как западные и европейские народы режут себя и ждут, что мир будет резать их за поведение их предков, ни один серьезный авторитет или правительство не рекомендовали, чтобы какой-либо другой народ нес ответственность за наследственные преступления своего народа. Даже за преступления, совершенные на памяти людей. Возможно, это потому, что на Западе мало садистов. Или, что более вероятно, потому, что в других странах недостаточно мазохистов, чтобы такая миссия имела хоть какие-то шансы на успех. Монгольские вторжения на Ближний Восток в тринадцатом веке остаются одними из самых страшных жестокостей в истории. Резня в Нишапуре в 1221 году, в Алеппо и Хареме и разграбление Багдада в 1258 году привели не только к гибели сотен тысяч мужчин, женщин и детей, но и к уничтожению невообразимых объемов знаний и обучения. Если сегодня мы много слышим о крестовых походах и мало об этих жестокостях, то не только потому, что отследить потомков монголов и обвинить их будет сложно, но и потому, что никто из потомков монголов не воспримет идею быть обвиненным в зверствах своих предков.

Только европейские народы и их потомки позволяют судить себя по самым низким моментам. Но что делает это самоотречение еще более зловещим, так это то, что оно должно продолжаться в то самое время, когда от европейцев ожидают, что они будут относиться ко всем остальным только по их самым высоким моментам. Если при обсуждении религиозного экстремизма достаточно часто упоминается испанская инквизиция или крестовые походы, то не менее часто можно услышать об Андалусии или исламских неоплатониках. Не может быть совпадением, что эти две вещи — судить себя по худшим моментам, а всех остальных по лучшим — идут рука об руку. Это демонстрация того, что происходящее на Западе — не только политический, но и психологический недуг.

Тем не менее, несмотря на то, что в настоящее время чувство вины современного европейца описывается как неизлечимое состояние, нет никакой уверенности в том, что так оно и будет. Будут ли молодые немцы, внуки, правнуки и, в конечном счете, праправнуки тех людей, которые жили в 1940-е годы, всегда ощущать на себе отпечаток их наследственности? Или, возможно, в какой-то момент наступит момент, когда молодые люди, которые сами не сделали ничего плохого, скажут «хватит» с этим чувством вины? Хватит с них чувства подчинения, которое навязывает им эта вина, хватит с них мысли о том, что в их прошлом есть что-то исключительно плохое, хватит с них истории, частью которой они никогда не были, и которая используется для того, чтобы указывать им, что в настоящем и будущем они могут или не могут делать. Возможно. Возможно, индустрия вины — это феномен одного поколения, на смену которому придет кто знает что?

Притворство репатриации

В 1795 году Иммануил Кант писал о том, что предпочитает государства «всеобщей монархии». Ведь, как он признавал, «чем шире сфера их юрисдикции, тем больше законы теряют силу; а бездушный деспотизм, задушив семена добра, в конце концов погружается в анархию».[177] Эту точку зрения не разделяли политики, правившие Европой последние четверть века. «Границы, — провозгласил в августе 2016 года председатель Европейской комиссии Жан-Клод Юнкер, — это худшее изобретение, когда-либо сделанное политиками». Если о том, действительно ли политики «изобрели» границы, еще можно было спорить, то к тому времени, когда Юнкер сделал это заявление, стало очевидно, что политики, безусловно, способны заставить границы исчезнуть.

В 2015 году, когда Ангела Меркель открыла дверь, которая уже была приоткрыта, договоренности внутри континента, безусловно, благоприятствовали взглядам Юнкера, а не Канта. Каждый, кто приезжал в Европу в тот год, обнаруживал, что границ больше нет. С 1995 года двадцать шесть стран подписали Шенгенское соглашение, которое создало зону без границ. От Португалии, Испании, Италии и Греции на юге до Швеции, Финляндии и Эстонии на севере через Венгрию, Словакию, Австрию, Францию и Нидерланды это соглашение означало, что более 400 миллионов человек в Европе имеют право свободно перемещаться по континенту без необходимости предъявлять паспорт. Одним из условий было то, что страны-участницы несли общую ответственность за охрану внешних границ. Но в остальном — за исключением Великобритании и еще пяти небольших стран ЕС, которые отказались присоединиться к Шенгену, — с 1995 года континент превратился в одну огромную зону без границ. Это была мечта о европейской гармонизации и интеграции.

Шенгенское соглашение должно было предвещать новую эру мира и единства. Казалось, трудно представить себе недостатки такого «свободного и неограниченного перемещения людей, товаров, услуг и капитала». Это было хорошо для торговли, и это было хорошо для француза, который хотел поехать в Брюссель на вечер. Какими бы ни были минусы, Шенгенское соглашение было связано не только с практической легкостью передвижения, которую оно обеспечило, но и с тем посланием, которое оно дало. Если когда-либо существовал континент, население которого можно было убедить в том, что проблема заключается в границах, то это была Европа. Одна из интерпретаций двадцатого века заключается в том, что дважды всего за двадцать пять лет весь континент вступал в войну из-за границ. В 1914 году и в конце 1930-х годов вопрос о границах предвещал катастрофу континента. Если эти конфликты, в которых Европа дважды потеряла целое поколение своих молодых людей, действительно были вызваны существованием границ, то кто бы не хотел их отменить? Точно так же, как если причиной войны является национальное государство, то кто не хотел бы избавиться от него?

Среди недостатков этого аргумента — ошибочные представления о том, что границы, а не германский милитаризм стали причиной Первой мировой войны (среди целого ряда сложных факторов) и что все, кроме нацистской агрессии, стало причиной Второй мировой войны. Возможно, некоторым, не в последнюю очередь немцам, удобно принять альтернативные объяснения, но обвинять границы в войнах двадцатого века — все равно что обвинять автомобили во всех дорожных происшествиях. Если границы иногда могут быть причиной конфликтов, из этого не следует, что без границ мир был бы бесконфликтным. В конце концов, до войн национальных государств в Европе континент был охвачен религиозными войнами.

Но недостатки Шенгенского соглашения заключались не только в презумпции истории. Ужасным недостатком Шенгенского соглашения было то, как его принципы реализовывались на практике. Например, хотя страны-участницы обязались сотрудничать в охране внешних границ континента, на деле эта задача была возложена на государства, находящиеся на передовой. На протяжении конца 1990-х и 2000-х годов Италия, Испания и Греция были брошены на борьбу с притоком мигрантов в одиночку. Даже после создания в 2004 году пограничной службы ЕС Frontex южные государства продолжали нести это бремя. Как вынужден был напомнить своим коллегам министр внутренних дел Италии Анджелино Альфано во время кризиса на Лампедузе в 2014 году, «средиземноморская граница — это европейская граница».

Но не только бремя охраны границ всего континента легло на плечи средиземноморских стран в этот период. Это были также три (на сегодняшний день) итерации Дублинского регламента об убежище — соглашения, принятого в рамках всего ЕС в 1990-х годах. Цель нескольких версий Дублинского регламента заключалась в том, чтобы государство-член ЕС, в котором мигрант попросил убежище, было юридически обязано рассматривать это прошение. Теоретически это должно было предотвратить подачу мигрантами многочисленных заявлений или их челночное перемещение между государствами. На практике Дублинский регламент возлагает бремя ответственности на южные государства. Учитывая то, что потоки людей с документами или без них прибывали с просьбой о предоставлении убежища в Италию и Грецию, а не в Голландию или Германию, Дублинский регламент давал таким странам, как Италия и Греция, лишь несколько потенциальных вариантов.

Они могут почувствовать себя обязанными рассматривать заявления о предоставлении убежища от каждого мигранта, который высадился на берег. Или же они могут поощрять мигрантов не обращаться за убежищем там, где они высадились, а двигаться на север, чтобы найти путь к другим странам-членам ЕС, а там уже обращаться за убежищем. Согласно Дублину III (вступившему в силу в 2013 году), страна, в которой хранятся отпечатки пальцев и заявления о предоставлении убежища, обязана довести процесс предоставления убежища до конца и предоставить его. Учитывая, что тысячи людей ежедневно прибывают в Южную Европу, к моменту вступления в силу этой итерации представляется необычным, что северные государства всерьез рассчитывали на то, что южные государства не попытаются найти способы обойти это обязательство. Один из способов, которым они воспользовались, заключался в том, чтобы страна прибытия не брала отпечатки пальцев у всех новоприбывших. Если бы они это сделали, то были бы вынуждены довести процесс до конца и, возможно, предложить убежище. Гораздо проще отправить на север мигрантов без документов, без отпечатков пальцев и без опознавательных знаков. Количество людей, с которыми это произошло, неизвестно, но работники, находящиеся на передовой, в частном порядке признаются, что это происходит постоянно. Таким образом, Дублин III, который должен был сделать процесс более четким, на практике стимулировал государства вообще не участвовать в системе.

Более того, мигранты, прибывшие в 2015 году, знали, что если они сдадут отпечатки пальцев, то им придется остаться в стране, в которую они попали, и поэтому сами мигранты все чаще отказывались их сдавать. Итальянские и греческие власти не могли заставить их сделать это, а по мере увеличения потока и у мигрантов, и у южных государств появлялись схожие причины не следовать процедурам. Если мигрант выражал желание отправиться в Северную Европу, Греции и Италии было выгоднее не снимать с него отпечатки пальцев, чем делать это. В противном случае и мигрант, и страна его прибытия столкнулись бы с еще одной процедурой получения убежища в стране, которая не хотела его принимать и в которой мигрант не хотел находиться.

Дублинский регламент, как и Шенгенское соглашение, оказались привлекательными, когда миграция на континент была на уровне, который к тому времени стал нормальным. Но они стали катастрофой, когда миграция превратилась в библейское явление, в которое она превратилась в 2015 году. Повсюду казалось, что чувства преобладают над реальностью. Канцлер Германии, которая всего несколькими месяцами ранее объясняла ливанской девочке, что «политика — это тяжело», по сообщениям, была «тронута» группой албанцев, сирийцев и иракцев, заснятых на железнодорожном вокзале в Будапеште 1 сентября, когда они кричали «Германия, Германия, Меркель, Меркель». Позже, когда Меркель лично поприветствовала прибывших мигрантов, она улыбалась, выглядела расслабленной и счастливой, позируя для фотографий selfie с ними, сделанных на их телефоны.

К тому времени существовало множество возможных маршрутов. Из Греции мигранты ехали через Македонию, а затем на север через Сербию. Из Сербии они могли либо продолжить путь по прямой через Венгрию, затем через Австрию и, наконец, прибыть в Германию, либо добраться до того же пункта назначения, пройдя через Боснию, Хорватию, Словению и Австрию. Те, кто надеялся попасть из Италии в Германию или северные европейские страны, могли выбирать: либо выехать из Италии, двигаясь на север, а затем на запад, мимо Генуи, через Вентимилью и другие маршруты вдоль побережья во Францию. Или же они могли отправиться на другую сторону Италии и пересечь итало-австрийскую границу.

К началу сентября 2015 года власти Венгрии, в частности, заявили, что они ошеломлены количеством желающих приехать, и объявили, что ситуация в их стране вышла из-под контроля. Венгерское правительство попыталось предотвратить приток беженцев, остановив движение поездов из Венгрии в Германию. Ежедневно в Мюнхен прибывало около 14 000 человек. За одни выходные ожидалось прибытие 40 000 человек. Канцлер Германии попросила своего заместителя объявить, что Германия не будет отказывать беженцам. И вот мигранты отправились пешком по автострадам и железнодорожным путям Венгрии. Мир наблюдал за тем, как огромные колонны мигрантов, в основном мужчин, проносятся через всю Европу. Именно тогда, осенью 2015 года, европейская мечта о безграничном континенте начала заканчиваться. Потратив десятилетия на то, чтобы уменьшить границы Европы для европейцев, приток этого неизвестного количества неевропейцев означал, что границы Европы снова начали подниматься.

Венгрия, наряду с другими государствами, подверглась критике со стороны канцлера Германии и глав ЕС за то, что, похоже, вернулась к национальным границам. Однако страна испытывала значительное напряжение не по своей вине. В 2013 году здесь было зарегистрировано около 20 000 просителей убежища. В 2014 году это число удвоилось и достигло 40 000. За первые три месяца 2015 года в Венгрию прибыло больше людей, чем за весь предыдущий год. К концу года полиция зарегистрировала около 400 000 человек. Эти мигранты, почти все направлявшиеся в Германию или Скандинавию, въезжали в Венгрию из Сербии или Хорватии со скоростью до 10 000 человек в день. Большинство из них были людьми, прибывшими через Грецию, и должны были быть зарегистрированы там. Венгерские власти полагали, что, возможно, каждый десятый из общего числа людей, въезжающих на их территорию, был зарегистрирован в Греции надлежащим образом. По мнению венгров, греки просто не соблюдали Шенгенское соглашение и законы ЕС.

К июлю венгерское правительство приступило к строительству защитного забора вдоль сербской границы. Это означало, что поток через хорватскую границу увеличился. Поэтому вдоль этой границы построили еще один забор. Затем поток двинулся дальше, сосредоточившись на словенской границе. Эти заборы длиной в сотни километров были единственным способом, с помощью которого венгерское правительство могло остановить поток. Они вызвали резкое осуждение со стороны австрийского правительства и других стран. Однако вскоре этим занялись все. В августе Болгария начала строить новый забор вдоль границы с Турцией. В сентябре Австрия ввела контроль на границе с Венгрией, а Германия временно ввела контроль на границе с Австрией. Когда 13 сентября министр внутренних дел Германии Томас де Мезьер объявил, что его страна вновь введет пограничный контроль, никто, похоже, не знал, от чьего имени он выступает. Даже люди в правительстве Германии, похоже, были в шоке от того, что затеял их канцлер.

В середине сентября Венгрия объявила чрезвычайное положение и закрыла границу с Австрией. Затем Хорватия закрыла границу с Сербией. Вскоре Австрия начала строительство заграждения вдоль своей границы со Словенией. Чем этот австрийский забор отличался от того, что поставили венгры? По словам пристыженного австрийского правительства, разница заключалась в том, что их пограничный забор был «дверью со сторонами». Вскоре Словения начала возводить забор на границе с Хорватией, а Македония — на границе с Грецией. К этому моменту Европейская комиссия уже сама призывала македонские власти перекрыть границу с Грецией от имени всего ЕС, фактически вынудив Грецию в одностороннем порядке выйти из Шенгенской зоны.

Каждое действие в Берлине вызывало цепную реакцию по всему континенту. Прибытие сотен тысяч людей, многие из которых не имели возможности обеспечить себя всем необходимым, имело вполне предсказуемые последствия. Некоторые из них были практическими — как разместить, одеть и накормить всех этих новоприбывших. В Германии правительство начало угрожать владельцам пустующих зданий принудительной реквизицией, если они не будут сданы в аренду государству для размещения мигрантов. На всем континенте росло беспокойство по поводу того, кем на самом деле являются прибывающие люди. По оценкам венгерских властей, около половины прибывших в начале 2015 года мигрантов были выходцами с западных Балкан, в частности из Косово. Как и везде, у большинства мигрантов не было документов. Около половины ожидающих на железнодорожном вокзале Келети в Будапеште утверждали, что они сирийцы, но чиновники и волонтеры, задававшие им вопросы о Сирии, часто обнаруживали, что мигранты практически ничего не знают об этой стране. И снова, как и везде, подавляющее большинство людей (всегда более 60 процентов) составляли молодые мужчины.

Даже канцлер Меркель, похоже, забеспокоилась о том, что она привела в движение. И она, и президент Франции Олланд настойчиво продвигали единственное решение, которое могло бы снять растущее давление с Германии. Вдвоем с Европейской комиссией они попытались убедить каждого члена ЕС принять квоту мигрантов. Однако все страны — от Великобритании до Венгрии — отказались. Одна из причин отказа заключалась в том, что они видели, что количество мигрантов, которое им предлагали принять, не соответствует реальным цифрам. Европейская комиссия и Меркель пытались убедить страны подписаться под системой квот, которая уже была неадекватна для того, чтобы справиться с уже прибывшими мигрантами.

Правительства, отказывающиеся выполнять волю Меркель и Европейской комиссии, также отражали волю своего народа. Две трети венгров, опрошенных в этот период, считают, что их правительство поступает правильно, отказываясь соглашаться с квотами, выдаваемыми из Брюсселя или Берлина. И все же один из самых известных сыновей Венгрии не согласился с этим мнением. Финансист-миллиардер Джордж Сорос в течение 2015 года потратил значительные суммы денег на группы влияния и организации, выступающие за открытые границы и свободное перемещение мигрантов в Европу и вокруг нее. Помимо веб-сайта под названием «Welcome2EU», его фонд «Открытое общество» опубликовал миллионы листовок, информирующих мигрантов о том, что им делать. Они информировали их о том, как попасть в Европу, каковы их права там, а также о том, что могут и чего не могут делать власти. Группа открыто выступала за «сопротивление европейскому пограничному режиму».

В октябре 2015 года премьер-министр Венгрии Виктор Орбан публично раскритиковал Сороса, назвав его одним из активистов, которые «поддерживают все, что ослабляет национальные государства». В ответ Сорос публично подтвердил, что многочисленные группы, которые он финансирует, действительно работают на цели, описанные Орбаном. В электронном письме, направленном в Bloomberg, Сорос заявил, что его фонд стремится «поддерживать европейские ценности», а Орбана он обвинил в попытках «подорвать эти ценности». Далее Сорос сказал об Орбане: «Его план рассматривает защиту национальных границ как цель, а беженцев — как препятствие. Наш план рассматривает защиту беженцев как цель, а национальные границы — как препятствие».[178] Диалог прекратился прежде, чем кто-то успел спросить Сороса, как долго продержатся эти европейские ценности, если в Европу смогут приезжать люди со всего мира.

Но затем аргументы изменились. СМИ всего мира уже писали о том, что Европа «прогибается» под натиском новоприбывших, когда вечером в пятницу, 13 ноября, Париж потрясли три часа скоординированных террористических атак. Боевики на автомобилях, вооруженные автоматами, проезжали мимо и стреляли в парижан, которые ели и пили в барах и ресторанах. В то же время террористы-смертники подорвали стадион «Стад де Франс» в Сен-Дени, где президент Олланд находился среди зрителей, наблюдавших за футбольным матчем. Помимо перестрелок и взрывов в ресторанах, трое боевиков проникли в концертный зал театра Bataclan на бульваре Вольтера. Пока более тысячи человек слушали концерт в стиле хэви-метал, нападавшие начали стрелять из автоматов и застрелили всех, кого смогли. Они выстроили в ряд людей в инвалидных колясках в секции для инвалидов и расстреляли их одного за другим. В других местах они бродили по зданию, выслеживая людей, которые лежали раненые или прятались. Одна выжившая молодая женщина написала впоследствии: «Когда я лежала в крови незнакомцев и ждала своей пули, чтобы покончить с моими 22 годами, я представляла себе каждое лицо, которое когда-либо любила, и шептала „Я люблю тебя“, снова и снова, размышляя о самых ярких моментах моей жизни». Мужчины продолжали стрелять в людей по всему театру, пока не прибыла полиция, и тогда боевики привели в действие жилеты смертников. К концу вечера в Париже погибли 129 человек, еще сотни были ранены.

Ответственность за теракты взяло на себя Исламское государство в Сирии. Как и в случае с каждым предыдущим терактом в Европе, континент затаил дыхание и задумался о худшем сценарии. Со временем выяснилось, что преступники были родом из Франции и Бельгии. Но после теракта один из главарей смог благополучно вернуться в Бельгию. Не менее важным оказалось и то, что у одного из смертников на «Стад де Франс» был поддельный сирийский паспорт на имя «Ахмад аль Мохаммад». Официальные лица признали, что человек с таким именем въехал в Европу в качестве просителя убежища за месяц до терактов. Оказалось, что отпечатки пальцев совпадают с отпечатками пальцев человека, который въезжал в Грецию под этим именем в октябре. Человек с таким именем был подобран греческой береговой охраной в начале того же месяца на тонущей лодке, наполненной 70 другими мигрантами. В ноябре он, судя по всему, отправился с острова Лерос через Сербию, Хорватию, Австрию и Венгрию и, наконец, в Сен-Дени. Хотя новости появлялись крайне медленно, уже через год после теракта стало ясно, что большинство парижских нападавших, включая главарей, не только побывали в Сирии, где прошли террористическую подготовку, но и пробирались в Европу и обратно, выдавая себя за мигрантов.

Любой общественный аппетит к таким проницаемым внешним границам начал уменьшаться. Как только стало известно о свободном перемещении террористической ячейки по территории Франции и за ее пределы в ночь нападения, так же уменьшился и аппетит к созданию абсолютно безграничного континента внутри Европы. Однако через два дня после парижских терактов Жан-Клод Юнкер на пресс-конференции в Анталье (Турция) заявил: «Нет никаких оснований для пересмотра политики Европы в отношении беженцев». Он пояснил, что нападавшие в Париже были «преступниками», а не «беженцами или просителями убежища», добавив: «Я хотел бы обратиться к тем в Европе, кто пытается изменить принятую нами миграционную повестку дня. Я хотел бы напомнить им, что нужно быть серьезными в этом вопросе и не поддаваться этим базовым реакциям, которые мне не нравятся». Нравится ему это или нет, но общественные и политические настроения менялись. Если преимущества парижанина, отправляющегося на ночь в Брюссель, всегда были очевидны, то теперь люди осознавали и риски системы, позволяющей бельгийскому мусульманину отправиться в Париж на вечер и вернуться домой позже той же ночью, не подвергаясь опасности. Парижские теракты ускорили процесс быстрого разворота, который уже начался. Норвегия поспешно начала менять свою политику предоставления убежища, а через две недели после парижских событий даже Швеция объявила, что отныне будет вводить проверки на своих границах. Отныне люди, въезжающие в страну, должны будут предъявлять удостоверение личности. Это было объявлено так, будто никто никогда не слышал о подобном. Когда заместитель премьер-министра Швеции, представительница партии «зеленых» Эса Ромсон, делала это заявление, она расплакалась.

В свою очередь, президент Олланд объявил, что Франция находится в состоянии войны «дома и за рубежом». Страна немедленно активизировала свою бомбардировочную кампанию против позиций Исиды в Сирии. Но за границей было легче всего. Сложнее оказалось дома. В стране было немедленно введено чрезвычайное положение, которое сохранялось неопределенное время. После терактов французская полиция провела 168 рейдов по всей стране за два дня. В ходе рейда в Лионе была обнаружена ракетная установка. Рейд в Сен-Дени завершился тем, что женщина подорвала себя с помощью жилета смертника. Один из террористов Bataclan, как оказалось, жил в тени Шартрского собора. Как и после январских нападений на редакции Charlie Hebdo и кошерный супермаркет, французские политики понимали, что в этот момент избирателей волнует вопрос безопасности. Но они также понимали, что французская общественность вполне может задумываться над более глубокими вопросами, связанными с тем, как их страна вообще оказалась в такой ситуации.

Менее чем через две недели после терактов Мануэль Вальс, премьер-министр Франции, заявил, что Франция не примет более 30 000 просителей убежища в течение следующих двух лет. После встречи с канцлером Меркель в Париже Вальс резко заявил: «Это не Франция сказала „Приезжайте!“». В то время как канцлер Меркель продолжала настаивать на важности соблюдения системы квот для каждой страны, г-н Валс заявил журналистам: «Мы не можем больше принимать беженцев в Европе, это невозможно». Позже его офис заявил, что в переводе произошла ошибка, и он хотел сказать, что Европа больше не может принимать «столько беженцев».

Как и в Великобритании и других европейских странах, французская общественность была вправе скептически относиться к подобной риторике и заявлениям. На протяжении десятилетий они слышали одно и то же обо всем, что касалось иммиграции и интеграции. Поскольку процент населения, родившегося за границей, продолжал расти с каждым годом, французские политики, как и их коллеги по всему континенту, соревновались в том, кто будет жестче высказываться по этому вопросу. На протяжении 1970-х и 1980-х годов Валери Жискар д'Эстен, Франсуа Миттеран и их коллеги соревновались друг с другом в том, чтобы казаться более строгими, чем другие, по этим вопросам. В 1984 году Жак Ширак, тогдашний мэр Парижа, публично предупредил: «Если сравнить Европу с другими континентами, то это ужасает. С точки зрения демографии Европа исчезает. Через двадцать или около того лет наши страны опустеют, и независимо от нашей технологической мощи мы будем неспособны ее использовать».

В 1989 году премьер-министр-социалист Мишель Рокар заявил в телевизионном интервью по вопросу о предоставлении убежища, что Франция «не может принять все несчастья мира». Далее Рокар похвастался количеством людей, которых, по его словам, его правительство выдворило из страны, и тщетно пообещал еще больше выдворений в ближайшие годы. Как и Миттеран до него, Рокар сыграл на том, что к тому времени стало ловким предвыборным маневром французских левых в преддверии выборов. Все эти заявления были частью политической игры. Лишь немногие из них имели какое-либо влияние в реальности.

В 1985 году, когда Жан Распай и Жерар Дюмон писали свою статью о том, как будет выглядеть Франция в 2015 году, французские левые при Франсуа Миттеране были в замешательстве. Его переход от крайне социалистической к более свободной рыночной экономической политике стал политической катастрофой, оттолкнув от него профсоюзный класс, который составлял его крупнейший электорат. Левые уже были расколоты на социалистов и коммунистов Жоржа Марше, и в преддверии парламентских выборов 1986 года казалось, что при избирательной системе Пятой республики левые не смогут победить. Опыт президента Миттерана в качестве министра в Четвертой республике научил его маневрировать на выборах, поэтому в середине 1980-х годов он разработал план по уничтожению правых и захвату президентского кресла на выборах 1988 года. План состоял в том, чтобы заставить социалистический парламент принять новый избирательный закон, основанный на пропорциональном представительстве, и обеспечить, чтобы иммиграция стала огромной проблемой.

В этот момент Жан-Мари Ле Пен и его антииммигрантская партия «Национальный фронт» оказались исключительно полезны Миттерану, который позаботился о том, чтобы Ле Пену, которого до этого держали на самых дальних подступах, было предоставлено как можно больше возможностей. Впервые Ле Пен стал получать регулярные приглашения на телевидение, и его поощряли высказывать свои взгляды. Обратной стороной было то, что организованное социалистами антирасистское движение («Touche pas à mon pote») также получило максимальную известность. В процессе Миттеран устроил так, что поврежденные левые создали поврежденных правых. Он знал, что Национальный фронт может только навредить правым и заставить голоса избирателей уходить в другую сторону, и что ни одна правая партия никогда не сможет заключить союз с Национальным фронтом или даже сейчас не осмелится приблизиться к линии Национального фронта по вопросам иммиграции, национальной идентичности и патриотизма. Если бы они это сделали, Миттеран знал, что их тоже заклеймят как фашистов, расистов и предателей ценностей Республики.

План Миттерана настолько хорошо сработал в 1986 и 1988 годах, что он оставался стратегией левых на протяжении всех последующих лет. На каждых выборах сильная позиция Национального фронта оставалась лучшим способом не допустить правых к власти и гарантировать, что правые смогут лишь кивать на проблемы иммиграции и идентичности, не становясь при этом токсичными. Все это время Миттеран и его преемники слева подчеркивали, как жестко они собираются бороться с иммиграцией. Тем не менее, мигрантские общины Франции постоянно росли. В конце концов политики правого мейнстрима также попытались сделать себе имя, заявив о жесткости в отношении иммиграции.

В 1993 году, будучи министром по делам иммиграции, Шарль Паскуа объявил, что Франция закроет свои границы и станет страной с «нулевой иммиграцией». В 1993 году он хвастался предстоящими репрессиями против нелегальных иммигрантов: «Когда мы отправим домой несколько плантаций, даже лодок и поездов, мир поймет это». Но сомнительно, что он верил в это даже в то время. «Проблемы иммиграции стоят перед нами, а не позади нас», — сказал тот же Чарльз Паскуа некоторое время спустя, признавая, что в недалеком будущем десятки миллионов молодых людей в Африке, у которых «нет будущего», скорее всего, захотят отправиться на север.[179]

Французские политические дебаты в эти годы были одновременно уникальными и абсолютно показательными для Европы. На протяжении всех этих десятилетий, вместо того чтобы решать более масштабные проблемы, порожденные массовой миграцией, основные партии Западной Европы концентрировались на мелких, символических вопросах. Иногда это было хвастовство. Иногда это были специально подготовленные «репрессии» против нелегальных мигрантов. По-видимому, считалось, что такие вопросы не только позволят политикам выглядеть так, будто они проявляют особую жесткость, но и выпустят определенное количество общественного пара. Светские традиции Франции привели к тому, что споры о том, как одеваются люди, стали особыми темами для обсуждения.

Первые дебаты по поводу головных платков во Франции возникли в 1989 году, когда школьницы из городка Креил, расположенного к северу от Парижа, начали носить платок в школу, а школа запретила им это делать. В ходе последовавших дебатов тогдашнее правительство рекомендовало отдельным школам самим определять политику в отношении головных платков. К этому вопросу вернулись в 2000-х годах, когда растущая популярность головного платка во французском обществе и необходимость правительства видеть, что оно что-то делает, заставили президента Ширака (в 2004 году) принять закон, запрещающий ношение заметных религиозных символов в общественных зданиях. Французское государство приняло решение о запрете ношения таких символов в государственных школах или судах не потому, что среди французских евреев стало больше людей, носящих киппу, а среди христиан — маленькие крестики на ожерелье. Скорее, это решение было принято в связи с увеличением числа женщин в хиджабах, появляющихся на публике. Понимая, что рост числа носящих головной платок символизирует всплеск консервативных мусульманских настроений, где бы он ни происходил, французское правительство решительно провело черту, пытаясь остановить тенденцию, и решило, что связывать с ней все остальные религии — это достойная жертва.

Несколько лет спустя, в 2009 году, жители Швейцарии поставили, по их мнению, достойный знак в этом вопросе. Поправка к конституции, запрещающая строительство минаретов в стране, была вынесена правительством Швейцарии на плебисцит и одобрена 57,5 % против 42,5 %. В следующем году у преемника Ширака, Николя Саркози, появилась возможность сделать проблему покрытий для полных лиц актуальной. В 2010 году был принят законопроект, который сделал незаконным ношение покрытий на все лицо в общественных местах, таких как улицы и торговые центры. Наконец, летом 2016 года ряд французских городов запретил ношение так называемых «буркини» на своих пляжах. Хотя высший административный суд страны приостановил действие запрета, тема буркини доминировала в новостях августа 2016 года. Одним из городов, запретивших эту одежду (которая обнажает лицо, но не тело), стала Ницца. В своем роде это было дистилляцией французского решения вопросов, возникающих в связи с массовой иммиграцией.

За месяц до запрета буркини в Ницце тунисец Мохамед Лахуайедж-Бухлель въехал на грузовике в толпу людей на набережной, праздновавших День взятия Бастилии. В тот вечер на Английской набережной погибли 86 человек, еще столько же получили ранения. Впоследствии группировка Изис заявила, что террорист совершил нападение в ответ на свой призыв совершать подобные атаки в любой точке Европы. Французское правительство в очередной раз продлило чрезвычайное положение, действовавшее в стране с ноября прошлого года, но характерно, что в течение нескольких недель после такого злодеяния самые громкие общественные дебаты велись вокруг исламского купальника, который был изобретен всего десять лет назад. Заманчиво было зацепиться за такие сравнительные мелочи, потому что все более важные вопросы остались без ответа. Вы можете остановить людей от приобретения автоматов Калашникова, но как остановить их от приобретения грузовиков? Вы можете остановить приток экстремистов в вашу страну, но что делать с экстремистами, которые уже стали ее гражданами?

Научиться жить с этим

Бойня в Ницце стала лишь первой из целого ряда нападений, которые происходили практически ежедневно летом 2016 года. В понедельник после нападения в Ницце 17-летний проситель убежища по имени Мохаммед Рияд достал топор и нож в поезде в Баварии (Германия), выкрикнул «Аллаху Акбар» и начал наносить удары по своим пассажирам. Он тяжело ранил пять человек, после чего был застрелен полицией. Выяснилось, что нападавший присягнул на верность Исиде. Также выяснилось, что, хотя он утверждал, что является выходцем из Афганистана, когда просил убежища в Германии, записи его разговоров говорят о том, что на самом деле он был выходцем из Пакистана. Если Франция не умела обсуждать такие вопросы, то Германия оказалась хуже некуда. В ходе публичной дискуссии, последовавшей за нападением на поезд, депутат от партии зеленых Ренате Кюнаст задалась вопросом, почему полицейские в поезде убили нападавшего, а не выстрелили в него, чтобы ранить.

На следующий день некий Мохамед Буфаркуш с криком «Аллаху Акбар» («Аллах — величайший») зарезал француженку и трех ее дочерей (8, 12 и 14 лет) недалеко от Монпелье во Франции, очевидно, за то, что они «нескромно» оделись. Преступник родился в Марокко. Через несколько дней после этого ребенок иранских иммигрантов в Мюнхене Али Дэвид Сонболи убил девять человек в результате стрельбы, начавшейся с семи подростков в ресторане McDonald's. Его мотивы остаются неясными. Через несколько дней сирийский проситель убежища использовал мачете, чтобы зарубить беременную женщину до смерти в Штутгарте, что, как сообщалось, было преступлением на почве страсти. На следующий день другого сирийского просителя убежища, Мохаммада Далила, не пустили на музыкальный фестиваль в Ансбахе (Бавария), потому что у него не было билета. Оказалось, что у него при себе была бомба, начиненная гвоздями и шурупами, которую он взорвал возле винного бара. Чуть более 24 часов спустя двое мужчин, выкрикивавших имя Изиды, вошли в церковь в Руане во время мессы, взяли в заложники монахинь и прихожан и зарезали священника, отца Жака Хамеля. Одна из присутствовавших при этом монахинь рассказала, что двое 19-летних убийц — Адель Кермиш и Абдель Малик Петижан — улыбались, перерезая ножом горло священника, давая ему истечь кровью и записывая, как они скандируют арабские лозунги над его умирающим телом. Последними словами умирающего священника были «Уходи, сатана».

Некоторые из этих нападений были совершены людьми, прибывшими в Европу во время волны мигрантов последних лет. Другие нападения были совершены людьми, родившимися в Европе. Поиск простых ответов был как всегда неуловим. Те, кто хотел свалить вину за терроризм на отсутствие интеграционных стратегий в Европе, не могли объяснить, какой смысл ввозить такое количество новых людей на континент, который так плохо интегрирует своих прежних соотечественников. Те, кто хотел говорить только о недавней волне мигрантов, не могли объяснить, почему даже люди, родившиеся и выросшие в Европе, могут совершать такие теракты. Те, кто пытался объяснить мотивы, были поражены широтой охвата целей. Те, кто считал, что сотрудники бурно секуляристского и антитеистического журнала Charlie Hebdo в каком-то смысле «получили по заслугам» в январе 2015 года, не могли объяснить, чем священник, читающий мессу, заслужил быть убитым у своего алтаря восемнадцать месяцев спустя. 46-летняя парижанка, опрошенная после парижских терактов в ноябре 2015 года, нечаянно подвела итог той кривой обучения, на которой находилось ее общество. Неудачно употребив слово «только», она сказала: «Эти нападения затронули каждого парижанина. Раньше это касалось только евреев, писателей или карикатуристов».[180]

Если все это и было ужасно для представлений Европы о себе и своем будущем, то ей еще предстояло обнаружить и худшее. Террористические атаки, возможно, дали обществу самый явный повод для растущего беспокойства. Но не менее, а в чем-то даже более серьезные опасения возникли из-за чего-то, что, возможно, было еще более неприметным. Почти все могли распознать террористический акт, когда он произошел, даже если они могли спорить о его причинах. Но наряду с растущими опасениями по поводу безопасности, которые, как все согласились, требовали решения, возникла другая тема, которую никто не хотел обсуждать и все боялись затрагивать.

На протяжении 2000-х годов вопрос о сексуальных нападениях на местных женщин со стороны банд иммигрантов был открытым секретом. Об этом никто не хотел говорить и слышать. Даже упоминать об этом было как-то низко и неприлично. Даже намек на то, что темнокожие мужчины склонны к насилию над белыми женщинами, казалось, настолько явно исходил из какого-то одиозного расистского текста, что, во-первых, невозможно было даже представить, что это может происходить, а во-вторых, что это следует обсуждать. Британские чиновники были настолько напуганы даже упоминанием о подобных преступлениях, что в течение многих лет все ветви власти не реагировали на них. Когда те же явления происходили на континенте, возникали точно такие же опасения и проблемы.

Даже упоминание того факта, что в 2015 году большинство прибывших в Европу в последнее время были молодыми мужчинами, вызывало осуждение. Вопрос о том, могли ли все эти люди привезти с собой современные взгляды на женщин, был неуместен (точно так же, как и в Британии), потому что, казалось, это говорило о каком-то низком, расистском обвинении. Страх впасть в расовые клише или пострадать от обвинений в расизме не позволял властям и европейской общественности признать наличие проблемы, которая распространилась по всему континенту. И чем больше беженцев принимала страна, тем острее становилась эта проблема.

Даже в 2014 году в Германии росло число сексуальных нападений на женщин и мальчиков. Среди них изнасилование 20-летней немки в Мюнхене 30-летним сомалийским просителем убежища, изнасилование 55-летней женщины в Дрездене 30-летним марокканцем, попытка изнасилования 21-летней немки в Мюнхене 25-летним сенегальским просителем убежища, изнасилование 17-летней девушки в Штраубинге 21-летним просителем убежища из Ирака, изнасилование 21-летней немки под Штутгартом двумя просителями убежища из Афганистана и изнасилование 25-летней немки в Штральзунде 28-летним просителем убежища из Эритреи. Хотя эти и многие другие дела дошли до суда, многие другие, разумеется, не были рассмотрены.

Одновременно с ростом числа случаев изнасилования немцев увеличилось количество изнасилований и сексуальных нападений в приютах для беженцев. В 2015 году немецкое правительство испытывало такую нехватку жилья для размещения мигрантов, что поначалу не смогло обеспечить изолированные приюты для женщин. Несколько женских правозащитных групп обратились в региональный парламент Гессена с письмом, в котором сообщили, что последствиями такой организации приютов стали «многочисленные изнасилования и сексуальные нападения». «Мы также получаем все больше сообщений о принуждении к проституции. Следует подчеркнуть, что это не единичные случаи». В последующие недели изнасилования были зафиксированы в приютах для беженцев по всей Баварии. И, как и в Британии за десять лет до этого, власти были настолько обеспокоены последствиями этих фактов, что в ряде случаев были уличены в их намеренном сокрытии. В Детмольде, где проситель убежища изнасиловал 13-летнюю девочку-мусульманку, местная полиция хранила молчание по поводу нападения. В расследовании газеты Westfalen-Blatt утверждалось, что местная полиция регулярно скрывает случаи сексуальных нападений на мигрантов, чтобы не дать повода для критики политики открытых дверей, проводимой правительством. Тем не менее изнасилования детей были зафиксированы во многих городах, в том числе в одном из заведений Бремена.

По мере увеличения числа случаев в течение 2015 года немецкие власти в конце концов не смогли сдержать растущее число сообщений об изнасилованиях немецких женщин и мальчиков недавними беженцами. Среди них — изнасилование 16-летней девушки в Меринге, 18-летней девушки в Хамме, 14-летнего мальчика в Хайльбронне и 20-летней женщины в Карлсруэ. В ряде случаев, включая случай в Карлсруэ, полиция хранила молчание, пока об этом не узнала местная газета. Бесчисленное множество других случаев нападений и изнасилований было зарегистрировано в Дрездене, Райсбахе, Бад-Кройцнахе, Ансбахе, Ханау, Дортмунде, Касселе, Ганновере, Зигене, Ринтельне, Менхенгладбахе, Хемнице, Штутгарте и других городах по всей стране.

В конце концов, эта неприличная тема настолько приелась, что в сентябре 2015 года власти Баварии начали предупреждать местных родителей, чтобы они следили за тем, чтобы их дочери не носили на публике никакой откровенной одежды. «Откровенные топы или блузки, короткие шорты или мини-юбки могут привести к недоразумениям», — говорилось в одном из писем для местных жителей. В некоторых баварских городах, в том числе в Меринге, полиция предупредила родителей, чтобы они не позволяли своим детям выходить на улицу одним. Местным женщинам рекомендовали не ходить на вокзал без сопровождения. Начиная с 2015 года ежедневно поступали сообщения об изнасилованиях на улицах Германии, в общественных зданиях, общественных купальнях и многих других местах. Аналогичные сообщения поступали из Австрии, Швеции и других стран. Но везде тема изнасилований оставалась подпольной, скрывалась властями и рассматривалась большинством европейских СМИ как не заслуживающая внимания новость.

Необычно, что в декабре 2015 года газета The New York Times сообщила о занятиях, которые Норвегия проводила для мигрантов, добровольно вызвавшихся обучиться обращению с женщинами. Эти уроки были направлены на борьбу с растущей в Норвегии проблемой изнасилований, объясняя беженцам, что, например, если женщина улыбнулась им или оделась так, что обнажила часть тела, это не значит, что ее можно изнасиловать. Эти уроки для людей, которые (по словам одного из организаторов) никогда раньше не видели женщин в мини-юбках, а только в парандже, привели некоторых из них в замешательство. Один 33-летний проситель убежища объяснил: «У мужчин есть слабости, и когда они видят, что кто-то улыбается, это трудно контролировать». По его словам, в его собственной стране Эритрее, «если кто-то хочет женщину, он может просто взять ее, и его не накажут».[181] Это столкновение сексуальных культур кипело в Европе уже много лет, но для мейнстрима это была неприличная, вредная тема для обсуждения. И только в последний день 2015 года оно вырвалось наружу в таком масштабе, что его уже нельзя было игнорировать.

Но даже о событиях в Кельне в новогоднюю ночь 2015 года информация просачивалась медленно. Сначала основные СМИ не сообщили о событиях, и только через несколько дней благодаря блогосфере континент, не говоря уже об остальном мире, узнал о произошедшем. В одну из самых оживленных ночей года, когда город праздновал, толпы мужчин численностью до 2000 человек совершили сексуальное нападение и ограбили около 1200 женщин на главной площади перед центральным железнодорожным вокзалом и собором Кельна, а также на прилегающих улицах. Вскоре выяснилось, что подобные нападения произошли и в других немецких городах, от Гамбурга на севере до Штутгарта на юге. В течение нескольких дней после нападений, когда масштаб и серьезность событий стали очевидны, полиция Кельна и других городов упорно пыталась скрыть личности преступников. Только когда видео- и фотоматериалы с мест событий попали в социальные сети и получили подтверждение в СМИ, полиция признала, что все подозреваемые были выходцами из Северной Африки и Ближнего Востока. В Германии в 2016 году, как и в Великобритании в начале 2000-х годов, страх перед последствиями выявления расового происхождения нападавших взял верх над стремлением полиции выполнять свою работу.

Все это было частью закономерности, которая будет продолжаться и казаться бесконечной. В течение 2016 года изнасилования и сексуальные нападения охватили все шестнадцать федеральных земель Германии. Нападения происходили буквально каждый день, и большинство преступников так и не были найдены. По словам министра юстиции Германии Хайко Мааса, лишь десятая часть изнасилований в Германии регистрируется, а из тех, что доходят до суда, только 8 % заканчиваются обвинительным приговором. Кроме того, из этих дел вытекает еще несколько проблем, и не в последнюю очередь то, что, похоже, официальные власти стараются замалчивать данные о преступлениях, в которых подозреваемыми могут быть мигранты. Как в конце концов признала газета Die Welt, это было «явление в масштабах всей Германии».[182] Как и в Британии десятилетием ранее, выяснилось, что к этому причастны немецкие «антирасистские» группы. В данном случае они оказали давление на немецкую полицию, чтобы та убрала расовые идентификаторы из всех обращений к подозреваемым из-за риска «заклеймить» целые группы людей.

Также существует любопытная проблема — не только в Германии — когда некоторые женщины и даже девушки, подвергшиеся нападению, пытаются скрыть личности нападавших. Один из самых ярких случаев связан с 24-летней женщиной, которая была изнасилована тремя мигрантами в Мангейме в январе 2016 года. Сама она была наполовину турчанкой и в момент нападения утверждала, что нападавшие — граждане Германии. Лишь позже женщина, которая также являлась представителем немецкого левого молодежного движения, призналась, что солгала о личности нападавших, потому что не хотела, чтобы «способствовал разжиганию агрессивного расизма». В открытом письме к нападавшим она извинилась перед ними и написала:

Мне нужна была открытая, дружелюбная Европа. Такую, в которой я мог бы с удовольствием жить и в которой мы оба были бы в безопасности. Мне очень жаль. Мне невероятно жаль нас обоих. Ты, ты не в безопасности здесь, потому что мы живем в расистском обществе. Я, я не в безопасности здесь, потому что мы живем в сексистском обществе. Но что действительно заставляет меня сожалеть, так это обстоятельства, при которых сексистские и переходящие границы действия, совершенные по отношению ко мне, приводят к тому, что вы оказываетесь в окружении все более агрессивного расизма. Обещаю вам, я буду кричать. Я не позволю, чтобы это продолжалось. Я не буду безучастно наблюдать за тем, как расисты и неравнодушные граждане называют вас проблемой. Вы не проблема. Вы вообще не проблема. Чаще всего вы — замечательный человек, который заслуживает свободы и безопасности, как и все остальные.[183]

Германия — не единственная страна, где происходят подобные вещи. Летом 2015 года молодая активистка движения «Без границ», работавшая на пропускном пункте Вентимилья между Италией и Францией, подверглась групповому изнасилованию группой суданских мигрантов. Ее товарищи по движению «Без границ» убедили ее замолчать это нападение, чтобы не навредить их делу. Когда женщина все-таки призналась в нападении, они обвинили ее в том, что она заявила о собственном изнасиловании из «злобы».[184]

В Германии, как и во всей Европе, поиск ответов на возникающие проблемы часто возлагался на местные власти. Они должны были не только найти свободные помещения, но и разработать соответствующую политику. Мэр города Тюбинген решил проблему участившихся случаев изнасилования женщин и детей в местных плавательных бассейнах, призвав больше мигрантов стать обслуживающим персоналом. Как он написал в Facebook: «Наш муниципалитет принял отличную профилактическую и интеграционную меру. У нас есть сирийский спасатель, который на арабском языке авторитетно объясняет, какое поведение допустимо, а какое нет».[185] Общественность также должна была найти ответы на проблему, которую поставили перед ней политики, — и при этом знать, что даже если политика внезапно изменится, последствия для общества будут необратимыми.

Что, в конце концов, может сделать любое правительство, осознав, что его политика приводит к подобным последствиям? Ответ Германии, как и ответы правительств по всему континенту на протяжении многих лет, заключался в том, чтобы заняться конкретной частью проблемы. Подобно тому, как французские правительства ввели запрет на ношение головных платков, бурок и буркини, немецкие власти сосредоточились на узком вопросе борьбы с терроризмом. В период до и после кризиса с мигрантами их спецслужбы вели впечатляющую слежку за людьми, которых считали причастными к наиболее радикальным движениям. По сравнению с французами или бельгийцами способности немцев в этой области вызывали восхищение во всей Европе. Однако такой успех также не позволял вести дискуссию в узком кругу. Немецкие политики, как и специалисты по борьбе с терроризмом, сосредоточились на исключительно ограниченных вопросах, таких как так называемые «пути радикализации», которые обсуждались во всех странах, но стали центральными в немецкой дискуссии. Выросла фальшивая наука, в то время как политики все время упускали из виду более важные вопросы, которые давно задавала себе широкая общественность. Ведь общественность, похоже, знала то, что не могли признать чиновники: «радикализация» берет свое начало в определенном сообществе, и пока это сообщество растет, будет расти и «радикализация». В конце концов, существовала причина, по которой европейская страна с самым высоким уровнем мусульманской общины на душу населения — Франция — страдала от наибольшего числа нападений «радикалов», в то время как такая страна, как Словакия, например, не испытывала подобных проблем.

В такие моменты разрыв между тем, что видит общество, и тем, что могут сказать политики, не говоря уже о том, чтобы сделать, становился опасно большим. Опрос Ipsos, опубликованный в июле 2016 года, изучал отношение населения к иммиграции. Он показал, как мало людей считают, что иммиграция оказала хорошее влияние на их общество. На вопрос «Как вы считаете, иммиграция в целом оказала положительное или отрицательное влияние на вашу страну?» в каждой стране оказалось чрезвычайно мало людей, считающих, что иммиграция оказала положительное влияние на их страну. Британия демонстрирует сравнительно позитивное отношение: 36 процентов людей заявили, что считают иммиграцию очень или довольно позитивным влиянием на их страну. В то же время только 24 % шведов считают так же, и только 18 % немцев. В Италии, Франции и Бельгии только 10–11 процентов населения считают, что иммиграция оказала даже довольно положительное влияние на их страны.[186]

После такого всплеска миграции, после десятилетий вариаций на одну и ту же тему, как могли европейские правительства рассчитывать на то, что к ним прислушаются, даже когда они с большой силой и решимостью говорили о проблемах иммиграции и интеграции? Помимо того, что для такого правительства, как немецкое, это означало бы отказ от политики, принятой всего несколькими месяцами ранее, существует проблема, связанная с тем, что риторика уже давно иссякла. Она была исчерпана политиками по всей Европе, как правыми, так и левыми — Майклом Говардом и Гордоном Брауном, Мишелем Рокаром и Николя Саркози. Европейцы десятилетиями наблюдали разрыв между риторикой и реальностью — раздутые претензии и одновременную неправдоподобность этих претензий. Они даже слышали риторику «отправить их обратно» — как бы отвратительна она ни была — и понимали, что она не более правдива, чем все остальные утверждения.

В 1992 году к южным берегам Испании стали причаливать нелегальные лодки с мигрантами. Политика правительства заключалась в том, чтобы возвращать марокканцев, незаконно проникших в Испанию, и с правительством Марокко, которое было сравнительно дружелюбным и отзывчивым, все еще сохранялись договоренности. Но правительство в Рабате отказалось принимать обратно всех не марокканцев, отплывших от их берегов. И хотя таких нелегалов можно было задержать в Испании на срок до 40 дней, затем им выдавали документы на высылку, и они должны были покинуть страну в течение еще 30 дней. Как и в предыдущие, так и в последующие годы, подавляющее большинство оставалось, с документами на высылку или без них. Один из репортеров, освещавших эту ситуацию в 1992 году, взял интервью у 19-летнего выходца из Алжира. Куда он направляется? «У меня много родственников во Франции», — ответил он. А как он туда добирается? Конечно, через горы. Он отправил свой паспорт родственникам по почте, чтобы его не конфисковали на сайте. Почти все остальные люди, также временно задержанные испанскими властями, были выходцами из стран Африки к югу от Сахары, и все они говорили, что, как только их освободят из-под стражи, они отправятся на север.[187] Тогда, как и сейчас, испанские и марокканские власти объявили о новых сделках, рамочных программах и решениях. Тогда, как и сейчас, способность многих чиновников со всех сторон закрывать глаза на торговлю людьми, а также решение, что, когда мигранты окажутся в Европе, проще позволить им двигаться дальше на континент, сделали все эти сделки и решения чуть ли не более чем бессмысленными.

Та же история разыгралась по всей Европе. Даже подняв иммиграцию до уровня, меняющего положение в стране, Тони Блэр иногда хотел выглядеть жестким в отношении иммиграции. В 2000 году в Соединенном Королевстве насчитывалось 30 000 просителей убежища, которым не удалось получить убежище, — треть от 90 000 просителей убежища в 1999 году. В том же году из страны было выдворено только 7645 просителей убежища, не получивших его. Цель была признана невыполнимой, слишком разобщающей, политически сложной и финансово затратной.[188] Правым партиям, опасающимся приписывания им низменных мотивов, по-прежнему было еще труднее взять проблему в свои руки. В 2013 году (при правительстве консерваторов) Министерство внутренних дел организовало несколько фургонов с рекламными плакатами по бокам, чтобы объехать шесть районов Лондона, где проживало много нелегальных иммигрантов. Плакаты гласили: «Находитесь в Великобритании нелегально? Возвращайтесь домой или подвергнитесь аресту», после чего указывался номер правительственной телефонной службы помощи. Плакаты сразу же стали политически ядовитыми. Теневой министр внутренних дел лейбористов Иветт Купер назвала их «разделяющими» и «позорными». Кампания Liberty не только назвала послание фургонов «расистским», но и «незаконным». Через несколько месяцев стало известно, что пилотная схема успешно убедила только 11 нелегальных иммигрантов добровольно покинуть страну. Тогдашний министр внутренних дел Тереза Мэй признала, что схема была ошибочной и слишком «грубой», и ее не стали повторять. Конечно, эта схема не была направлена на то, чтобы действительно убедить до миллиона нелегальных мигрантов в Великобритании вернуться домой, а на то, чтобы успокоить остальную часть населения в том, что их правительство действует жестко. Последующие попытки арестовать нелегальных рабочих-мигрантов были встречены яростным и решительным сопротивлением на улицах со стороны левых активистов. О том, что все это было фарсом, можно судить по тому, что во всей Британии имеется всего около 5000 мест для содержания под стражей, а число принудительных выдворений достигает лишь около 4000 в год: это примерно равные трети заключенных, неудавшихся просителей убежища и иммиграционных преступников.

Задолго до разгара миграционного кризиса чиновники уже отказались от идеи депортации даже для большинства несостоявшихся просителей убежища. Поэтому неудивительно, что, как только кризис разразился, даже те, кто оказался в Европе без законного права на убежище, рассчитывали остаться. Когда последствия кризиса стали захлестывать их, в 2016 году правительства Германии и Швеции начали делать вид, что у них есть система, которая сможет обрабатывать прибывающих и просителей и решать, кто должен остаться, а кто уехать. Не говоря уже о том, что у них не было никакой работающей системы для определения прибывших, они даже не добились успеха в работе с теми, чьи заявления были отклонены. Мохаммад Далиль, совершивший первый в Германии теракт возле винного бара в Ансбахе в июле 2016 года, зарегистрировался как беженец в Болгарии, и немецкие власти приказали ему вернуться туда в 2014 и еще раз в 2016 году. Как и в Швеции, где левые группы пытались сорвать высылку всех несостоявшихся просителей убежища, политик из левой партии Die Linke признался впоследствии, что вмешался на стороне Далиля, чтобы предотвратить его высылку из Германии обратно в Болгарию.

В августе 2016 года на двух бельгийских женщин-полицейских в Шарлеруа напал на улице алжирец с мачете и криками «Аллаху Акбар». Как выяснилось, нападавший был связан с Исидой. После нападения государственный секретарь Бельгии по вопросам предоставления убежища, миграции и упрощения административных процедур Тео Франкен сообщил, что нападавший находился в Бельгии с 2012 года. Ему дважды выдавались предписания о депортации, но между Бельгией и Алжиром не существует договоренности о репатриации, а в бельгийских охраняемых центрах содержания под стражей нет мест.

Такие истории — о людях, известных своей причастностью к террористическим актам, — легко выявить. Но истории обычных мигрантов, которые сотнями тысяч просто остались и о которых забыли, — вот настоящая история, стоящая за этими заголовками. В январе 2016 года два политика раскрыли истинный масштаб этой катастрофы. В интервью голландскому телевидению Франс Тиммерманс, вице-президент Европейской комиссии, признал, что большинство людей, приехавших в Европу в прошлом году, были не просителями убежища, а экономическими мигрантами. Ссылаясь на данные пограничного агентства ЕС Frontex, Тиммерманс признал, что по меньшей мере 60 процентов прибывших в 2015 году были экономическими мигрантами, у которых не больше прав находиться в Европе, чем у кого-либо еще в мире. Что касается выходцев из североафриканских государств, таких как Марокко и Тунис, то они, по словам Тиммерманса, «являются людьми, у которых, как вы можете предположить, нет причин просить статус беженца».

Затем министр внутренних дел Швеции Андерс Игеман признал, что из примерно 163 000 человек, прибывших в Швецию за год до этого, только около половины имели законные права на пребывание в стране. Г-н Игеман рассказал о количестве самолетов, которые придется зафрахтовать шведскому правительству, и предупредил, что на вывоз этих людей может уйти несколько лет. О тех иммигрантах, прибывших в Швецию в 2015 году, которые, по мнению правительства, не должны там находиться, он сказал: «Мы говорим о 60 000 человек, но их число может возрасти до 80 000». Страшно подумать, что правительство может прийти к такому пониманию только после того, как впустило в свою страну столько людей.

В итоге немецкое правительство вынуждено было обратиться в частную консалтинговую компанию McKinsey's с просьбой проанализировать собственную программу репатриации. Возможно, ему нужен был свежий взгляд, чтобы проанализировать созданный им беспорядок. Даже та программа, которая существовала, как правило, проваливалась. Когда правительство попыталось депортировать 300 неудачливых пакистанских просителей убежища в страну их происхождения, Пакистан просто отказался их принять, и Германия забрала их обратно. По состоянию на конец мая 2016 года в Германии насчитывалось более 220 000 человек, в отношении которых были приняты решения о депортации. Только 11 300 из них были депортированы в другие страны, включая страну их первого въезда (например, Болгарию). И когда министр внутренних дел Германии Томас де Мезьер похвастался в парламенте: «Это гораздо больше, чем в прошлые годы», он лишь показал, насколько мизерными были усилия предыдущих лет.

Ведь если цифра Тиммерманса/Фронтекса верна, а оценки немецкого правительства о количестве прибывших в 2015 году верны, то это означает, что Германия должна готовиться к депортации около 750 000 человек, прибывших только в 2015 году. Никто в бюрократическом аппарате немецкого правительства не был и никогда не будет готов к подобным действиям. Точно так же, как шведское правительство действительно собиралось депортировать 80 000 фальшивых просителей убежища из своей страны только в 2015 году. Все в Швеции и Европе знали, что они даже не попытаются сделать это. Массовые депортации из Европы не стояли на повестке дня ни в 2015, ни в 2016 году, как не стояли они и в любое другое время в послевоенный период. Европейские политики не могли признать того, что знает каждый мигрант, пересекающий Средиземное море, и что осознало большинство европейских граждан, а именно: как только вы попали в Европу, вы там останетесь.

Более того, Европа остается мировым лидером в том, что не только позволяет людям оставаться, но и помогает им бороться с государством, даже если они находятся там нелегально. К 2016 году Британии так и не удалось депортировать человека, разыскиваемого в Индии за два взрыва в 1993 году. Болтонский зеленщик Тайгер Ханиф прибыл в Британию нелегально в 1996 году и сумел получить от британских налогоплательщиков более 200 000 фунтов стерлингов в виде юридической помощи, чтобы избежать репатриации.[189] И на этом безумие континента не заканчивается. Когда бельгийские следователи изучили исполнителей многочисленных террористических заговоров, осуществленных бельгийскими гражданами, они обнаружили, что многие из них замышляли свои нападения, находясь при поддержке государства. Так, Салах Абдеслам, главный оставшийся в живых подозреваемый в совершении парижских терактов в ноябре 2015 года, в период, предшествовавший терактам, получил пособие по безработице на сумму 19 000 евро. Последнее пособие он получил всего за несколько недель до нападения. Таким образом, европейские общества стали одними из первых в истории, кто платит людям за нападения.

Разумеется, речь идет лишь о самых громких случаях — о людях, о которых становится известно, потому что они занимались террором. Из сотен тысяч людей, прибывших в Италию в 2015 году, около половины попросили убежища в стране. Было издано около 30 000 распоряжений о высылке, но даже половина из них не была приведена в исполнение. Это те, о ком знает Италия. Никто в Европе не имеет ни малейшего представления о том, где сегодня находятся 50 процентов людей, которые не просили убежища в Италии в 2015 году. Как только границы начали закрываться, давление стало нарастать на всех них. На итальянско-австрийской границе людей, которые явно не были итальянцами, не пускали в Австрию — вопреки протоколам, но как стандарт новой Европы. Другие продолжали пытаться ускользнуть от французских войск и попасть во Францию. Когда эти два маршрута были заблокированы, появилась возможность перебраться через горы в Швейцарию. Но в остальном эти узкие места продолжали оставаться проблемой Италии. Греция тоже оказалась запружена прибывающими иммигрантами. Там, где раньше поток высаживался и беспрепятственно двигался дальше, теперь от Болгарии до всех северных районов правительства пытались изменить свою политику. Но именно Греция и другие принимающие страны больше всего пострадали от последствий этих реверсов. Именно Греция не могла перевезти мигрантов на север и не могла отправить их обратно домой.

А что сказала по этому поводу женщина, которая больше всех виновата в этой неразберихе? В сентябре 2015 года канцлер Германии получала почетную докторскую степень в Бернском университете в Швейцарии. После короткой речи присутствующим было предложено задать вопросы. Женщина, примерно ровесница канцлера, вежливо спросила о том, что сказала Ангела Меркель. Минуту назад канцлер говорила об ответственности, которую несут европейцы перед беженцами. Но как насчет ответственности европейцев за благополучие других европейцев? Увеличение числа выходцев из исламских стран, прибывающих в Европу, явно беспокоит многих европейцев, сказала женщина. Как канцлер защитит европейцев и европейскую культуру от этого наплыва?

Меркель прочистила горло и сказала, что из-за большого количества боевиков из Европы, которые уехали в такие группировки, как Изида, европейцы не могут сказать, что все это не имеет к ним никакого отношения. Это было не то, о чем спрашивал ее собеседник. Но канцлер продолжила: «Страх — плохой советчик, как в личной, так и в общественной жизни». Затем, ссылаясь на свои собственные высказывания о том, что ислам является частью Германии, она сказала: «Мы обсуждаем, является ли ислам частью Германии. Когда у вас в стране четыре миллиона мусульман, я считаю, что не нужно спорить о том, являются ли мусульмане частью Германии, а ислам — нет, или же ислам также является частью Германии». То, что последовало за этим, было самым необычным.

Конечно, у всех нас есть возможность и свобода поклоняться своим религиям, — сказал канцлер:

И если я что-то упускаю, то это не значит, что я осуждаю кого-то за то, что он верен своей мусульманской вере, а скорее то, что тогда мы должны быть достаточно смелыми, чтобы сказать, что мы христиане, быть достаточно смелыми, чтобы сказать, что мы вступаем в диалог. Но при этом, пожалуйста, не забывайте о традициях — время от времени ходите на молебен, немного разбирайтесь в Библии и, возможно, умейте объяснить ту или иную картину в церкви. А если бы вы попросили написать в Германии эссе о том, что такое Пятидесятница, я бы сказал, что знания о христианском Западе не так велики. И впоследствии жаловаться на то, что мусульмане лучше знают Коран, мне кажется несколько странным. И, возможно, эти дебаты иногда приводят к тому, что мы задумываемся о своих собственных корнях и получаем немного больше знаний об этом.

Европейская история настолько богата драматическими и ужасными конфликтами, что мы должны быть очень осторожны, чтобы сразу же не начать жаловаться, если что-то плохое происходит где-то еще. Мы должны идти против этого, пытаться бороться с этим, но у нас нет абсолютно никаких оснований для высокомерия, я должен сказать. Я говорю это сейчас как канцлер Германии.[190]

В немецких СМИ Меркель высоко оценили смелость и мудрость этого ответа.

Усталость

Как это часто бывает, у немцев есть для этого слово: Geschichtsmüde, что означает «усталость от истории». Это то, что современный европеец может почувствовать практически в любой момент. Кто-то чувствует ее постоянно, а кто-то — волнами, часто в неожиданные моменты. Во время недавнего полета в Будапешт меня накрыла внезапная волна этого чувства после того, как я включил карту бортовой навигации на экране перед собой. Мы пролетали над Германией, и на движущейся карте мы оказались в центре треугольника городов: Нюрнберг, Регенсбург, Байройт.

В тот раз было легко определить слои: Нюрнберг, очевидно, из-за послевоенных процессов, а также «Мейстерзингеров»; Регенсбург — из-за недавнего внимательного и судьбоносного обращения Папы Бенедикта; Байройт — из-за высот и глубин культуры. Но больше всего наплыв многослойных мыслей вызвали две вещи: напоминание о том, как стар наш континент и как много на нем слоев истории. А следом за этим — то, что вызывает усталость: страх, что от всего этого никогда не удастся убежать и что эти истории всегда рядом, способные не только вырваться наружу, но и утянуть нас за собой. Не обязательно быть немцем, чтобы почувствовать это, хотя это и помогает.

Это не совсем новое явление. На протяжении столетий в Европе существовали термины, в том числе псевдомедицинские, для описания личной вялости и усталости, включая разновидности нервного истощения. В XIX веке возникла мода на диагноз «неврастения». Но даже в девятнадцатом веке истощение было связано не только с расшатанными нервами, но и с экзистенциальной усталостью. Она стала предметом обсуждения в немецкой мысли и литературе задолго до катастроф двадцатого века. В конце XIX — начале XX века об этом писали Фридрих Ницше, Зигмунд Фрейд, Томас Манн и Райнер Мария Рильке. В то время сложилось единое мнение, что скорость и разнообразие нагрузок означают, помимо прочего, истощение духа, характерное для современной жизни. Те, кто обращался к этой проблеме или страдал от нее, искали не только диагноз, но и лечение, и находили его в целом ряде изменений физического образа жизни — от физических упражнений до повышения культуры санатория, изменения диеты и евангелизации употребления мюсли. Другие искали решение проблемы за границей, определяя, что их вялость проистекает из особой «европейской усталости». Некоторые из этих людей искали ответы на свои проблемы на Востоке. Там уставшие европейцы могли искупать свои нервные души вдали от давящего груза собственного прошлого и настоящего.

В последующие десятилетия внимание к этой проблеме часто переосмысливалось, но никогда не исчезало. Сегодня в современном технологическом, глобальном рабочем пространстве одно из современных представлений экзистенциальной усталости было перефразировано в Германии в «выгорание». Возможно, этот термин прижился потому, что он более лестен, чем «усталость», освобождая страдальца от последствий снисходительности, которая сопровождает тех, кто говорит, что страдает от «усталости» или «эннуи». В конце концов, помимо всего прочего, «выгорание» предполагает, что страдалец, возможно, бескорыстно отдал слишком много себя, подразумевая, что он сделал это ради общего блага. Однако, несмотря на то, что термин изменился, симптомы и причины старой усталости и нового выгорания остались прежними. Они включают в себя усталость, вызванную особой скоростью и сложностью изменений в современном мире и привычками работы, которые являются результатом современного капитализма и информационных технологий. Но выгорание также связывают с неурядицами, вызванными современным секуляризмом. В последние годы в немецкой прессе появилось так много книг и статей о «выгорании», что некоторые люди даже жалуются на «выгорание».[191]

Если в настоящее время принято считать, что человек может страдать от выгорания, то, похоже, сегодня не так часто признают, что общество может страдать от чего-то подобного. Если можно признать, что бремя работы за небольшое вознаграждение в изолированном обществе, лишенном какой-либо главной цели, оказывает влияние на отдельных людей, то как можно не признать, что оно также оказывает влияние на общество в целом? Или, говоря иначе, если достаточное количество людей в обществе страдает от той или иной формы истощения, не может ли быть так, что общество, в котором они живут, истощилось?

Писатели и мыслители не всегда с такой неохотой, как сегодня, допускали такую возможность. Одна из самых пессимистичных работ немецкой мысли начала XX века, «Упадок Запада» Освальда Шпенглера, утверждала именно это. Шпенглер утверждал, что цивилизации, как и люди, рождаются, расцветают, приходят в упадок и умирают, и что Запад находится где-то на последней стадии этого процесса. Даже если стандартное опровержение шпенглерианства — что одной из примечательных особенностей западной культуры является именно то, что она постоянно боится своего упадка, — верно, это еще не значит, что в какой-то момент жалеющий себя Запад не может быть в чем-то прав. Поколением раньше Ницше рассматривал ту же возможность и видел некоторые из тех же предупреждающих знаков. «Мы больше не накапливаем, — писал он в своих поздних записных книжках. Мы растрачиваем капитал наших предшественников, даже в нашем способе познания».[192]

С помощью таких мыслителей легче понять, что уже в конце XIX века Германию охватила не усталость, вызванная нехваткой мюсли или свежего воздуха, а истощение, вызванное потерей смысла, осознанием того, что цивилизация «больше не накапливает», а живет за счет уменьшающегося культурного капитала. Если так было в конце XIX века, то насколько сильнее это ощущается сегодня, когда мы живем на еще меньшей части этого наследства и дышим еще дальше от источников, которые давали этой культуре энергию.

На протяжении веков в Европе одним из великих, если не самым великим, источником такой энергии был дух религии континента. Она толкала людей на войну и побуждала их к обороне. Она же побуждала Европу к величайшим вершинам человеческого творчества. Она побудила европейцев построить собор Святого Петра в Риме, собор в Шартре, Дуомо во Флоренции и базилику Святого Марка в Венеции. Она вдохновила Баха, Бетховена и Мессиана, Грюневальда на создание алтарного образа в Изенгейме и Леонардо на создание «Мадонны на скалах».

Однако в XIX веке этот источник получил два сейсмических удара, от которых так и не смог оправиться, оставив после себя брешь, которая так и не была заполнена. Последствия волны библейской критики, прокатившейся по немецким университетам в начале девятнадцатого века, ощущаются и два столетия спустя. Когда Иоганн Готфрид Эйхгорн в Геттингене начал относиться к текстам Ветхого Завета с той же тщательностью, что и к любому другому историческому тексту, это произвело эффект, который до сих пор редко признается. Европа знала о великих мифах, но христианская история была основополагающим мифом континента и как таковая оставалась неприкосновенной.

В 1825 году, когда молодого Эдварда Пьюзи отправили из Оксфордского университета выяснить, чем занимаются эти немецкие критики, англичанин сразу же осознал важность этой работы. В конце жизни он вспоминал своему биографу о том, какое влияние оказали на него открытия, сделанные в Германии. «Я помню комнату в Геттингене, в которой я сидел, когда передо мной открылось истинное состояние религиозной мысли в Германии. Я сказал себе: „Все это постигнет нас в Англии, и как мы к этому совершенно не готовы!“»[193] Пьюзи был поражен «полной невосприимчивостью» Эйхгорна к тому, что Пьюзи считал «реальным религиозным значением повествования». Со временем эта волна невосприимчивости, или чувствительности, распространилась и на Новый Завет, не в последнюю очередь благодаря Давиду Фридриху Штраусу и его «Жизни Иисуса, подвергнутой критическому исследованию» (1835). В конце концов, она достигла Англии, как и всего остального мира. Как исламские священнослужители сегодня борются за то, чтобы не допустить ни малейшего элемента критики к основам своей веры, зная, как это отразится на целом, так и христианское духовенство по всей Европе старалось держать результаты такой критики подальше от своей паствы. Но они не смогли — точно так же, как сегодня священнослужители не могут полностью остановить поток критики, обрушивающийся на них. Она пронеслась по континенту, как и предвидел Пьюзи.

Дело было не только в том, что исследования немецких ученых открыли новые пути в науке. Попытки оградить Библию от критики провалились не потому, что вопросы, возникшие в головах немецких высших критиков, принадлежали только им, а потому, что это были вопросы, которые возникали у многих людей. Теперь они были озвучены, и отныне Библия, как и любой другой текст, стала предметом критического исследования и анализа. Поколению верующих после Штрауса пришлось искать новый способ примирения с этими открытиями, разрываясь между историческими сравнениями, вопросами авторства и вопросами ошибочности. Некоторые делали вид, что этих изменений не произошло, что они не имеют отношения к делу или что на все вопросы уже были даны ответы. Но большая часть духовенства начала осознавать, что произошел фундаментальный сдвиг, и что они тоже должны измениться.

Конечно, текстологическая наука справилась с этой задачей не в одиночку. В 1859 году к ней присоединилась другая часть двойного удара по христианской вере — книга Чарльза Дарвина «О происхождении видов путем естественного отбора». И, возможно, даже более важным, чем содержание самой книги, был процесс, который ускорил Дарвин. Если раньше божественный замысел объяснял все, что вызывало благоговение, то Дарвин выдвинул совершенно новое предложение: как резюмировал Ричард Докинз, «при достаточном времени неслучайное выживание наследственных образований (которые время от времени ошибаются) порождает сложность, разнообразие, красоту и иллюзию замысла, настолько убедительную, что ее почти невозможно отличить от преднамеренного разумного замысла».[194] Открытие Дарвина в то время, как и сейчас, вызывало ожесточенные споры. Но ответная реакция была обречена на провал. Состояние аргументов в пользу божественного замысла после Дарвина было не лучшим. Речь шла не о каком-то одном открытии — даже не о заполнении одного особенно большого пробела в знаниях человека. Это было просто первое оптовое объяснение мира, в котором мы живем, не нуждающееся в Боге. И хотя происхождение жизни оставалось загадкой, идея о том, что вся тайна решается с помощью религии, казалась все менее и менее правдоподобной. В Писании все еще можно было найти мудрость и смысл, но Библия в лучшем случае становилась похожа на произведения Овидия или Гомера: она содержала великую истину, но сама не была истиной.

Несмотря на то, что почти все в Европе теперь знают об этих фактах в той или иной форме, мы до сих пор не нашли способа жить с ними. Факты потери веры и убеждений на континенте часто комментируются и воспринимаются как должное. Но последствия этого рассматриваются реже. Редко, если вообще когда-либо, признается, что описанный выше процесс означал прежде всего одно: Европа потеряла свою основополагающую историю. И потеря религии для Европы не просто оставила брешь в моральном или этическом мировоззрении континента, она даже оставила брешь в его географии. В отличие, скажем, от Соединенных Штатов, география Европы представляет собой набор городов и деревень. Покинув одну деревню, вы рано или поздно наткнетесь на другую. И в любом малозастроенном районе первое, что вы увидите, — это церковь, расположенную в самом сердце общины. Сегодня там, где эти сердца общин не полностью умерли и не превратились в жилье, они умирают, и люди, которые все еще собираются в них, чувствуют, что они находятся в умирающем движении.

Там, где вера еще существует, она либо совсем не осознана — как в евангелических общинах, — либо изранена и слаба. Лишь в немногих местах она сохраняет ту уверенность, которая была в прежние времена, и ни одна из тенденций не благоприятствует этим форпостам. Прилив течет только в одном направлении, и нет никаких существенных течений в другую сторону. Даже Ирландия, которая в последние десятилетия отличалась самой набожной и религиозно доктринерской политикой в Европе, стала — отчасти из-за одного крупного скандала в среде священства — за чуть более чем десятилетие страной, в которой оппозиция вере стала доминирующей национальной тенденцией.

Сны, которые нам снятся

И все же, несмотря на то, что мы потеряли свою историю, мы все еще здесь. И мы все еще живем среди реальных обломков этой веры. Немногие из толп, текущих через Париж, стекаются к Нотр-Даму, чтобы помолиться, но все же он там. Вестминстерское аббатство и Кельнский собор все еще доминируют в тех местах, где они стоят, и хотя они перестали быть местами паломничества, они все еще что-то значат, хотя мы не знаем, что именно. Мы можем быть туристами или учеными, изучать историю этих памятников как любители или профессионалы. Но их значение утрачено или искажено. И, конечно, славные обломки, среди которых мы живем, не только физические, но и моральные, и образные. Английский теолог-атеист Дон Купитт в 2008 году писал о том, что «никто на Западе не может быть полностью нехристианином. Вы можете называть себя нехристианином, но мечты, которые вам снятся, все равно остаются христианскими мечтами».[195]

Нигде страх перед последствиями этого не ощущается так отчетливо, как в страхе перед тем, что — вместо веры — является основой так называемых «европейских ценностей». Возможно, как сказал Купитт, «современный западный секулярный мир сам по себе является христианским творением».[196] После периода часто радостного отрицания любого подобного понятия, в последние годы значительное число философов и историков вернулись к принятию этой идеи. Если это так, то последствия этого факта остаются глубоко тревожными. Послевоенная культура прав человека, которая настаивает на своем и о которой ее приверженцы говорят так, словно она является верой, сама по себе выглядит как попытка реализовать светскую версию христианской совести. Возможно, отчасти это удается. Но это религия, которая обязательно должна быть не в ладах с собой, потому что не уверена в своих опорах. Язык — это отговорка. По мере того как язык прав человека становится все более величественным, а его претензии к себе все более настойчивыми, неспособность системы сделать то, к чему она стремится, становится все более очевидной для всех.

Такие видимые неудачи и ощущение утраченных ориентиров могут быть — как для человека, так и для общества — не только поводом для беспокойства, но и изнурительным эмоциональным процессом. Там, где раньше существовало непреодолимое объяснение (сколько бы бед оно ни принесло), теперь есть только непреодолимая неопределенность и вопросы. И мы не можем отменить наши знания. Даже тот, кто сожалеет о своей неспособности соединиться с верой, которая когда-то двигала его, не может поверить снова, чтобы вновь обрести этот импульс. И как Европа узнала от таких философов, как Джон Локк, невозможно «заставить» верить.[197] Тем не менее, наши общества продолжают жить, в основном избегая решения этих и других вопросов или делая вид, что они не имеют значения.

В Германии, как и в большинстве других обществ, утрата Бога не привела к тому, что его нечем было заменить. Там часть цели религии — в частности, стремление к истине и знание, что к ней нужно стремиться, — в той или иной форме продолжала существовать в философии и культуре нации. Однако и это потерпело крах, даже более впечатляющий, чем религия. От Людвига Фейербаха и других Рихард Вагнер перенял идею о том, что искусство может быть не просто заменой религии — оно может быть даже лучше, чем религия. Не в последнюю очередь потому, что искусство может жить без «обременений» религии. Как сказал Вагнер в начале своего эссе «Религия и искусство», написанного в 1880 году: «В то время как священник делает ставку на то, что религиозные аллегории будут приняты как факты, художника это совершенно не волнует, поскольку он свободно и открыто выдает свою работу за собственное изобретение». Так Вагнер пытался разрешить великую загадку Артура Шопенгауэра (в его «Диалоге о религии») о трагедии священника, который не может признать, что все это метафора.

Для Вагнера роль искусства заключалась в том, чтобы «спасти дух религии». В своей музыке и эссе он пытался обратиться к источнику того потустороннего, подсознательного голоса, который взывает к нам, задает вопросы и ищет ответы. Начиная с «Тангейзера» и заканчивая «Парсифалем», его амбиции и достижения создали своего рода религию, которая могла стоять сама по себе и поддерживать себя. Возможно, как никакой другой композитор, он достиг этой цели. Но этого было недостаточно, и, конечно, он тоже потерпел крах. Ему не удалось достичь полностью религиозного состояния для отдельных людей — те, кто пытается прожить свою жизнь в соответствии с вагнеровской религией, оказываются очень несчастными. И в большей степени он потерпел неудачу потому, что весь мир — справедливо или нет — мог бы однажды узнать от самого Вагнера, что культура сама по себе не может сделать никого ни счастливым, ни хорошим.

Оставалась еще философия. Но немецкая философия была почти в самом корне проблемы. Чувство неврастении, ощущавшееся в конце XIX века, отчасти было вызвано усталостью от философии. И не только потому, что внезапно возникло осознание того, как много всего нужно обдумать, но и потому, что немецкая мысль уже характеризовалась тяжеловесностью, которая слишком легко переходила в усталость и даже фатализм. Этому, конечно, есть много причин. Но среди них — специфически немецкое стремление постоянно, неустанно, доводить идеи до конца — куда бы это ни привело.

Эта тенденция имеет выражение и в немецком языке: Drang nach dem absoluten («стремление к абсолюту»). Это не та фраза, которую использовали бы англичане или английская философия, но она точно описывает эту привычку проталкивать и проталкивать идеи, пока они не достигнут неизбежной и даже, казалось бы, предопределенной конечной точки. Как только эта конечная точка становится очевидной, что можно сделать, чтобы ее избежать? Существует прочтение Гегеля, которое может привести людей к этому — к идее, что сама история — это сила, которой мы должны просто подчиниться. В таком видении философии — и политики — возможно, точнее было бы описать не столько стремление к абсолюту, сколько тягу к нему. По крайней мере с XIX века немецкая философия имела тенденцию представлять определенные идеи и теории как открытые истины, обладающие почти гравитационной силой, которой невозможно сопротивляться, как бы трудно ни было жить с этими истинами. Благодаря упорной привычке доводить идеи до предела немецкая философия обогнала большинство других философий того времени. Именно поэтому она пронеслась не только по Европе, но и по России, а в конечном итоге даже по университетам Америки. Действительно, немецкая философия некоторое время почти правила миром философии. И она же помогла его разрушить.

Истины были изложены, и люди просто должны были найти способ жить с ними. О Мартине Хайдеггере часто говорят, что он достиг апогея, когда, выступая с ректорской речью во Фрайбургском университете в 1933 году, сказал своей аудитории, что важнейшие решения, касающиеся будущего их страны, теперь приняты за них. По его мнению, решения ушли в прошлое, поскольку все важные вопросы уже «решены». Все, что теперь можно сделать, — это подчиниться этим решениям.

Одна из проблем абсолютов и стремления к ним заключается в том, что происходит, когда они рушатся. В отличие от либерализма, который позволяет всем и каждому правдоподобно обвинять что угодно, абсолют, когда он рушится, оставляет на обломках все: не только людей и страны, но и все доминирующие идеи и теории. Из-под обломков этих постоянно рушащихся теорий не просто возможно, а неизбежно возникает определенная эннуия. В XIX и начале XX века, от Бисмарка до Великой войны, Германия неоднократно переживала подобные крушения. Не последнюю роль в катастрофах каждого крушения сыграло то, что каждое из них делало более вероятным следующее. Британский писатель Стивен Спендер провел часть 1930-х годов, живя в Берлине, и размышлял об этом времени в своем дневнике в 1939 году. Перед тем как началась окончательная катастрофа, он размышлял о немцах, с которыми познакомился, живя там. Как он писал: «Беда всех милых людей, которых я знал в Германии, в том, что они были либо усталыми, либо слабыми».[198] Почему милые люди были такими усталыми? Экзистенциальная усталость — это проблема не только потому, что она порождает вялый образ жизни. Это проблема, потому что она может позволить почти все, что угодно, последовать за ней.

Кому-то может показаться неправдоподобным, что философия, которая никогда не станет увлечением более чем немногих, может иметь столь широкое влияние. Но провал идей и систем, которые эти идеи создают, действительно оказывает влияние. Религиозные и светские идеи начинаются с немногих, но имеют свойство просачиваться через всю нацию. Привычное отношение к жизненным вопросам заключается в том, что, хотя сам человек может и не знать ответа, где-то есть кто-то, кто знает. Эффект, когда людям, знающим ответы, будь то художники, философы или священнослужители, постоянно доказывают, что они не правы, далеко не воодушевляет. И хотя некоторые системы могут разрушаться со временем, как, например, монотеизм в большинстве стран современной Западной Европы, они также могут быть сравнительно быстро развенчаны, как это произошло с евгеникой и расовыми теориями. Философские и политические идеи могут быть придуманы немногими, но когда их фундамент рушится, чем популярнее они были, тем больше опустошения они оставляют после себя. Так было с самыми популярными из всех философий — философиями, которые можно было превратить в тоталистические политические видения.

Большая часть политических бед Европы двадцатого века произошла от современных светских попыток прийти к политическому абсолюту. Действительно, одной из вещей, которые делали марксизм столь близким к религии, была не только его опора на священные тексты и линейную последовательность пророков, но и привычка к расколу и внутрирелигиозным войнам. Борьба за право быть носителем истинного пламени и самым верным толкователем веры была как одной из его привлекательных сторон, так и одной из его возможных слабостей. Но мечта Маркса, а от Маркса — мечты о коммунизме и социализме были самыми искренними попытками своего времени придумать и воплотить в жизнь теорию всего. Бесконечные сочинения, памфлеты и евангелизация в каждой стране Европы были еще одной попыткой увидеть осмысленную мечту, способную решить все и учесть проблемы каждого. Это была, как незабываемо описал Т. С. Элиот, попытка «мечтать о системах, настолько совершенных, что никому не нужно будет быть хорошим».[199]

Как всегда, процесс распада веры происходил поэтапно. Ересь Леона Троцкого, голод на Украине и постепенное осознание многими коммунистами в 1930-е годы того, что образцовые общества не только не были образцами, но и едва ли являлись таковыми. Усилия по очистке диссидентов и других сил, якобы сдерживающих силы истины, на какое-то время увенчались успехом, не только придав сил некоторым верующим, но и сделав вид, что люди еще могут вернуться к чистому сердцу. Ко времени показательных судебных процессов, организованных Генрихом Ягодой и другими в конце 1930-х годов, притворство, что осталось что-то, кроме воли к власти, испарилось и убедило здравомыслящих коммунистов уйти.

Те, кто этого не сделал, отпали после войны с вторжением в Венгрию в 1956 году и подавлением Пражской весны в 1968 году. Эти события доказали всем оставшимся коммунистам, имевшим глаза и уши, что все самое худшее, что они слышали, и даже больше, было правдой. Все, что приходило из России и стран Восточного блока, — истории, которые были настолько непрерывными и похожими, что от них мог отмахнуться только самый воинственный верующий, — свидетельствовало о том, что если коммунизм был кошмаром для всего мира, то он стал катастрофой для людей, которыми он претендовал управлять. К 1970 году в своей эпохальной работе «Ни Маркс, ни Иисус» («Без Маркса и Иисуса») Жан-Франсуа Ревель мог с уверенностью сказать, что «сегодня никто, даже в коммунистических партиях западного мира, всерьез не утверждает, что Советский Союз является революционной моделью для других стран».[200] Если истинно верующие отпадали постепенно, то они исчезли почти в полном составе, когда в 1989 году пала Берлинская стена и мир подтвердил то, о чем их собственные сирены пытались предупредить их в течение многих лет. В подтверждение того, что натворили их собственные единоверцы в попытке создать идеальную систему, едва ли можно было поверить. Но миллионов и миллионов трупов, загубленных жизней — живых и мертвых, — которые коммунизм оставил после себя в качестве свидетельства своего главного достижения, было достаточно, чтобы заставить любого здравомыслящего верующего задуматься. Оставались и истинно верующие, такие как британский историк Эрик Хобсбаум, но мир в целом реагировал на них с недоверием, которого заслуживает человек, стоящий на вершине груды трупов и обещающий, что еще несколько смертей — и он сможет все исправить.

На протяжении всех этапов своего краха коммунизм не только демонстрировал собственные ужасы, но и глупость нескольких поколений людей, считавшихся одними из самых умных и информированных на континенте. Начиная с эпохи Маркса и вплоть до 1989 года многие умнейшие люди эпохи запятнали себя одобрением коммунистической системы. От Джорджа Бернарда Шоу до Жан-Поля Сартра почти все светские пророки оказались апологетами худших систем своего времени.

Если и было какое-то полуприличное объяснение тому, почему многие из них остались, а весь эксперимент смог просуществовать так долго, то отчасти из-за политической силы, против которой он, казалось, должен был выстоять. Фашистская мечта, как и ее коммунистическая кузина, начиналась как искренняя попытка ответить на серьезные проблемы эпохи — в частности, решить проблемы безработицы и нужды в разрушенной после Первой мировой войны Европе. Он не увлек интеллектуальный класс, как коммунизм, но смог увлечь некоторых романтиков и садистов в той же манере. И хотя она потерпела крах раньше, чем ее коммунистический аналог, во многом при содействии этого аналога, разрушения, которые она оставила, были столь же велики.

Италия смогла пережить катастрофу отчасти потому, что ее фашизм был несколько иным зверем, чем немецкий, отчасти потому, что самые искренние верующие никогда не достигали такой глубины и численности, как их союзники на севере. Также можно было преуменьшить значение итальянского фашизма как реакции на всепроникающий хаос в стране, хаос, который, как были уверены те, кто планировал послевоенное итальянское государство, будет продолжаться. Но если итальянцы для оправдания своего государства и своей роли глубоко черпали из колодца итальянской и римской истории, то весь колодец их истории, похоже, не был загрязнен или отравлен с самого начала, как это казалось большей части Германии. Знаменитый и часто задаваемый Германии вопрос о том, как самая утонченная художественная культура в мире могла превратиться в самую варварскую, был вопросом с жалом в хвосте. Ведь всегда после этого возникала возможность того, что именно эта культура и утонченность сделали возможным последующее варварство: немецкая культура и философия были не тем, что было загрязнено нацизмом, а тем, что его орошало. Колодец всегда был загрязнен.

Остались бесчисленные огрызки, некоторые из которых стали понятны только со временем. Например, сейчас, по прошествии десятилетий, легче понять борьбу двадцатого века между двумя конкурирующими тоталитарными видениями для неверующего мира. Но также легче, чем когда-либо, испытывать страх не только перед этими, но и перед любыми другими идеологиями. Если две очевидные противоположности (как казалось в то время) могли привести к тому, к чему они привели, то, возможно, к этому может привести все, что угодно. Может быть, проблема во всех идеологиях и уверенности?

Возможно, интеллектуальное и политическое загрязнение Европы двадцатого века никогда не исчезнет. Возможно, это не тот грех, который можно смыть. Но количество сил, которые она загрязнила на своем пути, все еще подсчитывается. Некоторые из них невозможно не заметить. Наиболее очевидными среди них являются расовые теории, которые увлекали некоторых европейских писателей и генетиков вплоть до 1940-х годов, но потеряли свою привлекательность после Берген-Бельзена. Среди других сил, попавших в этот сонм, были и те, которые могли понадобиться европейцам в последующие годы. К ним относятся сама концепция национального государства и чувство принадлежности к нации, а также идеология национализма. Будучи формой гипернационализма, нацизм унес с собой все это. Где-то ниже по течению реки он также поглотил возможность патриотизма. Катастрофа Первой мировой войны уже сделала патриотизм непростительным и бессмысленным. Катастрофа Второй мировой войны показала, что патриотизм может быть источником самого зла.

Что еще уничтожили эти конфликты и столкновение идеологий? Если не последние остатки религии, то уж точно последнее прибежище идеи милосердного Бога. Если это не было достигнуто в грязи Фландрии, то было завершено в суде над Богом, описанном Эли Визелем в Освенциме. Евреи могли продолжать свои традиции как народ и могли верить в народ, даже если они потеряли веру в своего Бога. Но христианская Европа потеряла веру не только в своего Бога, но и в свой народ. Любая оставшаяся вера человека в человека была уничтожена в Европе. Начиная с эпохи европейского Просвещения, по мере того как вера и доверие к Богу ослабевали, на смену им частично приходила вера и доверие к человеку. Вера в автономного человека ускорилась после эпохи Просвещения, которая подчеркнула потенциальную мудрость одного лишь человечества. Однако те, кто позволял разуму быть их проводником, теперь выглядели так же нелепо, как и все остальные. Разум и рационализм побуждали людей совершать самые неразумные и иррациональные поступки. Это была всего лишь еще одна система, используемая людьми для контроля над другими людьми. Вера в самостоятельность человека была разрушена людьми.

Поэтому к концу двадцатого века европейцам можно было простить некоторую усталость, которую они унаследовали. Они испробовали религию и антирелигию, веру и неверие, рационализм человека и веру в разум. Они породили почти все великие политические и философские проекты. И Европа не только испробовала их все и выстрадала их все, но и — что, возможно, наиболее разрушительно — пережила их все. В результате реализации этих идей погибли сотни миллионов людей, причем не только в Европе, но и по всему миру, где бы эти идеи ни были опробованы. Что может сделать человек с таким сожалением или с таким знанием? Человек, ответственный за такие ошибки, должен был бы либо отрицать их, либо умереть от стыда. Но что делать обществу?

В первом десятилетии нынешнего века на мгновение показалось, что эта европейская тоска может найти некоторое облегчение в виде так называемого «мускулистого либерализма»: согласованной и иногда даже насильственной защиты либеральных прав по всему миру. Британия, в частности, подписалась под этим, как и ряд других европейских стран, включая, в отдельных случаях, Францию. Но после интервенций в Ирак, Афганистан и Ливию, все во имя защиты прав человека, мы заметили, что оставили за собой след из несостоявшихся государств. Еще до того, как мы полностью осознали этот факт, один из министров немецкого правительства однажды сказал мне, что его страна тоже должна однажды признать, что есть ценности, за которые она может быть готова не только сражаться и умирать, но и убивать. Поразительное признание в стране, которая до сих пор так яростно настроена против военных. Могу ли я процитировать его? Даже неофициально, без указания авторства? «Конечно, нет», — ответил он, оставив меня размышлять о действенности политики, при которой народ может объявить себя потенциально готовым сражаться, умирать и убивать за свои убеждения — но только без протокола. Момент мускулистого либерализма наступил и прошел, и к тому времени, когда Сирия развалилась без вмешательства Запада, мы, похоже, поняли, что глобальная ситуация находится вне нашего контроля и что если нас будут обвинять, когда мы действуем, а также когда мы не действуем, то лучше ничего не делать. Все, к чему прикасались европейцы, превращалось в пыль.

Icarus fallen

После распада Советского Союза французский философ Шанталь Дельсоль придумала самую умопомрачительную аналогию для того состояния, в котором оказались современные европейцы. В книге Le Souci Contemporain (1996), переведенной на английский язык как «Падший Икар», она предположила, что состояние современного европейского человека — это состояние, в котором находился бы Икар, если бы он выжил после падения. Мы, европейцы, продолжали пытаться дотянуться до солнца, подлетели слишком близко и упали обратно на землю. Возможно, мы потерпели неудачу, возможно, мы ошеломлены, но мы каким-то образом выжили: мы все еще здесь. Вокруг нас обломки — метафорические и реальные — всех наших мечтаний, наших религий, наших политических идеологий и тысячи других устремлений, которые в свою очередь оказались ложными. И хотя у нас больше не осталось ни иллюзий, ни амбиций, мы все еще здесь. Так что же нам делать?

Существует несколько вариантов. Самая очевидная заключается в том, что падшие Икары могли посвятить себя жизни, посвященной исключительно удовольствиям. Как заметил Дельсоль, это не редкость среди людей, потерявших своих богов. Великое крушение идеалов часто влечет за собой своего рода цинизм: «Если вся надежда потеряна, то давайте хотя бы повеселимся!». Как она отмечает, именно так, в частности, поступили советские лидеры, когда потеряли веру в свой конкретный утопический идеал. Когда они увидели, что система, в которую они должны были абсолютно верить и которой посвятили свою жизнь, не просто не работает, а является ложью, элитная каста внутри советской империи, несмотря на невообразимую убогость снаружи, справилась с этой проблемой, наслаждаясь существованием, посвященным их личному комфорту и удовольствиям. Однако, как отмечает Дельсоль, наша ситуация выходит за рамки даже советских лидеров, которые предпочли жить только ради удовольствия, когда их бог потерпел крах. «Для нас не только невозможность достижения наших различных уверенностей заставила нас отказаться от них, — подчеркивает она. — Мы не стали „абсолютными“ циниками, но мы стали глубоко „подозрительными“ по отношению ко всем истинам.[201] Тот факт, что все наши утопии потерпели столь ужасающий крах, не только разрушил нашу веру в них. Он разрушил нашу веру в любые идеологии».

Сегодня, живя в любом западноевропейском обществе, кажется, что именно это мировоззрение и прижилось. Не только индустрия развлечений, но и информационная индустрия обращается к населению, нацеленному лишь на довольно поверхностное личное удовольствие. Говоря словами известного слогана атеистической автобусной кампании в Великобритании: «Бога, скорее всего, нет. Теперь перестаньте беспокоиться и наслаждайтесь жизнью». На вопрос о том, как мы должны наслаждаться этой жизнью, можно ответить только: «Как сочтете нужным». Кто знает, что придет в эту пустоту, но на данный момент все сходятся во мнении, что ответ заключается в том, чтобы наслаждаться нашей культурой потребления, часто покупая вещи, которые недолговечны, а затем приобретая новые версии тех же самых вещей на замену. Конечно, мы можем поехать в отпуск и вообще постараться провести время как можно лучше.

Какими бы ни были его преимущества, такой образ жизни зависит от нескольких вещей. Одна из них — это максимально возможное количество людей в обществе, которые чувствуют себя удовлетворенными им и не ищут другого смысла. Другой момент заключается в том, что должен продолжаться бесконечно, так как он почти наверняка будет устойчивым только до тех пор, пока экономическая волна будет нарастать. Если одним из условий избежания политического экстремизма является обеспечение того, чтобы экономика не пошла вразнос, то европейцам придется очень много работать над тем, чтобы экономика шла правильно. Это одно из объяснений того, почему аргумент о том, что массовая миграция — это чистая экономическая выгода, так популярен. Если мигранты действительно поддерживают тот стиль жизни, к которому мы привыкли, обеспечивая нас постоянным притоком молодой и дешевой рабочей силы, то мы можем быть готовы мириться со многими потенциальными минусами. Если экономика не пойдет на лад и уровень жизни европейцев упадет, то любой мудрый политический лидер должен знать, на какую глубину можно опуститься или вернуться. Тем не менее, на данный момент преодоление этих страхов и попытка получить удовольствие — это один из вариантов решения проблемы, пусть и не самый интересный из тех, что придумал наш вид.

Возможно, это будет ужасным обобщением, но под этим поверхностным существованием все остальное в европейской мысли и философии — сплошной беспорядок. Настолько, что, даже видя, где некоторые из этих мыслителей XIX и XX веков ошиблись, можно оглянуться на их идеи с чем-то вроде зависти. Как они были уверены. Насколько бесконечно уверенными казались их предшественники. Огромность пропасти между ними и нами поражает в самые неожиданные моменты. Вспомните «Жизнь Джона Донна» Изаака Уолтона (1640). В конце этого краткого произведения Уолтон рассказывает о последних днях своего друга и описывает его тело, «которое когда-то было храмом Святого Духа, а теперь превратилось в небольшое количество христианской пыли». И последняя строка: «Но я увижу, как его оживят».

Иногда мы ведем себя так, будто обладаем уверенностью наших предков, но на самом деле у нас нет ни их, ни их утешений. Даже самые мрачные философы Германии XIX века выглядят сегодня рядом со своими потомками уверенными и утешительными. Сегодня немецкая философия, как и философия остального континента, разрушена не только сомнениями (как и должно быть), но и десятилетиями деконструкции. Она разорвала себя и все остальное на части, не имея ни малейшего представления о том, как собрать что-либо — не говоря уже о самой — воедино. Вместо того чтобы вдохновляться духом истины и поиском великих вопросов, философы континента вместо этого увлеклись тем, как избежать вопросов. Их деконструкция не только идей, но и языка привела к тому, что они стараются никогда не выходить за рамки философских инструментов. Действительно, иногда кажется, что избегание больших вопросов стало единственным делом философии. На ее месте — одержимость трудностями языка и недоверие ко всему фиксированному. Желание подвергнуть все сомнению, чтобы никогда ни к чему не прийти, кажется, является смыслом, возможно, для того, чтобы обезвредить и слова, и идеи, опасаясь того, куда они могут привести. Здесь также присутствует огромное недоверие к себе.

Несколько лет назад, во время конференции в Гейдельбергском университете, на меня внезапно обрушилась вся катастрофа современной немецкой мысли. Группа ученых и других специалистов собралась, чтобы обсудить историю отношений Европы с Ближним Востоком и Северной Африкой. Вскоре стало ясно, что ничего не удастся узнать, потому что ничего нельзя сказать. Целая череда философов и историков проводила свое время, старательно пытаясь как можно успешнее ничего не сказать. Чем меньше было сказано, тем больше было облегчения и одобрения. Ни одна попытка обратиться к какой-либо идее, истории или факту не могла пройти без предварительного прохождения через пит-стоп современной академии. Нельзя было пытаться говорить обобщенно, нельзя было говорить конкретно. Под подозрением оказались не только история и политика. Философия, идеи и сам язык были оцеплены, как будто вокруг места преступления. Для любого постороннего человека края этой сцены были хорошо видны. Задача академиков заключалась в том, чтобы следить за оцеплением, не забывая при этом отвлекать внимание, чтобы во что бы то ни стало не дать странникам оступиться и вернуться на территорию идей.

Все соответствующие слова были немедленно отмечены и оспорены. Слово «нация» было очевидной проблемой. Еще одним словом, вызывающим немедленное прерывание, было «история». Когда кто-то по неосторожности использовал термин «культура», события останавливались. У этого слова было слишком много различных коннотаций и разногласий, чтобы его можно было использовать. Нельзя было допустить, чтобы само слово обозначало что-либо. Цель этой игры — а это была именно игра — заключалась в том, чтобы сохранить видимость академического исследования, сделав при этом невозможной плодотворную дискуссию. Как и во многих академиях и колледжах по всей Европе, эта игра продолжается к удовлетворению или облегчению ее участников и к разочарованию или безразличию всех остальных.

Если и остается какая-то главенствующая идея, так это то, что идеи — это проблема. Если и осталось какое-то общепринятое ценностное суждение, то оно заключается в том, что ценностные суждения ошибочны. Если и осталась какая-то определенность, то это недоверие к определенности. И если все это не складывается в философию, то уж точно складывается в отношение: неглубокое, вряд ли выдерживающее сколько-нибудь продолжительный натиск, но достаточно легкое для принятия.

И все же большинство людей в своей жизни стремятся к определенной определенности. Религия, политика и личные отношения остаются одними из немногих способов попытаться создать такую определенность на фоне хаоса, который мы видим вокруг себя. Большинство людей за пределами Европы — или культур, на которые мы оказали влияние, — не разделяют ни одного из этих страхов, недоверия или сомнений. Они не доверяют своим инстинктам или собственным действиям. Они не боятся действовать в своих интересах и не считают, что их собственные интересы или интересы их рода не должны быть удовлетворены. Они стремятся улучшить свою жизнь, стремятся к уровню жизни, которого, как они видят, достигли другие. А между тем у них есть целый ряд идей, зачастую столь же многочисленных, как и у Европы, которые приводят их к другим выводам.

Как повлияет на Европу массовый приезд людей, которые не унаследовали сомнений и интуиции европейцев? Сейчас этого никто не знает, да и никогда не знал. Все, в чем мы можем быть уверены, — это в том, что эффект будет. Привлечение десятков миллионов людей со своими собственными идеями и противоречиями на континент со своим собственным набором идей и противоречий обязательно будет иметь последствия. Предположения тех, кто верит в интеграцию, заключаются в том, что со временем все прибывающие станут похожими на европейцев. Это предположение становится менее вероятным из-за того, что очень многие европейцы не уверены, хотят ли они быть европейцами. Культура сомнений и недоверия к себе вряд ли сможет убедить других принять свою собственную позицию. В то же время возможно, что многие — по крайней мере, многие — приезжие будут придерживаться своих собственных убеждений или даже, что вполне правдоподобно, привлекут этими убеждениями европейцев в следующих поколениях. Также вероятно, что многие из тех, кто приедет, будут наслаждаться стилем жизни, участвовать в стремлениях и плодах экономического подъема, пока он продолжается, и при этом презирать или пренебрегать культурой, в которую они приехали. Они могут использовать ее, как это так памятно сказал президент Эрдоган о демократии, как автобус, и выходить из него, когда он доставит их в желаемый пункт назначения.

Опросы общественного мнения постоянно показывают, что мигранты из других стран Европы придерживаются таких взглядов на социальный либерализм, не говоря уже о либертарианстве, которые ужаснули бы европейцев, если бы эти взгляды исходили из их собственных сообществ. Либерализм современной Европы также дает этим приезжим некоторые мнимые оправдания их позиции. Отец-мусульманин не хочет, чтобы его дочь стала похожа на западных женщин, потому что он видит некоторых западных женщин и знает, что они делают. Он не хочет, чтобы его дочь стала одержима культурой потребления, поскольку видит все, что она производит. То, что он хотел бы опровергнуть, есть в окружающем его обществе. Возможно, со временем, вместо того чтобы стать более похожими на общество, в которое они переехали, такие люди еще больше укоренятся в своих устоях именно благодаря обществу, в которое они переехали. В то же время имеющиеся на сегодняшний день данные свидетельствуют о том, что европейцы вряд ли будут отстаивать свои ценности перед такими людьми. В такой стране, как Великобритания, потребовались десятилетия, чтобы противодействие калечащим операциям на женских половых органах стало мейнстримом. Несмотря на то, что эта процедура запрещена уже три десятилетия, и несмотря на то, что более 130 000 женщин в Британии подверглись этому варварскому обращению, до сих пор не было ни одного успешного судебного преследования за это преступление. Если Западной Европе так трудно противостоять даже такому простому явлению, как FGM, то вряд ли она сможет защитить некоторые из своих более тонких ценностей в ближайшие годы.

Но даже если бы все приезжие представляли собой явную угрозу, даже если бы европейцы считали всю дальнейшую миграцию сплошь состоящей из людей, которые станут их недолюбливать, даже в этом случае усталость возвращается. Ведь если это так, то к этому нужно будет относиться, и должна произойти реакция, даже восстание. Перед этим возникает усталость, которую европейцы чувствовали и раньше — прежде всего после Великой войны. Возможно ли, чтобы после стольких потерь возникла другая проблема, возможно, еще более масштабная? Конечно, такие жертвы и катастрофы заслуживают того, чтобы мы немного отдохнули в великом календаре истории?

Отсутствие вопросов и дискуссий о переменах, происходящих в Европе, во многом сводится к следующему: лучше не задавать вопросов, потому что ответы на них плохие. Безусловно, это объясняет необычайный уровень презрения к инакомыслящим в эпоху массовой иммиграции. В частности, это объясняет непреклонную веру в то, что если заставить замолчать или остановить людей, выкрикивающих «огонь», то проблема, которую они обозначают, исчезнет. После того как в 2011 году в офисах Charlie Hebdo произошел взрыв, министр иностранных дел Лоран Фабиус обрушился на журнал. «Действительно ли разумно подливать масла в огонь?» — спросил он. Никто не спросил его в ответ, кто превратил французское общество в огонь.

Эпоха, не боявшаяся последствий своих решений, не пыталась бы заглушить каждый голос, который хотя бы сказал «пауза». Однако бремя усталости может пасть даже или особенно на тех, кто бил тревогу. В интервью итальянской газете в 2016 году Айаан Хирси Али спросили о ситуации в ее бывшей приемной стране Голландии. Что случилось с людьми, которые высказывались по вопросам, о которых она предупреждала до того, как ее выгнали, после ее отъезда? Писатели, художники, карикатуристы, интеллектуалы и журналисты. Неужели все они просто замолчали? Она ответила: «Люди в Нидерландах, которые пишут и говорят об исламе и этих проблемах, устали».[202]

Почему восток отличается от других стран

Однако все это поднимает еще один вопрос. Почему Восточная Европа такая другая? Почему ее отношение на протяжении всего кризиса с мигрантами, к границам, национальному суверенитету, культурной сплоченности и многим другим моментам так сильно расходится с отношением Западной Европы? На протяжении всего кризиса, как и в предшествующие годы, невозможно было представить, чтобы правый западноевропейский лидер сказал хотя бы половину того, что сказал бы левый восточноевропейский лидер. С лета 2015 года и по сей день, несмотря на угрозы и упреки со стороны правительства Германии и Европейской комиссии, Вышеградская группа Словакии, Польши, Венгрии и Чехии занимала позицию, полностью противоположную позиции Ангелы Меркель и Брюсселя. Они критикуют недальновидность канцлера и твердо отказываются принимать квоты на мигрантов, продиктованные из Берлина и Брюсселя.

В январе 2016 года, когда шведские власти, Еврокомиссия и другие организации начали публично признавать, что большинство людей, которых они приняли в прошлом году, не имели права просить убежища в Европе, Жан-Клод Юнкер продолжал настаивать на предложенной Комиссией системе квот для распределения мигрантов между каждой страной. Словакия по-прежнему отказывалась принимать участие в том, что ее правительство назвало «бессмыслицей» и «полным фиаско». Добровольно согласившись выставить 300 охранников на внешних границах Шенгенской зоны, они, тем не менее, продолжали настаивать на том, что не будут принимать никаких квот на мигрантов. Левый премьер-министр Словакии Роберт Фико в отчаянии заявил: «Я чувствую, что мы в ЕС сейчас совершаем ритуальное самоубийство и просто смотрим на это».[203] Другие Вышеградские страны придерживались того же мнения, что и Фико. Разница с западноевропейскими партнерами не могла быть более разительной. Что же заставляло Восток и Запад одного континента думать так по-разному по столь важным вопросам?

Шанталь Дельсоль заметила зачатки этих различий в середине 1990-х годов. Проведя время в Восточной Европе после падения Берлинской стены, она увидела, что восточноевропейцы «все больше считают нас существами с другой планеты, хотя на другом уровне они мечтают стать такими же, как мы». «Позже я убедилась, что именно в этих восточноевропейских обществах мне следует искать ответы на наши вопросы… расхождения между нами и ними привели меня к убеждению, что последние пятьдесят лет удачи полностью стерли наше ощущение трагического измерения жизни».[204] Это трагическое измерение жизни не было стерто на Востоке. И нигде последствия этого не проявились так ярко, как в отношении лидеров стран Восточной Европы, опирающихся на поддержку населения, к миграционному кризису.

Все эти страны хотели вступить в Европейский союз и стремились к максимально возможной интеграции европейских стран, со свободным передвижением и всеми экономическими преимуществами, которые влечет за собой членство. Но когда канцлер Меркель открыла внешние границы Европы, все эти страны взбунтовались — и не просто взбунтовались, а заявили о своей позиции. 15 марта 2016 года премьер-министр Венгрии использовал свою торжественную речь по случаю национального праздника, чтобы объяснить совершенно иной подход Востока к миграции, границам, культуре и идентичности. Виктор Орбан заявил народу Венгрии, что новые враги свободы отличаются от имперских и советских систем прошлого, что сегодня их не бомбят и не сажают в тюрьмы, а лишь угрожают и шантажируют. Но «народы Европы, возможно, наконец-то поняли, что их будущее поставлено на карту», — сказал он:

Наконец-то народы Европы, дремавшие в изобилии и процветании, поняли, что жизненные принципы, на которых была построена Европа, находятся в смертельной опасности. Европа — это сообщество христианских, свободных и независимых наций; равенство мужчин и женщин; честная конкуренция и солидарность; гордость и смирение; справедливость и милосердие.

На этот раз опасность не нападает на нас так, как это делают войны и стихийные бедствия, внезапно вырывая ковер у нас из-под ног. Массовая миграция — это медленный поток воды, упорно размывающий берега. Она маскируется под гуманитарную цель, но ее истинная природа — захват территории. И то, что приобретает территорию для них, теряет ее для нас. Стаи одержимых правозащитников испытывают непреодолимое желание порицать нас и выдвигать против нас обвинения. Мы якобы являемся враждебными ксенофобами, но на самом деле история нашей страны — это история инклюзии и переплетения культур. Те, кто стремился приехать сюда как новые члены семьи, как союзники, или как перемещенные лица, опасающиеся за свою жизнь, были впущены, чтобы создать для себя новый дом. Но те, кто приехал сюда с намерением изменить нашу страну, сформировать ее по своему образу и подобию, те, кто приехал с насилием и против нашей воли, всегда встречали сопротивление.

Для самой могущественной страны Европы такое видение Венгрии было неприемлемо. Оно противоречило не только политике тогдашнего правительства Германии, но и иммиграционной политике всех немецких правительств со времен Второй мировой войны. Давление из Берлина было неослабевающим. Однако непримиримые различия во взглядах между Востоком и Западом сохранялись. В мае того года, всего за месяц до того, как его страна приняла председательство в Европейском союзе, Роберт Фико защищал отказ Словакии принимать квоты мигрантов, продиктованные Брюсселем и Берлином. Несмотря на угрозу огромных штрафов за каждого непринятого мигранта, словацкий премьер-министр не сдавался: «Исламу нет места в Словакии, — заявил он. — Мигранты меняют характер нашей страны. Мы не хотим, чтобы характер этой страны изменился».[205]

Эти страны на протяжении большей части своей истории пили из тех же колодцев, что и западноевропейские государства, однако здесь явно сложилось иное отношение. Возможно, они не чувствовали или иным образом не впитывали вину Западной Европы и не считали, что все недостатки мира можно списать на них. Или, возможно, они не страдали от истощения и усталости, от которых страдали западноевропейские страны. А может быть, благодаря отсутствию массовой иммиграции в послевоенный период (несмотря на то, что у них было много чего другого), они сохранили чувство национальной сплоченности, которое западноевропейцы с трудом могли себе представить или вспомнить. Возможно, они смотрели на то, что происходило в Западной Европе, и просто решили, что не хотят, чтобы то же самое происходило в их странах.

Возможно, дело было во всем этом. И, возможно, в основе всего этого лежал тот факт, что Вышеградские страны уже однажды испытали на себе последствия западного оцепенения. Конечно, только они из всех европейских стран на своей памяти испытали трагические аспекты жизни, о которых забыли их западные союзники. Они знали, что все, что у них было, может быть сметено с одного направления, а затем так же легко сметено с другого: история не дает людям отсрочки, даже если они считают, что заслужили ее.

В то же время остальная часть континента оставалась в плену истории, как и прежде. К лету 2016 года австрийские и французские власти попытались закрыть свои границы для новых волн мигрантов, прибывающих через Италию из пунктов прибытия на Лампедузе и Сицилии. По мере введения этих ограничений все больше мигрантов, намеревающихся отправиться на север, стали прибегать к швейцарскому варианту. Зимой эти горные перевалы могут быть смертельно опасными, но летом отдаленные тонкие тропы через итало-швейцарскую границу вполне проходимы. Тем летом итальянская газета La Stampa поговорила с местными жителями в деревне Думенца, расположенной между озером Маджоре и швейцарской границей. Они отметили, что тропы используются, а один пожилой местный житель мимоходом заметил: «Это те же самые тропы, по которым итальянские евреи бежали во время войны».[206]

Думать о мигрантах — значит думать о них раньше. Думать о тех, кто направляется в Германию этими путями, означало думать о тех мигрантах, которые когда-то направлялись в другую сторону. Думать о сегодняшних мигрантах — значит думать о вчерашних евреях: проход, которого не избежать.

Мы застряли с этим

19 марта 2016 года бельгийская полиция застрелила и арестовала родившегося в Бельгии французского гражданина марокканского происхождения, который был одним из организаторов ноябрьских терактов в Париже. После этих терактов Салах Абдеслам отправился в Бельгию, где его отпечатки пальцев были обнаружены как минимум в двух квартирах в сильно мусульманском районе Моленбик в Брюсселе. В итоге его арестовали в другой квартире в Моленбике, где он жил с местной семьей. Сразу после ареста бельгийский ОМОН был вынужден направиться в этот район, чтобы справиться с местной «молодежью», которая называла Абдеслама своим героем и бросала камни и бутылки в полицию в знак протеста против его ареста. Три дня спустя три террориста-смертника взорвали себя в бельгийской столице. Наджим Лаашрауи и Ибрагим эль-Баркауи взорвали свои жилеты на выходе из аэропорта Брюсселя, а брат Ибрагима, Халид эль-Баркауи, — на станции метро Maelbeek, рядом со штаб-квартирой Европейской комиссии. Все трое исполнителей снова оказались «местными жителями». Их жертвами стали тридцать два человека самых разных возрастов и национальностей.

По всему континенту начались традиционные поиски объяснений. Одни обвиняли в нападениях — совершенных бельгийскими гражданами из района Моленбек — градостроительство, другие — отсутствие «джентрификации» в районе. Другие обвиняли внешнюю политику Бельгии, историю Бельгии, включая бельгийский колониализм, или «расизм» бельгийского общества. После первого раунда этих общественных дебатов газета New York Times опубликовала ничем не примечательную статью, в которой обвинила в нападениях различные провалы бельгийской политики. Они взяли интервью у некоего Ива Гольдштейна, 38-летнего ребенка еврейских беженцев, который сейчас является членом совета в Шаербеке и руководителем аппарата министра-президента Брюссельского столичного региона. Он настаивал на том, что обвинять в нападениях ислам неправильно, но критиковал неспособность таких людей, как он, предотвратить этот растущий «радикализм среди молодежи». Он сказал: «Наши города столкнулись с огромной проблемой, возможно, самой большой со времен Второй мировой войны. Как получилось, что люди, которые родились здесь, в Брюсселе, в Париже, могут называть героями тех, кто совершает насилие и террор. Это настоящий вопрос, с которым мы столкнулись».

Затем мистер Голдстайн мимоходом рассказал о том, что его заинтересовало. Друзья, которые преподают в школах в преимущественно мусульманских районах Моленбек и Шербек, рассказали ему, что, когда речь зашла о том, как их ученики относятся к террористам, только что разбомбившим их город, «90 процентов их учеников, 17–18 лет, назвали их героями».[207] В другом месте, в интервью газете De Standaard, министр безопасности Бельгии Ян Жамбон сказал, что «значительная часть мусульманского сообщества танцевала, когда произошли теракты». Как обычно, Ямбон подвергся критике со стороны своих коллег по парламенту и СМИ. Он ответил, что получил эту информацию от нескольких бельгийских служб безопасности. Но его слова, как и откровения г-на Гольдштейна, на самом деле представляют собой взгляд под поверхность, который предоставляется общественности в историях, следующих за каждым террористическим актом в Европе. Эти истории, как и сами теракты, несут ответственность за решающий сдвиг в настроении Европы. Потому что, хотя бомбы, пистолеты и ножевые атаки вызывают крайнюю озабоченность, второстепенным (но в долгосрочной перспективе более важным) является вопрос о взаимоотношениях между ничтожным числом экстремистов, совершающих такие атаки, и остальным населением из той же среды.

Опрос, проведенный в Великобритании в 2006 году, через год после публикации датских карикатур, показал, что 78 процентов британских мусульман считают, что издатели карикатур должны быть привлечены к ответственности. Чуть меньшее число (68 %) считает, что преследованию должен подвергаться любой, кто оскорбляет ислам. Тот же опрос показал, что почти пятая часть британских мусульман (19 процентов) уважает Усаму бен Ладена, а 6 процентов заявили, что «очень уважают» его.[208] Девять лет спустя, когда два члена Аль-Каиды на Аравийском полуострове вошли в офис Charlie Hebdo в Париже и расправились с сотрудниками издания за то, что те напечатали карикатуры на Мухаммеда, 27 процентов британских мусульман заявили, что испытывают «некоторое сочувствие» к мотивам нападавших. Почти четверть (24 процента) заявили, что считают оправданным насилие против людей, публикующих изображения Мухаммеда.[209] BBC, для которой проводился этот опрос, опубликовала его с хорошим новостным заголовком «Большинство британских мусульман „против репрессий за карикатуры на Мухаммеда“».

Сочетание очень громких событий и осознания того, что то, что скрывается под терроризмом, представляет собой еще более серьезную проблему, означает, что в последние годы взгляды европейской общественности все больше расходятся с мнением ее лидеров. Почти после каждого теракта политические лидеры Европы сообщали общественности, что это не имеет ничего общего с исламом и что ислам в любом случае является мирной религией. Общественность, как оказалось, с этим не согласна.

В июне 2013 года опросная компания ComRes провела для BBC Radio 1 опрос тысячи молодых британцев об их отношении к основным мировым религиям. Когда через три месяца были опубликованы результаты, они вызвали небольшой фурор. 27 % опрошенных заявили, что не доверяют мусульманам, а 44 % — что мусульмане не разделяют взглядов остального населения. BBC и другие британские СМИ немедленно приступили к работе, пытаясь выяснить, что пошло не так и как Британия может решить проблему, связанную с тем, что так много людей думают подобным образом. Подавляющее большинство откликов на опрос вызвало обеспокоенность тем, что молодые люди могут думать так, и дебаты о том, как изменить такое восприятие. Результаты были и более удивительными, и не в последнюю очередь тот факт, что 15 % опрошенных заявили, что не доверяют евреям, 13 % — буддистам и 12 % — христианам. Вопрос о том, что именно буддисты сделали за последние месяцы, чтобы вызвать раздражение стольких молодых британцев, остался без ответа. Но вместо того, чтобы проводить программу перевоспитания молодежи, одна из подсказок о том, почему молодые британцы ответили так, как они ответили, может заключаться во времени проведения опроса. Опрос проводился с 7 по 17 июня 2013 года.[210]

Всего несколькими неделями ранее барабанщик Ли Ригби, молодой солдат, находившийся в отпуске в Афганистане, был сбит машиной средь бела дня возле армейских казарм в Южном Лондоне. Майкл Адеболаджо и Майкл Адебовале вышли из машины, вытащили свою жертву на середину дороги и стали рубить ее тело мачете. Они попытались обезглавить его, но не смогли полностью удалить голову. Дожидаясь прибытия вооруженной полиции, с руками в крови и все еще держа мачете, Адеболаджо рассказывал на камеру о том, почему они совершили этот поступок. После ареста Адеболаджо полиция нашла у него письмо (к тому времени измазанное кровью). Оно было адресовано его детям и содержало оправдание его действий. Это письмо было предъявлено на последующем судебном процессе. Среди прочего в нем говорилось: «Мои любимые дети. Знайте, что сражаться с врагами Аллаха — это обязанность». И далее: «Не проводите свои дни в бесконечных спорах с трусливыми и глупыми, если это отсрочит вашу встречу с врагами Аллаха на поле боя». Письмо заканчивалось сноской, содержащей почти два десятка ссылок на отрывки из Корана, которые Адеболаджо, очевидно, хотел использовать как подтверждение содержания своего письма.[211]

Возможно, молодые люди, ответившие на опрос Radio 1, не являются фанатиками, делающими предположения об огромных массах людей без каких-либо доказательств, а просто виноваты в том, что читают новости. В конце концов, насколько выше были бы цифры опроса об уровне недоверия к евреям или христианам, если бы всего несколькими днями ранее два еврея-экстремиста или христианина-фундаменталиста средь бела дня зарезали британского солдата? Как бы ни было жаль, но люди, которых спросили об их мнении в этом опросе и которые связали ислам и мусульман с насилием, сделали это потому, что на их улицах ислам совсем недавно ассоциировался с крайним насилием.

Похожая история произошла вскоре после того, как в одной из школ Данди (Шотландия) учеников попросили перечислить слова, которые ассоциируются у них с мусульманами. Среди слов, предложенных детьми, были «террористы», «страшный» и «9/11». Шокированные учителя позвонили в местный мусульманский центр и попросили кого-нибудь прийти и исправить ответы учеников. Вскоре была создана благотворительная организация, которая рассылала мусульманок по шотландским школам для «исправления» взглядов школьников на ислам и мусульман. В отчете об одном из таких случаев отмечалось, что две мусульманки в платках объясняли детям, что угонщики самолетов 11 сентября «не имеют ничего общего с исламом».[212]

К сожалению, для тех, кто занимается перевоспитанием населения, эти усилия оказались несопоставимы с растущим осознанием проблемы. Почти весь европейский политический истеблишмент и средства массовой информации не смогли убедить общественность в том, что проблема преувеличена. Отчасти это объясняется тем, что интернет диверсифицировал источники информации, но в основном — простым ходом событий. Если сопоставить то, что говорят и делают политические лидеры Европы, с тем, что думает их общественность, разрыв получается поразительным.

Опрос, проведенный в Нидерландах в 2013 году, показал, что 77 процентов респондентов заявили, что ислам не обогащает их страну. Около 73 процентов заявили, что «существует связь» между исламом и террористическими атаками, а 68 процентов ответили, что, по их мнению, в Нидерландах «достаточно» ислама. Это мнение не ограничивалось избирателями какой-либо конкретной партии, его разделяло большинство избирателей, представляющих все политические партии Нидерландов.[213] Подобные взгляды проявились и на других континентах. Во Франции в том же году — то есть за два года до парижских терактов 2015 года — 73 процента опрошенных заявили, что относятся к исламу негативно[214] и 74 процента — что считают ислам нетерпимым.[215] Стоит помнить, что около 10 процентов населения Франции — мусульмане.

В ходе тех же опросов 55 процентов голландских избирателей заявили, что не хотят, чтобы в их стране было больше мусульман, 56 процентов немцев сказали, что ислам ассоциируется у них со стремлением к политическому влиянию, а 67 процентов французов заявили, что считают исламские ценности «несовместимыми» с ценностями французского общества.[216] К 2015 году один из опросов показал, что только 30 процентов населения Великобритании согласны с тем, что ценности ислама «совместимы» с ценностями британского общества.[217] Другой опрос, проведенный примерно в то же время, показал, что только пятая часть (22 процента) населения Великобритании согласна с утверждением, что исламские ценности и британские ценности «в целом совместимы».[218]

Так происходит повсюду. Опрос, проведенный в Германии в 2012 году, показал, что 64 % респондентов ассоциируют ислам с насилием, а 70 % — с фанатизмом и радикализмом. Только 7 процентов немцев ассоциируют эту религию с открытостью, толерантностью или уважением прав человека.[219] Как отмечает американский исследователь современного ислама Дэниел Пайпс, опросы общественного мнения по этим вопросам демонстрируют постоянную восходящую траекторию. Опросы европейской общественности никогда не показывают, что их озабоченность этими вопросами уменьшается. Это улица с односторонним движением. Так, в 2010 году еще не половина (47 процентов) немцев заявили, что согласны с утверждением «исламу не место в Германии». К маю 2016 года число немцев, согласных с этим утверждением, выросло до 60 процентов.[220]

И все это происходит несмотря на то, что весь правящий класс Западной Европы говорит людям, что они не правы. На самом деле, до сих пор наиболее распространенным ответом западноевропейских правящих лидеров было то, что люди, которые думают подобным образом, явно не сталкивались с достаточным разнообразием, в частности, не сталкивались с исламом, и что если бы они это сделали, то думали бы иначе. На самом деле опросы показывают обратное. Чем больше ислама в обществе, тем больше в нем неприязни и недоверия к исламу. Но реакция политических кругов имеет еще одну общую черту: они настаивают на том, что для решения этой проблемы им необходимо справиться с этим выражением общественного мнения. Их приоритетом было не зажимать то, против чего возражает общественность, а, скорее, возражающую общественность. Если кому-то нужен хрестоматийный пример того, как политика идет вразнос, то вот он.

В 2009 году Королевский англиканский полк по возвращении из Афганистана прошел парадом по городу Лутон. Это один из городов Англии, в котором «белые британцы» составляют меньшинство (45 %), и в городе особенно велика мусульманская община. Многие местные жители пришли на парад и были возмущены тем, что экстремисты из исламистской группировки «Аль-Мухаджирун» хекали и протестовали против солдат, когда те маршировали по центру города. Среди прочего, эта группа называла солдат «убийцами» и «детоубийцами». Разъяренные представители общественности попытались противостоять протестующим, но британская полиция защитила их и пригрозила разъяренным местным жителям арестом. В последующие недели некоторые из этих местных жителей попытались организовать акцию протеста против исламистов, но им не дали добраться до той же ратуши, к которой ранее шел аль-Мухаджирун. И если аль-Мухаджирун безнаказанно раздавал свои листовки протеста в мечетях, то местным жителям, выступающим против исламистов, полиция не позволила раздать ни одной листовки.

Возмущенные двойными стандартами, они в последующие недели сформировали группу, которая стала известна как Английская лига обороны (EDL). В последующие годы они организовывали протесты во многих городах Соединенного Королевства, которые часто переходили в насилие. По признанию главного организатора (Томми Робинсона), это происходило отчасти из-за людей, которых привлекали такие протесты, а также потому, что везде, где они собирались, появлялись организованные группы «антифашистов», часто состоящие из большого числа мусульман, и начинали жестокие столкновения. Все эти «антифашистские» группы пользовались поддержкой ведущих политиков, включая премьер-министра. Кроме того, ранее они проводили «антифашистские» митинги, на которых один из убийц Ли Ригби выступал перед толпой на стороне «антифашистов». Но самое главное в EDL — не столько ее деятельность, сколько отношение к ней властей. Ни местная полиция, ни местные власти, ни национальная полиция, ни правительство ни на одном из этапов не посчитали, что EDL имеет смысл. Верхние эшелоны власти не только поддерживали союз с группами, выступавшими против EDL, даже если эти группы сами были замешаны в экстремизме и насилии, но и отдали приказ закрыть EDL и привлечь к ответственности ее руководство.

Однажды лидер EDL был арестован за попытку пройти с одной спутницей по мусульманскому району Тауэр-Хэмлетс в Лондоне. В другой раз он был арестован после того, как организованная на сайте акция протеста превысила положенное время на три минуты. И с самого начала власти сделали все возможное, чтобы усложнить, а то и вовсе сделать невозможной жизнь руководства группы. С момента основания Робинсоном организации его банковские счета были заморожены. В домах Робинсона и всех его ближайших родственников были проведены полицейские обыски, изъяты документы и компьютеры. В конце концов было обнаружено нарушение правил ипотечного кредитования, и Робинсон был судим, осужден и отправлен в тюрьму за это преступление.[221] В то же время исламистские группировки постоянно угрожали ему. Помимо неоднократных нападений мусульманских банд на лидеров EDL, предпринимались и серьезные попытки убить их. В июне 2012 года полиция остановила автомобиль, в котором находилась часть ячейки из шести исламистов. В машине находились бомбы, дробовики, ножи и послание с нападками на королеву. Люди возвращались с демонстрации EDL, где они планировали совершить нападение, но из-за небольшого количества участников в тот день протест закончился раньше. Как и в других случаях, общественность не проявила особого сочувствия из-за общего мнения, что EDL сама навлекла на себя подобные нападения. В ответ на то, что их город предстал в сомнительном свете из-за появления мусульманских банд, а также EDL, местный совет организовал мероприятие под названием «Любите Лутон». Это был праздник «разнообразия» и «мультикультурализма» в Лутоне, который включал в себя различные блюда, а также выступления ходулистов.

В разных вариантах эта история повторяется по всей Европе. В Германии в 2014 году в Дрездене образовалось движение, называющее себя Pegida. Их программа была похожа на программу EDL и других популярных протестных движений по всей Европе. Они выступали против радикальных мусульман и массовой иммиграции, хотя и подчеркивали свою открытость к иммиграции в целом (особенно в случае Pegida к законным просителям убежища). Как и в случае с EDL, в их рядах были видные представители этнических и сексуальных меньшинств, хотя в прессе они упоминались редко, если вообще упоминались. В основе протестов Pegida лежит протест против неизбирательной мусульманской иммиграции и против проповедников ненависти, салафитов и других экстремистов. Как и в случае с EDL, основополагающие символы группы были не только антиисламистскими, но и антинацистскими, пытаясь с самого начала дистанцироваться от любых связей с ужасами прошлого. Несмотря на то, что такие связи постоянно упоминались в СМИ, к декабрю 2014 года число участников протестов Pegida превысило 10 000 человек и начало распространяться по всей Германии. В отличие от EDL, которая привлекала в Британии почти исключительно представителей рабочего класса, Pegida, похоже, смогла привлечь более широкий круг граждан в Германии, включая профессионалов среднего класса. В конце концов (хотя и в гораздо меньших количествах) движение распространилось и в других частях Европы.

Реакция немецких властей была такой же, как и у их британских коллег. Несмотря на опросы общественного мнения, согласно которым каждый восьмой житель Германии присоединился бы к маршу Pegida, если бы он проходил в его городе, вся Германия выступила против движения. В понедельник перед Рождеством около 17 000 протестующих вышли на марш Pegida в Дрездене. Необычно для движения, которое привлекло к своим протестам такую сравнительно небольшую часть немецкой общественности, канцлер использовала свое новогоднее послание, чтобы ответить Pegida. 2014 год был необычным для Германии, хотя и не таким необычным, как год, который Меркель собиралась начать. Официальные данные о количестве просителей убежища в 2014 году уже в четыре раза превышали показатели двухлетней давности (200 000 человек) и уже представляли собой двухдесятилетний максимум.

Канцлер использовала свое новогоднее послание не для того, чтобы развеять эти страхи, а для того, чтобы покритиковать тех, кто их испытывает. «Само собой разумеется, — сказала она, — что мы помогаем им и принимаем людей, которые ищут у нас убежища». И она предупредила немецкую общественность о Pegida. По словам Меркель, такие движения, как Pegida, дискриминируют людей из-за цвета их кожи или религии. «Не следуйте за людьми, которые их организуют, — предупредила она немецкий народ, — потому что их сердца холодны и часто полны предрассудков и даже ненависти». В следующий понедельник Pegida провела акцию протеста в Кельне. Кафедральный собор заранее объявил, что выключит свет в знак протеста против собрания в городе. Мало кто в Кельне не заметил символизма в том, что почти ровно через год огни собора запылали, когда сотни местных женщин подверглись домогательствам, изнасилованиям и ограблениям со стороны мигрантов на тех же улицах, где власти собора возражали против того, чтобы протестующие Pegida ходили, стояли или собирались.

Эта привычка нападать на вторичные симптомы проблемы, а не на ее основную суть, имеет множество причин. Не последняя из них заключается в том, что критиковать людей с белой кожей, особенно если они принадлежат к рабочему классу, бесконечно легче, чем критиковать людей с темной кожей, независимо от их происхождения. И это не только легче, но и возвышает критикующего. Любая критика исламизма или массовой иммиграции — даже критика терроризма и изнасилований — может быть воспринята любым другим человеком как проявление расизма, ксенофобии или фанатизма. Обвинение, каким бы ложным оно ни было, может исходить откуда угодно и всегда несет в себе некий моральный оттенок. В отличие от этого, любой, кто критикует кого-то как расиста или нациста, каким-то образом возводится в ранг судьи и присяжного как антирасист и антинацист. Также применяются разные стандарты доказательств.

Так, например, председатель Лутонского исламского центра Абдул Кадир Бакш одновременно является директором местной школы, общается с местными политиками, включая членов парламента, и вместе с местными чиновниками работает в межконфессиональной сети «Лутонский совет конфессий». Он также считает, что ислам ведет 1400-летнюю войну с «евреями», что в идеальном обществе гомосексуалисты должны быть убиты, и защищает отрубание рук ворам и битье женщин по исламским законам о наказаниях «худуд». Однако ни один из этих фактов — все они были легко доступны, все были известны или известны — не сделал его изгоем или неприкасаемым. Местная полиция никогда не совершала рейдов по домам его родственников в поисках хоть какого-нибудь повода для ареста. Напротив, с момента появления Томми Робинсона все стремились навесить на него обвинения в «расизме» и «нацизме», что бы он ни делал. Исламисты, против которых протестовали EDL и подобные им движения, были невиновны, даже когда их признавали виновными, а те, кто на них реагировал, были виновны, даже когда они были невиновны. Европейские правительства пытались избежать признания исламистов виновными, но сделали все возможное, чтобы признать виновными движения, которые реагировали на них. Большинство СМИ демонстрировали аналогичный порядок приоритетов, самым ярким примером которого было стремление доказать антисемитизм со стороны любого реагирующего движения, игнорируя при этом фактический антисемитизм в первичном движении, против которого возражало вторичное движение. Так, хотя все немецкие СМИ бросились доказывать антисемитизм лидеров или членов Pegida, они оказались почти такими же медлительными, как и немецкое правительство, когда дело дошло до выявления антисемитизма среди салафитов и других, против которых, по словам Pegida, она выступает. Только после того, как правительство впустило поток мигрантов в 2015 году, члены правительства и СМИ Германии начали признавать, что антисемитизм среди мигрантов с Ближнего Востока, в частности, может быть проблемой.

Но это не только политическая, но и общественная неудача. Когда речь заходит об антифашизме в большинстве стран Западной Европы, на данный момент кажется, что существует проблема спроса и предложения: спрос на фашистов значительно превышает реальное предложение. Одной из немногих основ послевоенной политики был антифашизм, решимость никогда не допустить повторного появления фашизма. И все же со временем это стало, пожалуй, единственной оставшейся уверенностью. Чем дальше фашизм уходил в историю и чем меньше было видимых фашистов на виду, тем больше самопровозглашенные антифашисты нуждались в фашизме, чтобы сохранить хоть какое-то подобие политической добродетели или цели. Оказалось политически полезным называть фашистами людей, которые не были фашистами, точно так же, как оказалось политически полезным называть расистами людей, которые не были расистами. В обоих случаях термины позволялось применять как можно шире. В обоих случаях все, кого обвиняли в этих пороках, платили огромную политическую и социальную цену. И все же несправедливое обвинение людей в этих пороках не имело никакой социальной или политической цены. Это было беззатратное занятие, которое могло принести только политические и личные выгоды.

Тем не менее, хотя можно отметить, что подобный «антикоммунистический» пыл никогда не поддерживался в Западной Европе, а в тех случаях, когда его подозревали в «охоте на ведьм», антифашисты в Европе не всегда были на пустом месте — и этот факт привносит еще один слой сложности в социальные проблемы Европы. В Соединенных Штатах популярное протестное движение любого рода, включая то, которое связано с иммиграцией или исламом, скорее всего, привлечет несколько эксцентричных или даже сумасшедших людей со странными знаками. Но оно редко будет состоять из настоящих нацистов, тем более на первых порах. Когда в 2004 году голландский депутат Геерт Вилдерс отделился от Либеральной партии Нидерландов (VVD) из-за того, что VVD поддержала вступление Турции в ЕС, он создал собственную партию. Партия за свободу (PVV) получила девять из 150 мест в парламенте Нидерландов на своих первых выборах в 2006 году. Опросы общественного мнения в 2016 году показали, что эта партия является самой популярной в Голландии. Несмотря на растущее число членов парламента, Вилдерс до сих пор остается единственным действительным членом своей партии. Когда партия только создавалась, Вилдерс сам позаботился о том, чтобы так и было. Ни представители общественности, ни, в конечном счете, члены парламента от его собственной партии не могли вступить в партию. При этом Вилдерс лишился значительных сумм государственного финансирования (которое в Голландии увеличивается с ростом размера политической партии). Единственная причина, по которой Вилдерс решил организовать партию именно таким образом, заключалась в том, объяснял он в то время в частном порядке, что если бы он сделал партию членской, то первыми в нее вступили бы те немногочисленные скинхеды, которые существуют в Голландии, и из-за них следующие группы людей не смогли бы в нее вступить.[222] Он не хотел позволить крошечной части настоящих неонацистов разрушить политические перспективы целой страны.

Это указывает на глубокую проблему современной Европы и представляет собой серьезный вызов для любого движения людей, готовых бросить вызов вопросам, которые стоят на первом месте в европейской проблематике. Та же история повторяется в парламентских партиях и уличных движениях. Когда Томми Робинсон создал EDL, ему вскоре сообщили, что настоящий нацист, находящийся за границей, настаивает на том, чтобы прийти и взять движение под свой контроль. Робинсон отказался, рискуя собой, и большую часть своего времени в EDL потратил на то, чтобы не допустить таких людей в движение, не считая того, что ему когда-либо отдавали должное за эти шаги. Также нередко отмечалось, что осуждение за нападение в 2011 году было вызвано тем, что он ударил головой человека, который, по его словам, на самом деле был неонацистом. Если средства массовой информации и политики заявляют, что движение является крайне правым, оно, конечно, будет привлекать крайне правых людей, даже если организаторы искренне пытаются избавить движение от таких людей.[223] Но также и то, что в европейских странах существуют небольшие движения настоящих расистов и фашистов.

Все это ставит перед Европой множество вопросов. Краткосрочным ответом тем, кто возражает против последствий массовой иммиграции, было отстранение их от участия в дискуссии, называя их расистами, нацистами и фашистами. Если было признано, что по крайней мере некоторые из тех, кого так называли, не заслуживали такого ярлыка, то это, очевидно, считалось ценой, которую стоило заплатить. Но что делать политическому классу и средствам массовой информации, когда они обнаруживают, что взгляды, которые они пытались вывести за пределы политического поля, на самом деле являются взглядами большинства населения?

Управление люфтом

Один из путей к ответу — рассмотреть, что могут сказать или сделать «обычные» люди, возражающие против массовой иммиграции в их общество и некоторых негативных последствий, которые она влечет за собой. Как выглядело бы достойное движение, выражающее подобную озабоченность? Будет ли в нем хоть один представитель рабочего класса? Должны ли все участники иметь высшее образование, или люди без высшего образования могут выражать озабоченность тем, в каком направлении движется их страна, не будучи при этом «нацистами»? В 2014 году канцлер Меркель могла бы сама начать этот процесс. Вместо того чтобы использовать свое новогоднее послание для осуждения Pegida за холод в сердце, она могла бы сказать немецкому народу, что салафиты и другие радикалы, против которых Pegida себя провозгласила, имеют самый ужасающий холод в сердце — проблема, на которую немцы должны найти ответ, не отвергая при этом всех беженцев в мире. То же самое произошло и с реакцией немецкого политического истеблишмента на недавно созданную Alternative für Deutschland. Концентрация на атаке взглядов и сторонников AfD при одновременном усилении причин их беспокойства была глубоко краткосрочной политикой. Однако атаковать все проявления беспокойства, не обращая внимания на их причины и никак не сдерживая их — атаковать вторичную проблему, а не первичную — стало в эти годы европейской привычкой и признаком грядущих серьезных проблем.

Европейские СМИ страдают тем же недугом. Восприняв фетву Рушди, датские карикатуры и уроки Charlie Hebdo как никто другой, европейские СМИ знают, что углубление в исламскую тематику сопряжено не только с физическим, но и с репутационным риском. Пока они прикрываются защитой «хорошего вкуса» в таких вопросах, все время находятся более легкие темы, к которым они могут вернуться. В частности, «подъем крайне правых» — это такой журналистский троп, что о крайне правых говорят, что они поднимаются даже тогда, когда они терпят крах, как это было в Британии в последнее десятилетие. Тем не менее этому мощному тропу часто придают дополнительную окраску, например, когда о правых или ультраправых говорят, что они «на марше». Утверждение в заголовке: «Крайне правые на марше по всей Европе» в последние годы используется очень часто, независимо от того, являются ли люди, о которых идет речь, правыми или нет. Как заметил писатель Марк Стин во время возвышения Пима Фортуина в 2002 году, «Гей-профессионалы на марше» просто не имеет того же звучания.[224]

В то же время навязчивая идея о якобы распространенности европейского расизма означает, что в любой день в новостях доминируют подобные вопросы. В любой обычный день, выбранный наугад в любой точке Европы, можно увидеть заголовки, подобные тому, что был на первой странице голландской газеты de Volkskrant летом 2016 года: «Hoe racistisch is Nederland» («Насколько расистскими являются Нидерланды?»).[225] Ответ обычно «очень», и ответственность за любые неудачи в интеграции или ассимиляции возлагается непосредственно на европейцев. Таким образом, европейцев обвиняют в том, что с ними происходит, лишают возможности возразить, а взгляды большинства выставляют не просто опасными, а маргинальными. Из всех европейских стран, пытающихся провести этот эксперимент, Швеция — одна из самых интересных, не в последнюю очередь потому, что в ней наиболее жестко соблюдается политический и медийный консенсус из всех стран Европы. Несмотря на это или благодаря этому, политика в этой стране меняется быстрее, чем где бы то ни было.

На первый взгляд может показаться, что ситуация в Швеции отличается от ситуации в других европейских странах. Единственная страна, в которой в 2015 году уровень иммиграции был сопоставим с Германией, Швеция, в отличие от Германии, не кажется придавленной грузом своей истории. Напротив, она представляет себя на условиях своего политического класса: как либеральная, благожелательная «гуманитарная сверхдержава». Этот самый северный форпост Европы с населением менее 10 миллионов человек славится своими расходами на социальное обеспечение, высокими налогами и высоким качеством жизни. Но проблемы, с которыми она столкнулась в связи с иммиграцией, такие же, как и везде.

Как и во всей Европе, после Второй мировой войны Швеция начала принимать трудовых мигрантов. Периодические волны беженцев в годы коммунистического правления в Восточной Европе (в частности, в 1956 и 1968 годах) убедили многих шведов в том, что они не только могут принять этих людей, но и успешно их интегрировать. На протяжении всего этого периода репутация Швеции как безопасного убежища для лиц, ищущих убежища, росла и способствовала укреплению самооценки страны, а также ее имиджа во всем мире.

Однако под этой оболочкой скрывается другая правда. Хотя на первый взгляд может показаться, что Швеция принимает мигрантов из искренних и беспристрастных побуждений, чувство вины перед Европой в шведском обществе прослеживается лишь более тонко, чем у ее южных соседей. Имея минимальную колониальную историю, страна не испытывает серьезного наследия колониальной вины. А сохранив нейтралитет во время Второй мировой войны, она не испытывает вины за военные действия. Однако чувство вины все еще витает вокруг тех лет. Хотя Швеция преподносит свой нейтралитет как пример высокой морали, чем дальше мы отходим от 1940-х годов, тем более позорным становится этот изученный нейтралитет. И тем яснее становится, что Швеция вовсе не оставалась нейтральной, как она утверждает. Не только потому, что она позволила поездам с нацистами и припасами проехать через свою территорию во время оккупации соседней Норвегии, но и потому, что она снабжала Германию сырьем, которое позволяло нацистам продолжать воевать.

Послевоенные события нанесли новые удары по самоощущению страны. Одним из небольших, но значимых эпизодов стала экстрадиция из Швеции солдат из стран Балтии, воевавших против Советов. Урок для шведов заключался в том, что возвращенные беженцы могут стать таким же моральным уродом, как и беженцы, которых не принимали в первый раз, в то время как беженцы, оставшиеся в Швеции, должны быть безусловным благом. Так думали шведы какое-то время.

Гордость Швеции по поводу ее способности быть безопасным убежищем для ищущих убежища в мире начала меняться в 1990-х годах, когда страна приняла десятки тысяч беженцев, спасающихся от войн на Балканах. Впервые эти беженцы принесли с собой серьезные социальные проблемы. Боснийские банды стали постоянным объектом шведских новостей. Несмотря на этот предупреждающий знак, темпы миграции в первые полтора десятилетия XXI века росли в геометрической прогрессии. Стремительный рост населения Швеции — в том числе исключительно за счет иммиграции — привел к обычной нагрузке на государственные службы. Согласно официальным данным, в 1969 году численность населения составляла 8 миллионов человек, а к 2017 году прогнозируется 10 миллионов, причем (при нынешних темпах роста) к 2024 году население достигнет 11 миллионов. Это означает, что при нормальном уровне прироста населения Швеция должна будет строить 71 000 новых домов в год, чтобы удовлетворить потребности страны к 2020 году, или 426 000 новых домов в целом к этому времени.[226]

Хотя существует предположение, что шведский народ, как и его политическая элита, всегда выступал за такую миграцию, факты говорят об обратном. В 1993 году газета Expressen нарушила одно из величайших табу шведской политики и опубликовала редкий опрос общественного мнения о реальных взглядах жителей страны. Под заголовком «Выбросьте их вон» газета сообщила, что 63 процента шведов хотят, чтобы иммигранты вернулись на родину. В сопроводительной статье главный редактор газеты Эрик Мёнссон отметил: «У шведского народа есть твердое мнение по поводу иммиграции и политики в отношении беженцев. Те, кто находится у власти, придерживаются противоположного мнения. Это не сходится. Это бомба общественного мнения, которая вот-вот взорвется. Вот почему мы пишем об этом, начиная с сегодняшнего дня. Рассказываем все как есть. Черным по белому. Пока бомба не взорвалась». Словно в подтверждение его слов, единственным результатом этого опроса стало то, что владельцы Expressen уволили главного редактора газеты.

Когда в 2000-х годах миграция в Швецию стала значительно увеличиваться, общественная дискуссия сдерживалась не только единообразием политического класса, но и политическим единообразием шведской прессы. Возможно, больше, чем в любой другой стране Европы, шведские СМИ относились к дискуссиям, связанным с иммиграцией, с чувством презрения, а также опасности. Исследование политических симпатий шведских журналистов показало, что в 2011 году почти половина (41 %) симпатизировала Партии зеленых. Единственными партиями, которые приблизились к ним по симпатиям журналистов, были Левая партия (15 %), Социал-демократическая партия (14 %) и либерально-консервативная Умеренная партия (14 %). Лишь около 1 процента журналистов выразили симпатии к Шведским демократам, что находится в пределах погрешности.[227]

И все же в 2016 году эта партия, которую так поносили журналисты, заняла первое место в шведских опросах. История того, как она к этому пришла, похожа на срез дилемм современной Европы. Когда партия была основана в 1980-х годах, она была безусловно расистским, а также националистическим движением. Ее союзы и политика соответствовали настоящим ультраправым движениям по всей Европе, включая те, которые выступали за расовое превосходство белых. К нему относились так же, как к Британской национальной партии в Соединенном Королевстве, и оно никогда не имело сколько-нибудь значимого голоса в политике. В 1990-х годах были предприняты сознательные усилия по реформированию партии, в результате которых из нее были исключены люди, причастные к неонацистским движениям. Затем в 2000-х годах группа из четырех молодых людей, в основном родившихся в 1970-х годах, искала способ нарушить шведский статус-кво.

У Джимми Акессона и его коллег был выбор: либо создать новую партию, либо взять под контроль уже существующую. Они выбрали последний вариант и на протяжении 2000-х годов работали над тем, чтобы изгнать из «Шведских демократов» оставшиеся ультраправые элементы и превратить ее в националистическое, но не расистское движение. Их заслуги в этом не было. СМИ и другие политики продолжали называть «Шведских демократов» «ультраправыми», «расистами» и «ксенофобами» и продолжали изображать их неонацистами. На всеобщих выборах 2010 года партия набрала более 5 % голосов и впервые прошла в парламент. Другие парламентские партии были в шоке и отнеслись к новым членам парламента как к изгоям, отказавшись иметь с ними какие-либо дела, сотрудничать с ними или даже разговаривать с ними.

Однако в годы после этих выборов вопросы иммиграции и идентичности, которые поднимали шведские демократы, вышли на первый план. До этого времени страна испытывала те же симптомы, что и остальная Европа, хотя, возможно, хуже, чем где-либо еще. Культура самоотречения была особенно сильна. В 2006 году премьер-министр страны Фредрик Рейнфельдт (представитель консервативной партии «Умеренные») провозгласил: «Только варварство является истинно шведским. Все дальнейшее развитие было привнесено извне». Церкви в Швеции поддерживали все основные политические взгляды. Например, архиепископ Церкви Швеции Антье Якелен и другие видные священнослужители настаивали на том, что миграционная политика страны должна учитывать, что «сам Иисус был беженцем».

С усталой предсказуемостью эта эпоха также стала свидетелем экспоненциального роста антисемитских нападений в Швеции. По мере роста численности мусульманских иммигрантов в городе Мальме количество евреев в городе (который когда-то был убежищем) стало уменьшаться. Еврейские здания, включая часовню на еврейском кладбище города, подвергались поджогам, а к 2010 году, когда еврейская община города сократилась до тысячи человек, каждый десятый местный еврей подвергался преследованиям в течение одного года. Местные жители-неевреи стали сопровождать евреев, носящих киппу, на службы и другие общинные мероприятия.

Несмотря на те же предупреждающие знаки, что и везде, с 2010 года миграция в Швецию стремительно ускорилась. Потенциальные мигранты со всего мира считали Швецию особенно привлекательной страной, где новоприбывшим не только предоставляют жилье и социальное обеспечение, но и предлагают особенно привлекательную программу воссоединения семей. На выборах 2014 года Шведские демократы увеличили свою долю голосов более чем в два раза, став третьей по величине партией в стране с почти 13 % голосов. И как только все поняли, что происходит, шведская пресса стала усиленно избегать всех материалов, которые могли бы подкрепить нарратив шведских демократов и усилить их поддержку. Результаты оказались предсказуемо трагичными.

Летом 2014 года музыкальный фестиваль «Мы — Стокгольм» прошел как обычно. За исключением того, что на нем десятки девочек в возрасте 14 лет были окружены бандами иммигрантов, в частности из Афганистана, подвергнуты домогательствам и изнасилованиям. Местная полиция скрыла этот случай, не упомянув о нем в своем отчете о пятидневном фестивале. Не было вынесено ни одного приговора, а пресса избегала любых упоминаний об изнасилованиях. Подобные организованные изнасилования бандами мигрантов происходили на музыкальных фестивалях в 2015 году в Стокгольме и Мальме, а также в других городах. Цифры были необычными. Если в 1975 году в шведскую полицию поступило 421 заявление об изнасиловании, то к 2014 году ежегодное число зарегистрированных изнасилований выросло до 6620.[228] В 2015 году Швеция имела самый высокий уровень изнасилований на душу населения среди всех стран мира после Лесото. Когда шведская пресса все же сообщала об этих событиях, она умышленно искажала информацию. Например, после группового изнасилования девушки на пароме из Стокгольма в Або (Финляндия) было сообщено, что преступниками были «шведские мужчины», в то время как на самом деле они были сомалийцами. Такая же история произошла и во всех соседних странах. Исследование, опубликованное в Дании в 2016 году, показало, что вероятность совершения изнасилования сомалийскими мужчинами в двадцать шесть раз выше, чем датскими, с поправкой на возраст.[229] И все же в Швеции, как и везде, эта тема остается нераскрытой.

Потребовались новогодние теракты 2015 года в Кельне и скандал с их сокрытием, чтобы шведские СМИ хотя бы сообщили о том, что годами происходило на шведских музыкальных фестивалях и других мероприятиях. Благодаря работе ряда веб-журналов и блогов не только было окончательно раскрыто сокрытие со стороны полиции, но и сокрытие со стороны шведской прессы. Все это происходило на фоне ежедневного притока новых беженцев, даже в 2014 году, в результате чего в августе того года премьер-министр признал, что с такими темпами притока просителей убежища в страну «мы не сможем позволить себе многого другого». «Но, — сказал Рейнфельдт, отказываясь изменить политику своего правительства, — это действительно люди, бегущие от своих жизней». В канун Рождества бывший премьер-министр дал телевизионное интервью, в котором заявил, что шведский народ сам по себе «неинтересен», что границы — это «фиктивные» конструкции и что Швеция принадлежит людям, приехавшим сюда за лучшей жизнью, а не тем, кто жил там на протяжении многих поколений.

Даже по таким меркам то, что пережила Швеция в 2015 году, не имеет аналогов в истории страны. В сентябре 2015 года после заявления канцлера Меркель в некоторые дни в Швецию въезжало до 10 000 человек, и на некоторое время страна была практически парализована. Хотя только в том году 163 000 человек попросили убежища, неизвестное число людей въезжало и исчезало в стране без следа. Люди, посещавшие прачечные своих домов в многоквартирных домах Мальмё, обнаруживали там мигрантов. В городе и так самая низкая налоговая база среди всех районов страны, в таких районах, как Розенгард, уже мало неиммигрантов, а в некоторых из них до 15 процентов жителей имеют работу. И все же это не неприятные районы. Они лучше обеспечены, чем районы с рабочим классом во многих других европейских городах, и пока эти районы не стали почти полностью иммигрантскими, многие работающие шведы откладывали деньги, чтобы купить в них жилье. Но перспективы интеграции уже тогда были плачевными. Еще до 2015 года в Розенгарде ни один ребенок в местной школе не имел шведского языка в качестве родного в течение четырнадцати лет. Еще до 2015 года службы экстренной помощи отказывались въезжать в эти районы без сопровождения полиции, потому что жители нападали на машины скорой помощи или пожарные машины.

Встревоженные большим скоплением мигрантов в некоторых городах, шведские власти в 2015 году попробовали другую тактику. Они решили переселить недавно прибывших в отдаленные города и деревни, особенно на севере страны. Они поселили 200 мигрантов в деревне Ундром в регионе Соллефтео (деревня с 85 жителями). 300 мигрантов поселились в деревне Тренсум в регионе Карлсхамн (деревня со 106 жителями). Другие отдаленные деревни за одну ночь увеличились втрое. Конечно, мигранты приехали в Швецию не для того, чтобы жить в таких изолированных и странных местах, и полиции часто приходилось вытаскивать их из автобусов, на которых их перевозили. Однако шведские политики настаивали на том, что в их стране достаточно места для размещения мигрантов. Только ускорив миграционную политику, они поняли, какие подводные камни таит в себе эта идея. В бюджете на следующий год предполагалось, что расходы на миграцию составят 50,4 миллиарда шведских крон только в виде прямых затрат (что составляет лишь часть истинных конечных расходов). Для сравнения: бюджет Министерства юстиции на 2016 год составил 42 миллиарда крон, а бюджет Министерства обороны — 48 миллиардов крон. Швеция — редкая страна в этом отношении. Во времена глобального спада ей удавалось иметь профицит бюджета. Сейчас, в период роста, Швеция сталкивается с возможностью иметь экономику с дефицитом.

Перед лицом таких реалий даже самые очевидные гуманитарные обоснования начали ослабевать. Среди вновь прибывших в 2015 году было особенно много несовершеннолетних без документов. Хотя среди них были дети, социальные работники говорили, что, возможно, трое из пяти таких «детей» утверждали, что их дни рождения приходятся на 1 января. И, конечно, подавляющее большинство из них (92 процента) были мужчинами. Политика шведских чиновников заключалась в том, чтобы игнорировать эти факты, даже когда они бросались им в глаза. Но в августе 2015 года проситель убежища, чье прошение было отклонено, убил двух шведов ножом в магазине «Икея» в Вестраосе. Шли месяцы, и терпение некоторых жителей Швеции начало лопаться.

В октябре 2015 года местные жители подожгли центры по предоставлению убежища в Мункедале, Лунде и еще десятке других мест по всей стране. Правительство приняло решение о том, что в будущем все подобные места будут держаться в секрете. Но в январе следующего года, когда в приюте для беженцев ребенок-мигрант, оказавшийся взрослым, зарезал молодую женщину-социального работника, общественное мнение еще больше ухудшилось. Вопрос о так называемых «запретных зонах» стал одной из главных тем в стране. Официальные лица яростно отрицали, что в Швеции есть районы, куда власти не могут попасть, хотя местные жители и службы экстренной помощи, регулярно подвергавшиеся нападениям в таких районах, знали, что так оно и есть.

В августе того года восьмилетний мальчик из Бирмингема (Англия), семья которого была родом из Сомали, погиб в результате взрыва гранаты, заложенной бандой во время посещения родственников в Гетеборге. Как и взрыв автомобиля в Гетеборге годом ранее, в результате которого погибла трехлетняя девочка, подобное насилие со стороны этнических банд стало обычным делом. В 2016 году стало известно, что около 80 процентов шведских полицейских подумывают об увольнении из-за опасности, с которой сопряжена их работа в районах страны, где все чаще царит беззаконие и преобладают мигранты.

Как и во всех других странах, шведское правительство и средства массовой информации представляли этих мигрантов как почти полностью врачей и ученых. На самом же деле в страну, испытывающую острую потребность в низкоквалифицированных работниках, было ввезено огромное количество людей, не знающих языка. И хотя правительство неохотно ужесточило пограничные процедуры, политические и общественные лидеры продолжали настаивать на том, что границ быть не должно и что иммиграция может быть безграничной. Архиепископ Якелен настаивал на том, что Иисус не одобрил бы правительственных ограничений на иммиграцию.

Летом 2016 года, находясь в Швеции, я побывал на региональной конференции партии «Шведские демократы», которая проходила в городе Вэстерос, в центре страны. На манер научной конференции несколько сотен членов партии собрались, чтобы послушать целый день выступлений. Лидеры партии смешались с членами партии, и хотя все были согласны с тем, что они националисты, не было ни малейших признаков расизма или экстремизма. Члены и лидеры партии много говорили о том, как остановить иммиграционную политику правительства, но преимущественно молодое руководство поражало своей сдержанностью как в частном, так и в публичном порядке. В частном порядке они хотели узнать, что думает их гость о Викторе Орбане и других европейских лидерах, которые, как и они, выступают против массовой миграции. Насколько они хороши? Кто из них был союзником, а кто — «крайним»? Эта партия, которую СМИ в Швеции и за рубежом продолжают изображать как «крайне правую» и «фашистскую», казалось, была так же обеспокоена действительными крайне правыми и фашистами, как и все остальные.

Какими бы ни были их взгляды, недавний успех партии вряд ли удивителен. Политика страны быстро изменилась, потому что так быстро изменилась демографическая ситуация. По данным шведского экономиста доктора Санандаджи (сам курдско-иранского происхождения), в 1990 году неевропейские иммигранты составляли всего 3 процента населения Швеции. К 2016 году эта цифра выросла до 13–14 процентов и в настоящее время увеличивается на один-два процентных пункта в год. В Мальме — третьем по величине городе Швеции — неэтнические шведы составляют уже почти половину населения. По мнению Санандаджи, через поколение за ним последуют другие города, и этнические шведы станут меньшинством во всех крупных городах: отчасти из-за иммиграции, отчасти из-за повышения рождаемости среди иммигрантов, а отчасти из-за того, что этнические шведы покидают районы, где преобладают иммигранты. Не менее интересным аспектом опросов шведского населения является то, что даже при так называемом «белом бегстве» средний швед по-прежнему считает важным жить в мультикультурном районе. Более того, те, кто переехал из «мультикультурных» районов, с непропорционально высокой вероятностью говорят о том, как важно жить в них.[230]

В Швеции, как и на других континентах, явно существует разрыв между тем, что думают люди, и тем, что, по их мнению, они должны думать. И хотя взгляды европейцев продолжают двигаться в одном и том же направлении с разной скоростью, их политические лидеры продолжают принимать решения, которые заставят эти взгляды меняться еще быстрее. Швеция — всего лишь крайняя демонстрация тенденции.

В течение всего 2016 года, пока политические и общественные плиты Европы двигались, руководство Европы продолжало следовать тем же неумолимым курсом. К лету того года сделка с Турцией замедлила миграцию через греческий маршрут, в результате чего произошел всплеск движения в Италию. В августе того года итальянская береговая охрана спасла 6500 мигрантов в водах у берегов Ливии за один день. Береговая охрана провела более 40 спасательных операций всего в 12 милях от ливийского города Сабрата. Пассажиры на лодках — в основном из Эритреи и Сомали — ликовали, когда их подбирали. К этому времени контрабандисты даже не удосужились заправить свои лодки топливом, чтобы проплыть хотя бы половину пути до Лампедузы. Зная, что их раньше перехватят европейские спасательные суда, контрабандисты заправляли лодки топливом только для того, чтобы добраться до спасательных судов. Дальше за дело брались европейцы.[231]

Политики продолжали проводить ту же политику и втягивать все больше и больше людей в то, что они сами признали неудачной моделью. Но во всей Европе отношение общества начало меняться. В июле 2016 года, менее чем через год после грандиозного жеста канцлера Меркель, опрос показал, что менее трети коренных немцев (32 %) по-прежнему верят в концепцию Willkommenskultur и продолжение массовой иммиграции в их страну. Треть немцев в целом заявили, что миграция ставит под угрозу будущее страны, а треть считает, что большинство мигрантов — это экономические мигранты, а не настоящие беженцы. Еще до того, как летом 2016 года в стране произошли первые взрывы смертников и другие теракты, половина немцев сильно опасалась терроризма в результате притока мигрантов. Пожалуй, самым интересным оказался вывод о том, что среди немцев иностранного происхождения только 41 процент хотел бы продолжения массовой иммиграции, а 28 процентов желали ее полного прекращения. Другими словами, Меркель потеряла одобрение своей миграционной политики даже со стороны мигрантов.[232]

К следующему месяцу ее рейтинг одобрения снизился с 75 % (на уровне апреля 2015 года) до 47 %.[233] Большинство немцев теперь не согласны с политикой своего канцлера. На сентябрьских региональных выборах в Померании партия «Альтернатива для Германии» (AfD), которой всего три года, обошла партию Ангелы Меркель и заняла третье место. О таких результатах говорили как о метафорических землетрясениях, но на самом деле это были самые незначительные толчки, и они не обязательно означали какие-либо серьезные изменения. Европейская общественность выступала против массовой иммиграции с самого начала ее появления. Но ни один из политических лидеров, придерживающихся тех или иных политических убеждений, не потрудился задуматься над этим фактом или изменить в связи с этим свою политику. Хотя канцлер Меркель и ускорила процесс, он был лишь частью непрерывного процесса, к которому континент шел десятилетиями. Последствия всего этого время от времени становились поразительно очевидными.

19 декабря 2016 года, в последние дни перед Рождеством, 24-летний тунисец Анис Амри угнал грузовик, убил польского водителя и проехал на нем по переполненному рождественскому базару на Курфюрстендамм, главной торговой улице Западного Берлина. В результате кровавой бойни погибли двенадцать человек, еще больше получили ранения. Сбежав из грузовика, Амри отправился в бега по Европе. Несмотря на то что он был самым разыскиваемым человеком на континенте, ему удалось сначала добраться до Голландии. Затем ему удалось проникнуть на территорию Франции — страны, которая уже второй год находится в состоянии повышенной готовности. Затем Амри отправился в Италию, где двое полицейских в Милане попросили предъявить документы. Он достал пистолет и выстрелил в одного из итальянских полицейских, после чего второй офицер застрелил Амри. Выяснилось, что Амри, который перед нападением объявил о своей приверженности Исиде, прибыл на Лампедузу в 2011 году в качестве мигранта. Получив отказ в предоставлении вида на жительство в Италии, он позже попал в тюрьму на Сицилии за поджог предоставленного правительством приюта. В 2015 году, выйдя из тюрьмы, он въехал в Германию и зарегистрировался как проситель убежища по меньшей мере под девятью разными именами. Неспособность местных немецких властей общаться друг с другом, а также слабая система внешних и отсутствующая внутренняя граница Европы сослужили Амри хорошую службу. Те же самые системы не так хорошо послужили покупателям на рождественском рынке в Берлине.

В то время как подобные злодеяния с большим числом жертв попадают в заголовки газет и на пару циклов привлекают внимание европейской прессы, на местах все это время происходят изменения на континенте в целом. Только в 2016 году власти Германии зарегистрировали прибытие в страну еще 680 000 человек. Продолжающаяся массовая иммиграция, высокая рождаемость среди иммигрантов и низкая рождаемость среди коренных европейцев — все это гарантировало, что в ближайшие годы происходящие изменения только ускорятся. Немецкий народ продемонстрировал на выборах, что с политической точки зрения даже Меркель смертна. Но она помогла изменить континент и целое общество, последствия чего будут сказываться на протяжении многих поколений.

Ощущение, что история закончилась

Нелишне признать, что ваши враги в чем-то правы. Сегодня антагонисты европейской культуры и цивилизации бросают континенту множество обвинений. Они говорят, что наша история была особенно жестокой, в то время как она была не более жестокой, чем любая другая цивилизация, и менее жестокой, чем многие другие. Они утверждают, что мы действуем только ради самих себя, тогда как вряд ли какое-либо общество в истории так не желало защищать себя или так готово принимать мнение своих недоброжелателей. И мы остаемся одной из единственных культур на земле, настолько открытых для самокритики и фиксации собственных недостатков, что способны сделать богатыми даже своих самых больших хулителей. Но в одном-единственном случае возможно, что наши критики что-то уловили. Они не очень хорошо ее определяют, а когда определяют, то прописывают самые худшие из возможных средств. Но проблема остается проблемой, которую стоит выявить, не в последнюю очередь для того, чтобы поднять себя до ответов.

Проблему легче почувствовать, чем доказать, но суть ее примерно такова: жизнь в современных либеральных демократиях в какой-то степени тонка или поверхностна, а жизнь в современной Западной Европе, в частности, утратила смысл. Это не значит, что наша жизнь полностью лишена смысла, или что уникальная возможность либеральной демократии преследовать свою собственную концепцию счастья является ошибочной. В повседневной жизни большинство людей находят глубокий смысл и любовь в своих семьях, друзьях и многом другом. Но остаются вопросы, которые всегда были главными для каждого из нас и на которые либеральная демократия сама по себе не может ответить и никогда не должна была отвечать.

Что я здесь делаю? Для чего я живу? Есть ли у нее какая-то цель, помимо нее самой? Это вопросы, которые всегда двигали людьми, вопросы, которые мы всегда задавали и задаем до сих пор. Однако для западноевропейцев ответы на эти вопросы, которые мы хранили веками, похоже, исчерпаны. Как бы мы ни были счастливы признать это, мы гораздо менее счастливы признать, что, когда наша история о самих себе закончилась, мы все еще остаемся с теми же вопросами. Даже задавать такие вопросы сегодня стало чем-то вроде дурных манер, а пространства, где их можно задать — не говоря уже об ответах, — соответственно, сократились не только по количеству, но и по стремлению к ответам. Если люди больше не ищут ответов в церквях, мы просто надеемся, что они смогут найти достаточно смысла в случайном посещении художественной галереи или книжного клуба.

Немецкий философ Юрген Хабермас обратился к одному из аспектов этой проблемы в 2007 году, когда он вел дискуссию в Иезуитской философской школе в Мюнхене под названием «Осознание того, чего не хватает». Он попытался определить пробел в центре нашего «постсекулярного века». Он рассказал, как в 1991 году он присутствовал на поминальной службе по своему другу в одной из церквей Цюриха. Друг оставил инструкции по проведению мероприятия, которые были тщательно соблюдены. Гроб был на месте, а речи произносили два друга. Но священника и благословения не было. Прах должен был быть «разбросан где-нибудь», и не должно было быть «аминь». Друг, который был агностиком, одновременно отверг религиозную традицию и публично продемонстрировал, что нерелигиозные взгляды потерпели неудачу. Как интерпретировал Хабермас своего друга, «просвещенный современный век не смог найти подходящую замену религиозному способу справиться с последним переходом, который завершает жизнь».[234]

Вызов, брошенный другом Хабермаса, можно спокойно услышать вокруг нас в современной Европе, как и результаты вопросов, оставшихся без ответа. Возможно, мы настороженно относимся к этой дискуссии просто потому, что больше не верим в ответы и решили воспользоваться старым изречением: если нам нечего сказать хорошего, то лучше вообще ничего не говорить. Или, возможно, мы осознаем экзистенциальный нигилизм, лежащий в основе нашего общества, но находим его неловким. Каким бы ни было объяснение, изменения, произошедшие с Европой за последние десятилетия и ускорившиеся в геометрической прогрессии в последние годы, означают, что эти вопросы больше не могут оставаться без внимания. Прибытие большого количества людей с совершенно разными — более того, конкурирующими — взглядами на жизнь и ее цель означает, что эти вопросы становятся все более актуальными. Эта актуальность продиктована не в последнюю очередь уверенностью в том, что общество, как и природа, не терпит вакуума.

Время от времени какой-нибудь политик из мейнстрима, кажется, признает некоторые из опасений, которые начали бурлить под поверхностью, придавая всем этим вопросам некоторую актуальность. Но эти признания облекаются в форму ужасного, вымученного фатализма. Например, 25 апреля 2016 года, через месяц после терактов в Брюсселе, бельгийский министр юстиции Коен Генс заявил в Европейском парламенте, что мусульмане «очень скоро» превысят число христиан в Европе. Европа не осознает этого, но такова реальность, — сказал он в интервью парламентскому комитету по юстиции и внутренним делам. Его коллега по кабинету Ян Жамбон, министр внутренних дел, добавил, что, хотя, по его мнению, «подавляющее большинство» 700-тысячной мусульманской общины Бельгии разделяет ее ценности, «я тысячу раз говорил, что самое худшее, что мы можем сделать, — это сделать из ислама врага. Это самое худшее, что мы можем сделать».

Под всем этим кроется ощущение того, что в отличие от других обществ — в том числе и пока еще Соединенных Штатов — в Европе все может очень легко измениться. В течение нескольких лет, как выразился английский философ Роджер Скрутон, мы находились в стороне от христианства, и есть все шансы, что наши общества либо совсем отвяжутся от него, либо будут вытащены на совершенно другой берег. Во всяком случае, очень тревожные вопросы дремали под поверхностью наших обществ еще до того, как они начали меняться так быстро, как это происходит сейчас.

Например, дилемма, которую в 1960-х годах поставил Эрнст-Вольфганг Бёкенфёрде: «Существует ли свободное секуляризованное государство на основе нормативных предпосылок, которые оно само не может гарантировать?»[235] В нашем обществе редко можно услышать, чтобы этот вопрос даже поднимался. Возможно, мы чувствуем, что ответ «да», но не знаем, что делать в этом случае. Если наши свободы и вольности необычны и на самом деле проистекают из убеждений, которые мы оставили, что нам с этим делать? Один из ответов, который доминировал в Европе в последние годы прошлого века, заключался в отрицании этой истории, настаивании на том, что то, что мы имеем, — это нормально, и забвении трагических фактов цивилизации и жизни. Умные и культурные люди, казалось, считали своим долгом не поддерживать и защищать культуру, в которой они выросли, а скорее отрицать ее, нападать на нее или иным образом низводить ее. Все это время вокруг нас рос новый ориентализм: «Мы можем плохо думать о себе, но мы готовы думать исключительно хорошо о любом другом».

Затем, в какой-то момент последнего десятилетия, ветер мнений начал поначалу осторожно дуть в противоположном направлении. Они начали подтверждать то, что ренегаты и диссиденты предлагали в послевоенные десятилетия, и нехотя признавать, что западные либеральные общества на самом деле могут быть чем-то обязаны религии, на основе которой они возникли. Это признание было сделано не потому, что изменились доказательства: эти доказательства были всегда. Изменилось лишь растущее понимание того, что другие культуры, которые теперь все чаще встречаются среди нас, не разделяют всех наших страстей, предрассудков и предубеждений. Попытка притвориться, что то, во что верили и что практиковали в современной Европе, является нормальным, получила множество ударов. Через несколько довольно неожиданных моментов обучения — террористический акт здесь, убийство «во имя чести» там, несколько карикатур в другом месте — пришло осознание того, что не все, кто приехал в наши общества, разделяют наши взгляды. Они не разделяли наши взгляды на равенство между полами. Они не разделяли наших взглядов на примат разума над откровением. И они не разделяли наши взгляды на свободу и вольность. Говоря иначе, необычное европейское поселение, возникшее на основе Древней Греции и Рима, стимулированное христианской религией и усовершенствованное в огне эпохи Просвещения, оказалось весьма специфическим наследством.

Хотя многие западноевропейцы долгие годы сопротивлялись этой истине или ее последствиям, осознание все равно пришло. И хотя некоторые все еще сопротивляются, в большинстве стран стало возможным признать, что культура прав человека, например, в большей степени обязана вероучению, проповедуемому Иисусом из Назарета, чем, скажем, Мухаммеду. Одним из результатов этого открытия стало желание лучше узнать наши собственные традиции. Но, открыв вопрос, оно его не решает. Ведь вопрос о том, насколько устойчива эта общественная позиция без привязки к породившим ее верованиям, остается для Европы глубоко актуальным и тревожным. Если вы принадлежите к какой-то традиции, это не значит, что вы будете верить в то, во что верили те, кто эту традицию заложил, даже если вам нравятся и восхищают ее результаты. Люди не могут заставить себя искренне верить, и, возможно, именно поэтому мы не задаемся этими глубокими вопросами. Не только потому, что не верим ответам, которые давали на них раньше, но и потому, что чувствуем, что находимся в каком-то промежуточном периоде своего развития и что наши ответы могут вот-вот измениться. В конце концов, как долго может просуществовать общество, если оно оторвалось от своего основополагающего источника и движущей силы? Возможно, мы находимся в процессе выяснения этого.

Недавнее исследование Pew показало, что принадлежность к христианству в Великобритании снижается быстрее, чем почти в любой другой стране. К 2050 году, согласно прогнозу Pew, религиозная принадлежность к христианству в Соединенном Королевстве сократится на треть с почти двух третей в 2010 году и, таким образом, впервые станет меньшинством. К этой же дате, по данным Pew, Британия займет третье место в Европе по численности мусульманского населения — больше, чем Франция, Германия или Бельгия. Левый эксперт по демографии Эрик Кауфман в 2010 году писал, что даже в Швейцарии к концу века 40 процентов 14-летних подростков будут мусульманами.[236] Конечно, все подобные прогнозы изобилуют возможными вариациями. Например, они предполагают, что христиане будут продолжать становиться нерелигиозными, а мусульмане — нет, что может быть так, а может и не быть. Но подобная статистика также не учитывает продолжающуюся массовую иммиграцию, не говоря уже о ее всплеске в последние годы. В любом случае, эти движения — как и те, что происходят в Европе и США (где к 2050 году мусульмане превзойдут евреев среди американского населения), — не могут не иметь значительных последствий. Демографические исследования показывают, что этнические шведы станут меньшинством в Швеции в течение жизни большинства ныне живущих людей, что поднимает интересный вопрос о том, есть ли у шведской идентичности шанс пережить это поколение. С этим вопросом придется столкнуться и всем остальным западноевропейским странам. Европа гордилась тем, что у нее есть «международные города», но как общественность отреагирует на то, что у нее есть «международные страны»? Как мы будем думать о себе? И кто и что будет «мы»?

Обращение к вопросам смысла или даже их признание стало настолько редким явлением, что его отсутствие кажется по крайней мере отчасти преднамеренным, как будто наши проблемы подпитывают привычку к отвлечению, равно как и к унынию. Несмотря на беспрецедентные возможности, наши средства массовой информации и социальные сети не могут удержаться от бесконечного распространения реакций и сплетен. Погрузиться в популярную культуру на любой срок — значит погрязнуть в почти невыносимой мелкости. Неужели вся сумма европейских усилий и достижений должна была завершиться именно этим? Вокруг нас мы видим и другие проявления мелкости. Там, где когда-то наши предки построили великие сооружения Сен-Дени, Шартр, Йорк, Сан-Джорджо Маджоре, собор Святого Петра и Эль-Эскориал, сегодня великие здания соревнуются лишь в том, чтобы быть выше, блестящее или новее. Муниципальные здания, кажется, созданы не для того, чтобы вдохновлять, а для того, чтобы угнетать. Небоскребы в европейских городах отвлекают взгляды людей от более благородных небоскребов, которые теперь почти все затмевают. В Лондоне великое здание, возведенное в честь рубежа тысячелетий, оказалось даже не сооружением, рассчитанным на длительный срок службы, а огромным пустым шатром. Если это правда, что лучшей проверкой цивилизации являются здания, которые она оставляет после себя, то наши потомки будут смотреть на нас очень тускло. Мы похожи на людей, которые потеряли желание вдохновлять, потому что нам нечем вдохновлять кого-либо.

В то же время высшие слои нашей культуры, похоже, довольствуются тем, что в лучшем случае говорят, что мир сложен и что мы должны просто принять эту сложность и не искать ответов. В худшем — открыто заявляет, что все это совершенно безнадежно. Конечно, мы живем в эпоху необычайного процветания, что позволяет нам чувствовать себя комфортно даже, когда мы впадаем в отчаяние. Но так может быть не всегда. Даже сегодня, когда солнце экономического преимущества все еще светит нам, есть люди, которые замечают пробел в нашей культуре и находят свои способы заполнить его.

Уже несколько лет меня особенно поражают многочисленные истории, которые я слышал из первых уст, а также читал от людей, решивших принять ислам. Отчасти эти истории поражают тем, что они так похожи. Почти всегда они представляют собой некий вариант истории, которую мог бы рассказать практически любой молодой человек. Обычно они звучат примерно так: «Я достиг определенного возраста [обычно это двадцатые или тридцатые годы], оказался в ночном клубе, напился и подумал: „В жизни должно быть нечто большее, чем это“». Почти ничто другое в нашей культуре не говорит: «Но, конечно, это есть». В отсутствие такого голоса молодые люди ищут и находят ислам. Тот факт, что они выбирают ислам, сам по себе является историей. Почему эти юноши и девушки (очень часто женщины) не тянутся к христианству и не находят его? Отчасти это происходит потому, что большинство ветвей европейского христианства потеряли уверенность в прозелитизме или даже веру в свое собственное послание. Для Церкви Швеции, Церкви Англии, Немецкой лютеранской церкви и многих других ветвей европейского христианства послание религии превратилось в форму левой политики, акций многообразия и проектов социального обеспечения. Такие церкви выступают за «открытые границы», но при этом сдержанно относятся к цитированию текстов, которые они когда-то проповедовали как откровенные.

Есть и другая причина. Критический анализ и научное исследование корней христианства еще не дошли до такой степени, как корни ислама. Всемирная кампания запугивания и убийств исключительно успешно сдерживает этот процесс. Даже сегодня на Западе те немногие люди, которые работают над происхождением Корана и занимаются серьезной коранической наукой — такие как Ибн Варрак и Кристоф Лаксенберг — публикуют свои работы под псевдонимами. И точно так же, как в странах, где большинство населения составляют мусульмане, любой, кого сочтут хулителем религии ислама, окажется в опасности, так и в Европе люди, занимающиеся критикой источников и основателя ислама, окажутся под такой угрозой, что либо прекратят свою деятельность, либо уйдут в подполье, либо — как Хамед Абдель-Самад в Германии — будут жить под защитой полиции. Это, безусловно, на какое-то время защитило ислам и замедлило поток критики его истоков и верований. С 1989 года тексты, идеи и даже образы ислама стали настолько жестко контролироваться и самоохраняться даже в Западной Европе, что вполне понятно, если молодой человек, ставший политически и религиозно осведомленным за последние несколько десятилетий, мог прийти к выводу, что единственное, что наши общества действительно считают священным и не подлежащим осмеянию или критике, — это утверждения и учения Мухаммеда.

Но работа полиции по борьбе с богохульством не может навсегда остановить прилив критического прогресса. Критическая наука о происхождении ислама стала более востребованной, а Интернет, наряду с другими инструментами, облегчил ее распространение и распространение информации, чем когда-либо в истории. Например, бывший датский экстремист Мортен Сторм отказался от своей веры в ислам, а также от членства в «Аль-Каиде», когда однажды в ярости открыл компьютер, набрал в поисковой системе «противоречия в Коране» и начал читать. Позже он написал: «Вся конструкция моей веры была карточным домиком, построенным один слой на другой. Убери один, и все остальные рухнут».[237] Сторм ни в коем случае не был типичным мусульманином, но страх, который он испытывал, пытаясь разобраться в истоках и значении ислама, и необходимость удовлетворить это желание — это то, что чувствуют многие мусульмане. Многие борются с этим желанием, сдерживая его, и вынуждены пытаться сдерживать других, потому что знают, как это отразится на их вере. Вы можете увидеть этот страх, когда ведущий священнослужитель шейх Юсуф аль-Карадави сказал в интервью в 2013 году, что если бы мусульмане избавились от смертной казни за выход из религии, «ислама бы сегодня не существовало». Такие лидеры знают, что их ждет, и будут бороться за все, во что верят, всеми силами. Если они потерпят неудачу — что, вероятно, и произойдет — то лучшее, на что можно надеяться, это то, что ислам в какой-то момент в будущем будет приведен в такое же состояние, как и другие религии: делитерализован, ранен и обезврежен. Это решит одну проблему, но, хотя и облегчит проблемы Западной Европы, в свою очередь не решит их.

Стремление к радикальным переменам и ощущение пустоты у людей, подобных новообращенным, сохранились бы. По-прежнему будет существовать желание и поиск определенности. И все же эти явно врожденные желания противоречат почти всем представлениям и устремлениям нашего времени. Поиск смысла не нов. Новым является то, что почти ничто в современной европейской культуре не направлено на то, чтобы предложить ответ. Ничто не говорит: «Вот наследие мысли, культуры, философии и религии, которое питало людей на протяжении тысяч лет и вполне может удовлетворить и вас». Вместо этого голос в лучшем случае говорит: «Найдите свой смысл там, где вы хотите». В худшем случае можно услышать кредо нигилиста: «Ваше существование бессмысленно в бессмысленной вселенной». Любой человек, который верит в такое кредо, не достигнет буквально ничего. Общества, в которых это происходит, также ничего не достигнут. Если нигилизм может быть понятен некоторым людям, то как общественное кредо он фатален.

И мы ищем ответы не в тех местах. Политики, например, стремясь передать нам наши мысли и обратиться к максимально широкому кругу людей, говорят так широко и обобщенно, что почти ничего не значат. Они тоже говорят так, как будто не осталось значимых вопросов, которые можно было бы обсудить, и занимаются вопросами организации. Некоторые аспекты этой организации, такие как образование, очень важны. Но мало кто из политиков высказывает глубокое видение того, чем является или даже может быть наполненная смыслом жизнь. И, возможно, они и не должны этого делать. И хотя мудрость нашего времени говорит о том, что образование, наука и доступность информации должны выбить из нас все глубинные побуждения, эти вопросы и необходимость отвечать на них не выбиты из нас, сколько бы мы ни притворялись, что это не так.

То, как наука, доминирующий голос нашего времени, говорит с нами и о нас, само по себе показательно. В начале своей работы 1986 года «Слепой часовщик» Ричард Докинз написал: «Эта книга написана в убеждении, что наше собственное существование когда-то представляло собой величайшую из всех тайн, но теперь это уже не тайна, потому что она разгадана. Дарвин и Уоллес ее разгадали». Вот здесь-то и лежит пропасть, существующая сегодня между принятым в нашей культуре светско-атеистическим мировоззрением и реальностью того, как люди живут и переживают свои жизни. Потому что, хотя Докинз может считать, что наша загадка раскрыта — и хотя наука действительно частично ее раскрыла, — большинство из нас все еще не чувствуют себя раскрытыми. Мы не живем и не переживаем свое существование как решенные существа. Напротив, мы по-прежнему ощущаем себя, как и наши предки, разорванными и противоречивыми существами, уязвимыми перед аспектами себя и нашего мира, которые мы не можем понять.

В то же время, хотя ни один разумный человек не может отвергнуть то, что, как мы теперь знаем, является нашим родством с животным миром, мало кто радуется тому, что его называют просто животным. Покойный писатель-атеист Кристофер Хитченс часто называл себя перед аудиторией «млекопитающим». И хотя нас может шокировать и даже стимулировать воспоминание о нашем происхождении и материалах, из которых мы сделаны, мы также знаем, что мы больше, чем животные, и что жить просто как животные — значит унижать то, чем мы являемся. Независимо от того, правы мы в этом или нет, мы интуитивно это понимаем. Точно так же, как мы знаем, что мы больше, чем просто потребители. Нам невыносимо говорить о себе так, будто мы всего лишь винтики в экономическом колесе. Мы бунтуем не потому, что мы не такие, а потому, что знаем, что мы не только такие. Мы знаем, что являемся чем-то еще, даже если не знаем, чем именно.

Конечно, религиозных людей такие разговоры расстраивают, потому что для настоящих верующих вопрос всегда будет звучать так: «Почему вы просто не верите?». Однако этот последний вопрос игнорирует, скорее всего, необратимый ущерб, который наука и историческая критика нанесли буквально-истинным претензиям религии, и игнорирует тот факт, что людей нельзя принудить к вере. В то же время нерелигиозные люди в нашей культуре испытывают глубокий страх перед любыми дебатами или дискуссиями, которые, по их мнению, сделают какие-то уступки религиозным, тем самым позволив дискуссиям, основанным на вере, снова хлынуть в общественное пространство.

Это может быть ошибкой, не в последнюю очередь потому, что побуждает людей воевать с теми, чья жизнь и мировоззрение — нравится им это или нет — происходят от того же дерева. Нет причин, по которым наследники иудео-христианской цивилизации и Европы эпохи Просвещения должны тратить много времени, если вообще тратят, на войну с теми, кто все еще придерживается веры, из которой проистекают многие из этих убеждений и прав. Точно так же нет смысла в том, чтобы представители иудео-христианской цивилизации и Европы эпохи Просвещения, которые между собой придерживаются иного понимания, решили, что те, кто не верит в Бога буквально, являются их врагами. Не в последнюю очередь потому, что мы еще можем столкнуться с гораздо более явными противниками не только нашей культуры, но и всего нашего образа жизни. Возможно, именно поэтому Бенедетто Кроче в середине прошлого века сказал, а Марчелло Пера повторил совсем недавно, что мы должны называть себя христианами.[238]

Если нерелигиозные люди не смогут работать с источником, из которого произошла их культура, а не против него, то трудно представить себе, что можно сделать. В конце концов, как бы люди ни старались, вряд ли кому-то удастся изобрести совершенно новый набор верований. Если никто не придумает совершенно новую систему верований, мы не просто теряем способность говорить об истинах и смыслах. Мы даже теряем метафоры. Популярная культура изобилует разговорами об «ангелах» и любви, которая будет длиться «вечно». Свечи и другие обломки религии также проникают в нашу жизнь. Но в языке и идеях нет смысла. Это метафора, лишенная того, к чему она относится: симптомы культуры, работающей на пустом месте.

Однако не только религиозная составляющая нашей культуры превратилась в головоломку, не имеющую ответа. На протяжении многих лет люди, которые могли бы назвать себя либералами, полагали, что уроки Просвещения — слава разума, рациональности и науки — настолько привлекательны, что в конечном итоге им удастся убедить всех в своих ценностях. Действительно, для многих людей в Европе конца двадцатого — начала двадцать первого веков ближайшим вероисповеданием была вера в человеческий «прогресс» — вера в то, что человечество движется по восходящей траектории, движимое не только технологическим прогрессом, но и сопутствующим ему прогрессом мысли. Возникло предположение, что, поскольку мы были более «просвещенными», чем наши предки, и знали больше о том, как мы появились на свет и из чего состоит окружающая нас Вселенная, мы также сможем избежать их ошибок. Привлекательность знаний, полученных с помощью науки, разума и рационализма, считалась настолько самоочевидной, что, подобно либерализму, предполагалось, что жизнь будет улицей с односторонним движением. Как только люди начинали идти по этой улице и наслаждались ее преимуществами, невозможно было поверить, что кто-то (и уж тем более кто-то, познавший ее удовольствия) решит вернуться на нее.

Однако в эпоху массовой миграции люди, которые верили в это, стали замечать на своих глазах, по одному и по двое, а затем и более крупными группами, что по этой улице действительно идут люди. Целый поток людей устремился в другую сторону. Люди, которые думали, что битва за признание факта эволюции в Европе закончена, обнаружили, что в страну пришли целые движения людей, которые не только не верили в эволюцию, но и были полны решимости доказать, что эволюция — это неправда. Те, кто считал, что система «прав», включая права женщин, геев, религиозных меньшинств, является «самоочевидной», вдруг увидели все большее количество людей, которые не только считали, что в них нет ничего самоочевидного, но и были в корне неправы и заблуждались. Так росло понимание либералами того, что не исключено, что однажды снова окажется больше людей, идущих против того, что считалось течением истории, чем с ним, и что в результате направление движения может со временем измениться для всех, и либералы окажутся в меньшинстве. И что тогда?

Если этот страх и возник, то он почти ничего не сделал, чтобы утихомирить инстинкты многих либералов. Действительно, в то время как либералы в западноевропейских демократиях годами обсуждали все более узкие аспекты движений за права женщин и геев, они продолжали выступать за импорт миллионов людей, которые считали, что такие движения не имели права возникать с самого начала. И хотя во втором десятилетии нынешнего века вопрос о небинарных, трансгендерных правах начал волновать тех, кто мыслит категориями социального прогресса, те же самые люди ратовали за привлечение миллионов людей, которые не считали, что женщины должны пользоваться теми же правами, что и мужчины. Было ли это демонстрацией веры в ценности просвещения? Вера в то, что ценности либерализма настолько сильны, настолько убедительны, что со временем они должны обратить в свою веру эритрейца и афганца, нигерийца и пакистанца? Если это так, то ежедневные новости из Европы последних лет должны стать, по меньшей мере, упреком в их самонадеянности.

Признание этого факта должно причинять огромную боль тем, через кого он проходит. А это само по себе может привести к различным последствиям. Оно может привести к отрицанию этих реалий (например, через утверждение, что все общества на самом деле по меньшей мере одинаково «патриархальны» и деспотичны). Или же это может привести к настойчивому требованию «Fiat justitia ruat caelum» («Да свершится правосудие, хотя небеса падут»): благородное чувство вплоть до момента падения первого обломка. Конечно, есть и те, кто настолько ненавидит Европу — то, чем она является, и то, чем она была, — что они готовы к тому, чтобы буквально любой пришел и захватил власть. В Берлине в разгар этого кризиса я разговаривал с одним немецким интеллектуалом, который сказал мне, что немецкий народ — антисемит и предрассудок и что именно по этой причине, если не по какой-либо другой, он заслуживает того, чтобы его заменили. Он не стал рассматривать возможность того, что некоторые из тех, кого привели на смену, могли бы сделать многих немцев середины XX века — не говоря уже о современных — образцами для подражания.

Более вероятным представляется растущее признание того, что люди разные, что разные люди верят в разные вещи и что наши собственные ценности могут не быть универсальными. Это признание может привести к еще большей боли. Ведь если движения за права, возникшие в результате социального прогресса XX века, и движение к разуму и рационализму, распространившееся по Европе с XVII века, не являются достоянием всего человечества, значит, это не универсальные системы, а такие же системы, как и все остальные. А это означает не только то, что такая система не может восторжествовать, но и то, что она может быть сметена в свою очередь, как и многое другое до нее.

Не будет преувеличением сказать, что для многих людей крах этой мечты был или будет столь же болезненным, как потеря религии для тех, кто ее утратил. Либеральная мечта эпохи после Просвещения всегда имела легкий ореол религии. Не то чтобы она предъявляла к себе те же претензии, но она переняла некоторые из тех же тропов. У нее был свой собственный миф о сотворении мира («большой взрыв» интеллектуального пробуждения в противовес долгому и беспорядочному возникновению отдельных школ мысли). И самое главное — у него был свой миф о всеобщей применимости. Многие люди в Западной Европе сегодня были научены этим мифам или приняли их из-за их квазирелигиозной привлекательности. Они дают не только то, во что можно верить и за что можно бороться, но и то, ради чего стоит жить. Они придают жизни цель и организацию. И если они не могут обеспечить загробную жизнь, обещанную религиями, то они, по крайней мере, могут предложить — почти всегда ошибочно — облик бессмертия, обеспеченный восхищением ваших сверстников.

Иными словами, либеральную мечту будет так же трудно вырвать из рук людей, как и религию, поскольку она обладает теми же незаменимыми преимуществами. В эпоху мира и спокойствия религия таких людей может считаться безвредной, и те, кто в нее не верит, могут беспрепятственно позволять другим верить в нее. Но в тот момент, когда такие убеждения будут вредить жизни всех остальных, возможно, возникнет менее щедрое и экуменическое отношение к таким верующим. В любом случае, огромная дыра, уже оставленная религией, может еще больше расшириться за счет бреши, оставленной последней нерелигиозной мечтой Европы. И после этого, лишенная всякой мечты, но все еще ищущая ответы, все порывы и вопросы останутся.

Последнее искусство

Сегодня самый очевидный ответ на этот вопрос — ответ XIX века — наиболее примечателен своим отсутствием. Почему искусство не может занять то место, на котором остановились эти религии, без «обременений» религии? Ответ кроется в работах тех, кто все еще стремится к этому призванию. Почти все они имеют ауру разрушенного города. Такие погибшие предшественники, как Вагнер, похоже, сделали идею любых подобных устремлений тщетной, а то и опасной.

Возможно, именно осознание этого убедило многих современных художников перестать стремиться к каким-либо непреходящим истинам, отказаться от попыток найти красоту или правду и вместо этого просто сказать публике: «Я в грязи вместе с вами». Безусловно, в Европе двадцатого века наступил момент, когда цели художника и ожидания публики изменились. Это проявилось в том, как отношение публики к искусству перешло от восхищения («Хотел бы я так сделать») к презрению («Это может сделать даже ребенок»). Технические амбиции значительно уменьшились, а зачастую и вовсе исчезли. И моральные амбиции искусства двигались по той же траектории. Можно было бы обвинить в этом Марселя Дюшана и его скульптуру «Фонтан» (писсуар), но достаточно много художественной культуры континента осталось позади него, чтобы предположить, что он просто вел туда, куда хотели последовать другие. Сегодня, если вы пройдете по такой галерее, как Tate Modern в Лондоне, единственное, что поражает больше, чем отсутствие технического мастерства, — это отсутствие амбиций. Более смелые работы могут претендовать на то, чтобы рассказать нам о смерти, страданиях, жестокости или боли, но лишь немногим из них есть что сказать на эти темы, кроме как указать на факт их существования. Разумеется, они не дают ответов на поставленную проблему. Каждый взрослый человек знает, что страдания и смерть существуют, и если бы он этого не знал, то вряд ли стал бы убеждать себя в этом в художественной галерее. Но искусство нашего времени, кажется, отказалось от попыток зажечь в нас что-то еще. В частности, оно отказалось от желания приобщить нас к чему-то вроде духа религии или того трепета узнавания — того, что Аристотель называл анагноризисом, — который дает вам ощущение, что вы только что постигли истину, которая всегда ждала вас.

Возможно, это чувство возникает только при соприкосновении с глубокой истиной, и желание сделать это — то, к чему художники, как и почти все остальные, стали подозрительны или неспособны. Зайдите в любой из храмов современной культуры, и вы увидите огромные толпы людей, бродящих вокруг в поисках чего-то, но непонятно, чего именно. Есть виды искусства, которые могут напомнить людям о чем-то большем. Однажды, бесцельно бродя по художественной галерее, я услышал звуки Spem in Alium и направился на звук. Внезапно я понял еще одну причину, по которой прежние галереи были так обезлюжены. Все мигрировали к одной и той же «звуковой инсталляции» Джанет Кардифф, состоящей из 40 колонок, расположенных в овале, каждая из которых передавала голос певца из хора. В центре стояли люди, завороженные. Пары держались за руки, а одна пара сидела, обнявшись. Это было до того, как произведения Томаса Таллиса появились в садомазохистских романах Э. Л. Джеймс, и кто знает, что могло бы произойти.

Это было очень трогательно, но также поразительно, что люди считали, что это достижение принадлежит Джанет Кардифф, а не Томасу Таллису. Но это был анагнозис. Нельзя с уверенностью сказать, что многие из собравшихся знали слова или смысл произведения, из которого была взята «звуковая инсталляция». Но происходило нечто странное и вневременное. Одна из немногих современных работ, обладающих подобным эффектом, — скульптура Энтони Гормли «Другое место», состоящая из 100 чугунных человеческих фигур в натуральную величину, смотрящих на море на пляже Кросби, недалеко от Ливерпуля. Инсталляцию, которая была сделана постоянной по просьбе местных жителей, лучше всего наблюдать, когда приливы отступают или когда фигуры обращены к заходящему солнцу. Причина отчасти та же. Это образ, пережитый в повседневности, который воскрешает в памяти историю (в данном случае воскрешение) из самого сердца нашей культуры. Возможно, он не отвечает на него, но он помнит его.

Однако такие работы — не более чем художественное крыло проблемы Эрнста-Вольфганга Бёкенфёрде. То, что вызывает резонанс, происходит из-за того, что случилось раньше, а не из-за чего-то по сути великого в произведении. На самом деле, когда такие произведения добиваются успеха, они, вероятно, делают это потому, что являются паразитическими произведениями искусства. Они черпают свой смысл из традиции, которую сами не могут исповедовать или поддерживать. Тем не менее, подобные произведения, по крайней мере, пытаются решить те большие проблемы, которые пытается решить религия. Их ответы могут быть более размытыми, а уверенность — более робкой, чем у предшественников, но они, по крайней мере, пытаются говорить о тех же потребностях и тех же истинах. Более оригинальным направлением в европейском искусстве является то, которое затрагивает глубинные травмы континента. Это часть продолжающейся традиции, но она также представляет собой полную остановку.

Еще до Первой мировой войны в европейском искусстве и музыке — в Германии больше, чем где бы то ни было, — наметилась тенденция к переходу от зрелости к перезрелости, а затем к чему-то другому. Последние австро-немецкой романтической традиции, примером которых были Густав Малер, Рихард Штраус и Густав Климт, казалось, почти уничтожили себя, достигнув такого уровня зрелости, за которым не могло последовать ничего, кроме полного распада. Дело было не только в том, что их тематика была настолько одержима смертью, но и в том, что традиция чувствовала себя так, словно ее нельзя было растянуть еще больше или внедрить еще больше инноваций, не сорвавшись. И она сломалась: в модернизме, а затем в постмодернизме. Есть ощущение, что с тех пор успешное европейское искусство, и в частности немецкое, стало возможным только благодаря существованию на обломках, образовавшихся в результате этого взрыва. Иного выхода никто не нашел.

Крупнейшие визуальные художники послевоенной Германии провели свою карьеру, работая на обломках катастрофы своей культуры. Независимо от того, прославляют ли их за то, что они ее преодолевают, или же они преодолевают ее для того, чтобы их прославляли, заметно, что самые известные художники Германии остаются погруженными в эту катастрофу. Например, карьера Герхарда Рихтера, родившегося в 1932 году, началась в 1960-е годы с серии работ маслом на холсте, перерисованных с фотографий. Некоторые из них было легче начать интерпретировать, чем другие. Среди наиболее очевидных и известных — призрачная картина с фотографии слегка перекошенного человека в плохо сидящей нацистской форме под названием «Дядя Руди» (1965). Другие картины явно имели не менее зловещую тематику, даже если зритель не знал точно, что это за тема. На картине «Герр Хейде» (1965) изображен лишь пожилой мужчина, направляющийся в здание, а рядом с ним — полицейский. Но даже если бы мы ничего не знали об этих именах, нам вряд ли нужно было бы рассказывать, что Вернер Хейде был врачом СС, который был пойман после почти пятнадцати лет бегства и повесился в тюрьме. Другие фильмы, такие как «Семья Лихти» (1966), еще больше размывают границы. Кто перед нами — семья преступников или жертв? Они жили в те годы. Должно быть, с ними что-то случилось. Помимо технического мастерства, достижение Рихтера заключается в том, что через эти зачастую маргинальные кадры он передает тот факт, что над всем нависает тень эпохи, которую они изображают, и эпохи, в которую они были созданы. Над всей культурой, словно туман, лежит слой вины и упреков.[239]

То же самое можно сказать и о творчестве Ансельма Кифера. Он родился через тринадцать лет после Рихтера, в год окончания Второй мировой войны, и его работы еще более явно посвящены запечатлению великой культуры на обломках ее самоуничтожения. Его огромный «Интерьер» (1981), как и работы Рихтера 1960-х годов, явно фиксирует ужас. В данном случае зритель, впервые увидевший картину, может догадаться по грандиозности помещения и ветхости изображения — разбитый вдребезги стеклянный потолок, разорванные стены в большом зале — что это комната нацистов. Дальнейшее чтение показывает, что на самом деле это один из кабинетов в Новой рейхсканцелярии, спроектированной для Гитлера Альбертом Шпеером. Но ощущение того, что это грандиозный вид (картина занимает около девяти квадратных метров) на комнату, в которой произошло нечто ужасное, столь же очевидно, как вид виновного человека на полицейском опознании. Более поздние работы, такие как Ages of the World (2014), также являются тщательно созданными изображениями разрушения общества. В этом случае выброшенный холст лежит на выброшенном холсте, среди обломков и искореженного металла. Как будто после катастрофы с ней мало что можно сделать, кроме как остановиться на том, что все эфемерно, все может быть разрушено, почти ничего не может быть спасено.[240]

Что последует за этой полной остановкой в традиции, никто не может сказать. Одна из причин, по которой художникам, кажется, так трудно выйти за пределы катастрофы, заключается не только в осознании того, что политика и искусство континента пошли не так, как надо, но и в страхе (почти наверняка самовосхищающемся), что политика пошла не так отчасти потому, что искусство пошло не так. Конечно, это привело бы к определенной сдержанности, а также к страху по поводу того, с чем мы имеем дело.

Пока что мир высшей культуры остается частью более широкой европейской картины преступления. Художники и другие могут разбирать обломки, чтобы понять, что произошло. Но они знают, что любое продолжение этой традиции рискует в какой-то момент разжечь угли и привести к повторению преступления. Единственный ответ — сделать вывод, что случившееся произошло вопреки искусству и что искусство, иными словами, не оказало абсолютно никакого влияния на культуру. Если это так и искусство действительно ничего не делает, то, в конечном счете, культура не имеет абсолютно никакого значения. Это, по крайней мере, одно из объяснений того, почему мир искусства в настоящее время играет в те же игры легкой деконструкции, что и академия. И почему отчасти завезенное из Нью-Йорка искусство, состоящее из шутливой, наивной, ироничной или шутливой неискренности, заполняет так много галерей и продается за такие огромные деньги.

Эти три течения в современном искусстве — паразитическое, призрачное и изумительно неискреннее — не являются отклонением в культуре. Они слишком хорошо представляют культуру. Первое не способно поддерживать себя, второе нагружено таким гнетущим грузом, что любому в конце концов захочется его сбросить, а последнее не имеет смысла. Результаты этого мы можем наблюдать повсюду. Поезжайте в любой из городов, упомянутых в этой книге, и вы увидите, как это происходит. Хотя в некоторых местах концерты проходят как обычно, повсюду наблюдается попытка приспособиться к происходящим вокруг переменам. В Мальме однажды вечером единственный концерт в городе — это концерт в стиле фьюжн, который имеет отношение к фалафелю, что по-своему правильно. Культура должна отражать общество, а общество изменилось. Программы в концертном зале отражают это в той же степени, что и опустевшая синагога. И то, и другое — демонстрация происходящего и адекватное отражение времени, в котором мы живем.

Факт этого перехода из одной культуры в другую — величайшее опровержение предположений последних поколений. Вопреки всем заверениям и ожиданиям, люди, пришедшие в Европу, не бросились в нашу культуру и не стали ее частью. Они принесли с собой свою собственную культуру. И сделали это как раз в тот момент, когда наша собственная культура находилась на том этапе, когда ей не хватало уверенности, чтобы отстаивать свою правоту. И действительно, многие европейцы с некоторым облегчением восприняли такое облегчение от самих себя, с радостью менялись в соответствии со временем, опускали себя или полностью менялись.

Депрессивная ясность

Никто, конечно, не знает, что будет дальше. Возможно, этот этап продлится еще очень долго. А может, все изменится, и в этот духовный и культурный вакуум необычайно быстро ворвется нечто новое. Одна из причин, по которой Мишель Уэльбек может стать эмблематическим писателем нашей эпохи, заключается не только в том, что он является летописцем и примером полного нигилизма, но и в том, что он убедительно и убедительно предположил, что может последовать за ним.

Для Уэльбека и его героев жизнь — это одинокий и бессмысленный труд, лишенный интереса, радости или утешения, если не считать случайного минета — как правило, приобретенного у проститутки. Тот факт, что летописец такого существования может быть отмечен своими коллегами Гонкуровской премией и другими наградами, пожалуй, не так удивителен, как то, что этот писатель оказался настолько популярным. На протяжении почти двух десятилетий его книги были бестселлерами на французском языке и в переводе. Когда книги продаются так хорошо — особенно если это качественная, а не папская литература, — это потому, что они должны говорить о чем-то, что касается нашего времени. Это может быть крайняя версия нашего сегодняшнего существования, но даже бодрящий характер нигилизма Уэльбека не был бы столь притягательным, если бы его читатели не испытывали хотя бы отвращения к самому себе.

В его первом крупном романе «Атомизированный» (1998) заложена ставшая фирменной сцена, изображающая общество и множество жизней, не имеющих никакой цели. Семейные отношения ядовиты там, где они не отсутствуют. Смерть и страх перед ней заполняют пространство, которое когда-то было поглощено делами Бога. В какой-то момент главный герой Мишель на две недели ложится в постель и, уставившись на радиатор, неоднократно спрашивает себя: «Как долго западная цивилизация могла бы существовать без религии?». Никакого откровения это не приносит, только еще большее разглядывание радиатора.

Посреди того, что описывается как «депрессивная ясность», нет ни одного момента удовольствия — кроме секса. Кристина, с которой Бруно вел пустой, бессмысленный разговор, прерывает молчание, предлагая пойти на оргию на нудистском пляже. Философское состояние их культуры накрыло их и погрузило в свою бессмысленность. На одном из этапов мы читаем: «В разгар самоубийства Запада стало ясно, что у них нет шансов». Хотя радостей потребительства, конечно, недостаточно, они могут оказаться отвлекающими. В то время как Бруно, по замыслу, должен заниматься организацией погребения или кремации тела своей матери, он играет в «Тетрис» на своем Gameboy. Игра заканчивается, — говорит он и играет «веселую мелодию».

Хотя темы и персонажи «Атомизированного» повторяются в «Платформе» (впервые опубликованной на английском языке в 2002 году), они также находят, на чем сосредоточиться. И снова графический секс, повторения и вариации одного и того же — единственный свет во мраке. Валери, женщина, готовая на все в сексуальном плане с главным героем Мишелем, — удачная находка и источник надежды. Но даже в этом случае гениталии, как становится ясно, являются «скудной компенсацией» за несчастье, краткость и бессмысленность жизни. Однако в «Платформе» героям Уэльбека навязывается другое мировоззрение.

Бросив работу государственного служащего, Мишель берет Валери в отпуск в Таиланд. Он ненавидит декаданс туризма и людей, которые в нем участвуют, хотя и сам принимает в нем участие. Однажды исламистские террористы, которым тоже не нравится декаданс, но у которых есть свое мнение о том, что с этим делать, штурмуют пляж и убивают многих туристов, включая Валери. После терактов на Бали в 2002 году именно этот сценарий показался провидческим. Но все уважение, которое Уэльбек мог бы получить благодаря этому, было сглажено неприятностями, которые книга принесла ему во Франции. После бойни его презрение к исламу доходит до абзаца, в котором он размышляет:

Конечно, можно оставаться живым, одушевленным лишь жаждой мести; многие люди жили именно так. Ислам разрушил мою жизнь, и ислам, безусловно, был тем, что я мог ненавидеть; в последующие дни я посвятил себя попыткам почувствовать ненависть к мусульманам. У меня это неплохо получалось, и я снова начал следить за международными новостями. Каждый раз, когда я слышал, что в секторе Газа застрелили палестинского террориста, палестинского ребенка или беременную палестинскую женщину, я испытывал дрожь восторга при мысли, что это означает, что на одного мусульманина стало меньше. Да, так можно жить.

За этот отрывок и другие, признанные оскорбительными как в интервью, так и в «Атомизированном» (где персонаж описывает ислам как «самую глупую, ложную и непонятную из всех религий»), Уэльбек стал объектом судебного разбирательства во Франции. То ли по этой причине, то ли из-за часто упоминаемого желания минимизировать свои налоги, Уэльбек покинул Францию и поселился в Ирландии.

Возможно, его отпугнула глупость. В конце концов, любой, кто действительно читал Уэльбека — а не только те отрывки, на которые надеялся обидеться, — мог убедиться, что герои его романов бесконечно жестче критикуют и презирают современный Запад, чем предписания и требования ислама или мусульман. Презрение Уэльбека стреляет во все стороны — в том числе в гомосексуалистов, гетеросексуалов, китайцев и представителей большинства других национальностей. Привлечение Уэльбека к суду за грубое отношение к мусульманам было демонстрацией грубой игры в козыри чувствительности, но это также свидетельствовало о литературном невежестве. И дело не только в том, что автора привлекли к суду за его высказывания, но и в том, что насмешка или презрение Уэльбека так явно выходит за рамки нытья и мольбы групп с особыми интересами: его ярость и презрение направлены против нынешнего века и вида в целом.

И все же, как бы ни были велики акробатика и пиротехника в литературе такого рода, в какой-то момент она должна либо созреть, либо угаснуть. Доказательством того, что Уэльбек не собирается угасать, стал роман «Карта и территория» (2010), повествующий о художнике, который сказочно разбогател благодаря своей глубоко случайной работе. Это богатство позволяет ему уединиться от Франции, обреченной в ближайшем будущем стать не более чем культурным тематическим парком для новых русских и китайских сверхбогачей. Эта работа — не только исследование традиционных для Уэльбека тем (неблагополучная семейная жизнь, пустой секс, одиночество), но и глубокая сатира на современную культуру. В ней есть уморительный и уничтожающий автопортрет — напоминание о том, что самые жестокие критики всегда обращают свой взор на самих себя. Художник навещает пьяного писателя Мишеля Уэльбека в его отдаленном и непривлекательном ирландском убежище.

Автопортрет удивительно точен. Беспутный, алкоголик, депрессивный и блуждающий, портрет Уэльбека в «Карте и территории» показывает почти оскорбительно иссушенную жизнь. Это также жизнь, которая порождает врагов. Любопытная деталь: в один из моментов романа «Уэльбека» находят мертвым — обезглавленным, распластанным и изуродованным. В 2016 году эта сцена приобрела менее забавный оттенок.

«Submission» должна была быть опубликована 7 января. Еще до выхода в свет она вызвала критическую и политическую полемику. Сюжет переносит французскую политику в 2020-е годы. У президента Франсуа Олланда заканчивается провальный второй срок. Партия «Национальный фронт» Марин Ле Пен лидирует в опросах. Умеренно правая партия UMP (Союз за народное движение) терпит крах, как и социалисты. Но в последние годы появилась еще одна партия — мусульманская, возглавляемая умеренным исламистом, который пользуется поддержкой растущего мусульманского населения Франции. По мере приближения второго тура выборов остальным основным партиям становится ясно, что единственный способ удержать Национальный фронт у власти — это объединиться с исламистской партией. Они так и делают, и исламистская партия побеждает. Используя для прикрытия некоторых податливых старых французских левых, исламисты приступают к преобразованию Франции, не в последнюю очередь взяв под контроль образование и превратив (с помощью значительного финансирования из Персидского залива) все государственные университеты, включая Сорбонну, в исламские учебные заведения. Постепенно даже главный герой романа — беспутный ученый-романист XIX века Ж. К. Гюисманс — видит смысл в переходе в ислам.

В немногочисленных публичных комментариях к книге Уэльбек старательно подчеркивал свое восхищение исламом — еще одно доказательство того, что запугивание и угрозы полиции мысли действительно работают. Можно было ожидать, что подобные заявления будут заглушены, если бы не причины, по которым это произошло. Среди тех, кто нападал на Уэльбека и высмеивал его за сюжет, который, по мнению многих, был сознательно провокационным, был сатирический еженедельный журнал Charlie Hebdo, в то время малоизвестный за пределами Франции. Журнал, имеющий давние традиции левого, светского, антиклерикального иконоборчества, в последние годы привлек к себе ограниченное внимание международной общественности после того, как неоднократно демонстрировал готовность изобразить пророка ислама (эту готовность он почти в одиночку продемонстрировал после дела о датских карикатурах 2005 года). Несмотря на нападения, судебные угрозы и взрыв бомбы в парижском офисе, издание оставалось непоколебимым, как и в случае с критикой Папы Римского, Марин Ле Пен и других.

В преддверии выхода нового романа на обложке журнала появилась уродливая карикатура на гномоподобного Уэльбека в то январское утро, когда двое исламистских боевиков ворвались в парижский офис Charlie Hebdo и застрелили десять сотрудников журнала и двух полицейских. Когда обученные в Йемене французские мусульмане покидали офис, было слышно, как они выкрикивали: «Мы отомстили за пророка Мухаммеда» и «Аллаху Акбар». Среди жертв нападения на утреннее редакционное совещание журнала был экономист Бернар Марис, близкий друг Уэльбека.

Издатели Уэльбека объявили об отмене рекламного тура, а сам автор скрылся. С тех пор его сопровождают телохранители. Однако, хотя французское государство и помогает ему защищаться, оно отнюдь не бросилось ему на помощь. Сразу после терактов в Charlie Hebdo премьер-министр-социалист Мануэль Вальс выступил с обращением, в котором сказал: «Франция — это не Мишель Уэльбек… Это не нетерпимость, ненависть и страх». Очевидно, что премьер-министр, если только ему не попалась в руки ранняя редакция, не читал роман. Хотя премьер-министра не должно волновать даже то, что роман был провокационным, но, как оказалось, «Представление» — это не просто провокация. И это бесконечно более тонкая и сложная книга, чем «Лагерь святых» Жана Распая или другие антиутопические романы.

Жизнь главного героя, Франсуа, не только суха в обычной уэльбекской манере, но и болезненно нуждается в разрядке. По мере того как французская культура и общество разлагаются вокруг него, два особых откровения выделяются на общем фоне. Первое происходит в результате того, что его девушка-еврейка решает покинуть Францию и присоединиться к своей семье в Израиле. После сексуально-атлетической финальной встречи она спрашивает его, что он будет делать, особенно теперь, когда университет, похоже, закроется, когда к власти придет мусульманская партия. Я нежно поцеловал ее в губы и сказал: «Для меня не существует Израиля». Не очень глубокая мысль, но так оно и было. На самом деле это очень глубокая мысль.

Но более глубокий духовный момент в романе кроется именно в размышлениях Франсуа о своем научном интересе. Уэльбек (как и многие его литературные критики) предполагает, что его читатели будут незнакомы с творчеством Гюисманса, но значительная часть из них читала или хотя бы слышала о романе «Против природы» (A Rebours), одном из центральных текстов французского декаданса конца XIX века. К моменту начала действия романа Франсуа устает от своего увлечения Гюисмансом, как многие ученые устают после того, как их первая любовь перекрывается годами одинаковых лекций и вопросов. Но выбор Гюисманса в качестве постоянного присутствия в романе очень важен, потому что по мере его развития Франсуа не только заново открывает для себя часть своей страсти к Гюисмансу, но и сталкивается с одной из центральных проблем жизни Гюисманса. Как и многие его современники-декаденты по всей Европе, Гюисманс в конце концов был принят в Римско-католическую церковь. Этому пути Франсуа пытается подражать, в то время как вокруг него все рушится, а намеки, а затем спорадические и шокирующие вспышки насилия становятся обычным делом во всей Франции.

Франсуа даже возвращается в монастырь, в котором Гюисманс обрел свою веру и в котором молодой Франсуа провел некоторое время в поисках своего литературного кумира в юности. Он сидит перед той же Мадонной, и его размышления устремлены к той же цели. Но ему это не удается: он может вернуться к истокам, может даже открыться моменту, но не может совершить необходимый прыжок веры. И тогда он возвращается в Париж, где университетские власти — теперь уже исламские — объясняют Франсуа (которого они щедро одарили пенсией) логику ислама. И не только логику того, что он вернет себе карьеру в Сорбонне, если обратится в ислам, но и логику того, как это отразится на других сферах его жизни. У него будут жены (до четырех, и моложе — если он захочет — даже чем его обычные вкусы). И, конечно, он впервые станет частью сообщества, имеющего смысл. Он сможет продолжать наслаждаться большинством из тех немногих удовольствий, которые у него были, и получит гораздо больше, чем считал возможным, в плане комфорта. В отличие от прыжка, необходимого для того, чтобы стать католиком, логика ислама практична и в обществе, созревшем для подчинения, становится неопровержимой.

Еще до выхода романа в свет вокруг «Представления» стоял вопрос о том, насколько правдоподобно видение романа. С момента публикации на этот вопрос, кажется, был дан ответ. Бесконечные мелкие детали рифмуются. Например, в преддверии решающих выборов французские СМИ и ведущие политики намеренно замалчивают истории, представляющие реальный интерес. Французские читатели вспомнят события декабря 2014 года во Франции, когда мусульманские экстремисты с криками «Аллаху Акбар» въезжали в толпы людей, а политики и СМИ отмахнулись от этих событий как от бессмысленных дорожных инцидентов. Есть и портрет лидеров еврейской общины, которые остаются рядом, чтобы льстить своим врагам и вести переговоры в свою пользу, несмотря на то что все предвещает уничтожение их общины. И, конечно, самый правдивый замысел романа — это изображение класса политиков, которые так хотят казаться прежде всего «антирасистами», что в итоге льстят и отдают свою страну в руки самого страшного и быстрорастущего расистского движения своего времени.

Но важнее политического анализа — диагноз общества. Если Уэльбек и возвышается над большинством современных романистов, то только потому, что он осознает глубину и масштабность вопросов, стоящих сейчас перед Западной Европой. Самое удачное стечение обстоятельств в его карьере — то, что его творчество достигло художественной зрелости вовремя, чтобы запечатлеть общество, переходящее от перезрелости к чему-то другому. Но во что именно? К декадансу и варварству или к спасению? И если спасение, то какое и чье?

Конец

Спустя год после важного решения канцлера Меркель политики, звезды СМИ, знаменитости и другие люди продолжали настаивать на том, что Европа должна продолжать принимать мигрантов по всему миру. Те люди, в том числе широкая общественность, которые продолжали сомневаться в этой политике, неоднократно назывались холодносердечными и, возможно, расистами. И вот даже через год после того, как ситуация в Европе была признана катастрофой, военно-морские патрули в южном Средиземноморье продолжали забирать людей тысячами. Действительно, по данным собственных агентств ЕС, число мигрантов, прибывших в Италию в июле 2016 года, на 12 процентов превысило показатели июля 2015 года. Спустя год после того, что должно было стать пиком, более десяти тысяч человек были подобраны у побережья Северной Африки всего за 48 часов. Всякий раз, когда СМИ сообщали об этих событиях, они описывали мигрантов как «спасенных» или «спасшихся» из Средиземного моря. В большинстве случаев европейские суда просто подплывали все ближе к североафриканскому берегу и забирали людей из лодок, на которых они были высажены несколькими минутами ранее. Но на самом деле подразумевалось, что их «спасают» и «вызволяют» из ужасных ситуаций, из-за которых они изначально отправились на лодках. И, как и прежде, все детали не имели значения.

Среди отсутствующих деталей был тот факт, что в потоке мигрантов в Италию почти не было сирийцев, участвовавших в гражданской войне. Вместо этого они почти все были молодыми африканцами из стран южнее Сахары. Еще один момент, который мог бы заинтересовать, заключается в том, что то, от чего они бежали, вполне возможно, было не хуже того, от чего сотни миллионов других людей захотят бежать в ближайшие месяцы и годы. Как только мигранты были «спасены», доброжелательные европейцы, призывавшие продолжать эту политику, потеряли интерес к своим новым прибытиям. Когда кризис 2015 года был в самом разгаре, многие люди в Великобритании, от лидера Шотландской националистической партии до теневого министра внутренних дел Лейбористской партии, а также многочисленные актеры и рок-звезды, заявили, что приняли бы у себя семью беженцев. Более года спустя ни один из этих людей так и не сделал этого. Как и в случае с щедростью и благожелательностью во время кризиса, легко было ожидать, что другие проявят благожелательность от вашего имени, как только вы дали понять, что вы на стороне бедных и угнетенных людей Земли. Последствия вашей благожелательности можно было оставить на усмотрение других.

Фактические детали оставались такими же тревожными и плохо организованными, как и прежде. В сентябре 2016 года, через месяц после моего последнего пребывания на Лесбосе, мигранты, находившиеся в Мории, сожгли лагерь. Искрой могло послужить практически все, что угодно. Люди оставались там почти полгода, пока другие европейские страны, которые все еще настаивали на важности спасательных миссий, закрывали свои границы и оставляли Грецию разбираться с последствиями спасения. Среди обитателей лагеря ходили слухи о скорой репатриации в Турцию. Другие говорили, что беспорядки, приведшие к поджогу лагеря, были вызваны ссорами из-за очередей за едой. Причиной могло стать как это, так и разгоревшееся межэтническое насилие. На видео, снятом в момент поджога лагеря, слышны крики «Аллаху Акбар».

Через неделю после сожжения Мории я снова был в Германии. Повсюду были видны последствия прошлогоднего решения канцлера. По телевидению показывали комедийные шоу с участием мигрантов, которые развлекали небольшую аудиторию немцев перед камерами. Мигранты придавали потоку человеческое лицо, а их зрители отчаянно приобщались к этому зрелищу. Но телезвезда не была реальностью для подавляющего числа новоприбывших. В подвале одной евангелическо-лютеранской церкви в пригороде Берлина я обнаружил 14 беженцев, живущих на двухъярусных кроватях. Все мужчины в возрасте около двадцати лет, в основном из Ирана, приехали в 2015 году. Один из них признался, что заплатил 1200 долларов за переправу через море в Грецию и сначала добрался до Норвегии, но там ему не понравилось. Эти люди заявили, что приняли христианство, поэтому церковь предоставила им кров. Хотя их утверждения могли быть искренними, бизнес по обращению в христианство к этому времени превратился в хорошо известную шумиху. Заявление об обращении в христианство практически гарантировало, что прошение о предоставлении убежища будет удовлетворено.

В Бундестаге у меня была возможность поговорить с членом парламента, который был главным сторонником канцлера Меркель и ее позиции во время кризиса. Он представил проблему как исключительно бюрократическую. Например, нехватка жилья — это «не катастрофа, а задача». Как страна может обеспечить лучшую интеграцию? В настоящее время мигранты получают 60 часов курсов по изучению немецких ценностей. Депутат считает, что это количество следует увеличить до 100 часов. Самым поразительным, как я уже много лет слышу в Германии, было его убеждение, что проблемы возникают именно у немецких граждан. По его словам, те, кто обеспокоен переменами в своем регионе, «проводят слишком много времени в блогах и недостаточно времени в реальности». А когда его спросили о преступной деятельности мигрантов, он разгрузил свое мнение о том, что «беженцы менее преступны, чем средний житель Германии».

Что касается приема одного миллиона человек за год, то, по словам члена парламента, это «не такая уж большая проблема». Представьте себе, — сказал он в какой-то момент, — что в этой комнате сидит 81 человек, и тут раздается стук в дверь. Оказалось, что кто-то говорит нам, что если он останется в коридоре, то его убьют. Что мы делаем? Конечно, мы впустили его. А что делать, задался я вопросом, если после того, как в комнату впустили 82-го человека, в дверь снова постучали. Нужно ли впустить и 83-го человека? Конечно, говорит депутат. Кажется, нет такого момента, когда дверь нельзя продолжать открывать. Поэтому мы меняем направление. В 2015 году Германия отдала приоритет прошениям сирийцев о предоставлении убежища. Почему, — спросил я, повторяя слова афганцев на Лесбосе, — приоритет должен быть отдан сирийцам? Почему бы Германии также не сделать приоритетным въезд афганцев в Германию. А как насчет других? Несомненно, ситуация в Эритрее и многих других странах Африки была плохой. А как насчет людей с Дальнего Востока, из Бирмы, Бангладеш и других стран? Почему бы Германии не сделать приоритетным привлечение и этих людей?

Парламентарий все больше раздражался по поводу того, что он явно считал теоретическим моментом. Эта ситуация, настаивал он, не была реальной и поэтому не требовала ответа. Кроме того, люди больше не приезжали в Германию в таких количествах, поэтому не было необходимости рассматривать подобные сценарии. Это был — должен признать — молниеносный момент во всех моих путешествиях. Ведь этот немецкий депутат, выступавший в конце 2016 года, должен был знать то, что должен знать любой человек, читающий газету, а именно: поток мигрантов замедлился не потому, что в них возникла потребность. Он замедлился потому, что правительства Европы — и в частности правительство Германии — изменили факты на местах. Если и была причина, по которой в 2016 году число мигрантов сократилось на несколько сотен тысяч по сравнению с предыдущим годом, то она заключалась в двух вещах. Во-первых, из-за сделки, которую ЕС (во главе с правительством Германии) заключил с турецким правительством в начале года, заплатив туркам за то, чтобы они удерживали мигрантов внутри своей страны и не позволяли судам отправляться в Грецию. А во-вторых, потому что, в одних случаях тихо, а в других — более шумно, границы Европы снова стали укрепляться. И не все эти решения не поощрялись немцами. Особенно полезным для немецкого правительства было усиление контроля на границе с Македонией: оно создало узкое место для мигрантов, прибывших в Грецию, но не дало им возможности в таком количестве, как годом ранее, устремиться в Германию или за ее пределы.

Не удовлетворившись его казуистикой, я надавил на своего депутата. Он должен знать, и его коллеги должны знать, что причина уменьшения потока заключается в этих двух факторах. Если бы Германия действительно так заботилась, как она утверждает, обо всех угнетенных, осажденных и измученных войной людях в мире, то существовали бы очевидные решения их бедственного положения. Германии не нужно было заставлять Грецию расплачиваться. Почему бы Германии не задействовать флот самолетов, чтобы доставлять мигрантов с греческих островов и доставлять их прямо в Берлин? Если доминирующая в Европе страна действительно ненавидит восстановление границ — как она официально заявляет — то она не должна позволять этим границам быть помехой для их гуманитарной деятельности. Массовые чартерные рейсы из самых отдаленных уголков Европы в ее сердце, несомненно, были ответом.

Мой собеседник не согласился, и вот тут-то и пришло осознание того, что даже у этих людей — даже у самых промеркелевских, промигрантских депутатов — есть свой переломный момент. И здесь мы были на самом краю. Он был готов ратовать за судьбу всех мигрантов, осуждать все границы и одновременно делать вид, что поток замедлился по собственной воле. Так его совесть и инстинкт выживания нашли место для соглашения. Делая вид, что мигранты просто не едут, и одновременно поддерживая политику, которая их останавливала, можно было оставаться гуманистом и оставаться у власти. Он заключил с самим собой договор, который начали заключать и многие другие немцы.

Новости из Германии, как ни странно, больше не распространяются очень далеко. Одно из объяснений — стоимость зарубежных репортажей, даже если один корреспондент постоянно находится в другом европейском городе. Также как и явно уменьшающийся аппетит публики к новостям, а не к сплетням и развлечениям. Выборы, конечно, по-прежнему освещаются, как и неизбежные грандиозные события. Но на континенте, который любит делать вид, что он полностью взаимосвязан, реальные новости о происходящем редко переходят из одной страны в другую. Однако, как известно любому, кто знаком с Германией, новости любого обычного дня, которые редко выходят за пределы немецкоязычной прессы, показывают страну, все ближе подбирающуюся к катастрофе.

Возможно, будет достаточно новостей одного дня в сентябре 2016 года. На первых полосах газет, как и на каналах новостей, рассказывалось о взрыве мечети в Дрездене. Это уже не редкость, никто не пострадал, а здание мечети не получило серьезных повреждений. Как бы плохо это ни было, но это та история, с которой СМИ умеют справляться. Она по-прежнему наводит на мысли о результатах фанатизма любого рода и антимигрантского фанатизма в частности. Внутри нее, и освещаются они гораздо меньше, находятся другие, теперь еще более обыденные истории. В небольшой деревне произошли жестокие столкновения между бандой немецких байкеров и бандой мигрантов. Мигранты одолели банду байкеров еще до прибытия полиции. Серьезного насилия удалось избежать.

Другая история связана с событиями, произошедшими в центре для беженцев накануне. Вечером 27 сентября мигрант позвонил в полицию из берлинского центра и сообщил, что видел, как другой мигрант издевался над ребенком в каких-то кустах. Прибывшие трое полицейских обнаружили 27-летнего пакистанца в кустах, где он насиловал шестилетнюю иракскую девочку. Один из полицейских начал уводить девочку, в то время как двое других надели на пакистанца наручники и стали усаживать его на заднее сиденье полицейской машины. В это время отец девочки — 29-летний иракец — выбежал из центра убежища навстречу машине, держа в руках нож. Полицейские кричали «остановитесь», но он, явно желая отомстить, не останавливался. Полицейские застрелили отца. В статьях, освещавших это происшествие, поднимались бюрократические вопросы о том, правильно ли действовала полиция.[241] Но никто не отметил, что эти истории жизней, безвозвратно и бессистемно изменившихся, теперь стали просто очередным днем в новой Германии.

Не то чтобы эта новая Германия была на континенте неузнаваема по сравнению со старой. В том же сентябре, в преддверии еврейских праздников Рош Хашана и Йом Кипур, был опубликован новый опрос о настроениях среди европейских евреев. В ходе исследования, проведенного двумя еврейскими организациями, было изучено отношение к еврейским общинам от Великобритании до Украины. В результате выяснилось, что, несмотря на усиление мер безопасности в синагогах по всему континенту, 70 % европейских евреев заявили, что будут избегать посещения синагоги. В 2016 году страх перед антисемитизмом и террористическими атаками удерживал большинство евреев континента от исповедания своей веры.[242]

В сентябре немецкая общественность наконец-то получила возможность высказать свои чувства по поводу того, что канцлер сделал с ее страной. Избиратели в Берлине дали ХДС самые низкие результаты на выборах в столице, набрав всего 17,5 % голосов. Тем временем AfD впервые вошла в парламент столицы земли, получив 14,1 процента голосов. Это означает, что новая партия была представлена в большинстве регионов страны. Особенно сильные результаты AfD в бывшей Восточной Германии, как правило, объясняются сравнительно более низкими социально-экономическими условиями в этой стране. Другие факторы — например, возможность того, что жители восточной Германии, как и всей остальной Германии, помнят то, что забыли их западные соотечественники, — редко обсуждались в средствах массовой информации. То, что сделал канцлер, каким-то образом считалось правильным, и все, кто думал иначе — в том числе и общественность, — должны были иметь какие-то странные временные причины, чтобы еще не видеть этого.

Однако эти результаты позволили вырвать редкую уступку у самой знаменитой дочери бывшей Восточной Германии. В том месяце она выступила с заявлением, которое мировые СМИ назвали «mea culpa». На самом деле, слова, которые она произнесла после краха своей партии в Берлине, были далеко не такими. «Если бы я могла, я бы отмотала время назад на много-много лет, — сказала она, — чтобы лучше подготовить себя, все правительство и всех ответственных лиц к ситуации, которая застала нас врасплох в конце лета 2015 года». Но, конечно, ситуация не застала их врасплох. Германия — как и все остальные европейские страны — уже много лет переживала массовую иммиграцию. На протяжении десятилетий она сталкивалась с разрушением пограничного контроля, небрежностью в репатриации неудачливых просителей убежища и неспособностью интегрировать вновь прибывших. Настолько, что сама Меркель признала это в 2010 году. Если бы речь «мультикультурализм провалился» была чем-то иным, кроме слов, она должна была бы дать Германии фору в подготовке к интеграционному цунами, которое нахлынет пять лет спустя. Но этого не произошло, потому что это действительно были только слова.

В сентябре 2016 года Меркель признала, что ее фраза, произнесенная годом ранее, «Wir schaffen das» («Мы можем это сделать»), была «простым лозунгом, почти пустой формулой», которая значительно недооценивала масштаб задачи. Но это была еще и игра слов, как признался прессе один из ее коллег-депутатов от ХДС. Этот депутат настаивал на том, что «правительство уже некоторое время находится на правильном пути со своей политикой. Но наша коммуникация должна быть лучше». Канцлер, похоже, признал это. Заявление «mea culpa» было просто электорально полезным для ХДС. Но серьезного раскаяния в том, что было навязано стране, не последовало. Ведь на той же пресс-конференции Меркель заявила, что было «абсолютно правильно» принять более миллиона мигрантов годом ранее. Тем не менее, «мы извлекли уроки из истории. Никто, включая меня, не хочет повторения этой ситуации».[243]

Однако создавалось впечатление, что единственные уроки, которые Германия извлекла из истории, — это обычные уроки и уроки восьмидесятилетней давности. Накануне успеха AfD на выборах в Берлине мэр Берлина Михаэль Мюллер, представитель левой СДП, предупредил, что двузначный результат AfD «будет воспринят во всем мире как признак возвращения правого крыла и нацистов в Германию». Повсюду в Европе после каждого события с разных сторон звучали одни и те же предупреждения.

В тот же месяц, когда в Германии проходили региональные выборы, спустя год после того, как Германия открыла свои двери, британское правительство объявило о том, что ему придется построить дополнительную стену безопасности в Кале рядом с большим лагерем мигрантов. Километровая стена предназначалась для дополнительной защиты пункта въезда в Британию, в частности, для предотвращения попыток мигрантов забраться на проезжающие мимо грузовики по пути в Соединенное Королевство. В ответ на это предложение французский сенатор и заместитель председателя сенатского комитета по иностранным делам Натали Гуле заявила: «Это напоминает мне стену, которую построили вокруг Варшавского гетто во время Второй мировой войны». А за извечным утверждением, что границы ассоциируются с нацистами, скрывается привычное предположение, что границы также являются частью истории. «Возведение стен происходило на протяжении всей истории человечества», — объясняет г-жа Гуле. «Но в конце концов люди находили способ обойти их или они разрушались. Посмотрите на Великую китайскую стену — теперь туристы ходят по ней и фотографируют».[244]

В Великобритании вопрос Кале оставался главным в обсуждении. Учитывая, что в большинстве случаев в лагере находилось менее 6500 человек, решение проблемы Кале всегда казалось простым. Все, что нужно, — пытались утверждать активисты и политики со всех сторон, — это одноразовое щедрое предложение, и лагерь можно было бы очистить. Это была большая неудача Европы в микрокосмосе. Если бы только этих людей можно было принять в Соединенное Королевство, то проблема была бы решена — или так казалось. Редко кто задумывался о том, что после того, как лагерь опустеет, он просто наполнится снова. Только в Италию в среднем за день переезжало 6500 человек. Тем временем, пока британское и французское правительства спорили о том, кто несет ответственность за сложившуюся в Кале ситуацию, мигранты днем и ночью бросали ракеты на автострады и в легковые автомобили, грузовики и фуры, направляющиеся в Великобританию, в надежде, что машины остановятся и они смогут забраться на борт в качестве безбилетников для путешествия через Ла-Манш.

Все дискуссии вокруг Кале, как и все остальное на протяжении десятилетий, были недальновидными и краткосрочными. Когда британское правительство согласилось принять определенное количество несопровождаемых детей-мигрантов из лагеря, в газетах появились фотографии прибывших. Некоторые из «детей» выглядели явно взрослыми. Некоторым было за тридцать. Один из членов парламента от партии Тори, Дэвид Дэвис, обратил на это внимание и предложил использовать стоматологические тесты. На него обрушились все СМИ и политический класс. Телеведущие воспользовались возможностью пригласить Дэвиса на свое шоу и перекричать его. Другие члены парламента заявили, что им противно сидеть с ним в одном парламенте. Внезапно дискуссия перешла к вопросу о том, является ли «расизмом» проверка зубов у людей. Возрастной тест, используемый на всем континенте, внезапно был осужден как невообразимо варварский. Все сходились во мнении, что самое правильное — приглашать всех мигрантов. Плохо — предлагать какие-либо ограничения на их численность. Или даже обеспечить соблюдение уже действующих законов. Как часто бывало в прошлом, правительство взвесило все «за» и «против» удержания линии и решило ее не удерживать.

Конечно, мигранты, оказавшиеся в Кале и пытавшиеся прорваться в Британию, уже нарушили все законы ЕС, чтобы попасть туда. Они не попросили убежища в своей первой стране въезда, не соблюдали Дублинский договор, но пробились на север Франции. Принимая их, британское правительство считало, что делает доброе дело. На самом деле оно вознаграждало людей, которые нарушили больше всего правил и обошли всех других, более достойных мигрантов. Это был прецедент, который создавался годами, но, тем не менее, это был неразумный прецедент. Повсюду повторялась одна и та же история. Быть на стороне приезжих означало быть на стороне ангелов. Говорить от имени народа Европы — значит быть на стороне дьявола. И все это время существовало странное предположение, что Европа просто впускает в комнату еще одного человека. Был ли этот человек действительно готов к смерти в коридоре, не имело значения. Если ему было холодно, бедно или просто хуже, чем тем, кто находился в комнате, он тоже имел право войти. Европа больше не могла беспокоиться о том, чтобы кому-то отказывать. Поэтому дверь просто оставалась открытой для всех, кто хотел в нее войти.

Что могло бы быть

При правильном политическом и моральном руководстве все могло бы сложиться иначе. Канцлер Меркель и ее предшественники не остались бы без поддержки или помощи, если бы с самого начала предприняли другой набор шагов.

Для начала они могли бы задать себе вопрос, который Европа никогда не задавала: должна ли Европа быть местом, куда может переехать любой человек в мире и назвать себя домом? Должна ли она быть убежищем для абсолютно всех людей в мире, спасающихся от войны? Должны ли европейцы обеспечивать лучший уровень жизни на нашем континенте всем желающим? На второй и третий из этих вопросов европейская общественность ответила бы «нет». На первый вопрос они бы ответили «нет». Именно поэтому сторонники массовой миграции — которые ответили бы «да» на все три вопроса — сочли удобным стирать границы между теми, кто спасается от войны, и теми, кто спасается от чего-то еще. В конце концов, — спрашивали такие люди, — какая огромная разница между угрозой бомбардировок и угрозой голода?

Если бы канцлер Меркель, ее современники и предшественники продумали все до мелочей, прежде чем преобразовывать свой континент, они могли бы обратиться к Аристотелю и другим великим философам Европы. От него они узнали бы, почему эти вопросы кажутся такими сложными. Они пытались взвесить баланс не между добром и злом, а между конкурирующими добродетелями: в данном случае «справедливостью» и «милосердием». Когда эти добродетели оказываются в противоречии, полагает Аристотель, это происходит потому, что одну из них неправильно понимают. На протяжении эпохи неконтролируемой миграции «милосердие» неизменно оказывалось в выигрыше. Это добродетель, которой легче всего отдать дань уважения, которая приносит быстрые краткосрочные выгоды и которой больше восхищаются в обществе, где эти выгоды получают. Конечно, редко кто спрашивал, насколько «милосердно» на самом деле поощрять людей пересекать земной шар, чтобы попасть на континент с небольшим количеством домов и рабочих мест, где они будут еще менее желанны. Однако справедливость, которая отошла на второй план, когда все законы континента были попраны, тоже имела право на существование. И если обращение к правосудию с требованием обеспечить соблюдение договора Дублин III или законов о репатриации несостоявшихся заявителей выглядело как бумажная волокита, все же следовало воззвать к высшей справедливости. Когда же в споре появлялась справедливость, она возникала только как справедливость, которой требовали прибывшие или для прибывших. Отсутствующей стороной во всем этом, для которой справедливость никогда не рассматривалась, были народы Европы. Они были людьми, для которых все делалось, к чьим собственным призывам — даже если они могли быть озвучены — никто не прислушивался.

В ходе великих миграционных движений решения Меркель и ее предшественников перечеркнули все их права на справедливость. Представители либерального крыла европейского политического спектра имели основания чувствовать себя удрученными тем, как попираются их обычаи и законы, и, казалось бы, бесконечными изменениями в их либеральных обществах: изменениями, которые ставят под угрозу тщательно сбалансированные экосистемы, из которых эти общества состоят. Либералы в Европе могли справедливо задаться вопросом, могут ли общества, являющиеся продуктом длительной политической и культурной эволюции, существовать при таких темпах иммиграции. То, что на передовой эры массовой миграции постоянно возникают угрозы сексуальным, религиозным и расовым меньшинствам, должно было насторожить гораздо больше либералов, чем возможность того, что, проводя «либеральную» иммиграционную политику, они могут потерять свои либеральные общества.

Призыв к справедливости иного рода мог исходить и от людей более консервативного склада ума. Такие люди могли бы, например, придерживаться взглядов Эдмунда Берка, который в XVIII веке сделал главный консервативный вывод о том, что культура и общество — это не вещи, управляемые для удобства людей, которые находятся здесь и сейчас, а глубокий договор между мертвыми, живыми и теми, кому еще предстоит родиться. При таком взгляде на общество, как бы сильно вы ни хотели извлечь выгоду из бесконечного предложения дешевой рабочей силы, более широкого выбора блюд или успокоения совести поколения, вы все равно не имеете права полностью преобразовывать свое общество. Ведь то хорошее, что вы унаследовали, должно быть передано по наследству. Даже если вы решите, что некоторые взгляды или образ жизни ваших предков можно улучшить, из этого не следует, что вы должны передать следующему поколению общество, которое хаотично, расколото и неузнаваемо.

К 2015 году Европа уже провалила самую легкую часть иммиграционной головоломки. Начиная с послевоенного периода и вплоть до сейсмических движений нынешнего столетия она шла к фундаментальному изменению природы европейского общества из соображений личного комфорта, лени и политической некомпетентности. Поэтому неудивительно, что она не справилась и с более сложным испытанием — миграционной проблемой, с которой канцлер Меркель столкнулась в прямом телеэфире во время беседы с одиноким ливанским подростком, а затем смирилась, когда речь зашла о несметных миллионах (для большинства людей, которые ненавидят толпы, но жалеют отдельных людей, это было прямо противоположное мнение). Она неправильно поняла, что такое добродетель. Меркель могла бы быть милосердной к нуждающимся и при этом не быть несправедливой к народам Европы. Как этого можно было добиться?

Первый способ — вернуться к основам проблемы: прежде всего к вопросу о том, для кого существует Европа. Те, кто считает, что она для всего мира, никогда не объясняли, почему этот процесс должен быть односторонним: почему европейцы едут в любую другую точку мира — это колониализм, а остальной мир едет в Европу — это справедливо и честно. Они также никогда не предполагали, что миграционное движение имеет какую-либо цель, кроме превращения Европы в место, принадлежащее всему миру, при этом другие страны остаются домом для их жителей. Кроме того, они добились успеха лишь благодаря тому, что лгали общественности и скрывали свои цели. Если бы лидеры Западной Европы в 1950-х годах или в любой другой момент с тех пор сказали своим гражданам, что цель миграции — коренным образом изменить концепцию Европы и сделать ее домом для всего мира, то, скорее всего, народы Европы восстали бы и свергли эти правительства.

Даже до миграционного кризиса последних лет самой большой проблемой всегда была проблема настоящих беженцев. Как и их общественность, политические лидеры придерживались постоянно противоречивых взглядов на этих беженцев — противоречивых взглядов, высказанных не только друг другу, но и самим себе. Никто не мог допустить, чтобы ребенок утонул в Средиземном море, но и впустить весь мир, если он находится на наших берегах, тоже было бы нецелесообразно. Летом 2016 года я разговорился с двумя бангладешцами в Греции. Один из них, 26-летний парень, проехал через Индию, Пакистан, Иран и Турцию, чтобы попасть на Лесбос. По его словам, «во время путешествия я повсюду видел трупы». Он потратил на это путешествие 15 000 евро и сказал, что ему пришлось покинуть Бангладеш, потому что он был связан с политической оппозицией. «Мой отец — управляющий банком», — сказал он. «Дело не в деньгах. Дело в жизни. Все любят свою родину», но «девять из десяти человек находятся здесь, потому что хотят жить». Факты свидетельствуют об обратном, а именно о том, что главной приманкой является экономическая привлекательность. Но даже если бы все, кто приезжает в Европу, оказывались перед лицом неминуемой смерти на родине, Европа практически не смогла бы принять эти несметные миллионы. Таким образом, даже уточнение ошибок европейской миграции само по себе основано на ошибке.

Некоторые говорят, что кризис в первую очередь касается не Европы, а всего мира, что даже разговоры об этом — это европоцентристский взгляд на вещи. Но нет никаких причин, по которым европейцы не должны быть или чувствовать себя евроцентричными. Европа — дом европейских народов, и мы имеем право быть домоцентричными в той же мере, что и американцы, индийцы, пакистанцы, японцы и все остальные народы. Последующее утверждение о том, что мы должны направить свои силы на «решение» мировых проблем, является отвлечением внимания. Не в силах Европы «решить» ситуацию в Сирии. Тем более не в наших силах одновременно повысить уровень жизни в странах Африки к югу от Сахары, разрешить все мировые конфликты, повсеместно защитить права либералов и решить все проблемы политической коррупции во всем мире. Тем, кто представляет эти проблемы как проблемы, которые может решить Европа, следовало бы начать с объяснения своего детального плана по решению проблемы Эритреи. Или найти ее на карте.

Тот, кто находится у власти и искренне хочет помочь мигрантам, мог бы провести ряд мер. Например, они могли бы сделать приоритетной политику удержания мигрантов вблизи страны, из которой они бегут. Эксперты по миграции, в том числе Пол Коллиер и Дэвид Гудхарт, еще до нынешнего кризиса объясняли важность такой политики.[245] Она позволяет избежать культурных проблем, возникающих при поощрении людей к путешествию на дальний конец другого континента. Она также позволяет людям легче вернуться домой, когда закончится бедствие, от которого они бегут. На протяжении всего сирийского кризиса Турция, Ливан и Иордания принимали огромное количество беженцев. Британия и другие страны выделили огромные суммы на помощь, чтобы облегчить ситуацию в лагерях беженцев и других местах, где живут сирийские беженцы. Политика, подобная предложенной Кольером, когда европейские страны платят мигрантам за работу в странах Ближнего Востока (где по причинам местных настроений действующее трудовое законодательство часто не допускает беженцев к работе), была бы конструктивной. В основе таких идей лежит мнение, что для сирийца лучше иметь возможность работать в Иордании, чем быть безработным где-нибудь в Скандинавии.

Более того, деньги, которые такая страна, как Швеция, платит за размещение иммигрантов в Швеции, — это расточительство, даже если бы забота об иммигрантах и потенциальных иммигрантах была единственной заботой шведского правительства. Нехватка жилья в Швеции — которая, как и в Великобритании, во многом вызвана иммиграцией — создает огромные проблемы для шведского правительства. Не в последнюю очередь это касается финансовых проблем. В южноевропейских странах, таких как Италия или Греция, временным решением проблемы мигрантов является размещение их в палатках. Из-за холодного климата Швеции размещение мигрантов в палатках обходится в 50–100 раз дороже, чем на Ближнем Востоке. Как отметил доктор Тино Санандаджи, размещение 3000 мигрантов в палатках в Швеции обходится дороже, чем финансирование самого большого лагеря беженцев в Иордании (в котором проживает около 100 000 сирийских беженцев).[246]

Еще одна политика, которую европейские лидеры могли бы начать с самого начала, — обеспечить рассмотрение ходатайств о предоставлении убежища за пределами Европы. По юридическим и организационным причинам не имеет смысла начинать процесс выяснения, кто является законным просителем убежища, а кто нет, как только мигранты окажутся в Европе. Именно такой политики придерживалось правительство Австралии, когда в течение последнего десятилетия оно столкнулось с потоком лодок с мигрантами, направлявшимися в его страну в основном из Индонезии. Как и в случае с ситуацией в Средиземном море, несколько лодок затонуло, и общественность выразила огромное сочувствие мигрантам. Но центры убежища в Австралии были переполнены, а оформление документов превратилось в юридический кошмар, как только мигранты оказались в Австралии. Хотя это водное пространство гораздо шире Средиземного моря и количество мигрантов никогда не было сопоставимым, австралийское правительство ввело чрезвычайную политику, которая быстро привела к сокращению числа лодок, отправляющихся в путь. Они использовали острова Науру и Манус, расположенные у побережья Папуа — Новой Гвинеи, в качестве центров временного содержания и обрабатывали там просителей убежища. Австралийские правительственные суда также все чаще обнаруживали и возвращали обратно суда, направлявшиеся в Австралию нелегально.

Ситуация не совсем аналогична, но австралийские официальные лица с самого начала нынешнего европейского кризиса в частном порядке говорили, что именно таким образом Европе в любом случае придется преодолевать свой кризис. При наличии политической воли и финансовых стимулов нет причин, по которым европейские правительства не могли бы заключить соглашения с правительствами различных стран Северной Африки о создании объектов на их территории. На определенном этапе не исключен процесс «аренды» территории в Ливии. Это, безусловно, осуществимо в Тунисе и Марокко, а французское правительство могло бы помочь убедить алжирцев сотрудничать подобным образом. Египет также можно было бы стимулировать в рамках его пакетов европейского сотрудничества. Рассмотрение заявлений в Северной Африке не только окажет сдерживающий эффект, как это было в случае с Австралией, но и даст европейской системе убежища возможность перевести дух.

Другим решением могли бы стать согласованные общеевропейские усилия по организации депортации всех тех, кто признан не имеющим права на убежище. Это легче сказать, чем сделать: миллионы людей, которые сейчас находятся в Европе, не имеют законного права находиться здесь. Некоторые из них могли бы принять помощь в возвращении на родину, если бы они оказались на службе у банд или по другим причинам нашли жизнь в Европе менее привлекательной, чем они ожидали. Тем не менее, это будет грандиозная задача. Но лучше ее выполнить, чем притворяться, как это делали в последние годы члены правительств Германии и Швеции, не имея реальных намерений это делать. Включить в общество одних людей — значит исключить других. Правительствам очень легко остановиться на сочувственном языке «включения», но их общественность — включая законных просителей убежища — должна также слышать язык исключения.

Еще одной мерой, которая помогла бы выработать разумную миграционную политику и восстановить доверие общества, стала бы система временного убежища. Если бы в решающие месяцы 2015 года канцлер Меркель призвала европейские страны принять определенное количество законных и должным образом проверенных беженцев из Сирии до тех пор, пока в Сирии не восстановится стабильность, возможно, общественная и политическая поддержка была бы значительно выше. Но этого не произошло — и причина, по которой общественность и правительства по-прежнему выступают против системы квот Меркель, заключается в том, что эти страны знают, что убежище почти всегда дается навсегда. Трудно убедить шведскую общественность в том, что сирийские мигранты останутся в их стране только до тех пор, пока Сирия не стабилизируется, когда в Швеции по-прежнему десятки тысяч просителей убежища с Балкан, где уже два десятилетия царит мир.

Природа временного убежища, безусловно, имеет свои проблемы. После миграции жизнь людей продолжается. Их дети поступают в школы, происходят другие аспекты нормализации, которые делают возвращение целых семей в страну происхождения еще более трудным. Но это причина, по которой европейские правительства должны строго придерживаться такой политики. Если люди обращаются за убежищем и получают его, то они должны понимать, что это благотворное, но не постоянное решение. В случае проведения такой политики доверие к системе предоставления убежища и миграционной проблеме в целом может быть восстановлено.

Для того чтобы положить конец текущей проблеме миграции и обратить вспять уже существующий вызов, политическим лидерам Европы необходимо признать, в чем они ошиблись прошлом. Например, они могли бы признать, что если Европа обеспокоена проблемой старения населения, то есть более разумная политика, чем импорт следующего поколения европейцев из Африки. Они могли бы признать, что, хотя разнообразие может быть выгодно в небольших количествах, в больших количествах оно безвозвратно погубит общество в том виде, в котором мы его знаем. Тогда они могли бы подчеркнуть, что на самом деле не хотят коренным образом менять наши общества. Это было бы болезненной уступкой для политического класса, но она получила бы абсолютную поддержку европейской общественности.

В последние годы эти слои населения исключительно благосклонно относятся к иммигрантам, выступая против массовой иммиграции. Они знали об этом задолго до того, как их политические лидеры сказали им, что беспокоиться по поводу иммиграции вполне допустимо. Еще до того, как социологи доказали это, они знали, что иммиграция ослабляет чувство общественного «доверия». И прежде чем политики признали это, люди боролись за то, чтобы устроить своих детей в местные школы с избыточным количеством учеников. Именно людям говорили, что медицинский туризм — это не проблема, даже когда они стояли в очередях на прием к врачу в приемных, заполненных людьми из других стран.

Общественность задолго до своих политических лидеров поняла, что выгоды, которые, несомненно, приносят мигранты, не бесконечны, и задолго до того, как об этом стало принято говорить, почувствовала, что миграция в таких масштабах коренным образом изменит их страны. Они заметили, что некоторые из главных битв двадцатого века за права приходится вести заново в двадцать первом веке из-за растущего числа противников. Они намекали, что когда дело доходит до социального либерализма, ислам оказывается самым медленным ребенком в классе. Одним из результатов этого стало то, что в начале XXI века, когда Европа надеялась решить многие из этих вопросов — не в последнюю очередь отделение религии от политики и права, — всему обществу пришлось двигаться со скоростью этого самого медленного ребенка в классе. Так, все чаще возникают дискуссии о том, должны ли женщины закрывать лицо на публике, или же муж должен вести их в свой особый суд, если они придерживаются определенной веры.

Первые переселенцы принесли Европе пользу, привнеся в нее другую культуру, яркое настроение и кухню. Но что принесет десятимиллионный, отличающийся от всех предыдущих? Европейская общественность намного опередила политиков, поняв, что выгоды не бесконечны. Задолго до того, как политики заметили это, общественность уже знала, что континент, который импортирует людей со всего мира, будет импортировать и мировые проблемы. И, вопреки утверждениям индустрии расовых отношений, оказалось, что иммигранты в Европе часто демонстрируют гораздо больше различий, чем сходства с местным населением и друг с другом, и чем больше их становилось, тем больше было различий.

Ведь проблемы существуют не только между меньшинствами и принятой ими страной, но и между различными меньшинствами в принятой ими стране. Несмотря на громкие заявления об «исламофобии», которые распространяют «антирасисты» и другие британцы, те, кто действительно убивал мусульман в Великобритании, в подавляющем большинстве случаев были другими мусульманами, убивавшими их по доктринальным причинам. Был один случай с украинским неонацистом, который находился в Соединенном Королевстве в течение нескольких часов, прежде чем убить свою жертву-мусульманина. В остальном самые серьезные нападения на мусульман совершались другими мусульманами. Многие мусульмане из меньшинства — секты Ахмадийя — приехали в Британию, потому что их преследуют в родном Пакистане. Но именно мусульманин-суннит из Брэдфорда приехал в Глазго перед Пасхой 2016 года, чтобы нанести несколько ударов по голове владельцу магазина «Ахмадийя» Асаду Шаху за то, что его убийца считал вероотступничеством и ересью. И не белые расисты, а другие члены мусульманских общин Шотландии заставили семью убитого владельца магазина бежать из страны после этого убийства. Сегодня в Британии не белые расисты открыто выступают за убийство меньшинств, а священнослужители из Пакистана, которые гастролируют по Соединенному Королевству, проповедуя тысячам британских граждан о необходимости убивать других мусульман, которые с ними не согласны. Подобные проблемы внутри меньшинств — это предвестие грядущей нетерпимости.

Еще большее беспокойство у большинства вызывает тот факт, что многие из тех, кто приезжает в Европу — даже если у них нет желания причинять вред или убивать, — похоже, рады преобразованию европейских обществ. Политики не могут решить эту проблему, потому что они в ней потворствуют или помогают ее скрывать. Но это не может остаться незамеченным, когда мусульманка сирийского происхождения, такая как Ламия Каддор, например, выступает на немецком телевидении в разгар миграционного кризиса и говорит нации, что в будущем быть немцем не означает иметь «голубые глаза и светлые волосы», а вместо этого означает иметь «миграционное происхождение». Только в Германии подобные настроения пока еще могут вызывать аплодисменты. Но большинство европейцев не понимают этого всеобщего ликования по поводу радикальных изменений в их обществе, и было бы разумно, если бы ведущие политические деятели признали этот факт и согласились с тем, что возникающие опасения небезосновательны.

В рамках этой уступки было бы также разумно расширить параметры того, что приемлемо в мейнстримной политике. В последние десятилетия правые и левоцентристские партии сочли чрезвычайно полезным изображать людей, не присоединяющихся к их узкому консенсусу, расистами, фашистами или нацистами, даже если они знают, что таковыми не являются. Они смогли позиционировать себя как центристы и антифашисты, в то время как все оппоненты были замазаны преступлениями прошлого века. Сложная ситуация в Европе, конечно, заключается в том, что там есть партии, которые имели фашистское или расистское происхождение. Бельгийская Vlaams Belang, французский Front National и «Шведские демократы» — все они имеют историю, включающую расизм. В последние десятилетия все они в той или иной степени изменились. Политический мейнстрим находит полезным делать вид, что такие партии — единственные на нашем континенте, которые не меняются, или не способны измениться, или лгут и скрывают свою истинную природу даже после многих лет изменений. Однако в какой-то момент люди должны позволить ультраправым политикам стать умеренными, точно так же, как многим социалистическим и левым партиям было позволено войти в мейнстрим, и в процессе они умерили свои взгляды. Этим националистическим партиям следует позволить занять свое место в политических дебатах, не обвиняя их в грехах прошлого.

Например, переход от Жана-Мари Ле Пена к его дочери Марин Ле Пен, несомненно, является значимым шагом. Настоящему приверженцу расистской националистической политики будет сложнее присоединиться к сегодняшнему Национальному фронту, чем к партии отца Марин. Конечно, по краям есть серьезные вопросы. Тем не менее, у этих партий есть проблемы с людьми, которые пытаются вступить в них и придерживаются отрицания Холокоста и подобных экстремистских взглядов. Отчасти это — как и в случае с EDL в Англии и Pegida в Германии — результат того, что все СМИ и политический класс говорят людям, что именно за это выступают такие партии, и фактически отправляют всех настоящих экстремистов вступать в них. Верно и то, что в эти партии входят люди с отвратительными политическими взглядами. Но также, надо отметить, поступают и основные партии левых и правых политических сил. Нельзя считать партии, которые часто опережают другие основные партии в опросах, полностью нацистскими, фашистскими или расистскими, поскольку для любого политика, имеющего опыт общения с общественностью в любой из этих стран, должно быть очевидно, что они не являются в значительной степени нацистскими, фашистскими или расистскими.

Другими словами, необходимо расширить политический консенсус и принять за политический стол вдумчивые и явно нефашистские партии, которые когда-то называли «ультраправыми». Было бы не только неразумно продолжать маргинализировать людей, которые годами предупреждали о событиях, когда эти предупреждения сбываются, но и неразумно продолжать ситуацию, при которой любые действительно фашистские партии, возникающие в ближайшие годы (такие как Jobbik в Венгрии, Ataka в Болгарии или Golden Dawn в Греции), могут быть точно идентифицированы без обвинений в том, что этот ярлык использовался почти ко всем. Европейцы сдули язык антифашизма до того момента, когда он может им понадобиться. Предупреждения о фашизме должны использоваться в Европе исключительно осторожно. За последние годы они износились и стали настолько банальными, что практически потеряли смысл. Наконец, для политической и медийной элиты Европы было бы неприемлемым продолжать делать вид, что взгляды большинства населения неприемлемы, в то время как взгляды за массовую миграцию сравнительно небольшой и экстремальной части населения являются единственными легитимными взглядами для основной части европейской политики.

Возможно, проблему расизма придется решать другими способами. Одним из способов обезвредить постоянное легкомысленное использование этого термина было бы обеспечение того, чтобы социальная цена за ложное обвинение стала, по крайней мере, столь же серьезной, как и вина в этом обвинении. Или же в ближайшие годы европейцы настолько погрязнут в обвинениях и контробвинениях со всех сторон и в каждом направлении, что негласно согласятся с тем, что расизм, как бы неприятен он ни был, является одним из ряда неприятных проявлений, к которым склонны некоторые люди, а не основой для всего политического и культурного позиционирования.

Любой выход из кризиса предполагает не только новое отношение к нашему будущему, но и более взвешенное отношение к нашему прошлому. Общество не может выжить, если оно регулярно подавляет и иным образом борется с собственными истоками. Как нация не может процветать, если она запрещает любую критику своего прошлого, так и ни одна нация не может выжить, если она подавляет все положительное, что есть в ее прошлом. У Европы есть причины чувствовать себя уставшей и измученной своим прошлым, но она также могла бы подойти к своему прошлому с чувством самопрощения, а не самообвинения. По крайней мере, Европе необходимо продолжать работать как со славой, так и с болью своего прошлого. Здесь невозможно дать исчерпывающий ответ на эту сложную проблему, но я, со своей стороны, не могу отделаться от ощущения, что будущее Европы во многом будет зависеть от того, как мы будем относиться к церковным зданиям и другим великим культурным объектам нашего наследия, стоящим среди нас. От того, ненавидим ли мы их, игнорируем ли их, взаимодействуем ли с ними или почитаем их, будет зависеть очень многое.

И снова стоит задуматься о том, что произойдет, если пузырь лопнет и следующие поколения европейцев вдруг столкнутся с падением уровня жизни из-за того, что люди в остальном мире догонят их, или из-за того, что долги, накопленные благодаря ожиданиям Европы относительно «нормального» уровня жизни, превысят допустимые пределы. Как бы ни было приятно, пока это длится, вероятно, само собой разумеется, что жизнь простого потребителя лишена какого-либо реального смысла и цели. Напротив, она обнаруживает пробел в человеческом опыте, который пыталось заполнить каждое общество в истории и который попытается заполнить что-то другое, если наши собственные общества не приложат к этому усилий. Общество, которое продает себя исключительно ради удовольствий, быстро теряет свою привлекательность. Тот новообращенный после ночного клуба испытал наслаждение, но затем пришел к пониманию, что этого недостаточно. Нельзя сказать, что общество, в котором мы определяемся исключительно баром и ночным клубом, самообольщением и чувством собственного достоинства, имеет глубокие корни или большие шансы на выживание. Но у общества, которое считает, что наша культура состоит из собора, театра и игрового поля, торгового центра и Шекспира, есть шанс.

Но все равно остается нежелание смотреть в лицо этим глубинным проблемам. И каждый раз это сводится к чувству фатализма — в частности, к тому, что мы уже пробовали все эти вещи. Зачем нам делать все это снова? Наверное, это одна из причин того, что призывы к европейцам вновь обрести веру — даже со стороны церковных лидеров — звучат не в назидательных тонах прошлого, а в духе импичмента или даже частичного поражения. Когда Папа Бенедикт призывал европейцев вести себя так, «как будто Бог существует», он признавал то, что его предшественники редко могли принять: что некоторые люди сегодня не могут верить и что Церковь, тем не менее, должна иметь к ним определенный подход. Действительно, именно этот призыв, как никакой другой, сделал умирающую Ориану Фаллачи верующей в Папу Бенедикта, даже если она не верила в Бога. В другом месте Папа призвал преодолеть огромную пропасть между религией и философией, в частности, призывая к тому, что вместо того, чтобы быть врагами, религия и философия должны, по крайней мере, вести диалог друг с другом.[247]

В основе таких призывов лежит осознание того, что европейцы вряд ли смогут просто найти или придумать другую культуру или культуру получше. А также признание того, что современные европейцы, начиная со школьной скамьи, в настоящее время очень плохо справляются с празднованием культуры, которая взрастила верующих и сомневающихся в предыдущих поколениях и может взрастить верующих и сомневающихся в этом поколении. Все большее число как верующих, так и неверующих начинают понимать, что во время потенциально огромных потрясений в ближайшие годы недостаточно будет встретить их, предварительно раздевшись догола. Эта практика, конечно, является частью французской традиции, и именно поэтому, когда страна пытается ограничить ношение исламского головного платка или паранджи, она вынуждена оправдывать это тем, что также ограничивает ношение иудейских и христианских символов. Хотя многие люди видят в этом смысл, это также чревато игрой в стрип-покер, в которой вы начинаете раздеваться до гола, в то время как ваш соперник приходит полностью одетым. Не исключено, что исламские радикалы останутся во Франции, несмотря на запрет на ношение головного платка в некоторых общественных зданиях, а евреи, оказавшись между исламистами и спровоцированной ими секуляризацией, уедут. Ни то, ни другое не было бы желательным результатом.

Если культура, сформировавшая Западную Европу, не играет никакой роли в ее будущем, значит, есть другие культуры и традиции, которые обязательно придут на ее место. Наполнить нашу собственную культуру чувством более глубокой цели — это не прозелитическая миссия, а просто стремление, о котором мы должны знать. Конечно, всегда есть вероятность того, что прилив веры, начавший свое долгое отступление в девятнадцатом веке, снова вернется. Но независимо от того, произойдет это или нет, исправление культуры будет невозможным, если религиозные люди будут считать, что те, кто откололся от того же дерева, являются их самой большой проблемой, а те, кто находится на светской ветви, будут пытаться отделить себя от дерева в целом. Многие люди чувствуют боль от такого разделения и возникающую в результате этого обмельчания потребность в смысле. В нашей культуре произошел раскол, для исправления которого потребуется труд целого поколения.

Что будет

Стоит также подумать о том, какие сценарии — с учетом нынешней деятельности европейских политиков и настроений населения — более вероятны, чем тот, что был изложен в последней главе. Например, гораздо более вероятным представляется то, что вместо масштабных разворотов политика в Европе в ближайшие десятилетия будет развиваться так же, как и до сих пор. Политический класс практически не признает, что его поступки, совершенные за десятилетия массовой иммиграции, вызывают сожаление. Нет никаких свидетельств того, что они хотели бы изменить эту политику. И есть много свидетельств того, что они не смогли бы этого сделать, даже если бы захотели. События 2015 года и далее лишь ускорили процесс, который уже давно шел.

Каждого нового мигранта в Западной Европе становится тем труднее выдворить, чем дольше он здесь обосновывается, и большинство из нас в любом случае не хотят выдворять большинство или многих из них. Но с каждым новым прибытием меняется баланс будущих настроений в Европе. У тех, кто приезжает, есть дети, которые будут помнить свои корни, и они с большей вероятностью, чем остальное население, будут выступать против дальнейших ограничений на иммиграцию. Все большее число людей, которые сами являются выходцами из иммигрантской среды, с еще меньшей вероятностью поддержат любую политическую партию, предлагающую ограничить иммиграцию. Они будут относиться к таким партиям с подозрением, даже если их программы сравнительно скромны. Помимо беспокойства за себя, тем, кто приехал в Европу из других стран, трудно объяснить, почему другие люди, подобные им, не должны приехать по их следам. Грань между легальной и нелегальной иммиграцией будет стираться все больше и больше. Поэтому с каждым днем будет все труднее найти достаточно большую часть населения, выступающую против массовой иммиграции, чтобы выступить за политику, которая бы отменила или хотя бы предотвратила ее продолжение. И со временем, в течение нынешнего столетия, сначала в крупных городах, а затем и во всех странах, наши общества окончательно превратятся в «нации иммигрантов», которыми мы в течение определенного времени притворялись.

Политиков, готовых отстаивать свои взгляды, будет по-прежнему отпугивать уникальная цена, которую они должны заплатить за свои аргументы. В Голландии, Дании и других странах Европы политики, выступающие против массовой иммиграции — и притока определенных общин в частности, — находятся под постоянной охраной полиции, меняют место ночлега и иногда живут на армейских базах. Даже если кто-то готов пойти на риск, связанный с пагубным для карьеры обзывательством, многие ли будут продолжать отстаивать интересы европейского народа, когда такая жизнь становится неизбежным следствием? И в ситуации, которая будет только ухудшаться? На данный момент большинство политиков будут продолжать считать краткосрочные выгоды от принятия «сострадательного», «щедрого» и «открытого» курса действий лично для себя предпочтительными, даже если это приведет к долгосрочным национальным проблемам. Они будут продолжать верить, как делали это на протяжении десятилетий, что лучше отложить решение этих сложных вопросов, чтобы потом их преемникам пришлось разбираться с последствиями.

Поэтому они будут продолжать добиваться того, чтобы Европа оставалась единственным местом в мире, которое принадлежит миру. Уже сейчас ясно, к какому типу общества это приведет. К середине этого века, в то время как Китай, вероятно, все еще будет выглядеть как Китай, Индия — как Индия, Россия — как Россия, а Восточная Европа — как Восточная Европа, Западная Европа в лучшем случае будет напоминать масштабную версию Организации Объединенных Наций. Многие люди будут приветствовать это, и, конечно, в этом будут свои плюсы. Конечно, не все в ней будет катастрофой. Многие люди будут наслаждаться жизнью в такой Европе. Они продолжат наслаждаться дешевыми услугами, по крайней мере, какое-то время, поскольку приезжие будут конкурировать с теми, кто уже здесь, выполняя работу за все меньшие деньги. Будет нескончаемый приток новых соседей и сотрудников, а также множество интересных разговоров. В этом месте, где международные города превращаются в нечто, напоминающее международные страны, будет много всего. Но это уже не будет Европа.

Возможно, европейский образ жизни, культура и мировоззрение сохранятся в небольших районах. По уже сложившейся схеме, в некоторых сельских районах иммигранты предпочтут не жить, а неиммигранты будут отступать. Те, у кого есть ресурсы, как это уже происходит, смогут поддерживать схожий образ жизни еще некоторое время. Менее обеспеченным придется смириться с тем, что они живут не в месте, которое является их домом, а в месте, которое является домом для всего мира. И в то время как приезжих будут поощрять придерживаться своих традиций и образа жизни, европейцам, чьи семьи живут здесь уже несколько поколений, скорее всего, будут продолжать говорить, что их традиции — это угнетающая, устаревшая традиция, даже если они будут составлять все меньшее и меньшее меньшинство населения. Это не научная фантастика. Просто такова нынешняя ситуация в большей части Западной Европы и таково будущее континента, согласно демографическим прогнозам.

И хотя наши общества интегрировали людей лучше, чем некоторые опасались, мы все-таки не такие уж великие плавильные котлы, в которые можно бесконечно вливать что угодно и кого угодно, и результат всегда будет одинаковым. Возвращаясь к аналогии с кораблем Тесея, можно сказать, что корабль остается кораблем, только если он остается узнаваемым. Для этого, когда корабль нуждается в починке, его необходимо отремонтировать, используя узнаваемые части, которые вписываются в целое. Но европейское общество сегодня все менее узнаваемо, и те шансы, которые у него были на сохранение целого, были потеряны, когда оно решило вести войну по собственному проекту. Куски корабля, которые были добавлены, не были тщательно отобраны и не соответствовали старым формам. Скорее, по замыслу и некомпетентности правительства корабль был разорван на части, а все, что встало на его место, было вбито в него ломами и до сих пор называется Европой.

Тем не менее, политическое руководство Европы будет ходить вокруг да около одних и тех же неудачных и противоречивых идей и повторять одну и ту же ошибку. Вот почему аналогия, представленная мне в Бундестаге, имеет большое значение. Мой немецкий собеседник представил Европу как комнату, в которую нужно пустить человека, находящегося в смертельной опасности в коридоре снаружи. Политики от Британии до Швеции иногда любят заявлять, что наша комната — это большая территория, которую мы могли бы легко забетонировать, чтобы разместить на ней всех нуждающихся в мире. Но наши общества не такие. Любая разумная политика в области иммиграции и интеграции должна была бы учитывать, что, хотя этот корабль Европы может время от времени спасать терпящих бедствие людей из окружающих нас морей, наступает момент — когда мы принимаем на борт слишком много людей, принимаем их слишком быстро или принимаем тех, кто имеет дурные намерения, — когда мы опрокидываем единственное судно, которое есть у нас, народов Европы.

Во время миграционного кризиса не только активисты движения «Открытые границы» считали, что привлечение всего мира на борт — разумная политика. Это были члены греческого правительства и правящих партий по всей Европе. Некоторые верили в это как в идеологию. Другие просто не могли найти разумного морального способа отказать во въезде жителям всего мира. Другие пытались найти оправдание. После голосования Великобритании за выход из ЕС Дэниел Корски, бывший заместитель директора отдела политики Дэвида Кэмерона, вспоминал, как до голосования европейские партнеры Британии пытались убедить страну принять больше мигрантов, используя, в частности, аргумент, что мигранты платят больше налогов, чем потребляют общественных услуг. Даже в этот момент — в разгар кризиса — континент опирался на старую и недоказанную ложь. Еще хуже то, что Корски заявил: «Мы так и не смогли опровергнуть эти аргументы», утверждая, что, хотя они искали, «не было никаких веских доказательств».[248] Доказательства — если бы они искали должным образом — были повсюду вокруг них. Они могли бы зайти в школы по месту жительства, в отделения скорой помощи любой местной больницы и поинтересоваться, как все эти приезжие могли уже оплачивать свое проживание. Именно этим вопросом задавался британский народ. Только их представители оставались безучастными, нелюбопытными или отрицающими.

И вот политика, которая уже сделала коренных британцев меньшинством в их собственной столице, неизбежно ускорила изменение демографической ситуации на всем континенте. «Темная специализация» французов оказалась темным открытием Европы. Обещая на протяжении всей своей жизни, что перемены временны, что они не реальны или ничего не значат, европейцы обнаружили, что при жизни ныне живущих людей они станут меньшинствами в своих собственных странах. И неважно, была ли в стране репутация либерализма или репутация огнедышащего консерватизма — направление движения было одинаковым. Когда Венский институт демографии подтвердил, что к середине этого века большинство австрийцев в возрасте до 15 лет будут мусульманами, австрийцы — как и все остальные в Европе — должны были просто проигнорировать или отмахнуться от собственной культурной конечной точки. Мрачная брехтовская шутка, в конце концов, оказалась правдой: политические элиты обнаружили, что их общественность не нужна, и решили проблему, распустив народ и назначив на его место других людей.

Более того, все это делалось на основе смехотворного предположения, что, хотя все культуры равны, европейские культуры менее равны, чем другие. И что человек, отдающий предпочтение культуре Германии перед культурой Эритреи, имеет, в самом благостном понимании, устаревшее или плохо информированное мнение, а в более распространенном — просто откровенный расист. То, что все это делалось во имя разнообразия, которое с каждым годом становилось все менее разнообразным, должно было стать самым ясным предупреждающим знаком.

Ведь если бы существовал хоть какой-то шанс, что это сработает, то новые европейцы из Африки или других стран мира быстро научились бы быть такими же европейцами, как и все европейцы в прошлом. Возможно, официальные власти испытывают некоторую нервозность по этому поводу. В течение нескольких лет в Великобритании ежегодный список самых популярных имен для младенцев, публикуемый Управлением национальной статистики, был предметом споров. Снова и снова варианты имени «Мухаммед» поднимались все выше и выше в списках. Чиновники защищали свою практику включения в список «Мухаммедов» отдельно от «Мухаммадов» и других вариантов написания того же имени. Только в 2016 году стало ясно, что это несущественно, поскольку имя во всех его вариантах действительно стало самым популярным именем для мальчиков в Англии и Уэльсе. Тогда официальная линия сменилась на «И что с того?». Подразумевалось, что Мохаммеды завтрашнего дня будут такими же англичанами или валлийцами, как Гарри или Дафидды предыдущих поколений. Другими словами, Британия останется Британией, даже если большинство мужчин будут зваться Мохаммедами, точно так же, как Австрия останется Австрией, даже если большинство мужчин будут зваться Мохаммедами. О том, что это маловероятно, вряд ли стоит говорить.

На самом деле, почти все свидетельства указывают на обратное. Тот, кто сомневается в этом, может просто подумать о меньшинствах внутри меньшинств. Например, кто такие мусульмане в Европе, которым угрожает наибольшая опасность. Являются ли они радикалами? Разве салафиты и хомейнисты, лидеры «Братьев-мусульман» и ХАМАС в Европе живут под какой-либо угрозой или когда-либо должны беспокоиться даже о своей репутации? Нет никаких оснований полагать, что это так. Даже группы, выпускники которых отправляются обезглавливать европейцев, по их собственным оценкам, в Европе считаются «правозащитными» группами, намеренными бороться с несправедливостью, присущей нашему расистскому и патриархальному обществу. Вот почему в 2015 году больше британских мусульман сражались за Исиду, чем за британские вооруженные силы.

Люди, которым угрожает опасность, и люди, которые подвергаются наибольшей критике как внутри мусульманских общин Европы, так и среди населения в целом, на самом деле являются теми, кто больше всего поддался на интеграционные обещания либеральной Европы. Нидерланды покинули не мусульманские и немусульманские преследователи Айаан Хирси Али, а сама Хирси Али. В Голландии XXI века она верила в принципы Просвещения больше, чем сами голландцы. В Германии под защитой полиции живут не салафиты, а их критики, такие как Хамед Абдель-Самад, чья жизнь находится под угрозой просто за то, что он осуществляет свои демократические права в свободном и светском обществе. И в Великобритании не те, кто проповедует убийство вероотступников в переполненных мечетях по всей стране, вызывают гнев британских мусульман и, следовательно, должны быть осторожны в вопросах своей безопасности. Вместо этого прогрессивные британские мусульмане пакистанского происхождения, такие как Маджид Наваз, активист и колумнист, единственной ошибкой которого было то, что он поверил Британии, когда она представила себя как общество, которое по-прежнему стремится к юридическому равенству и единому закону для всех. Во Франции писатель алжирского происхождения Камель Дауд публикует в Le Monde[249] статью, в которой откровенно рассказывает о сексуальных нападениях в Кельне, после чего подвергается критике со стороны группы социологов, историков и прочих, которые называют его «исламофобом» и утверждают, что он выступает «как европейские ультраправые». В каждой западноевропейской стране именно мусульмане, которые приехали сюда или родились здесь и отстаивали наши идеалы — в том числе идеалы свободы слова — подвергаются поношению со стороны своих единоверцев и тщательно обходятся тем, что когда-то было «вежливым» европейским обществом. Сказать, что в долгосрочной перспективе это предвещает социальную катастрофу, значит преуменьшить значение.

Здесь невозможно ничего предсказать. Но повсюду в Европе уже начали происходить новые события, которые указывают направление движения. Что касается внешней политики, то на протяжении многих лет Европа была неспособна выразить согласованную стратегическую точку зрения. А теперь благодаря нашей иммиграционной политике международная политика превратилась во внутреннюю, сделав Европу практически неспособной действовать на мировой арене дискриминационно, используя как мягкую, так и жесткую силу. В июне 2016 года, когда ООН обвинила правительство Эритреи в совершении преступлений против человечности, тысячи эритрейцев провели акцию протеста у здания ООН в Женеве.[250] Швейцарцам, как и всем остальным в Европе, говорили, что в Швейцарию приехали люди, которые бежали от правительства, при котором они не могли жить. Однако тысячи из них выходили на улицы, чтобы поддержать это правительство, когда кто-то в Европе критиковал его. В 2014 году утечка информации из отчета Министерства обороны Великобритании показала, что военные планировщики считают, что «все более мультикультурная Британия» и «все более разнообразная нация» означают, что военное вмешательство Великобритании в дела других стран становится невозможным. Правительство будет получать все меньше и меньше общественной поддержки для размещения британских войск в странах, «из которых происходят граждане Великобритании или члены их семей».[251]

Внутри страны ситуация может стать бесконечно хуже. Одним из последствий того, что целью является «разнообразие» и «различия», а не «дальтонизм» и правильная интеграция, является то, что Европа XXI века одержима расовой проблемой. Вместо того чтобы уменьшаться, эта тема с каждым днем становится все более значимой. Та же история происходит в политике, спорте и даже на телевидении, где ни одна программа реалити-шоу, кажется, не застрахована от бесконечной одержимости расой. Если небелый, неевропеец добивается успеха, его или ее называют примером для всех и образцом успешной интеграции. Если этот человек выбывает из игры, начинается очередная общенациональная дискуссия о расизме и о том, был ли он выбывшим из-за своей этнической принадлежности. Если говорить более серьезно, то никто не представляет, к чему все это приведет в долгосрочной перспективе.

Например, в Великобритании можно было бы считать, что, по крайней мере, с 1980-х годов расовые разногласия значительно уменьшились. Однако благодаря интернационализации общества никто не может предсказать последствия событий, происходящих в любой точке мира, и их влияние на внутреннюю политику. Например, движение Black Lives Matter, начавшееся в США в 2012 году в результате ряда убийств полицией безоружных чернокожих мужчин, в итоге распространилось на Великобританию и другие европейские страны. Какими бы ни были права и недостатки движения BLM в Америке, в Британии почти нет условий для возникновения такого движения. В 2016 году я наблюдал за протестом BLM, когда несколько тысяч человек маршировали по центру Лондона, отдавая салюты черной власти и скандируя, среди прочих тем BLM, «Руки вверх, не стреляйте». Все это время их сопровождали по маршруту шествия британские полицейские, которые, разумеется, не носят оружия. Все, что было в этом комичного, исчезло несколько недель спустя, когда в одну из самых жарких ночей года большая толпа, скандирующая лозунги BLM, собралась в Гайд-парке. К концу вечера один полицейский был зарезан, а четверо других получили ранения. В других местах протест перекинулся на одну из самых оживленных улиц Лондона, где на мужчину напали трое вооруженных мачете людей. Это было самое серьезное насилие в столице за последние годы.

Никто не может предположить, откуда возьмутся подобные движения в будущем. Но если в непосредственной близости от вас живет множество людей из разных уголков мира, которые испытывают разную степень недовольства, то вполне вероятно, что в какой-то момент различные мировые проблемы обрушатся на эти сообщества. А проблемы у мира будут всегда. Между тем нет уверенности, что европейские общества навсегда перестанут сопротивляться расовому вопросу. Если все остальные группы и движения в обществе способны идентифицировать расу и открыто говорить о ней, то почему бы европейцам этого не делать? Точно так же, как не неизбежно, что европейцев будут вечно убеждать в нашей исторической и наследственной неправоте, так же возможно, что мы в конце концов скажем, что расовая политика не может быть для всех остальных, но не для нас.

Похоже, что пока все будет продолжаться в том же духе. Даже сейчас на европейцев по-прежнему возлагается обязанность решать мировые проблемы, привлекая людей из разных уголков мира. Только мы, когда говорим «хватит», подвергаемся порицанию, а затем испытываем беспокойство от такого порицания: реакция, которую многие другие страны и деспотии с удовольствием поощряют. Ни одна из стран Западной Европы не сыграла значительной роли в дестабилизации режима в Сирии и затягивании последующей гражданской войны. Но те страны, которые это сделали — например, Катар и Объединенные Арабские Эмираты, — не платят за это никакой гуманитарной цены. Иран, чья «Хезболла» и другие военизированные формирования сражаются за иранские интересы в Сирии с 2011 года, даже попрекает Европу за то, что она не делает больше для помощи беженцам. В сентябре 2015 года президент Ирана Рухани имел наглость прочитать нотацию венгерскому послу в Иране по поводу якобы «недостатков» Венгрии в кризисе с беженцами. То же самое можно сказать и о Саудовской Аравии, которая с самого начала гражданской войны в Сирии поддерживала наиболее предпочтительные для себя стороны внутри страны. Саудовская Аравия не только не сделала ни одного сирийца гражданином Саудовской Аравии, но и отказалась разрешить использовать 100 000 палаток с кондиционерами, которые устанавливаются только на пять дней в году для паломников, совершающих хадж. В разгар кризиса 2015 года единственным предложением саудовцев было строительство 200 новых мечетей в Германии для вновь прибывших в страну.

Кроме того, что европейской доброй волей продолжат пользоваться, можно с определенной долей уверенности предсказать еще одну вещь: общественные настроения среди европейцев будут продолжать ухудшаться. Хотя новейшая история показывает, что политики, конечно, могут десятилетиями игнорировать мнение большинства населения, нельзя сказать, что такая ситуация будет продолжаться бесконечно. Типичный опрос, проведенный в 2014 году, показал, что всего 11 процентов британцев хотели бы, чтобы население их страны увеличилось.[252] Тем не менее за два последующих года население выросло в огромной степени. С 2010 года число жителей Соединенного Королевства, родившихся за его пределами, выросло на 1,4 миллиона человек. За тот же период в Великобритании родилось 940 000 детей от матерей иностранного происхождения. И это в стране, которая избежала худших последствий кризиса 2015 года.

Могут ли правительства и дальше уклоняться от последствий своих действий и бездействия? Возможно, в некоторых странах так и будет. Другие могут цинично сменить курс в одну секунду. Во время этого кризиса я разговаривал с одним французским политиком из правого центра, который с трудом находил какие-либо остаточные различия между иммиграционной политикой своей партии и политикой Национального фронта. На вопрос о том, как он будет решать конкретные проблемы, связанные с людьми, которые уже являются гражданами страны, он с удивительной невозмутимостью ответил, что «вероятно, придется изменить некоторые пункты конституции». Возможно, циничные захваты земли в борьбе за политические позиции станут обычным делом. Вместо какой-либо более значимой политики немецкие политики уже предложили, чтобы граждане с двойным гражданством, воюющие с иностранными террористическими группировками, лишались немецкого гражданства. Дания ввела закон, позволяющий властям изымать у мигрантов ценные вещи, чтобы покрыть расходы на их пребывание в стране. И везде вопрос о том, что делать с людьми, которые подрывают государство, проходит через различные итерации дебатов. В настоящее время все страны отказываются нарушать международное право, делая людей апатридами, но преобладает ощущение, что до полного изменения правил игры в Европе осталось не более одного теракта. В этот момент европейцы могут выбрать в качестве судьи практически кого угодно.

Возможно, в одной из европейских стран в ближайшем будущем к власти придет партия, которую раньше называли «крайне правой». Возможно, впоследствии к власти придет еще более правая партия. Одно можно сказать наверняка: если политика станет плохой, то это произойдет потому, что идеи становятся все более плохими. А если идеи станут плохими, то это произойдет потому, что риторика станет еще более плохой. После нападения в Кельне и других подобных терактов можно было услышать, как ухудшилась риторика на периферии. Уличные движения стали говорить о всех прибывающих в Европу как о «насильниках». В Париже я встретил выборного чиновника, который назвал всех мигрантов «рефу-джихадистами». Это были не только забавные, но и оскорбительные термины для тех, кто не понаслышке знал, что некоторые из прибывших спасались от изнасилования или джихада. Но такое ухудшение языка кажется неизбежным после периода нечестности с другой стороны. Если долго притворяться перед лицом очевидных доказательств, что все прибывающие на континент — это просители убежища, то в конце концов возникнет движение, которое будет считать, что никто из них таковым не является.

В некотором смысле удивительно, что такое движение еще не началось всерьез. При этом общественное мнение продолжает неумолимо двигаться в одном направлении. В 2010 году немецкий политический класс как можно громче забеспокоился по поводу опросов общественного мнения, согласно которым 47 % немцев не считали, что исламу не место в Германии. К 2015 году число мусульман в Германии снова выросло, но вместе с ним выросло и число людей, считающих, что исламу там не место. В 2015 году эта цифра выросла до 60 процентов. К следующему году почти две трети немцев заявили, что исламу не место в Германии, и только 22 процента населения отметили, что эта религия является неотъемлемой частью немецкого общества.[253] В феврале 2017 года, после того как новый американский президент попытался ввести временные ограничения на поездки граждан из семи нестабильных стран с мусульманским большинством, Chatham House опубликовал исследование мнений европейцев. Лондонский аналитический центр спросил 10 000 человек в десяти европейских странах, согласны ли они или не согласны с утверждением: «Вся дальнейшая миграция из стран с преобладающим мусульманским населением должна быть остановлена». Большинство населения в восьми из десяти стран, включая Германию (), согласились с этим утверждением. Британия оказалась одной из двух европейских стран, где желание остановить дальнейшую миграцию мусульман в страну осталось мнением меньшинства. В Великобритании только 47 % населения согласились с этим утверждением.[254]

Европейцы оказались в положении, когда они недостаточно верят в свою историю и с недоверием относятся к своему прошлому, зная при этом, что есть и другие истории, которые им не нужны. Повсюду растет ощущение, что все варианты закрыты. Кажется, что все пути отхода уже испробованы и не могут быть использованы вновь. Возможно, единственной страной в Европе, которая могла бы вывести континент из такого застоя, была бы Германия. Однако еще до начала прошлого века у европейцев были все основания опасаться идеи немецкого лидерства. Сегодня молодые немцы боятся этого даже больше, чем их родители. И поэтому ощущение общего дрейфа и отсутствия лидеров сохраняется.

Тем временем выборные чиновники и бюрократы продолжают делать все возможное, чтобы как можно быстрее ухудшить ситуацию. В октябре 2015 года в небольшом городе Кассель в земле Гессен состоялась встреча с общественностью. В ближайшие дни должны были прибыть восемьсот иммигрантов, и обеспокоенные жители собрались, чтобы задать вопросы своим представителям. Как показывает видеозапись встречи, граждане были спокойны, вежливы, но обеспокоены. Затем в какой-то момент глава района, некто Вальтер Любке, спокойно сообщает им, что все, кто не согласен с политикой, могут «свободно покинуть Германию». На пленке можно увидеть и услышать прерывистое дыхание, изумленный смех, улюлюканье и, наконец, крики гнева.[255] В их страну привозят целые народы, а им говорят, что если им это не нравится, то они всегда могут уехать? Неужели никто из европейских политиков не понимает, что может произойти, если они и дальше будут так обращаться с европейским народом?

Очевидно, нет. Как и не все прибывшие. В октябре 2016 года газеты Der Freitag и Huffington Post Deutschland опубликовали статью 18-летнего сирийского мигранта по имени Арас Бачо. В ней он жаловался, что мигранты в Германии «сыты по горло» «злобными» немцами, которые «оскорбляют и агитируют» и являются «безработными расистами». Среди прочих проклятий он продолжил: «Мы, беженцы… не хотим жить с вами в одной стране. Вы можете и, я думаю, должны покинуть Германию. Германия вам не подходит, почему вы здесь живете?… Ищите себе новый дом».[256]

В канун Нового 2016 года, в первую годовщину изнасилований в Кельне, аналогичные сексуальные нападения произошли в ряде европейских городов, включая Инсбрук и Аугсбург. Полиция Кельна подверглась резкой критике со стороны депутатов от партий СДПГ и «зеленых» за то, что якобы «расово профилировала» тех, кто хотел попасть на главную площадь города, пытаясь предотвратить повторение прошлогодних злодеяний. Спустя год после того, как Германия осознала часть своей новой реальности, цензоры вернулись и возобновили контроль. В ту же ночь во Франции было подожжено чуть менее 1000 автомобилей — на 17 % больше, чем за год до этого. Министерство внутренних дел Франции охарактеризовало эту ночь как прошедшую «без каких-либо серьезных инцидентов».

С каждым днем европейский континент не только меняется, но и теряет всякую возможность мягкой посадки в ответ на эти изменения. Целый политический класс не смог понять, что многие из нас, живущих в Европе, любят ту Европу, которая была нашей. Мы не хотим, чтобы наши политики из-за слабости, ненависти к себе, злобы, усталости или заброшенности превратили наш дом в совершенно другое место. И хотя европейцы могут быть почти бесконечно сострадательны, мы не можем быть беспредельно сострадательны. Общественность может хотеть многих противоречивых вещей, но она не простит политикам, если они — случайно или намеренно — полностью изменят наш континент. Если они его изменят, многие из нас будут тихо сожалеть об этом. Другие будут сожалеть об этом не так тихо. Пленники прошлого и настоящего, европейцы, похоже, не знают достойных ответов на вопросы о будущем. Именно так и будет нанесен смертельный удар.

Примечания

1

Стефан Цвейг, Мир вчерашнего дня, Пушкин Пресс, 2014, с. 425.

2

«Merkel confronts Facebook's Zuckerberg over policing hate-posts», Bloomberg, 26 сентября 2015 г.

3

Папа Иоанн Павел II, Ecclesia in Europa, 28 июня 2003 г.

4

Канцлер Гельмут Коль, речь в Католическом университете Лувена, Бельгия, 5 февраля 1996 г.

5

Интересное обсуждение многих из этих вопросов см. в книге Samuel Moyn, The Last Utopia: Права человека в истории, Harvard University Press, 2012.

6

Хансард, 2 декабря 2002 года. Бланкетт говорил о журналисте «Таймс» Энтони Брауне.

7

Office for National Statistics (далее ONS), 2011 Census. Доступно по адресу: https://www.ons.gov.uk/census/2011census.

8

Гай Гудвин из ONS цитируется в статье «Перепись населения показывает рост числа родившихся за границей», BBC News, 11 декабря 2012 г.

9

Кен Ливингстон на конференции «Мировая цивилизация или столкновение цивилизаций?», Лондон, 20 января 2007 г.

10

См. David Miles, The Tribes of Britain, Weidenfeld & Nicolson, 2005, p. 236.

11

Simon Heffer, Like the Roman: The Life of Enoch Powell, Weidenfeld & Nicolson, 1998, pp. 467-8.

12

Полный текст в книге «Размышления государственного деятеля: The Writings and Speeches of Enoch Powell», Bellew Publishing, 1991, pp. 373-9.

13

Там же.

14

См. документальный фильм BBC 2008 года «Реки крови».

15

Например, в Законе об иммигрантах Содружества 1962 года.

16

По следам доклада Фрэнкса 1977 года.

17

См. «Рэй Ханифорд: Расист или правый?», BBC, 10 февраля 2012 г.

18

Эндрю Нейзер, «Не слушайте нытиков — Лондону нужны иммигранты», Evening Standard, 22 октября 2009 г.

19

Tom Bower, Broken Vows: Tony Blair and the Tragedy of Power, Faber & Faber, 2016, pp. 171-8.

20

Хью Мьюир, «Отвратительно разнообразная Британия: Иммиграционный „заговор“», The Guardian, 2 марта 2011 г.

21

Bower, Broken Vows, pp. 175-6.

22

Данные ONS.

23

Там же, Ежеквартальный отчет по миграционной статистике, ноябрь 2015 г.

24

Об этом разговоре, состоявшемся в марте 1959 года, вспоминает его коллега и доверенное лицо Ален Пейрефит в книге «C'était de Gaulle» (1994), и он вызывает некоторые споры.

25

Борис Джонсон, «Давайте не будем зацикливаться на иммиграции, а посеем семена интеграции», The Telegraph, 17 декабря 2012 г.

26

Сандер Катвала цитируется в «Перепись населения показывает рост числа родившихся за границей», BBC News, 11 декабря 2012 г.

27

Опрос YouGov для газеты The Sunday Times. Полевые работы 13–14 декабря 2012 года. Доступно на сайте http://cdn.yougov.com/cumulus_uploads/document/w0hvkihpjg/YG-Archive-Pol-Sunday-Times-results-14-161212.pdf.

28

BBC Newsnight, 11 декабря 2012 г.

29

Обзор Луизы Кейси в отношении совета района Ротерхэм, 4 февраля 2015 г.

30

Роберт Уиндер, Кровавые иностранцы: История иммиграции в Британию, Литтл Браун, 2004, стр. x и 2.

31

Выступление Барбары Рош на TEDxEastEnd, загруженное 3 октября 2011 г., «Британская история миграции» [https://www.youtube.com/watch?v=_fMpxkHJRtk].

32

BBC Question Time, 13 декабря 2012 г.

33

Основные прогнозы (ОП) ONS, основанные на данных 2014 года.

34

См. Дэвид Коулман, «Неконтролируемая миграция означает Finis Britanniae», Standpoint, июнь 2016, выпуск 83.

35

«Миграция: экономический и социальный анализ», отдел экономики и анализа ресурсов Министерства внутренних дел и отдел эффективности и инноваций Министерства внутренних дел, ноябрь 2000 г. (https://www.gov.uk/government/uploads/system/uploads/attachment_data/file/61131/migrationreportnov2000.pdf).

36

Питер Сазерленд и Сесилия Мальмстрем, «Миграционный вызов Европы», Project Syndicate, 20 июля 2012 г.

37

См. например, BBC News, «Недавние иммигранты в Великобритании „делают чистый вклад“», 5 ноября 2013 г.

38

Профессор Кристиан Дастманн и доктор Томмазо Фраттини, «Фискальные последствия иммиграции в Великобританию», Университетский колледж Лондона, Центр исследований и анализа миграции, 27 ноября 2013 г.

39

Dustmann and Frattini, «The fiscal effects of immigration to the UK», The Economic Journal, vol. 124, issue 580, November 2014. См. особенно таблицу 5.

40

Sutherland and Malmström, «Europe's migration challenge».

41

Эту и другую информацию об уровне рождаемости см. в Eurostat, «Total fertility rate, 1960–2014 (live births per woman)» [http://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php/File: Total_fertility_rate,_1960%E2%80%932014_(live_births_per_woman)_YB16.png].

42

Eurostat.

43

Population Trends, Summer 2002, ONS.

44

ONS, «Средний возраст выхода на пенсию увеличивается, поскольку люди работают дольше», 16 февраля 2012 г.

45

«Merkel warns on cost of welfare», The Financial Times, 16 December 2012.

46

Ричард Рид, дебаты в газете «Дейли Экспресс», 3 июня 2016 г.

47

Сара Спенсер (ред.), «Чужаки и граждане: Позитивный подход к мигрантам и беженцам», Paul and Company, 1994, p. 340.

48

Ibid., p. 109.

49

Sarah Spencer, Migrants, Refugees and the Boundaries of Citizenship, IPPR pamphlet, 1995.

50

Sarah Spencer (ed.), The Politics of Migration, Blackwell, 2003 p. 6.

51

«Мусульмане в Британии не терпят гомосексуальности, свидетельствует опрос», The Guardian, 7 мая 2009 г.

52

Результаты опроса ICM приведены в статье «Половина британских мусульман считает, что гомосексуальность должна быть незаконной, опрос показал», The Guardian, 11 апреля 2016 г.

53

Опрос YouGov, полевые работы, 23–24 февраля 2015 года.

54

Профессор Алексис Джей, Независимое расследование сексуальной эксплуатации детей в Ротерхэме (1997–2013 гг.).

55

Например, у здания Олд-Бейли в Лондоне после суда по делу об операции «Буллфинч».

56

Мохаммед Шафик из Фонда Рамадана.

57

«Innvandrere bak alle anmeldte overfallsvoldtekter i Oslo», Dagbladet, 15 апреля 2009 г.

58

«Норвегия предлагает мигрантам урок обращения с женщинами», The New York Times, 19 декабря 2015 г.

59

Tom Bower, Broken Vows: Tony Blair and the Tragedy of Power, Faber & Faber, 2016, p. 175.

60

IOM, «IOM приветствует спасательную операцию Италии Mare Nostrum: „Не фактор притяжения мигрантов“», пресс-релиз, 31 октября 2014 г.

61

The New York Times, «Инопланетяне нашли европейские ворота на побережье Испании», репортаж Алана Ридинга, 18 октября 1992 года.

62

Там же.

63

Это дело было рассмотрено в Испании два года спустя. См. «Капитану лодки с мусульманскими мигрантами грозит обвинение в убийстве за то, что он столкнул христиан за борт», Daily Telegraph, 19 сентября 2016 г.

64

Neujahrsansprache von Bundeskanzlerin Angela Merkel, Die Bundesregierung, 31 декабря 2014 г.

65

Sommerpressekonferenz von Bundeskanzlerin Merkel, Die Bundesregierung, 31 августа 2015 г.

66

The Economist, 5 сентября 2015 г.

67

См. Paul Scheffer, Het Land van Aankomst, De Bezige Bij, 2007.

68

«Меркель говорит, что немецкое мультикультурное общество потерпело неудачу», BBC News, 17 октября 2010 г.

69

Исследование Фонда Фридриха Эберта, октябрь 2010 г.

70

Речь Дэвида Кэмерона на Мюнхенской конференции по безопасности, 5 февраля 2011 г.

71

Le Figaro, «Sarkozy: le multiculturalisme, „un chec“», 10 февраля 2011 г.

72

Одно из лучших обсуждений идеи мультикультурализма как идеологии см. в книге Rumy Hassan, Multiculturalism: Some Inconvenient Truths, Methuen, 2010.

73

BBC News, «Законы шариата в Великобритании неизбежны», 7 февраля 2007 г.

74

Сэмюэл П. Хантингтон, «Кто мы?», Свободная пресса, стр. 171.

75

В своем эссе 1996 года «Multikultureller Werte-Relativismus und Werte-Verlust».

76

Цитируется в статье Карен Йесперсен в газете Berlingske Tidende, 19 февраля 2005 г.

77

Hege Storhaug, But the Greatest of These is Freedom (первоначально опубликовано на норвежском языке издательством Kagge Forlag, 2006), 2011 pp. 282-3.

78

Эдвард Гиббон, Упадок и падение Римской империи, Джон Мюррей, 1855, т. 6, гл. 52, с. 387.

79

Например, Николас Саркози в своей книге Tout pour La France, Plon, 2016.

80

Бернар-Анри Леви в беседе с автором, 12 июля 2016 г.

81

Жан Распай, 1982 г. Послесловие к «Лагерю святых».

82

Там же, стр. 9-13.

83

Jean Raspail, The Camp of the Saints, trans Norman Shapiro, The Social Contract Press, 1995, p. 34.

84

Мэтью Коннелли и Пол Кеннеди, «Должен ли это быть Запад против остальных?», The Atlantic, декабрь 1994 г.

85

Журнал Le Figaro, 26 октября 1985 года.

86

«French article sets off furor on immigrants», The New York Times, 3 November 1985.

87

OFPRA (Французское управление по защите беглецов и апатридов).

88

INSEE (Национальный институт статистики и экономических исследований).

89

Raspail, The Camp of the Saints, 1995, «Авторское введение к французскому изданию 1985 года», стр. xiii.

90

«Le tabou des statistiques ethniques», Le Point, 18 февраля 2016 г.

91

Опрос Ipsos, проведенный для Национального центра научных исследований и Sciences Po Grenoble.

92

Bundesamt für Migration und Flüchtlinge, Aktuelle Zahlen zu Asyl, December 2013.

93

ONS, Ежеквартальный отчет по миграционной статистике, ноябрь 2015 г.

94

«Избавиться от иммигрантов? Нет, нам их не хватает, говорит мэр Германии», The Guardian, 6 августа 2015 г.

95

Эудженио Амбрози, «Европа может справиться с наплывом мигрантов», The Wall Street Journal, 25 августа 2015 г.

96

Видеозапись этой конференции можно посмотреть здесь: https://www.youtube.com/watch?v=YNXECcltt9U.

97

Цитируется в Kenan Malik, From Fatwa to Jihad, Atlantic Books, 2009, p. 8.

98

Salman Rushdie, Joseph Anton: A Memoir, Jonathan Cape, 2012, p. 143.

99

Комментарии были сделаны в программе Би-би-си «Гипотезы», вышедшей в эфир в мае 1989 года, ведущим которой был Джеффри Робертсон (Geoffrey Robertson QC). Ролики из этой программы периодически появляются и исчезают из Интернета, но в настоящее время соответствующий ролик можно посмотреть на YouTube.

100

Хью Тревор-Ропер (лорд Дакр) цитируется в «The Independent», 10 июня 1989 г.

101

Rushdie, Joseph Anton, p. 252.

102

Ibid., p. 152.

103

Ibid., p. 186.

104

Переписка между Салманом Рушди, Джоном ле Карре и др. в газете «Гардиан», 18–22 ноября 1997 г.

105

Tony Benn, The Benn Diaries, ed. Рут Уинстоун, Arrow Books, 1996, запись за 15 февраля 1989 г., стр. 616-17.

106

Рушди, Джозеф Антон, с. 147.

107

Фэй Уэлдон, Священные коровы: A portrait of Britain, post-Rushdie, pre-Utopia, Chatto & Windus, CounterBlasts, no. 4, 1989, p. 7.

108

Ziauddin Sardar, Desperately Seeking Paradise: Journeys of a Sceptical Muslim, Granta Books, 2004, p. 285.

109

Цитируется по Кристоферу Хитченсу, Hitch-22: A Memoir, Atlantic Books, 2010, p. 271.

110

Malik, From Fatwa to Jihad, p. 197.

111

Интересное обсуждение этого эпизода есть в книге Malise Ruthven, A Satanic Affair: Salman Rushdie and the Rage of Islam, Chatto & Windus, 1990, esp. pp. 68ff and p. 107.

112

Шикха Далмия, «Иконоборец», интервью с Салманом Рушди, Reason, 1 августа 2005 г.

113

См. Фритс Болкештейн, «О распаде Советского Союза», речь на конференции Либерального интернационала в Люцерне, Швейцария, 6 октября 1991 г.; и Фритс Болкештейн, «Интеграция ума», De Volkskrant, 12 октября 1991 г.

114

См. Frits Bolkestein, Breakthrough: От инновации к воздействию, под ред. Хенка ван ден Бремена, Фонд «Совы», 2014, стр. 221.

115

Paul Scheffer, «Het multiculturele drama», NRC Handelsblad, 29 января 2000 г.

116

Исследование, проведенное в 1998 году Полом М. Снидерманом и Лоуком Хагендорном и включенное в их книгу «Когда сталкиваются пути жизни: Multiculturalism and its Discontents in the Netherlands», Princeton University Press, 2007, p. 22.

117

De Islamisering van onze cultuur: Nederlandse Identitieit als Fundament, Pim Fortuyn, Karakter Uitgevers BV, 2001 edn.

118

Эти знаменитые дебаты можно посмотреть на YouTube [https://www.youtube.com/watch?v=tMxS_xSKujU].

119

Услышано Йортом Келдером; опубликовано в книге Иэна Бурумы «Убийство в Амстердаме», Atlantic, 2006, p. 100.

120

Беседа автора с Хансом Тиувеном, Амстердам, 12 марта 2016 года.

121

Ayaan Hirsi Ali, The Caged Virgin, The Free Press, 2006, p. ix.

122

Ibid., p. 76.

123

Ayaan Hirsi Ali, Infidel, The Free Press, 2007, p. 32.

124

Ibid., p. 287.

125

Ibid., p. xii.

126

«Германия расследует дело имама, который призывал Бога „уничтожить сионистских евреев“», Гаарец, 23 июля 2014 г.

127

См. Oriana Fallaci, Interviews with History and Conversations with Power, Rizzoli, 2011.

128

См. например, Riccardo Nencini, Oriana Fallaci: I'll Die Standing On My Feet, Edizioni Polistampa, 2008, pp. 18 и 28.

129

Для обсуждения этой тенденции на более раннем этапе жизни Орианы Фаллачи полезно ознакомиться с содержанием книги «Ориана Фаллачи», написанной ее измученным потенциальным биографом Санто Л. Арико, Southern Illinois University Press, 1998.

130

Ориана Фаллачи, Ярость и гордость, Риццоли, 2002, стр. 22.

131

Там же, с. 57.

132

Ibid., p. 85.

133

См. например, ibid., p. 116.

134

Ibid., p. 129.

135

Ibid., p. 98.

136

Ibid., pp. 137-8.

137

См. безапелляционное обсуждение этого вопроса самой Фаллачи в книге «Сила разума», Rizzoli, 2006, p. 53.

138

«Бриджит Бардо разразилась красочной диатрибой против мусульман и современной Франции», агентство Франс Пресс, 12 мая 2003 г.

139

«Calling Islam stupid lands author in court», The Guardian, 18 сентября 2002 г.

140

См. Fallaci, The Force of Reason, p. 287.

141

Ibid., p. 56.

142

Oriana Fallaci intervista Oriana Fallaci, Rizzoli, 2004.

143

Выступление Папы Бенедикта XVI в Регенсбургском университете, 12 сентября 2006 года.

144

См. особенно Брюс Бауэр, «Пока Европа спала», Doubleday, 2006, и «Капитуляция», Doubleday, 2009.

145

Джеффри Голдберг, «Пришло ли время евреям покинуть Европу?», The Atlantic, апрель 2015 г.

146

«Tories attack Islamic terrorism „rebranding“», The Daily Telegraph, 18 января 2008 г., http://www.telegraph.co.uk/news/uknews/1575925/Tories-attack-Islamic-terrorism-rebranding.html.

147

Дэвид Кэмерон, «Заявление по поводу инцидента в Вулвиче», 23 мая 2013 г., https://www.gov.uk/government/speeches/statement-on-woolwich-incident.

148

Дэвид Кэмерон, «Заявление по поводу убийства Дэвида Хейнса», 14 сентября 2014 г., http://www.bbc.co.uk/news/uk-29198128.

149

Фрейзер Нельсон, «Вулвич был примером банальности — и идиотизма — зла», The Daily Telegraph, 23 мая 2013 г.

150

Дэн Ходжес, «Нападение в Вулвиче: запутанное, ужасное, странное — ужас, который буквально не имел смысла», The Daily Telegraph, блоги, 23 мая 2013 г.

151

Саймон Дженкинс, «Нападение в Вулвиче: Эта эхо-камера массовой истерии только помогает террористам», The Guardian, 23 мая 2013 г.

152

Салман Рушди и Сэм Харрис, «Брошенный фанатикам», The Los Angeles Times, 9 октября 2007 г.

153

«Премьер-министр Турции говорит, что „ассимиляция — это преступление против человечества“», The Local, 11 февраля 2008 г.

154

France 24 Arabic TV, 17 марта 2015 г.

155

Anon., «Шведы будут сравнивать это с Холокостом», The Local, 20 апреля 2015 г.

156

«Кризис мигрантов: Британский студент везет сирийцев в Мюнхен», BBC News, 6 сентября 2015 г.

157

«Кризис беженцев: Датская яхтсменка перевозит беженцев на своей лодке из Копенгагена в Мальмё», The Independent, 8 сентября 2015 г.

158

Строгий контраргумент против преобладающего мнения об «украденном поколении» см. в Keith Windschuttle, The Fabrication of Aboriginal History, Volume 3: The Stolen Generations 1881–2008, Macleay Press, 2009.

159

См. например, «Извинения премьер-министра Кевина Радда перед коренными народами Австралии», Австралийский парламент, 13 февраля 2008 г.

160

Ashraf H. A. Rushdy, A Guilted Age: Apologies for the Past, Temple University Press, 2015, p. xi.

161

«Извинения от имени канадцев за систему индейских школ-интернатов» премьер-министра Стивена Харпера, 11 июня 2008 г.

162

Шанталь Дельсоль особенно интересна в этом вопросе. См. особенно «Историческое прощение под вопросом», Hungarian Review, vol. 3, no. 3, pp. 72–80.

163

Cм. в качестве примера книгу Роджера Сэндалла «Культы культуры», Westview Press, 2001.

164

Рассмотрите статую в центре Columbus Circle в Нью-Йорке.

165

Дэвид Стэннард, Американский холокост: Columbus and the Conquest of the New World, Oxford University Press, 1992, p. 246.

166

Kirkpatrick Sale, The Conquest of Paradise: Christopher Columbus and the Columbian Legacy, Alfred A. Knopf, 1991, p. 369.

167

«Все больше городов отмечают „День коренных народов“ на фоне попыток отменить День Колумба», Washington Post, 12 октября 2015 г.

168

Та-Нехиси Коутс, «Дело о возмещении ущерба», The Atlantic, июнь 2014 г.

169

Посмотрите на дебаты Intelligence Squared в Лондоне, «Мы не должны отказываться от утверждения превосходства западных ценностей», 9 октября 2007 года, где это утверждение было сделано авторами Чарльзом Глассом и Уильямом Далримплом (видео доступно на YouTube).

170

См. ответ Дэвида Кэмерона на вопрос Кеннета Кларка, Хансард Палаты общин, 19 октября 2015 г.

171

«Да будет кровь Его на нас и на детях наших». Библия короля Якова, Матфея 27:25.

172

Папа Павел VI, «Nostra Aetate».

173

Cм. Pascal Bruckner, La Tyrannie de la penitence: essai sur le masochisme occidental, Grasset & Fasquelle, 2006.

174

Энди Бекетт, «Наследники рабовладельцев», The Guardian, 2 декабря 2006 г.

175

«Мой предок торговал человеческими страданиями», BBC News, 23 июня 2006 г.

176

Karsten Nordal Hauken, «Jeg ble voldtatt av en mann», NRK, 6 апреля 2016 г.

177

Иммануил Кант, Вечный мир: A Philosophical Essay (1795), George Allen & Unwin, 1903, pp. 155-6.

178

«Орбан обвиняет Сороса в разжигании волны беженцев, чтобы ослабить Европу», Bloomberg, 30 октября 2015 г.

179

The Atlantic, декабрь 1994 г.

180

«Поглощайте страхи и делайте покупки, говорят парижанам», The Times (Лондон), 21 ноября 2015 г.

181

«Норвегия предлагает мигрантам урок обращения с женщинами», The New York Times, 19 декабря 2015 г.

182

«Polizei fühlt sich bei Migranten-Kriminalität gegängelt», Die Welt, 24 января 2016 г.

183

https://linksjugendbhvcux.wordpress.com/2016/02/24/kein-pegida-shit-in-bremerhaven-2-0.

184

«Attivista stuprata da un migrante „Gli altri mi chiesero di tacere“», Corriere Della Sera, 25 сентября 2015 г.

185

https://www.facebook.com/ob.boris.palmer/posts/1223835707655959.

186

Опрос Ipsos Mori о миграции и беженцах, 11 августа 2016 г., https://www.ipsos-mori.com/researchpublications/researcharchive/3771/Global-study-shows-many-around-the-world-uncomfortable-with-levels-of-immigration.aspx.

187

«Инопланетяне нашли европейские ворота на побережье Испании», The New York Times, 18 октября 1992 г.

188

Tom Bower, Broken Vows: Tony Blair and the Tragedy of Power, Faber & Faber, 2016, p. 173.

189

«Terror suspect protected», The Sun, 8 августа 2016 г.

190

«Müssen wir Angst vor dem Islam haben, Frau Merkel?», Bild, 10 сентября 2015 г. Оригинальный телевизионный ролик на сайте швейцарского телевидения http://www.srf.ch/play/tv/news-clip/video/merkel-ueber-die-angst-vor-einer-islamisierung?id=18886c54-51e4-469b-8a98-45f1a817219b.

191

См. среди многих других работ «Müdigkeitsgesellschaft» Бён-Чуля Хана (2010).

192

Фридрих Ницше, Письма из поздних записных книжек, Кембриджские тексты по истории философии, изд. Rudiger Bittner, trans. Kate Sturge, Cambridge University Press, 2003, p. 267.

193

H. P. Liddon, The Life of Edward Bouverie Pusey, Longmans, 1893, vol. I, pp. 73-7.

194

Ричард Докинз, «Почему Дарвин имеет значение», The Guardian, 9 февраля 2008 г.

195

Don Cupitt, The Meaning of the West: An Apologia for Secular Christianity, SCM, 2008, p. 67.

196

Там же.

197

Например, John Locke, «A Letter Concerning Toleration», in Two Treatises of Government and A Letter Concerning Toleration, ed. Ian Shapiro, Yale University Press, 2003, p. 219.

198

Стивен Спендер, 8 сентября 1939 года, в книге «Новые избранные дневники 1939–1995», изд. Лара Фейгель и Джон Сазерленд с Наташей Спендер, Faber & Faber, 2012, p. 13.

199

Припевы из «Скалы», VI.

200

Жан-Франсуа Ревель, Без Маркса и Иисуса, Макгиббон и Ки, 1972, с. 17.

201

Шанталь Дельсоль, перевод. Robin Dick, Icarus Fallen: The Search for Meaning in an Uncertain World, ISI Books, 2003, p. 46.

202

Интервью Джулио Меотти с Айаан Хирси Али, Il Foglio, 31 января 2016 г.

203

«Фико: Миграционная политика ЕС — это „ритуальное самоубийство“», EurActiv, 26 января 2016 г.

204

Шанталь Дельсоль, предисловие к английскому изданию книги «Дик, Икар падший», стр. xx.

205

«Fico sieht keinen Platz für Islam in der Slowakei», Der Standard, 27 мая 2016 г.

206

«Беженцы и мигранты, застрявшие в Италии, открывают новый маршрут», The Daily Telegraph, 22 июля 2016 г.

207

«В радикализации бельгийской молодежи виновата политика, а не ислам», The New York Times, 7 апреля 2016 г.

208

Опрос общественного мнения, проведенный по заказу Channel 4, август 2006 г.

209

Опрос ComRes для радиостанции BBC Radio 4 «Today», 25 февраля 2015 г.

210

ComRes, опрос BBC «Молодые люди и предрассудки», опубликованный 24 сентября 2013 г. http://comres.co.uk/wp-content/themes/comres/poll/BBC_Radio_1_Newsbeat_Discrimination_Poll_September_2013.pdf.

211

Оригинал письма доступен по адресу http://www.bbc.co.uk/news/uk-25298580.

212

«Мусульманский проект направлен на разрушение барьеров и обучение молодежи человеческой стороне ислама», Daily Record, 27 ноября 2013 г., http://www.dailyrecord.co.uk/news/real-life/muslim-project-aims-break-down-2856192.

213

Опрос был проведен по заказу партии PVV исследовательским бюро Мориса де Хонда в июне 2013 года, http://www.geertwilders.nl./images/Reactie_op_Islam_in_Nederland.pdf.

214

Harris Interactive, «Le Regard des Français sur la religion musulmane», апрель 2013 г., http://www.harrisinteractive.fr/news/2013/Results_HIFR_PAI_16042013.pdf.

215

«Les crispations alarmantes de la société française», Le Monde, 24 января 2013 г., http://www.lemonde.fr/politique/article/2013/01/24/lescrispations-alarmantes-de-la-societe-francaise_1821655_823448.html.

216

Harris Interactive, «Le Regard des Français».

217

Опрос Survation (проведен в апреле 2015 года), http://survation.com/british-muslims-is-the-divide-increasing.

218

Кембриджский опрос YouGov (проведен в марте 2015 года), http://cdn.yougov.com/cumulus_uploads/document/ogqzisd2xq/Islam%20and%20British%20values.pdf.

219

Institut fur Demoskopie Allensbach, ноябрь 2012 г., http://www.ifd-allensbach.de/uploads/tx_reportsndocs/November12_Islam_01.pdf.

220

«Für fast zwei Drittel der Bürger gehört der Islam nicht zu Deutschland», WDR, 12 мая 2016 г.

221

См. интервью с Томми Робинсоном, данное автором, The Spectator, 19 октября 2013 г.

222

Авторское интервью с Вилдерсом, март 2008 года.

223

Авторское интервью с Робинсоном, The Spectator, 19 октября 2013 года. Также см. Томми Робинсон, «Враг государства», The Press News, 2015.

224

Марк Стин, «Профессора-геи на марше», The Daily Telegraph, 11 мая 2002 г.

225

de Volkskrant, 4 июня 2016 г.

226

Ева Якобссон, «Боверкет: Bristen ännu värre än väntat», Hem & Hyra, 1 апреля 2015 г.

227

Исследование факультета журналистики, СМИ и коммуникаций Гетеборгского университета, 2011 г.

228

Данные Шведского национального совета по предупреждению преступности (Brottsförebyggande rådet — Brå).

229

Frederic Morenius, «Våldtäkt och förövarens nationella bakgrund», 12 August 2016, at https://fredricmorenius.wordpress.com/2016/08/12/valdtakt-och-forovarens-nationella-bakgrund.

230

Erico Matias Tavares, «Швеция на краю пропасти? — Интервью с доктором Тино Санандаджи», 21 февраля 2016 г., на https://www.linkedin.com/pulse/sweden-brink-interview-dr-tino-sanandaji-erico-matias-tavares.

231

«Thousands of migrants rescued off Libya», BBC News, 30 августа 2016 г.

232

«Bye bye, Willkommenskultur», Die Zeit, 7 июля 2016 г.

233

Опрос, проведенный для немецкой вещательной компании ARD.

234

Jurgen Habermas et al., An Awareness of what is Missing: Faith and Reason in a Post-Secular Age, trans. Ciaran Cronin, Polity Press, 2010, p. 15.

235

E.W. Böckenförde, «Die Entstehung des Staates als Vorgang der Sakularisation» (1967), in Recht, Staat, Freiheit, Frankfurt am Main, 1991, p. 112.

236

Эрик Кауфман, Shall the Religious Inherit the Earth? Profile Books, 2010, p. 182.

237

Мортен Сторм с Полом Круикшенком и Тимом Листером, «Агент Сторм: My Life inside al-Qaeda», Viking, 2014, pp. 117-19.

238

Benedetto Croce, «Why we cannot help calling ourselves Christians», in My Philosophy, George Allen & Unwin, 1949; Marcello Pera, Why We Should Call Ourselves Christians, Encounter Books, 2011.

239

См. Dietmar Eger, Gerhard Richter, Catalogue Raisonné, Vol. I, 1962–1968, Hatje Cantz, 2011: Onkel Rudi, p. 208; Herr Heyde, p. 233; Familie Liechti, p. 249.

240

См. Ричард Дэйви, Кэтлин Сориано и Кристиан Вайкоп, Ансельм Кифер, Королевская академия, 2014: «Interior», p. 144; «Ages of the World», pp. 172-3.

241

«Tödliche Schüsse in Berliner Flüchtlingsheim», Die Welt, 29 сентября 2016 г.

242

«Европейские евреи слишком боятся ходить в синагогу в религиозные праздники из-за опасений антисемитских нападений», The Daily Mail, 20 сентября 2016 г.

243

«Меркель признает, что повернула бы время вспять в политике в отношении беженцев», The Financial Times, 19 сентября 2016 г.

244

«Трамп хочет пограничную стену, но Британия строит ее во Франции», NBC News, 12 сентября 2016 г.

245

Paul Collier, Exodus: Immigration and Multiculturalism in the 21st Century, Allen Lane, 2013; David Goodhart, The British Dream: Successes and Failures of Post-war Migration, Atlantic Books, 2013.

246

Эрико Матиас Таварес, «Швеция на краю пропасти? — Интервью с доктором Тино Санандаджи», 21 февраля 2016 г., на https://www.linkedin.com/pulse/sweden-brink-interview-dr-tino-sanandaji-erico-matias-tavares.

247

См. в частности: Joseph Ratzinger and Marcello Pera, Without Roots: The West, Relativism, Christianity and Islam, Basic Books, 2006; Jürgen Habermas and Joseph Ratzinger, The Dialectics of Secularization: О разуме и религии, Игнатиус Пресс, 2006.

248

Дэниел Корски, «Почему мы проиграли голосование по Brexit», Politico, 20 октября 2016 г.

249

Le Monde, 31 января 2016 г.

250

«В Эритрее плохо, но не настолько», The New York Times, 23 июня 2016 г.

251

«Multicultural Britain rejecting foreign conflict, MoD admits», The Guardian, 23 января 2014 г.

252

Опрос YouGov для Population Matters, май 2014 г.

253

«Umfrage zeigt: Das denken die Deutschen wirklich über den Islam», Focus, 5 мая 2016 г.

254

«Что европейцы думают о мусульманской иммиграции?», Chatham House, 7 февраля 2017 г.

255

Видео доступно на YouTube под названием «Erstaufnahme Asyl RP Lübke Kassel Lohfelden 14.10.2015».

256

«Die Wutbürger sollten Deutschland verlassen», Der Freitag, 12 октября 2016 г.

Content

Дуглас Мюррей
Странная смерть Европы
Иммиграция, идентичность, ислам

Введение

Начало

Как мы подсели на иммиграцию

Оправдания, которые мы говорили себе

Добро пожаловать в Европу

Мы видели все

Мультикультурализм

Они здесь

Пророки без чести

Сирены раннего оповещения

Тирания вины

Притворство репатриации

Научиться жить с этим

Усталость

Мы застряли с этим

Управление люфтом

Ощущение, что история закончилась

Конец

Что могло бы быть

Что будет

Примечания