Владимир Лазарис

Белая ворона

Роман

Светлой памяти мамы и папы

«Каждый человек проживает свою жизнь не только как индивидуум, но, осознанно или нет, жизнь своей эпохи, своих современников».

Томас Манн, «Волшебная гора»

Часть первая

1

Азиз Домет смутно помнил Каир, где он родился. Помнил только, что все было огромным: река, пирамиды, сам город. Он рос с младшими братьями Салимом и Амином под строгим наблюдением отца. Господин Сулейман Домет был директором Немецкой школы в Каире, а в свободное время сочинял музыку к песнопениям в протестантской кирхе. В отцовском кабинете висели фотографии усатых и бородатых дедов и прадедов семьи Дометов из сирийского города Суфита, а рядом — большой портрет немецкого кайзера Вильгельма II. Азиз думал, что это еще один его предок. Справа от кайзера висела большая географическая карта, где одно место на береговой части Восточной Африки было обведено красным карандашом. На вопрос Азиза, что там обведено, отец произнес три непонятных слова «Дар-эс-Салам» и задумался. Он вспомнил этот портовый город, где служил переводчиком в немецком консульстве и где у его отца было немного акций алмазных приисков. Африка была раем. Бессловесные негры по первому же знаку прибегали с опахалом и с кувшином ледяной воды, в саду летали птицы с волшебным оперением, а за окном лежал Индийский океан.

— Папа, о чем ты думаешь? — спросил Азиз.

И отец начал рассказывать. Азиз слушал не дыша. Ореол отца засиял с новой силой: папа жил в Африке и купался в океане!

Когда Азизу было шесть лет, семья Дометов переехала из Каира в Иерусалим. Азиза отдали в школу, которой заведовал лютеранский миссионер, пастор Людвиг Шнеллер. Эту школу все так и называли «Шнеллер». Азиз носил серый мундирчик, такие же брюки, черные ботинки и красную феску. В мрачном здании «Шнеллера» по длинным коридорам никто не бегал и не шумел: это строго запрещалось. В классе полагалось сидеть, выпрямив спину, положив руки на парту и глядя только на учителя. Азиз очень любил уроки немецкого языка и литературы. Немецкий стал для него вторым родным языком. Отец внушал ему, что с великой немецкой культурой никакая другая культура не сравнится, как никакой другой язык не сравнится с немецким, и учитель немецкого языка, герр Витхофф, не мог нахвалиться маленьким арабским мальчиком, который наизусть читает целые куски из Гете и сам пробует писать стихи.

Раз в неделю отец брал своего первенца Азиза на прогулку по Иерусалиму. Они бродили по Старому городу, заходили в Еврейский квартал, в Армянский, потом шли на Русское подворье, в Немецкую колонию с ее ухоженными домами под черепичными крышами и с непременными палисадниками. «Вот она, Европа, — говаривал отец. — Даже на Восток немцы сумели перенести кусочек Германии». Рассматривали они и витрины, любовались проезжавшими каретами и дилижансами, рядом с ними нередко вышагивали верблюды, тащились нагруженные товарами мулы и ослы. На ослах Дометам домой привозили молоко в ведрах и оливковое масло в кувшинах. У каждого торговца была своя мерная кружка. Оливковое масло из Хеврона было зеленоватым, густым и с горьковатым привкусом. В погребе стояли мешки с мукой, с рисом и с сахаром. Сулейман Домет был человеком запасливым.

Во время прогулки с отцом Азиз всегда ждал встреч: с точильщиком ножей, на которого он с испугом смотрел, прячась за отцовскую спину от летящих из-под ножа искр; со старым цыганом, у которого была маленькая обезьянка в красной жилетке и в синих штанах. Она кувыркалась, скалилась и протягивала прохожим сморщенную ладошку, в которой была зажата бумажка с предсказанием будущего, обычно счастливого; и с продавцом финикового сока. Продавец в черных шароварах и в туфлях без задников нес в руках огромный кувшин. Носик кувшина напоминал хобот, и, когда продавец наклонял кувшин, оттуда лился сладкий-пресладкий сок. Но самым замечательным были медные тарелки, на которых продавец вызванивал условные знаки: один удар — сок сегодняшний, два — вчерашний, три — осталась только гуща.

Азиз видел, с каким уважением кланяются его отцу знакомые. Они нередко трепали Азиза по щеке и совали ему в карман сладости.

Сулейман Домет любил Иерусалим — Азиз этого города побаивался, потому что однажды услышал, как мама сказала папе: «Иерусалим его убил». Азиз понял, что город, в котором они живут, колдовской. Захочет — и убьет человека.

Лица юрких армян и печальных евреев, прекрасные особняки иностранных консулов, миссионеров и арабских купцов — все перемешалось в детских воспоминаниях. И только особняк богача Исмаила Бека эль-Хуссейни, о котором любил рассказывать отец, хорошо запомнился.

Назывался особняк «Ориент-хауз» и был одним из самых роскошных в Иерусалиме, под стать положению его владельца. Исмаил эль-Хуссейни строил дома в Иерусалиме и в Рамалле, завод по производству оливкового масла в Шхеме, открыл лодочную станцию на Мертвом море, искал нефть в районе Иерихона и при турках возглавлял Совет по делам арабского образования.

Стоявший на возвышении, «Ориент-хауз» всегда смотрел на прохожих сверху вниз. Внутренний дворик был засажен розами, гвоздиками и геранью, а в углу бил небольшой фонтан. В доме была огромная гостиная, обставленная в лучших традициях Востока. Вдоль стен — диваны, резные кресла красного дерева, привезенные из Египта, посередине — стол, на нем большая ваза с цветами. Когда заканчивалась официальная часть приемов, мужчины переходили из гостиной в кабинет покурить и побеседовать. В кабинете висела хрустальная люстра с разноцветными подвесками в виде виноградных гроздей.

Этот двухэтажный особняк с литыми воротами, украшенными арабскими письменами, и с открытой галереей, над которой нависла мансарда, конечно же оказался наиболее подходящим местом для приема немецкого кайзера Вильгельма II, посетившего Землю обетованную.

Все жители Иерусалима высыпали на балконы, на крыши и на главную улицу Яффа. В честь высокого гостя многие иерусалимцы расстелили у домов ковры, а на окнах средь бела дня зажгли свечи. Больше всех были возбуждены евреи из Германии, которые громко скандировали: «Да здравствует кайзер!» На пути кортежа высокого гостя стояли и ученики «Шнеллера» вместе с учителями. Азиз во все глаза смотрел на оживший портрет кайзера, висевший в отцовском кабинете, и готов был поклясться, что портрет ему подмигнул.

— И надо же было случиться несчастью как раз в такой день! — сказал наутро отец.

Восьмилетняя дочка хозяина «Ориент-хауз» сильно обгорела при пожаре, вспыхнувшем от одной из многочисленных свечей, которые зажгли в честь кайзера. Вильгельм II послал к девочке своего личного врача, но и он не смог ее спасти.

Когда отец дошел до смерти девочки, Азиз широко раскрыл глаза и сказал: «Иерусалим убил ее». Отец удивленно посмотрел на сына и строго сказал: «Не говори ерунды». А года через два Азиз услышал, как отец сам сказал немолодой шведской писательнице Сельме Лагерлёф, которой показывал город: «Иерусалим убил ее».

Когда в Палестине началась эпидемия холеры, Азиз был уверен, что это — дело рук Иерусалима. Под окном грохотали телеги, на которых везли за город на кладбище сотни умерших. «Шнеллер» закрыли, и братья Домет сидели дома. Да и взрослые старались не выходить на улицу.

Как-то вечером, читая газету, отец спросил:

— Почему в Яффе умерло триста арабов, а евреев — всего восемь?

— У евреев Бог сильнее, — ответила мать.

— А если поставить рядом Иисуса, Аллаха и еврейского Бога, кто из них сильнее? — спросил самый младший Амин.

— Это вас троих можно поставить рядом, — улыбнулся отец, — а Бога ни с кем рядом ставить нельзя.

— Ну, пусть не рядом. А кто из них все-таки сильнее? — не отставал Амин.

— Для каждого верующего его Бог самый сильный, — ответил отец.

Не прошло и месяца, как боги отвернулись от Иерусалима: ранней весной земля встала дыбом и задрожала, да так, что целые кварталы рухнули и улицы завалило обломками.

Родители Азиза вбежали в детскую, схватили детей и вместе с ними спрятались под кровати. В темноте, среди грохота падающих стен дети орали в три голоса. Мать судорожно молилась. Отец, задыхаясь, повторял: «День Страшного суда». Но через несколько минут Страшный суд окончился.

x x x

Уже взрослым Азиз прочитал роман Сельмы Лагерлёф «Иерусалим», за который она получила Нобелевскую премию. Будто подслушав страхи маленького Азиза, она написала в своем романе: «…Мало у кого хватает сил жить в Иерусалиме. Даже если люди хорошо переносят тамошний климат, долго они не выдерживают. В этом городе дня не прожить, не услышав таких слов об умершем: „Иерусалим его убил“. Приезжие спрашивают, как может город убить человека и что имеют в виду те, кто говорит эту страшную фразу „Иерусалим его убил“?»

Азиз подумал, что Лагерлёф сама же и ответила на свой вопрос, написав:

«Там мусульманин клевещет на христианина, еврей — на араба, русский — на армянина, фанатик строит козни против мечтателя, верующий сражается с еретиком. Там не знают милосердия, там, во имя Всевышнего, ненавидят людей. Иерусалим открылся нам другой своей стороной — город ловцов душ, злоязычников и лжецов, клеветников и хулителей. Там всегда кого-нибудь да преследуют, кого-нибудь отдают под суд. Вот почему правильно говорят, что Иерусалим убивает людей».

2

Вспоминая самые сильные потрясения в своей жизни, Домет начинал отсчет с того страшного дня, когда умер отец. Произошло это так неожиданно и так быстро, что домашние не сразу заметили, что он скончался.

Отец читал газету, мать на кухне готовила обед. Выйдя из своей комнаты и увидев отца с закрытыми глазами, Азиз решил, что тот задремал. Азиз подобрал с пола упавшую газету и пошел во двор играть с братьями в мяч. Они играли с полчаса, когда из дома раздался душераздирающий крик матери. Азиз вбежал в комнату: отец сидит в той же позе, мать стоит перед ним на коленях, кричит не своим голосом, хватает его за руки, целует их и не перестает кричать. Азиз испугался и не знал, что делать. А когда мать, как слепая, начала проводить руками по отцовскому лицу, тормошить его за плечи, дергать в разные стороны и ее крик перешел в завывание, Азиз от страха выбежал из дому.

На похоронах Азиз впервые увидел старшего брата отца, Джабара Домета, первого арабского профессора философии Американского университета в Бейруте. Дядя потрепал Азиза по щеке:

— Теперь ты — старший в семье. Береги мать.

По окончании траура Дометы перебрались в Хайфу.

Двенадцатилетний Азиз стал главой семьи, а в шестнадцать лет написал свою первую пьесу — «Цветущий лотос».

Азиз прочитал в какой-то старой книжке, что индусы считают лотос символом земного шара, плавающим в океане, и на тринадцати страницах написал одноактную пьесу об индийской девушке, которая расцветает от первой любви подобно лотосу. Об Индии ему рассказывал сосед, торговавший пряностями. От их запаха все время хотелось чихать.

Собрав домашних, Азиз стал в позу актера и на разные голоса продекламировал печальную историю индийской любви.

Мать заплакала от гордости за своего старшего сына, а заерзавшие от зависти Амин и Салим тоже захотели стать писателями. Но из них двоих писателем стал только Салим, а Амин, которого с детства учили музыке, стал пианистом.

Небольшого состояния, оставшегося от дедовских акций алмазных приисков Африки, хватило на то, чтобы дать детям хорошее образование.

Сначала Азиз изучал в Каирском университете арабскую литературу, музыку, историю египетского театра. Жил у родственников и подрабатывал в адвокатской конторе переводами с немецкого. К двадцати годам он написал трехактную пьесу на немецком языке «Рамзес II», а окончив университет, по возвращении в Хайфу еще одну — «Людовик XVI».

В хайфском театре молодому драматургу сказали, что он не лишен способностей, но пьесы вернули, сочтя их слабыми. От такого удара Домет никак не мог оправиться, пока на семейном совете не было решено, что он поедет в Европу продолжать образование.

В те предвоенные годы Европа напоминала человека, еще не знающего, что он смертельно болен. Австро-Венгрия, Германия, Англия, Россия — все эти империи печатали шаг на парадах, были заняты крупными международными скандалами, закатывали балы, кружились в вихре вальса, утопали в собольих палантинах, сверкали бриллиантовыми диадемами и жемчужными колье, ни на минуту не сомневаясь в своей незыблемости и вечности.

А Домет с большим увлечением изучал в Будапештском университете европейскую литературу и историю религий, а в Венском — философию и театральное искусство. С не меньшим интересом изучал он и мир актеров. Регулярно ходил в театры, не забывал посещать кабаре, кафе, а иногда и публичные дома.

Вена подавляла Домета своим величием и покоряла воздушностью дворцов, а Будапешт — еще и пейзажами. Он смотрел с высокой горы на этот уходящий за горизонт город, опоясанный Дунаем, и чувствовал себя на вершине мира. Потом сбегал вниз, бродил в зеленых садах и огороженных чугунными решетками парках, проходил мимо старинных дворцов, останавливался у античных статуй на площади Миллениум, в центре самых аристократических районов.

В Будапеште Домет подружился с венгерским трагиком Оскаром Бэрэги, который был знаменит исполнением шекспировских ролей и еще тем, что лишил невинности легендарную балерину-«босоножку» Айседору Дункан, о чем не упускал случая рассказывать, особенно после бутылки вина. Бэрэги посвящал Домета в тонкости театральной жизни, которым не учат ни в одном университете. Бэрэги прочитал первые пьесы Домета и сказал, что в них есть экзотика и это хорошо, но экзотики больше, чем жизни, и это плохо.

Неудивительно, что знаменитый трагик обворожил Айседору Дункан и Азиза Домета, но что могло привлечь Бэрэги к Домету? Возможно, он уловил в его пьесах тот театральный пафос, который был в моде перед войной, да еще сдобренный восточными страстями.

В одной из будапештских газет появилась такая заметка:

«Вчера в большом зале Королевской венгерской академии восточных искусств состоялся вечер, на котором арабский драматург Азиз Домет, живущий в нашем городе, впервые предстал перед публикой. Зал был переполнен. После приветственной речи ректора академии доктора Куноша интересный доклад о пьесах господина Домета сделал профессор Йозеф Патай. Он отметил, что эти пьесы воплощают в себе дух арабской поэзии и великолепие красок Востока. Кстати, добавил профессор, нельзя не отметить, что они написаны на прекрасном немецком языке. Господин Домет прочитал отдельные сцены из своих драм „Игры в гареме“ и „Валтасар“, которые вызвали гром аплодисментов. Затем артист Национального театра Оскар Бэрэги прочитал эпилог из драмы господина Домета „Смерть Семирамиды“, и публика снова устроила овацию, после чего Оскар Бэрэги вызвал Азиза Домета на сцену и выразил уверенность, что вскоре вся Европа будет рукоплескать его произведениям».

Заметка была датирована 12 июня 1914 года.

До выстрела в Сараево оставалось шестнадцать дней.

3

Журналист Итамар Бен-Ави, сын Элиэзера Бен-Йехуды, возродившего разговорный иврит, принес домой телеграмму об убийстве в Сараево эрц-герцога Фердинанда. В тот вечер у них собрались гости, и немедленно разгорелся спор.

Итамар считал, что сегодня же ночью начнется война. Австрия вступит в нее первой, ей на помощь придет Германия, а на помощь сербам придет Россия, Франция придет на помощь России, Англия — Франции и так далее.

Один из гостей с Итамаром не соглашался, и его поддержал основатель школы изящных искусств «Бецалель» Борис Шац. Он считал, что Европа не сошла с ума, чтобы из-за одного убийства начинать войну. Войны не будет. А Бен-Йехуда спросил сына, что, по его мнению, будет с Эрец-Исраэль[1], если война все-таки начнется. Итамар уверенно ответил, что в таком случае Эрец-Исраэль только выиграет, потому что Турция обязательно полезет воевать и конечно же будет разбита.

Сын Элиэзера Бен-Йехуды оказался прав.

x x x

Турция вступила в войну на стороне Германии в ноябре того же 1914 года. Она начала мобилизацию не только турок, но и всех своих подданных. Поэтому в ее армию попали и евреи, и арабы, одинаково ненавидевшие турок.

Мать забрасывала Домета тревожными письмами, а он не мог решить, вернуться домой, где его ждет армия, или оставаться в Европе, бросив на произвол судьбы мать с братьями. Хотя братья уже не маленькие, вполне могут позаботиться о матери. Но как же оставаться в Европе, раз у него турецкое подданство? Ну и что? Пусть они там все переколошматят друг друга. Ему-то какое дело до них! Ему всего двадцать четыре года. Сам Бэрэги сказал, что ему будет рукоплескать вся Европа. Что говорить — лучше афиша, чем некролог. Но, может, ему полезно побывать на войне: незаменимый материал для пьес. А если убьют? А если останется в живых, как на него будут смотреть, когда кончится война? Будут кричать вслед: «Дезертир!»?

В очереди к турецкому консулу Домет был двадцатым.

— Очень похвально, господин Домет, — сказал консул, — что в такое тяжелое время вы не забыли о своем долге.

— Собственно, я хотел узнать, — замялся Домет, — могу ли я получить отсрочку, потому что как раз сейчас у меня пьеса…

— Господин Домет, — сухо перебил консул, — о каких пьесах может идти речь, когда Его Величество султан объявил всеобщую мобилизацию?

— Да, конечно. Я только думал…

— Что бы вы ни думали, ваше место в армии.

— Дело в том, что я собирался поехать в Германию и уже оттуда… в самом скором времени…

— Господин Домет, дезертиров в военное время расстреливают. — Консул взял со стола приготовленную папку и открыл ее на первой странице. — У вас в Хайфе мать и двое братьев. Подумайте о них. Если вы немедленно не вернетесь домой и не явитесь на сборный пункт, у них будут большие неприятности.

x x x

Война занесла Домета в Дамаск, где размещался восьмой корпус турецкой армии под командованием полковника Джамаль-бея, которого за спиной называли «кучук Джамаль», «маленький Джамаль», в отличие от всемогущего министра морского флота Джамаль-паши, которого, не — смотря на малый рост, никто не называл иначе как «буюк Джамаль», «большой Джамаль».

Рядовой Азиз Домет был приписан к штабу пехотного батальона арабской бригады как писарь и переводчик при немецких офицерах, которых кайзер послал обучать турок стратегии ведения войны.

Очень скоро немецкие офицеры поняли, что их стратегия, как и немецкое мышление, несовместимы с турецкой армией.

Все командные должности в арабской бригаде занимали турки, не знавшие арабского языка и с нескрываемым презрением относившиеся к солдатам. Впрочем, с не меньшим презрением, разве что хорошо скрытым, к туркам относились немецкие офицеры.

Немцы были уверены, что прусская муштра в сочетании с теорией военного дела Клаузевица превратит турецкого солдата в копию немецкого. Но их ждало большое разочарование: измученные, голодные турецкие солдаты не могли долго маршировать на плацу, подобно прусским гренадерам, и вообще не рвались в бой. Что же касается насильно мобилизованных солдат-арабов, так у тех и вовсе не было ни малейшего желания умирать за турецкого султана. Обо всем этом Домет слышал в казарме, в столовой, в уборной, где велись бесконечные солдатские разговоры.

Поскольку и турки, и немцы не могли сговориться не только с солдатами, но и друг с другом, переводчики заменяли им рот и уши.

Азиза Домета сделали личным переводчиком начальника интендантской службы, майора Фрица Гробы, которому в турецкой армии присвоили равный чин — «бимбаши». Гроба был на голову выше Домета, выбрит до синевы, носил лихо закрученные усы, пенсне и не расставался с тростью. А ходил он, как на плацу, и любил похлопывать тростью по сапогам. Уроженец Баварии, майор Гроба хмыкнул, услышав слишком правильный немецкий язык своего переводчика.

— В штаб являться ровно в семь утра, — приказал Домету майор Гроба. — К моему приходу чтобы был готов крепкий чай с двумя кусками сахару, писчая бумага на моем столе должна лежать слева, карандаши, обязательно заточенные, — справа, а помещение хорошенько проветрено.

Прекрасный переводчик, Домет был незаменим для начальника интендантской службы, так как стал еще и его секретарем.

Перегруженная узкоколейка Дамаск-Иерусалим, сложности с переброской из Турции свежего подкрепления и боеприпасов, нехватка вооружения, амуниции, лошадей — все это ежедневно проходило перед глазами Домета во входящей и исходящей почте, которую он тщательнейшим образом регистрировал и аккуратно подшивал, к удовольствию своего начальника.

— Хорошая работа, Домет, — сказал майор Гроба, подкручивая усы. — Не отличить от немецкой. В нашем деле главное — порядок! На войне порядок — это победа, а беспорядок…

— Поражение, герр майор, — с готовностью отозвался Домет.

— Правильно. Поэтому с турками не повоюешь. Если не хватает сапог нужного размера — прощай победа. Солдат должен быть одет, обут, сыт и здоров. А что мы тут видим?

— Беспорядок, — поторопился ответить Домет.

— Нет, это уже не беспорядок, а бордель, — отчеканил майор Гроба. — Чего у англичан и, конечно, у немцев быть не может. Разве что у русских. Но мы-то союзники не англичан, а турок, черт побери! Какая тут все же тоска для нас, немцев, в этом Дамаске! А вас я, пожалуй, представлю к званию ефрейтора, — помолчав, добавил майор Гроба.

Домет часто мечтал, что сядет на поезд и через полдня выйдет в Хайфе. Вот это будет сюрприз для всей семьи! Что-то скажет мать, увидев его в военной форме! Впрочем, он знал, что она скажет: «Будь прокляты эти турки!»

Но никто не собирался отпускать Домета в Хайфу. Тем более майор Гроба, тонувший в ворохе бесконечных бумаг на неведомом ему языке. Да еще из Берлина приходили идиотские приказы от всяких тыловых крыс, которые не нюхали пороха и требовали от него ускорить поставку сапог самого ходового сорок первого размера.

— Где я им его возьму? — чертыхался майор, хлопая тростью по своим шевровым сапогам сорок первого размера.

Под стук пишущей машинки, чертыхания майора Гробы и пальбу с соседнего полигона Домет размышлял о новой пьесе из жизни египетского султана, что как-то скрашивало ему рутину солдатской жизни.

Где-то там, на севере, был русский фронт, гораздо ближе, на юге, — английский, но, если бы ефрейтора турецкой армии Азиза Домета спросили, чьей победы он хочет, он не знал бы, что ответить. Если он чего и хотел, так это конца войны, кто бы ее ни выиграл.

После Сирии Домет попал в Ливан. Их штаб восьмого корпуса разместился в очаровательном курортном городке Эйн-Софар в тридцати километрах к востоку от Бейрута. Место было выбрано великолепное: тысяча семьсот метров над уровнем моря, свежий воздух — спасение от вечной приморской жары, и, что не менее важно, есть казино, где до войны просаживали большие деньги богатые евреи из Эрец-Исраэль и богатые египтяне, снимавшие здесь на лето дачи. Теперь на дачах расположились штабные офицеры и вдохнули жизнь в опустевшее казино, куда низшим чинам вход был воспрещен.

Майор Гроба не хотел отпускать Домета, но нужда в людях, знающих арабский, немецкий, турецкий и английский языки, была так велика, что ефрейтора Азиза Домета в приказном порядке перевели из Дамаска в Эйн-Софар, где он благодаря связям майора Гробы попал в военную цензуру.

Турецкое командование всегда бдительно следило за настроениями в армии, особенно в военное время. Через военную цензуру проходили все письма в Европу из Палестины. На новом месте Домет ожил: теперь он занимался не сапогами, а людьми. Точнее, не людьми, а их мыслями, к которым получил неограниченный доступ. Вскрытые письма проходили через его руки, и он с трепетом вчитывался в строки, предназначенные одной-единственной живой душе на свете, на пути к которой вставал военный цензор Азиз Домет.

На столе у Домета лежала ручка, и главное — стоял пузырек с черными чернилами: по инструкции, Домет должен был вымарывать все, что казалось подозрительным. А заодно — и непонятным. Скажем, пишет человек о погоде и вдруг начинает подробно перечислять температуру за последние дни. А вдруг это вовсе не градусы, а номера воинских частей? Или солдат пишет, как не хочется менять море на пустыню. За такое и под суд могут отдать, чтобы не выдавал место будущей операции. Или письмо немецкого еврея из Иерусалима, в котором он рассказывает родным, что в городе началась эпидемия брюшного тифа.

Домет искал в письмах сюжеты и характеры для будущих пьес, но эпистолярный жанр определенно вырождался. Очень редко попадалась хорошая разговорная речь для диалогов или образная для описаний, которую приходилось вымарывать особо тщательно.

Во время увольнительных в Бейрут Домет несколько раз заходил к дяде Джабару, но не заставал его. Потом он узнал от матери, что дядя за границей. В Бейруте было много возможностей развлечься, и Домет их не упускал. Сидел в кофейнях, захаживал в бордель «Три розы». Он воображал себя султаном, который пришел в свой гарем. Разве что «султан» выстаивал длинную очередь и платил за любовь. Из девиц Домету очень приглянулась румяная и ласковая хохотушка Камилла. Она носила белые блузки с большим декольте, широкие цветные юбки и вплетала в длинные белокурые волосы нитку фальшивого жемчуга. Камилла обожала черешню. Она запрокидывала голову, открывала рот, и стоило Домету опустить в него ягодку, как ровные белые зубы зажимали черешок. Домет прикидывался, что не может его вырвать, и Камилла начинала хохотать. Еще она любила, неспешно раздеваясь, напевать старинную турецкую песню. Ее голос журчал, как ручеек, смывая усталость и тоску.

— Откуда ты знаешь эту песню?

— Меня научил один полковник.

— И как же его звали?

— Акрам-бей.

— Что? Начальник контрразведки?

— Может, и начальник. Для меня кто платит деньги, тот и начальник.

— А как он выглядит? Такой старый, толстый мерин с обвисшими щеками и проваленным носом? И голос тоненький, как у евнуха?

— Похож, — сказала Камилла, лукаво улыбаясь.

— Убью соперника! — шутливо крикнул Домет.

Через несколько дней его вызвали в контрразведку.

— Имя, фамилия? — рявкнул молодой следователь без особых примет.

— Азиз Домет. А в чем дело?

— В какой части служишь?

— В цензуре. Да зачем же меня вызвали?

— Ты подозреваешься в шпионаже.

— Что? Я? С чего вы это взяли?

— Заткни пасть! Здесь я задаю вопросы.

— Как вы смеете так со мной разговаривать!

Следователь с размаху сильно ударил Домета в ухо. Тот от неожиданности потерял равновесие и упал. Следователь закурил, спокойно подождал, пока Домет встанет, и снова ударил его. Из носа пошла кровь. Домет закричал.

— Молчать! — рявкнул следователь. — Отвечай на вопросы. Ты — английский шпион?

— Нет.

— Ты — французский шпион?

— Нет.

— Ты — русский шпион?

— Нет, нет, н-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-е-т!

— Молчать! Кто тебе приказал убить начальника контрразведки Акрам-бея?

— Что? При чем тут…

— Повторяю вопрос: кто тебе приказал убить Акрам-бея? Не ответишь — тебя подвесят за ноги на всю ночь. А потом сунут в камеру к трем турецким бандитам, которые сделают из тебя девочку. Кто тебе приказал убить начальника контрразведки?

— Я не понимаю… — Домет умоляюще прижал руки к груди. — Я в самом деле не понимаю…

— На прошлой неделе был в «Трех розах» у Камиллы?

— Что? — страшная догадка была слишком неправдоподобной. — У Камиллы? — он тянул время, чтобы избежать еще одного удара. — Да, был.

— Ты сказал ей, что убьешь Акрам-бея?

Домет побелел.

— Я же пошутил! Просто пошутил. Да вы спросите у Камиллы.

— Нам не нужно спрашивать. Она сама нам докладывает. Кто тебе приказал убить Акрам-бея?

— Никто. Я же говорю, это была шут…

Следователь вызвал двух дюжих верзил. Они перебрасывали друг другу Домета, как мячик, осыпая ударами. Все лицо у него было в крови, на одно ухо он ничего не слышал, а в другом стоял какой-то звон. Домет потерял сознание. Открыв глаза, он увидел следователя.

— Кто тебе приказал убить Акрам-бея?

Разбитые губы не могли пошевелиться.

Домета отволокли в камеру, но уже через полчаса снова потащили к следователю. Верзилы стояли наготове.

На второй день истязаний Домет хотел только одного — потерять сознание. Там, по ту сторону сознания, ему уже ничего не страшно.

— Будешь признаваться? — без всякого выражения спросил следователь.

— Мне… не… не в чем… признаваться, — еле-еле выговорил Домет.

— Ты назвал Акрам-бея евнухом. Ты знаешь, что для турка нет оскорбления страшней? Ты знаешь, что сам можешь стать евнухом?

— Я не называл. Я не хотел. Ради Бога, сделайте что-нибудь…

— Кое-что можно сделать.

Голова у Домета раскалывалась.

«Что он сказал? „Можно сделать“. И о шпионаже уже не говорит… Может, мое начальство вмешалось? У нас же работы по горло, а меня уже два дня нет».

— Умоляю вас, — пролепетал Домет. — Освободите меня. Я щедро отблагодарю.

В турецкой империи бакшиш открывал любые двери. В том числе и тюремные.

Домет еще не скоро оправился от потрясения. О Камилле он вспоминал с отвращением.

x x x

И все же ужасы войны, которыми запугивали Домета великие европейские писатели, казались преувеличенными, пока его бригаду не перевели в район Константинополя.

Там двое турецких солдат вывели из дома, откуда доносились женские вопли, армянина с разбитым лицом, и один солдат с размаху ударил его штыком прямо в живот. Армянин захрипел, скорчился и упал на землю. Тогда солдат всадил ему штык в горло и быстро отскочил, чтобы не запачкаться брызнувшей кровью. Оба солдата вернулись в дом и выволокли оттуда двух до смерти перепуганных мальчишек лет пяти-шести. Одного оглушили прикладом и перерезали горло ножом, а второго ударили головой о стену, а потом потехи ради отрезали у него уши и сунули ему в рот. Почистив штыки песком, солдаты попили воды из колодца, вернулись в дом и вскоре вытащили два женских трупа в разорванных платьях.

Домета, осевшего на землю, вырвало. Он хотел расстегнуть ворот мундира, но пальцы окостенели и только скользили по пуговицам. Рвота не прекращалась.

Хозяин соседней кофейни принес ему стакан воды и мокрую тряпку обтереть рот.

— За что они их? — шепотом спросил Домет.

— За то, что они армяне, — спокойно ответил хозяин и удивленно посмотрел на странного солдата, который до сих пор не знает, что армяне собирались перебить всех турок и захватить их государство.

Тем временем солдаты зашли в кофейню, сели пить кофе, после чего начали играть в нарды. К ним подошел хозяин и что-то сказал. Они повернулись в сторону Домета и захохотали.

— Эй! — крикнул один из них. — Кончил блевать? Может, ты эту армянку хочешь? Она еще тепленькая! — и солдаты весело заржали.

Домет не помнил, как ему удалось добраться до казармы. В следующие дни он видел избиение армян в разных кварталах города и каждый раз убегал прочь. За один месяц Домет похудел на десять килограммов. Стоило взять что-нибудь в рот, как его начинало рвать. В полковом госпитале Домета осмотрел врач, ничего не нашел и поставил диагноз «отравление».

Медсестра приносила и уносила тарелки с едой. Бедный господин Домет, такой красивый и такой худой! Говорят, он — поэт!

Больше года он провалялся в военных госпиталях, где врачи проводили разные обследования, созывали консилиум, посылали на комиссии, но поставить диагноз не смогли и даже заподозрили, что он — симулянт. Так продолжалось до тех пор, пока Домет не попал к немецкому психиатру.

— Как мы себя чувствуем? — спросил тот.

Домет вяло пожал плечами и ничего не ответил.

Тогда врач проверил у него зрачки, постучал молоточком под коленями и спросил:

— У вас что-нибудь болит?

— Живот болит.

— Все время?

— Только во время еды.

— У вас было какое-то нервное потрясение?

— Да.

— Ах, вот как. Ну, что ж, все ясно. Вам нужен полный покой, так что для армейской службы вы уже непригодны. А позвольте полюбопытствовать, откуда у вас такой великолепный немецкий?

— Это мой второй язык.

Психиатр написал заключение, на основании которого Домета списали из армии с белым билетом.

Мать была счастлива: ее Азиз, ее первенец! Форма болталась на нем, как на палке, но теперь он снова с ней, она-то его откормит.

Средний сын, Салим, еще до войны уехал в Египет, занялся там журналистикой и литературными переводами и подавал большие надежды. От него приходили письма, где вычеркнутых строк было больше, чем оставшихся. Бывший военный цензор, Азиз Домет объяснял матери, что, судя по оставшимся строчкам, брат имел в виду только одно: англичане скоро будут в Палестине.

Как только турки объявили мобилизацию старшеклассников в возрасте семнадцати лет, мать Домета заплатила бедуинам-контрабандистам сколько смогла, и они переправили в Египет и младшего сына Амина. Соседи ее не выдали, а когда к Дометам пришел турецкий полицейский с повесткой для Амина, Азиз надел военную форму, налил полицейскому большой стакан арака и опустил ему в карман несколько пиастров. Больше Амина не искали, и он отсиделся в Египте, после чего уехал в Бейрут поступать в консерваторию по классу фортепиано.

х х х

Война подходила к концу.

Английская армия захватила Беэр-Шеву, потом — Газу и приготовилась к решающей битве за Иерусалим.

Домет шел на поправку. Прибавил в весе, цвет лица стал совсем другим, он читал газеты от первой до последней полосы — словом, к нему возвращался интерес к жизни. Вернулась и давняя мечта поехать в Берлин.

Домет понимал, что по воле судьбы стал свидетелем смены империй. Турецкая империя рушилась, английская готовилась отхватить себе чуть ли не весь Ближний Восток. Но будущая смена власти Домета не волновала: он научился ладить с турками, научится ладить и с англичанами, тем более что знает английский.

Турки начали отступать в направлении Иерихона, а евреи в Иерусалиме — баррикадировать двери, опасаясь, что со злости турецкие солдаты могут напоследок устроить погром.

В канун еврейского праздника Ханукки турецкий губернатор Иерусалима вбежал на почту рядом с Яффскими воротами и собственноручно разбил вдребезги телеграфный аппарат, чтобы англичане не смогли тут же оповестить весь мир о своей победе.

Всю ночь перепуганные иерусалимцы слышали топот ног и копыт убегающей турецкой армии.

Кончились четыреста лет Османской империи, и евреи восприняли это как хануккальное чудо.

Ранним декабрьским утром двое английских солдат — повар Черчь и его помощник — шли в деревню Лифта на окраине Иерусалима. Они хотели устроить сюрприз своему командиру батальона, раздобыв для него свежих овощей. Вдруг они увидели, что им навстречу идут люди в праздничных одеждах, с белым флагом, точнее, с простыней, привязанной к палке. Впереди на лошади ехал арабский градоначальник Иерусалима.

Приняв вооруженных солдат за представителей английской короны, градоначальник спешился и на ужасающем английском языке громко зачитал им акт о капитуляции Иерусалима.

Сколько Черчь ни пытался объяснить градоначальнику, что он, Черчь, — повар, что он не вправе принимать подобный документ, градоначальник насильно сунул ему в руки акт о капитуляции.

Когда Черчь с помощником вернулись в расположение своей части и показали бумагу с печатью, которую им всучил какой-то араб, разразился скандал. Двое английских офицеров помчались в Иерусалим и потребовали, чтобы градоначальник заново вручал им акт о капитуляции. Градоначальнику пришлось его составлять во второй раз. От затяжных церемоний на холодном воздухе он простудился и слег.

Радости евреев, христиан и арабов не было конца: они были спасены от турецкого ига. Их радость перешла в буйное ликование, когда командующий экспедиционным корпусом, генерал Эдмонд Генри Хайнман Алленби, въехал в Иерусалим на вороном коне.

Генералу Алленби очень не понравилось, что акт о капитуляции вручили не ему. Он потребовал новой официальной церемонии, но в ней не смог принять участия градоначальник: он умер от воспаления легких.

Евреи гуляли всю неделю и напекли для английских солдат столько хануккальных пончиков с повидлом, что новый губернатор Иерусалима запретил их продажу. Может, опасался, что растолстевшие солдаты будут плохо воевать?

4

Все детство Домета было пропитано немецким духом. Вместо колыбельной отец пел ему «Ах, майн либер Августин», и этот Августин представлялся Азизу ангелом со святочной открытки. Азиз знал, что есть на свете Германия, прекраснейшая из всех стран, а в ней — Берлин, прекраснейший из всех городов. И вот сбывается его мечта: поезд въезжает в этот сказочный город. Могло ли у него не сжаться сердце при виде огромных букв БЕРЛИН, которые сияли белизной на черном вокзальном указателе, проплывавшем мимо пыльного вагонного окна.

Поезд остановился, и первым, кого увидел Домет, был полицейский в зеленой форме. Он строго осматривал выходящих на платформу пассажиров. От избытка счастья Домет сказал ему «Добрый день!», и полицейский буркнул в ответ: «Добрый».

Вокруг звучала немецкая речь, и Домет сразу почувствовал, что попал в родную стихию. На больших щитах переливалась цветная реклама, продавцы мороженого в белоснежных фартуках наперебой расхваливали свой товар, какая-то дама на высоких каблуках пробежала мимо, видимо опаздывая на поезд, а за ней — мужчина в меховом пальто с чемоданом.

Домет отказался от носильщика, купил газету у мальчишки-разносчика и вышел на привокзальную площадь.

«Я — в Берлине! В Бер-ли-не!»

Домет пошел гулять по улицам, благо его чемодан весил немного.

Высокие дома, в пять-шесть этажей, а то и больше. Ни одной веревки на фасадах. Интересно, где немцы сушат белье. И на балконах — ни души. Тротуары вымыты. Мостовые вымощены. Улицы рукавами расходятся от площадей, но и те, и другие неотличимо похожи друг на друга.

Домет дошел до какого-то бульвара и сел на скамейку. Бульвары такие же неотличимо похожие друг на друга, как и улицы. Переходишь с одного бульвара на другой, а кажется, будто идешь по тому же самому.

Домет отдохнул и пошел искать ночлег. Он читал на столбах и заборах объявления о пансионах, заходил в них. В одних было дорого, в других из окон выглядывали мрачные физиономии.

Перед булочными стояли длинные очереди, у мясных лавок люди с нескрываемой завистью смотрели на жирные окорока, на тонко нарезанные колбасы в витрине и на тех счастливчиков, которые, глядя под ноги, выносили из лавки купленные яства.

Карточная система не обошла стороной и прекрасную Германию, а инфляция вот-вот ее доконает. В очередях говорят, что марка продолжает падать, а цены — расти, и владельцы магазинов придумали хитрый трюк: вместо того чтобы открыто повышать цены, делают на них специальную надбавку и повышают не цены, а ее. Никто уже не спрашивает, «сколько сегодня стоит?», спрашивают, «какая сегодня надбавка?».

А в легком пальто холодно. Здесь и солнце, что ли, выдают по карточкам? Оно не печет, не раскаляет воздух, как дома, оно только выглянет и снова спрячется за сизые облака. Открываешь кран в общественном ватерклозете, а из него вода течет тоненькой струйкой: воду экономят.

В пивной тощая официантка, не улыбнувшись, спросила:

— Герр доктор хочет сосисок с квашеной капустой?

Домет от сосисок отказался и ограничился пивом. У него за спиной кто-то хрипло гудел о версальском позоре и о том, что давно пора прикончить такого министра иностранных дел, как Ратенау!

Оглянувшись, Домет увидел краснолицего человека с военной выправкой и его собеседника — изможденного старика в дырявой шляпе.

— Продал, подлец, Германию. А чего и ждать от еврея! — громко сказал краснолицый.

Выйдя из пивной, Домет поплотнее запахнул пальто. Сколько машин! Сколько людей! А говорят тихо.

Домет еще не успел узнать, что теперь в трамвае, в автобусе, в метро люди и вовсе молчат да еще стараются не смотреть друг на друга и лица у них безжизненные. Бродячих фокусников на улицах еще можно увидеть, но гадалки исчезли: никто не хочет знать, какое ему уготовано будущее. Только в недавно открывшемся кабаре «Апокалипсис» наплыв посетителей. Те, кто уносят домой жирные окорока, отплясывают там шимми под песенку, которую исполняет лысый певец:

Фрау, мы станцуем с вами шимми,

Шимми овладел детьми большими,

Шимми нынче гвоздь сезона

На-ба-лах.

Вечером в кабаре загораются гирлянды разноцветных огней, а над высокими домами бегут огни рекламы дамского нижнего белья, патефонов, мыла, еще чего-то, как будто Германия не пережила войну.

У Домета засосало под ложечкой, и он пожалел, что отказался от сосисок с квашеной капустой. Уже за полночь, а еще нужно найти какое-нибудь пристанище — не ночевать же на вокзале.

Под утро Домету улыбнулась удача: в опрятном и тихом пансионе ему предложили за умеренную цену комнату с табльдотом. Он заплатил, и хозяйка поставила перед ним чашечку эрзац-кофе, булочку и немного эрзац-джема.

— Завтрак — в девять, — сонно предупредила хозяйка, фрау Хоффман, высохшая особа без возраста с распятием на плоской груди. Но, когда она узнала, что герр Домет — собрат во Христе да еще и живет на Святой земле, с ней произошла волшебная перемена: из гусеницы она превратилась в бабочку. Домет и ахнуть не успел, как фрау Хоффман схватила со стола эрзац-джем и эрзац-кофе, упорхнула с ними и вернулась с настоящим кофе, с домашним вареньем да еще и с настоящим маслом.

— Боже! Герр Домет, — всплеснула хозяйка руками, — неужели вы были в храме Гроба Господня?

— Когда я жил в Иерусалиме… — торжественно начал Домет, намазывая толстый слой масла на булочку и придвигая поближе розетку с вареньем.

— Ах, Иерусалим! — фрау Хоффман сладко зажмурилась.

— …я ходил туда каждый день, — закончил Домет, попивая настоящий кофе.

Счастью фрау Хоффман не было предела.

За обедом выяснилось, что в пансионе живут всего шесть человек: вдовец герр Вальтер Кранц, в котором Домет не без удивления узнал человека из пивной, призывавшего убить Ратенау; две немолодые сестры-белошвейки Хельга и Магда Браун; розовощекий мойщик трупов в городском морге Юлиус Шолле; меланхоличный русский поэт-эмигрант Михаил Фридберг и бывший жокей Вилли, чью фамилию не знала даже хозяйка. Домета она представила жильцам как «известного писателя из Иерусалима». Герр Кранц едва оторвался от тарелки с овсянкой; сестры Браун вежливо улыбнулись Домету; мойщик Шолле заинтересованно осмотрел Домета с ног до головы; жокей Вилли похлопал Домета по плечу, как бывало похлопывал по крупу свою кобылу, а поэт Фридберг приветливо кивнул коллеге.

Первые дни Домет просто гулял по городу, хотя ему и не терпелось показать свои пьесы в театре, но он боялся отказа и уговаривал себя не спешить, получше узнать обстановку в театрах. Крыша над головой есть, и денег должно хватить на несколько месяцев. За это время все прояснится, и он завоюет Берлин! Его имя будет написано на афишах огромными буквами, и вот тогда…

Домет проехался в двухэтажном автобусе. «Вот я уже и на Берлин смотрю свысока», — усмехнулся он. Его обдувало ветром, со всех сторон неслись автомашины, и он убеждался, что очутился, если не в центре мироздания, то уж наверняка в центре Европы. Очереди за хлебом? Инфляция? Что поделать — время такое. Но Берлин не перестает быть красивейшим городом Европы, а его жители — самыми европейскими из всех европейцев.

Отовсюду Домет слышал знакомые звуки русской речи: русские эмигранты заполонили Берлин. Они ходили по городу толпами, в кафе сидели большими компаниями, заказывали чай и все время о чем-то спорили. Русские были ужасно серьезными. Все женщины курили не меньше мужчин. Клубы табачного дыма поднимались к потолку. На террасе одного из кафе Домет увидел Фридберга, который дружески помахал ему рукой. Рядом с ним сидели несколько человек, которые что-то гневно кричали друг ДРУГУ-

Чем дольше Домет бродил по Берлину, тем быстрее этот серый город становился розовым и более близким Азизу Домету, подданному Палестины, но с детства ощущавшему себя гражданином Германии.

Домет так ушел в свои мысли, что чуть не врезался в стену. На ней углем было написано: «Смерть евреям!»

Домет побледнел.

— Вот-вот, — обратился к Домету проходивший мимо толстяк, переведя взгляд с него на стену. — Во всем виноваты евреи. Они, и только они. Когда их не станет, эта проклятая инфляция сразу же кончится.

Пока что инфляция не кончалась, а усиливалась. День в пансионе сначала стоил тысячу марок, потом — десять тысяч, потом — миллион. Если бы не надежно спрятанные в поясе семьдесят английских фунтов стерлингов, Домету пришлось бы отказаться от мысли остаться в Берлине еще на два-три месяца. А со своими фунтами он чувствовал себя миллионером. Все было доступно. В знаменитом универсальном магазине КДВ, напротив ухоженной Виттенбергплац, Домет купил себе невесомое бежевое пальто из верблюжьей шерсти, серый костюм, модную шляпу, сорочки с галстуками, лайковые перчатки, черные туфли и черный зонт. Толпа покупателей бродила по всем четырем этажам магазина, и среди вавилонского смешения языков почти не слышалась немецкая речь: немцам тут было не по карману. Если они и забредали сюда, то покататься на лифте, поглядеть со смотровой площадки на верхнем этаже на Берлин или броситься с нее вниз, чтобы избавиться от кредиторов.

Марка упала еще больше, когда Вальтера Ратенау застрелили в служебном автомобиле по дороге в министерство.

Больше всех радовался герр Кранц. За обедом он предложил тост «за настоящих немецких патриотов, избавивших Германию от этого еврейского кровопийцы». Сестры-белошвейки молча качали головами; жокей Вилли заметил, что на Ратенау он не поставил бы ни одной марки; мойщик Шолле был занят супом; поэт Фридберг возразил Кранцу, что Ратенау сделал для Германии больше многих других, и побагровевший от возмущения Кранц бросил ему через стол:

— Кому-кому, а вам-то лучше помолчать! Кто в России сделал революцию? Теперь вы у нас хотите ее сделать?

— А вы, герр Кранц, лучше платили бы в срок, — вмешалась фрау Хоффман, разливая суп. — А то мне скоро продукты не на что будет покупать.

При этих словах Вилли как-то незаметно сполз со стула и исчез из столовой; Кранц закашлялся и твердо заявил, что живет на скромную военную пенсию, не в пример разным спекулянтам; Фридберг потуже затянул узел галстука; сестры Браун потупили взгляд; Шолле громко прихлебывал жидкий суп, делая вид, что к нему это не относится.

Заводы и фабрики закрывались. Голодные безработные с ненавистью смотрели на иностранцев, которые фланировали по залитой электрическим светом Курфюрстендамм, расплачиваясь хрустящими долларами или фунтами. В кварталах бедноты не прекращались демонстрации рабочих с красными флагами и с плакатами, на которых было написано «За что мы проливали кровь в революцию 1919 года?!». Ораторы на каждом углу призывали покончить с капитализмом, империализмом и еврейским засильем. Десятитысячные банкноты валялись на помойке вместе с газетами, которые изо дня в день предсказывали конец света. По утрам из садов и парков полицейские со сторожами уносили бездомных самоубийц. Мойщик трупов Шолле сказал Домету, что Берлин теперь занимает первое место в мире по количеству самоубийств. Поэты писали о смерти и нюхали кокаин. В одном из своих стихотворений Фридберг зарифмовал «Берлин» и «кокаин». В начале июля он перебрался к знакомой русской поэтессе. За ним из пансиона исчез жокей Вилли, задолжавший хозяйке семьсот миллионов. Сестры-белошвейки жаловались на отсутствие заказов. Герр Кранц все реже выходил из своей комнаты, поскольку ему не на что было купить пиво. И только Шолле радовался жизни, которую оплачивала смерть.

x x x

Домет решил, что пора сходить в театр и показать свои пьесы.

Директор театра «Красная лампа», тучный, грубый Франц Гепхард, мрачно крутил в руках деревянный нож для разрезания бумаги с ручкой в виде женского торса. Проводя толстыми пальцами по ручке, Гепхард тоскливо прислушивался к урчанию в животе. А тут еще его любовница, эта дрянь, сбежала с каким-то заезжим американским музыкантом, наверняка евреем, как все американцы. Театр прогорал. Надо было срочно найти какую-нибудь ходовую пьесу, на которую публика рвалась бы, как в добрые старые времена. Но драматурги либо писали возвышенную белиберду, либо заламывали за пьесы такие цены, что хоть театр продавай. Кстати, этот еврей Шумахер из оперетты уже предложил ему продать театр, но старый Гепхард, во-первых, не дурак, чтобы продавать во время инфляции за бесценок, а во-вторых, он лучше сдохнет с голоду, чем продаст свой театр еврею.

В дверь постучали.

— Войдите, — Гепхард отбросил нож.

В дверях стоял широколицый человек. Черные волосы, черные глаза, но больше всего смуглая кожа выдавали его восточное происхождение. Одет очень элегантно: дорогое пальто из настоящей верблюжьей шерсти, фетровая шляпа, в руке — портфель из настоящей кожи.

— Простите, — сказал вошедший по-немецки без малейшего акцента, — вашей секретарши не было, так что…

— Знаю, — раздраженно бросил Гепхард. — Я ее выгнал, когда она потребовала, чтобы из-за инфляции ей платили два раза в день, а не один, как всем. Присаживайтесь, — кисло пригласил директор. — Вы из полиции?

— Нет, я — драматург. Азиз Домет. Из Палестины.

Герр Гепхард непроизвольно наклонился вперед и внимательно посмотрел на гостя.

— Из Палестины? — недоверчиво переспросил он.

— Да, — улыбнулся Домет.

— Ах, вы — еврей, — прищурился Гепхард.

— Нет, я — араб, — спокойно ответил Домет.

«Это уже легче», — подумал Гепхард и начал обстоятельно расспрашивать, о чем герр Домет пишет, много ли у него пьес, в какой гостинице он остановился. Узнав, что тот привез с собой пять пьес, директор чуть не вскочил. Он выразил желание прочесть все пять. Домет протянул объемистую пачку рукописей. Гепхард лично проводил герра Домета до самого парадного, умоляя про себя Всевышнего послать ему хоть одну подходящую пьесу.

Договорились, что герр Домет зайдет через неделю.

Вернувшись в кабинет, Гепхард вынул из пачки первую попавшуюся пьесу. Она оказалась одноактной. «Игра в гареме». Идеальное название для «Красной лампы». Сняв пиджак и спустив подтяжки, Гепхард начал читать.

В гареме халиф Гарун аль-Рашид играет в шахматы с любимой женой. Проигравший выполняет желание победителя. Любимая жена проигрывает и, выполняя желание халифа, танцует перед ним обнаженной.

«Неплохо. Хоть бы раз эта дрянь танцевала передо мной обнаженной. Где там! Она и в постели гасила свет».

Потом проигрывает халиф, и любимая жена велит ему поцеловать руку ее служанке. Халиф приходит в ярость, швыряет факел на пол, от факела загорается покрывало служанки.

«А немецкий язык у этого Домета превосходный. Да и пьеса подходит».

От возбуждения Гепхард забегал по кабинету.

«Экзотика! Восток! А чего стоит араб, пишущий по-немецки!»

Плюхнувшись в потертое кресло, Гепхард взял еще одну пьесу.

«„Валтасар“. Валтасар… Валтасар… Что-то связано не то с битвами, не то с пирами… Тоже в самый раз!»

Гепхард начал читать.

Погрязший в грехе Вавилон. Безумный царь Валтасар, опьяненный кровью своих жертв, включая собственную мать, действительно устраивает пир.

«Ну, у него пир, а у нас будет оргия. Световые эффекты, роскошные декорации, голые женщины, сумасшедший Валтасар — насильник и убийца, а на белой стене — кровавые буквы! Публика же будет визжать от восторга! Аншлаг обеспечен».

Наутро в пансионе фрау Хоффман раздался телефонный звонок.

Фрау Хоффман на цыпочках подошла к двери герра Домета и несмело поскреблась:

— Герр Домет, вас просит к телефону герр директор театра «Красная лампа».

Домет выскочил в коридор.

— Слушаю, — еле выдохнул он.

— Говорит Гепхард. Я прочитал ваши пьесы, герр Домет. Вы — замечательный драматург. Приходите, мы все обсудим.

Домет чуть было не расцеловал фрау Хоффман, которая, как всегда, подслушивала разговоры своих жильцов.

Франц Гепхард встретил герра Домета у входа в театр. Он сиял заранее отрепетированной улыбкой.

— Дорогой герр Домет! Блестящие пьесы, замечательные образы! Этот плотоядный Гарун аль-Рашид просто живой. Да и Валтасар. Ну, все женщины у нас, конечно, будут голыми.

— Зачем же все? — удивился Домет. — Я имел в виду только…

— Разумеется, разумеется, дорогой герр Домет. Ваши героини и одетые поразят зрителей, а раздетые — сразят наповал. В «Валтасаре» есть все, чего хочет наш зритель: смерть, насилие и кровь. Люди озверели, дорогой герр Домет, и хотят видеть то, чего они сами сделать не решаются…

— Но у меня в пьесах этого нет.

— Так будет, герр Домет. Будет кровь — будет аншлаг. Будет аншлаг — будут деньги.

Гепхард захохотал и обнял Домета за плечи, прежде чем перейти к главному вопросу.

— У нас тут есть небольшая, чисто техническая загвоздка. Так, мелочь. Дело в том, что гонорар…

— Я понимаю, — перебил Домет. — Гонорары у вас небольшие. Но меня это не смущает.

— Видите ли, время сейчас такое, что я не могу заплатить вам даже аванса. Но я не сомневаюсь, что зал будет переполнен, и после премьеры я расплачусь с вами сполна. А пьесы мы начнем репетировать прямо на этой неделе.

На первой читке Домету аплодировали, а ведущая актриса, фрейлейн Эдит Визе, даже поцеловала его.

Пьесы репетировали параллельно, чтобы выпустить их в одном сезоне. Домет не пропускал ни одной репетиции. Его познакомили с актерским составом, и он сразу пришел в восторг от мрачного Хельмута Кребса с громоподобным голосом в роли Валтасара, и от коварного Курта Пелеманна — халифа, и конечно же от полногрудой Эдит Визе — любимой жены халифа.

Домет сидел рядом с Гепхардом и упивался своей пьесой.

Торжественно заведя Домета в кабинет, Гепхард показал ему еще пахнущие типографской краской афиши.

— Ну, как?

У Домета перехватило дыхание. На фоне смуглого тела восточной танцовщицы большие красные буквы: «Азиз Домет. „Игра в гареме“». И черные буквы помельче: «Пьеса в одном акте. Постановка Франца Гепхарда».

Вернувшись в пансион, Домет повесил у себя в комнате афишу. Он не мог от нее оторваться. Читал ее вслух, потом — про себя, потом снова вслух. Проводил пальцем по своему имени, а танцовщица ему то улыбалась, то подмигивала, становясь похожей на фрейлейн Визе.

Приглашения театральным критикам были разосланы заранее. Захватывающие интервью Гепхарда появились в вечерних газетах. Поговаривали, что «Красная лампа» поставила что-то чересчур пикантное и на сцене будут голые арабы. Опытный Гепхард вызвал наряд полиции на случай скандалов.

В день премьеры оказалось, что нет занавеса: один из рабочих сцены спустил его на черном рынке. Пришлось расписать наспех сшитые холстины.

Увидев столь оригинальный занавес, публика зашепталась о смелом режиссерском решении. После третьего звонка Восток окутал зрительный зал, вытесняя гнетущие мысли о тяжелом положении в стране. Разноцветные блестки, налепленные на голое тело любимой жены, сверкали в лучах софитов. Придуманный Гепхардом трюк с горящим покрывалом служанки удался на славу.

Занавес уже опустился, а публика еще не пришла в себя, пока критик Хайнц Зайгер, известный в артистическом мире под кличкой «Джек-Потрошитель», спокойно не захлопал. Тогда к нему быстро присоединились его коллеги, и очнувшаяся публика разразилась громом аплодисментов.

Под настойчивые крики «Автора!» Азиз Домет вышел на сцену и растерянно поклонился. От волнения он не различал лица людей, среди которых, как на проявляемой пленке, постепенно все отчетливее проступало лицо одной блондинки во втором ряду. Она смотрела на него с нескрываемым восторгом.

Наутро Домет помчался за газетами.

«Это не театральщина с философствованием и нравоучениями, а свободное излияние чувств наивных людей, близких к самой природе. Восток на сцене дышит, не зная, что на сцене нужно играть, а не дышать».

«Пьеса написана на великолепном языке, но пронизана чуждой этому языку вольной фантазией».

А больше всего Домета растрогал Хайнц Зайгер, который написал: «Нужно расставить все точки над i: у Германии, переживающей глубочайшее унижение, появился друг, а сегодня это просто чудо. Да еще, если вспомнить, что автор — араб и живет под высокомерными англичанами. Но главное — любовь этого араба к Германии бескорыстна».

У Домета на глаза навернулись слезы. Ему захотелось обнять и герра Зайгера, и Франца Гепхарда, и фрау Хоффман, и всю Германию.

«Валтасар» имел еще больший успех. Как только прошел слух, что в пьесе есть изнасилование, кровосмешение, расчленение трупа и другие душераздирающие ужасы, билеты расхватали за час. Гепхард постарался, чтобы натуралистические сцены были «совсем, как в жизни», и разгоряченные зрители задерживали дыхание, глядя на вспотевших актеров. На премьере Домет испытывал неловкость от обилия таких сцен, но распроданные билеты и вызовы автора как-то примирили его с режиссерским замыслом Франца Гепхарда. Выйдя на сцену, Домет снова увидел во втором ряду блондинку, не отрывавшую от него глаз.

Критика не скупилась на похвалы. Одни отмечали библейский трагизм пьесы, другие — пластику, которая прекрасно передает восточную экспансивность и вместе с тем — немецкую строгость. А один критик написал, что «пьеса герра Домета о Вавилоне — как раз для Берлина: второго такого Вавилона, каким стала наша столица, больше нет нигде. Правда, в Германии нет такого царя, как Валтасар, но после убийства Ратенау нетрудно поверить, что он скоро появится».

Солидный иллюстрированный журнал прислал к Домету фотографа, который долго его усаживал то в фас, то в профиль, а под конец попросил стать рядом с афишей на пустой стене и скрестить руки на груди.

Одна из опубликованных статей называлась «Араб в Берлине». В ней подробно перечислялись все зверства на сцене, «которые автор списал с натуры: во время войны он был солдатом турецкой армии».

Когда, придя к Гепхарду, Домет заикнулся о гонораре, тот оживился:

— Да, да, разумеется! Вы получите гонорар сполна, но я же должен сначала расплатиться с кредиторами и с актерами. Подождите недельку-другую, а пока наслаждайтесь успехом. Посмотрите, какая очередь в кассу!

Домет попрощался, вышел на улицу, посмотрел на очередь и увидел блондинку из второго ряда. В руке она держала, как пароль, иллюстрированный журнал, раскрытый на той странице, где Домет стоит перед афишей, скрестив руки. На блондинке с капризно вздернутым носиком, пунцовыми губками, голубыми глазками и с челкой было легкое голубое платье, перехваченное розовым поясом и туфли на высоком каблуке.

«Очень красивые ноги. На вид ей не больше двадцати».

— Герр Домет? — подошла она к нему.

— Да.

— Меня зовут Аделаида. Аделаида Кебке. Можно просто Адель.

— Очень приятно. А вы знаете, что значит ваше имя?

— Нет. Разве оно что-то значит?

— На древнем верхненемецком «Аделаида» значит «из благородного сословия». Вы из благородного сословия?

— По-моему, нет, — голубые глазки широко раскрылись. — Мой отец — строительный подрядчик. Это благородное сословие?

Домет засмеялся.

— Думаю, вполне, особенно в наше время. Вы сидели на спектакле во втором ряду, верно?

— Ах, герр Домет, неужели вы меня заметили? Я три раза ходила на «Игру в гареме» и пять раз — на «Валтасара».

Адель восторженно щебетала о его пьесах, о его фотографии в журнале, о таинственном Востоке, о гадалке, которая ей предсказала… папа запрещает курить… подруг почти нет… мама говорит, девушки не должны знакомиться на улице…

— Что-что? — очнулся Домет.

— Мама говорит, что девушки не должны знакомиться с мужчинами на улице. Но я думаю, это — предрассудки. Вы не рассердились, что я сама к вам подошла?

— Ну что вы, я… я просто счастлив. Может, зайдем в кафе?

Адель взяла его под руку, и он невольно вздрогнул от ее прикосновения.

В кафе Домет заказал два «шерри-коблер». Адель продолжала щебетать, а Домет не отрывал взгляда от голубых глазок и старался не смотреть на два белых полушария в глубоком вырезе.

«В пансион? Фрау Хоффман не разрешит. В номера — неудобно, все же девушка из приличной немецкой семьи. Красивое типично немецкое личико!»

— А-де-ла-и-да!

— Я вас слушаю, — откликнулась Адель.

— Простите, вы что-то сказали? — смутился Домет.

— Нет, это вы сейчас назвали мое полное имя, герр Домет.

— Оно у вас замечательное. Пожалуйста, не называйте меня «герр Домет». Для вас я — Азиз. Хорошо?

— Хорошо, Азиз, — Адель положила ему руку на плечо, от чего он снова вздрогнул.

«Я ей нравлюсь. И она мне очень нравится. Но не в номера же, ей-Богу! И не в первый день».

От коктейля Адель разрумянилась. Она предложила пойти в Тиргартен.

На скамейках целовались парочки, и Адель слегка прижалась к своему спутнику. По дорожкам прыгали белки, не обращая внимания на людей. Гипсовые статуи смотрели вверх слепыми глазами. Шелест вековых дубов настраивал на лирический лад. Домет прочитал несколько строчек из своих «Индийских мелодий». Адель захлопала в ладоши.

— Так вы еще и поэт?

— Думаю, каждый писатель — поэт, — заметил Домет. — Чтобы быть поэтом, не обязательно рифмовать слова. А вы любите стихи?

— Я люблю танцевать. Вы танцуете, Азиз?

— Плохо.

— Не беда, я вас научу. Сейчас все танцуют «шимми». Это очень просто. Смотрите, — Адель закружила Домета прямо посреди дорожки, громко смеясь.

Парочки на соседних скамейках зааплодировали, а проходившая мимо пожилая фрау с двумя собачками в вязаных жилетиках неодобрительно бросила через плечо:

— Что за молодежь нынче! Смотреть неловко.

Адель показала ей вслед язык.

«Ну, куда же все-таки ее повести?»

Адель заглянула Домету в глаза.

— Азиз, вы женаты?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

Адель сделала несколько шагов, подбрасывая ногой сухие листья, потом остановилась и повернулась к Домету:

— Вы мне нравитесь.

— И вы мне нравитесь.

— А вы не думаете, что я очень испорченная?

— Ну, что вы!

— Сейчас все девушки очень гордятся тем, что они испорченные.

«Она не пошла бы в номера!»

— Вы очень романтичны, Адель.

— Правда?

— Да. Я читаю это в ваших глазах. Таких голубых глаз на Востоке не бывает.

— Ах, как мне хочется на Восток! Это как в сказках «Тысяча и одна ночь»?

— Как в сказках? В общем, да. Сказки там еще можно найти, но их становится все меньше и меньше. А вы, правда, хотите на Восток?

— Ужасно хочу! Папочка, как выпьет шнапса, всегда кричит: «Дранг нах Остен!», «Дранг нах Остен!»[2] Чему вы смеетесь? Тому, что он предлагает идти на Восток?

— Нет, тому, что ваш отец имеет в виду другой Восток. Во время войны он был на Восточном фронте?

— Я не знаю, но он все время рассказывает, как мы били русских.

— Вот видите, его Восток — в России, а мой — в Палестине.

— Тогда я хочу в Палестину.

— Адель, вы знаете, что вы — прелесть?

Следующие две недели они встречались каждый день. Гуляли в парке, ходили в рестораны. Домета часто узнавали. К неудовольствию Адели, смешанному с гордостью, Домета задевали всякие девицы, просили автограф, совали номера телефонов. «Шлюхи противные!»

— А он случайно не еврей? — спросила как-то пухленькая фрау Кебке, вышивая салфеточку.

— Мама, сколько раз я тебе говорила, что он — араб-христианин. Хри-сти-а-нин! Поняла?

— У него, небось, денег куры не клюют, — закатила глаза фрау Кебке.

— Ты все время только о деньгах! При чем тут деньги! Я его люблю!

— Любишь не любишь, а замуж тебе давно пора. Это раньше ты была богатой невестой. Если бы твой отец не разорился из-за проклятой инфляции, ты вышла бы замуж за сына полицмейстера!

— Экое счастье! — Адель передернула плечами. — За этого гнома?

— Твой отец — тоже не великан! Что за важность! Зато не кто-нибудь, а сын полицмейстера! Да ладно, приводи своего писателя, пусть просит твоей руки.

— Да он вроде и не собирается…

— А ты, дурочка, сделай так, чтоб собирался. И не тяни, а то нам и свадебный обед не на что будет приготовить, не то что приданое собрать. Отцу пришлось заложить мою золотую цепочку, а больше и закладывать-то нечего.

Выходя из пансиона и садясь в трамвай, Домет поймал себя на мысли, что скоро увидит сияющую от радости Адель.

«Найдем какую-нибудь скамейку в кустах и будем целоваться. Адель пахнет свежим мылом. Адель-цитадель. Да, собственно, не такая уж она и твердыня. Конечно, ничего лишнего не позволяет, но отталкивает мои руки совсем слабо. Наверняка я ей нравлюсь. Хорошо, что не повел ее в гостиницу. Немецкая девушка — не какая-нибудь шлюха, и отец — строительный подрядчик. Подрядчики всегда богатые. Можно будет жить на ее приданое. И мама торопит меня жениться, в твоем, говорит, возрасте все давно женаты, я внуков хочу нянчить. Адель родит мне детей, будет их воспитывать, а я буду писать. Поселимся в Берлине, в театрах будут ставить мои пьесы, тесть-подрядчик построит нам большой дом…».

Домет чуть не проехал свою остановку.

Небо стало пасмурным, и начал моросить теплый дождь. Домет раскрыл зонт и посмотрел на наручные часы. Еще три минуты.

«А вот и она бежит. Немецкая пунктуальность. Очень красивые ноги».

Он бросился ей навстречу. Они почти столкнулись, и оба рассмеялись. Он наклонился к ее губам и втянул их в свои.

Пока они гуляли, дождь прошел. Адель любила рассматривать витрины. Но вдруг она остановилась у дверей ломбарда.

— Что случилось? — спросил Домет.

— Моя цепочка!

— Вы что, заложили вашу цепочку? Зачем?

— Мне нужны были новые туфли, — соврала Адель, — а папочка ужасно сердится, если я покупаю новые вещи, когда старые еще не сносились. Я и заложила цепочку, а выкупить не смогла. У меня же денег нет.

— Так почему вы не попросили у отца? — удивился Домет.

— Да вы его не знаете. Он меня всю жизнь в строгости держит, говорит, деньги копить надо, а не тратить.

— Это верно, — одобрил Домет, представляя, сколько денег накопил строительный подрядчик.

Они зашли в ломбард, и Домет выкупил цепочку.

Рядом с ломбардом был часовой магазин. Адель остановилась у витрины.

— Азиз, пожалуйста, купи папочке в подарок эти часы, он сразу растает. У него как раз часы сломались.

Ему не послышалось, она сказала ему «ты». Да еще подарок попросила купить. Значит, его приглашают домой. Улыбка Адели не оставляла сомнений: поцелуи на скамейке скоро кончатся.

Они зашли в магазин. Домет попросил показать карманные часы из застекленного прилавка. Хозяин вынул их, нажал на кнопку, крышка мягко щелкнула, и часы заиграли «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес»[3]. Адель захлопала в ладоши и поцеловала Домета в щеку.

Цепочку Адель сразу надела на шею, а часы в красивой коробочке Домет положил в карман.

Визит в семью Кебке был назначен на ближайшее воскресенье.

Следующие два дня Домет размышлял о своей будущей жене. Воспитанный в немецком духе, он разграфил листок бумаги на две части и в левой начал писать в столбец достоинства Адели. Немка. Молодая. Красивая. Отец — подрядчик.

Что же в правом? Легкомысленная…

Домет зачеркнул это слово, порвал листок на мелкие кусочки и выбросил в мусорную корзину.

С утра Домет купил букет белых роз для фрау Кебке и попросил фрау Хоффман, чтобы служанка хорошенько отутюжила его брюки. Положил сорочку на постель, долго прикладывал к ней разные галстуки и выбрал строгий темно-синий.

Угрюмый таксист привез Домета в небогатый район Кройцбург и остановился у нужного дома. Домет расплатился, вышел и увидел в окне с геранью Адель. Она выскочила на крыльцо в нарядном платье с кружевами и поцеловала Домета в губы.

— Идем, — прошептала она.

В гостиной Домета ожидали фрау и герр Кебке. Оба небольшого роста. Лунообразное лицо фрау Кебке с маленькими глазками излучало благовоспитанность, что вряд ли можно было сказать о герре Кебке. У него была раздражающая привычка все время потирать руки и выпячивать нижнюю губу. На столе стоял графинчик с напитком сомнительного цвета, а из кухни тянуло сомнительным запахом. У супругов Кебке на лбу было написано, что главная их забота — выдать дочку замуж. И как можно скорее.

После первых приветствий Домет протянул цветы фрау Кебке и увидел у нее на шее знакомую цепочку. Адель бросила на мать угрожающий взгляд.

— Ах, герр Домет, — промурлыкала фрау Кебке, — мы так рады видеть вас в нашем доме. В честь такого гостя я даже надела дочкину цепочку.

— Мы с мамой, — вставила Адель, — часто меняемся драгоценностями.

— А я — человек простой, — просипел герр Кебке. — Драгоценностей не ношу. Вот они, мои драгоценности! — и он показал на жену с дочерью.

Тут Домет достал из кармана коробочку с часами и подал герру Кебке.

— Что это? — удивился тот, открывая коробочку. — Боже! Часы! Золотые? Не может быть! Мне?

Домет с улыбкой поклонился.

«Какой богач! — подумала про себя фрау Кебке, жалея, что получила только цветы. — Правда, он выкупил мою цепочку. Ладно. Главное, чтоб женился».

Герр Кебке нажал на кнопку и при первых же тактах гимна встал во фрунт и запел вместе с часами. На глазах у него выступили слезы. Он обнял Домета, и тот почувствовал, как от его будущего тестя разит спиртным.

По всей гостиной — на диване, на тумбочках, на буфете — лежали вязаные салфеточки. А на стенах висели картины: ангелочки над влюбленной парочкой, ангелочки над детской колыбелькой и просто ангелочки. Под столом спал кот с розовой ленточкой на шее. На камине, раскинув крылья, стоял огромный деревянный орел, перед ним выстроились по росту семь белых слоников, а по бокам высились узкие вазы из цветного стекла с букетами высушенной травы, похожей на страусиные перья. Угол возле окна занимал огромный фикус, а на окне висела клетка с канарейкой.

— Чего же мы ждем? Прошу к столу! — закричал герр Кебке, похлопывая по жилетному карману с новыми часами.

Гостя посадили во главе стола. Слева от него села Адель, справа — фрау Кебке, а на другом конце стола — герр Кебке.

После первого обмена любезностями Домет встал и, одернув пиджак, торжественно попросил у родителей руки их дочери.

Адель зарделась и бросилась в объятия матери. Фрау Кебке не могла сдержать слез. Герр Кебке прочистил нос, потом — горло и сказал:

— Герр Домет, вы забираете у нас единственную дочь, но я надеюсь, что в вашем лице мы обретем сына.

Фрау Кебке зарыдала в голос и хотела поцеловать будущего зятя, но дотянулась только до его плеча и поцеловала пиджак.

Герр Кебке быстро наполнил рюмки и предложил тост за молодых. Домет только пригубил эрзац-шнапс, а невеста с матерью пили вишневую наливку. Герр Кебке залпом выпил первую рюмку, налил вторую и поднял тост за кайзера.

— А вы знаете, герр Кебке, — сказал Домет, — я видел самого кайзера.

За столом наступила благоговейная тишина, и Домет рассказал о визите кайзера в Иерусалим. Потом оказалось, что будущий муж Адели и герр Кебке были союзниками на фронтах Первой мировой войны. Выпили и за это.

К тому времени, когда фрау Кебке внесла блюдо с индейкой странного вида, мужчины сидели на диване и громко распевали бравые солдатские песни. Потом герр Кебке вытащил нечто похожее на сигару, закурил и гордо сказал:

— Гавана!

Но от «гавани» пошла такая вонь, что фрау Кебке возмущенно замахала руками и выгнала мужа из гостиной.

Пока мужа не было, фрау Кебке отвела Домета в спальню и рассказала, какую перину, какие подушки, сколько салфеточек, сколько покрывал и сколько серебряных ложечек Адель получит в приданое. О деньгах разговора не было, но Домет был уверен, что для единственной дочки папаша Кебке не поскупится. Поэтому он был несколько удивлен, когда ему пришлось заплатить и за свадебный туалет Адели, и за свадебный обед да еще нанять извозчика, чтобы отвезти все семейство в церковь и обратно.

В первую брачную ночь оказалось, что в постели девицам из солдатских борделей Бейрута и Константинополя есть чему поучиться у молодой жены Домета.

Но самый неприятный сюрприз ожидал Домета наутро, когда на его деловой вопрос о денежной части приданого фрау Кебке, покраснев до ушей, начала смущенно мямлить:

— Дело в том, дорогой зять…

— Денег нет, — отрубил герр Кебке, — и тупо посмотрел на Домета.

— Но вы же — строительный подрядчик! — Домет все еще не верил, что его обвели вокруг пальца.

— Я разорился. — Герр Кебке потянулся за стоявшей в буфете бутылкой шнапса, но жена ударила его по руке.

Тут из соседней комнаты впорхнула Адель и прижалась к Домету.

— Что за важность, Азиз! Какое значение имени папины деньги! У нас есть свои. Верно?

— В самом деле, — обратился герр Кебке к Домету. — Вы же человек состоятельный.

— Зато уж перину с подушками вы получите на всю жизнь, — попыталась разрядить обстановку фрау Кебке. — И шесть серебряных ложечек.

— Как шесть? — возмутилась Адель. — Ты же говорила, дюжину!

— Трудные времена, — прошептала фрау Кебке, прикладывая к глазам носовой платочек. — Осталось только шесть.

Позже, пересчитав тайком от жены наличные деньги, Домет понял, что их и на месяц жизни в Берлине не хватит. Последняя надежда — Гепхард. Тот задолжал ему за две пьесы.

У входа в театр Домет встретил заплаканную Эдит Визе.

— Что случилось? — спросил он, отгоняя дурное предчувствие.

Фрейлейн Визе схватила его за руку.

— Какой негодяй! — произнесла она, четко выговаривая каждое слово. — Ну, какой негодяй!

— Кто негодяй?

Фрейлейн Визе отпустила руку Домета и недоверчиво спросила:

— Разве вы ничего не знаете?

— Нет.

— Гепхард сбежал.

— Как сбежал?

— Очень просто: продал весь реквизит, прикарманил наши деньги и сбежал. Говорят, в Америку.

— А как же театр?

— А он и театр продал. Может, вы проводите меня домой, и мы выпьем настоящего кофе? — игриво спросила она Домета.

— Очень сожалею, но меня ждет жена.

— Ах, вы женаты… — разочарованно протянула фрейлейн Визе.

— Как раз вчера женился.

— Ну что ж, тогда прощайте.

Вскоре супруги Домет уехали в Палестину.

5

В Хайфе молодожены поселились на склоне горы Кармель, в верхней части квартала Вади-Ниснас, где жили в основном арабы-христиане. Азиз и Адель сняли небольшой домик из двух комнат по соседству с семьей Домета. К этому времени Салим вернулся из Египта, а Амин — из Ливана.

В одной комнате была гостиная с обеденным столом и с буфетом, в другой — спальня, она же и кабинет Домета. Там стояли двуспальная кровать, письменный стол, книжный шкаф и три стула. Больше ни для чего не оставалось места.

Со свекровью у Адели сразу не сложились отношения. Целыми днями Адель рассматривала привезенные из Берлина старые иллюстрированные журналы. А через год после приезда родилась дочь, которую назвали Гизеллой. После родов Адель сильно располнела и стала похожей на свою мать. Теперь Адель была занята все время: с маленьким ребенком забот по горло.

Домет сидел у кроватки, где лежала его плоть от плоти, кровь от крови с такими же, как у него, черными глазами, похожими на хевронские маслины.

— Какие цепкие ручонки! Всего ничего, еще и не человек, а как крепко держит меня за палец! Не сразу выдернешь, — умилялся он. — Почему она хнычет? Может, у нее что-то болит? Гизелла, детка, что у тебя болит, а? Животик? Ну, скажи папе, что болит?

— Боже мой, Азиз, — не выдержала Адель, — ну, как она тебе скажет, когда она еще не говорит.

— Я знаю. Но ребенок должен слышать, что с ним разговаривают. И чем больше, тем раньше он заговорит.

— Ты лучше со мной поговори.

— О чем?

— Ах, со мной уже и говорить не о чем? А когда ты ко мне сватался, рта не закрывал!

— Сватался? Да это ты меня под венец затащила. Ты и твоя мамаша с ее дюжиной серебряных ложечек.

— Ты, что, так и будешь всю жизнь меня попрекать этими проклятыми ложечками? Лучше бы на себя посмотрел: денег на семью заработать не можешь. Все сидишь и пишешь. Нашел бы работу, а то мы скоро по миру пойдем. Не забывай, что у тебя жена и ребенок.

Ребенок! Дочь! А Домет так ждал сына, для которого уже было готово имя Сулейман в честь его отца.

Адель настаивала, чтобы дома говорили только по-немецки.

— А с кем же Гизелла будет говорить по-арабски? — спросил Домет.

— С нянькой. Возьмем няньку, и пусть она говорит с ребенком по-арабски. А со мной моя дочь будет говорить только по-немецки.

— Но ты же знаешь, что у нас пока нет денег на няньку, а моя мама не знает немецкого. Так что же, она так и не сможет поговорить с собственной внучкой?

— Будут деньги, будет нянька. А мамочка твоя потерпит. В моем доме будут говорить только по-немецки. Я по-вашему не понимаю.

Чувствуя себя победительницей, Адель пошла вешать белье, бормоча на ходу: «Что за страна! Даже балконов нет. Белье на крыше вешать надо!»

На соседних крышах женщины тоже развешивали белье, громко переговариваясь о чем-то. При виде Адели они замолчали, потом одна из них что-то сказала, и все громко засмеялись.

Адель поняла, что смеются над ней, покраснела и убежала в дом.

Когда Адель вошла, Домет сидел возле письменного стола и писал, напевая «Ах, майн либер Августин». Гизелла смеялась. Завидев жену, Домет перестал напевать, и Гизелла заплакала.

Детский плач раздражал Домета. Вдохновение как рукой снимало. Да и то, что он не работал, не прибавляло вдохновения: семью кормить-то надо.

В один из таких дней, когда у Домета было особенно скверно на душе, пришел его младший брат Амин и сказал, что есть вакантное место учителя в мусульманской школе, которой заведует отец его старого приятеля. Они пошли к нему. После беседы с Дометом директор предложил ему занять место учителя арабского и немецкого языков с окладом в размере двух фунтов в месяц. У Домета впервые появился твердый заработок, и он воспрянул духом. Но делом всей жизни оставались пьесы, а дома не было условий, чтобы их писать. Сначала Домет по привычке пытался писать в кафе, но быстро понял, что он не в Европе. Там ему никто не мешал. Тут к нему все время подходят знакомые: одни спрашивают, как дела, другие интересуются успехами своих детей. Увидев его с блокнотом, все задают один и тот же вопрос: «Никак новую пьесу пишете?» Кончилось тем, что Домет снова начал писать дома, а в кафе ходил только, чтобы встречаться с друзьями.

Среди друзей были и евреи из местной интеллигенции: адвокат Авраам Вейншал, учитель реальной гимназии Меир Хартинер и популярный в городе гинеколог Элияху Урбах, который сам принимал роды у Адели. С ними всегда было интересно беседовать, потому что они много видели, много знали и, что важнее всего, смотрели на все еврейскими глазами, вводя Домета в новый, незнакомый ему мир. Вейншал любил вспоминать о юношеских годах сионистской борьбы на Кавказе и в Швейцарии. От него Домет впервые услышал о сказочно красивом городе Баку, где евреи всегда ладили с мусульманами. Хартинер был неисчерпаемым источником историй о еврейском заселении Эрец-Исраэль, как он называл Палестину. Но ближе всех Домету был доктор Урбах — выходец из Германии, который во время войны сражался в немецкой армии. Батальонный врач на французском фронте, он открыл полевой госпиталь в хижине, которую назвал «Вилла Хайфа». Домет был потрясен, узнав, что в этой «Вилле Хайфа» под артиллерийским обстрелом доктор Урбах написал книгу «Пророчество», посвященную библейским пророкам. «Еврейские пророки, — шутил Урбах, — спасли немецкого офицера от французской пули».

Обычно друзья встречались в конце недели в кафе на улице Бальфура, где играл оркестр Дунаевского.

Однажды Вейншал сказал Домету, что у этого Дунаевского есть младший брат в России, который играет на пианино.

— Ну, что ж, — усмехнулся Домет, — и у меня есть младший брат, который играет на пианино. И даже выступает с концертами.

Потом заговорили о школах. Чем отличается еврейская школа, где преподает Хартинер, от арабской, где преподает Домет.

Домет сокрушался, что его ученики какие-то забитые: смотрят учителю в рот, боятся поднять руку, сидят так тихо, что порой кажется, будто работаешь в пустом классе.

— Вот бы мне такой класс! — позавидовал Хартинер. — А то я иногда сам себя не слышу. Наглецы, конечно, но с перцем, и очень развитые дети.

— А у вас на уроках о политике говорят? — поинтересовался Урбах.

— А что, — сказал Хартинер, — бывает, и о политике. Они же дети. Что слышат дома, о том и говорят. К тому же они — большие патриоты.

— У меня тоже дети говорят о том, что слышат дома, — с заметным огорчением сказал Домет. — А слышат они, что надо… простите, избавиться от евреев. Вы даже не представляете, что им вбивают в голову дома и в школе.

— Как же такое может быть в христианской школе? — спросил Урбах.

— Я не знаю, может ли быть такое в христианской школе, я-то преподаю в мусульманской.

Под разговор друзья заказывали вскладчину бутылку французского вина или ликеру.

— Нам повезло, что вы не мусульманин, Азиз, — подшучивал круглолицый Вейншал, чокаясь с Дометом. — А то не пить бы нам вместе этот божественный ликер.

Домету было хорошо с этими образованными людьми, которые несли просвещение дикому Востоку. Они видели в Азизе друга, а не араба, как и он видел в них друзей, а не евреев.

В Хайфе евреи и арабы жили бок о бок: от главной улицы Халуц до Кармеля — еврейская часть города, на Кармеле и в прибрежной части — смешанные кварталы, в перенаселенном Вади-Ниснас, по соседству с Немецкой колонией — арабы-христиане и в нижнем городе — мусульманская беднота. Арабы-христиане были богаче арабов-мусульман. Такие кланы, как Бутаджи, Тума и им подобные, владели обширными земельными участками, вели европейский образ жизни и детей отправляли учиться в Европу.

Как раз в Хайфе и появился первый еврейско-арабский профсоюз. Но если евреи хотели бороться за улучшение условий труда, то со временем арабы все больше и больше хотели бороться с евреями. Дело в том, что арабская беднота из окружающих городков и деревень, составлявшая главную и дешевую рабочую силу, со страхом смотрела на прибывающих в Хайфу евреев, вытеснявших арабов с рынка труда.

А прибывающие из разных стран евреи начинали строить заводы — стекольный, цементный, мукомольный, не говоря уже о созданной бывшим русским революционером Пинхасом Рутенбергом Электрической компании, куда арабов вообще не брали. Борьбе арабов против евреев за рынок труда способствовало и то, что городской голова Абд эль-Рахман эль-Хадж евреев просто не любил. А тут еще появилась Декларация Бальфура, даровавшая евреям Национальный очаг в Палестине. Против нее в городе прошло несколько демонстраций. Мусульманские проповедники призывали арабов создать свое правительство, свергнуть власть англичан и аннулировать Декларацию Бальфура. Состоялась арабская демонстрация и против визита Уинстона Черчилля, и на ее фоне местный муфтий довел своими проповедями антиеврейские настроения до такого накала, что арабская толпа двинулась к площади Хамра бить евреев. Но ее встретила английская полиция, открывшая огонь на поражение. Двое арабов были убиты. Остальные разбежались, успев по дороге избить нескольких евреев. Во время похорон убитых арабов в городе были закрыты все арабские магазины.

В такой обстановке арабы и евреи начали готовиться к выборам в городское Законодательное собрание.

Азиз Домет был далек от политики. После Берлина Хайфа казалась ужасно провинциальной. Большинство евреев, конечно кроме выходцев из Германии и его соседей из Вади-Ниснас, не носят галстуки; на весь город всего два банка — «Англо-палестинский» и «Барклис», один кинотеатр «Ора», он же — «Народный дом», и три кафе, из них два — еврейских и одно — арабское. Ни кабаре, ни настоящих театров, одним словом — провинция. Но Домет не сомневался, что со временем трудолюбие евреев-мечтателей превратит захудалую Палестину в часть Европы, а Хайфу — в Баку. С другой стороны, провинциальный уклад жизни позволял сосредоточиться на работе. Нет, не в школе, конечно, где он поневоле морщился, когда ученики произносили немецкие слова, а заработка едва хватало, чтобы прокормить семью. Оживал Домет за письменным столом после того, как закрывал дверь, чтобы не слышать ни глупостей Адели, ни плача Гизеллы.

Адель хотела богатой жизни, вечно жаловалась, ходила надутая.

— Ты разве не видишь, что я донашиваю старье, которое привезла из Берлина? Ты же мне еще ни одного платья не купил!

— Вот и донашивай. Сама же говорила, что отец тебя так воспитал.

— Ты что, издеваешься? Мне тут и выйти некуда, и поговорить не с кем. Хоть бы кто-нибудь по-немецки понимал!

— А доктор Урбах?

— Вот еще, буду я с евреем разговаривать!

— Он же у тебя роды принимал!

— Подумаешь! Это же — его работа. Он за это деньги получает.

— Ну, и дрянь же ты! Все деньгами меряешь!

— Сам ты — дрянь. На папочкины денежки кто позарился?

— Да вы же меня просто надули!

— Ага, значит, я права, значит, ты не на мне женился, а на деньгах, и еще меня дрянью обзываешь! Постой, куда ты? Азиз! Куда ты? Опять к своим евреям? Только с ними все время и проводишь. Все разговоры только о них. Думаешь, тебе от них какая-нибудь польза будет? Черта с два! И не смей хлопать дверью!

Домет пошел к матери, перебирая в голове одни и те же мысли.

«И это — семейная жизнь? Господи, как надоело все время слышать ее крики! Как хочется тишины! Как хочется быть одному!»

— Опять поругались? — с порога спросила мать, взглянув на сына.

Домет опустил голову.

Они сели за стол и начали есть.

— Чего она теперь от тебя хочет?

— Хорошей жизни. Ходить в гости, в рестораны.

— Слава Богу, что соседи ее не слышат.

— Но Адель тоже можно понять. Целый день одна с ребенком, поговорить не с кем. Она же не понимает ни слова по-арабски.

— Могла бы и выучить. А если не выучила, пусть с тобой говорит. Ты — ее муж.

— Со мной она уже наговорилась. Теперь хочет с другими. С тобой, вот. Ты же — ее свекровь.

— Мальчик мой, я уже в том возрасте, когда и учиться бесполезно, и волноваться вредно. Ты же знаешь, что у меня на примете была для тебя другая невеста. И красивая, и хорошо воспитанная, и богатая. Зачем тебе понадобилась немка?

— Ну, мама, что плохого в том, что Адель — немка?

— Плохого, может, и нет, но ты не хуже меня знаешь, что она — чужая.

— А что ты сказала бы, женись я на еврейке?

— Хоть на еврейке, хоть на немке — никакой разницы нет: жениться нужно на своих.

— Может, ты и права.

— А твоя невеста еще не замужем, — оживилась мать. — Поговорить с ней?

— Это еще зачем?

— Затем, что с чужими счастью не бывать. Попомни мои слова. Конечно, Адель родила мне внучку. А лучше бы внука.

— Может, она еще родит тебе и внука.

— А ты этого хочешь?

Домет молчал.

— Что ж ты молчишь, мой мальчик?

— Не хочу врать.

— Мне?

— Себе. Если бы не ребенок, я давно от нее ушел бы.

Мать опустила глаза.

— Как обед?

— Очень вкусно. Как всегда.

Когда Домет вернулся домой, Адель еще не спала.

— Будешь есть?

— Нет.

— Мамаша уже успела накормить?

— Не трогай мою мать.

— А с чего это она меня так возненавидела? Что я ей плохого сделала? Мои родители приняли тебя как сына.

— Чтобы облапошить.

Адель зарыдала.

В постели Домет как бы невзначай прикоснулся к плечу Адели. Плечо дрогнуло. Он прижался к ней. Она застыла. Потом резко повернулась к нему. Он целовал ее заплаканные глаза, а она лихорадочно нашептывала ему на ухо бессвязные слова, прерываемые всхлипами и вскриками. Ночью Адель была лучше, чем днем.

Адель уже заснула, а Домету опять начали лезть в голову всякие мысли. Главным образом — о деньгах.

«Полтора фунта за квартиру… Зеленщик подождет, ничего с ним не случится. За перепечатку рукописи еще не заплатил, а это важнее зеленщика. Новое платье для Адели… Откуда я возьму ей денег на новое платье? Как меня надула ее семейка! Неужели евреи могли бы меня так обмануть? Никогда! Евреи — народ Библии. Господи, как все повторяется. Евреи снова совершают Исход, только не из Египта, а из Европы. Снова идут на Землю обетованную, где им уже ни с кем не придется воевать. А я, слава Всевышнему, живу в это время. Не говоря уже о том, что возвращение евреев на Святую землю ~ это исполнение библейских пророчеств. Я хочу писать о евреях и арабах, перековавших мечи на орала».

x x x

Меир Хартинер с Дометом сидели на лавочке в Бахайских садах.

— Случилось это ровно два года назад, — вздохнул Хартинер, — когда убили Трумпельдора.

— Кого? — переспросил Домет.

— Трумпельдора. Разве вы о нем не слышали? — удивился Хартинер.

— Нет.

— Да что вы! Впрочем, вы же тогда были за границей. Если бы вы только знали, Азиз, что это был за человек!

И Хартинер подробно рассказал Домету об одноруком герое русско-японской войны, который погиб, защищая от арабов еврейское поселение Тель-Хай.

По странному стечению обстоятельств не прошло и нескольких дней, как Домет увидел в «Палестайн пост» заметку под названием «Скандал с памятником Трумпельдору». Тут же была помещена фотография памятника и написано, что скульптор Гордон, новый репатриант из Америки, выставил в Тель-Авиве макет памятника: бюст Трумпельдора в окружении льва, орла и двух детей. «Публике этот макет очень понравился, — писал автор заметки, — но, поскольку не нашлось ни одной общественной организации, готовой взять на себя расходы по установке памятника, разгневанный скульптор разбил макет и отбыл обратно в Америку».

Домет долго всматривался в строгое и скорбное лицо Трумпельдора, в котором в самом деле было что-то если не от льва, то уж точно от орла. Понятно, зачем скульптор добавил детей: они придут на смену Трумпельдору. И хорошо, что он изобразил его в военной форме.

«Хартинер сказал, что у Трумпельдора не было одной руки. Левой или правой? И как он стрелял одной рукой? И когда он приехал из России? Знал ли он древнееврейский язык? Кем были его товарищи, которых он повел в бой? И что за арабы на них напали? Как погиб Трумпельдор?»

В следующую встречу с Хартинером Домет записал все, что тот ему рассказал, и получил адреса людей, лично знавших Трумпельдора.

Домет сам не заметил, как начал писать пьесу «Йосеф Трумпельдор».

6

Авигдор Амеири приехал в Эрец-Исраэль, когда за спиной у него уже были и война, на которой он командовал ротой в австро-венгерской армии; и год русского плена в Сибири, где он выучил русский язык, включая отборный мат; и два года жизни в Одессе в самый разгар гражданской войны; и один довоенный сборничек стихов, изданный еще в родной Венгрии под тогдашней его фамилией Фойерштейн, а в руках — целый чемодан рукописей. Зная иврит, он начал работать в газете «ха-Арец».

Как-то раз редактор предложил ему съездить в Хайфу.

— Есть там один интересный араб.

— Араб? — переспросил Амеири.

— Да. Он написал пьесу о Трумпельдоре.

— То есть как? Почему о Трумпельдоре?

— Вот и я удивился, но не все же арабы — враги.

— А я думал, все.

— Нет, как видите, бывают исключения, и он — одно из них. Вот вам рукопись, почитайте, поговорите с этим арабом, его зовут Азиз Домет, а потом напишите статью.

Амеири взял рукопись. В ней было сорок пять страниц убористого текста на немецком языке, написанного каллиграфическим почерком.

Вернувшись домой, Амеири начал читать. Драма в трех актах. На великолепном немецком араб описывал последний день жизни еврейского героя Йосефа Трумпельдора, который погиб совсем недавно, и эта рана еще не зажила.

Чем больше Амеири читал, тем больше росло его удивление: Азиз Домет восхищался Трумпельдором так, как если бы героем был не еврей, а араб.

Отчаянно смелый солдат, борец за сионизм, пожертвовал своей жизнью, защищая от арабов еврейское поселение Тель-Хай. Не менее поразительно и то, что союзниками Трумпельдора были галилейские арабы во главе с вымышленным молодым шейхом Абдар-Раифом, который относился к евреям, как к братьям. Трумпельдора и Абдар-Раифа пытается поссорить некий иностранный офицер, надо полагать — английский, но ему это не удается. Шейх влюблен в красавицу Двору, которая не отвечает ему взаимностью, но это не мешает шейху произносить пламенные речи о необходимости строить новую Палестину рука об руку с евреями. И Трумпельдор, и шейх написаны очень живо. Во втором акте перед зрителями проходит жизнь киббуца, члены которого все душевные силы отдают работе и личная жизнь отходит на второй план (очень верно подмечено). Члены киббуца мастерят хупу[4] для Трумпельдора с Саррой. Дойдя до этого места, Амеири невольно усмехнулся, потому что об увлечениях Трумпельдора ходили легенды, но ни одной девушке так и не удалось завлечь Осю под хупу. Третий акт — поселение окружают несколько сотен арабов: они требуют открыть ворота, чтобы провести обыск. Бой, в котором погибают и Трумпельдор, и шейх Абдар-Раиф.

Закурив и походив по комнате, Амеири перечитал пьесу еще раз. В ней, правда, была некая наивность, но она только украшала пьесу. Грешила пьеса и схематичностью: герои все как один — пламенные идеалисты и по большей части говорят лозунгами. Но автор сумел передать атмосферу. Он явно понял, как важно, чтобы у народа был свой герой. Мысль о необходимости союза между евреями и арабами делала пьесу из ряда вон выходящей: так в Эрец-Исраэль еще никто не писал. А писать так нужно. И даже очень.

С таким мнением Амеири поехал в Хайфу, после чего опубликовал статью, в которой, в частности, писал: «Мы гуляли с Азизом Дометом и видели наших идеалистов за тяжелой работой, но не теряющих задора. Домет восторгался тем, что новые дома вырастают на нашей земле как грибы. Он попросил меня, чтобы столь дорогую для него пьесу „Трумпельдор“ перевели на иврит, и я взял на себя этот труд, вернее, счел своим приятным долгом сделать перевод. Пьеса заслуживает того. Может, имеет значение и то, что автор — не еврей. А возможно, еще и то, что Домет смотрит на все происходящее в нашей жизни как на процесс возрождения двух семитских ветвей, который он считает невозможным без братской дружбы еврейского и арабского народов, и поэтому не замечает той клокочущей вражды, которую политики сеют между ними».

Статья редактору понравилась.

— Как он выглядит, этот ваш Домет?

— Похож на Луначарского, — засмеялся Амеири.

— На кого?

— На русского министра. Никогда не видели? Ну, тогда… чем-то напоминает Вейцмана.

— Да что вы?

— Только волос на голове побольше.

— Какой же это Вейцман, если волос побольше? — засмеялся редактор. — Ну, а что вы скажете о нем как о человеке?

— Христианин. Исполнен любви и сочувствия ко всему человечеству, но особенно к своему народу и к нашему.

— А как к нему относятся арабы?

— Не любят его.

— Иначе и быть не может. Надо надеяться, что ему не придется бежать за границу и что его не убьют, — сказал редактор.

— Вы думаете, и до этого может дойти? — спросил Амеири.

— А вы так не думаете? — ответил редактор вопросом на вопрос.

— Что же будем делать с его пьесой? Она ведь действительно неплохая.

— Свяжитесь с Снльманом…

— А кто такой Сильман?

— Ах, да, вы еще не знаете нашу тель-авивскую богему. Он — редактор журнала «Зеркало». Сильман устраивает у себя дома чтения с чаепитием. Скажем, литературный салон. Собираются там наши мэтры и непризнанные гении, читают друг другу свои шедевры, обсуждают их. Пьеса Домета, правда, на немецком, но думаю, это не будет помехой. А экзотика какая! Араб написал пьесу о Трумпельдоре, да еще и по-немецки! Пожалуй, я сам позвоню Сильману, а вы договоритесь с Дометом.

х х х

В литературном салоне Сильмана собралось десять человек: сам хозяин — важный чернобородый Сильман; его увядающая жена-поэтесса, все еще строящая из себя капризную девочку; поэт-ниспровергатель в комбинезоне строительного рабочего на голом теле; двое литературных критиков, для которых литература кончилась на Шекспире; пожилая писательница — автор назидательных рассказов для детей и юношества; эссеистка, пытающаяся связать философию Толстого с религией бахаизма; популярный газетный фельетонист; профессор истории, мечтающий опубликовать свой бесконечно длинный роман о Герцле; и, наконец, рыжеволосая молодая писательница — автор скандального романа о свободной любви среди киббуцной молодежи. За ней ухаживали все мужчины в салоне Сильмана.

Осмотрев богему, Амеири подсел к молодой писательнице:

— А поесть тут дают? — спросил он шепотом.

— Вы здесь впервые? — тоже шепотом спросила она.

— Да.

Сильман поднялся с председательского места и осмотрел присутствующих:

— Дамы и господа…

— Еды не будет, только чай с вареньем. Вы — писатель? — наклонившись поближе к Амеири, прошептала молодая писательница.

— Еще нет, но очень хочется им стать.

— Тсс, вы мешаете, — зашикали со всех сторон.

— Дамы и господа, — повторил Сильман, — позвольте преподнести вам приятный сюрприз. Сегодня нас почтил своим присутствием известный арабский драматург… — Сильман заглянул в приготовленную бумажку, — Азиз Домет.

Гости посмотрели в дальний угол, где сидел хорошо одетый, черноглазый, смуглый человек, и вежливо зааплодировали. Мадам Сильман наградила Домета сияющей улыбкой, а молодая писательница опять тихонько спросила Амеири.

— Вы знаете этого арабского драматурга?

— Это я его сюда и привел, — ответил тот.

— Господин Домет, — продолжал Сильман, — прочитает нам отрывки из своей новой пьесы «Йосеф Трумпельдор».

По комнате прошел легкий гул удивления.

— Пьеса написана по-немецки, но, насколько я знаю, все присутствующие владеют этим языком.

Раздалось дружное: «Да, да».

— Прошу вас, герр Домет. Это место для вас, — он показал рукой на кресло, обитое плюшем. — Располагайтесь. Вода — на столике рядом.

Подавляя нервную улыбку, Домет встал, поклонился, прошел к своему месту, уселся поудобнее и раскрыл рукопись.

— Господа, я прочитаю вам отрывок из первого акта.

«Картина первая. Арабские повстанцы угрожают еврейским поселениям в Верхней Галилее. Трумпельдору поручено организовать оборону поселения Тель-Хай. На сцене — Трумпельдор и Двора. Они стоят у задника, на котором нарисован фасад дома, и говорят по-русски.

Трумпельдор: Сколько у нас оружия?

Двора: Не считая твоего маузера, один пистолет и два ружья.

Трумпельдор: Мало. Для настоящей обороны нам хотя бы еще три ружья.

Двора: Что же делать?

Трумпельдор: Надеяться на помощь твоего шейха.

Двора (обиженно): Он такой же „мой“, как и твой.

Трумпельдор: Но он же в тебя по уши влюблен.

Двора: Ну и что? А я, может, в тебя по уши влюблена.

Трумпельдор: Двора, перестань. Ты же знаешь, мы с тобой товарищи по оружию. А без шейха мы Тель-Хай не защитим.

Двора: Ну, какая на него надежда, он же — араб.

Трумпельдор: Как тебе не стыдно! Неужели ты думаешь, что все арабы — враги?

Двора: А ты так не думаешь?

Трумпельдор: Эх, Двора, Двора! Сколько мне еще с тобой работать, чтобы ты поняла: эта земля и наша, и арабов. Так что жить нам с ними вместе…».

Время от времени вытирая пот со лба, Домет дочитал отрывок до конца, выпил воды и сказал:

— А теперь — последняя картина из третьего акта.

«Тель-Хай. Рядом с домом сидят Трумпельдор, Сарра, Ицхак, Натан, Зеэв, Залман, Двора, Яаков.

Трумпельдор: Нам нужны люди, готовые отдать жизнь за Эрец-Исраэль. Мы должны создать новое поколение, у которого не будет личных интересов — только общественные. Железо, из которого можно выковать все, что нужно для нашей родины. Нужен винтик — я готов им быть. Нужно землю копать? Буду копать. Стрелять? Буду стрелять. Я готов на все, что нужно родине. На любой приказ — один ответ: готов.

Ицхак: Но как же тогда…

Раздается выстрел. Все вскакивают. Арабские повстанцы у входа в Тель-Хай.

Трумпельдор: Тревога! По местам!

Поселенцы разбегаются по своим постам.

Сарра: Ося, не открывай ворот. Они всех убьют.

Трумпельдор: Нас так просто не убьешь. Натан, пойди, переговори с их главарем.

Натан идет к воротам и переговаривается с арабами.

Натан (кричит): Их командир хочет, чтобы вместе с ним впустили еще шесть человек.

Трумпельдор: Впустить. И держать на мушке. Если что, по моему приказу открыть огонь.

Как только Натан открывает ворота, толпа арабов с криками врывается внутрь.

Трумпельдор: Огонь!

Двора: Ося, они нас окружают!

Слышны выстрелы, разрывы гранат. Трумпельдор падает, раненный в живот.

Натан: Осю ранили! Осю ранили!

Зеэв: Надо перенести его в дом.

Натан: Мы с Залманом его перенесем, а ты нас прикрой.

Под огнем они переносят Трумпельдора в дом.

Трумпельдор: Где арабы?

Залман: Мы их отогнали к воротам.

Трумпельдор: Сколько у нас убитых?

Залман: Двое. Яаков и…

Трумпельдор: Говори!

Натан (смотрит в сторону): Двора.

Трумпельдор: У меня в сумке — две гранаты. Возьми, Натан, и — живо на свой пост.

Натан берет гранаты и убегает.

Залман (выглянув в окно): Зеэва убили.

Взрывы гранат, крики, ржание лошадей. Вбегает Ицхак.

Ицхак: Арабы удирают! Мы победили! Ося, мы победили!

Залман: Ося, ты слышишь? Мы победили! Ося, ты слышишь? Ося!

Ицхак (тихо Залману): Ося умирает.

Трумпельдор: Хорошо умереть за родину».

Публика громко зааплодировала, а пожилая писательница крикнула: «Браво!»

Сильман пожал руку Домету, выдержал паузу и обратился к присутствующим:

— Ну-с, кто хочет высказаться?

Первой вскочила мадам Сильман. Чуть шепелявя, она стала хвалить героический дух пьесы. Особо отметила, что автор нашел место и для ярких женских образов, что только украшает пьесу.

За ней поочередно выступили литературные критики. Они подчеркнули правильное соотношение положительных и отрицательных героев, а также удачное построение сюжета и конечно же блестящую концовку.

Поэт-ниспровергатель начал было критиковать бесцветность главного героя и скучные монологи — «живые люди так не говорят», но его перебила пожилая писательница:

— Что вы такое, простите, болтаете! — она бросила на Домета обожающий взгляд. — Господин Домет обессмертил нашего героя. Обессмертил! Это больше, чем пьеса. Это — памятник Трумпельдору.

С пожилой писательницей полностью согласилась эссеистка, заявив, что по глубине философского осмысления еврейско-арабских отношений эта пьеса выделяется среди всего, что было написано до сих пор на всех известных ей языках.

— А сколько языков вы знаете? — не без ехидства спросил поэт-ниспровергатель.

— Три, — ответила эссеистка, — а вы?

— Господа, — вмешался Сильман, — мы же не в детском саду. Кто еще хочет высказаться?

Фельетонист похвалил Домета, но отметил, что действие пьесы развивается не так энергично, как хотелось бы, и кое-какие монологи следовало бы сократить.

— Это ваши фельетоны нужно сокращать, — беззлобно пробасил профессор истории. — Неужели вы не понимаете, что пьеса — не газета. Ее играют. А вы знаете, герр Домет, — обратился он к Азизу, — вам удалось уловить нечто, присущее только нашим первопроходцам. Они ведь и впрямь готовы умереть за эту землю, чего нельзя сказать о нашей богеме. О присутствующих, разумеется, не говорят.

Сильман постучал председательским молоточком и перешел к заключительному слову:

— Безусловно пьеса господина Домета в общем производит благоприятное впечатление, — начал он, — но…

Тут молодая писательница, которая молчала во время всего обсуждения, тряхнула рыжей копной и громко перебила:

— Пьеса господина Домета без всяких «но», «в общем» и «в частностях» производит замечательное впечатление.

— Я попросил бы не перебивать меня, — Сильман недовольно постучал молоточком. — В пьесе есть погрешности.

— Вы у всех выискиваете погрешности, — снова ввернула молодая писательница, — только в стихах вашей жены их нет.

— Вы… вы… — в ярости задохнулся Сильман.

— Как вы смеете? — пискнула мадам Сильман.

— Я-то смею, — парировала молодая писательница. — А вот ваш супруг боится похвалить пьесу, в которой автор посмел написать о наших отношениях с арабами, о чем до него еще никто не писал.

Публика недовольно зашумела.

Молодая писательница повернулась к Амеири:

— Познакомьте меня с вашим другом.

— А я и с вами еще не знаком.

— Ах, да, — она протянула ему руку. Ее крепкое рукопожатие говорило о весьма решительном характере. — Лина Гельман.

— Авигдор Амеири.

— Вот мы и познакомились. А теперь представьте меня вашему другу.

Амеири подозвал Домета, собиравшего листы рукописи.

— Азиз, у вас уже есть поклонница, — сказал он, когда Домет подошел.

Удивленный, Домет церемонно поклонился. Ему улыбалась очаровательная женщина. Волосы цвета заходящего солнца, на тонком лице — густые черные брови почти сходятся на переносице, во взгляде что-то дикое. Зеленые глаза не подведены, на щеках нет румян. Нос с еле заметной горбинкой, большой рот с полными ярко-красными губами, на стройной шее — тонкая золотая цепочка.

Домет хотел поцеловать ей руку, но она ее отдернула.

— Это — филистерство. И ваш галстук тоже.

Домет не понял, почему его обычный жест вежливости и галстук — филистерство.

— Простите, фрейлейн…

— Лина.

— Азиз…

— Домет. Я запомнила.

— Можно просто по имени.

— А я всегда мужчин называю только по имени. Правда, Авигдор? — расхохоталась Лина.

Амеири добродушно развел руками и пошел пить чай с вареньем.

— Итак, Азиз, где вы живете?

— В Хайфе.

— Но ведь сейчас уже за полночь.

— Я переночую у Авигдора.

— Лучше у меня. Я снимаю комнатку недалеко отсюда. И водка есть. Вы пьете водку?

— Не пробовал.

— Вам понравится. Пошли?

Последним, кого увидел Домет, был Амеири, который, кивнув в сторону Лины, всем своим видом выражал, как он рад тому, что первый литературный вечер Домета завершился успехом.

x x x

Тяжелая приморская влажность облепила их, как только они вышли от Сильмана. Прохожих на улицах почти не было. Зато чуть ли не на каждом балконе люди играли в карты, в домино, в лото, пили чай и громко смеялись. Мускулистые парни с закопченными лицами асфальтировали улицу. Из темноты доносилась песня на русском языке. Моря не видно, но оно совсем рядом.

«Вот искупаться бы сейчас нагишом! Моя спутница, пожалуй, не отказалась бы».

Домет вынул платок и вытер лицо и шею. Ему захотелось пить. Он покосился на декольте Лининого платья.

— У вас красивая цепочка.

— Спасибо. Я ею очень дорожу. Бабушка подарила, — она дотронулась до цепочки.

— По-моему, на ней висят две еврейские буквы, — сказал Домет.

— Верно. Буквы, «хет» и «йод». Из них состоит слово «хай», «жизнь», и они приносят счастье.

— Всего две буквы, и целая жизнь?!

— Бывает, на целую жизнь и одной буквы слишком много.

— Когда вы приехали в Палестину? — спросил Домет.

— Пять лет назад.

— Из Германии?

— Нет, из России.

— Но у вас прекрасный немецкий.

— Моя бонна была немкой.

— Она тоже приехала с вами?

— Нет, она уже умерла. Но, будь она жива, обязательно приехала бы. В юности она побывала в Палестине, и ей тут очень понравилось.

— А вам тут нравится?

— О Палестине нельзя сказать «нравится». Нравитесь мне вы.

— Вы мне тоже.

— Разумеется. Не нравилась бы, не пошли бы ко мне ночевать.

— Вы плохо знаете мужчин.

— Я плохо знаю?! Да я их вижу насквозь. Поэтому и не могу ни с одним оставаться дольше недели.

— Так я, значит, на неделю?

— Ну, зачем же так надолго. На ночь. Вы шокированы?

— Откровенно говоря, да.

Лина расхохоталась.

— Вот мы и пришли. Только тихо-тихо, хозяев не разбудите.

Они прошли через маленький садик, где стоял терпкий запах каких-то ночных цветов, поднялись на второй этаж по полутемной лестнице и остановились перед дверью с начищенной до блеска медной табличкой «Профессор, доктор М. Фляйшер». Лина приложила палец к губам, вынула из сумочки ключ и осторожно повернула его в замочной скважине. Потом взяла Домета за руку и, не зажигая свет, на ощупь повела по коридору. Как поводырь — слепого. Его губы почти коснулись ее отброшенных назад рыжих волос. Не успели они сделать и нескольких шагов, как споткнулись обо что-то, и раздался страшный грохот. Потом наступила тишина, и послышался женский голос:

— Опять эта девка кого-то привела, — раздраженно сказала женщина.

— Если бы не ее деньги, — ответил усталый мужской голос, — тебе пришлось бы и сейчас мыть полы у соседей.

Линина комната была освещена лунным светом. Аккуратно застеленная кровать с никелированными шарами, небольшой стол, небольшой буфет, полка с книгами, занавеска на веревочке вместо платяного шкафа…

— Хозяйка нарочно ставит корыто по дороге в мою комнату, — засмеялась Лина. — Иначе как бы она знала, когда я прихожу. Да вы раздевайтесь. Снимите пиджак, галстук.

Она вынула из буфета бутылку водки и два стакана.

— За встречу, — подняла она свой стакан не чокаясь.

Домет снова почувствовал себя слепым, который идет за поводырем. Фрейлейн Лина выделялась из тех женщин, которых он знал: податливых турчанок, страстных сириек, нежных ливанок. И для нее он — «мужчина на ночь». Но это даже забавно: женщина поменялась ролями с мужчиной. Что ж, готовая роль для будущей пьесы. Он посмотрел на Лину. Эта русская женщина походила на какую-то странную птицу, которая не боится людей.

— Раздевайтесь, Азиз, — Лина налила себе второй стакан, — а то скоро ночь кончится. И пейте, это — хорошая водка. Я ее купила у арабов… — она осеклась, но тут же поправилась: — Я имею в виду, в Яффо.

Домет промолчал.

— А вы в самом деле араб, Азиз?

— Разумеется.

— У меня еще никогда не было араба.

— А у меня — еврейки.

— Вот и сравним!

Она толкнула его на постель, и он полетел в какую-то пропасть, а в голове грохотало корыто.

7

Раскрыв очередной номер «Зеркала», Амеири в сердцах выругался по-русски. Этот сукин сын Сильман, который воображает, что говорит по-немецки, напечатал разгромную рецензию на пьесу Домета. Слава Богу, Домет не читает на иврите, но до него рецензия конечно же дойдет: доброжелателей у нас — хоть отбавляй. Нет, этого так оставить нельзя.

Ответ Амеири был опубликован через два дня:

«В последнем номере „Зеркала“ его редактор почему-то выступил в роли литературного критика. В связи с этим хотелось бы ознакомиться с критическими работами господина Сильмана, опубликованными до его приезда в страну. А еще больше хотелось бы понять, как можно критиковать пьесу, которая не переведена на иврит! У драматурга Азиза Домета есть немало пьес, некоторые шли на больших сценах Берлина и Будапешта. Немецкая критика называет господина Домета „новым классиком“. Только у себя на родине господин Домет подвергается нападкам своих соплеменников за то, что относится к евреям, как к братьям. Мало этого, так на него набросился и господин Сильман. Где логика? Вернее, где тут собака зарыта?»

Сунув в карман газету со своей статьей, Амеири зашел в знакомый подвальчик возле базара Кармель, где подают холодное бочковое пиво — единственное утешение в такую жару.

Амеири жадно принялся за пиво, когда у его столика как из-под земли вырос поэт-ниспровергатель, завсегдатай салона Сильмана. Нечесаные волосы, мутные глаза и многодневная щетина свидетельствовали о том, что под воздействием водки на него опять нашло вдохновение. В миру поэта звали Хаим Кац, а он себе выбрал имя и фамилию Авот Исраэль, что в переводе значит «праотцы Израилевы». Облачен он был в неизменный комбинезон, а в руке держал газету со статьей Амеири. Авот подошел к столику и швырнул на него газету.

— Вы сошли с ума!

— И каким образом вы об этом узнали? — насмешливо спросил Амеири.

— Прочитав ваш опус о нашем благодетеле Сильмане. Вас же теперь на пушечный выстрел не подпустят к его салону! А уж от ваших произведений Сильман камня на камне не оставит. Можете не сомневаться.

— Экие страхи, — расплылся в улыбке Амеири: пиво было что надо. — Я на фронте на русских в атаку ходил и то не боялся.

— Подумаешь, — презрительно протянул Авот. — То на русских, а это на Сильмана! Кто вы, и кто он! Он же вас в порошок сотрет. И чего лезть на рожон? И ради кого? Ради какого-то араба! Графоман ваш араб! Хочет на евреях въехать в литературу. Да еще вокруг Лины увивался. Я за ней уже полгода ухаживаю.

— Ах, вот оно что! — засмеялся Амеири. — Отелло, оказывается, ревнив!

— Да, я ревнив, — обозлился Авот. — И вообще, считаю, что незачем путаться с арабами.

— А как же интернационализм?

— Я был и буду интернационалистом, — Авот гордо поднял голову.

— В таком случае, как вы допускаете, чтобы мы, евреи, столько натерпевшиеся от антисемитов, относились к арабам, как к нам — антисемиты?

— Ой, оставьте эти лозунги! Чем прославлять араба, лучше написали бы хвалебную рецензию на мой новый сборник «Человек — это я».

— Людовика перефразируете? — язвительно поинтересовался Амеири.

— Какого еще Людовика? — насторожился Авот.

— Короля Франции.

— Но-но! Ко-ро-ля! Да я в России царя свергал. — Авот так размахивал руками, что чуть не сбросил со столика кружку.

— Может, пива хотите? — предложил Амеири пришедшему в экстаз Авоту.

— О, благодарствуйте! — Экстаз как рукой сняло. — Вы — человек с большой буквы.

— Еще бы! «Человек — это я», — беззлобно засмеялся Амеири, сделал знак хозяину, и тот принес еще одну кружку.

Авот схватил ее обеими руками и не выпустил, пока не допил до дна.

— Да, человек — это вы, а Сильман — дерьмо, — изрек он после того, как перевел дыхание.

— Помилуйте, — удивился Амеири, — вы же только что назвали его благодетелем.

— Ну, назвал. Я и вас сейчас так назову. Хотите? Нет, вы скажите, хотите?

— Не хочу, — Амеири встал. — Ваш Сильман в самом деле — дерьмо, так ему и передайте. А про Азиза Домета вы еще услышите. Европу он завоевал, завоюет и Эрец-Исраэль.

х х х

В тот год в Эрец-Исраэль выдался особенно жаркий июль, и жители Тель-Авива спасались в каждой луже, не говоря уже о Средиземном море. Может, поэтому купающиеся не сразу заметили, что им выпала честь войти в морские воды вместе со своим любимым и первым мэром Тель-Авива Меиром Дизенгофом.

Вот и самому мэру в этот день было так жарко, что он пошел купаться в чем мать родила.

Эту пикантную историю засвидетельствовал в служебном рапорте полицейский Натан Кливерицкий:

«Находясь на тель-авивском пляже, я увидел господина Дизенгофа. Он входил в воду без купальных штанов, оставив на берегу полотенце, которым был обмотан. Когда я подошел и спросил господина Дизенгофа, почему он без купальных штанов, он только поглубже залез в воду. Я стоял на берегу и ждал, пока он выйдет. За это время ко мне подошли господа Френкель Иехуда и Надиви Шмуэль и пожаловались на непристойное поведение мэра. Когда господин Дизенгоф вышел из воды, я спросил его еще раз, почему он приходит на пляж без купальных штанов, и добавил, что на него поступила жалоба. На это господин Дизенгоф ответил, что в следующий раз он принесет купальные штаны и на этом считает инцидент исчерпанным».

А всего за месяц до этого «инцидента» Дизенгоф добился от мандатных властей, чтобы в первом еврейском городе Тель-Авиве была первая еврейская полиция. Она была создана в составе одного офицера, одного сержанта и двадцати рядовых. На заседании муниципального совета было решено выделить бюджет на ее содержание. Остававшихся от жалованья полицейским денег хватило на два ружья.

В распоряжение начальника еврейской полиции Хаима Гальперина был предоставлен черный мотоцикл, и он гонял на нем по городу, производя сильное впечатление на девушек, которых катал при исполнении служебных обязанностей.

По субботам все приказы в еврейской полиции отдавались только на иврите, а в остальные дни недели — на иврите и на английском.

Первая задача полиции состояла в том, чтобы извозчики зажигали по вечерам фонари на своих фаэтонах. Вторая — в том, чтобы, по возможности, предупреждать случаи самоубийств, вызванных тяжелым материальным положением новых репатриантов, особенно тех, кто решал утопиться в море. Третья — в том, чтобы сопровождать высокопоставленных гостей, если таковые появятся.

Высокий гость появился в том же году: в Тель-Авив приехал Черчилль. К его приезду Дизенгоф велел воткнуть в песок несколько пальм. Поначалу все шло как по маслу. Еврейские полицейские лихо гарцевали вокруг Черчилля на заранее арендованных лошадях, но, когда фаэтон с английским министром случайно задел пальму, та свалилась на землю.

Черчилль вынул изо рта сигару и, подмигнув Дизенгофу, сказал:

— Без корней ничего не получается.

Дизенгоф решил, что Черчилль прав, и евреи начали пускать корни.

Вслед за первой еврейской полицией в Тель-Авиве появилась первая еврейская проститутка Ляля. Она приехала из Киева с матерью, и они вдвоем открыли первый еврейский публичный дом. Среди новых репатриантов было много холостяков, на которых Ляля быстро сделала хорошие деньги. Первая еврейская полиция закрывала глаза на первый еврейский публичный дом, потому что перед ним часто стоял черный мотоцикл.

Вслед за первой еврейской проституткой в Тель-Авив приехал из Варшавы первый еврейский профессиональный жулик по прозвищу «Щука». Он выдавал себя за крупного землевладельца и ухитрился продать богатым американским сионистам, собиравшимся переехать в Эрец-Исраэль, земельные участки на дне моря.

И наконец появилась первая еврейская футбольная команда «Еврейский рабочий». Она состояла из мальчишек, которые после занятий в тель-авивской гимназии «Герцлия» гоняли мяч по песку, а пыльные кактусы служили воротами.

За неимением более достойного противника английские офицеры из иерусалимского «Спортклуба» вызвали гимназистов на дружеский матч, который состоялся в Тель-Авиве.

Трибуны болели за гимназистов, молодежь скандировала: «Ка-ди-ма!», «Ка-ди-ма!», что значит «вперед», но в данном случае — «Бей англичан!».

Амеири от волнения орал «Пасуй, пасуй!» на венгерском. Его сосед орал «Пасуй!» на немецком. А на другом конце поля Авот Исраэль тоже от волнения орал «Даешь, даешь!» на русском. Где-то посередине громыхал густой баритон известного поэта и еще более известного в городе главного врача тель-авивских школ Шауля Черниховского. Он до того разволновался, что чуть не повыдергивал свои запорожские усы.

Среди английских болельщиков сидел секретарь наместника капитан Эндрю Перкинс — высокий, поджарый блондин, с лицом, напоминавшим спелую грушу. Он неодобрительно посматривал то на орущих болельщиков, то на финты гимназистов, пытавшихся в одиночку прорваться к воротам противника.

Перкинс возвращался с матча в служебной машине с двумя штабными офицерами. Разговорились о том, что евреи не играют ни в крикет, ни в гольф, но довольно быстро научились футболу.

— Эти еврейские мальчишки, правда, проиграли, но с очень небольшим счетом. И не из-за отсутствия тренировки, а просто потому, что даже в футбол евреи не могут играть слаженно, — сказал один из офицеров.

— А я был на чемпионате палестинской полиции по боксу, — сказал другой, — и там еврейские констебли наносили своим арабским коллегам такие сокрушительные удары, как будто на кону стояло еврейское государство. В чем евреи действительно сильны, так это в шахматах. На днях бывший губернатор Иерусалима, сэр Рональд Сторрс, сразился с раввином из Петах-Тиквы. Раввин уверял, что выиграл «с Божьей помощью».

— Говорят, евреи — плохие солдаты, — сказал первый офицер, — но мой знакомый генерал, бравший Иерусалим, рассказывал, что еврейский капрал из лондонской бригады проявил отчаянную храбрость, увидев перед собой Иерусалим: в одиночку перебил весь турецкий пулеметный расчет.

— Евреи — идеалисты, — сказал Перкинс. — Они витают в облаках.

— А в боксе евреям до нас далеко, — не к месту заметил второй офицер.

Несколько дней спустя Перкинс в разговоре с адъютантом наместника повторил, что евреи витают в облаках.

— Знаете, Перкинс, — ответил адъютант, — вы правы, но прежде всего они — религиозные фанатики. В голове не укладывается, что такое событие, как празднование дня рождения Его Королевского Величества, по требованию евреев отложили на целых два дня, чтобы оно не пришлось на священную для них субботу! Думаю, ничего подобного арабы не потребовали бы. Хотя кто знает. Наместник разрешил военному оркестру играть в пятницу в иерусалимском городском саду, так к нему явилась мусульманская делегация с протестом: не считаются с их религиозными чувствами из-за интриг сионистов. Пришлось издать приказ, чтобы оркестр играл и по пятницам, и по субботам, и по воскресеньям.

В гнетущей обстановке сплошного наушничества и доносительства капитан Перкинс мог довериться только своему дневнику. Не привыкнув, как его коллеги, топить тоску в виски и не желая завязывать с коллегами дружеских отношений, Перкинс переносил на бумагу свои наблюдения и мысли, которые наверняка не пришлись бы по вкусу его начальству. К тридцати пяти годам он сделал неплохую карьеру и надеялся по возвращении в Англию перейти на дипломатическую службу.

В Иерусалиме квартира у него была казенная, но в ней царил идеальный порядок, который поддерживал арабский слуга Ахмед, изъяснявшийся на чудовищном английском, но понимавший все, что от него требовал хозяин. А тот требовал, чтобы Ахмед каждый день вытирал пыль, в особенности с книг, ничего не перекладывал и не переставлял на письменном столе и следил, чтобы в доме всегда были овощи и фрукты: хозяин был истым вегетарианцем.

Сняв китель и стянув с ног сапоги, Перкинс отпустил Ахмеда, запер дверь и, усевшись за стол, взял толстую тетрадь в сафьяновом переплете с изящным позолоченным замочком — подарок сестры по случаю его отъезда в Палестину. Вручая этот подарок, сестра сказала: «Будешь описывать свою жизнь». Тогда она и не подозревала, что ее наказ будет выполняться.

Перкинс достал из ящика самопишущую ручку и начал писать:

«Евреи считают нас снобами и антисемитами, а арабы — еврейскими прихвостнями. Арабы не могут простить нам Декларацию Бальфура. Лорд Бальфур действительно мог бы сказать в ней несколько слов и об арабах, а не только о создании еврейского Национального очага в Палестине. А евреи не могут простить нам того, что Англия первой изгнала их из Европы. И те, и другие хотят убедить нас в законности своих притязаний на Палестину. Мы их выслушиваем, пишем свои соображения, посылаем шифрованные донесения в Лондон и получаем оттуда указания, по сути повторяющие кесарево „разделяй и властвуй“.

Но евреев разделять не нужно: они и так разделены. Русские евреи презирают немецких, немецкие — русских, сефардские — акшеназских, ашкеназские — сефардских, в чем конечно же сказывается многовековой опыт жизни в разных странах. От моих здешних знакомых евреев я не раз слышал: „Мы не знали, что бывают такие евреи, как эти“ или „Если он — еврей, то я — Папа Римский“. Раньше я почти не сталкивался с евреями и думал, что они все похожи на ветхозаветных пророков, а здесь я вижу, что они не похожи не только на пророков, но и друг на друга: евреи из Германии — светские европейцы, ничего общего не имеют с евреями из России — большевистскими безбожниками. И тех, и других не любят старожилы-сефарды, которым проще ладить с арабами, чем с ашкеназами.

Между арабами тоже нет единства, но, так сказать, по другим линиям размежевания. Простым арабам, кроме лепешки и горсти маслин, ничего не надо. Религиозным вождям нужна власть. Они-то и натравливают толпу своих единоверцев на евреев. А толпа любой национальности пойдет против тех, на кого ее умело натравливают. Вот арабы и не любят евреев. А евреи и не пытаются понять арабов.

Когда лидера сионистов Вейцмана спросили, почему ни один из его соратников не говорит по-арабски, он ответил: „Пусть сначала арабы научатся говорить на нашем языке“. Интересно, какой язык Вейцман имел в виду: его родной русский, его не родной древнееврейский, которым он, к слову сказать, плохо владеет, или английский, на котором этот надменный профессор Манчестерского университета, похожий на Ленина, так изысканно изъясняется.

Нас, англичан, евреи упрекают в снобизме, а сами они крайне высокомерны. Их высокомерие зиждется на уверенности, что они — избранный Богом народ. И неопровержимым доказательством своих прав на Палестину они считают то, что эту землю обетовал им Бог.

Разумеется, арабы и в самой Палестине, и в Египте, и в Сирии так не считают. Особенно в Сирии, где они убеждены, что Палестина — неотделимая часть Великой Сирии, отобранная у нее в 1916 году вследствие злокозненных интриг между Англией и Францией.

Чью сторону поддерживаем мы? Ничью. Последнее свидетельство соблюдения нами неукоснительного нейтралитета проявилось, в частности, в том, что наместник не разрешил арабскому драматургу Азизу Домету посвятить ему свою новую пьесу. Как мне сказали, о ней хорошо отозвалась еврейская пресса.

У нас в канцелярии довольно часто обсуждают наше отношение к арабам и к евреям. Один мой коллега образно сказал, что после двух часов созерцания арабских страданий его тянет к евреям, а после двух часов сионистской пропаганды — к арабам. А наместник не менее образно определил разницу между евреями и арабами: под ермолкой одни мозги, под феской — другие.

Должен признаться, что англоязычные евреи из Европы мне ближе, чем арабы. В оправдание европейских евреев нужно сказать, что они не понимают арабов потому, что никогда не жили с ними. А как раз европейские евреи и составляют сионистское руководство. Своим непониманием они только озлобляют арабов и тем самым объединяют. Современная история еще не знала такого единодушия между арабами-мусульманами и арабами-христианами, когда речь заходит о создании в Палестине еврейского Национального очага.

Любопытно, что европейские евреи хотят воспроизвести в Палестине образ жизни тех стран, откуда они приехали — от польско-русского местечка до Германской империи. Но немецкие евреи хотят построить здесь Германию без немцев, а русские евреи — Россию без русских.

Я спросил Ахмеда, что он думает о евреях, и он ответил: „Они — не арабы“. Что за вздор он несет, удивился я. Разумеется, евреи — не арабы. Но потом я подумал и понял, что он просто выразил отношение арабов к чужакам. Точно так же мы говорим о ком-то „он — не англичанин“.

А в общем-то, если быть до конца откровенным, я устал. Хочу домой. Хочу читать по утрам свежую „Таймс“, а не недельной давности. Мне надоела эта дикая жара и эти дикие люди».

x x x

Разобрав почту наместника, капитан Перкинс зарегистрировал в журнале общее число писем, убрал журнал в ящик стола, закрыл его на ключ, погасил свет и пошел домой, неся под мышкой полученные из Лондона газеты. Придя домой, Перкинс открыл окно, приготовил чай и уселся читать.

В прессе не перестают писать о Палестине. «Английские и американские евреи вкладывают большие деньги в Палестину. Евреи наверняка знают, что в тамошней земле что-то скрыто, иначе нужно допустить, что они выбрасывают деньги на ветер, а это не в их духе».

Перкинс отложил газеты и открыл дневник:

«Ну, что в этой земле может быть скрыто? Нефти тут нет. Золота — и подавно. Об алмазах и говорить нечего. Нет, евреям важна сама эта земля. А полезные ископаемые в данном случае их не интересуют: еврейские мозги принесут больше дохода, чем любые ископаемые. Видимо, потому и решили сионисты заселять Палестину. Думали, арабы отдадут им всю землю за нитку блестящих бус. Но арабы — не индейцы и не папуасы. Это — гордый народ и себе на уме. Да еще как!

Арабы считают, что всех евреев можно убить, а евреи считают, что всех арабов можно купить. Разумеется, и те, и другие заблуждаются. Заблуждается и наместник, который на днях сказал, что есть только четыре возможности добиться покоя в Палестине: выгнать всех евреев, выгнать всех арабов, аннулировать Декларацию Бальфура или поддерживать власть силой штыков. Когда же я спросил его о пятой возможности — о самоуправлении, он сказал, что им можно наделить только арабское большинство. „Лорд Бальфур обещал евреям Национальный очаг? — съязвил наместник. — Вот пусть и греются себе у этого очага. Но они потом захотят, чтоб им дали свое государство, а этого делать нельзя. Будет плохо и им, и нам“. Эту мысль я уже у кого-то встречал. Но у кого? Кто сказал, что евреям нельзя давать свое государство? Там еще есть такие слова: „Будет крайне неразумно дать этой расе обрести свою силу. Если бы лошади знали свою, мы больше не ездили бы на них верхом“. Да это же Марк Твен! Кто еще мог выразить такую глубокую мысль с таким юмором».

Перкинс взял книгу, но читать не хотелось. Перед сном он сделал еще одну запись:

«Начал было ухаживать за машинисткой из Департамента сельского хозяйства с библейской внешностью и с библейским именем Эстер. Пригласил ее в ресторан. Она много ела и мало говорила. Повел ее в концерт. После концерта спросил, не зайти ли нам к ней на стакан чаю. А она в ответ: „У вас серьезные намерения? Если да, я вас познакомлю с моими родителями“. Под каким-то предлогом сбежал. Теперь Департамент сельского хозяйства обхожу стороной».

8

Немецкий художник Герман Штрук переехал в Палестину в начале 20-х годов. Он поселился в Хайфе в двухэтажном каменном доме и пригласил арабского драматурга Азиза Домета, так как хотел написать его портрет. Домет был необычайно польщен. С него никто еще не писал портрета, не говоря уже о такой знаменитости, как Штрук. Домет шел к нему с трепетом.

В студии на втором этаже пахло красками и табаком. Штрук курил трубку. В представлении Домета он никак не походил на художника. Мудрые и очень еврейские глаза под густыми бровями, большой нос, пышные усы, аккуратно причесанная клинообразная борода делали его похожим, скорее, на университетского профессора, на которых Домет насмотрелся в юности. А Штрук оказался религиозным евреем, и все стены у него увешаны портретами евреев. Очень печальных евреев. Печалью веяло и от самого Штрука.

Пока Домет позировал Штруку, они вели неспешную беседу. Точнее, говорил Штрук, а Домет лишь изредка вставлял отдельные реплики: Штруку мешало, когда натура отвлекается.

— Вы спросили, как я решился уехать из Германии. Попробую объяснить, герр Домет. Родился я в Берлине, немецкий — мой родной язык. Во время войны я служил офицером в немецкой армии.

— Да что вы? Трудно поверить.

— Ну, почему же? А вы?

— А я был солдатом в турецкой армии.

— Вот видите, стало быть, мы с вами были союзниками.

— Вы на каком фронте были? — спросил Домет.

— На Восточном. Я много повидал, впервые столкнулся с русскими евреями, которые ни в чем не похожи на немецких. Единственное, что нас объединяет, так это общая молитва «В будущем году в Иерусалиме». В этом и есть ответ на ваш вопрос, как я решился уехать из Германии. Ни один народ не знает, что с ним будет и когда. А евреям назначено свыше и время и место: «В будущем году в Иерусалиме». Конечно, этот «будущий год» может наступить завтра, а может тянуться веками. У меня он растянулся всего на двадцать лет. Я ведь уже был в Эрец-Исраэль, мне тогда было двадцать семь. И все-таки понадобилось еще двадцать лет, чтобы я решился переехать сюда.

— И вы счастливы? — спросил Домет.

— Вполне: я хотел жить здесь, и мое желание наконец исполнилось. Есть у меня и другое желание. Хочу, чтоб евреи и арабы поладили между собой и чтоб между ними был мир на этой земле. Надеюсь, и у вас есть такое желание.

— Вне всяких сомнений, — сказал Домет. — А можно ли спросить, почему на ваших портретах евреи такие печальные?

Штрук оторвался от мольберта и задумчиво погладил бороду.

— Потому что они вынуждены вести двойную жизнь: дома — быть евреями, а на улице — немцами, русскими, короче — походить на хозяев той страны, в которой они живут.

— Кто же их заставляет вести двойную жизнь? — удивился Домет.

— А они по-другому не могут. С веками это стало их вторым естеством. Если же говорить о религиозных евреях, то они печальны по натуре. Кроме того, антисемиты не оставляют в покое ни религиозных евреев, ни нерелигиозных. Если вы посмотрите внимательнее на мои портреты, то увидите, что сквозь печаль у еврея в глазах всегда светится надежда. Еврею плохо всегда, но он всегда помнит про «будущий год в Иерусалиме». Придет время, и еврейская печаль останется только на картинах.

— Вы думаете?

— Не думаю, а убежден. Потому что еврейский Бог, да не оставит Он нас своей милостью, спасет свой народ из галута.

— Что такое галут?

— Это — наше рассеяние по всему миру. Это — наша погибель. И Германия, герр Домет, это — галут, и все остальные страны — галут. Надеюсь, я не замучил вас своими разговорами.

— Да что вы! Я слушаю вас с огромным интересом.

— Разумеется. Вы же — писатель. Первый раз мы приехали сюда с Фридменом. Не читали его?

— Нет.

— А года два назад вышла наша с Цвейгом книга. Цвейга-то вы читали.

— Еще бы! Кто же не читал Стефана Цвейга.

— Нет, я говорю не о Стефане, а об Арнольде Цвейге. Его вы не читали? Обязательно почитайте. Талантливый писатель. И милейший человек. Мы с ним старые друзья.

— Он тоже собирается в Палестину?

— Арнольд Цвейг в Палестину? Нет. В Палестину он совсем не собирается. Мы с ним по этому поводу не раз спорили перед моим отъездом сюда. Он убеждал меня, что наше место в Германии, а я его — что в Эрец-Исраэль. В Германии еще много евреев не сомневаются в том, что их место там. Как они заблуждаются!

— Я согласен с вами, герр Штрук. Евреи должны выполнить библейское пророчество собраться на этой земле. Евреи — великий народ. У меня много друзей среди евреев.

— Мне очень приятно это слышать, герр Домет. Меня пугали тем, что все арабы ненавидят евреев. Я еще не читал ваших пьес, но по вашему лицу вижу, что вы — не только благородный, но и мыслящий человек. Вот я и стараюсь передать это на портрете. Не двигайтесь. Уже немного осталось.

Домет боялся, что он получится таким же печальным, как евреи на портретах в мастерской Штрука, но напрасно: Штрук нарисовал его в профиль, подчеркнул высокий лоб мыслителя, придал всему облику не печаль, а задумчивость, тщательно выписал бородку и сделал его чем-то похожим на Вейцмана.

9

Президент Всемирной сионистской организации, доктор химических наук Хаим Вейцман был в таком восторге, что закричал на всю квартиру:

— Верочка!

— Что случилось? — нехотя оторвавшись от романа, спросила жена из гостиной.

— Верочка, я хочу тебе что-то показать.

Жена отложила книгу, встала, взглянула по пути в зеркало, поправила волосы и вошла в кабинет мужа.

— Верочка! Послушай, какое письмо я получил.

Поджав губы, Вера уселась и приготовилась к обсуждению очередной проблемы сионизма, набившего ей оскомину.

— Ты только послушай!

«Многоуважаемый герр Вейцман, я взял на себя смелость обратиться к Вам и хочу прежде всего представиться. Я — драматург. Написал пьесу о Йосефе Трумпельдоре, хотя я — араб».

— Араб? — переспросила Вера.

— Араб! — воскликнул Вейцман. — В том-то и дело!

— Чудеса в решете, — удивилась Вера. — Что арабу до Трумпельдора? И почему он пишет тебе? Уж не собираешься ли ты пригласить его к нам в гости?

— Не собираюсь, не собираюсь. Но ты только подумай: палестинский араб пишет пьесу о еврейском национальном герое! Да еще теперь когда арабы стараются выжить нас из Палестины, хотя сионистское движение… Верочка, ты куда?

— Дочитывать роман.

Вейцман пожал плечами и задумался.

«Вера с самого начала замужества не проявляла интереса к сионизму, и это не могло не повлиять на наши отношения. Нет, она не оценила жертву, на которую я пошел ради нее. Я же был помолвлен с Соней. Разве легко решиться на разрыв помолвки? Сонечка… Вот, кто понимал значение сионизма? Да, она не была такой привлекательной… — Вейцман покосился в сторону гостиной. — Но как она была ко мне привязана? А Вера в последние годы привлекает меня меньше, чем Хана Ровина. Какая актриса! Какая красавица! Какая женщина! Притронешься к ее руке, так все внутри кипит. И как она на меня смотрит! Будто вот-вот разрешит войти в ее уборную. Пока, правда, еще ни разу не разрешила, но это — дело времени. Женщин я знаю. С женщинами нужно терпение. На них я всегда произвожу неотразимое впечатление. Кроме собственной жены. А ее жеманность, ее повелительный тон, а эти шляпки с перьями! У меня к ним аллергия. Можно подумать, английская королева, а не Вера Кацман из Пинска».

Вейцман поджал губы и вернулся к письму арабского драматурга.

«Письмо этого арабского драматурга — моя козырная карта. И еще какая! Евреи увидят, что среди арабов можно найти союзников, а арабы — что и среди них не все считают сионистов заклятыми врагами. Этого Домета обязательно надо поддержать. Мне ничего не стоит выполнить его просьбу и обратиться за рекомендацией к Зангвиллу. Он — очень известный писатель. Его рекомендация много значит. Когда мы недавно у него обедали, он же сказал, что будет рад помочь сионистскому движению. Напишу-ка я ему не откладывая в долгий ящик».

Вейцман самодовольно прищелкнул языком и сел писать письмо Зангвиллу.

«Дорогой друг!

Позволил себе обеспокоить Вас нижеследующей просьбой от имени выдающегося арабского драматурга, который опубликовал в немецких журналах много, по мнению людей сведущих, интересных произведений. Г-н Азиз Домет (так зовут этого джентльмена), представитель арабской интеллигенции в Палестине, — наш искренний друг. В настоящее время он сталкивается с большими трудностями из-за своих проеврейских настроений, которые он открыто высказывает в арабской прессе. У него есть довольно много пьес, но главное — он написал пьесу о Трумпельдоре. Не будучи достаточно компетентным в драматургии, я позволяю себе передать рукопись этой пьесы на Ваш строгий суд. Если она Вам понравится, не сочтите за труд написать кратенькое предисловие, которое поможет нам опубликовать пьесу по-английски. Заранее благодарю и прошу принять заверения в моем глубочайшем почтении. Хаим Вейцман».

На следующий день Вейцман написал Домету.

«Дорогой друг!

Я долго находился в разъездах, о чем Вы, возможно, знаете из газет, но вчера вернулся и уже обратился к г-ну Зангвиллу с просьбой написать предисловие к Вашей пьесе. Уверен, что она ему понравится. Искренне Ваш Хаим Вейцман».

Спустя неделю Вейцман получил от Зангвилла ответ и тут же написал ему:

«Дорогой друг!

До глубины души тронут Вашим любезным письмом. Премного благодарен за то, что Вы нашли время прочесть рукопись и согласны написать предисловие. Если оно будет готово после моего отъезда в Америку, не откажите в любезности переслать его г-ну Леонарду Штейну, секретарю Сионистской организации. Примите мою искреннюю благодарность и заверения в искренних чувствах».

Вскоре Зангвилл прислал предисловие. В нем он писал, что пьеса о Трумпельдоре заслуживает особого внимания, что «господин Азиз Домет, пишущий по-немецки, воистину далек от немецкой юдофобии» и что этот арабский драматург «спас свой народ от упрека в недостатке великодушия, позволив арабскому герою пьесы умереть за дело национального возрождения евреев». Появление такой пьесы вселяет надежду на то, что «в Палестине будет найдено место для единственного на Земле бездомного народа, который, оказавшись в равных условиях с освобожденными арабами, сможет вновь войти в семью народов».

После отъезда Вейцмана в Америку всю переписку по поводу пьесы Домета взял на себя Леонард Штейн. Он послал Зангвиллу перевод на немецкий предисловия к пьесе «Йосеф Трумпельдор».

В тот же день Штейн отправил письмо и в лондонскую штаб-квартиру Сионистской организации с просьбой позаботиться о публикации пьесы известного арабского драматурга Азиза Домета из Хайфы. Штейн считал, что публиковать пьесу несомненно лучше всего в Германии, тем паче, что она написана по-немецки.

Переговорив с Лондоном, Штейн попросил Домета прислать ему письменную доверенность на ведение дел по публикации и постановке пьесы.

Меньше чем через три недели Домет прислал в лондонскую штаб-квартиру Сионистской организации заверенную у нотариуса доверенность.

Уехавший по делам в Америку Вейцман не забыл своего подопечного. В Нью-Йорке он побывал на спектакле еврейского театра и поговорил с его художественным руководителем Морисом Шварцем о пьесе Домета. Тот попросил Вейцмана передать ему пьесу и пообещал написать свое мнение о ней. Вейцман пьесу передал и через неделю Шварц ответил, что он крайне заинтересован в ее постановке. «Однако над пьесой необходимо поработать. Драматург написал ее с любовью, но этого мало. Поскольку герой пьесы — солдат, готовый умереть за родину, нужно, чтобы эта родина была представлена ярко. Публика захочет увидеть сегодняшнюю жизнь в Эрец-Исраэль во всем ее многообразии, а не события, о которых она знает из газет. В пьесе не хватает драматизма». И далее Шварц предлагал свою помощь в устранении некоторых недостатков.

Месяца через два Домет нашел в почтовом ящике письмо и, прочитав обратный адрес, несказанно обрадовался: ему написал сам Зангвилл. Сам «еврейский Диккенс»!

«Дорогой господин Домет!

Получил Ваше письмо и пьесу, которые Вы столь любезно мне послали. Вы уже знаете о моей высокой оценке Вашего произведения. Она поверьте, писалась не под влиянием Вашей искренней симпатии к моему народу, а от чистого сердца. Мы с вами оказались на удивление единодушны: все, что Вы говорите о былом родстве арабской и еврейской культур, я недавно высказал в статье „Арабская и еврейская культуры“. А посему позволяю себе привести здесь короткий диалог из моей пьесы „Петушиные бои“, где королева беседует с мусульманским муллой:

МУЛЛА:

Крест раскинул свои гигантские руки по всему небосводу, и Полумесяц съежился (…).

КОРОЛЕВА:

Потому что вы (…) отказываетесь от западной цивилизации.

МУЛЛА:

Западная цивилизация! Когда только она даст себе труд познакомиться с нашей цивилизацией? Вы хоть раз были в нашем квартале?

КОРОЛЕВА:

Мои фрейлины против того, чтобы я туда ходила.

МУЛЛА:

Еще бы! Там вы не найдете ни хулиганов, ни курящих и полуобнаженных женщин, ни торговцев вином — только наших сапожников и хозяев кофеен. Они сидят на коврах, никогда не повышают голоса (…) и лишь муэдзин громко созывает на молитву, да еще ученики громко скандируют стихи из Корана.

В нашем квартале люди чисты душой и телом, в нем царят гостеприимство и любовь, в нем все равны — богатый и бедный (…) А нас называют свиньями, которых надо выгнать из Европы! Но Аллах милосерден, Он сделает так, чтобы вы поубивали друг друга и солнце цивилизации, которое взошло на Востоке, зайдет, обагренное кровью, на Западе, только для того, чтобы снова взойти на своей древнейшей земле (…).

Как видите, дорогой господин Домет, те, кто говорят, будто я — враг арабов и хочу изгнать их из Палестины, не правы.

Единственное, чего я хочу, это соглашения, по которому большая часть Палестины должна быть отведена под Еврейский очаг. Большая — только потому, что у Вашего народа уже есть миллионы квадратных миль, на которых он может восстанавливать свою славу. Но, как Вы сами заметили, с людьми трудно говорить, опираясь на доводы рассудка. Тем более я ценю Ваше отношение к моему народу, которое являет собой исключение из правила».

Домет не мог прийти в себя от восторга: «еврейский Диккенс» обращался к нему со словами похвалы.

10

Ободренный поддержкой Зангвилла, Домет сел за новую работу. Как это всегда с ним бывало, в голове пронеслась и исчезла не то мысль, не то какие-то слова, и на сей раз ему захотелось написать роман. Широкое полотно о его жизни и о жизни арабов и евреев в Палестине. Найдется место и для его сокровенных мыслей о кровной близости арабов-христиан с евреями. Название «Огненный столп», этот библейский образ, пришло сразу.

Домет долго размышлял над началом, пока не вспомнил о той картине, которую увидел с палубы подплывавшего к Хайфе парохода, когда он возвращался из Германии.

На берегу пусто. Ни единого домика. И вдруг — прямо в море гора Кармель, и на самой вершине как корона — монастырь. Хайфы еще не видно. Корабль начинает медленно разворачиваться, на севере сверкает Акко, а еще севернее — белая скала Рош ха-Никра. Как в театральных декорациях, на заднем плане — Галилейские горы, а за ними — заснеженная вершина Хермона. Такой пейзаж может только присниться! И вот у подножия горы Кармель появляется Хайфа. По всему телу бегут мурашки от двух слов, которые он твердит про себя и незаметно начинает повторять вслух: «Я дома!» Вот и первая фраза есть. За ней все пойдет как по маслу.

На том же пароходе, на котором из Европы возвращается домой главный герой романа, араб-христианин доктор Раджиб, едут евреи. И мысли Раджиба о родном доме откликаются на их возгласы: «Эрец-Исроэль! Эрец-Исраэль!» Эти евреи еще никогда тут не были, а плачут так, будто тоже возвращаются домой.

Раджиб знакомится на пароходе с еврейской красавицей Авигайль и с первого взгляда влюбляется. Но он теряет ее след в толпе встречающих. А еврею, которого зовут Эфраим, не дают разрешения сойти на берег, и он прыгает за борт, чтобы вплавь добраться до заветной земли.

Домет списывал героя с себя, наделяя его своей биографией. Как и Домет, Раджиб учился в университетах Вены и Будапешта. Как и Домет, по возвращении из Европы он еще на пристани попал в объятия матери и братьев. Как и у Домета, в книжном шкафу просионистски настроенного доктора Раджиба стоят дневники Герцля, «История еврейского народа» Греца, книги Макса Нордау, Мартина Бубера.

В первый же вечер за празднично накрытым столом в доме Раджиба начались споры об отношении к евреям. Их ненавистники твердили, что евреи хотят изгнать из Палестины всех арабов, а их сторонники призывали оценить еврейский вклад в освоение заброшенных земель Палестины. В этой пестрой компании были и те, кто ратовал за насаждение единого арабского языка для всех жителей Палестины, и араб, который гордился тем, что говорит по-французски, «как все образованные люди».

Выйдя к морю подышать свежим воздухом, Раджиб неожиданно сталкивается с Эфраимом, которому удалось-таки доплыть до берега, но он не знает, где спрятаться от английской полиции, которая, не дай Бог, найдет его и вышлет обратно. Раджиб прячет его у себя дома.

Тревога об Эфраиме переходит в тревогу обо всем гонимом еврейском народе, которому нет покоя ни в Европе, ни в Палестине.

Раджиб пишет статью «Десять колен», подобную той, которую в переводе на иврит недавно опубликовал Домет в газете «ха-Арец».

«Когда двадцать пять лет назад состоялся Первый сионистский конгресс в Базеле, даже самый дальновидный политик вряд ли предвидел, какое огромное значение обретет сионизм, появившийся всего два десятилетия назад.

Уже тогда у евреев, рассеянных по всей земле, само слово „сионизм“ вызывало воодушевление. Веками подавлявшееся стремление отстроить Храм вырвалось наружу и укрепило в сердцах верующих уверенность в том, что сбудется пророчество Иезекииля: „…и поставлю среди них святилище Мое на века“. Американские евреи уже измерили Храмовую гору, насколько им это позволили хозяева страны. Восстанавливать святыню будут по образу Храма Соломона. Как гром во время бури, зазвучала над землей страстная молитва воспрянувшего еврейства.

Сбудется, сбудется пророчество Иезекииля!»

После опубликования статьи Раджиба в редакцию пришло восторженное письмо Авигайль с просьбой помочь ей разыскать автора статьи. Редакция выполнила ее просьбу, и счастливый Раджиб торопится к любимой в Зихрон-Яаков. А там его скосила лихорадка. Он попадает в больницу. Авигайль его навещает, и Раджиб просит ее руки. Сначала ошеломленная Авигайль отказывает ему и объясняет, что принадлежность к разным религиям не позволяет им быть вместе. Но любовь побеждает, и Авигайль соглашается стать его женой. В доме Раджиба празднуют помолвку. На следующий день Раджиб вместе с Авигайль идет на Кармель посмотреть на народные гулянья. Там его и настигает нож наемного убийцы-бедуина. Раджиб чувствует, что нож отравлен. Он успевает сказать Авигайль, что прожил жизнь не зря, и умирает.

Домет работал над романом всю весну и все лето. Он посвятил роман Вейцману и послал ему первые пять глав, приложив записку:

«„Огненный столп“ (роман о сегодняшней Палестине) я пишу кровью моего сердца. Прежде всего я пытаюсь рассказать о возвращении рассеянных по миру детей Израилевых в страну праотцов».

Вейцман был тронут посвящением и оценил идеологическую направленность романа. Но издать этот роман Домету так и не удалось.

11

Лейтенант Стив Брэдшоу из английской контрразведки пребывал в отвратительном настроении. Накануне в офицерском клубе он просадил полжалованья в карты. И кому! Этой скотине из финансового отдела капитану Коллинзу.

Брэдшоу смотрел в одну точку и думал, где бы раздобыть денег. Написать отцу в Ливерпуль? Старик не даст ни пенса. Занять у кого-нибудь? Черта с два ему дадут в долг: он уже у всех поназанимал. Брэдшоу посмотрелся в зеркало: лысеющая голова, опухшая от попоек физиономия, злые глаза. Куда делся бывший подтянутый университетский центр-форвард? Живот, как у беременной бабы.

Брэдшоу пошарил в тумбочках стола, но в единственной бутылке из-под виски было пусто, как у него в голове. Впрочем, одна мысль там крепко застряла: «Где взять денег?»

От этой мысли его и отвлекла секретарша — старая карга, у которой была омерзительная привычка: входя в кабинет, она принюхивалась, как гончая, ядовито спрашивала: «Не возражаете, сэр?» — и, не дожидаясь ответа, распахивала окно, что-то бурча о пользе свежего воздуха. Но сейчас она проскрипела:

— Вас вызывает майор.

— Это еще зачем?

— Мне неизвестно, сэр.

Ветеран колониальной службы, майор Гарольд Маккензи, рослый бритоголовый здоровяк, не любил пьяниц, картежников и волокит. Не любил майор и арабов, и евреев, и Палестину, и журналистов, и большевиков.

— Явился по вашему приказанию, сэр, — отчеканил Брэдшоу.

— Что, опять напились?

— Никак нет, сэр. Не выспался.

— Ну, конечно. Вы же чересчур много работаете!

— Но…

— Хватит. Садитесь.

Брэдшоу осторожно присел на кончик стула.

Майор подошел к большому сейфу, поколдовал над шифром, достал тоненькую коричневую папку и открыл ее.

— Агент «Мальчик». Араб из Иерусалима. Где вы откопали этого араба?

— В парке, сэр. Мы с ним разговорились, — насторожился Брэдшоу.

— Ах, разговорились! И о чем же?

— О евреях.

— Интересно. И что же он думает о евреях?

— Он их ненавидит, сэр,

— А нас?

— Не могу знать, сэр.

— А я знаю. Вот запись разговора Мальчика с его братом. «Англичане — круглые дураки, и на них можно заработать кучу денег» — и так далее. Кстати, сколько вы ему заплатили за прошлый месяц?

Брэдшоу почувствовал себя хуже, чем вчера, когда пришел такой паршивый прикуп.

— Пятнадцать фунтов, сэр.

Майор заглянул в папку и перевел взгляд на Брэдшоу.

— Простите, не расслышал. Сколько?

— Десять фунтов, сэр.

— А Мальчик сказал брату — три.

— Врет, мерзавец. Вы же знаете арабов, сэр.

— Знаю. И не только арабов, но и вас. Сколько вы проиграли вчера в клубе?

— Двадцать фунтов, сэр.

— Отдам под трибунал, — сказал майор, и от его тихого голоса Стива Брэдшоу прошиб холодный пот. — Напишу вашему отцу — и он лишит вас наследства.

— О, сэр! — задохнулся Брэдшоу. — Умоляю вас, только не это.

Майор положил папку в сейф, закрыл его и поменял шифр. Потом сел за стол и посмотрел на лейтенанта Брэдшоу. Кого только эти штатские хлюпики не понабирали в контрразведку!

— Слушайте меня внимательно, Брэдшоу. Даю вам две недели на вербовку надежного агента, который будет поставлять мне нужные сведения не за страх, а за совесть. И не за фиктивные суммы. Вы меня поняли? Действуйте. Мне нужно знать про арабов все.

x x x

В арабском отделе контрразведки лейтенанта Брэдшоу встретил его приятель Кеннет Барнс, который с отличием окончил филологический факультет Оксфорда, свободно владел древнегреческим, немецким, французским, древнееврейским и арабским языками и занимался арабской и еврейской прессой в Палестине.

— Был у майора? ~ ухмыльнулся Барнс, увидев кислую физиономию Брэдшоу.

— Откуда ты знаешь?

— Старик, мы же как-никак в контрразведке служим! — весело заржал Барнс. — С чем пожаловал?

— Мне нужно найти агента.

— Большое дело! Сходи в агентурный отдел, они тебе там подберут кого захочешь. Я их клиентуру знаю: парикмахеры, сутенеры…

— Да нет, — отмахнулся Брэдшоу. — Это все не то. Майору подавай рыбку покрупнее. И поумнее. Он хочет знать про арабов все, как он выразился. Значит, агент должен быть вхож в разные круги… В общем, сам понимаешь.

— И это можно, — Барнс пошарил на столе среди папок и газетных вырезок. — Вот. «Палестайн уикли». Смотри там, где отчеркнуто.

— Трумпельдор… Это что такое?

— Не «что такое», а «кто такой». Это — название пьесы о русском еврее, которого арабы убили в Галилее.

— Ну и что?

— А то, что эту пьесу написал араб из Хайфы по фамилии… — Барнс заглянул в вырезку. — Домет. Азиз Домет. Понял?

— Пока нет.

— Да, сообразительность — не твой конек, — опять беззлобно засмеялся Барнс. — Как раз этот Домет тебе и нужен. Он — писатель, а писатели вообще — народ податливый. Особенно те, кто разводят идеологию: этим деньги всегда нужны позарез. Я в Лондоне знал двух-трех таких, они у меня все время на пиво занимали.

Не слушая болтовню Барнса, Брэдшоу взял газетную вырезку, пошел в свой кабинет и начал читать.

«Господин Домет, так зовут одаренного драматурга, который написал пьесу „Йосеф Трумпельдор“, еще раз доказал, что им движут благородные стремления покончить с конфликтом между арабами и евреями, губительным для обеих сторон».

Брэдшоу подумал, что Барнс хоть и болтун, но хорошо разбирается в таких делах.

х х х

От радости Домет не находил себе места. Наконец-то! Его поняли, его оценили! Пусть эту заметку прочитает это ничтожество, этот Сильман, этот негодяй! Он посмел критиковать его пьесу. Все враги и завистники пусть прочитают, что написано в «Палестайн уикли»! Он снова бережно взял газету. «Образ героя, капитана Трумпельдора, написан очень правдиво. И шейх Абдар-Раиф, пожертвовавший жизнью ради своего друга-героя, — подлинный представитель арабского народа и выписан очень ярко. Да все персонажи, особенно Двора, выписаны рукой мастера. Драма, в которой истерзанную страну захлестывает горячее желание обрести былую славу, производит неизгладимое впечатление. Высокие идеалы, глубокие мысли, а главное, поиски истины — вот что отличает эту необычную пьесу. Нельзя не поздравить Палестину с ее выдающимся сыном, который отдает недюжинный талант на благо своей страны».

Домет не выдержал и побежал к газетному киоску. Стал поодаль и приготовился считать, сколько людей купит «Палестайн уикли» с такой замечательной статьей о нем. Никто не покупал. Тогда он спросил продавца, сколько газет сегодня купили. Продавец ответил: «Три». Разочарованный, Домет уже отошел от киоска, когда у него за спиной кто-то спросил по-английски:

— Не остался ли у вас номер «Палестайн уикли»? Там должна быть статья о замечательном драматурге Домете.

Домет резко обернулся и увидел респектабельного мужчину средних лет. Тот купил газету, развернул и прямо у киоска начал читать.

Домет не выдержал, подошел к незнакомцу и приподнял шляпу.

— Позвольте представиться, я — Азиз Домет.

На лице незнакомца отразилось удивление, смешанное с восхищением. Он тоже приподнял шляпу и представился:

— Оливер Томпсон. Исследователь арабского Востока. Разрешите пригласить вас на чашечку кофе.

За кофе выяснилось, что любезнейший мистер Томпсон не знает ни слова по-немецки и не может познакомиться с творчеством мэтра. При слове «мэтр» Домет почувствовал, что у него вырастают крылья. Заказанный к кофе коньяк быстро изменил направление беседы, которая перешла от пьесы к настроениям арабской интеллигенции. Милейший мистер Томпсон всякий раз вставлял что-нибудь вроде «с вашим великим талантом».

Домет понял, что в лице мистера Томпсона он нашел ту публику, которой так не хватало его пьесам. Они начали часто встречаться.

Мистера Томпсона все больше и больше интересовали настроения в арабской среде. Приятным сюрпризом для Домета стало сделанное ему мистером Томпсоном предложение ежемесячно составлять для его исследований небольшие обзоры, написанные талантливым пером господина Домета.

— Разумеется, не безвозмездно, — добавил Томпсон.

— Помилуйте, — смутился Домет, — какие могут быть счеты между друзьями.

— Труд, особенно писательский, должен быть оплачен, — назидательно заметил мистер Томпсон. — Давайте договоримся о символической цене. Скажем, пять фунтов за обзор. Вы окажете мне неоценимую помощь.

Домет с восторгом согласился: это было в два с половиной раза больше, чем его жалованье.

В арабском отделе контрразведки эти «обзоры» проходили под грифом «донесения агента Шекспира».

x x x

Работа Домета в школе оказалась под угрозой, когда в арабской прессе начались нападки на «покровителя евреев — чистокровного араба, который продает свой талант еврейским колонизаторам Палестины».

Комитет палестинских арабов направлял к Домету посланцев. Они его уговаривали плюнуть на евреев и работать на благо своего народа. Домет объяснял им, что как раз на благо своего народа он и работает, и на этом переговоры кончались.

Очень скоро агент Шекспир сообщил, что «в Хайфе, незадолго до отбытия арабской делегации в Англию, католические и православные священники, богатые арабские землевладельцы и мусульманское духовенство обратились к делегации с наказом добиться в Лондоне: а) запрета еврейской иммиграции и б) отмены иврита как третьего официального языка Палестины после арабского и английского».

За это краткое донесение агента Шекспира Брэдшоу получил благодарность от начальства, закрывшего глаза на то, что Шекспир получает уже не пять, а двадцать пять фунтов.

Миссия арабской делегации в Лондоне провалилась, а в очередном донесении Шекспира было сказано: «Среди арабов царит подавленное настроение, и они все больше склоняются к мысли, что, если не удастся с помощью англичан справиться с евреями дипломатическим путем, арабы сами разберутся с евреями с помощью силы».

Домету пришло в голову создать свою оппозиционную газету на арабском языке, и он поделился ею с мистером Томпсоном, но услышал в ответ, что у него, скромного исследователя, не то что на издание газеты — на бумагу для нее нет денег.

Азиза Домета уволили из мусульманской школы, и в Хайфе никто не хотел брать его на работу. Среди арабов Домет стал изгоем. Узнав об этом, лейтенант Брэдшоу понял, что ему надо искать нового агента.

12

Получив от Домета доверенность на постановку «Йосефа Трумпельдора», Штейн написал Вейцману, что следовало бы позаботиться о постановке пьесы Домета. На это Вейцман ответил Штейну, что в еврейском театре Вены идут переговоры о ее постановке и уже предприняты шаги по изысканию средств для поездки Домета в Европу. Поэтому Штейн написал Домету, что уже достигнута договоренность о постановке «Йосефа Трумпельдора» в венском театре и Сионистская организация хочет организовать для него лекционное турне в Вену, в Прагу и в Берлин.

Сам Домет рассчитывал сразу после турне поехать в Америку, надеясь, что и на Америку найдутся деньги. Ведь он занимается общим делом.

Услышав про Берлин, Адель запрыгала от восторга.

— Боже, наконец-то я увижусь с родителями. И Гизеллу им покажу. Ребенку уже два года, а они ее еще не видели. Как же мы успеем собраться? Нужно купить Гизелле зимнее пальтишко, нужно купить подарки. А мне? Мы с тобой будем ходить на приемы, в чем же я на них пойду? Да что приемы, когда мы едем в Берлин. В Берлин!

Адель бросилась целовать мужа и начала собирать вещи и игрушки Гизеллы.

«Если турне будет успешным, я смогу расплатиться с долгами. После увольнения из школы стыдно показаться на улице: всем задолжал. Если мне дадут на поездку приличные деньги, как-нибудь выкрутимся. Жить будем у тестя, лишнего себе не будем позволять. Глядишь, еще и на Америку сэкономим».

С этими мыслями Домет начал укладывать в чемодан рукописи новых пьес.

На следующий день он написал Штейну, что на дорожные расходы ему хватило бы фунтов восемьдесят. Вейцман велел выдать сорок.

В Праге Домету оказали теплый прием. На его лекции об арабо-еврейских взаимоотношениях пришло много евреев.

В Вене прием был несколько холоднее. Как было сказано в отчете, посланном доктору Вейцману венским филиалом Сионистской организации, «Мы намеревались организовать три лекции г-на Домета: в Вене, Линце и Зальцбурге, но дело приняло иной оборот после того, как на собрании нашего филиала г-н Домет произнес расплывчатую и неубедительную речь. Но, учитывая рекомендации проф. Вейцмана, мы все же решили оплатить ему дорожные расходы на поездку в Берлин в надежде, что эта сумма будет нам компенсирована».

У вагона стояли родители Адели. Фрау Кебке рыдала на весь перрон и целовала то дочь, то внучку. Герр Кебке прижал зятя к груди с такой силой, что у Домета перехватило дыхание. Дома объятия и поцелуи стали еще горячее. Бабушка с дедушкой кудахтали над Гизеллой, она с радостными криками дергала за хвост старого кота, кот не знал, куда спрятаться — такого еще никогда не было.

На следующий день Домет нанес визит вежливости руководителям берлинского филиала Сионистской организации и был разочарован. На него смотрели с какой-то странной улыбкой и не выказывали ни малейшего желания помогать и рекламировать его лекции. Более того, эти евреи почему-то весьма скептически отнеслись к рекомендациям доктора Вейцмана. Домет пожаловался Вейцману. Вейцман написал в Берлин, но не успел он отправить письмо, как ему принесли копию конфиденциального отчета из берлинского филиала, в котором говорилось, что «господин Домет произвел на нас весьма отрицательное впечатление. Он ходит в частные дома с рекомендательным письмом д-ра Вейцмана и несправедливо жалуется на наше плохое отношение к нему».

Домет не знал, что делать. У кого просить помощи. И вдруг он вспомнил: Эйнштейн! Он наверняка знаком с Вейцманом. Не может быть, чтобы рекомендация Вейцмана для него ничего не значила. Достать адрес Эйнштейна не составило труда.

Горничная спросила Домета, как о нем доложить. Домет назвался и попросил передать профессору Эйнштейну рекомендательное письмо доктора Вейцмана.

Прочитав рекомендацию «оказать помощь нашему арабскому другу», Эйнштейн велел горничной провести гостя.

— Прошу вас, герр Домет, — Эйнштейн показал на кресло у камина. — С доктором Вейцманом мы старые друзья. И как раз в прошлом году встречались.

— В Берлине? — спросил Домет, не отрывая глаз от знаменитого ученого.

— Нет, в Тель-Авиве. Нас с женой принимал мэр, герр Дизенгоф. Как он поживает?

— Я с ним не знаком, — смутился Домет.

— Очень, очень энергичный и радушный человек, — сказал Эйнштейн.

Черные усы молодили Эйнштейна. Седые волосы были всклокочены, одет он был по-домашнему.

Поговорили о Тель-Авиве. Домет восторженно рассказал, как прекрасен этот еврейский город, как быстро он строится.

Эйнштейн рассказал, как они с Вейцманом ездили по Америке, собирая деньги на строительство Еврейского университета в Иерусалиме.

— Я тоже хотел бы поехать в Америку, — ввернул Домет, — с лекциями о сионизме.

— О сионизме? — оживился Эйнштейн, заинтригованный столь необычным арабом.

— Да, потому что сионисты хотят превратить эту землю из заброшенной окраины в европейскую страну.

— Так, так, и вы думаете, им это удастся?

— Обязательно. Арабы помогут.

— А много ли найдется таких арабов?

— Полагаю, со временем их станет много.

Домет увлекся, а Эйнштейн рассматривал арабского пропагандиста сионистской идеи. «Где только Вейцман такого нашел? И что могло привести ко мне в дом этого забавного Домета?»

— Чем же я могу вам быть полезен, герр Домет? — спросил Эйнштейн, бросив беглый взгляд на настольные часы.

— Может, герру профессору не составит труда сказать руководству Сионистской организации, что я буду полезен в лекционной работе. С моим знанием обстановки в Палестине я смогу убедить немецких евреев туда ехать.

— Вот это как раз не так легко, как вам кажется. — Эйнштейн не любил, когда разговор о сионизме переходил на практические вопросы, касающиеся и его. — А разве для Сионистской организации недостаточно рекомендаций доктора Вейцмана?

— Они… они… — Домет замялся, — …говорят, что я плохо выступал в Вене, но, поверьте, это вовсе не так. Просто в Вене собралась совсем не та аудитория. Но в Берлине меня знают. Тут с большим успехом ставили мои пьесы, обо мне писали в газетах.

Эйнштейн еще раз посмотрел на часы.

— К сожалению, меня ждут неотложные дела. Я постараюсь вам помочь. Было очень приятно с вами познакомиться, герр Домет.

Выйдя от Эйнштейна, окрыленный, Домет написал Вейцману, как дружелюбно принял его великий ученый.

Вейцман, уставший от нескончаемых хлопот по делу Азиза Домета и раздраженный тем, что его протеже произвел скверное впечатление в Европе, решил поставить точку во всей этой истории и попросил Штейна написать соответствующее письмо в берлинский филиал Сионистской организации.

х х х

Председатель центрального правления Сионистской организации Германии доктор Отто фон Ландсберг сидел в своем кабинете. Он был в восторге от возложенного на него поручения: избавиться от назойливого попрошайки Домета.

И вот теперь этот жалкий арабский графоман, который только и делает, что беззастенчиво доит Сионистскую организацию, да еще нажаловался на него, Отто фон Ландсберга, самому доктору Вейцману, сидит у него в приемной. Ландсберг намеренно не торопился его принимать. Он получил от секретаря Сионистской организации Штейна недвусмысленные указания: в деликатной форме дать Домету понять, что Сионистская организация посылает его ко всем чертям. Ландсберг перебрал на столе бумаги, допил чай, прошелся по кабинету, позвонил жене, чтобы она рассчиталась с посыльным от портного, посмотрел в окно на оживленную улицу и только тогда — на часы. Домет сидел в приемной уже добрый час. Ландсберг позвонил секретарше: «Пригласите герра Домета».

— А, дорогой герр Домет, рад вас видеть в добром здравии. Присаживайтесь. Извините, ради Бога, что заставил вас ждать, но работа у нас такая — ни минуты времени. Как поживаете?

Домет нервно вертел в руках шляпу и молчал.

— Итак, я вас пригласил вот по какому делу.

Ландсберг вынул из папки письмо от Штейна и медленно начал читать, хотя уже знал его наизусть:

«Будьте любезны сообщить г-ну Азизу Домету, что доктор Хаим Вейцман, к сожалению, не может сделать для него больше, чем он уже сделал».

Домет покраснел, но ничего не сказал.

Ландсберг убрал письмо в папку и с любезной улыбкой посмотрел на араба, который ему так напакостил.

— Увы, господин Домет, Сионистская организация больше не может вас финансировать, теперь вам придется полагаться только на себя. Так что возвращайтесь в Палестину. Всего наилучшего.

Домет вышел на улицу с таким ощущением, будто его облили помоями.

Возвращаться в Палестину не на что. Деньги кончаются. Тесть еще не оправился от банкротства и сам старается перехватить у зятя марку-другую.

Домет бесцельно ходил по улицам. С тех пор, как он впервые побывал в Берлине, прошло три года. Инфляция кончилась, марка снова стала твердой валютой, прохожие улыбаются. Но Домета ничего не радовало: у него-то денег нет. По старой памяти он нашел «Красную лампу», где теперь размещался ресторан. Домет взглянул на меню при входе, и у него заурчало в животе. А когда посмотрел на цены, аппетит пропал. Он увидел в кафе русских эмигрантов и вспомнил о Лине. Встретит ли он ее еще когда-нибудь? От Лины мысли перешли к жене и к дочери. Надо их отправить домой, а самому обойти театры и постараться продать пьесы. Или вернуться всем вместе? Но в голове сверкнуло предупреждение брата Салима в его последнем письме: «Не торопись домой, наши все еще краснеют от стыда при упоминании твоего имени».

«Они еще и краснеют! Мерзавцы! Выгнали меня из школы, оставили без гроша! Салим пишет: „Попытай счастья в Берлине!“ Легко сказать! Где оно, мое счастье?»

С этими мыслями Домет шел наобум, пока не увидел ворота в Тиргартен. На скамейке валялась забытая кем-то газета. Он посмотрел первую полосу, вторую. А это что? Не может быть! Маленькая заметка сообщала, что в Берлине открылся «Театрон Эрец-Исраэли» и для премьеры театр выбрал пьесу «Валтасар».

«Валтасар»? Мою пьесу? Без моего ведома?

Домет перечитал заметку еще раз и только тогда увидел, что спектакль поставлен по французской пьесе какого-то Роше.

На следующий день Домет нашел адрес «Театрона» и купил билет на «Валтасара». Спектакль шел на иврите, но Домету не нужно было понимать слова: он знал содержание. Медленно развернувшаяся мистерия захватила его с первых же минут. В этом спектакле не было эффектных сцен, придуманных Гепхардом. Еще бы! Это же не немцы, которые услышали в его «Валтасаре» сказку из древних времен. Для евреев вавилонский плен — совсем не сказка.

С каждой сценой, с каждой репликой червь зависти разъедал Домета все больше и больше.

«Даже не мешает, что герои поют и пляшут!»

Домет посмотрел на свои потные руки, которые он потирал, как его тесть. Потом — на зал. Народу мало. Но зрители увлеченно следят за развитием действия.

Домет очнулся, когда услышал овации.

«Когда-то и мне так рукоплескали!»

Домет вытер платком лоб и пошел за кулисы искать режиссера. Им оказался моложавый мужчина по имени Менахем Гнесин.

Домет представился и сказал, что он тоже написал пьесу «Валтасар».

— Что вы говорите? — вежливо удивился Гнесин. — Какое совпадение.

— И еще у меня есть пьеса «Йосеф Трумпельдор».

— Да что вы! — Гнесин всплеснул руками. — Так несите скорее вашу пьесу.

— Завтра же принесу. Всего доброго.

Наутро Домет прочитал в «Юдише рундшау», что Гнесин «превратил библейскую трагедию в оперетту». Под рецензией стояла подпись «Арнольд Цвейг», и Домет вспомнил рассказ Штрука о нем.

«В самом деле — оперетта. Молодец Цвейг! И чего это я расстроился из-за какой-то оперетки».

Домет отнес Гнесину «Трумпельдора», и они договорились встретиться через неделю. За это время Домет отправил в Хайфу Адель с Гизеллой, пообещав, что скоро приедет. Помахав рукой отходящему поезду, он облегченно вздохнул: меньше хлопот — больше свободного времени.

Через неделю Домет прочел заметку в той же газете и чуть не взвыл: «Театр Гнесина в ближайшие месяцы переезжает в Палестину».

— Вы уж простите, что так получилось, — извинился Гнесин, когда Домет пришел к нему. — В Берлине нам, как вы понимаете, делать нечего. Актеры хотят играть на иврите в Эрец-Исраэль, а не в Берлине. И в Эрец-Исраэль нас ждут.

— Но вы же создали театр в Берлине, и у вас тут есть зрители.

— Да разве это зрители? Это так… В Москве тоже создали театр на иврите, но он там долго не продержался. На иврите нужно играть только там, где на нем говорят зрители, а это — Эрец-Исраэль. Но вы не огорчайтесь. Я прочитал вашу пьесу и думаю, что поставлю ее, когда мы обоснуемся. Вы ведь тоже скоро возвращаетесь?

— Я? Да, конечно. Возвращаюсь…

— Вот и чудесно. Встретимся дома.

Домету захотелось напиться.

«Хорошо, что Адель с Гизеллой уехали домой».

А он, даже если бы и захотел, не мог с ними вернуться: у него вышел срок годности паспорта. Пришлось через английское генеральное консульство в Берлине отправлять прошение в Иерусалим. Ответа еще не было, да и денег на обратную дорогу не хватало. Евреи его обманули. Все их посулы ничего не стоят. В Вене «Трумпельдора» так и не поставили. На поездку в Америку денег никто не даст. Сидеть в Берлине толку мало: тут теперь другая мода — что ни пьеса, то какие-то выкрутасы! Все пляшут и поют куплеты. Может, Гнесин сдержит слово и поставит «Трумпельдора»?

Чтобы избегать вопроса «как дела?», Домет у тестя только ночевал, остальное время ходил в галереи и бродил по улицам. Однажды он встретил поэта Михаила Фридберга, который пригласил его выпить стакан чаю со сладкими булочками.

— Пишете? — спросил Домет.

— Пишу, — ответил Фридберг. — А вы?

— И я пишу. Мои пьесы уже ставили в Берлине и в Палестине.

— Рифма, — засмеялся Фридберг.

— Какая рифма? — не понял Домет.

— «Берлине» — «Палестине».

— A-а, вот вы о чем… Вас печатают?

— В общем, да. Было несколько поэтических сборников, куда взяли и мои стихи. Но сейчас я больше занимаюсь другим делом.

— Каким же, если не секрет?

— Работаю официантом в русском ресторан «Калинка». Приходится чем-то зарабатывать на жизнь. Немцы наш ресторан любят: водка, блины, казачий хор. Да вы заходите, сами увидите.

— Спасибо, как-нибудь зайду. А сейчас мне пора.

За чай с булочками заплатил Фридберг.

Из Иерусалима все еще не было ответа о продлении паспорта. Домет попросил братьев узнать, в чем дело. Они узнали: арабские служащие департамента внутренних дел постарались отрезать Домету обратный путь в Палестину из опасения, что он продолжит помогать евреям. Братья нажали на все связи. Домет написал Вейцману, умоляя помочь ему вернуться «на нашу общую родину», и заодно снова попросил «передать через берлинскую Сионистскую организацию хотя бы двести марок», подписав письмо «ваш преданный арабский друг».

Связи братьев помогли: паспорт Домету продлили.

На просьбу о деньгах Вейцман не отозвался.

Не столько сжалившись над зятем, сколько думая о дочери и внучке, фрау Кебке в очередной раз заложила золотую цепочку и дала Домету деньги на обратный билет.

Униженный, Домет проклинал берлинских и венских сионистов.

Под горячую руку он уже в поезде написал письмо Амеири.

13

— Вот как они обошлись с нашим другом, — сказал Амеири редактору «ха-Арец», держа в руке письмо Домета.

Редактор тихо чертыхнулся и почесал карандашом висок.

— Поторопитесь с переводом «Трумпельдора». А Домет уже вернулся из Берлина?

— Да. Письмо пришло из Хайфы.

— Знаете что, привезите-ка вашего Домета в Тель-Авив. Погуляйте с ним по городу, сходите на пляж, посидите в кафе. Пусть он не думает, что все евреи такие неблагодарные.

— А как же…

— Подадите бухгалтеру отчет, сколько вы потратили. — Редактор быстро черкнул в бухгалтерию несколько слов. — Но без нужды деньги не тратьте.

Получив деньги «на представительские расходы», Амеири не стал тянуть и написал Домету, что приглашает его приехать в Тель-Авив. Домет приглашение принял. Их встреча пришлась на праздник Пурим, когда весь Тель-Авив ходил ходуном. Такого Домет себе даже не представлял. Он видел, как евреи молятся, написал пьесу о том, как они сражаются, но ему еще ни разу не доводилось видеть, как они веселятся.

На Пурим выбирали царицу Эстер. Энтузиастом возрождения пуримских представлений стал хореограф Борис Каушанский из Бессарабии. В Эрец-Исраэль он сменил имя и фамилию на Барух Агадати, что значит «благословен легендарный». Но самое смешное, что он оправдал свою новую фамилию: избрание на Пурим царицы Эстер, все пуримские балы-маскарады и шествия, все оформление праздника придумал он. Церемонией избрания царицы Эстер Агадати хотел, по его же словам, показать преемственность между древней и новейшей историей еврейского народа на Земле обетованной.

Агадати устроил для состоятельных евреев роскошный бал-маскарад, а для остальных — уличные гулянья в южной части Тель-Авива, куда по морю и посуху съезжался народ в праздничных одеждах.

В шикарном зале, украшенном лучшими декораторами, куда билеты были сказочно дорогими, играл известный джаз-оркестр, в буфете бесплатно подавали изысканные вина и закуски, а в фойе проходил конкурс на лучший маскарадный костюм. Приз составлял кругленькую сумму. К входному билету прилагался избирательный бюллетень на выборах царицы.

По замыслу все того же Агадати, наутро после бала в здании старого муниципалитета на улице Бялика, куда съехался длинный кортеж автомобилей и верблюдов, мэр Тель-Авива вручил царице Эстер букет цветов, вышел с ней на балкон, и она царственно махала рукой ликующему народу.

В таком духе Пурим праздновался уже года четыре подряд, но на сей раз в еврейской печати вспыхнула дискуссия на тему «Нужна ли нам царица?». Одну сторону представлял писатель Азар. Он уверял, что еврейскому народу не нужна царица вообще и Эстер — в частности. Незачем прославлять наложницу персидского царя, которая не занималась полезным трудом, что не отвечает идеалам рабочего класса, строящего Эрец-Исраэль.

Другую сторону представлял Авигдор Амеири. В своей статье он писал: «Во всем мире люди смеются, шутят, развлекаются, занимаются боксом и выбирают королеву красоты. Почему же нам нельзя? А потому, что старое всегда ненавидит новое».

Но смертельный удар выборам царицы Эстер нанесли ультраортодоксальные евреи Тель-Авива и Иерусалима. Они назвали их «языческими игрищами» и выборы царицы Эстер запретили.

Все это происходило уже потом, а в тот весенний день веселого праздника Пурим, ошарашенный и очарованный, Домет стоял в толпе на площади у тель-авивского муниципалитета в ожидании выхода царицы. Сначала его оттеснили назад, потом толпа поддалась вперед, и он потерял из виду Амеири. Оглянувшись по сторонам, Домет неожиданно увидел знакомую рыжую гриву и, приставив руки ко рту рупором, закричал: «Ли-на! Ли-на!» Он крикнул еще несколько раз, прежде чем она удивленно обернулась и дружески махнула ему рукой. Он попытался пробиться к ней, что оказалось не так-то просто. Тем более что в эту минуту новоиспеченная царица Эстер вышла на балкон и взвывшая от восторга толпа зажала Домета в своих тисках. На плече у него лежала большая грудь почтенной дамы сурового вида в шелковом платье, а в бок упирался острый локоток шустрого старичка в соломенном канотье, который то и дело подпрыгивал, чтобы лучше разглядеть царицу. На соседней крыше был установлен громкоговоритель, чтобы слова царицы дошли до всех ее подданных. Но громкоговоритель не очень-то помогал: вместе с ним ревели верблюды и во всю мочь наяривал полицейский оркестр.

Боясь потерять Лину из виду, Домет изо всех сил старался пробраться к ней. Стоявшие перед ним мужчины что-то возмущенно кричали, наверно — «Куда лезешь?». Он же только и мог что повторять «битте, битте» и глупо улыбаться. Домет сам не понимал, как ему удалось добраться до Лины.

— Это вы? — удивилась она.

— Это я.

Толпа совсем прижала его к Лине. На него пахнуло папиросным духом, от которого по телу прошла судорога желания. Лина понимающе посмотрела на него и громко расхохоталась.

— Азиз, хотите пойти…

«Ее комната. Постель».

Домет задохнулся.

— …к морю, — закончила она фразу и, увидев его разочарование, снова захохотала.

— Я же вам тогда сказала: «на ночь». А вы не поверили? — она взяла его под руку.

— Не поверил.

— Напрасно. Но не буду лишать вас надежды. Иначе мужчины перестают ухаживать и становятся грубиянами.

На берегу моря было много народу. Некоторые смельчаки даже купались. Невдалеке, уходя в сторону Яффо, прямо на пляже начинались ряды палаток, в которых жили новые репатрианты.

Лина собрала волосы в узел, сняла сандалии, повернулась к Домету и взяла его за галстук.

— Раздевайтесь, Азиз.

«Нет, она определенно издевается надо мной».

— Не обижайтесь. Согласитесь, что на пляже пиджак с галстуком выглядят как-то странно.

— Вы что, читаете мои мысли?

— Но я же вам уже говорила, что вижу мужчин насквозь.

— Тогда скажите, чего мне сейчас хочется больше всего?

— О, это совсем просто. Переспать со мной еще раз.

«В этой русской женщине какая-то мужская грубость. Ну, пусть она угадала, но зачем же днем говорить то, что и ночью не всегда скажешь. И почему ее грубость возбуждает меня, а не отталкивает?»

— Почему вы замолчали, Азиз? Я вас опять шокировала? Угадала?

— Угадали. Но вы сказали о надежде.

— Ах, Азиз, Азиз. Вы — романтик, а я — циник. Я сбежала от большевиков, потому что мне хотелось хлеба, а они кормили меня, как и всех, лозунгами. Я хотела жить, как хочется мне, а они хотели, чтобы все жили, как хочется им. В том числе и я. Вот я и сбежала.

— Но почему сюда? Вы — сионистка?

Она покосилась на него, едва сдерживая смех, и промолчала.

— Понимаю, что вопрос смешной. Мне еще тогда показалось, когда я впервые вас увидел, что вы — заморская птица, прилетевшая перезимовать в теплые края.

— Вам правильно показалось. Просто зимовка затянулась.

— Вы хотите сказать…

— Что скоро я отсюда уеду. Друзья зовут меня в Берлин. Вы бывали в Берлине?

— Да. Только недавно оттуда вернулся. Я люблю Берлин. А я-то думал, что евреи приезжают сюда навечно.

— Евреи, но не я.

— Вы — не еврейка?

— Еврейка. Просто от моего еврейства ничего не осталось, кроме фамилии. Я — человек мира, Азиз. Границы, флаги, лозунги, коммунизм, сионизм — все это не для меня.

Лина хотела сесть прямо на песок, но Домет подстелил ей пиджак и сел рядом. Некоторое время слышен был только прибой. Мимо прошел вальяжный мужчина с тяжелой резной тростью и осмотрел Лину с ног до головы. Промчалась стайка детей. Пробежала большая черная собака, волоча по песку поводок.

— Бабушка говорила, что человек должен держаться своего круга. Вопрос только в том, какой круг мой? Вам, Азиз, легче: вы — араб, и все тут. А я только числюсь еврейкой.

Домет горько усмехнулся.

— Все не так просто, Лина, как вам кажется.

— Но вы же — араб?

— Араб, который родился в Египте у родителей из Ливана. Для египтян я — ливанец, для ливанцев — египтянин. Для арабов-мусульман я — христианин, для арабов-христиан — лютеранин. Я вырос на немецкой почве. Моя культура — немецкая. Но для немцев я — араб, а для арабов — немец.

— Мы с вами — белые вороны, Азиз. Мы всегда и везде чужие. Впрочем, если хорошенько подумать, все люди друг другу чужие. Возлюбить ближнего, как самого себя, невозможно. Это — утопия. Поэтому мне понравились вы и не понравилась ваша пьеса о Трумпельдоре.

— Но вы же ее хвалили!

— В пику Сильману. Если бы он сказал «белое», я сказала бы «черное».

— Но дружба между людьми возможна? — Домет старался держать себя в руках.

— Между отдельными людьми — да, а между народами — нет. Дружба между евреями и арабами — это милая сказочка для детей. Для евреев арабы — враги, для арабов евреи — враги. И не со вчерашнего дня. Вы же знаете Ветхий завет лучше меня. Господь обетовал эту землю евреям и повелел взять ее силой. Вот они и взяли, как большевики — Россию. А берут, тем более силой, не для того, чтобы с кем-то делиться. Поэтому, пока в Палестине живут два народа, тут не будет не только дружбы, но даже просто мира.

— Да вы, Лина, оказывается, пессимистка.

— Не пессимистка, а — реалистка. И приехала из страны, где дружба народов была только на словах. Да еще на лозунгах.

— Вы неудачно сослались на Библию. Евреи возвращаются сюда не взять силой эту землю, а перестроить ее так, чтобы на ней всем было хорошо. И арабы не будут им в этом мешать. Вы очень плохо думаете об арабах. Среди них есть немало образованных людей, которые прекрасно понимают необходимость жить с евреями бок о бок.

— И эти образованные арабы будут любить евреев, как самих себя?

— Пусть не любить, но жить в мире будут. Вы плохо знаете Ближний Восток. В России — одно, а здесь — другое. Арабы с интересом следят за тем, как евреи сажают сады, строят города. Вы даже представить себе не можете, какие прекрасные отношения между евреями и арабами у нас в Хайфе. Вот посмотрите, я написал статью. Сейчас… — Домет достал из кармана пиджака скомканные листы. — Вот… здесь — мои воспоминания: «Когда молодежь на улицах Хайфы развлекалась и, случалось, озорные мусульманские дети во время игры нападали на еврейских детей, уступавших им в числе, мы, соседские дети арабов-христиан, били мусульманских детей, да так, что у них кровь носом шла. И наши родители, которые вообще не терпели драк, и особенно кровавых, кричали нам: „Перестаньте драться! Кровь — не вода, чья бы она ни была!“»

— Но вы же себе противоречите, Азиз, — Лина медленно затянулась папиросой. — Только что вы говорили обо всех арабах, а пишете: дети арабов-мусульман били еврейских детей, а дети арабов-христиан их защищали. Ну, хорошо, допустим, с арабами-христианами мы поладим. А как с мусульманами? Кстати, в России христиане с евреями, ох, как не ладили, и, если я вам перескажу рассказы моих родственников о еврейских погромах… ах, вы же не знаете, что такое «погром». Ну, это когда режут евреев. Так вот, если вы узнаете, что творилось во время погромов, вам станет стыдно за ваше христианство. Понимаете, Азиз, для вас все евреи на одно лицо, как для нас — все арабы. А мы — разные. Есть хорошие, есть плохие. Как и вы. Ну, хватит болтать, пора расходиться по домам.

Лина сунула недокуренную папиросу в песок и встала, отряхивая платье. Домет смотрел на нее. Его лицо стало злым.

«Я не нужен этой еврейке — ни я, ни мои пьесы. Ей не понравился „Трумпельдор“! Она смеется над моими мыслями о мирном будущем Дома Израилева. Но не все же евреи такие, как она! Она сама говорит, что они разные. Ведь есть Амеири, и доктор Урбах, и Хартинер, и Штрук».

— Да, да, — он торопливо встал и встряхнул пиджак.

— Не провожайте меня, — Лина посмотрела в сторону. — И не ищите. На следующей неделе я уезжаю в Берлин. Насовсем.

— Скажите, Лина, вы верите в Бога?

— Нет.

— А во что вы верите?

— В любовь.

— На одну ночь?

— Ну, зачем же? На всю жизнь.

14

В иерусалимской школе «Лемель» был устроен литературный вечер арабского драматурга Азиза Домета. Об этом сообщали развешанные по городу афиши: «Спектакль по пьесе г-на А. Домета „Йосеф Трумпельдор“. Перевел на иврит А. Амеири. Исполнители — актеры местной любительской труппы. Постановка руководителя труппы г-на X. Шнейдера. По окончании спектакля — обсуждение. В буфете — легкие напитки».

Домет приехал в Иерусалим накануне, одолжив у матери денег. Он переночевал у родственников и наутро, чтобы справиться с волнением, пошел в баню. Пар выгоняет дурной дух и очищает мысли — так учил отец, когда брал его с собой в баню.

Турецкая баня находилась в Старом городе недалеко от Львиных ворот. Маленький Азиз крепко держался за отцовскую руку, боязливо оглядываясь по сторонам. В просторном предбаннике под высоченным куполом царила полутьма и гулко отдавались голоса голых людей, которые выныривали из облаков пара. Больше всего маленькому Азизу нравился бассейн в центре предбанника. В нем плавали золотые рыбки и водяные лилии. Рыбки сверкали в зеленоватой воде, медленно шевелили перистыми хвостами и пугались, когда Азиз бил рукой по воде.

Вдоль стен стояли обитые дамасским шелком скамьи, на которых посетители переодевались, а им помогали прислужники. На этих же скамьях посетители получали купальные простыни, отдыхали после бани, потягивая черный кофе и ароматный дым из кальяна. Азиз любил смотреть, как мускулистые банщики ловко забрасывали полотенца для просушки на высоко натянутые веревки.

Сколько лет он тут не был! А ничего не изменилось.

Домет был тронут тем, что банщик Фарид сразу его узнал.

— Вылитый отец! Ну, сейчас я вам косточки разомну!

Железные Фаридовы руки забегали по спине Домета, нащупывая невидимые точки, на которые он надавливал и разминал кости.

— Эх, господин Домет, как мы жили при турках! Подумать только, я видел голым самого губернатора Иерусалима. Большой был человек. И содержал себя в строгости. Вокруг него всегда охрана стояла, следили за мной во все глаза, чтобы я губернатору чего не попортил. Вот я поначалу и не очень-то сильно его мял, так он говорит: «У тебя что, сил нет? Крепче давай!» Ну, я так наддал, что он аж закряхтел. Охрана сразу ко мне, а он им: «Не надо! Он хорошо свое дело делает». Потом мне от него в подарок табаку прислали. Да, были времена. И отец ваш, господин Сулейман, тоже любил, чтобы я ему спину разминал. Знал в этом толк. А сейчас! Англичане разве понимают, что такое баня? А евреи? Как набегут в пятницу в своих черных кафтанах, окунутся в воду разок и бегом назад. Ни тебе посидеть, ни кофе попить, ни поговорить! И все по-своему лопочут — никак наш язык выучить не могут. А уж какие они хилые! Не едят, что ли? Вот вы, господин Домет, человек ученый, скажите, это что же такое! Евреи понаехали к нам отовсюду и тут жить будут? Это как же понимать? Кто их сюда звал? Мне один араб-христианин, знаете, чего сказал? Евреи, говорит, своего самого главного пророка, Усуса, распяли.

Задремавший в тепле, Домет открыл один глаз и увидел две волосатые колонны ног.

— Во-первых, не Усус, а Иисус. Во-вторых, не евреи его распяли, а римляне. А в-третьих, подумай сам, что сделали бы мусульмане, если бы один из них сказал: «Я — сын Аллаха»? Молчишь? Так я тебе отвечу: посадили бы на кол. Тебе что за дело? Ну, свели евреи счеты с одним из своих. Ты тут при чем?

Руки Фарида окаменели.

— Вы, конечно, писатель, но, извините меня неграмотного, евреев не знаете. Они сводят счеты со всеми. Им только дверь приоткрой — они, как тараканы, по всему дому расползутся. Давить их надо.

x x x

До начала вечера оставалось еще два часа, и Домет после бани пошел на базар, куда в детстве ходил как в театр. Пыль веков перемешалась здесь с пылью бесчисленных персидских и афганских ковров всех цветов радуги с вытканными на них грациозными газелями, мчащимися арабскими скакунами и с волоокими девушками, кружащимися в плавном танце. Висевшие у входа в лавки женские платья полоскались на ветру, как знамена наступающей армии. Заунывные крики зазывал заглушали лай собак и постукивание костей для игры в нарды, а в нос ударял пряный запах корицы и других приправ. В темных нишах, сгорбившись, сидели серебряных дел мастера и стучали молоточками по резцам, выбивая на кубках строку из Корана. А на углу, прямо в узком проходе, перед поворотом к Армянскому кварталу, застыл старый араб, похожий на живую статую. Над базаром стелился дым кальянов, и босоногие мальчишки разносили торговцам на расписном подносе чашечки черного кофе. За столько лет торговцы уже сменились, хотя Домет узнал одного старика, торговавшего ржавыми саблями. Старик по-прежнему выдавал их за старинное оружие. Домет купил сладости для Гизеллы и дешевый браслет — для Адели. В сравнении с базарами Дамаска и Константинополя в Иерусалиме и товар был похуже, и выбор поменьше, а может, дело в том, что в детстве все выглядит иначе.

С этой мыслью Домет направился в школу «Лемель».

У входа в двухэтажное здание он невольно остановился, любуясь установленными на фронтоне часами с еврейскими буквами вместо цифр. Теперь он сразу узнал «хет» и «йод». Под слуховым окном с шестиконечной звездой на мраморном камне изображены колодец, пальмы и библейские пейзажи, и, наконец, у входа на мраморной доске — надпись по-древнееврейски и по-немецки: «Школа имени Адлера фон Лемеля». Вряд ли кто-нибудь в Иерусалиме знал, что в давние времена жил в Вене еврей Шимон Адлер, который во время наполеоновских войн получил дворянский титул за услуги перед императорским престолом, и его дочь увековечила отцовское имя в названии школы. Зато весь Иерусалим знал, что в «Лемель» проводятся самые интересные вечера, балы и театральные представления.

Актовый зал был набит битком. Многие уже слышали и о пьесе, и о ее авторе, а потому хотели ее и его увидеть своими глазами. Председательствовал президент «Керен кайемет»[5] Менахем Усышкин, что придало вечеру даже некоторую пикантность из-за его недавнего спора с самим Хаимом Вейцманом по поводу отношения к мандатным властям: Вейцман призывал идти на компромисс с англичанами — Усышкин был против, и Вейцман провалил его кандидатуру в Исполнительный комитет Всемирной сионистской организации. Придет ли на вечер Вейцман? Он же, говорят, покровительствует этому Домету. А если придет, сцепятся они с Усышкиным?

В первых рядах сидели Домет и Амеири, специально приехавший из Хайфы Штрук, известный историк Йосеф Клаузнер и профессор живописи Борис Шац, а из Тель-Авива пожаловал Сильман с завсегдатаями своего салона, чтобы во время обсуждения окончательно стереть в порошок этого Домета с его покровителем Амеири.

Все актеры играли воодушевленно, монологи произносили с чувством, а Трумпельдор не позволял себе ни единой улыбки. Любовные сцены вызвали в зале смешки, зато финальная реплика Трумпельдора «Хорошо умереть за родину» вызвала овации. Какая-то женщина даже заплакала. Амеири на радостях обнял Домета.

Актеры трижды выходили на поклон.

На сцену вынесли стулья, стол, на него поставили графин с водой и стакан. Когда приготовления закончились, на сцену поднялся седобородый Усышкин, осмотрел зал и пригласил автора пьесы.

Зал опять разразился овациями.

Взволнованный, Домет был тронут тем, что Усышкин, пожимая ему руку, шепнул: «Хорошая пьеса, а главное — очень нужная».

Домет коротко поблагодарил публику за внимание, а своего дорогого друга Авигдора Амеири — за перевод, и выразил сердечную благодарность актерам, которые так убедительно сыграли его пьесу.

Новые овации — и Домет сел на свое место.

Потом аплодисменты достались Амеири, который сказал об огромном вкладе автора в установление дружеских отношений между евреями и арабами, а также в обогащение репертуара нового театра на иврите.

На сцену вышла немолодая представительница газеты «На посту».

— Как отрадно, — сказала она приятным грудным голосом, — видеть на еврейской сцене такую поразительную историю. Очень важно, чтобы таких пьес было побольше.

— Позвольте и мне добавить несколько слов, — сказал кто-то по-русски, подняв руку.

Из задних рядов послышались возмущенные голоса: «Говори на иврите!»

Усышкин сделал успокоительный жест и по-русски пригласил желающего высказаться.

— Вы совсем не знаете иврит? — спросил его Усышкин.

— Знаю, но плохо.

— А вы не стесняйтесь. Все новые репатрианты сначала плохо говорят. Господа, — обратился Усышкин к залу, — будьте снисходительны и наберитесь терпения: новый репатриант еще не совсем хорошо говорит на иврите. Прошу вас, — обратился он к нему.

— Я хочу сказать несколько слов, — начал тот на чудовищном иврите, заикаясь от волнения. — По-моему, пьеса очень слабая, персонажи неживые, язык канцелярский. Все одинаковые — и евреи, и арабы. Я думаю, нужно начинать делать здесь свой, еврейский, театр с классики. Извините меня, я еще плохо говорю на иврите.

Репатрианта освистали. Усышкин еле успокоил зал.

Двое следующих выступавших хвалили автора, а главное — его очень просионистскую пьесу.

Потом на сцену поднялся Сильман, и в воздухе запахло скандалом.

— Господа, я не понимаю, — начал он, — что здесь происходит. Разве это обсуждение пьесы? Это же какой-то сионистский митинг. Если же говорить по существу, то господин Домет — просто графоман.

В зале возмущенно зашумели, и Усышкин призвал к порядку.

— Вам не нравятся мои слова? — ядовито спросил Сильман. — А мне не нравится пьеса господина Домета. Она очень посредственная, а он просто спекулирует на…

В зале поднялся невероятный шум.

— Да, — крикнул Сильман так, что перекрыл шум, — спекулирует на еврейской теме, и небескорыстно!

Опять поднялся шум, и Сильман закричал:

— Не орите, вы мне все равно рот не закроете! Я считаю…

— А я считаю, — перебил его Усышкин, — что вы глубоко заблуждаетесь. Как раз еврейская, сионистская тема здесь важнее всего остального. Господин Домет написал о том, о чем вы и ваш журнал еще даже не задумались. Он прославил еврейского героя, которого мы все хорошо помним, и показал, что мы готовы умереть за нашу землю.

— Но позвольте, — ощетинился Сильман, — при чем тут сионизм, когда мы обсуждаем пьесу. Пьесы делятся не на просионистские и антисионистские, а на хорошие и плохие. «Трумпельдор» — плохая пьеса.

Домет, которому Амеири переводил все выступления, вцепился в ручки кресла.

— А мы спросим публику, хорошая эта пьеса или плохая, — предложил Усышкин. — Как вы считаете? — обратился он к залу.

— Хорошая! — громко закричал кто-то, и весь зал начал скандировать: хо-ро-ша-я!

— Ну и что вы этим хотели доказать? — возмутился Сильман. — Что тут больше сионистов, чем знатоков литературы?

— Господин Сильман, — негромко произнес, не вставая с места, профессор Кпаузнер, — вы, я полагаю, не исключите меня из списка людей, сведущих в литературе?

— Ну, что вы, профессор, — смутился Сильман, — как вы могли…

— Это — хорошая пьеса, — перебил его Клаузнер. — Но я согласен с господином Усышкиным: помимо того, что пьеса хорошая, еще и тема очень важна.

Опозоренный, Сильман сошел со сцены, а зал с удвоенной силой стал скандировать: «Ав-то-ра!»

Домет встал, приложил руку к сердцу и поклонился сначала залу, потом — Клаузнеру и под конец — Усышкину.

Только когда публика начала расходиться, Усышкин заметил в зале специального корреспондента «Франкфуртер цайтунг» в Палестине Леопольда Вайса, которому он не симпатизировал.

15

Леопольд Вайс вызывал неприязнь у всего сионистского руководства. Трудно было понять, что он за птица: еврей из почтенного раввинского рода, получивший прекрасное европейское образование, публикует в своей газете статьи против сионизма и, что уж совсем непонятно, якшается с арабами. Зачем ему это нужно? А что он позволяет себе писать о сионистах в Палестине, уму непостижимо! «Сионисты считают арабов примитивным сбродом, смотрят на них с презрением, которое мало чем отличается от презрения европейских колонистов к неграм центральной Африки. У сионистов нет ни малейшего представления о том, чем живут арабы».

Впервые встретившись с Усышкиным, Вайс сказал ему:

— У меня сложилось впечатление, что сионисты не придают серьезного значения ни арабскому большинству, ни арабскому сопротивлению сионистским планам. А ведь вы имеете дело с арабским народным движением.

— Никакого арабского движения тут нет, — поморщился Усышкин. — Вы называете движением кучку арабских хулиганов. От их сопротивления сионистским планам заселить Эрец-Исраэль через несколько месяцев, в крайнем случае через несколько лет, останутся рожки да ножки.

Подобная беседа произошла у Вайса и с Хаимом Вейцманом, когда они встретились в доме их общих знакомых в Иерусалиме. От самого Вейцмана исходила энергия, а от его осанки, неторопливой речи и округлых жестов — величественный покой. Его пронизывающий взгляд поначалу заставлял Вайса держаться настороже, но в ходе застольной беседы он понял, что знаменитый вождь сионистского движения не обращает внимания на безвестного корреспондента «Франкфуртер цайтунг».

— Запад, — сказал Вейцман, попивая чай с молоком, как истые англичане, — не хочет взять на себя моральную ответственность за все, что происходит в Палестине. Но мой друг лорд Бальфур сделал первый шаг в нужном направлении. К сожалению, одной его декларации мало. Сионистскому движению нужна и практическая поддержка, вот тогда и…

— А как же с арабами? — бесцеремонно перебил Вайс.

Все удивленно посмотрели на дурно воспитанного журналиста, а Вейцман медленно повернулся к нему, поставил стакан и спросил:

— Что значит «как же с арабами»?

— Как вы собираетесь превратить Палестину в свой дом, — спросил Вайс, не обращая внимания на знаки, которые делала ему хозяйка, — если арабы этому сопротивляются? Они же составляют большинство в этой стране.

Вейцман пожал плечами и сухо ответил:

— Мы считаем, что за несколько лет арабы перестанут составлять большинство. Не говоря уже о том, что это — наша земля. Мы возвращаем себе отобранную у нас землю.

Вейцман взял стакан, сделал большой глоток и повернулся к хозяйке дома.

— Вкусный чай. Судя по запаху, английский. Вот он — вклад великой Англии в еврейские традиции, — пошутил он.

Под дружный смех гостей хозяйка предложила мужчинам покурить, а женщинам — посмотреть новый журнал мод, прибывший из Парижа.

Очень скоро сионисты приклеили Вайсу ярлык «купленный арабами», хотя были и такие, кто счел его просто глупцом, помешавшимся на экзотике Востока. А когда прошел слух, что Вайс спелся со злейшим врагом сионизма Яаковом Де-Хааном, Вайсу объявили негласный бойкот. Приехавший из Голландии юрист и поэт Де-Хаан, ставший палестинским корреспондентом лондонской «Дейли экспресс», быстро подружился с Леопольдом Вайсом: у них была и общая неприязнь к сионистам, и общая любовь к арабам. Правда, у Де-Хаана кроме этой общей любви к ним была еще и любовь к арабским мальчикам.

Ультраортодоксальный еврей, Де-Хаан объяснял своему другу Вайсу, что до прихода Мессии ни о каком возвращении евреев в Сион речи быть не может.

— Вы только вдумайтесь, — сказал однажды Де-Хаан. — Нас, евреев, изгнали из Земли обетованной и рассеяли по всему миру за то, что мы не сумели выполнить миссию, возложенную на нас Всевышним. Он избрал нас, чтобы мы несли человечеству Его свет, а мы в своей гордыне решили, что Он сделал нас избранным народом.

Вскоре после отъезда из Палестины Вайс узнал, что Де-Хаана убили евреи, и содрогнулся. Но ему и в голову не пришло, что, останься он в Палестине, следующим на очереди был бы он сам.

Узнав об убийстве Де-Хаана, Домет при встрече радостно сказал Меиру Хартинеру:

— Вот как судьба наказала этого врага евреев.

16

Совещание во дворце наместника Его Величества началось ровно в десять утра. Наместник был педантом. За столом в большом зале собрались шесть человек. Пятеро — те, кому было поручено проводить политику английской короны в Палестине: наместник, начальник контрразведки, начальник арабского отдела, начальник еврейского отдела и начальник финансового отдела. А шестой была стенографистка, сидевшая в дальнем конце стола. Она ждала распоряжений наместника.

Наместник подал знак стенографистке и попросил начальника контрразведки доложить присутствующим обстановку на подмандатной территории. Тот начал издалека:

— Чрезмерно самостоятельно ведет себя эмир Трансиордании, а король Ирака…

— Ко-рооо-ль… — перебил его наместник, скривив губы. — Если бы мы не сделали их королями, эти неблагодарные дикари до сих пор пасли бы своих коров.

— Овец, Ваше превосходительство, — тихо ввернул начальник арабского отдела.

— Ну, пусть овец, — согласился наместник, — какая разница. Я имел в виду, что эти короли должны быть нам благодарны по гроб жизни.

На это возражений не последовало. Присутствующие опустили глаза: по слухам, наместника скоро отзовут в Лондон для повышения по службе. Начальник контрразведки перешел к тревожному росту национализма среди палестинских арабов.

— Похоже, при турках они ничему не научились и опять требуют своих прав, да еще твердят, что при турках было лучше. А турки вешали всех, кто осмеливался заикнуться о своих правах, не говоря уже о требовании насаждать арабский язык. Трупы муфтия Газы и его сына болтались на стене у Яффских ворот трое суток в назидание другим. Нам, пожалуй, есть чему поучиться у турок.

— Вы имеете в виду поучиться вешать? — задумчиво спросил начальник еврейского отдела.

— А почему бы и нет, — повернулся к нему начальник арабского отдела. — Арабы понимают только силу. Султана они боялись, потому и уважали.

— Вы хотите сказать, что меня они не боятся? — слегка повысил голос наместник.

— Конечно, боятся, сэр, — сказал начальник финансового отдела, чье умение лавировать в любых обстоятельствах позволило ему пережить уже двух наместников и три инспекции. — Пожалуй, в словах начальника арабского отдела есть определенная доля истины. С арабами нужно говорить с позиции силы.

— А с евреями? — спросил начальник еврейского отдела.

— С евреями можно договориться, они же друг с другом не ладят, — ответил вместо начальника финансового отдела начальник контрразведки. — Эти чертовы евреи…

— Я попросил бы вас избегать подобных выражений, — вставил наместник и мигнул стенографистке, чтобы она вычеркнула из протокола «чертовы».

— Простите, сэр, — извинился начальник контрразведки. — Я хотел сказать, что религиозные евреи борются со светскими, сионисты — с противниками этого движения, приверженцы древнееврейского языка — с не менее горячими приверженцами языка идиш, старожилы — с новоприбывшими, выходцы из Западной Европы — с выходцами из Восточной Европы. Так что вербовать достаточно надежную агентуру из их же среды вполне возможно, и это позволит нам держать руку на пульсе.

— Да, да, с агентурой у вас хорошо, — благосклонно отметил наместник, и начальник контрразведки, расплывшись в улыбке, осторожно начал:

— Кстати, Ваше превосходительство, наш бюджет крайне ограничен, а при наших расходах…

Наместник достал сигару из стоявшей перед ним коробки и обратился к начальнику финансового отдела:

— А вы что скажете?

— Но, Ваше превосходительство, из Лондона уже и без того требовали сократить расходы, как же…

— Изыщите нужные суммы, — перебил его наместник. — Урежьте расходы других отделов.

Начальник арабского отдела и начальник еврейского отдела тревожно заерзали, давая понять, что у них и урезать-то нечего, но холодный взгляд наместника не сулил ничего хорошего.

— Изыщите нужные суммы и урежьте расходы, — повторил наместник и объявил перерыв.

Час спустя секретарь наместника напомнил ему, что в приемной ждет доктор Вейцман, которому назначена аудиенция.

С доктором Вейцманом наместник был любезен. Вейцмана ценили в Лондоне, и мандатные власти вполне на него полагались.

— Чем могу помочь? — спросил наместник.

— Ваше превосходительство, я буду с вами откровенен. Мы хотели бы купить Стену плача.

— Стену плача? — не смог скрыть своего удивления наместник.

— Да. Это — самое священное место для евреев всего мира.

— Но как можно его купить, если мусульмане не собираются его продавать?

— Можно не покупать, а произвести обмен: арабы получат другое место взамен того, где находится Стена плача, а переселение тех, кто живет рядом с ней, мы готовы щедро оплатить.

— А точнее? — поинтересовался наместник.

— Семьдесят пять тысяч фунтов, — не задумываясь ответил Вейцман. — А если дело станет за деньгами, я найду возможность увеличить эту сумму.

Распрощавшись с Вейцманом, наместник вызвал начальника арабского отдела.

— Как вы думаете, арабы продадут Стену плача? — спросил наместник.

— Никак нет, сэр, — ответил начальник арабского отдела.

— Почему?

— Потому что они считают ее частью мечети Аль-Акса на Храмовой горе. Арабы утверждают, что пророк Магомет, прибыв в Иерусалим, привязал своего коня у этой стены и она стала для них святыней.

— А евреи говорят, это — их святыня.

— Вы же знаете евреев, сэр. Это — спорный вопрос.

— А чего следует ждать от арабов, если мы дадим согласие на предложение доктора Вейцмана?

— Мятежа, сэр.

17

Первым перегородку на небольшой площадке перед Стеной плача увидел офицер английской полиции Дуглас Дафф. В голове у него мелькнула мысль, что это непорядок, но он забыл о ней, потому что встретил вице-губернатора Иерусалима. Вице-губернатор направлялся в мусульманский суд на слушание дела о скупке евреями арабских земель и предложил Даффу составить ему компанию. Дафф с удовольствием согласился. Высоких гостей проводили на второй этаж, и там, проходя по длинному коридору, где толпилось много арабов, вице-губернатор из окна увидел на площадке перед Стеной плача перегородку, которая отделяла мужчин от женщин. Он остановился.

— Это что такое? — спросил он Даффа.

— Я и сам уже подумал, что это непорядок, — ответил Дафф.

— Непорядок? — раздался за их спинами хриплый голос. — Это же безобразие!

Вице-губернатор и Дафф обернулись. Вокруг двух седобородых шейхов, один — в белом тюрбане, другой — в черном, стояли на почтительном расстоянии пришедшие на суд арабы.

— Евреи оскверняют святое место! — шейх в белом тюрбане негодующе потряс янтарными четками. — Если перегородку немедленно не уберут, я не отвечаю за последствия! У евреев перегородка отделяет в синагогах мужчин от женщин. Ей не место у мусульманской святыни. Нельзя допустить, чтобы евреи превратили нашу святыню в синагогу!

— Им дай только палец! — закричал шейх в черном тюрбане. — Сегодня перегородка, завтра — стулья, а там, глядишь, стены построят вокруг площадки, потом крышу положат, и будет стоять синагога на арабской земле.

В это время открылись двери в зал заседаний, публика ринулась туда, и, когда все расселись, вице-губернатор шепотом приказал Даффу убрать перегородку.

Началось слушание дела Мусульманского совета по охране религиозных святынь против «Керен ха-Йесод»[6], купившего земельные участки в районе Стены плача. Суду не понадобилось много времени, чтобы на основании Корана вынести решение об аннулировании сделки и возложить судебные издержки на «Керен ха-Йесод».

Уходя из суда, вице-губернатор велел Даффу действовать с умом, а сам для поддержания сбалансированной английской политики направился из мусульманского суда в соседнюю синагогу. Там он встретил среди молящихся генерального прокурора английской администрации Нормана Бентвича — правоверного еврея и не менее правоверного сиониста. Услышав о перегородке, Бентвич сказал, что нужно запретить ее трогать до окончания поста. Но вице-губернатор настоял на своем и не отменил распоряжения убрать перегородку: нельзя раздражать арабов.

х х х

Дафф нашел у Стены плача старого служку, ткнул пальцем в перегородку и приказал:

— Чтоб через два часа эта рухлядь тут не стояла.

Служка объяснил, что у евреев начался Судный день, им нельзя в такой день работать, и умолял подождать всего лишь до завтра.

— Даю тебе два часа, и ни минуты больше! — рявкнул Дафф.

Ровно через два часа Дуглас Дафф в сопровождении десятка полицейских с дубинками вернулся к Стене плача. За ними шла толпа арабов с криками: «Смерть еврейским псам!»

Перегородка была на месте.

Дафф схватил за грудки старого служку и начал трясти изо всех сил, а полицейские разогнали толпу молящихся евреев и разломали перегородку.

Еврейские проклятия перемешались с женскими воплями, с английской руганью и с арабскими угрозами.

Весть об этом скандале быстро дошла до иерусалимского муфтия Хадж Амин эль-Хуссейни. Он не поверил своим ушам: глупые евреи сами идут на заклание! А когда пришел его секретарь и сообщил, что евреи готовы заплатить за Стену плача семьдесят пять тысяч фунтов, радости муфтия не было конца.

— Всемогущий Аллах! — муфтий воздел руки. — Вот оно, доказательство еврейского заговора! Евреи любым способом разрушат все мусульманские святыни на Храмовой горе, чтобы построить заново свой Храм и изгнать всех арабов из Палестины. Мы тоже должны не стесняться в средствах, чтобы этого не допустить.

На муфтии была шелковая пурпурная мантия, на голове — зеленый тюрбан. Но большие голубые глаза и светлая бородка делали его похожим на европейца в маскарадном костюме. Он взял со стола золотой портсигар. Повертел его в руках и задумался. Он, муфтий, будет тем человеком, который встанет на защиту арабов. Он поведет их на священную войну против евреев, а заодно разделается со своими политическими противниками, которые подкапываются под него, строчат на него доносы англичанам и хотят занять его место. Черта с два у них это получится.

Муфтий приказал секретарю, чтобы к пятничной молитве на Храмовой горе собралось как можно больше народу — главным образом из соседних деревень.

— С оружием? — намекнул секретарь.

Муфтий кивнул.

После скандала с перегородкой и евреи, и арабы направили гневные протесты в Лигу наций, а муфтий — еще и письмо английскому королю.

Обратился к королю и главный раввин Эрец-Исраэль Авраам Ицхак Кук.

Старый служка снова попытался установить перегородку, но арабы жестоко его избили.

Муфтию удалось получить аудиенцию у наместника.

— У евреев нет права молиться у Стены плача, — возмущенно сказал он наместнику. — Они очень громко молятся и трубят в бараний рог! Это же нарушение общественного порядка.

— Но они же не нарочно, у них так молятся! — возразил наместник.

— А тамошние жители жалуются, что евреи не дают им спать.

— Ну, знаете ли, — не выдержал наместник, — каждый говорит со своим Богом по-своему. Одни громко, другие тихо. Я в это вмешиваться не буду.

Муфтий понял, что аудиенция окончена, и, холодно попрощавшись, вышел.

В арабской прессе, а потом и в международной появились статьи против «варварских еврейских обычаев» и «еврейского хулиганства у священной Стены мечети пророка Магомета».

Потом арабы начали бросать камни в молящихся евреев. Были раненые.

Напряженность росла с каждым днем.

Муфтий собрал Международный комитет защиты Стены плача, в который вошло четыреста человек. Правительство Великобритании в специальном заявлении поддержало действия английской полиции под командованием Дугласа Даффа.

Дафф был на седьмом небе. Муфтий тоже. Ободренные, арабы начали бить в барабаны, мешая евреям молиться, и забрасывать их камнями.

Молодые евреи из «Союза Йосефа Трумпельдора» устроили демонстрацию у Стены плача. Они несли плакаты «Стена плача — наша! Позор английскому правительству!». В ответ арабские демонстранты пришли с плакатами «Долой сионизм!» и «Да покарает Магомет неверных!».

х х х

В тот день Аврааму Мизрахи исполнилось девятнадцать лет. Вечером должны были собраться гости, а перед этим он играл с друзьями в футбол рядом с арабской деревней Лифта возле Иерусалима.

Мяч случайно упал на помидорные грядки семьи, жившей в крайнем доме.

Хозяйская девочка лет семи схватила мяч и спрятала его в кустах.

Авраам с друзьями бросились к ней.

— Отдай наш мяч, — сказал Авраам по-арабски.

— Мама, евреи меня бьют! — заорала девочка на всю деревню.

Жители деревни набросились на Авраама и его друзей.

Аврааму Мизрахи проломили голову железным ломом. Его доставили в больницу в тяжелейшем состоянии.

А вечером в Иерусалиме евреи напали на арабского прохожего. Его тоже привезли в больницу в тяжелейшем состоянии.

Тем же вечером капитан Перкинс записал в дневнике: «Страшно сказать, но будет лучше, если умрут оба. Иначе поднимется такое, что и представить себе нельзя».

Умер только Мизрахи. Его похороны вылились в демонстрацию, а в пятницу в Иерусалим устремились тысячи арабов, вооруженных ножами и дубинками.

Начальник иерусалимской полиции пришел к муфтию.

— Почему арабы идут на молитву с оружием? — спросил он.

— Они опасаются провокации со стороны евреев и взяли с собой оружие исключительно для самообороны, — ответил муфтий.

В эту же пятницу Итамар Бен-Ави зашел к специальному корреспонденту «Нью-Йорк таймс» в Палестине Йосефу Леви, когда послышался топот множества ног. Выглянув в окно, Бен-Ави и Леви увидели толпу арабов, которая двигалась к центру города в гробовом молчании.

— У них за поясом ножи, — тихо сказал Бен-Ави.

— Вижу, — так же тихо отозвался Леви и добавил: — Одни мужчины. Чего это они идут на молитву без жен и без детей, да еще с ножами?

— Ручаюсь, это начало мятежа! — сказал Бен-Ави. — И виноваты во всем англичане.

— А не муфтий? — спросил Леви.

— Он тоже виноват, — согласился Бен-Ави, — но англичане больше: они попустительствуют арабским беспорядкам.

С этими словами Бен-Ави пошел домой писать статью, решив назвать ее так же, как знаменитый памфлет «Я обвиняю!», который Золя опубликовал в ответ на дело Дрейфуса.

Закончив статью, Бен-Ави вышел из дому, прошел несколько шагов, и его ударили дубинкой по голове. Он потерял сознание и не помнил, сколько времени пролежал на улице, пока прохожие не доставили его в больницу. Выйдя оттуда с перевязанной головой, он направился в Лифту — посмотреть, что там происходит. Знакомый полицейский-араб сказал ему, что евреям в деревню лучше не ходить, и он вернулся.

Около одиннадцати часов дня на Храмовой горе раздались выстрелы, и, как по сигналу, толпа арабов помчалась по переулкам Старого города, избивая евреев, которые попадались ей на пути.

За считанные часы беспорядки охватили весь Иерусалим. Полиция бездействовала: большинство полицейских были арабами. Они, если и не присоединялись к толпе погромщиков, то, уж во всяком случае, не вмешивались. На глазах у полиции арабы зарезали братьев Ротенберг. Размахивая ножами, погромщики двинулись к ультра-ортодоксальному иерусалимскому кварталу Меа-Шеарим, но им преградили дорогу бойцы ХАГАНЫ[7]. Они бросили в погромщиков гранаты и открыли огонь из пистолетов. Двое были убиты, остальные разбежались.

Особо ожесточенному нападению подверглись находившиеся на отшибе южные районы Иерусалима — Рамат-Рахель и Тальпиот. Их атаковали арабы из соседних деревень Бейт-Цафафа и Цур-Бахер.

В Тальпиот жил писатель Шмуэль-Йосеф Агнон. Он услышал возле дома сильную пальбу. Потом что-то крикнули по-арабски.

— Боже! — вырвалось у него. — Арабы!

И снова выстрелы. Потом все стихло. На пальбу арабов англичане не ответили ни единым выстрелом, и Агнон понял, что в Тальпиот евреев некому защитить.

Жители Тальпиот ждали помощи почти четыре часа, пока бойцы ХАГАНЫ их не эвакуировали.

В эвакуационной суматохе профессор Клаузнер увидел своего соседа Агнона. Тот лихорадочно что-то искал около дома.

— Что вы ищете? — спросил Клаузнер.

— Я потерял портфель с рукописями, — чуть не плача, ответил Агнон, и тут же кто-то крикнул:

— Какой-то портфель валяется. Может, арабы взрывчатку оставили?

— Нет, нет, — закричал Агнон, — это мой портфель, в нем мои рукописи, а не взрывчатка!

Когда Агнон сел в машину, прижимая к груди портфель, Клаузнер ему сказал:

— Ужас, что делается. Но, если бы жена не была больна, я ни за что не покинул бы свой дом.

х х х

В арабской деревне Бейт-Цафафа находились все члены секретариата компартии Палестины вместе с представителем Коминтерна.

Незадолго до начала погрома еврейские коммунисты с благословения Москвы составили листовку с призывом к арабским и еврейским пролетариям объединиться в борьбе с британским империализмом. Вокруг дома, где сидели до смерти перепуганные еврейские борцы с британским империализмом, бушевали те самые жаждавшие крови арабские пролетарии, которых евреи-коммунисты считали своими верными союзниками. Если бы не пришедшие на помощь бойцы ХАГАНЫ, арабы вырезали бы все руководство компартии Палестины.

А представитель Коминтерна провел экстренное совещание, на котором постановили, что «коммунисты согласны на эвакуацию в безопасный район».

Через несколько дней после того, как представитель Коминтерна покинул Палестину, опасаясь обвинений в разжигании погромных настроений, Коминтерн выступил с заявлением, в котором погром именовался восстанием арабов против британского и сионистского империализма, а компартию Палестины предлагалось срочно арабизировать.

К вечеру того же дня в Иерусалиме погибло восемь евреев и пять арабов. Раненых даже не считали.

За обедом в доме генерального прокурора Бентвича его сестра подвела итоги дня, который уже успели назвать «Черной пятницей»:

— И все из-за этой храмовой стены. Неужели кто-то верит, что она символизирует былую славу евреев? Противно смотреть, как они припадают к стене и целуют камни. Чем не идолопоклонство! Лучше бы эту стену снесли до основания. Странно, что так много людей готово умереть во имя мифов и так мало — жить во имя их развенчания.

x x x

Когда арабы нападали только на евреев, английские полицейские, резонно опасаясь за свою жизнь, не вмешивались, за исключением нового начальника полиции Хеврона Раймонда Кафараты. Боевой английский офицер, награжденный во время войны самим королем Бельгии за доблесть, проявленную им в сражениях на полях Фландрии, Кафарата после войны служил в полиции Ирландии, где участвовал в подавлении беспорядков, а до назначения в Хеврон служил в Яффо.

К началу погрома в Хевроне жили двадцать тысяч арабов и восемьсот евреев. Многие арабы, как и евреи, были хевронцами в нескольких поколениях, хорошо знали друг друга, и между ними давно установились и торговые связи, и добрососедские отношения. Они поздравляли друг друга с праздниками и уважительно относились к чужому Богу. Меньшая часть евреев жила в центре города, где было несколько синагог, а большая — на окраине, у дорог на Беэр-Шеву и на Иерусалим, где арабы построили дома и сдавали их евреям в аренду.

Денежные дела арабы нередко улаживали с помощью богатых евреев или директора местного отделения Англо-палестинского банка и главы еврейской общины Авраама Слонима; лекарства покупали в любое время суток в аптеке хромого Бен-Циона Гершона; вкусный хлеб — в булочной Ноаха Имермана, а прошения английским властям им писал учитель Цви Берензон.

В то пятничное утро Кафарата пребывал в отличном настроении. В Хевроне все было спокойно. Выйдя из дому, он надел пробковый шлем, провел безымянным пальцем по щеточке усов, сел на лошадь и поехал к старостам соседних деревень. Старосты угощали его кофе, рассказывали, что в этом году хороший урожай и хаваджа[8] Каф может не беспокоиться. Кафарата и не беспокоился.

К тридцати двум годам он еще был холост и здесь, в Палестине, по уши влюбился в Пегги — туристку из Англии, с которой они познакомились в Яффо в офицерском клубе. Накануне Кафарата написал матери, что хочет жениться и надеется, после повышения по службе его переведут домой.

Размышляя о Пегги, о разговорах со старостами и об августовской жаре, Кафарата вернулся в свой участок. Его заместитель доложил, что в городе все тихо. На всякий случай Кафарата послал двух полицейских разнюхать, о чем говорят арабы. Никаких новостей полицейские не принесли.

В распоряжении Кафараты было восемнадцать конных полицейских и пятнадцать пеших. Все — арабы, и только один еврей — Ханох Бружинский.

К трем часам дня полиция Хеврона получила телефонограмму о беспорядках в Иерусалиме, и Кафарата выставил трех полицейских у въезда в Хеврон, чтобы конфисковать оружие у арабов, которые возвращались с пятничной молитвы на Храмовой горе. По городу прошел слух, что в Иерусалиме евреи убивают арабов. Шейх Талеб Марка, глава мусульмано-христианского комитета, разжигал страсти в толпе у автобусной станции, призывая убивать евреев, но замолчал, как только увидел приближающегося начальника полиции. Кафарата взял восемь конных полицейских и поехал патрулировать по городу. Он заезжал в еврейские кварталы и требовал, чтобы евреи заперлись в своих домах.

Арабы начали бить стекла в еврейских домах, а потом огромная толпа двинулась к ешиве, где в это время было всего два человека: старый служка спрятался в выгребной яме, а уроженец Польши двадцатичетырехлетний Шмуэль Розенхольц продолжал учить Тору. Первый же брошенный камень разбил окно и ранил Розенхольца в голову. Он выскочил на улицу и, увидев толпу арабов, попытался вернуться, но не успел. Несколько ножевых ударов — и он упал замертво. Толпа протопала по трупу в ешиву в поисках других жертв.

Кафарата вернулся в участок и обратился в Иерусалим с просьбой прислать подкрепление. Ему ответили, что людей нет. Он попытал счастья у знакомых начальников полиции Газы и Яффо, но и там ничего не вышло. Кафарата решил попытаться унять погромщиков собственными силами, но тут к нему пришли деревенские старосты, с которыми он виделся утром, и сказали, что в Иерусалиме евреи режут арабов и от муфтия приехали гонцы с требованием бить евреев, а если они откажутся, муфтий их строго накажет. Кафарата заверил их, что слухи — ложные, и уговорил вернуться домой. Сам он домой не пошел и остался ночевать в участке.

В ту ночь несколько десятков евреев собрались в большом доме Элиэзера Дана Слонима, племянника директора банка. Рано утром, едва началась традиционная молитва, за окном проехало по дороге на Иерусалим несколько машин, набитых вооруженными арабами. Заметив в окнах евреев, они провели указательным пальцем по горлу. Некоторое время спустя шейх Марка проходил мимо гостиницы Шнеурсона, и хозяин, будучи с ним в дружеских отношениях, пригласил его войти, угостил чаем и поинтересовался, не угрожает ли евреям беда. Шейх выпил чай, поблагодарил и заверил, что евреям не нужно беспокоиться.

А на улицах Хеврона появлялось все больше и больше арабов из соседних деревень. Все они были вооружены дубинками, ножами, клинками и саблями.

Среди евреев, собравшихся у Элиэзера Слонима, разгорелся жаркий спор: оставаться в доме или искать укрытия; надеяться на защиту начальника полиции Кафараты или на Бога. Одним из самых горячих спорщиков был молодой Иехуда-Лейб Гродзинский, который накануне приехал из Польши навестить родителей. Он настаивал на том, что, раз Кафарата не гарантирует евреям безопасности на улице, тем более он не сможет защитить их в доме. Решили направить к нему гонцов, но они вернулись с полдороги, чудом сумев спастись от разъяренной арабской толпы.

Сидя у телефона в участке, Кафарата тоже увидел, как автомашины с арабами проехали по дороге на Иерусалим. Он даже обрадовался тому, что много арабов уезжает из Хеврона. Но стоило ему выйти на улицу, как от его радости не осталось и следа: на улицах было полно арабов, которые забрасывали камнями еврейские дома. Кафарата собрал всех своих конных полицейских и попытался разогнать погромщиков. У него на глазах из одного дома выскочили двое молодых евреев, и Кафарата приказал своим людям оградить их от арабов. Не помогло: один из евреев получил сильнейший удар камнем по голове, второго пронзил брошенный в него клинок, и оба упали под копыта лошади Кафараты, а его самого скинули с лошади, но он остался невредим. Кафарата бросился назад в участок, дозвонился до Иерусалима, но услышал: «Людей нет». Он сел на лошадь, взял винтовку, запас патронов и поскакал в город.

У дома Слонима толпа арабов ломилась в дверь. Евреи забаррикадировали ее изнутри, но у нападавших были топоры, и дверь начала разлетаться в щепки. Осажденные разбежались по комнатам, а там их ожидал град камней, летевших с улицы под хохот и угрозы арабов.

В одной из комнат Гродзинский увидел свою мать. Она сидела на полу и кричала. Лицо у нее было в крови. Гродзинский огляделся по сторонам, увидел в углу тяжелый книжный шкаф, с трудом отодвинул его так, что за ним появилось свободное пространство, и спрятал туда сначала мать, потом еще одну девушку, потом молодого ешиботника, а потом залез сам. Задыхаясь в пыли, они сидели чуть ли не на голове друг у друга, а вокруг бушевала смерть.

Погромщики врывались в каждый дом и убивали всех подряд. Женщин насиловали, потом убивали, а если у них на руках были кольца, отрезали их вместе с пальцами. Кому-то сначала выкололи глаза, кому-то вспороли живот и размазали кровь по стенам.

Толпа погромщиков докатилась до больницы «Бейт-Хадасса» и стала ломиться в запертые двери с криками: «У нас — раненые! Помогите!» Еврейские врачи немедленно открыли двери, и арабы с радостными воплями ворвались внутрь, разгромив всю больницу.

В это время к «Бейт-Хадассе» подъехал Кафарата и приказал своим полицейским стрелять.

— В людей или в воздух? — спросил один из них.

— В людей, черт бы вас побрал! — заорал Кафарата и выстрелил первым.

Один из арабов упал. Раздался залп, но полицейские-арабы побоялись стрелять в своих. Кафарата убил еще двух погромщиков. Толпа начала разбегаться. Кафарата продолжал стрелять и топтать конем убегавших арабов.

Услышав дикий крик в одном из домов, Кафарата спешился и вбежал туда. Перед ним стоял огромного роста араб, который уже занес саблю над ребенком, но, увидев Кафарату, бросился на него. Сверкнуло лезвие, араб промахнулся, и, прежде чем он успел снова занести саблю, Кафарата выстрелил в упор прямо ему в лицо. В эту минуту Кафарата увидел в углу на кровати женщину, всю в крови, которой зажимал рот араб. Кафарата узнал в нем полицейского из Яффо. Тот был в гражданской одежде и держал в руке кривой кинжал.

— Хаваджа Каф, хаваджа Каф, не стреляй! — закричал он.

А женщина закричала:

— Убей его, убей!

Кафарата выстрелил в своего бывшего подчиненного и убил его наповал.

На улице Кафарату ждал еврейский полицейский Бружинский, фамилию которого он никогда не мог выговорить. Бружинский был без шлема, на руке у него была кровь.

— Вы ранены? — спросил Кафарата, кивнув на руку.

— Никак нет, сэр, — ответил Бружинский. — Испачкался. Хочу доложить, сэр, я убил двух арабов.

— А я — семь, — устало сказал Кафарата. — Итого девять. Где тут можно выпить воды?

Бружинский собрался было ответить, но тут с другого конца улицы раздались странные глухие удары. Они были слышны особенно ясно, потому что вокруг стояла гробовая тишина. В соседних домах лежали раненые евреи, которых еще не успели увезти в больницу. Они не звали на помощь, боясь, что погромщики вернутся. Некоторые притворились мертвыми. И среди этой тишины раздавалось все ближе и ближе «бум-бум-бум».

Кафарата и Бружинский разом обернулись. К ним приближался высокий, тощий человек, босой, в рваной белой рубахе, перепачканной кровью, и в грязных кальсонах. Он катил перед собой какой-то большой шар, ударял по нему то одной ногой, то другой и подпрыгивал с веселым кудахтаньем.

— Городской сумасшедший Меирке, — сказал Бружинский, опережая вопрос начальника. — Безвредное существо, сэр.

Увидев людей в форме, Меирке остановился метрах в двадцати, сел прямо на дорогу и обеими руками прижал к себе шар.

Полицейские подошли поближе. Меирке зарычал. Присмотревшись, Кафарата увидел у него в руках отрубленную голову старого еврея, на которой еще держалась черная бархатная ермолка. Меирке бережно снял ермолку, ласково погладил потертый бархат и надел ее на голову. Потом посмотрел на полицейских и с гордостью сказал:

— У Меирке есть ермолка.

х х х

Погром прекратился лишь к полудню.

Шестидесятивосьмилетнего раввина Меира Шмуэля Кастеля, семидесятилетнего раввина Цви Драбкина и еще пятерых евреев арабы оскопили, прежде чем убить. Пекаря Имермана сожгли живьем в пламени от его же примуса, дочь хромого аптекаря изнасиловали и убили, как и его самого. Ицхака Абушдида и гостившего в Хевроне учителя Дубникова из Тель-Авива задушили веревкой. Семидесятилетнего Ицхака Абу Хана привязали к двери и замучили до смерти. Двухлетнему Менахему Сегалю проломили голову. Из всей семьи Слонимов остался в живых только годовалый Шломо, которого спрятали арабские соседи.

Во дворе полицейского участка лежали трупы шестидесяти семи мужчин, женщин и детей. Их похоронили в братской могиле.

Во время погрома одни арабы убивали евреев, другие — спасали. Спасенные евреи написали письмо наместнику, в котором была такая строчка: «Если бы не арабские соседи, от еврейской общины Хеврона не осталось бы ни единой живой души».

Через два дня после погрома в Хевроне арабы решили атаковать Тель-Авив. Они собрались около мечети в центре Яффо и двинулись в соседний еврейский квартал, покинутый жителями еще утром. Там оказался только извозчик Барух Розин с двумя сыновьями, а арабов было тысячи две. Розина с сыновьями толпа арабов разорвала на куски.

К центру Яффо подоспели бойцы ХАГАНЫ, и туда же были стянуты силы еврейской полиции. Завязалась перестрелка, в которой были убиты шестеро арабов.

Бойцы ХАГАНЫ не дали арабам устроить в Тель-Авиве такую же резню, как в Хевроне, и арабы устроили ее в Цфате.

В Цфате жили десять тысяч арабов и три тысячи евреев. В распоряжении начальника местной полиции было всего два десятка полицейских. Подкрепления ему не прислали. Когда по всей стране резня уже подходила к концу, в Цфате погромщики ворвались в еврейский квартал, подожгли его и убили восемнадцать евреев. Только через полчаса полиции удалось остановить погром, стреляя в озверевшую толпу. Начальник полиции убил двух арабов.

Десяти дней погрома хватило, чтобы многие евреи изменили свое отношение к арабам.

Услышав от знакомого учителя, что тот всегда ненавидел арабов, Агнон сказал:

— Я их не ненавижу и не люблю. Единственное, чего я хочу — не видеть их. По-моему, если сейчас что и нужно сделать, так это построить большое гетто для полумиллиона евреев в Эрец-Исраэль, иначе всем нам, не дай Бог, конец.

x x x

В Хайфе волнения начались раньше, чем в Хевроне. Проповедники в мечетях призывали отомстить евреям, оскверняющим на Храмовой горе святые для мусульман места. А в Нижнем городе арабы раздавали заранее отпечатанные листовки, призывающие отомстить за кровь их братьев в Иерусалиме.

О том, что в городе неспокойно, Домет услышал от соседей. Они сказали: «Мусульмане что-то затевают, но мы не вмешиваемся». Домет заволновался. Соседи, неправильно поняв его волнение, сказали, что христианам ничего не грозит — будут бить только евреев.

Домета прошиб холодный пот.

Он подумал, что надо предупредить друзей, и зашел к Вейншалу. Того не было дома. Побежал к Хартинеру, но и у него было закрыто. Урбаха он застал в его клинике. Тот неторопливо заколачивал окна досками.

— Чтобы не выбили камнями, — объяснил он.

— А вы не хотите на время уехать из города? — спросил Домет.

— Дорогой Азиз, — Урбах отложил молоток, — я боевой офицер, и у меня есть оружие, которым я буду защищать мою семью. Если эти мерзавцы попытаются войти в мой дом, я их перестреляю как бешеных собак.

— А вам не страшно? — Домет не мог скрыть своего восхищения.

— Страшно, как всякому человеку. Но, если бы я сидел в подвале и ждал, пока меня убьют, мне было бы еще страшнее.

На исходе субботы несколько сотен арабов, скандируя «Смерть евреям!», прошли по Назаретской улице и отправились громить еврейский квартал на восточном склоне горы Кармель. Участники еврейской самообороны отбили нападение.

x x x

В воскресенье утром Домет зашел в аптеку Наджиба Нацера: у Гизеллы поднялась температура. Аптекарь, наслышанный о симпатиях господина учителя к евреям, дал лекарство и не без злорадства спросил:

— Вы уже знаете?

— О чем?

— У нас тоже начали бить евреев.

— За что?

— Как за что? За то, что они — евреи.

Домет застыл, как будто на него нашел столбняк.

Почти пятнадцать лет он старался не вспоминать армянскую резню.

«За то, что они — армяне… За то, что они — евреи…».

— Что с вами, господин Домет? — забеспокоился аптекарь. — Выпейте воды. Лекарство для дочки не забудьте.

«Ну и дела! — подумал Нацер, когда Домет ушел. — За евреев переживает, а не за арабов! Да так, что ему плохо стало».

Домет еле добрался до дому и застал там мать с младшими братьями. Перепуганная Адель собирала на стол.

— Мальчик мой, — обратилась мать к своему первенцу. Руки у нее дрожали. — Нам сказали, что мусульмане собираются бить евреев и что они на тебя тоже очень злы. Что ты будешь делать?

— Не знаю, — Домет обнял мать и погладил ее по голове. — Может, все как-нибудь обойдется.

Мать настаивала на том, чтобы он немедленно уехал за границу. Салим говорил, что сейчас небезопасно ходить по городу, а Азиз должен купить билет на пароход. Как же он пойдет его покупать? Амин уверял, что Азизу надо спрятаться.

— У нас в подвале надежнее всего, — сказал Салим.

Не понимавшая по-арабски, Адель спросила мужа, что случилось.

Все замолчали и посмотрели на Адель.

— Не волнуйся, — сказал Домет, — ничего страшного. В городе какие-то беспорядки.

— И нам грозит опасность? — голубые глаза потемнели от страха.

— Нет, нам ничего не грозит, но, наверно, благоразумнее мне день-два провести у мамы.

— А как же мы с Гизеллой?

— С вами побудет… — Домет повернулся к матери.

— Ты побудешь с ними?

— Я пришлю свою служанку, — сказала мать.

— Если меня кто-нибудь будет искать, скажи, что я уехал, — наказал Домет жене и быстро сунул в портфель рукописи и смену белья.

Домет просидел в подвале три дня, страдая от мысли, что он, известный европейский драматург, сидит в подвале, как беглый преступник. Или как последний трус? За что ему такое? За то, что он хотел людям добра — и арабам, и евреям? За это мусульмане хотят его убить? Звери. Варвары.

Рукописи не понадобились: он не мог написать ни строчки. Вспоминал отца, берлинский успех, письма доктора Вейцмана и слова Урбаха: «Если бы я сидел в подвале, мне было бы еще страшнее».

Мать приносила ему еду и рассказывала новости. В городе продолжалось избиение евреев.

Беспорядки в Хайфе дошли до пика, когда толпы арабов бросились штурмовать квартал Хадар ха-Кармель. Арабские полицейские присоединились к беснующейся толпе и открыли огонь по членам еврейской самообороны, которым не хватало оружия и людей. Арабы громили еврейские магазины в торговой части Нижнего города. Грабеж продолжался до самого вечера. Под руководством командования ХАГАНЫ евреи отбивались изо всех сил. Десяти бойцам выдали по пистолету с двадцатью пятью патронами и по две гранаты, посадили в старый автобус и приказали прорваться в арабскую часть Нижнего города и стрелять по арабам. Автобус на большой скорости мчался прямо на толпы арабов, и бойцы стреляли во все стороны.

Среди погромщиков прошел слух, что по городу разъезжают три бронемашины и евреи уже поубивали много арабов. У погромщиков сразу поутих боевой пыл.

Вечером в Хайфе был введен комендантский час.

На следующий день в хайфском порту пришвартовался английский эсминец. Отряд моряков в составе четырехсот человек высадился на берег и занял позиции в различных частях города. Только после этого погром прекратился. Арабы-христиане не принимали в нем участия.

Азиз Домет вышел из подвала.

х х х

Прибывшая из Лондона парламентская следственная комиссия пришла к заключению, что причиной беспорядков послужило «враждебное отношение арабов к евреям, вызванное тем, что арабы почувствовали несбыточность своих политических и национальных чаяний, а также опасение за свое экономическое будущее».

А министр по делам колоний, лорд Пэсфилд опубликовал Белую книгу. Она сводила на нет все надежды евреев на легальную репатриацию.

Хаим Вейцман, находившийся во время погромов в Лондоне, пришел домой к лорду Пэсфилду в надежде заручиться его поддержкой. Дома была только супруга министра, известная писательница Беатриса Веб, которая в ответ на просьбу Вейцмана помочь евреям сказала:

— Никак не могу понять, почему евреи поднимают такой шум из-за убийства сотни человек в Палестине. В Лондоне еженедельно погибает не меньше людей в автокатастрофах, и никто не обращает на это внимания.

По официальной статистике, во время погромов было убито сто тридцать три еврея и сто шестнадцать арабов.

Но официальная статистика не учла еще одну жертву: погибла мечта Азиза Домета о дружбе между евреями и арабами.

Часть вторая

1

Прогуливаясь по главной улице Немецкой колонии в Хайфе, Домет почти столкнулся с мужчиной в пенсне.

— Герр майор, это вы?

От изумления Домет не мог прийти в себя. Его бывший командир майор Гроба?

В твидовом костюме, в шляпе и в гетрах он мало походил на того начальника интендантского управления, но ошибиться Домет не мог, хотя с тех пор прошло больше десяти лет.

— Герр майор, это вы? — повторил Азиз. — Я — Домет. Ефрейтор Азиз Домет. Служил под вашим командованием. Помните такого?

Гроба настороженно огляделся по сторонам, потом осмотрел Домета с ног до головы и тихо сказал:

— Чего вы орете? Думаете, я глухой? Конечно, я вас узнал. Вы потолстели, Домет.

— А вы ни капельки не изменились, герр майор. Какими судьбами в Палестине?

Майор еще раз огляделся по сторонам и поманил Домета пальцем.

— Давайте пойдем в какое-нибудь тихое место.

— Здесь недалеко еврейский ресторан. Можно туда, — предложил Домет.

— А в арабский далеко? — спросил Гроба.

— Можно и в арабский, — согласился Домет. — Тоже по соседству.

Они выбрали столик в углу. Гроба начал с того, что приехал по делам:

— Живущие в Палестине немцы должны знать о положении в фатерлянде, а мы, само собой, должны знать, как живут немцы за границей. Ну, а вы чем занимаетесь?

— В данную минуту… Дело в том, что сначала я работал… В общем, если говорить честно, сижу без работы и испытываю материальные затруднения, что…

— Вы даже не представляете, Домет, как вовремя вы меня встретили, — перебил его Гроба.

Домет придвинул майору блюдечко с хумусом. Майор обмакнул в него кусок лепешки, взял в другую руку большую кружку пива и негромко произнес:

— За возрожденную Германию!

Смахнув пену с усов, Гроба презрительно бросил:

— А пиво-то дрянное! Английское!

Домет хвалил умение герра майора есть хумус без вилки, как многие «дикие» европейцы, а сам думал, когда же он объяснит, что имел в виду под «вовремя».

— Я знаю не только, как едят на Востоке, — Гроба знакомым жестом поднял указательный палец. — Да, с моим знанием Востока я сейчас незаменим. Наше Министерство иностранных дел назначило меня… догадайтесь, куда?

— В Иерусалим? — из вежливости спросил Домет, хотя не сомневался, что так оно и есть.

— В Багдад, — взмахнул куском лепешки Гроба.

— Послом? — уважительно спросил Домет.

— Если бы! Вице-консулом. Но работа интересная: я буду заниматься политическими вопросами в нашем консульстве. Так что мне нужен опытный секретарь и переводчик. По меньшей мере на год. Понимаете, куда я клоню?

— Так точно, герр майор, — радостно отчеканил Домет: в Багдаде он еще никогда не был.

— А раз понимаете, собирайте вещи. Я должен вернуться в Берлин для доклада, но в начале следующего месяца выезжаю в Багдад. Там и встретимся. По рукам?

Домет примчался домой, схватил Адель в охапку и начал целовать, чем крайне удивил ее.

— Что случилось, Азиз? С чего вдруг такие телячьи нежности? Ты нашел на улице кошелек с деньгами? — засыпала его вопросами Адель.

— Больше, чем кошелек с деньгами! Я нашел клад!

И Домет рассказал жене о встрече с майором Гробой и о его предложении. Адель пришла в восторг.

Было решено, что Азиз сначала поедет один, устроится на новом месте, будет присылать деньги, а потом, если все пойдет хорошо, вызовет Адель с Гизеллой.

Через две недели Домет уехал.

Если бы сказки «Тысяча и одна ночь» не были сказками, по небу на ковре-самолете Домет добрался бы до Багдада за полчаса. Но по земле на поезде нужно было из Хайфы доехать до городка Дера, там пересесть на поезд «Иерусалим-Дамаск», в Халебе сделать еще одну пересадку, доехать до иракского города Рас-эль-Аин, где кончаются железнодорожные пути, а оттуда еще два дня добираться до Багдада в грязном автобусе с выбитыми стеклами, да еще и пассажиров в нем как сельдей в бочке.

Одолженные у свекрови деньги Адель зашила мужу в подкладку пиджака, и он время от времени ощупывал, на месте ли они.

Домет чувствовал, что его жизнь начинается заново и пойдет совсем по другому пути.

Война, евреи, погромы — это все уже позади, а впереди… Дипломатическая карьера! Сама судьба послала Домету добрый знак: в день приезда в Багдад ему исполнилось сорок лет.

х х х

Немецкое консульство находилось на тихой тенистой улице, и весь штат, не считая майора Гробы, состоял из четырех человек: консула с лицом старого льва, его длинноногой секретарши-машинистки, болезненного вида бухгалтера и молодого делопроизводителя Зиги, стриженного под бокс, со срезанным подбородком и пустыми глазами.

Гроба представил Домета коллегам, рассказав им заранее о его славном боевом прошлом в рядах турецкой армии и о его преданности немецкому духу. Затем Гроба повел Домета на расположенную неподалеку служебную квартиру.

— В целях экономии будете жить вместе с Зиги, — сказал Гроба. — Устраивайтесь, обживайтесь. Завтра в консульстве выходной, так что на работу только послезавтра.

В темноватой четырехкомнатной квартире одну комнату занимал Зиги, во второй с окнами на заросший сад поселился Домет, третья была отведена под столовую, а четвертая — под гостиную.

Домет распаковал чемодан, принял душ, переоделся и пошел в город.

Багдад… Сказочный Багдад оказался задворками Ближнего Востока. Скученные мазанки, хибары со стенами из листов жести жмутся друг к другу, полуразвалившиеся остатки ворот могущественного Вавилона… Домет вспомнил своего «Валтасара». Неужто все это происходило здесь? А Тигр и правда широкая река.

Вдруг как из-под земли перед Дометом вырос пожилой человек и без тени заискивания сказал:

— Если господин хочет, я могу провести его по следам Багдадского вора. Это будет очень интересная экскурсия.

Домет посмотрел на него внимательно. Чисто выбритое лицо, умные глаза, пиджак явно с чужого плеча и рваные сандалии, но во всем облике чувствуется достоинство.

— Благодарю вас, — сказал Домет, — к сожалению, у меня другие планы.

Еле отвязавшись от целого роя голодных мальчишек, просивших милостыню, Домет пошел на базар. Знакомство с городом он всегда начинал с базара: базар — душа города. Там слышны его подлинные голоса, там чужестранец чувствует себя не таким чужим.

— Господин хочет хорошее место на «Семь повешенных»? — подошел к Домету разбитной юнец.

— Что еще за «повешенные»? — удивился Домет.

— Так у нас называют ежегодное состязание поэтов, — обрадовался юнец чужестранцу. — Они читают свои стихи, а потом семь лучших стихотворений развешивают по всему базару, и люди заучивают их наизусть.

— А людей у вас вешают? — спросил Домет.

Парень посмотрел на него с явным сожалением.

— Конечно, вешают. Но разве это может сравниться с состязанием поэтов?

Домет дал парню несколько мелких монет и получил какое-то подобие билетика на «Семь повешенных».

— Состязание состоится завтра, вон на той площади, в шесть вечера, — сказал юнец.

Когда Домет назавтра пришел в назначенный час на базарную площадь, все, а не только хорошие, места уже были заняты. Одни слушатели с комфортом устроились на балконах соседних домов, другие — на крышах, третьи — на могучих пальмах.

Оглянувшись по сторонам, Домет увидел двух полицейских. Он показал им удостоверение сотрудника немецкого консульства, вынул «билет на хорошее место» и для надежности дал каждому по монете. Полицейские рьяно заработали дубинками, расчищая дорогу почетному гостю, и через минуту Домет сидел на деревянной скамье в первом ряду около почтенных старцев-судей. Прямо на земле пристроились трое музыкантов со своими инструментами.

Первым вышел на возвышение черноволосый, рябой человек с глазами навыкате, поклонился судьям и под пронзительные звуки смычков громко начал читать:

За прегрешенья да простит меня Аллах,

Его величье славим мы в веках,

А под ногами только узкий мост:

От детской колыбели — на погост.

В толпе раздались одобрительные возгласы, судьи благосклонно закивали головами, и вышел второй поэт.

О, гурия, что скрыта под чадрой,

К тебе летит бессонных мыслей рой,

Коль на мою любовь ты не ответишь,

То в сей же миг покончу я с собой.

Поэты сменяли друг друга, неразделенную любовь сменяли битвы и пиры, громкий свист — одобрительные выкрики, а полицейские гонялись за мальчишками, которые с пальмы швыряли финиками в тех, кто, по их мнению, «никакой не поэт», и Домет не мог избавиться от ощущения, что он — герой пьесы, действие которой происходит на базаре.

Но вот по толпе прошел шепоток, в котором все отчетливее слышалось имя Хамид.

Небольшого роста, с курчавой бородой и с ястребиным носом, Хамид, запрокинув голову и прикрыв глаза, начал нараспев:

Я не боюсь клинка, и пули не боюсь,

И с недругом в бою я насмерть бьюсь,

Ни старость не страшна, ни дряхлость тела,

Лишь об одном я день-деньской молюсь:

Чтоб музыка моя не оскудела…

Смычки подхватили последнюю строчку и, рыдая, понесли ее к небесам, раскалывая наступившую тишину, которая через несколько мгновений взорвалась многоголосым «Ха-мид! Ха-мид! Хамид!».

Звезды висели над базарной площадью, как театральные софиты. Ветер с Тигра унес дневную духоту. В мире больше не было ни войны, ни горя, ни смерти — только стихи, музыка и любовь.

До этого дня Домет плакал всего один раз в жизни — на похоронах отца.

х х х

Гроба вызвал Домета к себе в кабинет и первым делом показал на письменном столе портрет узколицего мужчины с пронзительным взглядом, косой челкой и маленькими усиками.

— Запомните, Домет. Это наш Бог — Адольф Гитлер. — Гроба вынул из книжного шкафа толстую книгу в кожаном переплете. — А это наша Библия — «Майн кампф». Когда вы ее прочтете, вам станет ясно, что до возрождения Германии осталось совсем недолго ждать. Вот когда все эти предатели, вся эта штатская сволочь в нашем Министерстве иностранных дел полетит к чертовой матери, их теплые местечки займем мы.

— Кто «мы», герр майор? — спросил Домет.

— Мы — это члены национал-социалистской партии. Не слышали? Поинтересуйтесь. А теперь — ваши обязанности. Каждое утро у меня на столе должен лежать обзор иракской прессы. Это главное.

Потом Гроба ввел Домета в курс дел и рассказал, как проклятые англичане, получив от Лиги наций мандат на Ирак, обошли немцев и оттяпали лицензию на разработку богатейших нефтяных залежей в Киркуке.

— А нефть — это миллионы, миллиарды! Но ничего, — пообещал Гроба, — англичане тут тоже долго не задержатся. Как только Ирак станет независимым, он всех отсюда повыкидывает.

— И немцев? — встревожился Домет.

— Боюсь, что да. И это после того, как мы наладили этим голодранцам телеграф, а Майснер проложил им железную дорогу.

— Какой Майснер? — переспросил Домет. — Инженер? Генрих Майснер?

— А вы что, с ним знакомы?

— Ах, герр майор, воспоминания детства… Герр инженер, которого турки называли «Майснер-паша», бывал у нас дома. Он говорил с отцом о поездах. Я помню, как смеялся герр Майснер, когда узнал, что арабы называют поезд «султанова ослица». Представляете, у нас в Хайфе стоит памятник первому паровозу в Палестине. Помню…

Не дослушав детских воспоминаний Домета, Гроба встал из-за стола и плотнее прикрыл дверь кабинета.

— И вот еще что. Поскольку вы работаете у меня, а мы оба работаем на благо Германии, вы должны держать меня в курсе всех разговоров нашего консула и его стервы-секретарши. Консул наш — из аристократов и нас, членов партии, само собой, презирает. Да что нас! Он над самим Гитлером смеется. Но ничего. Как только мы придем к власти, всем этим аристократам ох, как будет не до смеха. Значит, если услышите, что консул ругает Гитлера, немедленно сообщайте мне. А уж я приму меры.

Домету стало как-то не по себе от поручения Гробы. Но скоро он о нем забыл: ему нравилась его новая работа. Он читал газеты с большим интересом. О чем только они не писали! Вот-вот страна получит независимость, которую англичане обещали ей десять лет назад; у короля Ирака Фейсала I новая жена в гареме; вражда между шиитами и суннитами[9]; курды вместе с ассирийцами-христианами добиваются отделения от Ирака; угрозы в адрес евреев, прибравших к рукам все ресурсы Ирака. Домет обратил внимание на то, что в Ираке есть эмигранты-мусульмане из Палестины и их влияние растет. Некоторые из них заняли важные административные посты и призывают к уничтожению еврейской заразы.

А немецкие газеты были переполнены подготовкой к выборам в рейхстаг. Почти все обозреватели наперебой утверждали, что партия Адольфа Гитлера получит не более двух-трех мандатов, а сам он — политический курьез.

Отдельные реплики консула и его секретарши Домет исправно передавал Гробе, а тот строчил донесения начальству, упирая не столько на отсутствие патриотизма консула, сколько на порочащую его связь с секретаршей. Из Берлина Гробу просили заниматься делом, а не ерундой, но он не унимался и строчил дальше по инстанциям. Домет аккуратно подшивал всю эту переписку в особую папку, которую Гроба хранил в сейфе.

Раз в месяц в консульстве собирались работавшие в Багдаде немцы послушать лекцию Фрица Гробы о положении в фатерлянде. После лекции он выдавал удостоверения новым членам национал-социалистской партии, потом все пили пиво, играли в карты, обсуждали удачные сделки, перемывали кости продажной челяди при королевском дворе и смеялись над англичанами, которые ни на что не способны, кроме как играть в крикет и пить свой дурацкий чай. В основном в Ираке работали по контракту холостяки — инженеры, учителя немецкого языка, но было и несколько семейных пар, и жены глаз не спускали со своих благоверных, чтоб не шлялись по борделям. Холостякам этому никто не мешал.

Неразговорчивый Зиги, с которым Домет делил квартиру, его не донимал. После работы он обычно запирался у себя в комнате, а по вечерам частенько ходил в город, откуда поздно возвращался возбужденным, глаза блестели, хотя спиртным от него не пахло. Секретарша намекала, что Зиги посещает притоны курильщиков гашиша. На вопрос Домета, как же он с такими наклонностями попал в консульство, она свысока посмотрела на наивного переводчика:

— У его папаши такие связи, что Зиги мог бы и в Берлине протирать штаны в министерстве. Но он хотел быть подальше от родителей, вот и уговорил их устроить его сюда. Испорченный мальчишка!

Позже Домет узнал от Гробы, что секретарша прямо-таки лезла в постель к Зиги, но… тут Гроба многозначительно поднял палец:

— Зиги не по этой части.

Видимо, связи отца Зиги в самом деле были настолько сильны, что даже Гроба не осмеливался строчить на него кляузы.

Однажды Зиги не вернулся домой. Когда Домет пришел в консульство, он застал там страшную панику. Из кабинета консула вышли два полицейских офицера, после чего сотрудникам сообщили, что Зиги обнаружили мертвым в подворотне и полиция подозревает убийство с целью ограбления. А секретарша шепотом рассказала Домету, что Зиги нашли не в подворотне, а в одном из притонов, у него было перерезано горло, а в кармане остался нетронутым бумажник с деньгами. Для сохранения семейной чести консул написал в Берлин, что Зиги погиб от рук английских секретных агентов.

Домет остался один в четырехкомнатной квартире. При всем вихре международных событий в Багдаде он все-таки обрел давно забытый душевный покой и засел за новую пьесу — «Последний из династии Омейядов».

Действие происходит в 767 году в Багдаде, где правит халиф из династии Омейядов, за которым стоит жестокий визирь. Его очередной жертвой становится старый провидец, призывающий к терпимости и смирению. Ученик провидца едет в Багдад отомстить за учителя и убивает визиря.

Багдад, в котором жил Домет, кишел английскими и немецкими секретными агентами. Рекой лилась нефть, а с ней из карманов одних дельцов в карманы других переливались целые состояния. Как грибы после дождя вырастали новые кварталы роскошных особняков, и воздух был наэлектризован ожиданием резни. Но ничего этого не было в новой пьесе Домета, которую он посвятил королю Фейсалу I. Профессиональный переводчик, Салим перевел пьесу брата на арабский, и Домет издал ее за свой счет. В королевский театр ее не взяли, и до короля она, видимо, не дошла.

Домет принялся писать другую пьесу. Главным героем стал великий Ибн-Сина, широко известный в Европе как Авиценна. Домет проводил много времени в национальной библиотеке, выписывал все, что находил, об авторе знаменитого «Канона врачебной науки». Воспитанный на Гете, Домет решил сделать Ибн-Сину новым Фаустом, чтобы сблизить Восток и Запад. Но не получилось ни сближения, ни пьесы: Ибн-Сина не годился на роль Фауста. Да и рассказ знакомого иракского журналиста о том, как фанатики сожгли на главной площади Багдада труды Ибн-Сины, смутил Домета.

— Неужели это было здесь? — поежился Домет.

— На том самом месте, где теперь базар, — спокойно ответил журналист.

— А что народ?

— Народ он и есть народ. Смотрел, как горят книги, и подбрасывал их в огонь. Думаете, сейчас было бы по-другому?

Домета начала мучить тоска. «Что со мной творится? Почему мне опять все опротивело? Почему мои пьесы не хотят ставить?»

Салиму Домет обычно писал о политике, о своей жизни, обсуждал с ним замыслы пьес, описывал театральный мир провинциального Багдада. В ответ Салим рассказывал о постановках в каирских театрах, о своей работе редактора журнала «Амазонка» и о том, что он начал писать роман «Люди-звери», где в основе сюжета — тайное мусульманское братство, которое готовит переворот в Египте. В отличие от Азиза Салим всегда интересовался современностью.

В одном из писем к брату Домет рассказывал:

«Недавно посмотрел два американских фильма — „Хижина дяди Тома“ и „Любовь ковбоя“. Герой первого фильма — необычайно трогательный старый негр — живет в рабстве у белых людей. Этот фильм открыл мне глаза на далекую Америку. Там дела обстоят еще хуже, чем в Палестине: значение имеет только цвет кожи. Герой второго фильма — пастух. Он один побеждает целые племена индейцев, которых американцы называют краснокожими. Американцы чернокожих и краснокожих и за людей-то не считают, а Германию критикуют за разумную теорию высшей расы…».

Младшему брату Амину Домет писал редко. Но того, кроме музыки, ничего не интересовало.

Несколько писем Домет отправил и Адели: пусть не теряет надежды на приезд в Багдад, а про себя уже решил, что ей с Гизеллой в Багдаде делать нечего, они только свяжут его по рукам и ногам. Как бы мимоходом Домет рассказывал жене, какое опасное положение в стране, что было недалеко от истины, насколько неустойчиво его положение, какие тут бесправные женщины — они только и знают, что стоять у печки и стирать пеленки. Ни одна женщина не может выйти на улицу без чадры. Адель ужаснулась, когда узнала, что ей придется надеть чадру, а Домет не забывал напоминать об этом, но деньги посыпал регулярно.

Чаще всего Домет писал матери: ей были интересны мельчайшие подробности о нем, и Домет на них не скупился.

«…Здесь я живу, как король. Ну ладно, как халиф. Не веришь? Сама посуди: получаю двадцать динаров в месяц, а в одном динаре — тысяча филсов, а за один филс можно купить кусок сладчайшего кокосового ореха, а за пять — лепешку с фасолью и мороженое, овечий сыр у бедуинок, а за десять — сходить в синематограф.

В синематографе перед началом сеанса — негромкая музыка, продают легкие напитки, сладости, бутерброды, сигареты и воздушную кукурузу. Ее здесь называют „шаша“. Багдадцы подолгу сидят в кофейне или в чайхане, где подают очень крепкий и очень сладкий чай. Чайхана — это как пивная у европейцев. Напитки разные — обстановка такая же. Можно сидеть часами, рассказывать свои истории или слушать чужие. Нет для меня лучшего места, чем чайхана. Там я могу обдумывать свою будущую пьесу. Иракцы говорят по-арабски совсем не так, как мы, но благодаря папиной школе и унаследованной от него усидчивости мне нетрудно с ними разговаривать. Ах, как папа гордился бы, узнай он, что я работаю в немецком консульстве! Мамочка, береги себя. Я по тебе очень скучаю. Обнимаю тебя, твой Азиз».

Кроме чайханы Домету нравилось ходить на берег Тигра, когда спадала жара. Он нашел себе местечко между двумя мостами, откуда открывался особенно красивый вид. Он сидел там, смотрел на полумесяц, который висел над рекой, как турецкий ятаган, на купавшихся и жалел, что так и не научился плавать. Купались только мужчины — не то что в Хайфе и в Тель-Авиве, где полно женщин. Вода завораживала. Издалека долетал волшебный голос знаменитой на весь Восток певицы. Она пела о разбитом сердце, в котором не осталось даже любви.

«Мне уже за сорок, и чего я добился? А что будет дальше? К гадалке, что ли, сходить?»

Гадалку Домет нашел на базаре. Старуха сидела в шатре среди пестрых тряпок и подушек.

— Сколько стоит погадать? — спросил Домет.

— Пятьдесят филсов.

— Так дорого?

— А ты свою жизнь во сколько ценишь? — спросила старуха.

Домет дал ей пятьдесят филсов и сел на подушку.

Старуха сунула монету за пазуху, что-то пошептала над какими-то благовониями, потом положила перед собой засушенный петушиный гребешок.

— Ты — гадалка или колдунья? — спросил Домен

— И то, и другое. А что ты хочешь узнать?

— Свою судьбу.

— И все?

— Хочу избавиться от тоски.

— Тогда пятьдесят филсов.

— Я же тебе уже дал!

— Те были за судьбу. А эти — за избавление от тоски.

Домет дал старухе еще одну монету. Она и ее опустила за пазуху.

— Сними ботинок с левой ноги. Носок тоже снимай.

Домет подчинился.

Старуха внимательно осмотрела его пятку, потом обвязала красной ниткой большой палец и медленно провела по ступне рукой. Домету стало щекотно. Потом она взяла петушиный гребешок и осторожно потыкала им в подушечки каждого пальца. В большой — дважды. Домет засмеялся, а старуха нахмурилась.

— Будет у тебя несчастная любовь. Станешь важным человеком. Умрешь ты, когда…

— Замолчи, старуха! — Домет второпях натянул носок, сунул ногу в ботинок и выбежал из шатра.

О гадалке Домет не стал писать матери.

x x x

Интриги майора Гробы кончились тем, что его отозвали в Берлин, и консул сухо уведомил Домета, что штатное расписание консульства больше не предусматривает должности переводчика.

Перед отъездом Гроба бодро пожал руку Домету и сказал:

— Не огорчайтесь, Домет, когда мы придем к власти, для вас найдется постоянная работа. Запишите мой адрес в Берлине.

Получив остаток жалованья за неполный месяц, Домет вернулся в Хайфу.

2

Гизелла повисла на шее у отца и не могла от него оторваться.

— Папочка приехал! Мой папочка приехал! — кричала она на всю улицу.

Домет с трудом сдерживал слезы. Как быстро летит время! Гизелла уже перешла во второй класс! А какая она ласковая! И какое милое личико! Свободно говорит по-немецки и по-арабски.

Адель еще больше раздалась. Она крепко прижалась к мужу, но не почувствовала ответной ласки. Домет рассеянно погладил жену, как гладят прыгнувшую на колени кошку, и с деланной радостью воскликнул:

— Подарки! Кто хочет подарки — налетай! — и раскрыл чемодан.

Гизелла бросилась к чемодану.

— Ой, мамочка, смотри, смотри! — кричала Гизелла. — Платья! Платки! Туфли! Ой, бусы! Это мне, правда, папочка?

Опомнившись, Адель покосилась на мужа и, пройдя мимо чемодана, стала накрывать на стол, а Гизелла побежала за школьными тетрадками, чтобы похвастаться перед папочкой.

— Видишь, какие хорошие отметки!

Бегло взглянув на диктант по арабскому, Домет заметил две ошибки, пропущенные учителем, но не подал виду.

— А посмотри, какие у меня куклы. Эту зовут Асар, эту — Джослин, а эту — Гута.

— Почему Гута? — удивился Домет.

— Потому что я про нее читала страшную-престрашную сказку. А бабушка к нам не приходит, а я к ней все время хожу и раз в неделю у нее ночую, а мама говорит, что воспитанием ребенка должны заниматься родители, а бабушка ужасно вкусно готовит курицу, а мама не покупает себе новое пальто, потому что нужно откладывать на черный день, если папу опять выгонят с работы. Папочка, какая в Ираке у девочек школьная форма? Ой, я таких красивых карандашей и не видела, я их бабушке покажу, пусть…

— Подожди, Гизелла, — Домет обнял дочь и прижал к себе. — Ты меня совсем заболтала. Дай я тебя получше рассмотрю.

— Вот, смотри, смотри! — Гизелла высвободилась из объятий отца и с радостью завертелась по комнате.

«Ножки и ручки еще тоненькие. Глаза мои и лоб, а носик точно такой же вздернутый, как у Адели. И волосики, как у нее. Белокурый арабский ребенок с курносым носом. Ну и ну!»

— Я хорошо танцую? Да, папочка?

— Очень.

— А когда я вырасту, я стану такой же красивой, как мама?

— Ты станешь еще красивей.

— И не буду такой толстой, как мама?

— Разве мама толстая?

— Бабушка говорит, что мама скоро лопнет. Но этого же не может быть, правда?

— Конечно, не может. Бабушка шутит. И совсем мама не толстая. Она просто любит поесть.

— И я люблю.

— Вот и чудесно. Сейчас пойдем к столу. Давай руку.

Отсидев семейный обед, за которым Адель не произнесла ни слова, Домет пошел к матери.

Объятиям и радости не было конца. Домет привез матери черную в красных разводах кашемировую шаль и расшитые бисером домашние туфли. Она всплеснула руками, закуталась в шаль и собралась кормить сына, но второй раз он обедать не мог.

— А кофе с твоим любимым пирогом?

— Мам, пожалей меня. Без пирога.

— Ну, хорошо, хорошо. Расскажи, как тебя встретила Гизелла.

— Очень обрадовалась. Прелесть, а не девочка. И умненькая, и хорошенькая.

— И добрая, — добавила мать со счастливой улыбкой.

— А как ты? Как давление?

— А что давление, скачет — то вверх, то вниз. Пью всякие лекарства, стараюсь о нем не думать. Только когда затылок болит, тут уж и думать не надо, само дает о себе знать.

— Что слышно у Амина? Про Салима я знаю, мы с ним переписывались. А Амин не женился?

— Когда ему жениться? На своем рояле он женат. То репетирует, то выступает. Сейчас в Америку поехал. Вот, афишу прислал.

И мать с гордостью показала афишу, где большими буквами значилось: «Новая звезда в мире музыки — Амин Домет».

— Наверно, он музыкой хорошо зарабатывает? — с легкой завистью спросил Азиз.

— А ему много не надо. Часть отдает своему управляющему или как там его называют, остального, слава Богу, хватает. Даже мне хотел деньги присылать, но ты же знаешь, мне деньги не нужны. А тебе сейчас нужны?

— Спасибо, мамочка. Пока нет. Я в Багдаде кое-что скопил, на первое время хватит.

— Может, сегодня на ужин придешь?

— Лучше завтра на обед.

— Завтра — так завтра. Давай кофе пить.

x x x

Проходя по Немецкой колонии, Домет остановился перед объявлением:

«В субботу в 20.15 в подвальном помещении клуба состоится просмотр фильма о нашей поездке в Германию. Члены „Гитлерюгенда“, а также их воспитатели расскажут о своих впечатлениях от поездки. На просмотр приглашаются все соотечественники. Желательно, чтобы пришло как можно больше народу, и без опозданий. После просмотра — сбор пожертвований на приобретение спортивного инвентаря.

Хайль Гитлер!

„Гитлерюгенд“. Хайфский филиал».

Домета разобрало любопытство. Интересно увидеть хоть на экране новую Германию. А какая пунктуальность у этих ребят: начало не в восемь и не в восемь тридцать, а в восемь пятнадцать, и «без опозданий».

В субботу Домет пришел в клуб «без опоздания». При входе его остановили двое подростков в коричневых рубашках с лакированной портупеей.

— Вы немец? — спросил тот, что повыше ростом.

— В душе — да, — ответил Домет.

— А документы у вас есть?

— Какие документы?

— Подтверждающие, что в душе — да.

Усмехнувшись про себя, Домет порылся в портмоне и достал визитную карточку майора Гробы.

— Этого достаточно?

Подростки щелкнули каблуками и пропустили его. В просторном подвале напротив входа — красное полотнище с черной свастикой и портрет Гитлера в полный рост и в военной форме. Слева — транспарант:

«Жизнь немецких юношей и девушек принадлежит Гитлеру.

Бальдур фон Ширах,

руководитель имперской молодежи».

Под транспарантом на столе — кинопроектор. На противоположной стене — белая простыня вместо экрана. В центре ровными рядами стоят стулья. В углу — стол с бутербродами и прохладительными напитками.

Народу собралось много. Приехали гости — воспитатели из иерусалимского филиала «Гитлерюгенда». Домет увидел знакомых. Поговорили о переменах в Германии, о необходимости насаждать в Палестине немецкий дух, но разговор пришлось прервать: руководитель хайфского филиала, представительный мужчина в полосатом костюме, попросил внимания и, когда публика утихла, выступил с кратким вступительным словом. Говорил он убежденно и в категорической форме, а когда закончил, погас свет, и на экране поплыли виды Германии.

По сравнению с 20-ми годами это была совершенно другая Германия. Повсюду подъемные краны, стропила, аккуратно сложенные горы кирпичей — нет такого места, где бы ни шло строительство. Часто на лесах висел транспарант «Только нашему фюреру мы обязаны тем, что теперь у нас есть работа».

Домет с удовольствием смотрел на рослых, мускулистых блондинов, которые маршировали на параде, строили дома, мостили дороги, отливали сталь, прыгали с парашютом. С не меньшим удовольствием он смотрел и на белокурых спортсменок. Они тоже маршировали на параде. Время от времени в кадре мелькали члены хайфского филиала «Гитлерюгенда». Они играли в кегли, готовились к слету немецкой молодежи, сидели в парке и распевали бодрые песни, а рядом с ними красовалась табличка «Собакам и евреям вход воспрещен».

Вдруг лента оборвалась, и смущенный киномеханик извинился за то, что не успел освоить новый проектор. Пока киномеханик его налаживал, руководитель филиала объявил сбор пожертвований, и по рядам пошла хорошенькая блондинка в форме «Гитлерюгенда» с кубком в руке. Домет вспомнил церковь и положил в него иракский динар, получив взамен ослепительную улыбку.

По дороге домой он думал о фильме и о том, как несправедливы критики Гитлера, ведь он возродил Германию из руин.

В клуб «Гитлерюгенда» Домет приходил еще не раз: рядом с комнатой для просмотра фильмов и других мероприятий была комната поменьше, отведенная под библиотеку. Там Домет прочел «Протоколы сионских мудрецов», и они его так заинтересовали, что он сделал выписки: «Способы развала общества: пропаганда демократических свобод и прав человека, подкуп прессы…» Читал он и листовки палестинской национал-социалистской партии; просматривал подшивку журнала «Штюрмер», в котором были карикатуры большеносых пучеглазых евреев со Звездой Давида на груди. Надо отдать должное художнику, выполнены карикатуры прекрасно. Заинтересовала Домета и таблица физических данных мужчин арийского типа, из которой он с огорчением узнал, что под этот тип его физические данные не подходят.

x x x

— Азиз!

Домет оглянулся: Меир Хартинер.

— Куда вы пропали, Азиз?

Домет почувствовал себя неловко, но пожал протянутую руку.

— Здравствуйте, герр Хартинер. Я был в отъезде.

— Что с вами, Азиз? Мы же всегда называли друг друга по имени. С вами определенно что-то происходит. Вы здоровы?

— Не совсем, — соврал Домет. — Старая фронтовая рана открылась.

— Так вам лечиться надо.

— Вот я и уезжал лечиться.

— И как? Помогло?

— Не очень. Скоро опять поеду.

— Ну, ну. А как у вас дела? Как ваша пьеса?

— Какая пьеса?

— Нет, с вами определенно что-то не в порядке. «Трумпельдор» конечно же. В такое время, как сейчас, ваша пьеса помогла бы евреям обрести боевой дух. Ее где-нибудь поставили?

— Герр Гнесин собирался ставить ее в Берлине, но его театр…

— Да, я знаю. Они приехали сюда и скоро закрылись. Вам стоит обратиться в «Габиму». Театр европейского уровня.

— Я подумаю.

— А наши новости вы слышали?

— Какие?

— Про доктора Вейцмана.

— А что с ним случилось?

— На Сионистском конгрессе его сняли с поста президента Сионистского исполнительного комитета и лишили всех полномочий.

«Бог его наказал за то, что он так со мной обошелся», — подумал Домет, а вслух спросил:

— За что же его сняли?

— Он возражал против того, чтобы потребовать создания еврейского государства в Палестине уже сейчас.

— А почему вообще такое государство должно быть создано в Палестине? — холодно спросил Домет.

— Но как же… — начал Хартинер.

— Прошу прощения, я тороплюсь, — сказал Домет.

Хартинер застыл с открытым ртом, а Домет пошел дальше, чувствуя, как его бывший друг сверлит ему взглядом спину.

3

— Я хочу увидеть этого сукиного сына!

Так в машине наместник объяснил капитану Перкинсу свое желание, несмотря на августовскую жару, поехать в Акко, где была назначена казнь знаменитого на всю Палестину арабского бандита из Шхема по кличке «Абу-Джильда», который со своими головорезами застрелил двух английских солдат. Вот тут-то его поимка стала делом чести для всей мандатной полиции. К северу от Рамаллы появился специальный полицейский участок для координации действий различных подразделений, участвовавших в поисках банды. У Абу-Джильды было много кровных врагов, и они помогли англичанам выйти на легендарного бандита.

Абу-Джильду схватили в его доме поздней ночью раньше, чем он успел выхватить из-под подушки заряженный пистолет.

— Вы когда-нибудь присутствовали при казни, Перкинс? — спросил наместник.

— Не доводилось, Ваше превосходительство.

— Зрелище не из приятных, но у нас нет другого выхода: этот чертов араб убил двух наших солдат.

Перкинс вежливо промолчал.

Вдали показалась старинная турецкая крепость, в которой теперь помещалась тюрьма. В ней турки применяли изощренные пытки. При англичанах эта тюрьма стала центральной.

Проехав по мосту, машина остановилась. Перкинс, как обычно, хотел открыть дверцу для наместника, но его опередил начальник тюрьмы. Он сиял от счастья: шутка ли, сам наместник почтил его своим визитом.

— Ваше превосходительство, добро пожаловать! — торжественно сказал начальник тюрьмы. — Для меня большая честь…

Наместник осмотрелся.

— Такая жара, да еще такое пакостное дело, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Начальник тюрьмы пригласил высоких гостей в свой кабинет, где уже был накрыт стол. Гости позавтракали и в сопровождении начальника тюрьмы направились к месту казни.

Узкие бойницы крепости едва пропускали свет. С укрепленной под потолком балки с железными кольцами свисала петля. В дощатом полу, прямо под балкой — люк, открывавшийся книзу. Центр люка помечен крестиком.

Начальник тюрьмы провел наместника в дальний угол, где стояли два стула. Придвинув стул наместнику, Перкинс сел рядом.

Начальник тюрьмы подал знак, и в боковую дверь вошли двое тюремщиков, а между ними рослый человек. На голове — черный мешок. Руки — в наручниках, ноги — в кандалах.

Начальник тюрьмы начал читать приговор. Человек в мешке не шевелился. Начальник тюрьмы читал медленно, с выражением, поглядывая на наместника, как актер — на публику.

Человек в мешке что-то крикнул по-арабски.

— Что он сказал? — спросил наместник.

— Простите, сэр, он крепко выругался и сказал: «Кончайте скорее», — ответил начальник тюрьмы.

— Снимите мешок, — приказал наместник.

— Слушаюсь, сэр, — ответил начальник тюрьмы и подал знак тюремщикам.

Те сняли мешок.

Грубое, усатое лицо с горящими ненавистью глазами.

— Он и есть знаменитый Абу-Джильда? — спросил наместник.

Услышав свою кличку, Абу-Джильда плюнул в тюремщика и что-то заорал. Тюремщик ударил его кулаком по лицу и снова надел ему на голову мешок.

— Что он кричал? — спросил наместник. Начальник тюрьмы помялся.

— «Смерть англичанам!», сэр.

— Кончайте поскорее с этим сукиным сыном, — махнул рукой наместник.

Тюремщики схватили Абу-Джильду, поставили на крестик в центре люка и набросили петлю на шею.

Начальник тюрьмы нажал невидимый рычаг, и Абу-Джильда провалился в люк, не издав ни звука.

— Ваше превосходительство, может, останетесь к обеду? — спросил наместника начальник тюрьмы. — У нас сегодня еще две казни.

— Благодарю, — сказал наместник, глядя себе под ноги. — У меня дела. Идемте, Перкинс.

4

Впервые Домет узнал имя Аз а-Дин аль-Касама от Салима. Брат написал: «Еще когда Аз а-Дин аль-Касам учился в Каирском университете, ему предсказывали большое будущее. В нем видели вождя. Похоже, сегодня эти предсказания сбылись. Мулла и воин — не такое частое сочетание. Говорят, аль-Касам проповедует в одной из хайфских мечетей. Думаю, тебе будет интересно его послушать».

В мечеть набилось народу — яблоку негде упасть. Домет стоял в задних рядах.

Седобородый благообразный человек с ясными глазами говорил убежденно и горячо:

— Для чего Аллах дает нам усладу в детстве, незабвенные годы в юности, различные пути в зрелости? Какие из этих путей мы выбираем? Что ищем на этих путях, и что находим? Ради чего мы живем? Чтобы купить дом? Верблюда? Познать женщин? Разве этого хочет Аллах? Нет. Аллах хочет, чтобы с Его именем на устах и в душе мы освободили нашу землю от неверных, от исчадий шайтана — англичан и евреев. Исполним же волю Аллаха!

По мечети прошел рокот, похожий на гул подземных толчков перед землетрясением. Люди смотрели на аль-Касама как на посланца пророка Магомета и готовы были выполнить любой его приказ.

Вокруг Домета стояли мужчины с черными от палящего солнца лицами. Они привыкли пахать землю, но им пришлось уйти на заработки в город. А в городе они работали в каменоломне, на стройке, в порту, на фабриках. Были и такие, кто пошел торговать на рынок или стал лоточником. В городе они узнали, что такое одиночество среди моря людей, научились глушить тоску вином и синематографом, карточными играми и проститутками. Были среди них и такие, которые попали в арабскую компартию, но оттуда, как и все остальные, — в мечеть. Там седобородый проповедник открывал перед ними пути, на которых они не будут одинокими и ни перед кем не станут гнуть спины. Простые, ясные и убедительные слова проповедника западали в самую глубину души и становились точкой опоры.

У Домета закружилась голова, и он вышел из мечети. У него было ощущение, что он присутствовал при сеансе гипноза. Салим был прав: аль-Касам — вождь. Домет начал расспрашивать об аль-Касаме всех, кто его знал: да ведь он — готовый герой для пьесы! Вскоре Домет узнал, что аль-Касам родился в Сирии в семье учителя.

«Как и я».

Учился аль-Касам в Каирском университете. Окончив его, стал учителем и имамом[10]. В своих проповедях призывал жить по Корану. Когда началась Первая мировая война, аль-Касам служил в турецкой армии неподалеку от Дамаска.

«И служили мы совсем рядом!»

К концу войны аль-Касам вернулся в родную деревню и создал там отряд самообороны. Потом бежал от французских властей сначала в горы, где создавал боевые отряды, потом — в Дамаск, потом с поддельным паспортом — в Бейрут, а оттуда — в Хайфу. Тогда аль-Касаму было за сорок. О его личной жизни Домету ничего не удалось узнать.

Аль-Касам ходил по Хайфе, беседовал с арабскими рабочими, заходил в их жалкие ночлежки, в курильни гашиша, в лачуги, где занимались своим ремеслом проститутки. «Нет такого места, куда ни зашел бы наш имам в борьбе с пороком», — с гордостью говорили хайфские арабы.

Аль-Касам разъезжал и по деревням, не пропускал ни одного дома. Его влияние неизменно росло, и он снискал славу неистового борца за угодные Аллаху дела.

Аль-Касаму не составило труда создать боевой отряд, который он назвал «Черной рукой», а англичане — «бандой» и объявили денежную награду за ее поимку. Вооруженный винтовками и самодельными бомбами, отряд нагонял ужас на евреев. Первыми жертвами стали трое членов киббуца Ягур и сержант полиции Моше Розенфельд. «Черная рука» сжигала еврейские плантации и устраивала взрывы на железной дороге, проложенной англичанами.

Аль-Касам попытался уговорить муфтия вместе с ним объявить священную войну против мандатных властей, а может, и поднять всенародное восстание, но муфтий отказался, сказав, что еще не пришло время. На самом же деле муфтий опасался, что аль-Касам станет влиятельней, чем он.

Англичане начали охотиться за аль-Касамом, и он ушел со своим отрядом в горы близ Дженина. Там они прятались в пещерах, а феллахи[11] из соседних деревень носили им рис, сахар, муку, сыр, маслины, сигареты, чай, мыло.

Члены «Черной руки» принесли клятву на верность аль-Касаму, но искушение денежной наградой оказалось сильнее клятвы, и английская контрразведка получила точное описание пещеры, где скрывается неуловимый аль-Касам.

Пещеру окружило армейское спецподразделение. Когда утром аль-Касам вышел, потягиваясь после сна, снайпер нажал на курок. В донесении командира спецподразделения говорилось, что аль-Касам был убит прямым попаданием в глаз.

Домет несколько дней ходил сам не свой: готовый герой для пьесы есть, а пьеса не получается. Домету что-то мешало, но он никак не мог определить, что. И вдруг его осенило: аль-Касам — это же арабский Трумпельдор! Как он раньше не сообразил! И до чего они похожи: оба приехали из-за границы, у обоих уже был военный опыт. Соратниками Трумпельдора были гимназисты, которые покинули родные дома, чтобы стать земледельцами. Соратниками аль-Касама — земледельцы, которые покинули родные дома, чтобы стать рабочими. Жизнь и смерть обоих превратилась в легенду. Трумпельдор перед смертью произнес последние слова, ставшие девизом целого поколения. Апь-Касам… Ну, пусть произнесет перед смертью молитву. Правда, как мог успеть произнести ее человек, убитый наповал. Но для пьесы это не имеет никакого значения!

Параллель между аль-Касамом и Трумпельдором пришла на ум не только Домету. После разгрома «Черной руки» один из лидеров ишува[12] и вождь Трудовой партии Давид Бен-Гурион сказал: «Это был арабский Тель-Хай».

5

За то время, что Домет провел в Ираке, в Палестине многое изменилось, и прежде всего — количество евреев. Оно настолько возросло, что евреи теперь составляли почти треть населения страны. Арабы решили, что от них можно избавиться только силой, но было уже поздно: еврейский ишув пустил глубокие корни. Евреи же надеялись уговорить арабов разделить Палестину мирным путем, пойти на компромисс и объяснить им, что от раздела они только выиграют. Самые частые попытки найти взаимопонимание предпринимал Бен-Гурион. Он считал, что ему будет гораздо легче договориться с арабами, получившими европейское образование, и для начала выбрал мусульманина Мусу Алами и христианина Джорджа Антониуса.

Выпускник Кембриджа, Алами входил в ближайшее окружение муфтия и через жену был связан с ним родственными узами. По-английски он говорил гораздо лучше Бен-Гуриона. Жил Алами в деревне около Иерусалима и принял Бен-Гуриона под огромным развесистым дубом.

— Самый старый дуб в Палестине, — сказал Алами, приглашая гостя к столу и приготовившись выслушать его предложение.

Предложение Бен-Гуриона заключалось в том, чтобы евреи и арабы на равных правах вошли в состав будущего правительства Палестины, независимо от их абсолютной численности в ней.

— Нас, конечно, намного меньше, чем вас, — сказал Бен-Гурион, — но евреи приезжают сюда, чтобы превратить пустыню в цветущий сад, и арабы от этого только выиграют. Вы согласны?

Алами опустил очки на нос и посмотрел на еврейского вождя, о котором был достаточно наслышан.

— Нет, — сказал выпускник Кембриджа, — по мне, пусть эта страна остается нищей и пустынной до тех пор, пока арабы сами, без помощи евреев, не превратят ее в цветущий сад.

«Будь я арабом, — подумал Бен-Гурион, — я считал бы точно так же».

— В таком случае, — попытался он прощупать другой вариант, — может, стоит обсудить раздел Палестины. Арабы будут занимать свою суверенную территорию, а евреи — свою.

— Я не вижу смысла в обсуждении раздела Палестины, — сказал Алами, — ибо она целиком принадлежит арабам. Но евреи, пожалуй, могут получить в арабском государстве автономный кантон вокруг Тель-Авива. Разумеется, при условии, что евреи признают этот кантон тем самым Национальным очагом, который упоминается в Декларации Бальфура, и не будут претендовать ни на одну пядь арабской земли вне Национального очага. Почему же вы ничего не едите, господин Бен-Гурион? — любезно спросил Алами.

— Благодарю, — плохо скрывая раздражение, ответил Бен-Гурион и вскоре откланялся.

Джордж Антониус, историк и теоретик арабского национального движения, тоже был выпускником Кембриджа, а его жена Кэти — хозяйкой известного литературно-политического салона в Иерусалиме, где собирались английские офицеры и состоятельные арабы. Евреи не были вхожи в ее салон.

Бен-Гурион договорился с Антониусом о приватной встрече. Тот уже знал о беседе Бен-Гуриона с Алами и ожидал услышать от еврейского вождя нечто подобное.

— Мы хотели бы получить в свое распоряжение территорию, на которой можно поселить четыре миллиона евреев, — сказал Бен-Гурион.

— А что считать такой территорией? — спросил Антониус.

— Эрец-Исраэль, в тех границах, которые обозначены в Библии.

— Границы — понятие неустойчивое, — заметил Антониус. — Сегодня они проходят здесь, завтра — там. О какой территории вы говорите?

— Ну, хорошо, — сказал Бен-Гурион, — о территории между Средиземным морем на западе и пустыней на востоке, между Синаем на юге и устьем Иордана на севере.

— Вы что же, включаете в эту территорию и Трансиорданию? — не поверил своим ушам Антониус.

— Разумеется.

— Если я правильно вас понял, — холодно подытожил Антониус, — вы хотите получить от нас то, чего не получили от англичан? Но Палестина — арабская страна, и у нас есть право на полный суверенитет.

— В Сирии, — отрезал Бен-Гурион, вставая с места. — А в Эрец-Исраэль мы были раньше вас. Мы вернулись на свою землю.

Антониус оторопел от такого довода и подумал, что арабские волнения ничему не научили евреев. «Надо будет процитировать этот разговор в моем новом труде „Пробуждение арабского народа“. С таким вождем, как этот Бен-Гурион, евреи далеко не пойдут».

А Бен-Гурион, вернувшись домой, подробно записал в дневнике свою беседу с Антониусом.

Записал в дневнике свою беседу с иерусалимским вице-губернатором и капитан Перкинс:

«На мой вопрос, могут ли евреи и арабы мирным путем договориться о разделе Палестины, вице-губернатор ответил: „И те, и другие ведут себя, как обиженные дети, которым не достался их любимый джем. „Не хотим этот джем, хотим тот““. Но что поделать, тот уже достался не им». А когда я задал этот же вопрос моему слуге Ахмеду, он рассказал мне арабскую притчу. Ехал человек на осле, увидел пешего путника и говорит: «Садись на моего осла, поедем вместе». Тот сел, и они поехали. «Какой у тебя быстрый осел!» — сказал путник. Поехали дальше, а путник и говорит: «Какой у нас быстрый осел!» Тут хозяин осла сказал ему: «Слезай!» «Почему?» — спрашивает путник. «Потому что еще немного — и ты скажешь: „Какой у меня быстрый осел“».

Перкинс пришел в восторг от притчи, а слуга добавил:

— Евреи должны слезть с осла, пока не поздно.

Через несколько дней после разговора с Ахмедом Перкинс был в салоне Кэти Антониус, где приехавший из Лондона заместитель министра по делам колоний рассказывал о вошедшем в моду сбалансированном отношении к сионизму, которое находит отражение в редакционных статьях «Таймс» и в парламентских выступлениях депутатов от разных партий.

— А как в Лондоне относятся к арабам? — спросил Перкинс.

— Я расскажу вам о новом спектакле, который видел перед самым отъездом, — сказал заместитель министра. — Это и будет моим ответом на ваш вопрос. Главный герой — чиновник из Министерства иностранных дел, который занимается вопросами Палестины, — вынужден уйти в отставку за измену жене. Он страшно расстроен и говорит, что, если бы его отставка могла положить конец беспорядкам в Палестине, он принял бы ее с радостью. Тут один из персонажей спрашивает его, что нужно арабам. На это отставной чиновник говорит, что точного ответа у него нет, но думает, каждому арабу не помешал бы кусок мыла. Публика хохотала.

Перкинс зашел к своему приятелю Барнсу и пересказал ему сцену с мылом. Барнс тоже захохотал.

— Неужели тебе смешно? — спросил Перкинс. — Это же гадость! Тем более что человек, рассказавший об этой сцене, до этого говорил о корректности по отношению к евреям.

— Ты даже не догадываешься, над чем я смеюсь, — ответил Барнс. — Сионисты попросили у нас лицензию на импорт мыла, а мы им сказали, что в Шхеме уже есть арабская фабрика по изготовлению мыла. «Ну и что, — сказали сионисты, — наше мыло лучше». «Нет, — сказали мы, — дело не в качестве мыла, а в том, что при вашей конкурентоспособности арабская фабрика обанкротится». И что ты думаешь? — Барнс быстро нашел вырезку из газеты «Палестайн пост» и протянул Перкинсу.

Тот взял и прочел вслух: «Покупайте мыло местного производства из нежнейшего оливкового масла без всяких арабских примесей».

— Каково?

На этот раз смеялся и Перкинс.

x x x

Донесения о встречах Алами и Антониуса с Бен-Гурионом совсем вывели из себя муфтия, и он решил перейти от слов к делу. Такому решению способствовала еще и его тайная встреча на Мертвом море с немецким генеральным консулом, который передал властям нацистской Германии просьбу муфтия «о финансовой помощи в борьбе с британским империализмом». Немцы незамедлительно дали деньги, но муфтий временно отложил борьбу с британским империализмом до полной победы над сионизмом и поднял восстание.

В пятницу трое киббуцников из Иорданской долины, закончив дела в Хадере, возвращались домой на машине. Около Туль-Карма им помахал издали человек, и они остановились. Это был средних лет араб. Он вынул сигарету и знаком попросил прикурить. Пока один киббуцник доставал спички, араб подошел к машине. Чиркнула спичка, араб выхватил из кармана пистолет, грохнул выстрел, за ним второй, третий. Двое киббуцников были убиты на месте, один выжил.

Четыре дня спустя арабы атаковали еврейские кварталы в Яффо и убили шестнадцать евреев.

Беспорядки молниеносно распространились по всей стране. Арабы подкладывали мины на дорогах, устраивали засады, обстреливали автобусы, бросали гранаты в поезда, уничтожали плантации евреев в Изреельской долине, травили скот в киббуцах, поджигали дома в городах и в сельскохозяйственных поселениях. Одна из самых наглых вылазок была в Иерусалиме: в роскошном городском кинотеатре «Эдисон», где в тот вечер показывали советский фильм «Песнь о счастье», бросили бомбу. Троих недавних репатриантов из Польши убило на месте.

Несколько недель спустя молодой араб выстрелил в офицера английской полиции, ехавшего в машине, ранил его и был убит ответным огнем. И тогда выяснилось, что этот же араб бросил бомбу в «Эдисоне» и что он же приходится племянником тому самому Мусе Алами, с которым Бен-Гурион пытался договориться о разделе Палестины. На похоронах известный арабский педагог и писатель Халил Сакакини сказал: «Его подвиг нельзя сравнить ни с каким другим, кроме великих подвигов шейха аль-Касама». А своему сыну, учившемуся в американском университете, Сакакини написал: «Мы засыпаем и просыпаемся под свист пуль. Вокруг рвутся бомбы, гремит стрельба, арабы сжигают пардесы[13] евреев в Яффо, взрывают мосты, перерезают телефонные провода, сваливают на землю электрические столбы, изо дня в день перекрывают дороги и каждый день проявляют чудеса героизма. Властям и в голову не приходило, что арабы способны на героизм».

Политическое и военное руководство арабским восстанием осуществлял Высший арабский совет во главе с иерусалимским муфтием. Этот же совет объявил о начале всеобщей и бессрочной арабской забастовки, рассчитывая, что экономический бойкот евреев доделает то, что не успели сделать ножи, ружья и бомбы.

За первые шесть месяцев восстания было убито девяносто евреев и ранено триста шестьдесят девять. А евреи спорили, вправе ли они убивать арабов, и если вправе, то поможет ли это делу сионизма или только повредит.

Бен-Гурион призывал проявлять выдержку. Его противники утверждали, что выдержку арабы воспримут как слабость евреев и начнут еще больше бесчинствовать. У сторонников Бен-Гуриона были веские аргументы в пользу выдержки: если евреи начнут без удержу убивать арабов, те перейдут к кровной мести. И противники, и сторонники Бен-Гуриона пустили в ход Библию: первые кричали «Не убей!», вторые — «Око — за око!».

Кончились споры, когда признавший свою ошибку Бен-Гурион согласился на предложение сформировать подчиненные ему лично боевые отряды для выполнения особых операций возмездия.

Одна из таких операций была проведена в арабской деревне Лубия в Нижней Галилее. Поздно ночью пятеро бойцов одного из отрядов прокрались в деревню. Разбрызгивая за собой бензин, чтобы собаки не могли взять след, они подошли к дому, где горел свет, заглянули в окно и увидели трех мужчин и двух женщин. Бойцы открыли огонь и быстро покинули деревню. Двое мужчин и женщина были убиты, остальные ранены.

Тем, кто доказывал Бен-Гуриону, что евреи не должны отвечать убийством на убийство, он сказал: «Мы не убиваем, а проводим военную операцию в ходе войны, которую нам объявили арабы».

Пинхас Рутенберг добился аудиенции у наместника. Он хотел убедить его в том, что мандатные власти должны прекратить кровопролитие.

— Ваше превосходительство, — сказал Рутенберг, — нужно немедленно арестовать иерусалимского муфтия. Это он стоит за арабским бунтом. Все делается по его приказу, который он разослал всем деревенским старостам.

— Муфтий утверждает, что этот приказ — фальшивка, — возразил наместник. — У вас есть доказательства его подлинности?

— Прямых нет, но, Ваше превосходительство, поверьте моему опыту старого революционера. Пока не поздно, надо арестовать всех, кто мутит воду. Во время Октябрьской революции в России я предлагал казнить Ленина и Троцкого. Меня не послушали, и вы сами видите, к чему это привело.

— Вижу, господин Рутенберг, — сказал наместник, — и лишний раз убеждаюсь в том, что казнить без суда и следствия можно только в России.

6

Вскоре после начала восстания муфтия посетил голландский журналист Пьер ван Пассен. Беседовали по-французски.

— В этой стране не будет мира, пока евреи отсюда не уберутся, — заявил муфтий. — У нашего народа иссякло терпение. Он не может больше выносить даже вида евреев.

— Отсюда следует, что восстание под руководством Великого муфтия — организованная попытка сорвать создание еврейского Национального очага в Палестине? — спросил ван Пассен.

Великий муфтий уже собрался было ответить, но передумал. Он помолчал и посмотрел в окно.

— Вот главная арабская святыня, — сказал муфтий, показывая на мечеть Аль-Акса, — которую евреи хотят снести. Здесь они собираются восстановить Храм Соломона.

— Неужели? — удивился ван Пассен. — Никогда об этом не слышал.

— О, — Великий муфтий покачал головой, — это все знают.

Он отошел к маленькому секретеру в стиле Людовика XVI, достал лист бумаги и прочитал: «Лорд Мелчетт заявил, что он посвятит остаток жизни восстановлению Еврейского Храма».

— А вот еще кое-что: «Профессор Эйнштейн полагает, что для евреев Палестина без Храма подобна телу без головы». Теперь вы видите подлинную цель евреев? Они хотят наши святыни заменить своими!

— Я так не думаю, — сказал ван Пассен. — Упоминание о Храме и лорда Мелчетта, и профессора Эйнштейна, по всей вероятности, — аллегория. Евреи хотят…

— Крови они хотят! — торжествующе закричал муфтий. — Евреи всегда жаждут крови. Вся их история залита кровью!

Ван Пассен оторопел. А муфтий, кашлянув, сел на диван и закурил.

— Каково общественное мнение о нынешнем печальном положении в Палестине? ~ спросил муфтий. — Кто ответственен за все эти ужасные беспорядки?

— Я считаю, — ответил ван Пассен, — эта кровавая бойня устроена для того, чтобы посеять страх в сердцах сионистов и не допустить строительства еврейского Национального очага. Я прав?

Муфтий промолчал.

— Что касается ответственности за беспорядки, — продолжил ван Пассен, — то во Франции и в Америке ее возлагают на Великого муфтия. Даже египетская пресса заявляет, что «убийство палестинских евреев — это эхо подстрекательских проповедей муфтия в мечети».

При этих словах муфтий вскочил с дивана, отшвырнул сигарету, быстро подошел к журналисту и заскрежетал зубами. Ван Пассену стало не по себе.

— Посмотрите на эти руки, — муфтий театрально протянул розовые ладони. — На этих руках нет крови. Клянусь Аллахом, я непричастен к этим беспорядкам. Какой позор — возлагать вину на арабов!

— Так что же, те еврейские женщины, дети и старики в Хевроне покончили жизнь самоубийством? — спросил ван Пассен.

— Ваша ирония неуместна, — отрезал муфтий. — Хевронские арабы узнали, что евреи решили сбросить их в море.

«А вот это годится для заголовка», — подумал ван Пассен, а муфтий встал, давая понять, что беседа окончена.

7

Парикмахер Исса медленно проводил бритвой по коже господина Домета. Господин Домет — хороший клиент: любит истории, которые Исса готов рассказывать хоть целый день. Был бы у Иссы талант, как у господина Домета, сделался бы Исса писателем, не стоял бы на ногах с утра до вечера, а нанял бы секретаря и диктовал бы ему по роману в день, покуривая кальян. А еще лучше — нанял бы не секретаря, а секретаршу. Такую же красивую, как жена бакалейщика Фаиза…

— Простите, господин Домет, что вы сказали?

— Исса, ты что, оглох? Расскажи мне о той старухе.

— О какой старухе?

— О знахарке из Иерусалима. Прошлый раз ты начал про нее рассказывать, но я торопился.

— А-а, — протянул Исса, направляя бритву на облезлом кожаном ремне. — Эта старая еврейка приехала с Кавказа и торговала заговоренной водой. Лечила от всех болезней. Кто к ней только не ходил! Даже шейх! Просил старуху вылечить от бесплодия его любимую жену. Старуха поила ее заговоренной водой, клала под подушку сухой мышиный помет, вешала над кроватью амулеты, шептала всякие заклинания, а шейх каждый раз посылал ей то деньги, то куру, то одежду. Любимой жене ничего не помогало, а шейх все платил и ждал. Наконец он сказал: «Слушай, старая ведьма! Если в следующий раз не поможет, я тебя на кол посажу!» Старуха ночь не спала, а утром пошла к шейху и говорит: «О, шейх, накрой жену тремя перинами, разлей по полу вот эту заговоренную воду и, когда запоет петух, ложись рядом с кроватью и не вставай, пока жена не закричит».

— И помогло? — спросил Домет.

— Еще как! — Исса торжествующе взмахнул бритвой.

— Может, шейх лег не рядом с кроватью, а в кровать? — засмеялся Домет.

Исса недовольно покачал головой. Писатель-то господин Домет, может, и хороший, а чуть не испортил Иссе весь рассказ.

— Жена шейха родила двойню. Шейх дал старухе верблюдов и денег, и она купила в Иерусалиме два дома.

«Прелестная история. Тут тебе и гарем, и шейх, и хитрая колдунья-еврейка. Так и просится в пьесу».

— А как насчет усов, господин Домет?

— Что насчет усов?

— Может, все же будем отращивать?

— А чем тебе мои усики не нравятся? — Домет посмотрел на себя в зеркало.

— Да как-то… — Исса замялся.

— Ну, что «как-то»? Говори, я не обижусь.

— Они коротенькие и только под носом. У нас такие не в моде, — Исса привычным жестом разгладил свои пышные усы.

— Стало быть, не в моде? — улыбнулся Домет.

Исса выразительно развел руками.

Домет подождал, пока Исса снял с него простыню, встал, поправил галстук и положил на подзеркальник две монеты.

— Эх, Исса. Сейчас такие усики, как у меня, в самой моде. И надолго.

Исса пожал плечами.

У двери Домет обернулся.

— Очень надолго. Помяни мое слово.

О колдунье-еврейке Домет писать не стал, а принялся за пьесу «Дидона», которую хотел посвятить Бенито Муссолини: он им давно восхищался.

Вокруг арабы убивают евреев, евреи — арабов, а он размышлял о том, какой эффектный сюжет: финикийская царица Дидона бежит в Африку, где основывает Карфаген. Бежит… «Стоп! Как же я раньше не замечал, что мои герои все время бегут? Бегут от себя, от действительности, от своих устремлений. Точь-в-точь, как я сам. Более того, с той же неизбежностью, с какой „Карфаген должен быть разрушен“, я должен возвращаться на руины. Муссолини из руин воссоздал древний Рим, Гитлер — великую Германию, а что воссоздал я? Куда это меня занесло? Писать нужно, а не распускаться!»

«Дидона взошла на костер, и…».

Десять написанных страниц «Дидоны» Домет сжег в печке: Карфаген, конечно, должен быть разрушен, но на руинах Карфагена ему не дано построить Рим.

8

Беспорядки в Палестине раздражали английское правительство, а запросы парламентской оппозиции и критические статьи известных журналистов в «Таймс» сыпались как из рога изобилия. Но английскому обществу не было дела до Палестины: его волновало положение в Англии. Экономический кризис продолжался, число безработных росло, а тут еще этот крикливый мистер Гитлер стал канцлером Германии и угрожает войной Европе. Трудно поверить, но даже в Англии у него появились сторонники. Они выходят на демонстрации, устраивают потасовки с полицией. А самое главное — англичане никак не могут оправиться от шока: их король влюбился в какую-то американку и ради нее отрекся от престола. Какая тут Палестина! В правительственных кругах тоже начинали понимать, что решение взять мандат на Палестину было ошибкой. И уж если взяли, надо было давным-давно от него избавиться, а не ждать, пока развалится Британская империя. Беспорядки в Палестине обходятся нам в сто семьдесят пять тысяч фунтов стерлингов ежемесячно, и заметьте, выброшенных на ветер. Никакая армия не может навести порядок в этой чертовой стране, раз арабы и евреи не могут поладить между собой.

Бен-Гурион записал в дневнике, что во всей Англии едва ли найдутся сто человек, которых интересует Палестина, и все сто — члены правительства, депутаты парламента и журналисты. Не будь их — англичане так и не узнали бы, что творится в Палестине. Разве что в архиве остался бы запылившийся документ о том, что Англия обещала евреям какой-то там «Национальный очаг».

х х х

Придя к выводу, что арабов с евреями примирить не удастся, английское правительство направило в Палестину королевскую следственную комиссию в составе пяти человек под руководством бывшего министра по делам Индии лорда Уильяма Роберта Пиля. На комиссию была возложена задача выяснить возможности найти какое-нибудь решение. В приватных беседах лорд Пиль склонялся к тому, что решением может стать справедливый раздел Палестины между арабами и евреями. Правда, он не знал, какой раздел считать справедливым, да и вообще, согласятся ли на него арабы.

В Палестине перед комиссией Пиля выступали руководители евреев и арабов.

— На чем евреи основывают свое право на Палестину? — спросил Бен-Гуриона член комиссии — бывший судья.

— На Библии! — ответил Бен-Гурион не задумываясь.

Воспитанные в уважительном отношении к Библии, члены комиссии переглянулись, и лорд Пиль сказал:

— Допустим. Но, если в Палестине хватит места даже для миллиона евреев, что это даст еврейскому народу, который насчитывает семнадцать миллионов?

— Уверяю вас, Ваша честь, что только в западной части Палестины хватит места для четырех миллионов евреев, — ответил Бен-Гурион.

— Даже если вы правы, — заметил Пиль, — сомневаюсь, что семнадцать миллионов евреев захотят поселиться в Палестине.

А когда перед комиссией выступил иерусалимский муфтий, он уверял, что нет ни малейшего шанса на сосуществование двух столь разных народов в Палестине и всякая попытка примирить их только продлит кровопролитие.

— Но кто повинен в нынешнем кровопролитии? — спросил лорд Пиль.

— Конечно евреи, — ответил муфтий. — Они хотят отнять землю, на которую у них нет права, потому что она принадлежит арабам.

— А на чем арабы основывают свое право на эту землю? — спросил бывший судья.

— На том, что она была, есть и будет нашей землей, — ответил муфтий, глядя ему в глаза. — Разве вы в этом сомневаетесь? Или вы стоите на стороне евреев?

— Мы не стоим ни на чьей стороне, — ответил лорд Пиль. — Мы лишь стараемся найти модус вивенди, приемлемый для обеих сторон.

— Для нас приемлем всего один модус вивенди: арабам остается вся Палестина, а евреи убираются туда, откуда пришли, — сказал муфтий.

Выступавший перед комиссией после муфтия Хаим Вейцман удивил ее членов планом переселить из Палестины в Ирак миллион арабов, а на освободившейся территории поселить четыре-пять миллионов евреев из Польши и других стран Европы.

— Но, помилуйте, как же на территории, занимаемой миллионом арабов, разместить четыре-пять миллионов евреев? — спросил лорд Пиль.

— О, не беспокойтесь! — Вейцман поднял руку, как бы призывая к полному вниманию. — Арабов часто называют «сынами пустыни». Правильнее было бы называть их «отцами пустыни». Своей леностью они и цветущий сад превращают в пустыню. Дайте нам территорию, заселенную миллионом арабов, и мы прекрасно разместим на ней в пять раз больше евреев.

— И за какое время в Палестину приедет пять миллионов евреев? — спросил лорд Пиль.

— Думаю, на это уйдет не более десяти-пятнадцати лет, — ответил Вейцман.

Когда Бен-Гуриону передали, что Вейцман согласен ждать создания еврейского государства десять-пятнадцать лет, он ударил кулаком по столу и что-то раздраженно сказал по-русски.

Выступал и президент Новой сионистской организации Владимир Жаботинский. Но, поскольку мандатные власти не разрешили ему приехать в Палестину, мятежный еврейский вождь выступал в Лондоне, когда члены комиссии вернулись из Палестины. На вопрос, как он относится к тому, чтобы разделить Палестину между арабами и евреями, Жаботинский ответил:

— Резко отрицательно. Вся Палестина — только евреям.

— Но не кажется ли вам, — спросил один из членов комиссии, — что голодному лучше насытиться полбуханкой хлеба, нежели остаться голодным?

— Сытый голодного не разумеет, — парировал Жаботинский русской пословицей на английскую. — Мы голодаем две тысячи лет и не станем дожидаться, пока нам из милости дадут полбуханки хлеба. Мы вырастим хлеб сами на своем поле. Вам же, господа члены комиссии, хочу сказать вот что: если Великобритания закрывает глаза на бунт арабов и не может справиться со взятыми на себя обязательствами по защите евреев, она должна вернуть Лиге наций мандат на Палестину.

Комиссия Пиля опубликовала отчет на четырехстах страницах и в заключение предлагала разделить Палестину на два государства: еврейское и арабское, при условии, что еврейскому отойдет пятнадцать процентов Палестины, включая Тель-Авив, прибрежную полосу, Изреельскую долину и часть Галилеи; арабскому — западный берег Иордана и весь Негев, а Британия сохранит мандат на Иерусалим и узкий коридор, соединяющий город с морем.

В сионистском движении разгорелись ожесточенные дебаты. В отличие от арабов, вообще отвергавших раздел Палестины, евреи во главе с Бен-Гурионом на раздел соглашались, даже на том условии, что еврейскому государству отойдет всего пятнадцать процентов территории, а их противники не хотели принять условия подлых англичан, которые отвели евреям слишком маленькую территорию, не говоря уже о том, что ни один еврей не имеет права уступать землю, которая принадлежит еврейскому народу. На это сторонники Бен-Гуриона им возражали, что отказаться от раздела, когда арабы ведут против нас войну, мы тем более не имеем права.

Бен-Гурион заключил дискуссию такими словами: «Половина еврейского государства — не конец раздела Палестины, а только начало».

А в отчете комиссии Пиля был параграф, в котором со ссылкой на имевший место обмен населением между Турцией и Грецией предлагалось переместить несколько тысяч арабов с территории, намеченной под еврейское государство, в другое арабское государство. Прочитав его, Бен-Гурион не поверил своим глазам. «Арабов переместить в другое арабское государство»! Потом он прочел эти строчки вслух, потом позвал жену Полю, прочитал ей, потом записал в дневнике всего два слова «насильственный трансфер» и подчеркнул их двумя чертами.

Размышляя над этими словами, он вспомнил Зангвилла. Тот еще в 20-х годах выступал за перемещение палестинских арабов в арабские страны. Собственно, с тех пор все сионистское движение и пользуется главным аргументом Зангвилла: у арабов есть весь арабский мир, у евреев — только Эрец-Исраэль. По мнению Зангвилла, если палестинские арабы не захотят переселиться, то либо еврейское меньшинство будет править арабским большинством, что не демократично, либо евреи окажутся под властью арабов, что неприемлемо. Отсюда вывод: арабы должны покинуть Палестину. Зангвилл выдвинул девиз: лучше одноразовое принуждение, чем постоянные разногласия.

Бен-Гурион взял папку, где лежало письмо одного из ветеранов поселенческого движения Яакова Тахона, где тот писал, что самым лучшим решением конфликта с палестинскими арабами следует считать их перемещение в Трансиорданию, это выгодно и для арабов: на деньги, которые они получат за каждые здешние сто дунамов[14], в Трансиордании они смогут купить не меньше пятисот дунамов. Но Тахон предупреждал Бен-Гуриона: если сионисты заявят во всеуслышание об этих планах, шансы на их претворение в жизнь будут равны нулю.

Все-таки Бен-Гурион подумал, что пора заявить во всеуслышание о трансфере. «Но что скажет мир? А что он говорит, когда арабы убивают евреев? Важно не то, что скажет мир, а то, что делают евреи. Да, евреев будут упрекать в аморальности. Но упрекать-то кто будет? Лига наций? Усышкин как-то сказал, что „готов доказать перед самим Всевышним, а не только перед Лигой наций, что ничего аморального в трансфере нет“. Вот и я не вижу в нем ничего аморального. Тахон заблуждается в другом: арабов не купишь ни за какие дунамы. И добром их не уговорить. Действовать нужно только силой».

9

Теперь и трубка не доставляла Арнольду Цвейгу удовольствия. Он посасывал мундштук, тупо смотрел на чистый лист бумаги и не мог написать ни строчки. Ни душевного подъема, ни привычной уверенности, что читатели ждут его новой книги. От него больше никто ничего не ждет. Да он и сам от себя ничего не ждет. По-немецки он может говорить только с женой, и то лучше дома, чтобы не видеть косых взглядов прохожих. В их маленькой хайфской квартирке у него нет ни кабинета, ни библиотеки. Иногда к ним захаживают такие же беженцы, как и они, которые живут в Хайфе, потому что жить в ней и дешевле, и безопаснее, чем в Тель-Авиве или в Иерусалиме. Жена подает им чай, а родная немецкая речь заменяет рафинад и делает пустой чай сладким.

Пустой чай, пустой дом, пустой лист. Пустая жизнь.

Писатель Цвейг дошел до того, что перечитывал собственные книги, и это только усиливало его тоску по прошлой жизни, когда он был богат, знаменит и купался в лучах славы.

Через два месяца после прихода нацистов к власти Цвейг составил своего рода манифест под названием «Положение немецкого еврейства». В нем он писал: «Германию разорвал на части коричневый дьявол. Той, настоящей, Германии, которая была до него, никто не пришел на помощь. Мы — свидетели уничтожения гражданских свобод и гуманистической цивилизации. Один из примеров тому — положение немецкого еврейства. Неужели человечество готово мириться с уничтожением целого народа, который внес столь огромный вклад в мировую культуру?» Эти слова Цвейг написал перед самым отъездом в Эрец-Исраэль, которую считал единственной гарантией сохранения еврейского народа. И все-таки Цвейгу понадобилось немало душевных сил, чтобы порвать с родной Германией.

С антисемитизмом Цвейг был знаком с детства. Но тогда антисемитизм не был государственным, что очень существенно.

Арнольд Цвейг родился в южной Силезии. Там жили немцы, поляки, евреи и в воздухе висела ненависть к евреям. Однако до начала 30-х годов это не мешало его семье, как и другим подобным семьям, оставаться ассимилированной немецко-еврейской буржуазией. В университете, где Цвейг изучал философию и литературу, его ассимиляция только усугубилась. Он упивался философией Ницше, владевшего тогда умами, но идеология сионизма и хасидского мистицизма Мартина Бубера отрезвила его. Дело довершила война: зрелище вырванных осколками снаряда кишок и смертоносное облако иприта прибавили Цвейгу куда больше жизненного опыта, чем университетский курс философии. Но и этот опыт не вытравил из его души любви к родной Германии.

Как ни трудно представить себе еврея, удерживающего зыбкое равновесие между Ницше и Бубером, Арнольд Цвейг искренне хотел быть и евреем, и немцем. Немцем — чуть больше.

x x x

Переписка Арнольда Цвейга с Зигмундом Фрейдом началась еще за шесть лет до прихода к власти «коричневого дьявола».

Цвейг написал Фрейду: «Ваши величайшие открытия сделали меня тем, кем я стал сегодня». А стал Арнольд Цвейг сионистом.

Фрейд писал о Палестине презрительно, уверяя, что Палестина «мало чего добилась в области открытий или изобретений и не дала миру ничего, кроме религий и религиозного фанатизма…».

Цвейг же видел Палестину под другим углом зрения, в частности, он воздавал хвалу еврейскому стремлению разрешать конфликты, исходя из моральных устоев.

«Разве это стремление у нас не врожденное? Разве оно не присуще нашему народу гораздо больше, нежели любому другому современному народу?.. Палестина может стать для всех евреев лакмусовой бумажкой, и тогда мы узнаем, есть ли у нас иммунитет к той чуме, которой заражены многие другие. Проверка такого иммунитета конечно же распространяется и на наши отношения с арабами…» — написал он Фрейду.

С одним из арабов Цвейг познакомился вскоре после приезда в Хайфу. По рекомендации Штрука, к нему пришел арабский драматург Азиз Домет. К удивлению Цвейга, Домет говорил по-немецки без малейшего акцента и литературным языком в отличие от ужасающего языка этих малограмотных нацистов, у него были хорошие манеры, одет он был по-европейски и вообще не походил на араба.

— Я считаю, что Палестине на редкость повезло, герр Цвейг, — сказал Домет. — Вы привезли сюда великую немецкую культуру. Кстати, я вырос на ней.

Потом они поговорили о чудесном городе Берлине, который герр Домет хорошо знал.

— Герр Цвейг надолго оставил Берлин?

— Как вам сказать, — замялся Цвейг, покосившись на жену, — видимо, надолго.

— Но вы все же вернетесь в Германию. Там началась новая эра, а может ли быть лучшая питательная среда для писателя!

— Видите ли, дорогой герр Домет, для одних эта эра новая в положительном смысле, для других — в отрицательном.

— Что вы имеете в виду, герр Цвейг?

— Положение евреев.

— Но вы же немецкий писатель!

— Так-то оно так, да вот власти новой Германии дали мне понять, что считают меня не столько немецким писателем, сколько нежелательным евреем.

— А вы думаете, в Палестине евреи желательны?

— Во всяком случае, нам будет гораздо легче договориться с арабами, чем с новой немецкой властью.

— Боюсь, вы ошибаетесь. Арабские беспорядки наводят на мысль, что это не совсем так. Думаю, вы поторопились, герр Цвейг, покинуть Германию. Все-таки для писателя самое главное — язык и читатели, а у вас они — в Германии.

— Бесспорно, язык и читатели очень важны, — Цвейг рассеянно посмотрел через толстые роговые очки на гостя, — но еще важнее жизнь и свобода. Точнее, свободная жизнь. А вот ее-то в Германии для меня больше нет. Простите, мне больно об этом говорить.

Домет перевел разговор на другую тему. Рассказал о своих пьесах, а потом перешел на их общего знакомого.

— Вы, вероятно, знаете, — сказал Домет, — что герр Штрук нарисовал мой портрет.

— Мой тоже, — засмеялся Цвейг.

«В общем, этот Домет — человек эмоциональный и занятный, — подумал Цвейг. — Разве что несколько многословный, когда говорит о своих пьесах, которых я не читал».

х х х

Бежав от немцев к евреям, сионист Арнольд Цвейг остался немцем. И этот огорчительный парадокс касался не только его, но и многих сионистов из разных стран.

Фрейд пытался успокоить Цвейга: «В Палестине Вы, по крайней мере, в безопасности, и у вас есть гражданские права. Оставайтесь там. Возможно, через несколько лет Вы снова сможете вернуться в Германию».

Но не прошло и года, как Фрейд написал Цвейгу более категорично: «Не вздумайте даже приблизиться к немецкой границе». Фрейд оказался прав: знаменитого немецкого писателя Арнольда Цвейга нацисты лишили немецкого гражданства.

Разумеется, путешествовать по миру нацисты не могли ему помешать, и он поехал в Америку на конгресс ПЕН-клуба. В Вашингтоне его принял сам президент Рузвельт.

В Палестине писательская слава Цвейга мало что значила. Он не знал иврита, учить его не мог из-за слабого зрения, единственным языком для него оставался немецкий, который у евреев вызывал, мягко говоря, неприятные ассоциации.

«Здешний народ требует от меня иврита, а я им не владею. Я — немецкий писатель». - с горечью писал Цвейг Фрейду.

Бежавший от австрийцев к англичанам, Фрейд хорошо понимал Цвейга, судя по тому, что он ему написал: «Самое болезненное — утрата языка, на котором ты жил и мыслил и который ни один человек в мире не сможет заменить другим языком какие бы титанические усилия он ни прилагал…»

В Палестине Цвейг писал преимущественно статьи в эмигрантские журналы, что приносило ему мало удовлетворения и еще меньше доходов. Какие-то гроши давали публикации в англоязычной газете «Палестайн пост», где его статьи переводили с немецкого. Но, жаловался он Фрейду «за десять лет ни одна моя пьеса не нашла дороги на ивритскую сцену, ни одна моя книга не появилась на ивритском книжном рынке и ни один ивритский журнал меня не напечатал».

В былые времена Арнольд Цвейг входил утром в кабинет и садился за письменный стол только после того, как тщательно побрился и надел приготовленную горничной накрахмаленную сорочку с подобранным в тон галстуком и начищенные туфли. На столе непременно стояли свежие цветы. Этот устоявшийся с годами порядок был для него больше чем привычкой. Это была основа, на которой зиждился его писательский труд.

Услышав стук в дверь, Цвейг отвлекся от своих мыслей. Пришел Штрук. Он старался почаще бывать у старого друга, чтобы тот не чувствовал себя таким одиноким.

— Ах, Герман, как я вам рад. Беатриса сейчас поставит чай.

— Вот и хорошо, — Штрук опустился на стул у окна. — Как вы себя чувствуете, Арни?

— Как в клетке. А какая чудовищная жара в этой стране! Какая духота! Какие противные завывания несутся со двора!

— Ну что вы, Арни, какие же это завывания. Это — восточная музыка. К ней просто нужно привыкнуть, и вы найдете в ней своеобразную красоту.

— Ах, это — музыка? Нет, знаете ли, музыка — это Бах, Бетховен. Я здешней музыки не понимаю и не пойму. Как и здешних людей. Хотя они евреи.

— Арни, по-моему, вы сгущаете краски. Вы же сами были в восторге оттого, что в Палестине живут одни евреи и вам больше не будет угрожать опасность.

— Но в Берлине я не знал, какие здесь евреи. Разве мне могло прийти в голову, что евреи бывают черные? Не загорелые, а черные! А эти ост-юден[15], которые сделали революцию в России и привезли сюда свой большевизм. Что они могут тут построить, кроме новой большевистской России? Я не захотел жить с нацистами, а здесь мне приходится жить с большевиками. С этими горлопанами. У меня лопаются барабанные перепонки, так они кричат. Да еще руками размахивают.

— А меня ужасает мысль, что мне пришлось бы сейчас жить с немцами, которые не размахивают руками, но объявили современную живопись — «дегенеративной», а ваши книги, как и всех других писателей-евреев, сожгли.

— Дорогой Герман, — поморщился Цвейг, — зачем смешивать эту нацистскую нечисть с подлинными немцами. Вы же не станете отрицать, что рядом с великой немецкой культурой, уже давно ставшей синонимом мировой культуры, жалкие попытки здешних сионистских руководителей построить еврейскую культуру выглядят просто смешными. На днях меня повели на выставку современной живописи, а там не картины, а плакаты, и все на один сюжет: рабочие с красными флагами!

— Но и вы не станете отрицать, что я не рисую рабочих с красными флагами. Со временем и здесь появится настоящая еврейская живопись, которой просто не хватает традиций и школы. Когда я сюда приехал…

— Простите, Герман, что я вас перебил. Мне давно хочется спросить, почему тогда, еще в 20-х, вы решили уехать сюда.

— Хотелось быть ближе к Богу.

— Мне всегда казалось, что Бог — в человеке, где бы тот ни жил, и, чтобы приблизиться к Богу, вовсе незачем переезжать с одного места на другое.

— Вы заблуждаетесь, дорогой Арни. Божественное присутствие, оно только в одном-единственном месте на всей земле — в Эрец-Исраэль. И те, кто живет здесь, ближе к Богу, чем все остальные. На них даже лежит особый отпечаток.

— Вот, взгляните, — сказал Цвейг, подойдя к окну, — какой такой отпечаток на них лежит. Не слушают друг друга, орут как оглашенные, да еще на недоступном мне древнееврейском языке. Посмотрите на того субъекта в майке и в коротких штанах. Разве еврей может в таком виде выйти на улицу? А я сам в каком виде выхожу?! А дома! Хоть это и не дом, а временное прибежище для потерпевших кораблекрушение. Сидим тут с Беатрисой и ждем у моря погоды. А чего еще ждать? Двухэтажного особняка? Рояля «Стенвей»? Гарнитура красного дерева? Моей библиотеки? Вы хоть помните мою библиотеку?

Штрук промолчал. Он помнил не только библиотеку, но и жаркие призывы Цвейга к евреям разных стран заселять Палестину.

Беатриса подала чай, извинившись за разные чашки.

— Сервиз лежит вон там, — она показала на коробки в углу, — мы даже не стали его распаковывать. Он на двенадцать персон. Откуда тут возьмутся двенадцать персон, чтобы прийти к нам в гости? Сервиз. Китайская ваза. Юбилейные собрания сочинений Гейне и Гете. Кому нужны эти обломки кораблекрушения?

— Беата, мы с тобой такие же обломки, — сказал Цвейг жене.

— Арни, — медленно начал Штрук. — Здесь многие сначала впадали в отчаяние, а потом оно у них проходило. Оно и у вас пройдет. Если, конечно, вы не будете относиться к этой стране как к перевалочному пункту. Что поделать, здесь нет великой немецкой культуры в европейском понимании слова. Жаль. Но почему вы не вспоминаете, что сама-то европейская культура, включая немецкую, основана на нашей Библии? Так что есть надежда, что и здесь со временем сложится великая культура. А замечательные люди здесь живут уже сейчас. Вы их еще обязательно узнаете и напишете о них свою следующую книгу, потому что эти люди ее достойны. Здесь вас не носят на руках, но в Германии, где носили, кончилось тем, что пришли новые хозяева и вас попросту выгнали. В сегодняшней Германии нам с вами нет места. Там нет места не только евреям, но и просто порядочному человеку. И вы тоскуете не по сегодняшней Германии, а по Германии вашей молодости. Разве я не прав?

— Конечно не правы! Я тоскую по немецкому воздуху, по звукам моего родного немецкого языка. Я — писатель, Герман. Что я могу написать о здешних евреях, если всю жизнь меня занимала немецкая душа, которую я знаю до мельчайших тонкостей. О чем я буду тут писать? О жалких еврейских местечках, которые здесь называются городами, о партийных склоках, о религиозных фанатиках, о безумной идее отказаться от европейской культуры ради возрождения мертвого языка? Неужели вы верите, что на этом языке когда-нибудь будут созданы великие книги?

— Не думаю, а уверен: на нем уже была создана величайшая Книга. Так что моя уверенность основана на историческом факте. А вы думаете, что в новой Германии появится великая литература после того, как Гитлер ее уничтожил? И самое главное: там для нас смерть, а здесь жизнь.

— Боюсь, что для меня смерть и здесь, — помолчав, сказал Цвейг. — Здесь я никому не нужен. Здешние писатели не принимают меня в свой Союз, потому что я не пишу на иврите. А здешние партийные деятели не хотят назначить мне жалкой стипендии, потому что я — не член партии рабочих.

— Вы ждете помощи от людей, которые вам ничем не обязаны, Арни. Пока вы в Германии изучали тонкости немецкой души, они здесь осушали болота и строили дороги.

Цвейг сделал вид, что обжегся горячим чаем.

Штрук ушел.

Цвейг походил по комнате и остановился перед мутным зеркалом. Оттуда на него смотрел усталый человек с длинным носом и с умными, близорукими глазами, которому не исполнилось и пятидесяти. Второй подбородок — результат сытой жизни — повис, как пустой мешок. «Что говорить, ни Фрейд, ни Бубер в Палестину не поехали. Может, и мне не стоило уезжать из Берлина? Тем более в Палестину. Но в американском консульстве мне отказали в визе. А увидев фамилию Цвейг, решили, что я — Стефан Цвейг. Про Арнольда Цвейга эти невежды-американцы даже не слыхали. И во Францию меня не пустили, хоть французы и не невежды. Швейцария — и вовсе несбыточная мечта. Только в Палестину — пожалуйста! Кто же не слышал о редакторе „Юдише рундшау“! Кто не знает о его сионизме! А собственно, какие претензии у меня могут быть к Палестине? Совсем недавно я сказал этому герру Домету, что важнее всего свободная жизнь. Вот Палестина и дала мне свободную жизнь. И что мне с ней здесь делать?»

Цвейг сбросил сорочку не первой свежести, умылся, побрился и начал одеваться.

— Ты куда? — спросила Беатриса.

— Пойду пройдусь.

— Только, пожалуйста, недалеко, чтобы я не волновалась. И не опаздывай к обеду.

— А что у нас сегодня на обед?

— Как обычно, бобовый суп и сосиски с капустой.

«Разве они знают вкус настоящих сосисок?»

— И не забудь шляпу, солнце очень печет.

Известный писатель Арнольд Цвейг шел по улицам Хайфы, как Робинзон Крузо по своему острову. С ним никто не раскланивался, и ему не приходилось приподнимать шляпу. Он спустился к морю и с трудом нашел свободную скамейку. Не успел вытянуть ноги, как рядом кто-то спросил на идише:

— Можно тут присесть?

Цвейг понял и повернул голову.

На него чуть ли не заискивающе смотрел человек в приличной, хотя и потертой пиджачной паре хорошего покроя. Седые, аккуратно причесанные волосы, помятое лицо, тонкие губы, впалые щеки, и весь он — сама любезность.

— Конечно, — ответил Цвейг.

— Господин говорит по-немецки? — обрадовался человек.

— Это — мой родной язык.

— Позвольте полюбопытствовать, господин из Германии?

— Совершенно верно.

— Из какого же города?

— Из Берлина, — Цвейга начала забавлять церемонность незнакомца.

— И я из Берлина, — еще больше обрадовался незнакомец. — Позвольте представиться. Меир Блюменталь. Мужская одежда. О, простите великодушно, теперь уже просто Меир Блюменталь. Мужская одежда осталась в Берлине. У меня был магазин на Моцштрассе, 20.

— Арнольд Цвейг.

— Очень приятно. И где вы жили?

— В Цоллендорфе, — ответил Цвейг, ожидая почтительного удивления.

— Ну, хорошо, — Блюменталь бросил беглый взгляд на не очень-то шикарную одежду Цвейга. — Цоллендорф — это для богатых. А на Моцштрассе вы бывали?

— Редко, — рассеянно ответил Цвейг.

— И чем же вы занимались? Тоже держали магазин? В Цоллендорфе?

— Нет, я писал книги.

— Ага, так вы — писатель, — опять обрадовался герр Блюменталь. — Ну, раз вы — писатель, значит, вы — философ, а раз вы — философ, значит, вы должны мне объяснить, почему в Германии с немцами нам было так хорошо, а в Палестине с евреями нам так плохо.

Цвейг внимательно посмотрел на «Меир Блюменталь. Мужская одежда».

«Этот Блюменталь никогда не слышал моего имени, не читал моих книг. И вообще он — человек не моего круга. Я был дружен с людьми искусства, приятельствовал с коллегами по перу, не чурался и политических деятелей. Но „Мужская одежда“? Портной приходил ко мне домой, снимал мерку и шил костюм. А в самом деле, почему мне было так хорошо с немцами в Германии и так плохо с евреями в Палестине?»

— Вот видите, — воодушевился Блюменталь, — хоть вы и писатель, а ответить на мой вопрос не можете. Так я вам скажу. Потому что в Германии мы были людьми. У вас было свое дело, у меня — свое, и нас уважали. Между прочим, у меня были прекрасные отношения с немцами. Взять хотя бы моих соседей. Скорняки Шрайбер и сыновья. Не слышали? Не важно. В Германии я был уважаемым человеком, потому что занимался своим делом и умел его делать. Вам нужен костюм? Пожалуйста, я вам его продам. Вам не нужен костюм? Я вам его все равно продам. А здесь я — никто. Что уж говорить о вас! Вы же были писателем! Я вам был неровня. Думаете, я этого не понимаю. А здесь вас так же не уважают, как и меня. Вы так же не можете изъясняться на их языке, как и я, и для них между вами и мной нет никакой разницы. Мы оба здесь — никто. Ноль. Вы со мной не согласны?

— Согласен, — протянул Цвейг, ни на йоту не покривив душой.

«Этот владелец магазина с Моцштрассе, 20, сумел облечь в слова то, что больше всего мучило меня и в чем я даже самому себе боялся признаться, не то что назвать вещи своими именами».

x x x

Дома Цвейг застал жену в подавленном состоянии.

— Ты помнишь, как мы решили покончить с собой, если нам не удастся вырваться из Германии? — Беатриса тихо заплакала.

— Но мы же вырвались, — Цвейг обнял жену.

Ему часто снился один и тот же сон: он выходит из вагона и на весь перрон говорит: «Здравствуй, Германия! Здравствуй, Берлин!» «Фрейд сказал бы по поводу этого сна, что я загоняю в подсознание мою самую сокровенную мечту». С Беатрисой они здесь уже не раз мечтали, что вернутся в Берлин, купят квартиру, обставят ее… Ну, сколько может теперь стоить «Стенвей»? Штрук был прав: для них Палестина — перевалочный пункт.

— Арни, я боюсь, — вернула его к действительности Беатриса.

— Кого?

— Нацистов. Они придут и сюда.

— Ну нет, уж сюда они не придут. Сама подумай, где Германия и где Палестина. Если кого и надо бояться, так это арабов.

— Ты же считал, что евреи и арабы должны жить вместе.

— Похоже, арабы так не считают. Да и евреи тоже. А если и у нас, как и у них, появится свое государство на этом клочке земли, начнется война. Но не твоя и не моя.

— Получается, нам здесь все чужое. Так где же наше?

— В Германии.

— Но там же — нацисты.

— Ну что ты совсем как Штрук. Весь народ не может быть нацистами, тем более такой цивилизованный, как наш немецкий народ.

— А разве еврейский народ не наш? — спросила Беатриса.

Цвейг промолчал.

10

Заместитель начальника ближневосточного отдела Министерства иностранных дел Фриц Гроба был приятно удивлен: его пригласили для консультации в Абвер. Там двое офицеров в чине подполковника и капитана вежливо приветствовали Гробу и сразу перешли к делу.

— Мы проверили досье наших дипломатов, работавших на Ближнем Востоке, — сказал подполковник, — и выяснили, что вы бывали в Палестине.

— Да, со специальным заданием, — с гордостью подтвердил Гроба.

— И вы блестяще с ним справились, — отметил подполковник. — А не остались ли у вас там какие-нибудь связи?

— Какого рода? — спросил Гроба.

— Ну, кто-нибудь из надежных людей, симпатизирующих Германии.

— Есть такой человек. Мой бывший подчиненный. Мы с ним знакомы с войны. Араб.

— Как его зовут?

— Азиз Домет.

Подполковник записал.

— А откуда вам известно, что этот араб симпатизирует Германии?

— Я хорошо его знаю. Он готов умереть за Германию.

— Умереть — это тоже хорошо. Чем он занимается?

— Писатель.

— А это уже не просто хорошо, а замечательно. Значит, так. Капитан Вебер, — подполковник показал на капитана, — скоро выезжает в Палестину. Напишите открытку этому Домету, а капитан там пошлет ее по почте. Обсудите с ним текст.

х х х

Невысокий человек в светлом плаще шел в Хайфе по Нижнему городу так уверенно, будто прожил здесь много лет. Время от времени он останавливался у витрины и внимательно рассматривал выставленный товар. Несколько раз у него развязывался шнурок, и, завязывая его, он незаметно поглядывал на прохожих. Потом он свернул в подворотню, вскоре вышел оттуда и, осмотревшись, направился к центру. Человек в плаще был из тех, кого трудно описать: никаких особых примет, взгляд на нем не задерживался, казалось, он вот-вот растворится в толпе.

Увидев издали стоячий красный почтовый ящик, человек в плаще подошел к нему не сразу, а сделал небольшой круг и сел к арабчонку-чистильщику. Пока тот наводил блеск на туфли, человек в плаще спокойно осмотрел улицу. Заплатив мальчишке, он подошел к почтовому ящику, опустил приготовленную открытку и действительно растворился в толпе.

Утром Домет получил почту, увидел в ней открытку и немедленно узнал руку майора Гробы.

«Дорогой Домет, надеюсь, вы еще не забыли мой скверный почерк и легко его разберете. На случай, если вам понадобится велосипед, рекомендую купить его у моего знакомого, который хорошо разбирается в этом деле. Искренне ваш».

Домет ничего не понял. Зачем ему велосипед? И почему Гроба не написал фамилию своего знакомого? Как он его найдет «на случай, если велосипед понадобится»?

А через несколько дней раздался телефонный звонок, и кто-то с берлинским акцентом сказал:

— Добрый день. Полагаю, вы уже получили открытку. Меня зовут Эрвин Кляйншток. Если не возражаете, встретимся на базаре.

— А как я вас узнаю? — спросил Домет.

— Я сам к вам подойду, — ответил Кляйншток.

Домета удивило, что этот Кляйншток назначил встречу на базаре, но раз он знакомый Гробы… По привычке Домет пришел на четверть часа раньше времени, и все-таки ему не пришлось ждать ни секунды.

— Герр Домет? — тронул его за локоть человек в светлом плаще.

— Да. А вы — герр Кляйншток?

— Он самый. Пойдемте-ка в менее людное место.

Кляйншток привел Домета в кафе, ни разу не спросив дорогу, выбрал столик, сел лицом ко входной двери и, узнав, что Домет будет пить, заказал два черных кофе.

— Вы хорошо знаете Хайфу, герр Кляйншток. Бывали тут раньше?

— Да, но давно. С тех пор город изменился до неузнаваемости. К лучшему.

Они поговорили о Хайфе.

— Вы легко разобрали почерк… — сменил тему Кляйншток, но не успел докончить фразу, потому что подошел хозяин, неся на подносе кофе.

Дождавшись, когда они останутся вдвоем, Кляйншток повторил:

— Вы легко разобрали почерк на открытке?

— Да, конечно, ведь это…

— Так вот, — перебил его Кляйншток, — вам просили передать привет и отрекомендовали как нельзя лучше.

— Я польщен, но только не совсем понимаю насчет велосипеда.

Кляйншток кашлянул.

— Видите ли, я представляю в Палестине немецкую фирму по продаже велосипедов, и наш общий друг очень советовал мне обратиться к вам.

— Как он поживает?

— Прекрасно. Продвигается по службе. Очень высоко отзывался о ваших литературных талантах. Сказал, что ваша помощь будет неоценимой.

— Буду рад помочь, — начал Домет, — хотя не совсем понимаю, какого рода помощь вам нужна.

— Давайте встретимся завтра и тогда все обсудим. Адрес… нет, записывать не надо. — Кляйншток назвал центральную улицу и номер дома. — Когда будете звонить в дверь, не забудьте: два коротких звонка и два длинных. Было очень приятно с вами познакомиться, герр Домет. А сейчас мне пора. Я пойду, а вы не торопитесь.

Кляйншток расплатился и вышел.

Домет задумался над более чем странным раз — говором. Из памяти сразу исчезло лицо герра Кляйнштока, а на душе остался неприятный осадок. Но рекомендации майора было достаточно, чтобы Домет беспрекословно следовал указаниям Кляйнштока. К тому же вся эта история увлекала его своей загадочностью.

На следующий день Домет, сгорая от любопытства, отправился по указанному адресу, позвонил, как было условлено, дверь открыл герр Кляйншток, провел его в гостиную и усадил на диван, а сам сел напротив.

— Скажите, герр Кляйншток, а ваша фирма… — начал Домет.

— Моя фирма на самом деле называется Абвер, — сказал Кляйншток. — Вы знаете, что такое «Абвер»?

— Что-то военное.

— Военная разведка. Вас наверняка удивляет, что мы обратились к вам.

— В общем, да. Я же — не военный, а драматург.

— Мы обратились к вам не как к военному, а как к человеку, чувствующему себя немцем. Я не ошибаюсь?

— Нисколько. Германия — моя вторая родина, я воспитан в немецком духе, люблю Германию, готов служить ей душой и телом, я могу поклясться, — расчувствовался Домет.

— Не нужно. Перейдем к делу.

Беседа продолжалась без малого три часа. Кляйншток интересовался детством Домета, юностью, семейной жизнью, поездками в Европу, службой под началом майора Гробы, расспрашивал о связях с сионистами, о знакомствах в Германии. Особый интерес у него вызвал мистер Томпсон, для которого Домет составлял обзоры о настроениях арабов.

— Вы наблюдательны, — отметил Кляйншток, когда Домет, по его просьбе, подробно описал внешность мистера Томпсона.

— В то время я хотел создать свою оппозиционную газету на арабском языке, но мистер Томпсон сказал, что у него не то что на издание газеты — на бумагу для нее денег нет.

— Ну и скупердяи эти англичане, — заметил Кляйншток. — А мне ваша мысль о газете нравится. Я передам о ней по инстанции.

— У меня и название для газеты есть, — воодушевился Домет. — «Аль-Кармель».

Домет вернулся домой в приподнятом настроении.

— Что-то ты очень веселый сегодня, — заметила Адель. — Может, у тебя роман?

— Какой роман? Что ты болтаешь! Лучше дай поужинать.

— Как поужинать, так сразу подай-принеси. А как женщина я тебя уже не интересую. Даже не замечаешь, что у меня новая прическа.

Домет посмотрел на дурацкий хохолок.

— Красиво.

— Да тебе наплевать на мою прическу.

«Чертова Адель испортила весь аппетит. Но какое это имеет значение! Германия просит меня помочь ей! Наконец-то фортуна повернулась ко мне лицом. Германии нужно мое перо, мой талант. Может, потом я стану знаменитым разведчиком и напишу пьесу о разведчиках, а лучше — роман. Меня же не заставят убивать? Какая чушь лезет в голову! Если с газетой все выгорит, я буду заниматься своим делом. Интересно, что говорил обо мне майор Гроба? Неужели он теперь работает в военной разведке? Или у него там знакомые? Сейчас не до пьес. Германии нужна моя помощь! Но не бесплатно же. Сколько мне дадут на газету?»

А Кляйншток, закрыв за Дометом дверь, сел писать донесение. К своему вымышленному имени он давно относился как к нестоящему. Даже если бы его разбудили среди ночи, он сказал бы, что он — агент по продаже велосипедов Эрвин Кляйншток, а не капитан Абвера Дитрих Вебер, которого послали резидентом в Палестину для создания шпионской сети. Кляйншток не случайно выбрал штаб-квартирой Хайфу: порт, смешанное население, богатая Немецкая колония с лучшим в Палестине филиалом национал-социалистской партии, и, что очень важно для торговли велосипедами, в Хайфе в отличие от Тель-Авива не проходили еврейские демонстрации с требованием бойкотировать немецкие товары. Так что немецкие велосипеды с удовольствием покупали даже арабы из соседних деревень, которым было удобно ездить на работу в город. И этот писака Домет с его связями и возможностями тоже живет в Хайфе. А про газету он неплохо придумал: отличный способ сбора информации.

Донесение Кляйнштока ушло в Берлин вовремя, но вопрос о прогерманской газете в Палестине на арабском языке застрял где-то в бюрократическом лабиринте, пока глава Абвера адмирал Канарис не позвонил министру пропаганды, доктору Геббельсу. И хотя они терпеть не могли друг друга, бюджет нашелся незамедлительно к обоюдной пользе: ведомство Канариса получило прикрытие для агентуры, а ведомство Геббельса — незаменимое орудие для борьбы с англичанами. По специальному распоряжению Геббельса, арабской газете «Аль-Кармель» ко всему прочему полагалась ежемесячная норма бумаги по сниженным ценам.

Под редакцию еженедельника «Аль-Кармель» Домет снял просторное помещение в центре города. Пять канцелярских столов, несколько пишущих машинок и секретарша — вот все, что требовалось для редакции. Присланные из Берлина деньги позволили Домету без труда перекупить из других газет трех опытных журналистов, которые заполняли «Аль-Кармель» статьями на злобу дня, собирали наиболее интересные зарубежные публикации из арабской прессы и тщательно сортировали письма читателей, выискивая среди них возможных корреспондентов на местах. Но Кляйншток попросил зачислить в штат еще и двоих молодых арабов-мусульман — Карима и Саида. Они разъезжали по стране, собирали материал и редко появлялись в редакции. А своего среднего брата Салима Домет сделал специальным корреспондентом «Аль-Кармель» в Египте и начал публиковать философско-публицистические эссе дяди Джабара, которые тот присылал из Бейрута.

С самого начала газета Домета заняла антибританскую позицию. Она ратовала за то, чтобы англичане покинули Палестину. Палестина — страна арабов. А в колонке редактора появлялись сентенции такого рода: «Англичане сделают благое дело, если, покидая Палестину, прихватят с собой евреев, которым здесь не место».

Антиеврейская позиция Домета в основном сводилась к борьбе против еврейской иммиграции в Палестину.

Домет опубликовал в своей газете гневную статью одного из приверженцев муфтия против британского империализма и его союзника сионизма. В этой статье были такие строки: «Англичане и сионистские вожди называют наше движение религиозным и расистским. Мы же советуем евреям отказаться от своих вождей, которые продали их англичанам, а не воевать с движением арабского освобождения. Только в таком случае они останутся в живых!»

Иерусалимский муфтий регулярно читал «Аль-Кармель» и даже выразил желание познакомиться с таким талантливым публицистом, как господин Домет. Когда муфтию сообщили, что Домет в прошлом поддерживал сионистов, он заметил:

— У арабов есть мудрая поговорка: «Верблюд о четырех ногах — и тот спотыкается, чего же хотеть от человека».

Стоило муфтию сослаться на поговорку, как арабы простили Азиза Домета.

«Аль-Кармель» сначала была рупором арабского национального движения, а потом начала прославлять национал-социализм, родственный по духу этому движению. Домет переводил на арабский избранные материалы из «Штюрмер», когда однажды ему пришла в голову блестящая мысль: напечатать «Протоколы сионских мудрецов». Какое еще нужно доказательство тому, что евреи вынашивают план захвата власти во всем мире. Ведомство доктора Геббельса щедро оплатило перевод «Протоколов» на арабский. Номера «Аль-Кармель» с «Протоколами» расхватывали как горячие лепешки. В каждом номере Домет печатал по одному «протоколу». Муфтий и арабы были в восторге, евреи — в ярости, англичане — встревожены. А Домет на волне успеха издал «Протоколы» отдельной книжкой, которая, за отсутствием автора, принесла неплохие барыши.

Очень скоро «Аль-Кармель» стала ежедневной газетой, штат увеличился втрое, а у главного редактора Азиза Домета появилась личная секретарша.

По определенным дням Домет встречался с Кляйнштоком на явочной квартире, и они обсуждали положение в Палестине, политические новости и людей, которые интересовали капитана.

Раз в месяц Кляйншток платил Домету жалованье как редактору газеты и брал у него расписку.

Домет шел в гору. Деньги помогали скрашивать семейную жизнь, позволили переехать поближе к Бахайским садам, Адель начала покупать себе наряды и принимать гостей, говоривших по-немецки, у Гизеллы появились новые куклы, и у них теперь были только немецкие имена.

х х х

Страшный взрыв на арабском базаре потряс всю Хайфу. Среди разнесенных в щепки овощных лотков в лужах крови лежали десятки убитых и раненых. Арабы обвинили евреев в убийстве невинных людей, а евреи обвинили арабов в том, что те устроили взрыв, чтобы оправдать погром против евреев. В редакционной статье «Аль-Кармель» написала, что «евреи не сломят свободолюбивый дух палестинских арабов», процитировала Гитлера: «Лучше мир протестовал бы против угнетения брошенных на произвол судьбы арабов в Палестине, чем нападал на Германию» — и выразила уверенность, что взрыв на хайфском базаре — «дело рук сионистов во главе с Бен-Гурионом».

А Бен-Гурион в беседе с наместником утверждал, что взрыв на базаре — дело рук арабов, завербованных нацистскими агентами.

На очередной встрече с Кляйнштоком Домет спросил, знает ли тот что-нибудь о взрыве.

— Смутное время, герр Домет, — спокойно ответил Кляйншток, — самое подходящее, чтобы сеять панику в рядах противника.

Кляйншток периодически бывал в немецких колониях Иерусалима и Тель-Авива, а также в немецком консульстве. На смену прежнему генеральному консулу — либералу, да еще и женатому на еврейке, в Палестину приехал новый генеральный консул — член национал-социалистской партии Эрик Шульц, которого Кляйншток считал набитым дураком. При виде Кляйнштока он вытягивался в струнку, без лишних слов обеспечивал ему телефонную связь с Берлином и возможность пользоваться дипломатической почтой.

Во время очередного визита к новому генеральному консулу Кляйншток спросил его:

— Что хочет от нас эта старая лиса муфтий? Мы ему уже помогли и деньгами, и оружием. Что ему еще нужно?

— Создать национал-социалистскую арабскую партию в Палестине.

— Он того и гляди объявит себя арабским фюрером. Вы запросили Берлин?

— Да. Мне ответили, что членом национал-социалистской партии может стать только ариец.

— Муфтию вы этого еще не передали?

— Не успел.

— И не передавайте. А что с евреями? Они тоже ищут контактов с Германией?

— Кое-кто со мной уже встретился.

— Кто же?

— Этот человек сказал, что он — член еврейской подпольной организации, но не назвался.

— Интересно. Уж не хочет ли эта еврейская организация получать помощь от Германии, чтобы избавиться от англичан?

— Именно так он и сказал. Вы что, уже с ним встречались?

— Нет, но их резон вполне понятен: «Враг моего врага — мой друг». А что он хотел от вас?

— Чтобы я передал в Берлин его предложение сотрудничать с нами.

— Вы передали?

— Не успел еще. Дела заели.

— А как вы должны с ним связаться?

— Он сказал, что сам со мной свяжется.

— Сообщите мне заранее о месте и времени вашей следующей встречи. И не забудьте, что со мной «не успел еще» не пройдет. Вы меня поняли, Шульц?

— Не извольте беспокоиться, герр Кляйншток.

Время от времени в «Аль-Кармель» появлялись безобидные объявления о продаже велосипедов и скупые заметки о велогонках в Европе. И в тех, и в других была зашифрована информация для агентуры Кляйнштока по всей Палестине.

11

Летом Домет с Аделью и Гизеллой поехали в Ливан отдохнуть и повидаться с престарелым дядюшкой Джабаром.

Дядя написал, что будет рад встрече с племянником. Путешествие на поезде было для Гизеллы в диковинку, и она всю дорогу не могла оторваться от окна.

Домет снял дачу в Эйн-Софар, где во время войны размещалась его часть. Там мало что изменилось с тех пор, разве что в казино пускали всех, у кого были деньги, а среди дачников Домет увидел шумных палестинских евреев, которые вели себя так, будто они дома, и поморщился.

Дядю Джабара Азиз в последний раз видел на похоронах отца. Дядя уже не преподавал в университете. Он жил в просторных апартаментах, стены были заставлены книжными шкафами, но в них уже не было места, и книги лежали на столах, на стульях и даже на рояле, на котором дядя в молодости любил играть. Он давно овдовел, и хозяйство вела неприветливая экономка. Она же присматривала за дядей и называла его «господин профессор».

Дядя очень состарился, но сохранил прежнюю величественную осанку.

— А ты повзрослел, — сказал дядя после объятий. — Я помню тебя еще мальчиком.

— С тех пор много воды утекло, — заметил Домет, а про себя подумал, что его отец тоже мог бы дожить до таких преклонных лет. — Дядя, как ты себя чувствуешь?

— Я себя уже не чувствую, — вздохнул дядя. — Для меня время остановилось, а я все еще продолжаю двигаться. Всю жизнь меня занимало только прошлое, с настоящим я мирился, а будущим не интересовался.

— А меня как раз всегда интересовало будущее, — сказал Домет.

— Не одного тебя. В старину люди ходили узнавать будущее к оракулу, сегодня ходят к гадалке.

— У гадалки я уже был.

— И что она тебе нагадала?

— Не знаю. Я ушел не дослушав.

— Испугался?

— Да.

— Ну, и правильно сделал, что ушел. Пути Господни неисповедимы, пусть они такими и остаются.

— Что ты сейчас пишешь?

— Сейчас я не столько пишу, сколько думаю.

— О чем же?

— О закате Востока и о новой породе человека под названием левантиец, или, проще говоря, восточный человек. Ты ведь читал «Закат Европы» Шпенглера?

— Да.

— Тогда ты, должно быть, помнишь его мысль об опасности, которая исподволь подкрадывается и к Востоку. Да, Восток до недавних пор еще сохранял привычный образ жизни, вековые моральные устои, которые делают человека более порядочным, более терпимым.

— Но, дядя, ты же не станешь отрицать, что на Востоке всегда хватало жестокости, попрания личности.

— Не стану. Но наряду с ними на Востоке сохранялись и сострадание, и человеколюбие, и чувство локтя, чего уже давно нет на Западе. Там, как ты знаешь, жестокость, несправедливость, подавление личности возведены, если не в закон, то в норму общественной жизни, чего на Востоке пока еще нет. Здесь остаются прежние устои: люди, независимо от того, на какой ступени иерархической лестницы они стоят, пекутся о своих родителях, верят в Творца и в установленный Им порядок вещей. Когда-то на Западе было все то же самое, но Запад давно изменился, а Восток — пока еще не совсем.

— Чем же ты это объясняешь?

— Тем, что в современном мире сократились расстояния, увеличилась зависимость Востока от Запада, от его промышленности, от международных финансов. Западом завладела жажда наживы. Она сметает все на своем пути, не считаясь с моральными устоями. Не то чтобы Восток никогда не знал этой жажды — просто она не была всепоглощающей. «Закат Востока» — вот как я назову свою книгу, если Всевышний даст мне время ее написать.

Что же касается левантийца, то раньше так называли жителей стран восточного побережья Средиземноморья, а теперь левантиец — это понятие. В него входят лень, зависть, гордыня, и никакой связи между местом проживания и этим понятием нет. Наряди левантийца в европейское платье — и он сойдет за европейца. Падение Рима объясняют тем, что в нем больше не оставалось римлян. Падение Востока будут объяснять тем, что на нем не осталось арабов. А если и остались, то искалеченные западной цивилизацией.

— Но есть арабы-мусульмане и арабы-христиане. Ты что, не видишь между ними разницы?

— Оставим мусульман. Посмотри на арабов-христиан. Они же научились пить вино, отошли от веры, тянутся к злачным местам, где царит порок, живут не по слову Писания, а по теории Ницше…

— Дорогой дядя, прости, что я тебя перебиваю, но насчет Ницше ты заблуждаешься. Его «Заратустра» — великое творение духа, а его теория сверхчеловека идеально подходит к нашему веку, когда сила слова отступает перед силой кулака.

— И ты прости, дорогой племянник, но из нас двоих профессор философии все же — я. Уж поверь мне, что теория твоего Ницше не выдерживает никакой критики, это бред больного воображения. А то, что в наш век сила слова действительно отступает перед силой кулака, лишний раз показывает, что я весьма своевременно прожил свою жизнь. Пусть кулачные бои состоятся без меня. Ну да ладно, я что-то разговорился. Лучше ты расскажи о своих пьесах.

— Я давно ничего не писал. Газета не оставляет мне ни минуты. Кстати, ты ее регулярно получаешь?

— Получать-то получаю, но… не стану скрывать, она на меня производит странное впечатление.

— Почему?

— Потому что ты, человек, воспитанный в духе христианской терпимости, поставил свое перо на службу воинствующему исламу, который не терпит иноверцев. Не будь ты моим племянником, я решил бы, что ты — из окружения иерусалимского муфтия.

— А чем тебе не нравится иерусалимский муфтий?

— Вести серьезную дискуссию в категориях «нравится»-«не нравится» нельзя. Я боюсь одержимых людей, будь то муфтий, Муссолини или этот немецкий канцлер. Одержимые тащат мир в пропасть. Мне недолго осталось, но все мое естество восстает против насилия. Не хочу, чтобы люди истребили друг друга. А твоя газета насквозь пропитана духом насилия.

— Помилуй, с чего ты это взял?

— Разве ты не призываешь разделаться с англичанами и с евреями?

— Что значит «разделаться»? Я никого не хочу лишать жизни. Я только хочу, чтобы наша арабская страна принадлежала нам, арабам.

— Вот это я и называю «разделаться». У нас в Ливане арабы живут в мире с евреями, как они жили в средние века в Испании.

— Дядя Джабар, о чем ты говоришь! Средние века кончились — в XX веке миром правят не философы, а генералы.

— Вот в этом-то и кроется корень зла. Все генералы не стоят одного философа. К генералам можно добавить и кое-кого из журналистов.

— Ты имеешь в виду меня?

— Я имею в виду тех, кто сеет рознь, кто сбивает невежественный народ с пути истинного — иными словами, людей безответственных.

— А кто определит меру ответственности человека? Закон? Народ? Господь Бог?

— Мера ответственности определяется совсем просто: она прямо пропорциональна свободе, которой пользуется человек. Чем больше свободы, тем больше ответственности лежит на нем.

— Это все — слова. А на деле нельзя оставаться над схваткой, как ты, дядя. Извини за откровенность. В Палестине решается отнюдь не философский вопрос, кому она будет принадлежать — арабам или евреям. Иными словами, сохранится арабский народ или исчезнет. Так что мое перо служит не воинствующему исламу, как ты изволил выразиться, а арабскому народу, и только ему.

— Прости, Азиз, я отвык так долго спорить и устал. У меня к тебе единственная просьба: не печатай больше моих эссе в своей газете.

Обозленный, Домет решил не рассказывать Адели о беседе с дядей и не идти с ней к нему в гости, как она просила. Сказал, что дядя плох и никого не принимает.

Три недели летнего отдыха пролетели как один день. За это время Домет свозил Адель один раз в Бейрут и один раз повел в казино, где она выиграла пятьдесят лир и купила себе новую шляпку.

12

Когда Домет вернулся из Ливана, его ждало приглашение от муфтия. Польщенный, Домет едва дождался назначенного дня.

Точно так, как в детстве Домет увидел перед собой оживший портрет кайзера, так сейчас он увидел перед собой оживший портрет муфтия. Домет не мог скрыть растерянности, но муфтий привык к тому, что в его присутствии люди теряются.

Муфтий протянул Домету руку для поцелуя и пригласил его сесть, а сам сел по другую сторону низкого резного столика слоновой кости. Слуга принес кофе. От вида за окном дух захватывало. Золотая люстра солнца висела над яркой лазурью Иудейских гор и над сверкающим куполом мечети. В прозрачном воздухе гигантский сад казался картиной, которую Господь вставил в раму. Домет хорошо знал ритуал и пил медленно, воздавая хвалу гостеприимству Великого муфтия, который удостоил его, неприметного редактора какой-то газеты, столь высокой чести.

— Ну, зачем же так скромничать, дорогой Домет, — шутливо пожурил его муфтий. — Мы прекрасно знаем, каким успехом пользуются ваши пьесы, знаем, что их ставили в Берлине.

— Великий муфтий в курсе всех дел! — восхитился Домет, стараясь не выдать волнения.

— Да, — согласился муфтий. — Мы даже знаем, что в свое время одна из ваших пьес была очень популярна среди евреев… — Муфтий искоса взглянул на побагровевшего Домета и, как ни в чем не бывало, продолжил: — Знаем и то, что, к счастью, вы вернулись на путь истинный.

— И больше никогда с него не сойду, — заверил Домет муфтия, глядя ему прямо в глаза.

— Мы в этом не сомневаемся, — благосклонно кивнул муфтий. — Ваша «Аль-Кармель» приносит большую пользу нашему общему делу. Я давно хотел познакомиться с вами лично и поблагодарить за ваше участие в освободительной борьбе арабского народа против англичан и евреев.

— Я готов делать для нашего народа все, что в моих силах.

— Кажется, вы говорите по-немецки?

— Не хуже, чем по-арабски.

— Прекрасно.

Муфтий не пояснил, почему это «прекрасно», и продолжал:

— Вы сделали благое дело, Домет, напечатав «Протоколы сионских мудрецов»: дали возможность арабскому народу ознакомиться с этим подлинным документом. Теперь арабы узнают о еврейских планах завоевать весь мир. Как все, кто страдает паранойей, евреи одержимы идеей-фикс, что их преследуют немцы и арабы. Всякий, кто не видит, что они больны, болен сам. Мы ведем войну не на жизнь, а на смерть с одержимыми, и в этой войне для нас каждый солдат важен не менее генерала.

— Если я хоть чем-то могу помочь Великому муфтию, я буду счастлив это сделать.

— Ответ, заслуживающий похвалы. Я рад, что мы нашли общий язык, и хотел бы, чтобы вы печатали на страницах вашей газеты материалы, которые я буду вам посылать.

— Сочту за честь. Если только цензура…

— Об этом не беспокойтесь. К тому же я полагаюсь на ваше профессиональное мастерство, — улыбнулся муфтий.

— Великий муфтий безмерно добр ко мне.

— Вот мы и договорились. Да, чуть не забыл. Вы знакомы с иностранными журналистами, аккредитованными в Палестине?

— Кое с кем знаком.

— Знаете ли вы, кто такой Пьер ван Пассен?

— Да, я читал его статьи. По-моему, он склонен поддерживать сионистов.

— Вот и я обратил на это внимание. Постарайтесь ему и его заграничным коллегам дать правильное представление о нашей, арабской, точке зрения на события в Палестине. Журналисты всех стран, подобно их коллегам из великой Германии, должны понимать, что еврейское засилье опасно не только для Палестины, но и для всего мира. Я полагаюсь на вас.

Губы Домета почувствовали холодок печатки на золотом кольце Великого муфтия.

Домет начал публиковать пламенные проповеди муфтия с призывами «искоренить еврейское семя» (с разрешения муфтия Домет заменил эти три слова на «избавиться от еврейского засилья»), а также статьи представителей арабской интеллигенции, как их рекомендовала колонка редактора. В этих статьях доказывалась фальсификация Ветхого завета, на котором евреи обосновывают свои притязания на Палестину. Домету претила мысль о фальсификации Ветхого завета, но что поделать, притязаниям евреев на Палестину нужно противостоять любыми способами. Печатал он и «рассказы простых арабов», которых евреи лишают заработка, обрекая тем самым умирать с голоду.

Домет старался не вспоминать обидных слов дяди Джабара о газете, но иногда они все же всплывали в памяти. Хотя здесь у него таких критиков не было: с евреями он порвал, а либерально настроенные арабы (не говоря о тех немногих, кто симпатизировал евреям) старались на пушечный выстрел не приближаться к редактору «Аль-Кармель». Злые языки советовали поменять название газеты на «Голос муфтия».

С другой стороны, покровительство муфтия обеспечило Домету расположение арабской знати. Он был несказанно обрадован, когда Кэти Антониус пригласила его в свой салон в Иерусалиме. Домет был наслышан и о самой мадам Антониус, и о высшем обществе, которое собирается в ее салоне, но уж никак не думал, что когда-нибудь туда попадет.

Кляйншток был рад не меньше Домета.

— Там бывают английские офицеры, дипломаты, журналисты. Обстановка интимная. Могут завязаться полезные знакомства. Особый интерес представляют те, у кого денежные затруднения. Среди знати такие бывают довольно часто. О женщинах и говорить нечего: их природная болтливость — неоценимый клад, — наставлял Кляйншток Домета.

Джордж и Кэти Антониус жили в старинном арабском особняке в квартале Шейх Джерах на горе Скопус рядом с развилкой, от которой дорога уходит на Масличную гору. Особняк они купили благодаря их американскому патрону, эксцентричному миллионеру и антисемиту, который сделал Джорджа Антониуса стипендиатом основанного им Института мировых проблем. Поддержка миллионера позволила Антониусу целиком посвятить себя вопросам «пробуждения арабского народа». В доме было много ковров, книг и пластинок.

Первое, что увидел Домет — мужчин в смокингах. Домет был без смокинга, но, к счастью, не он один. Салон Кэти Антониус напоминал европейский салон доброго старого времени: слуги обносили гостей дорогими французскими винами, разговоры велись преимущественно о мировых проблемах, несколько пар вальсировали на мраморном полу, с которого на время приемов убирали огромный персидский ковер. Мелькали лица, вечерние туалеты, журчали неспешные беседы под негромкую музыку, то тут, то там появлялась элегантная Кэти, сверкая бриллиантовым колье — подарок самого муфтия!

Кэти родилась в Каире. Ее отец был известным политиком, специалистом по арабской филологии, издателем влиятельной газеты «Аль-Мукатем» и англофилом. С детства Кэти свободно говорила на нескольких европейских языках, воспитывалась на европейской литературе, хорошо разбиралась в политике и в искусстве. Привыкнув чувствовать себя на приемах в родительском доме среди сильных мира сего как рыба в воде, Кэти и у себя дома чувствовала себя так же. Она поражала всех острым умом, высказывала неординарные суждения и покоряла тонким чувством юмора.

Когда Домет представился Кэти, она посмотрела на него с нескрываемым интересом.

— А вы случайно не родственник профессора Джабара Домета?

— Он мой дядя.

— Так вы родом из Ливана?

— Нет, я родился в Каире.

— Неужели? Я тоже. Не могу не выразить своего восхищения вашим дядей. Он — гордость арабского народа. Наконец-то у нас появился философ такого масштаба. На его лекции в Каирском университете было не пробиться. Он по-прежнему там?

— Нет, он уже давно преподает в Американском университете в Бейруте.

— Что вы говорите! Там учился мой отец! Правда, это было так давно. Тогда университет еще назывался Сирийским лютеранским колледжем.

— Сплошные совпадения! Я учился в Иерусалиме в лютеранской школе «Шнеллер».

— Еще немного, господин Домет, и мы с вами окажемся родственниками.

— Об этом, мадам Антониус, я и мечтать не смею. Не могу удержаться, чтобы не сказать, как мне нравится ваш дом. Один из лучших, которые мне доводилось видеть в Иерусалиме.

— А какие еще дома в Иерусалиме вы считаете лучшими?

— «Ориент-хауз».

— У нас и вкусы совпадают. Я тоже его люблю. Мы с мужем читаем «Аль-Кармель» и много раз слышали хвалебные отзывы от муфтия о вашей газете. В «Аль-Кармель» я обратила внимание на эссе вашего дяди и еще на очень интересные статьи из Египта за подписью Салим Даблан. Вы случайно не знаете, кто это?

— Это мой средний брат. Я начал писать раньше него, и он взял себе псевдоним, чтобы нас не путали. Рад, что вам нравятся его статьи.

— Я родилась в Каире, и мне очень интересно следить за новыми веяниями и умонастроениями в Египте, а ваш брат их глубоко анализирует. А чем занимается ваш младший брат?

— Он — пианист.

— Как жаль, что он не пришел с вами. Я часто устраиваю музыкальные вечера. Может быть, в следующий раз?

— Боюсь, не получится, он все время гастролирует. Последнее время разъезжает с концертами по Америке. А вы музицируете?

— Немного. Меня, конечно, музыке учили, и музыку я люблю, но политика интересует меня больше. Не хотите ли познакомиться с гостями?

— С удовольствием.

Кэти взяла Домета под руку и, переходя от одной группы гостей к другой, представляла его как известного драматурга и издателя.

Потом она извинилась и отошла к кому-то из гостей, а с Дометом завела разговор жена американского вице-консула.

— Мистер Домет, вы превосходно говорите по-английски.

— Вы очень любезны, миссис…

— Зовите меня просто Глэдис, — жена вице-консула была на голову выше Домета, и, когда смеялась, у нее обнажались десны. — Вы живете в Иерусалиме?

— Нет, в Хайфе.

— О, Хайфа! Мы там были, и мне очень понравилось, — Глэдис подозвала слугу и взяла с подноса бокал вина.

Домет последовал ее примеру.

— За встречу!

К ним подошла Кэти.

— Простите, Глэдис, я хочу познакомить господина Домета с другом нашей семьи.

— Вы отнимаете у меня интересного собеседника, Кэти! — шутливо возмутилась Глэдис.

— Он скоро к вам вернется, — пообещала Кэти и подвела Домета к мужчине с высоким лбом.

— Прошу любить и жаловать, — сказала она. — Азиз Домет. Халил Сакакини.

У Сакакини была репутация гуманиста и непререкаемого авторитета в общине арабов-христиан.

— Очень приятно, — Домет поклонился.

— И мне тоже, — сказал Сакакини. — Я хорошо знал вашего отца. Очень уважаемый был человек,

— Мне лестно это слышать.

— Какое-то время мы с ним учительствовали в одной школе. Я много лет пользуюсь его превосходным арабско-немецким словарем. А теперь и мои дочки им пользуются.

— Они учат немецкий?

— Да. В Немецкой школе. Как там все изменилось! Просто сердце радуется. Каждое утро дети выстраиваются на школьном дворе, поднимают немецкий флаг и поют немецкий гимн. К сожалению, моих дочек не приняли в «Гитлерюгенд»: туда принимают только немцев, но я их успокоил тем, что скоро и у нас появится такое же движение.

— Да, немцы, как всегда, всех опережают, — сказал Домет, а про себя подумал: «Вот и наша интеллигенция начинает понимать, что Гитлер — не зверь, а борец за дело своего народа».

— Вы похожи на отца. Он вами по праву гордился бы. Ваша газета — дело нужное, — продолжал Сакакини. — Она преследует не сиюминутные цели, а воспитывает будущие поколения. Мы, арабы, по сути дела, не знаем евреев. А ваши переводы материалов из «Штюрмер», и особенно карикатуры на евреев, открывают нам глаза: мы всегда боялись евреев, думали — они страшные, правят миром, а они, оказывается, жалкие и смешные, их нечего бояться. Если у них и есть ружье, то без патронов.

— Ваш афоризм рожден для моей газеты, — усмехнулся Домет.

— Дарю его вам, — Сакакини похлопал Домета по плечу. — Вы взяли правильный курс. Чем лучше у арабов отношения с Германией, тем больше пользы нашему народу. Сильная Германия подорвет основы Британской империи, ослабит ее позиции в Палестине, а теперь…

— А теперь, — раздался рядом мелодичный голос Кэти, — позвольте мне похитить господина Домета.

— О чем вы так оживленно беседовали с этим господином? — спросила жена вице-консула, когда Домет снова сел рядом с ней на диван.

— Конечно же о дамах, — лукаво посмотрел на нее Домет.

— Глэдис, куда ты подевалась? Нам пора домой, — подошедший господин в смокинге смотрел на Домета, не замечая его.

— Милый, хочу тебе представить господина Домета, известного арабского драматурга. А это — мой муж, Роди. То есть Роджер Спенсер Прайс-младший.

В руках у Домета осталась визитная карточка вице-консула.

Подняв голову, Домет увидел знакомое лицо, напоминавшее грушу.

«Этого английского капитана я уже раньше встречал. Но где? Да это же Перкинс! Секретарь наместника! Он тогда вернул мне „Йосефа Трумпельдора“. Только Перкинса мне не хватало! Может, не узнает?»

— Кого я вижу! Господин Домет! Сколько лет, сколько зим! Помнится, вы хотели посвятить наместнику свою пьесу, но он не разрешил.

У Домета запершило в горле. Он тупо смотрел на Перкинса и никак не мог придумать, как бы улизнуть. А Перкинс не унимался.

— Если не ошибаюсь, еврейская пресса отозвалась с большим энтузиазмом о вашей пьесе, не так ли?

Домет раскрыл было рот, и в этот момент Перкинса кто-то окликнул.

— Простите, — извинился Перкинс и отошел.

Домет облегченно вздохнул и поспешил затеряться среди гостей.

— Вы не скучаете? — спросила неизвестно откуда появившаяся Кэти. — Хочу познакомить вас с очень достойным человеком. Журналист из лондонской «Таймс».

Кэти подвела Домета к мужчине лет пятидесяти с небольшим брюшком.

— Джеймс Крайтон. Азиз Домет, наш известный писатель.

— Очень приятно, — сказал Крайтон.

— Господин Домет пишет пьесы, — продолжала Кэти.

— Писал. Сейчас я ничего не пишу, — поправил Домет.

— Вас можно понять, господин Домет, — сказал Крайтон, неверно истолковав слова Домета. — Как писать в такой напряженной обстановке, когда арабский бунт может привести к роковым последствиям.

— Вы правы, господин Крайтон, в том, что бунт арабский, но спровоцировали его евреи.

Это было сказано тем вежливым тоном, который подчеркивает уверенность говорящего в его правоте.

Глаза у Крайтона стали злыми.

— Прошу прощения, — сказал Крайтон точно таким же тоном, — о какой провокации вы говорите, господин Домет? Возможно, меня ввели в заблуждение, но, насколько мне известно, нынешнее восстание началось с того, что арабы убили евреев. Да и прошлые беспорядки тоже с этого начались.

— Под провокацией я подразумеваю не тот или иной инцидент, а политику сионистов, направленную на вытеснение арабов из Палестины, как и политику мандатных властей, которые поощряют сионистов.

— Что касается мандатных властей, то какую бы политику они ни проводили, она обречена на провал, потому что и евреи, и арабы всегда будут ею недовольны. Всем не угодишь. Вот, спросим у этой милой дамы, прав ли я. Элен, — Крайтон коснулся плеча стоявшей к ним спиной загорелой брюнетки.

Брюнетка обернулась.

— Познакомьтесь, дорогая. Драматург Азиз Домет. Элен Мэтьюз из «Чикаго трибюн». Элен, вы довольны политикой мандатных властей в Палестине?

— Конечно нет, — решительно ответила та. — Торчу в этой дыре уже целый месяц, и за все это время ни одного нового голливудского фильма, не с кем поиграть в теннис да еще из города в город приходится ездить в броневике, как на войне;

— А тут и есть война, миссис Мэтьюз, — сказал Домет.

— Мисс, — поправила его Элен.

— Простите.

— Партнера для тенниса я вам найду, — сказал Крайтон. — Жена американского вице-консула играет очень неплохо.

— Глэдис? — вырвалось у Домета.

— А вы с ней играли? — удивился Крайтон.

— Нет, мы только что познакомились. Как вы думаете, мисс Мэтьюз, — Домет тщательно подбирал слова, — кто прав в споре между арабами и евреями?

— О, это слишком сложный вопрос. Я здесь всего месяц и пока только присматриваюсь. Буду рада, если вы поделитесь со мной своими соображениями. Мне они очень пригодятся в работе. Вот вам номер моего телефона.

Домет положил записку в то отделение портмоне, где уже лежала визитная карточка вице-консула.

Крайтона отозвали в сторону, Элен пригласили танцевать, а Домет пошел по залу. Иногда он останавливался и прислушивался к разговорам.

«…не трудно понять, почему англичане предпочитают проводить время не с евреями, а с арабами-христианами. Вы только посмотрите на этот особняк!»… «Я не торопился бы с такими мрачными прогнозами, немцы — не варвары…»… «Что вы! Утреннюю маску нужно делать из огурцов!»… «Не могу понять русских евреев: зачем они едут сюда, где их убивают арабы. Жили бы себе в России, о которой американские газеты пишут с таким восторгом…»… «Слышал от весьма сведущего человека, что мистер Гитлер — хладнокровный политик да еще с обезоруживающей улыбкой и с личным обаянием…»… «Супруга наместника устроила ужасно милый раут, а ее кузина показала нам новый танец…»… «Муфтий давно мог положить всему этому конец. — Так в чем же дело? — В том, что он не хочет…»… «От здешней жары можно сойти с ума…»… «Холодным британцам далеко до арабских мужчин…»… «…когда эти евреи вышли из синагоги, закутанные в белые покрывала с черными полосами, я чуть в обморок не упала со страху: настоящие привидения».

13

Никто не знал точно, когда Бенци Чечкис поселился в Хайфе. Его жизнелюбие, словоохотливость и радушие помогли ему быстро найти работу. Какое-то время он служил бухгалтером в Управлении железных дорог, потом около года — на Кипре и наконец стал начальником отдела сбыта компании «Немецкое храмовое общество», которая экспортировала в Европу палестинские апельсины.

Кляйншток познакомился с Чечкисом в Тель-Авиве, когда они встретились в доме управляющего «Немецким храмовым обществом» Рудольфа Вайленда.

В Немецкой колонии Сарона, которую основала христианская секта темплеров, Чечкис и Кляйншток были впервые и не скрывали своего восхищения. По обе стороны чисто выметенной улицы стояли добротные двух- и трехэтажные каменные дома под красной черепичной крышей. Немцы строили на века. Перед домами зеленели палисадники, а кругом — сосны, эвкалипты, пальмы. Колонисты жили на Святой земле зажиточно. Евреев они сторонились и отказывались продавать им землю.

Над дверью дома Вайленда красовалось изречение из устава темплеров: «Благословенны выполняющие обеты — они идут прямым путем». Колония была закрытым мирком, где, впрочем, всего хватало. Там были свой винокуренный заводик, своя аптека и свое кладбище.

Попивая шнапс домашнего приготовления, гости слушали хвастливые разглагольствования хозяина дома, который ругал арабов и говорил, что по-настоящему умеют работать только немцы.

В приоткрытую дверь за взрослыми с интересом подглядывал сын Вайленда, тощий и белобрысый Курт. С раннего детства ему внушали, что от евреев надо держаться подальше. Но папа сидит с герром Чечкисом за одним столом, а мама вчера спросила папу: «Зачем тебе водить дела с этим евреем?», и папа ответил: «Этот Чечкис — полезный еврей». Курт получше присмотрелся к «полезному еврею»: когда тот говорил, у него над губой подергивался маленький шрам.

— Эй, — крикнул отец, услышав шорох за дверью, — а ну-ка иди сюда!

Покрасневший Курт вошел в комнату.

— Прошу любить и жаловать, — гордо сказал Вайленд. — Мой сын Курт, член «Гитлерюгенда». Как нужно приветствовать гостей?

— Хайль Гитлер! — Курт вскинул вверх руку.

Кляйншток одобрительно потрепал мальчика по щеке, а «полезный еврей» спросил:

— Где ты учишься?

— В Немецкой школе, — тонким голоском ответил Курт, смущенный общим вниманием.

— В Тель-Авиве? — поинтересовался Кляйншток.

— Нет, — ответил Вайленд вместо сына. — Школа в Иерусалиме, и Курт ездит туда на поезде. Рад до чертиков. Правда, ты рад?

— Да, — быстро ответил Курт.

— Иди поиграй во дворе, — Вайленд ласково подтолкнул сына к двери и налил гостям еще шнапса.

Кляйншток с большим интересом слушал рассуждения Чечкиса о нелегальной иммиграции евреев в Палестину, о перспективах создания в ней еврейского государства и о необходимости установить связи с противниками Британии, в первую очередь — с Германией. Для начальника отдела сбыта этот Чечкис был поразительно хорошо осведомлен о планах сионистского руководства, о еврейской жизни в разных странах и вообще знал многое из того, о чем в газетах не пишут.

Когда Кляйншток предложил отвезти Чечкиса в Хайфу на своей машине, тот с радостью согласился. Пока они ехали, Кляйншток успел узнать, что его собеседник родился в Черновцах, окончил немецкую гимназию и «впитал сионизм с молоком матери». Слушая его болтовню, Кляйншток уловил, что, задавая невинные вопросы, Чечкис весьма профессионально его прощупывает. «Очень интересно! Похоже, герр Чечкис совсем не тот, за кого себя выдает?»

— Вы здесь с семьей? — спросил Чечкис.

— У меня нет семьи.

— Без семьи человеку одиноко. Приползешь домой после целого дня работы, а дома пусто.

— Да я, знаете ли, привык к холостяцкой жизни. Сам себе хозяин, никто тобой не командует.

— Вы, наверно, часто ездите по стране? — спросил Чечкис.

— Такая у меня работа. Если гора не идет к Магомету…

— Эх, если бы она только к Магомету не шла! — вздохнул Чечкис. — Но она и к Бенци Чечкису не идет. Вот мне и приходится много разъезжать.

— Проверяете урожай на плантациях?

— А как же! Я проверяю урожай — вы ищете покупателей велосипедов.

— Мне их не нужно искать: хороший немецкий велосипед хотят купить многие. Вы согласны?

— Конечно. Думаю, что не только велосипеды, все немецкие товары высокого качества. Представляете, какая тут была бы жизнь, если бы мандат на Палестину получили не англичане, а немцы?

— Один раз немцы тут уже побывали. Вместе с турками. Но дело кончилось не в нашу пользу. Думаете, сейчас немцам повезло бы больше?

— А вы как думаете?

— Я давно обратил внимание на странную привычку евреев отвечать вопросом на вопрос.

— Я думаю, герр Кляйншток, что у евреев с немцами общие интересы.

— Несомненно. Вы очень здравомыслящий человек. С вами приятно беседовать. Вот моя визитная карточка. Позвоните мне, пожалуйста.

Вернувшись домой, Кляйншток задернул шторы, надел пижаму, завел будильник, взял лист бумаги, написал донесение о встрече с Бенци Чечкисом, зашифровал его, сжег черновик и пошел чистить зубы.

В голове всплыли слова Чечкиса «Приползешь домой после целого дня работы, а дома пусто».

Кляйншток попросил Домета взять у Чечкиса интервью для «Аль-Кармель» об успешной деятельности «Немецкого храмового общества».

— Порасспросите его поподробнее о компании, а главное — о нем самом. И не стесняйтесь задавать любые вопросы: читатель падок на подробности.

Одновременно Кляйншток направил по следу Чечкиса недавно завербованного Маркуса Зоммера — немецкого еврея, работавшего в пресс-отделе Еврейского агентства.

Специалист по санскриту, владеющий шестью языками, Зоммер поставил крест на академической карьере с приходом к власти Гитлера. Мать Зоммера, еврейка, разошлась с отцом-немцем и отказалась уехать из Германии. Кляйншток встретил Зоммера в Тель-Авиве на музыкальном вечере и в перерыве, поговорив с ним, быстро понял, до чего тот тоскует по родной Германии. Кляйншток повздыхал с ним о доброй старой Германии и угостил ужином. Зоммер жаловался, что в Палестине он едва сводит концы с концами и Кляйншток пообещал ему долгосрочную ссуду, после чего отправил в Берлин донесение о вcтрече с Зоммером и с адресом его матери.

От Домета Кляйншток узнал, что на Кипре Чечкис работал в немецкой экспортно-импортной компании. Из Берлина пришло подтверждение этой информации с важным добавлением: глава компании — сотрудник службы безопасности СД, и Чечкис уже предлагал ему свои услуги, назвав себя «командиром ХАГАНЫ». Но на том дело и кончилось.

По просьбе Кляйнштока, Зоммер проверил, кто командир ХАГАНЫ, и сообщил, что тот носит другую фамилию. Однако Чечкиса там знают.

— В ХАГАНЕ есть разведотдел? — спросил Кляйншток.

— Насколько мне известно, есть.

— Мне нужен список сотрудников.

— Боюсь, что не смогу вам помочь.

— Почему?

— Меня убьют.

— А, если убьют вашу мать, вам будет легче?

Зоммер побледнел.

— Я… я постараюсь, но не ручаюсь за результат.

— А вы очень постарайтесь.

Списка Зоммер не достал.

Кляйншток решил, что на данном этапе достаточно того, что в ХАГАНЕ знают Чечкиса. А что он назвался главе фирмы «командиром», означает одно из двух: либо Чечкис работает в разведотделе, либо он — их агент, через которого командование ХАГАНЫ прощупывает возможность контактов с Германией. А вдруг это он и был у Шульца? Евреи враждуют с англичанами, следовательно, хотят стать союзниками Германии. Тем более что в Палестине уже скопилось много немецких евреев, занявших достаточно высокие посты в сионистском руководстве.

Кляйншток изложил свои рассуждения в очередном донесении и получил инструкции из Берлина.

Когда Чечкис позвонил, Кляйншток договорился с ним встретиться в Бахайских садах. Там стоял запах лимонных деревьев в цвету, а далеко внизу раскинулся Хайфский залив. Кляйншток подумал, что так, должно быть, выглядят райские кущи.

— Рай, не правда ли? — сказал Чечкис, будто читая его мысли.

— Так оно и должно быть: наверху — рай, внизу — ад, — ответил Кляйншток.

— Но в наших силах сделать этот ад более пригодным для жизни, а то и превратить в рай.

— Да уж не марксист ли вы? — деланно испугался Кляйншток.

— Боже упаси! У меня с Марксом коренное расхождение: он говорит «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а я говорю «Евреи всех стран, соединяйтесь!».

— Чем же вам может помочь в этом Германия?

— Тем, что отправит в Палестину немецких евреев.

— Отправит? Но ведь люди сами решают, куда им ехать. Разве можно решать за них?

— Еще как! Не хочу сейчас вдаваться в подробности, но евреи обязательно поедут в то место, куда будет разрешено вывезти капиталы.

— Пожалуй, в этом есть резон. А Германии от этого какая выгода?

— Большая. И обоюдная: немцы хотят, чтобы евреи уехали из Германии; мы хотим, чтобы они приехали в Палестину. За это мы готовы поделиться с немцами информацией об англичанах.

— А я чем могу помочь?

— Тем, что передадите мое предложение.

— Кому?

— Тем, кто в этом заинтересован. Герр Кляйншток, мы с вами, можно сказать, коллеги. — Чечкис сделал паузу. — Мы оба торгуем. Вы — велосипедами, я — апельсинами. Какая разница, чем торговать! Была бы прибыль.

14

На межведомственном совещании руководителей Абвера, СД и гестапо было решено, что делом Чечкиса займется СД, поскольку речь идет не о шпионаже, а о решении еврейского вопроса в Германии. В четвертом управлении СД дело передали в еврейскую секцию гауптшарфюреру Адольфу Эйхману, молодому флегматику с несколько перекошенным ртом. Раньше он работал в отделе борьбы с масонами и перевод в еврейскую секцию воспринял как повышение. Его начальник, инженер по профессии, путешественник по натуре и литератор по призванию, потомок обнищавших австрийских князей решил ввести нового сотрудника в курс дела и дал Эйхману прочитать «Еврейское государство» Теодора Герцля. Эйхман пришел в полный восторг, составил конспект и написал в отчете, что «в книге заключено настоящее решение еврейского вопроса». Затем он прочитал «Историю сионизма» Адольфа Бёма, начал изучать сионистское движение и купил учебник древнееврейского языка. Еще через несколько месяцев Эйхман уже читал коллегам лекции по сионизму.

Гауптшарфюреру Эйхману и было поручено принять приехавшего из Палестины Бенци Чечкиса.

Эйхман встретился с Чечкисом в гостинице «Цум Траубе» около зоопарка и пригласил его пообедать.

Наполнив бокалы, Эйхман предложил тост за встречу.

— Расскажите, герр Чечкис, что слышно в Палестине: что в киббуцах, как обстоят дела с еврейской иммиграцией, с арабским бунтом?

Чечкис подробно рассказывал. Эйхман внимательно слушал, а когда Чечкис закончил, задумчиво сказал:

— Будь я евреем, непременно стал бы таким же сионистом, как Герцль.

— Вы читали Герцля? — удивился Чечкис.

— Я прочел его «Еврейское государство». Решение еврейского вопроса, которое он предлагает, представляется мне идеальным: евреев всего мира надо отправить в Палестину и… — Эйхман чуть не сказал «никуда оттуда не выпускать». — С еврейскими мозгами она станет самым процветающим государством на Ближнем Востоке.

— Значит, вы нас поддерживаете? — спросил Чечкис.

— У нас с вами общий враг — Британия, и мы всецело на вашей стороне. Лучше иметь дело с европейцами, чем с аборигенами.

— Отрадно слышать, герр Эйхман. Мы были бы чрезвычайно рады вашему визиту в Палестину.

— Это что, приглашение? — спросил Эйхман, не показывая своей радости.

— Самое что ни на есть официальное. От имени организации, которую я представляю, — ответил Чечкис.

— Благодарю вас, герр Чечкис. Я непременно сообщу о нем начальству. А теперь, если не возражаете, перейдем к делу. Насколько мне известно, вы представляете ХАГАНУ.

Эйхман постарался произнести это название по-древнееврейски, и у него получилось что-то похожее.

— Совершенно верно, — подтвердил Чечкис.

Ближе к десерту в голове Эйхмана созрел отчет о встрече, который он представит вместе с полученным приглашением.

Отчет он представил начальнику отдела, штандартенфюреру Зиксу, бывшему декану экономического факультета Берлинского университета.

«Совершенно секретно.

Довожу до Вашего сведения, что еврей Чечкис Бенци занимает руководящую должность в разведотделе подпольной еврейской организации ХАГАНА (на древнееврейском — „оборона“), куда входят вооруженные формирования палестинских евреев. После того как агент Абвера вышел на вышепоименованного Чечкиса, было принято решение пригласить его в Берлин с целью завербовать в качестве агента гестапо. Чечкис свободно говорит по-немецки. Убежденный сионист, считает врагами еврейского народа всех, кто против создания в Палестине еврейского государства, а конкретно — против англичан, оккупировавших Палестину. Поэтому он готов сотрудничать с Германией при условии, что она снимет финансовые ограничения для еврейских эмигрантов в Палестину.

Расходы по оплате визита (билеты, проживание в гостинице, питание и пр.) вышеупомянутого еврея Чечкиса в Берлин взяло на себя Четвертое управление СД. По сообщению нашей агентуры, из Берлина Чечкис отправился в Париж, куда ХАГАНА послала его для сбора информации и откуда спешно отозвала в Палестину.

Гауптшарфюрер СС Эйхман».

Ознакомившись с отчетом Эйхмана, Зикc составил следующие рекомендации для главы СД и гестапо, обер-группенфюрера Гейдриха:

«1) Установить контакты с евреем Чечкисом для его вербовки в платные информаторы. 2) Возложить налаживание контактов с Чечкисом на гауптшарфюрера Эйхмана, получившего от него приглашение посетить Палестину. 3) Направить гауптшарфюрера Эйхмана в Палестину, а также дать ему сопровождающего. 4) Снабдить обоих журналистскими удостоверениями. 5) Арестовать в качестве заложников представителей ХАГАНЫ, находящихся в Германии, в целях обеспечения безопасности гауптшарфюрера Эйхмана и его сопровождающего на время их поездки в Палестину. 6) Получить от Чечкиса следующие планы: всех американских организаций, бойкотирующих Германию; Всемирной лиги борьбы с антисемитизмом; французской ассоциации „Все евреи — братья“. 7) Ознакомиться с планами по созданию еврейского государства в Палестине с целью помешать их осуществлению. 8) Дать Чечкису в обмен на полученную от него информацию следующие гарантии: а) еврейские организации Германии и гестапо заставят евреев, покидающих Германию, ехать только в Палестину; б) освободить всех евреев, арестованных в Германии по подозрению в причастности к деятельности ХАГАНЫ; в) оплачивать услуги Чечкиса из агентурного фонда.

Штандартенфюрер Зикc».

Прочитав отчет Эйхмана с приложенными к нему рекомендациями Зикса, Гейдрих санкционировал поездку гауптшарфюрера Адольфа Эйхмана и обершарфюрера Герберта Хагена в Палестину сроком на один месяц.

Эйхману и Хагену выдали документы, в которых они числились под своими фамилиями. Хаген — как студент факультета международных отношений Берлинского университета, а Эйхман — как журналист берлинской газеты. На расходы они получили в бухгалтерии по 1680 рейхсмарок и отправились в Палестину.

15

В арабской печати все чаще появлялась фамилия Азиза Домета, и на него начали обращать внимание мандатные власти. Наместник ознакомился с докладной запиской начальника арабского отдела «О провокационных материалах в газете „Аль-Кармель“» и дал указание начальнику отдела контрразведки проверить связи Домета с экстремистскими элементами среди арабов.

Майор Маккензи вынул из сейфа дело Домета, прочитал его и попросил секретаршу вызвать лейтенанта Брэдшоу. Тот явился.

— Послушайте, Брэдшоу. Тут наклевывается интересное дельце. Шекспира помните?

— Никак нет, сэр, давно не перечитывал.

— Я имею в виду агента под кличкой «Шекспир», — Маккензи едва удержался от смеха. — Ну, этого вашего араба. Как его…

— Азиза Домета, сэр. Хорошо помню. А что с ним случилось?

Майор вкратце рассказал Брэдшоу о журналистской деятельности Домета.

— Так вот, в его деле написано, что он хотел издавать газету, которая была бы под нашим контролем. Помните, что вы ему ответили?

— Никак нет, сэр.

— Вы ему ответили, что у нас на газету денег нет.

— А разве это не так, сэр?

— Конечно, так, но ответить нужно было, что этот вопрос следует урегулировать с Лондоном или еще что-нибудь в таком духе, и продолжать подкармливать его.

— Так точно, сэр. Он писал очень дельные обзоры о настроениях арабов.

— Вот видите. А теперь он пишет «очень дельные» статьи о настроениях арабов, и, как сказал наместник, второй такой антибританской газеты в Палестине нет. Где этот Домет раздобыл деньги на газету?

— Не могу знать, сэр. Когда я виделся с ним в последний раз, его уволили с работы, и он был беден как церковная мышь.

— Проверьте его связи с иерусалимским муфтием и с другими арабскими фанатиками. Пусть Барнс сделает для вас перевод самых примечательных редакторских колонок этого Домета и статей за его подписью. Дайте задание отделу наружного наблюдения сесть Домету на хвост и прощупать его связи.

Через неделю майор снова вызвал Брэдшоу.

— Что слышно с Дометом? Переводы прочитали?

— Так точно, сэр.

— К какому выводу пришли?

— Опасный материал подрывного характера, сэр. Не зря мы получали жалобы от евреев на то, что в «Аль-Кармель» печатаются «Протоколы сионских мудрецов». Евреи утверждают, что это — антисемитская фальшивка и что она призывает к погромам.

— Оставьте евреев, Брэдшоу, они всегда недовольны. Но так или иначе, а эта газета призывает избавиться от евреев, что в такое смутное время, как сейчас, чистейшее подстрекательство. А что установило наружное наблюдение за Дометом?

— Вот материалы, сэр. — Брэдшоу вынул из папки дюжину снимков и начал объяснять: — Это Домет на улице, это — с женой у магазина, это — со своими журналистами при выходе из редакции, это Домет просто стоит на улице…

— А это кто? — спросил майор, показав на мужчину среднего роста в светлом плаще, который шел в некотором отдалении за Дометом.

— Просто прохожий, сэр.

— Просто стоит, просто прохожий, что-то многовато таких «просто», — задумчиво произнес майор и отложил снимок в сторону. — Куда Домет ходил кроме редакции?

Брэдшоу раскрыл блокнот со своими записями.

— В банк (вложил деньги). В ресторан (обедал с вином). В магазин (купил пару перчаток и детскую куклу). Просто в жилой дом.

— Погодите, опять «просто»? Кто живет в этом «просто жилом доме»?

— Не могу знать, сэр. Наружка туда не входила, чтобы не засветиться. Наверно, дама, сэр. Амурные дела.

— Сколько раз за неделю он был в этом доме?

— Один раз.

— Если дама, то почему всего один раз? Прикажите сфотографировать всех жильцов и узнать, в какую квартиру ходил Домет и кто в ней живет.

Еще через неделю Брэдшоу доложил майору, что в квартире никто не живет, а снимает ее Эрвин Кляйншток, представитель немецкой фирмы по продаже велосипедов.

— Представитель немецкой фирмы? — Майор напрягся, как охотник, увидевший добычу.

— Так точно, сэр.

— Его сфотографировали?

— Разумеется, сэр.

— Где снимок?

Брэдшоу пробежал глазами по снимкам, лежащим перед майором, и протянул ему тот. на котором сфотографирован Кляйншток.

Майор взял снимок и сличил его с тем. который он отложил неделю назад. Человек в светлом плаще и был Кляйнштоком.

— В наших архивах он не значится?

— Никак нет, сэр. Но я послал запрос в Лондон и в наше посольство в Берлине.

— Хорошо. Что еще вам известно?

— Что кроме квартиры Кляйншток снимает контору, сэр, куда он почти не заходит. Там сидит его секретарша и занимается клиентами, а Кляйншток разъезжает по стране, посещает Немецкие колонии, несколько раз ездил и на Кипр, и в Берлин.

— Сколько времени длятся его встречи с Дометом?

— Не более двух часов.

— Кто еще приходит на эту квартиру кроме Домета?

— Двое молодых арабов, которые числятся в штате «Аль-Кармель».

— Журналисты?

— Не могу знать, сэр. Одного недавно видели в порту. Он фотографировал склады.

— Никому ни слова, Брэдшоу. Пока мы все не выясним, ни одна живая душа не должна ничего знать. Упаси вас Бог спугнуть всю эту банду.

16

Эйхман и Хаген доехали на поезде до румынского порта Констанца и там сели на пароход «Румыния», отплывавший в Хайфу.

Большую часть времени Эйхман оставался на верхней палубе, думая о том, как ему повезло: он один из всего отдела получил личное приглашение в такую экзотическую страну, как Палестина. Значит, он стал важным человеком. Никто уже не вспомнит, что он был каким-то там коммивояжером. Теперь его повысят в чине. Но для этого надо будет правильно составить отчет о поездке.

В Хайфе на пристани гостей из Германии уже ждал Домет, которого послал Кляйншток. Домет держал в руке немецкую газету. А невдалеке от него за сходящими по трапу пассажирами с рассеянным видом внимательно наблюдали переодетый в штатское лейтенант Брэдшоу и инспектор полиции.

Эйхман и Хаген сошли на берег и увидели человека с немецкой газетой. А Домет увидел двух мужчин в клетчатых шляпах и помахал им газетой. Эйхман шагнул к нему и чуть было привычно не вскинул правую руку, но в последнюю секунду опомнился.

— С приездом, господа! — негромко сказал Домет. — Наш общий друг попросил меня вас встретить.

Домет помог Эйхману и Хагену уложить чемоданы в такси, и они поехали в контору Кляйнштока. Брэдшоу с инспектором полиции последовали за ними.

Брэдшоу доложил майору Маккензи о прибытии двух иностранцев, скорее всего немцев, которые встретились с Дометом, и все трое отправились на такси в контору Кляйнштока.

На коротком совещании у наместника было решено выслать обоих немцев: если они — шпионы, и говорить не о чем; если нет, тоже хорошо: чем меньше немцев будет крутиться в Палестине, тем лучше. А действия мандатных властей не подлежат обжалованию: в стране чрезвычайное положение.

Водитель такси принес чемоданы. Кляйншток заплатил ему, и тот ушел.

— Азиз Домет. Выдающийся арабский драматург и главный редактор «Аль-Кармель» — самой влиятельной прогерманской газеты на всем Ближнем Востоке, — представил Кляйншток Домета и попросил его свозить гостей на Кармель, пусть посмотрят на Хайфу, а потом поехать с ними в Иерусалим.

— Когда мы встретимся с Чечкисом? — спросил Эйхман.

— Я с ним договорюсь, — ответил Кляйншток и попросил секретаршу принести бутылку коньяка.

Хаген похвалил немецкий язык Домета, а Эйхман начал рассказывать, каким замечательным было их морское путешествие. За коньяком разговор шел о всякой всячине, после чего Домет с гостями отправились на Кармель.

Эйхман никогда не был в горах, и на Кармеле у него перехватило дыхание. Какая панорама! А где-то внизу ползают жалкие людишки.

— Кто живет там внизу? — спросил он.

— Ближе к нам — христианский район, за ним мусульманский, А еще дальше — еврейский, — объяснил Домет.

— И сколько в Хайфе евреев? — поинтересовался Эйхман.

— Чуть ли не половина города.

— Как много евреев живет в разных странах! — удивился Хаген.

Домет хотел что-то сказать, но не успел: их окружил наряд полиции под командованием офицера.

— Ваши документы, господа, — сказал офицер.

— В чем дело? — спросил Эйхман по-немецки.

— Не волнуйтесь, обычная проверка документов, — успокоил его Домет и обратился к офицеру по-английски: — Господин офицер, это — туристы. Они только что приехали в Палестину.

— А вы кто такой? — спросил офицер. — Ваши документы.

— Я — житель Хайфы, редактор газеты. Вот мои документы. Меня тут все знают. Я показываю этим господам город. Вы наверняка обознались.

— Не обознался, — отрезал офицер.

Он проверил документы у всех троих.

— Все будет в порядке, — быстро сказал Домет по-немецки Эйхману и Хагену.

— Говорить только по-английски, — приказал офицер и вернул Домету его документы. — Вы свободны, а эти двое на основании закона о чрезвычайном положении в двадцать четыре часа должны покинуть страну.

— Но почему? — спросил Домет.

— Я же сказал, по закону о чрезвычайном положении. — И офицер приказал полицейским увезти немцев.

Домет перевел Эйхману и Хагену приказ офицера.

— А наши чемоданы? — заволновался Эйхман. — Наши вещи!

Домет спросил офицера, куда привезти чемоданы.

— На пристань, — бросил, уходя, офицер.

— А когда отплытие? — спросил Домет.

— Скоро, — не оборачиваясь, ответил офицер.

Домет привез на пристань чемоданы. Увидев под конвоем Эйхмана и Хагена, он закричал полицейским по-английски:

— Вот их чемоданы!

Конвой остановился. Офицер жестом велел открыть чемоданы, немцы поняли и открыли. Небрежно перебрав пижамы, сорочки, носки и нижнее белье, он показал, что можно взять.

Как только Эйхмана и Хагена увели, Домет бросился звонить Кляйнштоку.

x x x

Весь визит Эйхмана и Хагена в Палестину продолжался шесть часов. Их посадили на пароход, отплывавший через час, который на следующий день причалил в Александрии. Они были не на шутку расстроены: миссия провалилась! Как будто проклятых англичан кто-то предупредив!

На пароходе немцы познакомились с египетским адвокатом, который, к счастью, говорил на немецком. Он предложил им остановиться в его доме, и они с радостью приняли приглашение.

Первым делом по приезде в Александрию Эйхман с Хагеном отправились в английское консульство и попытались добиться пересмотра решения мандатных властей Палестины об их депортации. Но в консульстве им сказали, что решение пересмотру не подлежит.

Тогда они решили поездом выехать в Каир. Через три дня они приехали в Каир, остановились в итальянской гостинице «Норанди» и договорились о встрече с агентом немецкой разведки, работавшим в Каире под видом сотрудника Немецкого информационного бюро. Через него Эйхман и Хаген передали Кляйнштоку, чтобы Чечкис срочно прибыл в Каир.

Чечкис приехал через два дня. Встречу назначили в кафе «Гроппи».

— А как же мы будем сидеть за одним столом с евреем? — спросил осторожный Хаген. — Ведь Нюрнбергские законы это запрещают.

— Нюрнбергские законы действуют только на территории рейха, — ответил Эйхман, — а мы за границей. Это раз. Мы при исполнении специального задания. Это два. Так что у нас есть право в случае необходимости преступать закон.

Обершарфюрер Хаген успокоился.

— А вот и он, — тихо сказал Эйхман, кивнув в сторону входа.

После взаимных приветствий Чечкис извинился за действия мандатных властей и заверил, что ХАГАНА не имеет никакого отношения к получившемуся скандалу.

— Мы в этом не сомневаемся, — сказал Эйхман. — Нам известно, что вы враждуете с англичанами.

Чечкис начал с вопроса о еврейской эмиграции из Германии, который его больше всего интересовал. Между властями нацистской Германии и Еврейским агентством уже было подписано соглашение, по которому иммигрант из Германии имел право перевести свои капиталы в Палестину только в виде немецких товаров и по прибытии туда получить за них английские фунты, что привело к промышленному расцвету ишува. Казалось бы, лучше быть не может, но вопрос упирался в то, что американское еврейство вылезало из кожи, чтобы добиться бойкота немецких товаров, а Палестина была ими забита.

Поэтому Чечкис предложил другие условия выезда евреев из Германии: ежегодная квота составит пятьдесят тысяч евреев, у которых есть собственность на сумму не менее тысячи английских фунтов, и они смогут иммигрировать в Палестину без специального разрешения мандатных властей или сертификата.

— Еврей с тысячью фунтами в кармане считается «капиталистом» и автоматически получает заветный сертификат, — пояснил Чечкис.

Хаген сказал, что они не уполномочены решать такие вопросы и передадут предложение герра Чечкиса по инстанции.

Далее Чечкис предложил открыть на территории Германии тренировочные лагеря для еврейской молодежи, которая будет в них проходить необходимую подготовку перед иммиграцией в Палестину, и авансом сообщил Эйхману и Хагену важную информацию:

Всемирный панисламский конгресс, который собирается в Берлине, непосредственно связан с просоветскими арабскими лидерами. И что вас особенно заинтересует, — Чечкис прищелкнул языком, — так это мощный радиопередатчик, вещающий на Германию. Немецкие коммунисты установили его на грузовике, курсирующем во время трансляции вдоль границы Германии с Люксембургом.

Хаген и Эйхман переглянулись.

— Это в самом деле очень важная информация, герр Чечкис, — сказал Хаген.

— Поэтому, — продолжил Эйхман, — вам полагается за хорошую работу пятнадцать фунтов в месяц. Будете их получать от нашего человека в Палестине, а пока, — Эйхман достал деньги, — напишите, пожалуйста, расписку. Вот бумага и ручка.

— Спасибо, у меня есть и бумага, и ручка, — сказал Чечкис, пересчитав деньги.

Эйхман аккуратно сложил расписку и убрал в бумажник.

Они распрощались. Чечкис торопился вернуться в Палестину, а Хаген с Эйхманом — в гостиницу, где Эйхман по свежим следам записал подробности беседы с Чечкисом и составил отчет о поездке в Палестину, в котором, в частности, написал:

«Предложения Чечкиса об увеличении еврейской эмиграции из Германии в Палестину мы считаем неприемлемыми по следующим причинам: 1) Германия не заинтересована в переводе еврейских капиталов за границу. 2) Ежегодная эмиграция пятидесяти тысяч евреев будет способствовать созданию в Палестине еврейского государства, что противоречит нашим интересам. 3) Вывоз немецких товаров в Палестину приведет к сокращению притока валюты в Третий рейх и продлит срок действия соглашения с Еврейским агентством об эмиграции евреев, которое так горячо поддерживает Министерство экономики рейха и против которого мы боремся. 4) Тем не менее мы сочли разумным поощрить Чечкиса передавать нам информацию и с этой целью выдали ему пятнадцать фунтов. Расписка прилагается».

17

Майор Маккензи рассматривал фотоснимки, сделанные в хайфском порту, а лейтенант Брэдшоу молча сидел напротив него.

— Ваш Шекспир долго был в конторе Кляйнштока? — спросил майор.

— Никак нет, сэр. Минут пятнадцать, не больше. И вышел оттуда с этими двумя немцами.

— Куда он их повез?

— На Кармель, сэр. Показывал им Хайфу.

— А Кляйншток остался в конторе?

— Так точно, сэр.

— К нему кто-нибудь приходил?

— Никак нет, сэр.

— Что показала проверка его связей?

— Наружна сообщила, что Кляйншток несколько раз встречался вот с этим человеком, — Брэдшоу достал из папки фотографию.

Майор долго рассматривал снимок, хмурил брови и наконец посмотрел на Брэдшоу.

— Но тут же ни черта нельзя разобрать!

— Было темно, сэр. А вспышка… Сами понимаете.

— Хотя бы узнали, кто это?

— Так точно, сэр. Начальник отдела сбыта компании «Немецкое храмовое общество» Бенцион Чечкис.

— И что он сбывает?

— Апельсины, сэр.

— А заодно и военные тайны? Он числится у нас в картотеке?

— Никак нет, сэр.

— Проверьте его. Я хочу знать о нем все до мельчайших подробностей. С кем встречался Кляйншток после высылки гостей?

— Два раза — с немецким консулом. Один раз — с Дометом на явочной квартире и один раз — с Маркусом Зоммером из Еврейского агентства.

— Это еще кто такой?

— Специалист по санскриту, сэр.

— Кляйншток собирается зашифровывать свои донесения на санскрите?

— Не могу знать, сэр.

— Проверьте этого Зоммера немедленно.

— Слушаюсь, сэр.

— И вот еще что. Прощупайте хорошенько Домета. Даю вам три дня.

— Слушаюсь, сэр.

С Дометом Брэдшоу чуть не столкнулся в дверях почты.

— Бог мой, какая встреча! Господин Домет?

— Мистер Томпсон? — обрадовался Домет. — Какими судьбами?

— Работа вынуждает. Продолжаю мои исследования, в которых вы мне когда-то так помогли. Правда, сейчас все стало намного труднее из-за беспорядков. Как поживаете? Как ваши пьесы?

— На пьесы у меня давно нет времени. Я издаю газету.

— Я ее читал.

— Уже успели?

— Конечно. Может, посидим, как когда-то, в кафе?

— С удовольствием.

Мистер Томпсон мало изменился. Как и его привычки: к кофе опять заказал коньяк. Он расхваливал «Аль-Кармель», которая под стать самым крупным европейским газетам.

Домет был на седьмом небе. Его особенно обрадовало, что в отличие от капитана Перкинса мистер Томпсон не упомянул «Трумпельдора».

— Видно, что вы пользуетесь серьезными источниками, мистер Домет. Это особенно важно для тех, кто хочет разобраться в нынешнем положении.

— Мне очень лестно слышать ваше компетентное мнение, мистер Томпсон. Я стараюсь досконально анализировать события…

— У вас это хорошо получается. С большим интересом прочел вашу статью, где вы пишете: «Одной рукой Англия вместе с Францией борется против милитаризации Германии, а другой — тайком от Франции позволяет Германии восстанавливать ее военный флот». Появись такая статья в «Таймс», в парламенте поднялся бы шум. А как на нее отреагировали здесь?

— Мне звонили от наместника. Пытались выяснить, от кого я получил такую информацию.

— И от кого же вы ее получили?

— Вам, дорогой мистер Томпсон, я могу похвастаться, что мои немецкие источники не хуже, а то и лучше английских.

— А вы не опасаетесь, что можете на этом пострадать?

— Каким образом? Разве я нарушаю закон?

— Нет, но мандатные власти могут решить высылать всех, кто связан с немцами. Между прочим, мне говорили, что совсем недавно они уже выслали двух немцев. Ваша газета об этом не писала?

— У нас была заметка, но ее не пропустила цензура.

— Да, с цензурой шутки плохи, она мне тоже кровь попортила. Работаешь, работаешь, а как публиковать — цензура тут как тут. Даже ваши замечательные обзоры я не смог процитировать из-за цензуры. Еще по чашечке кофе?

— Благодарю, к сожалению, тороплюсь в редакцию.

— Было очень приятно с вами встретиться.

— Мне тоже.

— Надеюсь, мы еще встретимся.

— Непременно. Всего доброго.

Выйдя на улицу, Домет позвонил по телефону-автомату Кляйнштоку, сказал, что едет к нему, взял такси и назвал шоферу адрес.

Брэдшоу тоже сел в машину и поехал следом за Дометом. Как только Домет вошел в дом, Брэдшоу развернулся и поехал в отделение контрразведки в Нижнем городе. Дежурный сержант впустил его в комнату с телефоном, а сам вышел.

— Господин майор? Это — Брэдшоу.

— Слушаю вас.

— Я только что беседовал с Дометом. Сразу после беседы он отправился на явочную квартиру.

— Как прошла беседа?

— Мне показалось, что к концу он забеспокоился.

— Сядьте ему на хвост и не спускайте с него глаз. А что там этот… как его? Специалист по санскриту.

— Ничего особенного, сэр. Интеллигентская размазня.

— О нем не забудьте написать в отчете. А с Дометом вы договорились о новой встрече?

— Нет, сэр. А разве нужно было?

— Нет. Жду вас завтра в девять.

— Слушаюсь, сэр.

Рассказ Домета о встрече с Томпсоном встревожил Кляйнштока.

— Это — тот самый Томпсон, о котором вы мне рассказывали?

— Тот самый. Я сразу его узнал. И он — меня.

— Говорите, вы случайно столкнулись с ним на почте?

— Да.

— А что его интересовало?

— В основном моя газета. Меня насторожило, что он спросил, знаю ли я о недавней высылке двух немцев.

— И что вы сказали?

— Что у нас была об этом заметка, которую не пропустила цензура.

— А он?

— Пожаловался, что у него тоже были нелады с цензурой.

— Дальше.

— Это все.

— Все?

— Да. Что вы об этом думаете?

— Думаю, что сюда вам больше приходить нельзя. Я вас сам найду.

18

Майор Маккензи вытер платком блестящую лысину и налил из графина воды.

— Брэдшоу, вы знаете, кто такой Бенцион Чечкис?

— Начальник отдела по сбыту апельсинов.

— Прочтите агентурное донесение, — майор протянул Брэдшоу листок бумаги с двумя абзацами рукописного текста.

Кончив читать, Брэдшоу молча посмотрел на майора.

— А вы говорите, апельсины. Разведотдел ХАГАНЫ, — майор убрал донесение в папку. — Евреи уже спелись с немцами. Вы себе представляете, чем это пахнет? Страшно подумать, какую информацию этот Чечкис успел передать в Берлин. Но это еще не все. Чечкис встретился в Каире с высланными немцами. Наш каирский агент видел, как они ему дали деньги. Он у них на жалованье состоит!

Майор снова вытер лысину.

— А где сейчас Кляйншток?

— Выехал на Кипр, сэр.

— Ну, что ж, оно и к лучшему. Распорядитесь, чтобы обратно его не впустили.

— А что с Дометом? Арестуем?

— Ни в коем случае. Слишком много шума. Домет — известная фигура. Вызовите его повесткой и поставьте ультиматум: либо он в двадцать четыре часа покинет Палестину, либо его будут судить как шпиона.

— А Чечкис, сэр? Как быть с ним?

— Из разведчиков ХАГАНЫ все равно ничего не выбить, я их знаю. Пусть исчезнет.

— Совсем?

— Да. Свалим на арабов.

— А эти двое арабов, агенты Кляйнштока, которые числятся в штате Аль-Кармель? Что с ними?

— Тоже убрать. Свалим на евреев.

— Остался еще Маркус Зоммер, сэр. Я о нем написал.

— A-а, санскрит. Черт с ним. Оставьте его. Похоже, в самом деле размазня.

х х х

Карим и Саид не знали, что делать: Кляйншток куда-то исчез, не заплатив им, его контора закрыта, на явочной квартире никто не отвечает на звонки, а у них остались снимки английской военной базы, номера дислоцированных там частей и другие материалы для Кляйнштока.

— Что предлагаешь? — спросил Саид Карима.

— Отсидимся у моей родни в деревне, — предложил Карим, и они начали собирать вещи.

Они взяли все материалы, забрались в замызганную, полуразбитую машину, которую им дал Кляйншток, и выехали из города. Сидевший за рулем Карим закурил, а Саид задремал.

На дороге было пусто, поэтому звук догонявшей их черной машины показался особенно громким. Машина пошла на обгон. Карим машинально обернулся и увидел направленный на него пистолет. Саид так и не проснулся.

Через час проезжавший мимо рейсовый автобус остановился у догоравшей машины, рядом с которой лежали два трупа.

x x x

Бенци Чечкис свернул за угол и вышел на пустырь. Новой партии оружия из Европы все еще нет. Надо позаботиться, чтобы в Хайфе не получилось, как во время разгрузки в Яффо, когда из бочек «с цементом» на пристань посыпались винтовки. Головотяпы!

— Бенцион Чечкис? — спросил незнакомый голос, осветив его фонариком.

— Да. В чем дело?

Первый выстрел Чечкис еще услышал, второй нет.

Через день в «Палестайн пост» появилась небольшая заметка «Новая жертва арабских бандитов». В ней сообщалось, что один из сотрудников компании «Немецкое храмовое общество» найден в Хайфе на пустыре мертвым с двумя огнестрельными ранениями.

x x x

— Азиз, от кого тебе письмо? — спросила Адель, вынув из почтового ящика коричневый конверт.

Домет посмотрел на него и вздрогнул. CID[16].

— Не письмо, а повестка, — упавшим голосом ответил он.

— Откуда?

— Э-э-э… из налогового ведомства.

— Ты запоздал с уплатой налогов?

— Да нет.

— Так чего же они от тебя хотят?

— Бюрократы. Опять к чему-нибудь придерутся.

Открыв дверь в кабинет, указанный в повестке, Домет оторопел: за столом в лейтенантской форме сидел мистер Томпсон!

Домет открыл рот, но не смог выговорить ни слова.

— Садитесь, мистер Домет, — сказал лейтенант.

— Мистер Томпсон…

— Не мистер Томпсон, а мистер Брэдшоу. Лейтенант английской контрразведки.

У Домета подкосились ноги, и он опустился на стул.

— Воды? — спросил Брэдшоу.

— Если можно.

Брэдшоу протянул Домету стакан воды, и Домет жадно ее выпил.

— Расскажите подробно о шпионской сети, в которой вы состоите.

— Се…ти? Какой сети? Я ничего не знаю.

— Зато мы знаем все. Герр Кляйншток вовремя удрал, а вы попались.

— Какой Кляйншток? Я не знаю никакого Кляйнштока.

— Хватит, Домет, — сказал Брэдшоу, выкладывая на стол фотографии, сделанные наружкой. — Мы за вами давно следим. Вот, — показал ему снимки Брэдшоу, не выпуская их из рук. — Тут вы идете на явочную квартиру Кляйнштока, тут вы с ним уже на улице… Еще что-нибудь нужно?

— Воды, — выдохнул Домет.

Брэдшоу налил ему еще воды.

— Кто дал вам денег на газету? Кляйншток?

— Да.

— С кем вы встречались по его поручению?

Домет пожал плечами.

— Не помню фамилии. Кажется, с каким-то Чучкесом.

— Не с Чучкесом, а Чечкисом. С Бенционом Чечкисом из компании «Немецкое храмовое общество».

— Да. С ним.

— Зачем?

— Кляйншток велел о нем все разузнать.

— Значит, так. Напишите подробно, как вы познакомились с Кляйнштоком и обо всем, что было после знакомства.

Вскоре лейтенант Брэдшоу забрал у Домета десяток листов, исписанных убористым почерком с обеих сторон.

— У вас ровно двадцать четыре часа, чтобы убраться из Палестины. Никому ни слова о нашем разговоре. Проболтаетесь — сами знаете, чем это кончится. Поэтому ближайшим автобусом — в Бейрут, и чтобы духу вашего здесь не было.

Домет выскочил от Брэдшоу как ошпаренный, влетел домой, наврал Адели, что дядя при смерти, поэтому он срочно должен выехать к нему в Бейрут, собрал чемодан, чмокнул Адель, поцеловал Гизеллу и помчался в банк. Снял со счета все деньги и побежал попрощаться с матерью. Обнимая ее, шепнул на ухо, что едет не в Бейрут, а в Берлин. От матери заскочил в редакцию, передал все полномочия своему заместителю, сказал, что срочно уезжает к умирающему дяде, примчался на автовокзал, положил чемодан в багажное отделение автобуса «Хайфа-Бейрут» и сел на свое место.

Он с трудом сдержался, чтобы не обернуться, когда Хайфа осталась позади.

х х х

Майор Маккензи получил орден «За заслуги», а лейтенант Брэдшоу — чин капитана.

Часть третья

1

Приехав в Берлин, Домет прямо с вокзала отправился к майору Гробе по адресу, который тот ему дал в Багдаде. Дверь открыла пожилая горничная в белой кружевной наколке.

— Доложите, «Азиз Домет из Палестины».

Горничная с интересом посмотрела на гостя и ушла в дальние комнаты. Домет осмотрелся. Широкая прихожая, как в хороших старых домах, высокие потолки, длинный коридор. Немного пахнет мастикой. Наверно, недавно натирали паркет. Блестит, как зеркало. На вешалке висит мужское пальто. Рядом стоят зонты. На полу — ковер, явно привезенный с Востока. Женского пальто на вешалке нет. Видимо, майор живет один.

Послышались твердые шаги майора Гробы, и он появился перед Дометом в стеганом бордовом халате с атласным воротником шалью, отороченным крученым шелковым шнуром и подпоясанным таким же шнуром с кистями. Знакомые усы, пенсне, выбритое до синевы лицо, разве что волосы заметно побелели и спина немного ссутулилась.

— Ну, здравствуйте, Домет, — спокойно сказал майор Гроба, пожав ему руку, будто они вчера виделись. — У вас просто чутье на то, когда со мной встречаться. И тогда в Хайфе, и сейчас в Берлине — прямо в цель. Магда! — крикнул он горничной. — Принесите нам кофе в кабинет.

Гроба показал Домету на глубокое черное кресло дорогой кожи, а сам сел за большой письменный стол.

На столе — чернильный прибор из начищенной до золотого блеска меди и рядом такое же пресс-папье, стоят фотографии в рамках, разбросаны бумаги, горит лампа со стеклянным абажуром. Над столом — картины с батальными сценами, портрет кайзера, портрет фюрера, много старинных кинжалов, сабель и пистолетов — сувениры с базаров Дамаска и Константинополя. Шкафы с книгами до потолка. В одном на полке лежит синяя бархатная подушечка с двумя тускло поблескивающими Железными крестами. На окнах — тяжелые гардины.

Гроба погасил настольную лампу, зажег люстру и убрал в ящик бумаги.

— Как у вас уютно, герр майор! — сказал Домет после того, как горничная внесла на подносе серебряный кофейник, чашечки китайского фарфора и вазочку с печеньем, накрытую белоснежной салфеткой. Налив кофе, она поклонилась и вышла.

— В этом доме жил еще мой дед, — Гроба отпил кофе. — Три поколения нашей семьи служили Германии верой и правдой — раньше на полях сражений, а теперь… — Гроба чуть понизил голос, — на полях другого рода. Вы помните, что я сказал вам в Багдаде, когда мы прощались?

— Помню, герр майор. Что когда мы, то есть вы придете к власти, для меня найдется работа.

— Точно. Теперь мы пришли к власти, и я стал заместителем начальника ближневосточного отдела Министерства иностранных дел.

— Поздравляю вас, герр майор. Это — очень высокий пост.

— Тем более что начальник отдела часто и подолгу болеет и все обязанности фактически лежат на мне. Вот у меня и для вас есть работа.

У Домета екнуло сердце, а майор продолжал:

— Мы с вами знакомы с войны, вы показали себя образцовым солдатом, преданным Германии. Меня назначили на этот пост недавно, и мне очень нужен свой человек, на которого я могу положиться. Мы хорошо поработали с вами в Дамаске и в Багдаде, пришло время поработать в Берлине. Надеюсь, вы понимаете, какая это честь.

— Так точно, герр майор!

— Мне всегда нравилось в вас умение сразу улавливать суть дела. Итак, мне нужен референт. Вы будете моим личным референтом, и я включу вас в штат министерства. У вас будут, в общем, те же обязанности, что и в Багдаде: ежедневно готовить мне обзор арабской и английской прессы в Палестине, а еженедельно — обзор прессы всех других арабских стран. Древнееврейский вы тоже знаете?

— Никак нет, герр майор. Но, если мне дадут время…

— Времени у вас нет, но ничего страшного. Евреями займутся другие. Будете составлять досье на всех заметных лиц, которые появляются в газетах. Обращайте особое внимание на отношение арабских стран к нашей внутренней и внешней политике. Кроме того, будете помогать мне в составлении отчетов и докладных записок. Пожалуй, пока все. Вы уже нашли себе квартиру?

— Еще нет, я к вам прямо с вокзала.

— Ну, тогда устраивайтесь и завтра утром приезжайте на работу. Зайдем с вами в отдел кадров. Вот вам моя новая визитная карточка.

Домет встал и приложил руку к груди:

— Герр майор, вы даже не представляете себе…

— Все я себе представляю. Вы — хороший работник, Домет, и вы мне нужны. До встречи.

2

Коротконогий человек в белом фартуке, в вязаной шапочке и в перчатках без пальцев вынул из кармана флягу, приложился к ней и закричал на всю улицу:

— Каштаны! Жареные каштаны!

Мимо прошуршал полупустой автобус, из которого безразлично смотрели редкие пассажиры.

С утра над Берлином прошел дождь, и ветер немного утих. Стало теплее. Но у Домета все равно мерзли руки. Он сунул их в карманы пальто и ускорил шаг, старательно огибая лужи. Проходя мимо букинистического магазина, он зашел в него и, прежде чем порыться в книгах, окинул беглым взглядом посетителей. Старушка, офицер, в другом конце магазина, боком к нему, молодая женщина. Домету почудилось что-то знакомое, и он машинально сделал несколько шагов к ней. Женщина листала книгу, не обращая ни на кого внимания. Старенькое демисезонное пальто. Старенький берет. Из-под него выбивались рыжие волосы. Домет подошел ближе. Не может быть! Он кашлянул, но женщина была погружена в книгу.

— Простите… — он приподнял шляпу.

Женщина резко обернулась.

Домет едва удержался на ногах.

— Лина!

— Боже мой, кого я вижу! Азиз! — Лина тоже застыла.

«Как она похорошела! Из глаз исчезла колючесть. Выражение лица стало мягче. А большой рот все так же вызывающе манит».

— Уж очень пристально вы меня разглядываете, Азиз. Я постарела?

— Что вы! Вы стали в сто раз красивей.

Он наклонился к ее руке, и она ее не отдернула.

Не кожа, а прохладный бархат!

— А вы все-таки изменились, Лина: позволяете поцеловать вам руку. Это уже не филистерство?

— Не ехидничайте, Азиз. Мы все меняемся. Вы тоже изменились. Пополнели. Но вам это идет. Солидный мужчина. Что вы делаете в Берлине?

— Работаю в Министерстве иностранных дел.

— Ну и ну! Завидую. Вы, что же, и гражданство получили?

— Еще нет, но надеюсь. А вы что делаете?

— Да так, что придется.

— Чего же мы тут стоим, — спохватился Домет, — давайте пойдем в ресторан ради такой встречи.

— К сожалению, сегодня я занята. А вот завтра можем пойти в «Калинку». Вы знаете, где это?

— Да, я там один раз был. Отличный казачий хор.

— Что-что, а петь казаки умеют. Так завтра в семь часов.

— Лина… — Домет взял ее за руку. — Не загляни я в магазин, я так никогда и не нашел бы вас.

— А вы меня искали?

— Искал.

— Ну что ж, — Лина улыбнулась и осторожно высвободила руку. — Тогда до завтра.

Она ушла не оборачиваясь. Даже пальто не могло скрыть ее гибкой фигуры.

Только потеряв Лину из виду, Домет подумал, какой он дурак: не взял у нее ни адреса, ни телефона. Но ведь она его не обманет.

Всю ночь он ворочался с боку на бок и уже под утро увидел во сне старуху гадалку из Багдада. Проснувшись, он вспомнил, что старуха предсказала ему несчастную любовь.

До семи вечера была целая вечность. На работе он был сам не свой. Перевод статьи, который обычно занимал у него час, занял чуть ли не полдня, лицо расползалось в дурацкой улыбке при одной мысли, что сегодня вечером он снова поцелует ее руку. А может, и не только руку?

Домет явился в «Калинку» до семи, но Лина уже сидела за столиком, и не одна. Рядом с ней сидел невысокий мужчина из тех, которые в любом возрасте остаются мальчиками. Раньше всего бросалась в глаза его феска цвета спелой вишни. В «Калинке» она выглядела, как клякса на чистом листе бумаги.

Домет с большим трудом взял себя в руки: мало того что Лина привела на свидание с ним мужчину, так еще и в феске.

Домет подошел к столику.

— Добрый вечер! — обратился он только к Лине.

Она была обворожительна в вечернем платье с открытой спиной, хотя оно и знавало лучшие времена. Рыжая копна, собранная в узел на макушке, походила на корону.

— Азиз! — Лина протянула ему руку, а потом перевела взгляд на своего спутника. — Я хочу вас познакомить. Азиз Домет. Ассад-бей.

Рука Ассад-бея была вялой, как и его улыбка.

— Очень приятно, — сказал Домет.

— И мне.

Голос Ассад-бея тоже был каким-то ломающимся, как у мальчиков в переходном возрасте.

— Мы заказали пельмени, — радостно сказала Лина. — Вы не против?

«„Мы“: значит, они пришли вдвоем, а не встретились тут случайно».

— Пельмени? Что это такое? — спросил Домет.

— Русское национальное блюдо, — с той же вялой улыбкой ответил Ассад-бей.

Некоторое время все трое молчали.

На сцену вышел казачий хор: крепко сложенные усачи в алых рубахах, в синих галифе и до блеска начищенных сапогах. Несколько переборов гитары, и в зал полилась негромкая печальная песня, начатая тенорами и подхваченная басами.

Домет перевел взгляд на Лину. Она смотрела на Ассад-бея, и было ясно, что она ничего не слышит, кроме той песни, которая звучит в ней самой.

Ассад-бей смотрел не на Лину, а на зал, лениво поигрывая янтарными четками.

У него были правильные черты лица, темные глаза, густые брови, небольшой нос, бледные губы и подбородок с ямочкой. Домет с удовольствием заметил, что уши у него немного оттопырены. Что-то в его облике было несуразное. Феска! На араба Ассад-бей уж никак не походил.

— Под пельмени у русских принято пить водку, — Лина положила Домету руку на плечо и шепнула на ухо: — Помните, как мы пили водку?

— А как же герр Ассад? — вздрогнув, спросил Домет. — Разве мы будем пить без него?

— Ну почему же? — удивился Ассад-бей. — И пить, и есть будем вместе. И прошу вас, без «герр». Зовите меня просто Ассад, как меня зовут все друзья.

— А вы выпейте на брудершафт, — предложила Лина.

— Ну нет, — Домет попытался сделать хорошую мину, — я не умею так быстро переходить на «ты». Я долго привыкаю к людям.

— А я быстро, — сказал Ассад-бей, наливая водку из запотевшего графинчика.

Все чокнулись.

Первой опрокинула свою рюмку Лина, за ней — Ассад-бей.

«Он играет в араба. Он — переодетый европеец. Может, это шутка?»

Домет сделал глоток, поставил рюмку и принялся за пельмени.

Положив на стол салфетку и четки, Ассад-бей извинился и вышел из зала.

Домет повернулся к Лине, но она закрыла ему рот указательным пальцем. Он поцеловал его.

— Скажите мне только, кто это, — он показал на стул Ассад-бея.

— Ассад-бей, — совершенно серьезно ответила Лина.

— «Ассад» по-арабски — лев.

— Лев и есть его настоящее имя. Точнее, Левушка. Это — ласкательное от «Лев».

Воспользовавшись отсутствием Ассад-бея, Домет быстро записал телефон Лины и дал ей свой.

В наступившей тишине Домет положил на тарелку еще пельменей, но почувствовал, что у него пропал аппетит.

Вернувшись, Ассад-бей предложил тост за Лину. Она расплылась в счастливой улыбке.

— За женщин, которые могут заменить родину, — добавил Ассад-бей, глядя на Домета так, будто знал какую-то его тайну.

— Хорошо сказано, — прищурился Домет, чувствуя, что Ассад-бей опьянел. — Но разве родину можно заменить?

— Можно. Особенно, если ее у вас нет. Вот ваша родина где?

— В Палестине.

— О-о-о! Палестина! Вам повезло. А моя родина — весь мир. — Ассад широко раскинул руки и при этом чуть не упал со стула.

— Левушка! — Лина схватила его за руку, но он грубо ее оттолкнул.

— Подожди! Не перебивай. Я всюду свой: с арабами — я араб, с русскими — русский, с немцами — немец… Чего вы переглядываетесь? — спросил он Лину.

— Мы с Азизом когда-то уже рассуждали на эту тему, — ответила она, — и пришли к выводу, что мы оба всюду чужие. Белые вороны.

— Вы — вороны, а я…

— Павлин, Левушка, — Лина обняла его за плечи.

«Не павлин, а попугай».

— Левушка, по-моему, нам пора домой, — сказала Лина.

Ассад-бей потребовал счет, но Домет настаивал на том, что платить будет он.

— То есть как? — возразил Ассад-бей. — Вы же мой гость.

— Извините, я пришел не в гости и не знал, что нас будет трое, — Домет сделал вид, что не видит укоряющего взгляда Лины.

Наутро, узнав по номеру телефона адрес Лины, Домет послал ей хризантемы, приколов записку: «Ваша ворона».

Вечером Лина позвонила. Голос в трубке звучал чуть хрипло, но это только придавало ему особую прелесть.

— Ах, Азиз, вы — чудо. Я так рада, что мы снова встретились. Вы очень понравились Левушке.

— А он мне — нисколько.

— Не злитесь, Азиз. Вы его совсем не знаете. Он — умный человек и гениальный писатель. Можете мне поверить. Вчера он просто был не в форме. До ресторана мы немного повздорили.

— Вы все это при нем говорите?

— Вы что, решили, что мы вместе живем? — тихо засмеялась Лина.

— А разве нет? — облегченно выдохнул Домет.

— Конечно, нет. У него — своя квартира, у меня — своя. Вот приедете в гости, увидите.

Домет забыл об Ассад-бее.

— Вы меня приглашаете? Прямо сейчас?

— Нет, сейчас уже поздно. Но мы же еще увидимся. Хотите, в субботу пойдем в зоопарк?

— Опять втроем?

— Нет, вдвоем. Левушка говорит, что люди его интересуют больше, чем звери. А вас?

— Меня интересуете вы.

— Я польщена.

— Я не шучу.

— Я тоже. Так до субботы.

x x x

В знаменитом берлинском зоопарке Домет был впервые. Народу полно. Люди пришли целыми семьями. Но зверям не мешают. Звери чувствуют себя вольготно и в больших, открытых вольерах, и на искусственных горках и скалах. В заводи под ивами, как бревна, лежат крокодилы, а в центре пруда торчат головы двух бегемотов. Вдалеке прогуливаются жирафы. Перед слонами Лина с Дометом задержались, увидев, как один из них присел и кланяется публике. Столпившиеся у решетки зрители захлопали. Слон снова начал приседать и кланяться, рассчитывая получить что-нибудь вкусненькое. Но слону ничего не дали, и, обидевшись, он сунул хобот в бочку с водой и окатил людей с ног до головы. Взрослые чертыхались, дети хохотали.

Лина хохотала вместе с детьми.

— Какое умное животное! Хорошо, что мы далеко стояли.

— А знаете, — сказал Домет, любуясь Линой, — индусы изображают бога науки и искусства Ганезу с головой слона, так как, по индийским верованиям, слон — самое умное животное, которому они дали сотню почетных имен.

— Вы были в Индии? — спросила Лина.

— Увы. Но свою первую пьесу, за которую мне сейчас стыдно, я написал об Индии. И даже стихи когда-то написал в подражание индийским.

— А за стихи вам не стыдно?

— Стыдно. Еще больше, чем за пьесу.

Они подошли к обезьянам.

— Как вы думаете, Азиз, почему страусы гуляют по всему зоопарку, а обезьян держат в клетках?

— Возможно, потому, что обезьяны похожи на нас: соблазн свободы для них слишком велик.

Лина искоса взглянула на Домета и достала из кармана пачку печенья.

— А почему вы не дали его слону? — спросил Домет.

— Во-первых, я не добросила бы. Во-вторых, я всегда приношу печенье только обезьянкам.

— Почему?

— Они так похожи на нас, что мне их жалко.

Когда Домет отвел взгляд от Лины, он увидел, что чуть ли не все шимпанзе прилипли к решетке и протягивают лапы за печеньем. Лина давала одно печеньице за другим, а обезьяны толкались и вырывали их друг у друга прямо изо рта. Когда печенье кончилось, они разбежались по разным углам, а к решетке тихонько подползла совсем маленькая обезьянка с огромными черными глазами, которой ничего не досталось. Она просунула через решетку лапку, вывернув ее сморщенной ладошкой вверх, и скорбно посмотрела на Лину. Та, чуть не заплакав, собрала все оставшиеся в пачке крошки и положила их в лапку. Обезьянка съела крошки, облизнулась и хотела было попросить еще, но тут ее оттолкнула обезьяна постарше и вопросительно уставилась на Лину.

«Вылитый доктор Геббельс!» — усмехнулся Домет.

— Чему вы смеетесь? — спросила Лина. — Разве вам не жалко обезьянку?

— Жалко. Просто я вспомнил свое детство.

И он рассказал Лине про старого цыгана из Иерусалима и его обезьянку в красной жилетке.

Потом они пошли ко львам.

— Вот на этого льва посмотреть — сразу видно, что царь! — Домет уважительно показал на старого льва, окруженного тремя львицами. — Не то что ваш Лев.

— Не надо, Азиз, — тихо, но твердо сказала Лина. — Мне сегодня хорошо с вами. Не портите мне удовольствие.

— Простите, Лина, — испугался Домет, — я не хотел…

— Вот и хорошо. А теперь пошли к попугаям. Там есть один какаду, который умеет говорить «не кормите попугая».

3

К сорока восьми годам Самуил Маркович Кацнельбоген устал быть евреем. Заказывая визитные карточки на немецком языке, он велел написать «Сэм Боген, негоциант», полагая, что это звучит внушительно. Но для своей жены Хаси-Шейндл он остался «Шлоймеле».

Толстый, подвижный, близорукий и картавый, Самуил Маркович сбежал в Германию после петлюровских погромов и с идиша быстро перешел на немецкий. На биржевых сделках он заработал большие деньги, во время инфляции за гроши приобрел, а потом выгодно перепродал несколько доходных домов и отгрохал себе такой трехэтажный особняк на Унтер-ден-Линден, какой самому Ротшильду не снился. В доме были и экономка, и горничная, и повар, которого Хася-Шейндл научила делать чолнт — любимое блюдо мужа.

Дети Самуила Марковича — сын Копель, которого родители называли Копой, а немецкие друзья — Клаусом, и дочь Рахиль, которую родители называли Хилькой, а немецкие подруги — Хильдой, по окончании гимназии поступили в университет: Копа — на медицинский факультет, Хилька — на химический.

Самуилу Марковичу было трудно найти с детьми общий язык: их не интересовала его коммерция, а его — их учеба. Зачем, скажите, нужна латынь, если можно обо всем договориться на немецком? А какой толк в кислородных соединениях, если их нельзя продать? Сам он всю жизнь торговал воздухом и таки имел с него неплохой навар. Но учебу детей он оплачивал и давал им деньги на карманные расходы. Дети не приводили своих немецких друзей домой, стесняясь папиной картавости и маминой привычки чуть ли не с порога расспрашивать гостей, из какой они семьи и чем занимаются их родители. Дети и сами старались пореже бывать дома.

Самуил Маркович тоже редко бывал дома: все остававшееся после его экспортно-импортной фирмы время проводил у своей любовницы Риты Шейнбах, которой он купил уютную пятикомнатную квартирку неподалеку от своего особняка и нанял прислугу. Томная, капризная брюнетка с выщипанными бровями и сомнительным прошлым — три брака и много долгов, Рита приехала из Риги. Была она вдвое моложе Самуила Марковича и называла его «папуля», а он ее — «майн кинд»[17]. У Риты шкаф ломился от мехов, драгоценностей и всего, что было модно в Европе. Но этого ей было мало, и Самуил Маркович устроил Рите литературный салон. В нем на деньги «папули» кормилась эмигрантская братия, возникали и распадались любовные связи, политики всех мастей решали насущные проблемы России и россиян в Германии.

В Ритином салоне нередко бывали Лина с Ассад-беем.

Для многих завсегдатаев Ритиного салона Самуил Маркович был ангелом-спасителем. Он давал деньги и монархистам, и социалистам, и сионистам. Монархистам и социалистам — чтобы они не приставали к нему со строительством новой России, а сионистам — чтоб они отстали от него с их дурацкой идеей собрать всех евреев в Палестине. Это же нужно выжить из ума, чтобы жить среди одних евреев! Делаешь неплохие деньги на немцах, так они тебя еще и уважают, а попробуй заработать копейку на евреях, так они тебя сожрут с потрохами.

Деньги «майн кинду» Самуил Маркович давал и на издание ежемесячного литературного журнала «Сумерки», где из номера в номер печатался ее роман «Русская любовь», в котором героиня спасала своих арестованных друзей-аристократов в постелях чекистов. Все аристократы были бледнолицыми и утонченными натурами, а все чекисты — краснорожими хамами. Сексуальные сцены были описаны во всех подробностях с отменным знанием терминов, почерпнутых из учебника «Анатомия человека». По требованию осторожного Самуила Марковича, автор романа скрывался под псевдонимом «Петр Великанов», а редактором журнала значилась Рита Шейнбах.

Среди постоянных авторов «Сумерек» были поэты-пьяницы Семен Головинкер и Павло Тарасюк, поэт-вегетарианец Михаил Фридберг, поэт-наркоман Николай Бердников, в меру пьющие прозаики Виктор Танцман — автор романа «Прощай, немытая Россия», Мелик Голданский — автор повести «Я убил Ленина», журналист Давид Флегер — автор исследования «Евреи и немцы: история любви» и несколько писательниц, переходивших с поэзии на прозу и обратно в зависимости от своих новых увлечений собратьями по жанру. Среди этих дам выделялись небесталанная Лидия Скульская — автор психологических рассказов из жизни эмигрантов и Марианна Вульф — литературный критик, женщина острого ума и тонкого вкуса. К сожалению, ее острый ум и тонкий вкус кончались там, где начинались наряды и макияж. Шестидесятилетняя Марианна ярко красила губы, густо румянила щеки и в любое время года носила некое подобие хитона из мешковины и красную шляпку с небольшими полями. Марианна пребывала в убеждении, что она все еще неотразима. Она-то первой и открыла талант в худощавом молодом человеке высокого роста с серыми глазами и римским носом, который обычно не принимал участия в обсуждениях, а только молча слушал и разглядывал публику. Его звали Сергей Козырев. Он опубликовал в «Сумерках» неплохую повесть «Эшафот» о декабристах, и ходили слухи, что он уже заканчивает гениальный роман. А о щедрости Самуила Марковича ходили легенды, и кроме постоянных авторов «Сумерек» в салоне вечно толклось пол-Берлина русско-еврейских эмигрантов. Там можно было поесть в любое время суток, а то и переночевать; встретить приезжавших из России литераторов, а зачастую и немцев — специалистов по русской словесности, которые только понаслышке знали о русской душе и очень хотели увидеть ее воочию; мужчин и женщин любой национальности, которые не имели никакого отношения ни к литературе, ни к словесности, а просто забредали в салон с кем-то из своих знакомых; там распространялись самые свежие литературные и весьма далекие от литературы сплетни, там всегда можно было почитать свои произведения и послушать, что о них думают завсегдатаи салона.

Прислуга еле успевала приносить бутерброды и уносить пустые бутылки, шалея от несмолкаемого шума голосов и от грохота фортепиано, на котором спьяну играли все кому не лень.

Когда Лина появилась в салоне об руку с Дометом и с Ассад-беем, Рита негромко заметила:

— А вот и Лина прискакала на своих арабских жеребцах.

Гости покатились со смеху.

Немного смутившись от такого количества людей, говоривших и по-русски, и по-немецки, Домет искал глазами, нет ли кого знакомого, как вдруг услышал:

— Азиз, Азиз!

Домет обернулся и увидел поэта Фридберга. С годами тот как-то усох и отрастил эспаньолку. Фридберг представил Домета собравшимся, а потом поднял тост за встречу.

— Тут всегда так много народу? — спросил Домет.

— Это что! — присвистнул Фридберг. — Приходите на Новый год. Тогда люди на лестнице будут сидеть. Давайте-ка еще по одной, чтобы лучше писалось.

— Я тут на днях в «Калинке» был, — вспомнил Домет. — Вы там больше не работаете?

— Нет, — Фридберг поскучнел. — Другие времена наступили. Немцы не хотят, чтобы их обслуживали евреи. Давайте лучше выпьем за нашего благодетеля Самуила Марковича. Как-никак, его деньги пропиваем.

Они выпили еще по одной и пошли к столу.

Домет сел рядом с Линой и увидел, как она прижалась к Ассад-бею, положив себе на колено его руку. Губы у нее были полуоткрыты, а глаза знакомо мерцали. Но Ассад-бей смотрел через стол на крашеную блондинку с оголенными плечами. Та вставила сигарету в длинный мундштук и выпустила в его сторону колечки дыма. Ассад-бей втянул дрогнувшими ноздрями дым, и блондинка усмехнулась. Лина вскочила и выбежала из комнаты. Блондинка хрипло расхохоталась.

— Я слышала, вы — писатель? — при электрическом свете ее оголенные плечи казались мраморными.

— Да, — ответил Ассад-бей, не спуская с них глаз.

— И о чем же вы пишете?

— Сейчас — о любви.

— О! О ней я могу вам многое рассказать. Хватит на десяток романов. Только здесь очень душно. Не хотите ли погулять?

— С удовольствием, — быстро ответил Ассад-бей и еще быстрее исчез вместе с блондинкой.

Лина вернулась со зло прищуренными глазами и со свежей помадой на губах.

— Вы — мой единственный друг, Азиз, — сказала она, усаживаясь на свое место. — Вы меня не бросите? А что вы пьете? Шампанское? Нет, от него я пьянею, лучше налейте мне водки.

Дождавшись, пока Лина залпом выпила рюмку, Домет спросил:

— Вы его любите?

Она кивнула.

— А он вас?

Она отрицательно помотала головой.

— Почему же вы не порвете с ним?

— Потому что без него не могу.

— У него есть другая женщина?

— Есть. Какая-то баронесса. Покупает ему костюмы, сорочки, туфли.

— А вы?

— Что я?

— Вы ему тоже что-нибудь покупаете?

— Я же не баронесса. Я перепечатываю его рукописи.

4

Адель настойчиво просила Домета снять им квартиру в Берлине, но ему такая перспектива не улыбалась. Он посылал Адели денежные переводы и считал, что Гизелла должна быть с бабушкой. Он вообще хотел подать на развод. Но о разводе Адель и слышать не хотела. Курс марки был высоким, и она жила в Палестине припеваючи. К тестю с тещей Домет не заглядывал до тех пор, пока от Адели не пришло письмо, где она сообщала о смерти матери и просила навестить «бедного папочку».

Домет долго откладывал этот визит. Но, если он хотел держать Адель в Хайфе, надо было выполнить ее просьбу, и он пошел к тестю.

Домет ожидал увидеть спившегося, нищего старика, а, к своему удивлению, увидел бодрого, явно помолодевшего герра Кебке в новой пиджачной паре и в добротных туфлях на каучуковой подошве.

— О, Азиз! — весело крикнул герр Кебке при виде зятя. — Эх, и тяпнем мы сейчас на радостях! — он хлопнул зятя по спине, но, опомнившись, сложил руки на груди и скорбно поджал губы.

— Вот ведь горе какое! Моя бедная жена… Проходи, зятек, проходи.

Они сели в большой комнате, где почти ничего не изменилось с тех пор, как Домет пришел сюда свататься. Разве что между ангелочками висел большой портрет фюрера, а на камине стояла маленькая фотография фрау Кебке с черной ленточкой и фотография самого герра Кебке в новой форме.

— Вы что, служите? — спросил Домет.

— Служу, — герр Кебке гордо вздернул подбородок. — Сейчас выпьем, и я тебе все подробно расскажу. Гретхен!

Из кухни выглянула грудастая, веснушчатая девица лет двадцати в пестром платье.

— Принеси-ка нам шнапсу и что-нибудь закусить.

Домет посмотрел на девицу и, переведя взгляд на герра Кебке, спросил:

— Это кто такая?

— Это… племянница фрау Кебке. Из деревни выписал, чтобы по хозяйству помогала.

— Да какая я племянница! — грубым голосом сказала девица, внося бутылку с рюмками. — Живут они со мной. Жениться обещали.

— Молчи, дура! — огрызнулся герр Кебке. — Ставь на стол и убирайся! Стой, тащи еще закуску.

Гретхен принесла хлеб, масло, сыр, колбасу, и герр Кебке одобрительно хлопнул ее по заднице. Она взвизгнула.

— Ничего не поделаешь, мертвым — мертвое, а живым — живое, — покачал головой герр Кебке и, налив рюмки, добавил: — За встречу!

Судя по настоящему шнапсу, герр Кебке поднялся на новую ступень общественной лестницы.

— Может, сигару хочешь? — спросил герр Кебке. — Ты не думай, эти — настоящие гаванские!

— Спасибо, не курю, — ответил Домет. — А я смотрю, у вас дела пошли в гору.

— У всей Германии дела пошли в гору после того, как Бог послал нам фюрера. Помнишь, как мы тогда жили! В обносках ходили, эрзацем питались. А сейчас! — Он широким жестом показал на стол. — Ешь — не хочу!

— Где же вы служите?

— Я — блокляйтер. Знаешь, что это такое?

— Что-то вроде ответственного за дом.

— Бери выше. Ответственный за дом — это блокварт. Он у меня в подчиненных ходит. А блокляйтер — это ответственный за пятьдесят домов. Вот какое у меня хозяйство! Понял? Все они у меня вот тут! — герр Кебке показал на свой кулак. — Я для них — власть. Кто со всякими недовольными разбирается? Я. Кто им новые законы разъясняет? Опять я. Кто все их секреты знает? Опять-таки я. Вот я и есть самый главный. Надо мной только целленляйтер, — герр Кебке начал загибать пальцы, — орцгруппенляйтер, крейцляйтер и гауляйтер — вот и все.

Герр Кебке задумчиво посмотрел на еще незагнутый большой палец и добавил:

— А над гауляйтером — рейхсляйтер.

— Я смотрю, вы стали большим человеком, — сказал Домет.

— Это ты правильно говоришь. И за это надо выпить. Ты что же свою рюмку не допил?

— Я мало пью.

— А я много, — пьяно хихикнул герр Кебке. — Теперь от меня бутылочку никто не спрячет, — и он торжествующе посмотрел на фотографию фрау Кебке.

О дочери и внучке герр Кебке почти не расспрашивал.

Прощаясь, он вынул из жилетного кармана золотые часы.

— Помнишь твой подарок?

Герр Кебке нажал на кнопку, и знакомые звуки гимна прошибли у него слезу.

5

В тот вечер в Ритин салон набилось много народу: завсегдатаям Рита сообщила, что Ассад-бей будет читать отрывки из новой книги, после чего состоится обсуждение. Об авторе ходили самые противоречивые слухи, но его писательская репутация была очень высокой. Опубликованные им книги «Кровь и нефть на Востоке», биографии Сталина, Николая II, и особенно «Хроника убийств: история ГПУ» вызвали у читателей живейший интерес, а загадочный восточный вид автора этот интерес только разжигал. Все «сумеречники» сидели в первых рядах, перед ними — Ассад-бей, а рядом с ним, на правах председателя — Рита.

— Дамы и господа! — начала Рита, на какое-то мгновение остановив взгляд на Сергее Козыреве. — Сегодня у нас особый день. Всеми нами уважаемый Ассад-бей (Рита улыбнулась ему) прочитает нам отрывки из своего нового романа «Агония Востока». Роман написан по-немецки, но здесь нет людей, которые не знают этот замечательный язык, — она повернулась в сторону трех немцев — специалистов по русской словесности, и они оживленно закивали. — Прошу вас, дорогой друг, — обратилась Рита к Ассад-бею, — мы — само внимание.

Ассад-бей поклонился Рите, положил перед собой рукопись, сказал, что будет рад услышать мнение почтеннейших коллег о его скромном труде, и откашлялся.

В большой комнате стало тихо. Голос Ассад-бея, поначалу тусклый, стал выразительным, когда заговорили герои романа.

Домет почувствовал, что с ним происходит что-то невероятное: он сидит все в том же Ритином салоне, его окружают все те же люди, перед ним сидит Лина, но все стало другим. Даже воздух. В нем запахло прохладой фонтанов дворца в Тегеране и повеяло сухой каспийской степью, по которой во весь опор несся молодой Али-хан Ширваншир. Вот он уже догнал предателя-армянина и убил его острым кинжалом… А вот и грузинская красавица княжна Нино плывет по залу в вихре лезгинки… Да это же дивный Баку, о котором когда-то рассказывал его бывший друг Вейншал. Но Вейншал — не поэт, он не мог так описать красоту Старого города в Баку с его минаретами, нефтяными вышками и зловещей Девичьей башней…

«Баку, Тегеран, Тифлис, Дагестан, Карабах… Из них я знаю только Тегеран… Но я так ясно вижу эти места, как будто бывал там и знаком с этими людьми. И все они — живые! А главный герой Али-хан — истый мусульманин. И в мыслях, и в разговоре, и в поступках. Как Ассад-бею это удается? Как он сумел влезть к нему в душу? Гений! А какие слова он нашел для описания любви Али и Нино в дагестанском ауле! Боже, куда мне до него с моими пьесами! Он насадил на сюжет все эти меткие подробности, как на шампур. Лина его не зря любит! Но он-то ее не любит. А ей и не важно. Неужели она совсем не замечает, что я ее люблю? Но что же он остановился?»

Домет очнулся, когда Ассад-бей раскланивался под гром аплодисментов.

Началось обсуждение.

Первой встала Марианна Вульф.

— Поздравляю вас, голубчик. Вас и всех нас. Я не оговорилась: среди нас появился большой писатель. Мое чутье меня никогда не обманывает. Это — великолепная проза, очень восточная по колориту и очень европейская по духу.

Николай Бердников особо отметил точность описания курильщиков анаши и почему-то начал рассказывать, как он сам в первый раз попробовал анашу, но потом перешел на кокаин.

— Коля, ну куда вас заносит? — добродушно пожурила его Рита. — Мы же обсуждаем роман Ассад-бея.

— Почему ваш роман называется «Агония Востока»? — спросил с места Тарасюк. — Вы в самом деле думаете, что Восток агонизирует?

— Вы очень наблюдательны, — медленно сказал Ассад-бей. — Название действительно должно выражать суть книги, но в данном случае оно — рабочее. Хотя и оно правильно по сути. Да. Восток агонизирует. Его распяли после прошедшей войны и добьют после будущей. А в том, что будущая раньше или позже разразится, у меня сомнений нет. Восток одряхлел, растерял свою духовную силу, не говоря уже о боевой. Воины ислама, когда-то покорившие чуть ли не весь мир, сегодня заняты подсчетом барышей и мечтают уподобиться европейцам. Мы, мусульмане, привыкшие всматриваться в себя в поисках Аллаха, сегодня шарим вокруг себя жадными глазами в поисках наживы. Я вырос на Востоке, знаю и люблю Восток, тоскую по нему, но, боюсь, мой Восток останется только на страницах этой книги. — Ассад-бей положил руку на стопку листов.

Домета будто громом ударило.

«Этот чертов Ассад-бей чуть ли не слово в слово повторяет все, что я говорил дяде Джабару. Ну, хорошо, пусть они правы. Так тем более нужно бороться за нашу Палестину, чтобы ее не добили чужие. Кто эти чужие? Лина говорила, все люди друг другу чужие. Что уж тогда говорить о народах! Мы чужие евреям, евреи — нам. Меня к ним тянуло, потому что мне казалось, они помогут нам вернуться к былому величию, но я ошибся. И дело не столько в том, что евреи меня обманули, сколько в том, что чужими руками хорошо жар загребать».

Козырев попросил слова, и Рита устремила на него сияющий взгляд.

— Для меня мерило хорошей книги — желание быть ее автором. И сейчас я испытал такое желание. Хотя у писателей не принято хвалить друг друга, примите мои поздравления, Ассад-бей. Если бы вы не читали нам по-немецки, я сказал бы, что это — настоящая русская проза, не испорченная всякими выкрутасами. Скорее издавайте книгу!

Польщенный, Ассад-бей приложил руку ко лбу, к губам, к груди и поклонился Козыреву.

Давид Флегер начал на все лады расхваливать детали.

— Это просто поразительно, что Ассад-бей знает даже то, как евнухи в гареме обращаются с женщинами, как делают сыр в горной деревне, какая вода в тамошнем источнике и как выглядят тифлисские бани. Я в этих банях был и должен сказать, что просто поражен точностью описания. В гареме я, правда, не был, но… — Флегер переждал смех, — но не сомневаюсь, что Ассад-бей нарисовал точную картину. Однако, господа, хочу обратить ваше внимание совсем на другое. Автор сказал, что Восток агонизирует, а в романе это не чувствуется. Наоборот, его Восток молод, не испорчен нашей европейской гнильцой, и это наполняет роман неотразимым обаянием.

Вслед за Флегером выступил один из немцев, написавший докторскую диссертацию «Значение пейзажа в позднем творчестве Тургенева»:

— Я восхищен, господа! Герр Ассад-бей пишет так, как будто немецкий — его родной язык.

— Азиз, — обратилась к Домету Рита, — а вы не хотите сказать несколько слов? Ведь Восток — ваш дом.

Домет увидел, как Лина насторожилась и повернулась к нему. Всем своим видом она говорила: «Ну, вам же нравится. Ну, скажите, что нравится».

— Я испытываю двойственное чувство, — начал Домет. — В этой интереснейшей книге в самом деле много Востока. Может быть, даже слишком много. Такое впечатление, что автор хочет рассказать все, что он знает о жизни на Востоке, а это уже попахивает этнографией.

Ассад-бей поежился. Лина сердито поджала губы и отвернулась, но Домет не мог остановиться:

— А главное — автор сделал отрицательным героем армянина. Это коробит, когда вспоминаешь, что турки сделали с армянами. И еще…

— Во-первых, — резко перебил Домета Ассад-бей, — хорошо бы обойтись без политики. Но уж если вы ее коснулись, вам следовало бы знать, что армяне собирались перебить всех турок и те просто их опередили. Во-вторых, позвольте спросить, кого вы хотели бы видеть в роли злодея? Араба? Русского? Немца? Еврея?

В комнате стало тихо. Лина смотрела в пол. Напряжение разрядил Фридберг.

— А кстати, почему у вас среди героев нет ни одного еврея? — спросил он. — Насколько я знаю, в Баку их — пруд пруди.

— Я хочу внести уточнение, — вмешался Головинкер. — В романе господина Ассад-бея евреи есть, и даже дважды: один раз они сошли с трапа в Баку, а второй раз над ними смеется Нино.

«Сумеречники» захохотали.

— Я тоже хочу кое-что сказать в связи с замечанием господина Фридберга, — раздался низкий голос немецкого доцента — специалиста по Достоевскому. — Не понимаю, зачем искать в романе евреев. Почему они там обязательно должны быть? Они что, пуп земли? Их всюду не любят, и это не секрет. Достаточно обратиться к великой русской литературе — скажем, к Достоевскому, Гоголю. Позволю себе спросить герра Домета, у него в Палестине арабы евреев любят?

Все повернулись к Домету.

— Нет, — ответил он.

— Вот видите, — обрадовался доцент. — Если писатели будут решать еврейский вопрос так же, как в Германии, это только пойдет на пользу мировой литературе.

Наступила гробовая тишина.

— Господа, — первой пришла в себя Рита, — вернемся к обсуждению книги.

— А разве мы не о ней говорим? — сказал с места Голданский. — Я не согласен с господином Дометом. Я, правда, на Востоке не был, но никакая это не этнография, а замечательный роман.

— Вы искажаете мое выступление, — парировал Домет, косясь в сторону Лины, но ее спина не выражала ничего хорошего. — Я сказал, что это — интересная книга и готов повторить. А этнография — не оскорбление. Ассад-бей досконально знает предмет. Просто по отрывкам трудно судить о книге в целом. Вполне может быть, что я поторопился.

Лина повернулась к Домету и наградила улыбкой раскаявшегося грешника.

6

На следующий день Домет набрал Линин номер, приготовившись извиняться за свое выступление, но услышал:

— Боже, Азиз, как хорошо, что вы позвонили. Приезжайте скорей, а не то я наложу на себя руки.

— Что случилось? Лина, вы плачете?

— Азиз, дорогой, приезжайте скорее. Я одна. Мне плохо.

Домет бросился из дому, по дороге купил бутылку водки, букет фиалок и помчался к Лине.

Дом обшарпанный, в подъезде чем-то воняет да еще в лифте вместо кнопки нужного ему четвертого этажа торчит спичка.

Лина встретила его в поношенном домашнем платье, с опухшими от слез глазами. Извинившись, она ушла в ванную.

Комната напоминала ту, что Лина снимала в Тель-Авиве. Похожая кровать с шарами, которую он столько раз вспоминал. За ней — буфет, шкафчик, две полки с книгами. Правда, вещи теперь висят не за занавеской, а в платяном шкафу. Наверно, хозяйский. На столике у окна — подержанная пишущая машинка, рядом — два ободранных стула, на одном из них — папка для бумаг, в углу — некое подобие кухни: примус, тарелки, кастрюля.

— Вот мои апартаменты, — сказала Лина, выйдя из ванной уже с подкрашенными губами и в другом платье.

— Это вам, — Домет протянул Лине фиалки.

— Как мило, — Лина чмокнула Домета в щеку и понюхала фиалки. — Пахнут Россией.

— Я еще и водку принес, — сказал Домет.

— Ах, так не только я, вы тоже читаете мысли. Ужасно хочется выпить. Снимите машинку со столика, она тяжелая.

Домет снял машинку, и Лина поставила бутылку, два стакана и нарезанный хлеб.

— Вы уж извините, Азиз, деньги кончились. Давно заказов не было.

— Каких заказов?

— На перепечатку. Я ведь перепечаткой зарабатываю на жизнь.

— А что, разве Ассад-бей вам не помогает?

Лина заплакала.

— Простите меня, — Домет нежно погладил ее по волосам. — Может, вам лучше выпить?

Лина налила себе полстакана водки и выпила. Потом взяла ломтик хлеба, понюхала и положила на тарелку. — А вы почему не пьете, Азиз?

— Не обижайтесь, я так рано не могу пить.

— А мы, русские, в любое время — пожалуйста.

Лина налила себе еще водки.

— Да скажите же, что случилось.

— Он опять уехал.

— Куда?

— В Вену. К своей баронессе. — Лина выпила. — Задушила бы ее. Гадина! Купила себе мальчика. И ведь не грымза какая-нибудь, а красивая женщина.

— Вы ее видели?

— Нет. Левушка фотографию показывал. С дарственной надписью: «Ассад-бею от Курбан Саида».

— А кто такой Курбан Саид?

— Она. Это — ее псевдоним.

— Она тоже писательница?

— Да.

— Так, может, они просто вдвоем пишут, и вы напрасно ревнуете.

— Вы меня хотите утешить?

— Хочу. А может, она — меценат и помогает Ассад-бею издавать книги.

— А костюмы и даже одеколон она ему покупает тоже как меценат? Хоть бы один цветочек он мне подарил! Вот как вы.

— Он — не я, а я — не он, Лина. Он вас не любит, а я…

— Ой, Азиз, Азиз, за что мне такое? — Лина раскачивалась на стуле, держась за голову.

— Лина, вам плохо, прилягте.

Домет довел Лину до кровати, она плюхнулась на нее и уснула. Он укрыл ее одеялом и прошелся по комнате.

Идиотское положение. Вдвоем с женщиной, а она спит пьяная. Называется, на свидание пришел. Домет взял фиалки, поставил в воду, сел и раскрыл папку.

«Агония Востока», начисто перепечатанная Линой. Домет посмотрел на спящую Лину и начал читать.

Вдруг Домет понял, что во время читки в салоне не уловил самого главного: при чем тут агония Востока? Ассад-бей написал не о Востоке, а о любви! Такой же горячей, как у Ромео и Джульетты. Как он такое придумал?! Вместо Ромео — мусульманин, вместо Джульетты — христианка, вместо Вероны — Баку, вместо Монтекки — Ширванширы, вместо Капулетти — Кипиани. Но концовка другая: Али и Нино поженились, у них родилась дочь, и лишь потом из-за раздела Кавказа их жизнь пошла под откос. А ведь сразу не поймешь, что роман о любви. И страниц-то всего ничего, а впечатление, что прочел толстую книгу.

Домет убрал рукопись в папку, снял со столика посуду и поставил на него машинку.

Ассад-бей не только гений, но и хитрец: его родина не весь мир, а Баку. Такой роман может написать только тот, кто оттуда никуда не уезжал, даже уехав в другие страны. Кто же этот Ассад-бей на самом деле? Не араб. Не немец. Не русский.

Домет посмотрел на часы. Надо было ехать в министерство, пока его не хватился майор Гроба. Он вырвал из блокнота листок бумаги и достал авторучку.

«Дорогая, любимая Лина, пожалуйста, не сердитесь на меня. Умоляю, примите эти деньги от вашего самого искреннего друга. Азиз».

Домет вынул сто марок, завернул их в записку и положил на столик рядом с машинкой.

x x x

Линин звонок застал Домета в ванной. Когда он схватил телефонную трубку, с него еще капала вода.

— Азиз?

— Лина! Как вы себя чувствуете?

— Азиз, вы сошли с ума! Вы оставили мне так много денег! Спасибо, милый. Вы меня просто спасли. Я себе накупила еды и весь вечер не могла от нее оторваться. Сегодня я совсем другой человек. Поедемте в лес. Я знаю одно место, где растет земляника. Обожаю собирать землянику!

Пикник был назначен на субботу.

Домет нагрузил корзинку всякой снедью, взял скатерть и фотоаппарат. День выдался на редкость теплый, и в лесу было много народу. Парочки искали уединенные места, большие компании уже закусывали, а у реки мальчишки из «Гитлерюгенда» распевали на всю округу марш:

Пусть полем битвы станет шар земной,

Пусть он могильной покроется травой,

А нам на это, на это наплевать!

Под знаменем нашим мы будем шагать,

Пускай все разлетится в пух и прах,

Сегодня мы — хозяева Германии,

А завтра целый мир у нас в руках![18]

«Линино место» оказалось тенистой полянкой. Домет расстелил скатерть и выложил на нее из корзинки все, что там было. Лина захлопала в ладоши.

— Какой вы предусмотрительный!

На ней было длинное светло-голубое в мелкий цветочек платье с белыми пуговками до самого низу и плетеные туфли. А соломенная шляпка делала ее похожей на улыбающуюся девушку с поздравительных открыток. Лина взялась за подол платья и повертела им вокруг ног.

— Как я вам нравлюсь, Азиз?

— Вы сами знаете.

— Ну и что! Все равно скажите.

— Я уже сказал, что вы мне нравитесь.

— Когда?

— В Тель-Авиве.

— Это было давным-давно. А теперь?

— А теперь я вас люблю.

— Не надо, милый. Прошу вас. Я же не могу ответить тем же, и вы это знаете.

Она протянула ему руку, и он поцеловал сначала подрагивающие пальцы, потом — ладонь. Она смотрела на него с улыбкой, в которой жалости к себе было больше, чем к нему.

Домет открыл пиво, сделал бутерброды и разрезал курицу.

Пиво было еще холодным. Лина с аппетитом съела бутерброды и принялась за курицу, запивая ее пивом прямо из бутылки.

— Как мне хорошо, — Лина подставила лицо солнцу. — Жалко, что эта прогулка быстро кончится и от нее не останется и следа.

— Ну почему же? — Домет достал фотоаппарат. — Останется.

— Господи! — ахнула Лина. — Меня сто лет никто не фотографировал.

Она принимала кокетливые позы, улыбалась ему счастливой улыбкой, снимала шляпку, надевала ее снова и протягивала к нему руки.

Лина забыла про землянику, а Домет не стал ей напоминать.

7

Проходившая в Берлине международная конференция литераторов, пишущих на немецком языке, обещала быть интересной. Ее участники приехали из Австрии, из Чехословакии, из Швейцарии, из Латвии и даже из Америки. В перерыве между докладами участники конференции собирались в буфете и обменивались мнениями. Домет сидел за столиком сначала один, а потом к нему подсел незнакомый человек. Лицо аскета, над самой губой полоска усиков, редкая бородка и взгляд, устремленный в никуда.

— Герр Домет?

— Да, — поклонился Домет. — С кем имею честь?

— Мухаммед Рашид.

— Очень приятно.

— Вы меня не помните, а я вас прекрасно помню. Мы однажды встретились в Иерусалиме, в школе «Лемель», где ставили вашу пьесу «Йосеф Трумпельдор».

Домет испуганно оглянулся по сторонам.

— Пожалуйста, не так громко.

Мухаммед Рашид тоже оглянулся.

— Почему?

— Неприятно вспоминать ошибки юности. Для араба вы просто замечательно говорите по-немецки, — поспешил сменить тему Домет.

— Я не араб, герр Домет. А в Палестине я работал специальным корреспондентом «Франкфуртер цайтунг», и звали меня тогда Леопольд Вайс.

— Ну, как же! Я помню ваши статьи. Очень острые. Вы всегда бичевали сионизм и британский империализм. Я даже читал вашу книгу «Романтический Восток».

— «Неромантический Восток», — поправил Вайс-Рашид.

— Ах, извините. Но почему же вы представились как Мухаммед Рашид?

— Я перешел в ислам и взял себе арабское имя. Признаюсь, и мне неприятно вспоминать ошибки юности — в этом мы с вами единодушны.

— Смотря, что считать ошибками. Вы имеете в виду переход в ислам?

— Наоборот, ошибкой было жить вне ислама. Но не об этом речь. Я хочу попросить вас об одолжении.

— О каком же?

— Я пишу книгу о людях разных вероисповеданий, разных мировоззрений. О людях, переживших душевный перелом, который изменил всю их дальнейшую судьбу. Скажем, как я.

— И вы думаете, что я отношусь к таким людям?

— А разве это не так?

— Ну, допустим. И о каком одолжении идет речь?

— Я просил бы вас, герр Домет, встретиться со мной еще раз.

— Позвольте спросить зачем.

— Хочу взять у вас интервью.

— Я не заинтересован в рекламе.

— А ее и не будет. Я просто использую ваши ответы для реплик моих героев. Разумеется, не упоминая вас. В этом можете не сомневаться. Давайте встретимся.

— Хорошо.

— А где?

— В ресторане «Каравелла». Тихо, уютно и хорошо кормят. Вы знаете, где это?

— Знаю. Рядом с Академией геополитики. Когда?

— Завтра в девять вечера, если вам удобно.

— Благодарю вас, герр Домет.

— Не стоит благодарности.

Мухаммед Рашид был предусмотрителен: когда без четверти девять Домет пришел в «Каравеллу», он уже сидел за столиком.

В отличие от Ассад-бея Рашид не пил ничего, кроме воды. Он внимательно слушал Домета и лишь изредка задавал вопросы.

— Чем же вам понравились евреи, герр Домет?

— Мне понравились не евреи, а их идея возвращения на историческую родину. И еще больше понравилось, что они хотят возродить ее из пепла. Вот что легло в основу и моего «Трумпельдора», и моего романа «Огненный столп».

— К сожалению, не читал.

— Разумеется. Он не опубликован.

— Если я правильно понимаю, увлечение этой идеей и есть ваша ошибка молодости?

— Вы совершенно правы.

— Что же плохого вы нашли в этой идее?

— В ней-то нет ровно ничего плохого. Мечта вернуться на свою землю и возродить ее заслуживает только уважения. Более того, я восхищался тем, что евреи осуществляют свою мечту. Но вот тут и зарыта собака. Одно дело — мечта, другое — действительность. Евреи вернулись не на пустовавшую землю. Их земля давным-давно заселена. А двух хозяев в одном доме не бывает. Во всяком случае, добром это не кончается. Мне это стало очевидно после арабского восстания. Было у меня и еще одно заблуждение. Я думал, что евреи принесут на Ближний Восток Европу и Палестина из провинции превратится в развитое государство. Европу-то они принесли, но вместе со всеми ее язвами: политические интриги, левые партии, неразрешимые конфликты, власть капитала. Палестина превращается из провинции в европейское государство, разъедаемое этими язвами.

— Вы что, Ленина читали?

— Нет. А что, он тоже об этом писал?

— У него есть работа «Детская болезнь левизны». Звучит очень своевременно в сегодняшнем мире. Я необычайно рад, что мы с вами думаем одинаково, как и тому, что вы помогли мне намного глубже понять людей, о которых я пишу.

— А чем занимаются ваши герои?

— Они в основном гуманитарии, люди искусства, книжники, те, кто ищет смысл жизни и находит его, например, в религии.

— Как вы?

— Как я.

— Мне очень хотелось бы узнать, почему из всех существующих религий вы выбрали ислам. Но, если не хотите, не отвечайте.

— Я, конечно, отвечу. Родился я в Галиции, в семье потомственных раввинов. Меня тоже прочили в раввины, Ветхий завет я знаю почти наизусть. Кстати, древнееврейский язык очень помог мне при изучении арабского.

— Вы говорите по-арабски? — Домет не удержался, чтобы не спросить по-арабски.

— Не только говорю, но и читаю, и пишу, — спокойно ответил по-арабски Мухаммед Рашид. — Продолжим беседу на немецком, или вы хотите перейти на арабский?

— Если бы мы были на Востоке, я выбрал бы арабский, но мы сидим в берлинском ресторане, не стоит выделяться.

— Согласен. Вы спросили, почему я выбрал ислам. Попробую объяснить. К восемнадцати годам я отошел от иудаизма. Не хотел больше жить под гнетом еврейских догм. Я хотел понять себя. И ушел из дому. Тут и начались мои мучения: я нигде не чувствовал себя своим. Мне до боли хотелось обрести чувство принадлежности. И не важно, к кому или к чему. Главное — принадлежать. Потом подумал и решил, что лучше всего принадлежать к свободному миру. Я жил и в Вене, и в Берлине, учился в университете, дружил с богемой, просиживал целыми днями в разных кафе, где споры велись о психоанализе, о вульгарном марксизме и о том, сводится ли суть бытия к физиологии. Там никто ни во что не верил, разве что в противоестественную, а потому и неосуществимую идею всеобщего равенства.

— А вера в Бога?

— Ее я обрел в Иерусалиме. На базаре в Старом городе.

— Мое любимое место.

— Мое тоже. Бог явился мне в облике дряхлого араба, который сидел на углу…

— …перед поворотом к Армянскому кварталу? — вздрогнул Домет.

— Вы тоже его видели?

— Да,

— Он не шевелился, никого не замечал. Он всматривался в себя: искал Бога в себе. В этом старике был заключен целый мир. Мир, открытый всем. И тогда на меня снизошло озарение: царь Давид, как и праотец Авраам, были ближе к арабским корням, чем их потомки — мои современники. Я кожей ощутил, что нашел то, что так долго искал: мои корни, мою религию, самого себя и моего Бога. Нет Бога, кроме Аллаха…

— …и Магомет — его пророк, — закончил Домет.

— А я-то, грешным делом, подумал, что вы больше европеец, чем мусульманин.

— Я христианин, а не мусульманин. Я только преподавал в мусульманской школе, — сказал Домет и знаком велел кельнеру принести счет.

«Еще одна белая ворона». Домет попрощался и вышел.

8

У Лины никто не отвечал. Домет звонил ей с работы несколько раз.

«Куда она могла подеваться? Пошла гулять? Так крепко спит, что не слышит звонка?»

Из Министерства культуры ему прислали два пригласительных билета в театр на новый спектакль. До начала оставалось три часа.

— Работаете, Домет? — раздался голос майора Гробы.

— Так точно, герр майор, — Домет по привычке вскочил со стула.

— Похвально, похвально. Да вы садитесь. Я вами доволен. Докладную записку вы составили очень правильно. Нашему начальству особенно понравилась мысль о необходимости поддерживать арабское национальное движение в Палестине: его можно направить не только против евреев, но и против англичан. А как вы устроились?

— Спасибо, герр майор. Прекрасно. Благодаря вам.

— Я подал представление, чтобы вам повысили жалованье на тридцать марок.

— Премного благодарен, герр майор. Не сочтите за дерзость…

— Есть какие-нибудь просьбы?

— Я знаю одного человека. Живет в Берлине. Зовут Ассад-бей.

— Араб?

— В том-то и дело что нет. Он говорит по-русски и пьет водку.

— Араб, который пьет водку, не араб. Подозрительный тип.

— Вот и мне так кажется. Хорошо бы навести о нем справки. Если он заслан из России, высшее начальство это заинтересует. Если из Палестины — тоже.

Гроба снял пенсне, протер его замшевым лоскутом, снова надел и посмотрел на Домета.

— Запишите мне его имя. Адрес у вас есть?

— Нет.

— Не важно. У меня есть связи в гестапо.

Гроба ушел, а Домет еще дважды набрал Линин номер. Потом посмотрел на часы, разорвал билеты и выбросил в корзину для бумаг.

Домет хотел пройтись пешком, но начался дождь. Он сел в автобус и уставился в окно. Город торопился начать ночную жизнь: один за другим зажигались фонари, из ресторанов неслась грохочущая музыка, публика спешила в театры и в увеселительные заведения. На крыше самого большого магазина женского белья вместо рекламы бежал бесконечный неоновый лозунг: «Евреи — наше несчастье!»

На светофоре рядом с автобусом остановилось такси. Домет посмотрел на пассажиров и дернулся вперед. Лина! Он не видел лица сидевшего рядом с ней мужчины, но узнал феску. Вялая рука лежала на колене у Лины.

Такси мягко тронулось и обогнало автобус. Через заднее стекло Домет увидел две склоненные друг к другу головы — черную и рыжую.

У Домета перед глазами стояла картина, которую он увидел из окна автобуса. Он порывался позвонить Лине, но его останавливала мысль, что трубку может снять Ассад-бей. И все-таки он не выдержал и позвонил. Она не ответила.

«Значит, сама к нему поехала».

Сделав фотографии после прогулки в лесу, Домет повесил их над письменным столом. Теперь счастливая Лина смотрела на него, а он — на нее.

«Ну, скажи, что ты счастлива со мной, а не с этим Ассад-беем. Неужели я должен довольствоваться только теми редкими днями, когда Ассад-бей уезжает к своей баронессе? Неужели мне отведена только роль утешителя?»

Услышав звонок, Домет рванулся к телефону.

— Алло.

— Азиз? Это Рита.

Странно. В ее салоне собираются по четвергам, а сегодня — пятница.

— Я хочу пригласить вас на мой день рождения.

— Спасибо. Буду рад. А когда?

— Сейчас. Вы не заняты?

— Нет. Но у меня нет подарка.

— Подарком будет ваш приезд. Жду вас.

Одеваясь, Домет размышлял над непредсказуемостью русских женщин и пришел к выводу, что непредсказуемость как раз и есть их самая отличительная черта.

У Риты было полно народу, дым стоял коромыслом, несколько пар танцевали под возбуждающую мелодию аргентинского танго. Вручив Рите купленный по дороге букет роз, Домет почувствовал ее губы на своих губах. Настолько горячей встречи он никак не ожидал.

— Азиз, пригласите меня на танец, — промурлыкала Рита, которая уже успела выпить.

— Прямо с порога?

— А почему бы и нет?

Она потащила Домета танцевать и прильнула к нему всем телом.

— Вы знаете, Азиз, чем танго отличается от всех танцев?

— Нет.

— Тем, что в танго между партнерами нет расстояния, — Рита прижалась к нему еще крепче.

На них никто не обращал внимания, но Домет вдруг остановился: в дальнем углу стола сидела Лина с Ассад-беем.

Ассад-бей рассматривал гостей, как всегда поигрывая четками, а Лина ему о чем-то оживленно рассказывала, глядя на него с обожанием.

Тут кто-то позвал Риту, и Домет подошел к Лине.

— Азиз, из-за вас я проиграла пари, — она кокетливо надула губы.

— С кем же вы его заключили? — спросил Домет, целуя Лине руку.

— С Ритой. Она сказала, что, если вам позвонить, вы немедленно приедете, а я сказала, что нет.

— И на что вы заключили пари?

— На поцелуй. Если Рита выиграет, она вас поцелует; если я выиграю, я поцелую.

— А что мне теперь сделать, чтобы выиграли вы? Может, взять и уехать? — тихо спросил Домет.

— Лучше присоединяйтесь к нам. Куда вы пропали? Я вас сто лет не видела.

— А я вас видел в такси, — еще тише сказал Домет, сев так, чтобы Лина оказалась между ним и Ассад-беем.

Ассад-бей поймал взгляд Домета.

— Добрый вечер, Азиз, — сказал он со своей противной улыбочкой.

— Добрый вечер, Ассад.

— Лина, я услышал о каком-то пари, — поинтересовался Ассад-бей. — На что пари?

— Ерунда, — отмахнулась Лина, накладывая Домету винегрет. — Детские шалости. Давайте выпьем. Азиз, ваш тост.

— За вашу прекрасную книгу, Ассад, — Домет поднял рюмку и посмотрел ему прямо в глаза.

— Но, помнится, она вам не понравилась, — Ассад-бей посмотрел на Лину.

— Я был неправ. Я не сразу понял, что главное в вашей книге — история любви.

— Азиз, я вас обожаю! — обрадовалась Лина. — Правда, книга прекрасная? По-моему, просто гениальная. Я могу цитировать ее, даже если меня разбудить среди ночи.

Домет почувствовал на шее прикосновение женской руки. Рита.

— Азиз, куда же вы сбежали? Мы еще будем танцевать. А что вы пьете? — защебетала она.

Рита исчезла раньше, чем Домет успел ответить. Лину пригласил на танец какой-то блондин, и Домет с Ассад-беем остались вдвоем.

— Мне очень лестно, что вам понравилась моя книга, Азиз. Когда она выйдет, сочту за честь преподнести вам экземпляр с дарственной надписью. Вы сейчас что-нибудь пишете?

— Пока нет. А вы?

— Боязно признаться, но вам я скажу. Биографию Магомета.

Домет чуть не подавился винегретом.

— Магомета? Это же святотатство! Это все равно что я взялся бы за биографию Иисуса Христа.

— Прекрасная мысль. Вот и возьмитесь за нее. В Новом завете хватает биографического материала.

— Ну, знаете ли! Не кощунствуйте!

— Да что вы так взбеленились, Азиз! Мы же с вами — писатели. Для нас нет запретных тем. — Четки щелкнули несколько раз. — Магомет. Христос. Я, конечно, мусульманин, но, разговаривая с Богом, я слышу голос единого Бога, а потому молюсь и Магомету, и Христу, и Будде.

— В таком случае, почему вы не слышите еврейского Бога?

Ассад-бей вспыхнул, как если бы ему нанесли смертельное оскорбление.

— Думаю, — как ни в чем не бывало продолжал Домет, — тут одно из двух: либо вы ни во что не верите, либо не пишете о Магомете, а просто меня разыгрываете.

— И верю, и пишу, и не разыгрываю, — взял себя в руки Ассад-бей.

— Кто кого разыгрывает? — запыхавшаяся после танца Лина обняла обоих мужчин за плечи.

— Мы разыгрываем друг друга, дорогая, — Ассад-бей покосился на Домета. — Хочешь, и тебя разыграем?

В этот момент как из-под земли выросла Рита и потащила Домета танцевать.

Танго сменилось блюзом, сильный женский голос с хрипотцой запел по-английски о неразделенной любви, и Домету стало невыносимо грустно. Он почти не чувствовал ни Ритиных рук, ни губ. Он даже не заметил, что разошлись гости и что они остались вдвоем в огромной квартире, где во всех пяти комнатах горел свет. Потом он погас.

х х х

Несколько дней спустя Домет позвонил Лине из телефона-автомата.

— Азиз, — обрадовалась она, — где вы?

— Стою под вашими окнами.

— Правда?

— А вы выгляните в окно.

Лина выглянула и крикнула, что спустится через пять минут.

Она вышла в том же берете, в котором он встретил ее в букинистическом магазине.

— Поздравляю! — она взяла Домета под руку.

— С чем?

— Рита уже бегает по всему Берлину и хвастается, что отбила у меня любовника.

— Но вы же знаете, что это не так!

— Ну, чего вы сердитесь, Азиз? Неужели вы думаете, что я вас буду упрекать за Риту? Вы — мужчина, природа берет свое. Мое отношение к вам не изменилось ни на йоту. Ваша душа все равно принадлежит мне. — Она прижалась щекой к его плечу.

— Куда пойдем? — с кислой миной спросил Домет.

— В полицию, — в тон ему ответила Лина и засмеялась, увидев, что Домет оторопел. — Не бойтесь, ничего страшного. Как все иностранцы, я должна раз в неделю отмечаться в полиции.

9

После прихода нацистов к власти на окнах конторы Самуила Марковича сначала намалевали свастику, потом выбили стекла, и наконец в один прекрасный день его секретарша Эрна без стука заявилась к нему в кабинет.

— Герр Боген, я сразу перейду к делу, — заявила она таким тоном, будто герр Боген был ее подчиненным.

— Слушаю вас.

— Герр Боген, известно ли вам, что по новым немецким законам владельцем любой фирмы может быть только ариец?

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы не ариец, — спокойно ответила Эрна, усаживаясь в кресло.

Самуил Маркович покрылся мелкими капельками пота и вынул носовой платок.

— Эрна, вы у меня работаете уже пять лет. Я относился к вам как к члену семьи, всегда повышал жалованье, а два года назад дал ссуду на лечение, когда пьяный муж сломал вам два ребра.

— Не нужно напоминать мне об этом, герр Боген, — сказала Эрна хозяйским тоном.

— Можете не возвращать ссуду.

— А я и не собираюсь.

— Тогда чего же вы хотите? — спросил Самуил Маркович.

— Чтобы вы переписали фирму на имя моего мужа. Он — настоящий ариец и будет владельцем фирмы, а вы будете у нас консультантом.

— Кем? — у Самуила Марковича запершило в горле.

— Консультантом, — спокойно повторила Эрна. — У вас нет выбора: если вы откажетесь, вас вызовут в гестапо, и вашу фирму все равно отдадут нам.

— Тогда зачем вы пришли ко мне?

— Договориться по-хорошему. Сегодня вы нигде не найдете работы, а мы вам еще и платить будем. Потому что, кроме вас, никто не может уговорить ваших компаньонов иметь дело с новыми владельцами.

— Что вы знаете о моих компаньонах!

— Кое-что знаю. Я сняла копии со всей документации, которая через меня проходила.

Носовой платок Самуила Марковича стал совсем мокрым.

— Дайте мне неделю на размышление.

— Три дня, — Эрна встала и направилась к двери. — Не вздумайте бежать, герр Боген, вас все равно найдут, а тогда это будет совсем другой разговор и совсем в другом месте.

Самуилу Марковичу не понадобилось трех дней.

Он схватил такси, помчался на вокзал, попросил таксиста подождать, купил три билета на вечерний поезд до Цюриха для Хаси с детьми и поехал домой. Копу и Хильку уже несколько месяцев назад отчислили из университета вместе с другими еврейскими студентами. К счастью, дети были дома.

— Ничего не спрашивайте, — сказал запыхавшийся Самуил Маркович. — Быстро собирайте вещи. Вы с мамой едете в Швейцарию.

На протестующие возгласы детей он поднял руку.

— Ша! Хватит! У вас нет времени. Если сегодня вы не уедете, завтра мы все будем в гестапо.

И Самуил Маркович вкратце пересказал разговор с секретаршей.

Хася-Шейндл хорошо знала, когда с мужем надо спорить, а когда — нет. Поэтому она быстро собрала два чемодана. Самуил Маркович дал жене все наличные деньги, которые были в доме, и поклялся здоровьем детей, что приедет в Цюрих, как только закончит дела, продаст дом и переведет деньги в швейцарский банк. Хилька бросилась звонить своим немецким подругам, но Самуил Маркович ее остановил.

— Детка, если кто-то узнает о вашем отъезде, вас перехватят еще по дороге на вокзал.

Копа кричал, что никуда не поедет, пока не увидится со своей возлюбленной Лили, которую родители у него за спиной называли не иначе как «наша шикса»[19].

— Копа, сынок, прошу тебя. Ради матери. Посмотри на нее. На ней же лица нет! Это же временно. Поживите в Цюрихе, пока тут кончится весь этот мешугас[20] со свастикой, — Самуил Маркович от волнения не заметил, что перешел на идиш.

— Копа! — Хася-Шейндл умоляюще сложила руки на груди. — Не спорь с отцом. У него сейчас будет сердечный приступ.

Через час вещи детей тоже были уложены, и все присели на дорогу.

— На сколько мы уезжаем, папочка? — спросила Хеля, как две капли воды походившая на мать в молодости.

— Думаю, месяца на два, — сказал Самуил Маркович, дописав письмо своему компаньону в Цюрихе. — Пойдете по этому адресу, там о вас позаботятся. А сейчас — на вокзал.

Проводив семью, Самуил Маркович поехал к знакомому русскому специалисту по изготовлению фальшивых документов. Специалист подобрал ему черный парик (от чего Самуил Маркович помолодел лет на двадцать), поменял очки на пенсне и сделал несколько снимков «Лейкой», установленной на треножнике.

Через три часа в руках у Самуила Марковича был засаленный аусвайс на имя вдовца — бюргера Вольфганга Шутце из Верхней Померании, в котором, по просьбе Самуила Марковича, появились выездные и въездные визы, доказывающие, что он пересекал границы рейха, чтобы посетить далекую Америку. Там у него якобы скончался богатый дядя, который оставил ему наследство.

Спрятав парик в портфель, Самуил Маркович поехал в банк и зашел в кабинет управляющего.

— Герр Боген, — управляющий любезно показал на стул. — Чем могу служить?

— Я хочу снять деньги со счета.

— Пожалуйста. Сколько?

— Все. У меня временные затруднения.

— Вы хотите получить всю сумму наличными?

— Нет. Половину наличными, а половину переведите на этот счет, — и Самуил Маркович передал управляющему листок бумаги.

— Цюрих… — как бы сам себе сказал управляющий.

— Сколько времени это займет?

— Немного. Вы как раз успеете выпить кофе, герр Боген.

Управляющий нажал на кнопку. Самуил Маркович изо всех сил старался не смотреть на дверь, когда она открылась: ему казалось, что вместо секретарши с кофе он увидит агентов гестапо. Управляющий вызвал по телефону кассира, и, пока они пили кофе, тот принес квитанцию о переводе денег в Цюрих и большую картонную коробку с пачками денег.

— В каждой по десять тысяч, — сказал управляющий. — Хотите пересчитать?

Самуил Маркович внимательно проверил квитанцию, положил ее в бумажник, быстро осмотрел пачки, мысленно помножил их на десять и, довольный, отмахнулся:

— Ну что вы, герр управляющий, я вам доверяю.

Он засунул все пачки в бездонный кожаный портфель, пожал управляющему руку и поехал к знакомому немцу-маклеру.

— Ваш особняк? — не поверил своим ушам маклер. — Продать такой особняк?

— Да. Нужны деньги.

— И сколько вы за него просите?

— Полмиллиона.

— Что?

— Полмиллиона марок. Со всей мебелью. Вы же знаете мой особняк.

— Да, конечно, но все же… А когда вам нужны деньги?

— Часа через два-три.

— Бог с вами! Это невозможно. Только на звонки клиентам уйдет часа два. И они захотят посмотреть дом…

— Купите его сами и перепродайте, — предложил Самуил Маркович. — Я сделаю вам скидку.

— Сто тысяч — последняя цена, — сказал маклер, сообразив, в чем дело.

— Вы — бандит, — развел руками Самуил Маркович.

— Учусь у вас, дорогой герр Боген, — широко улыбнулся новый владелец трехэтажного особняка на Унтер-ден-Линден.

Нотариус жил этажом выше, и купчая была готова через час. Самуил Маркович убрал в раздувшийся портфель и эти пачки денег. От маклера он поехал прямо к Рите. Ее не было дома.

Самуил Маркович открыл дверь своим ключом, покрутился по квартире, неодобрительно посмотрел на окурки в пепельнице и поставил как надо свой перевернутый фотопортрет на ночном столике Риты.

«Подождать? Нет, схожу что-нибудь перекусить».

Самуил Маркович вышел на улицу, убедился, что за ним никто не следит, и, чтобы случайно не встретить знакомых, ушел из центра. На тихой улочке он увидел массивное темное здание с большим «маген-давидом» над входом. «Синагога!» Самуил Маркович забыл о еде.

В окне маленькой пристройки, как нарисованные, горели две свечи. Евреи встречали Субботу.

Из глаз Самуила Марковича потекли слезы. Он вспомнил субботние свечи в родительском доме. Они стояли на столе рядом с еще теплой халой, накрытой белоснежной салфеткой с вышитым на ней золотыми нитками «Шаббат»[21]. Когда мама молилась, она закрывала лицо руками, а после молитвы разводила их в стороны, будто отгоняя от семьи все беды. Мать с отцом зарубили петлюровцы. Кто теперь отгонит от него беду?

Самуил Маркович вернулся к Рите. Она уже была дома и увлеченно говорила с кем-то по телефону. Увидев Самуила Марковича, она бросила трубку и прижалась к нему, обдав запахом ее любимых французских духов «Коти».

— Папуля, милый, как я по тебе соскучилась!

Она обвила его шею руками и подставила губы для поцелуя.

— Ой, майн кинд, мне сейчас не до того.

Самуил Маркович осторожно разжал Ритины руки и плюхнулся на тахту.

— Что случилось? У нас неприятности? Я принесу твою пижаму. Хочешь, я сделаю твои любимые блинчики?

— Нет, майн кинд, какие сейчас могут быть блинчики. У нас нет времени. Слушай меня внимательно. Из-за моей фирмы я попал на крючок к опасному человеку, и нам надо скрыться. Исчезнуть из Берлина. В Померании у меня есть домик. Получил во время инфляции от одного немца в счет долга. Там мы и спрячемся. Переждем, пока кончится этот мешугас.

Побледнев, Рита отошла к зеркалу и поправила прическу.

— Я никуда не поеду.

— То есть как?

— Я не хочу нигде прятаться. Не хочу уезжать из Берлина. Не хочу терять свой салон. Я хочу выпускать свой журнал. Хочу бывать на приемах. Езжай один, а я буду тебя ждать.

— И сколько ты меня будешь ждать?

— Вечность.

— Вечность — это много, — вздохнул Самуил Маркович.

Он вынул из портфеля четыре банковские пачки и дал их Рите.

— Спрячь деньги в надежное место и не транжирь их. И перестань кормить всю эту литературную ораву. Никаких евреев, никаких русских — только немцы. Чтобы в случае чего они за тебя поручились. Тогда тебя никто не тронет.

Рита широко раскрыла глаза.

— А кто меня может тронуть?

— Гестапо, майн кинд. У них все иностранцы на учете. Когда смогу, приеду тебя навестить. Сама меня не ищи и не пиши. Адреса не оставляю. Если кто-нибудь меня будет спрашивать — я тебя бросил и эмигрировал в Америку.

— Ты меня бросил?

— Дурочка, это же для блезиру. Я тебя очень люблю.

Он взял с туалетного столика пустой флакончик из-под духов и сунул его в карман.

— Буду вспоминать твой запах.

Рита бросилась целовать Самуила Марковича.

— Ты — мой золотой, самый хороший, самый любимый!

Когда Самуил Маркович ушел, Рита провела по щекам пуховкой, закурила и сняла трубку.

— Сереженька? Приезжай. Одна, одна. Нет, не придет. Он уехал. Насовсем. Жду.

10

С самого утра у Домета было хорошо на душе. Он даже принес розу вечно недовольной секретарше майора Гробы. Она была потрясена его галантностью и спросила, что случилось.

— Ничего, иду на вокзал встречать брата, — сказал Домет. — Если я понадоблюсь майору, скажите, скоро вернусь.

— Конечно, герр Домет, — заверила секретарша, нюхая розу.

На вокзал Домет приехал за полчаса до прихода поезда, сел на скамейку поближе к выходу с перрона и успел просмотреть газету.

«Салим приезжает! Слава Богу, что он поддался на мои уговоры перебраться в Берлин. А какая работа его ждет! Майор Гроба нашел для Салима место научного сотрудника Академии геополитики, где он будет читать лекции по истории арабского национального движения. Наконец-то рядом со мной будет хоть одна родная душа. Последние годы мы редко встречались. Разве что кто-то из нас залетал ненадолго в Палестину навестить мать».

Азиз и Салим дружили с детства, а теперь их связывала еще и духовная близость. Отец в шутку прозвал своего среднего сына «Серединкой».

«Салим, Салим, сколько мы не виделись! Ты — в Египте, я — в Ираке. Ты — в Палестине, я — в Германии. Наконец-то встретимся».

— Салим!

— Азиз!

— Серединка, это ты?

— Нет, это не я, — засмеялся Салим.

Они обнимались и целовались так, что чопорные немцы стали на них коситься.

Салим не походил ни на отца, ни на старшего брата. У него не было тяжелого отцовского подбородка, не был он и коренастым, как Азиз. Наоборот — поджарый, высокий и светлокожий. А ведь всю жизнь прожил на Ближнем Востоке. Он вообще скорее походил на европейца, чем на араба. Вот, кто как раз попадал под требования арийского типа, которые Азиз вычитал в клубе «Гитлерюгенда».

Братья поехали на квартиру, снятую Азизом. У него даже был телефон экономки, если она понадобится Салиму.

Пока Азиз заваривал принесенный с собой чай, Салим открыл портфель и вынул пакет, завернутый в фольгу.

— Азиз, посмотри, что я привез!

Азиз развернул пакет и просиял.

— Мамин пирог! А посмотри, что я припас!

Азиз достал бутылочку «Бордо» и открыл ее.

— С приездом! — братья чокнулись.

Салим мало изменился. Ему очень шли усики, которые делали его похожим на американского киноактера.

Братья не спеша пили чай, ели пирог и не могли наглядеться друг на друга. Потом Салим открыл чемодан, повесил костюм в шкаф, аккуратно уложил на полку сорочки, поставил в самый низ начищенные туфли, отнес в ванную несессер и положил на стол несколько папок с рукописями. Наконец он отодвинул пустой чемодан и облегченно вздохнул:

— Все!

Какое-то время братья сидели молча, смотрели друг на друга и улыбались. Им не нужны были слова. Они и в детстве обходились без них.

Первым заговорил Азиз. Он так подробно рассказывал брату обо всем, как будто не писал ему писем. Как прошли пьесы в Берлине, каким неожиданным оказался для него Багдад, как он по возвращении оттуда встретился с Аделью и Гизеллой, как его потрясло арабское восстание. Не рассказал он только о Лине. Почему? Потому что она — еврейка? Потому что она живет с Ассад-беем? Он сам не знал.

Потом Салим рассказывал о своей жизни в Каире, о знакомых, о странах, где побывал.

Посмотрев на часы, Азиз понял, что нужно возвращаться в министерство, и пообещал приехать после работы. На работе он не переставал думать о брате, рассеянно выслушал похвалы майора Гробы по поводу ежемесячного обзора и едва дождался конца рабочего дня, чтобы вернуться к брату.

Когда Салим открыл дверь, они обнялись так. будто встретились только что, а не утром на вокзале. Салим достал сделанные перед отъездом из дому фотографии матери, Гизеллы, Адели с Гизеллой, и они долго их рассматривали.

— Ты помнишь день, когда умер папа? — спросил Азиз.

— Конечно, — ответил Салим. — Мы тогда втроем играли во дворе.

— Да, но я не об этом. Просто сейчас я посмотрел на мамину фотографию и подумал что только она одна в целом мире помнит нас маленькими. И вообще, человека защищают родители, которые умирают раньше детей. Конечно, бывает и наоборот, но обычно сначала умирают дедушка и бабушка, потом отец и мать и только потом… Дедушку и бабушку мы с тобой не застали, но теперь я понимаю, что впервые подумал о своей незащищенности, когда умер папа. Пока он был жив, я чувствовал себя как за каменной стеной. А теперь у нас с тобой одна защитница — мама.

— Азиз, у тебя часто бывают такие мысли?

— Да. А у тебя?

— У меня на них нет времени. А если они и приходят, я их отгоняю. Хорошим вином. Отгоним?

— Еще как!

Было далеко за полночь, когда Азиз ушел от брата.

Придя домой, Домет мысленно вернулся к разговору с братом.

«Почему я не сказал ему о Лине? Разве я ее не люблю? Разве у меня с ней нет ничего общего? Господи! Как же я сразу не понял! Лина на всю жизнь осталась белой вороной, а я стал своим среди немцев. Потому и не сказал».

x x x

Когда Азиз шел на первую лекцию брата, он очень волновался. Зал был полон, и публика была солидная: дипломаты, высшие военные чины, университетские преподаватели. Домет узнал кое-кого из коллег по министерству.

Поднявшись на трибуну, Салим осмотрел зал, слегка наклонил голову, поймал тревожный взгляд брата, сидевшего в первом ряду, и обратился к аудитории:

— Господа! Позвольте задать вам вопрос. Кто помнит, какие цвета преобладают на государственных флагах арабских стран?

— Красный! — раздался чей-то голос.

— Совершенно верно. Еще!

— Зеленый, — негромко заметил сидевший рядом с Дометом мужчина профессорского вида.

— Вы абсолютно правы, — поклонился в его сторону Салим. — А еще?

После короткой паузы, во время которой кто-то назвал «желтый», а кто-то «синий». Салим сказал:

— Черный и белый, господа. Итак, на государственных флагах арабских стран четыре цвета: красный, зеленый, черный и белый. Они появились на одном знамени в 1909 году, когда служившие в Турции арабские офицеры из Ирака, Сирии и Саудии создали подпольную организацию. Чем же объясняется выбор этих цветов? Объяснение такого выбора заключено в строфе из стихотворения арабского поэта XIV века Сафая Алхалая, которую эта организация сделала своим девизом: «Белы наши деяния, черны наши битвы, зелены наши просторы, красны наши мечи». А что знаменовало собой восстание арабских офицеров в Турции? Возрождение арабского национального самосознания.

Домет оглядел зал. Публика слушала как зачарованная. Салим несомненно унаследовал от отца ораторские способности, владел материалом не хуже, чем аудиторией, приводил множество фактов, цифр, убедительных примеров, ссылался на великих философов разных времен, и сухая научная лекция превращалась в увлекательное путешествие по загадочному арабскому Востоку.

Проводив брата домой после успешной лекции, Домет пошел к метро и почти перед самым спуском в подземку увидел Риту. Она нежно прощалась с щеголеватым обер-лейтенантом СС, который оказался не кем иным, как специалистом по Достоевскому. Домет резко повернулся к витрине соседнего магазина, в которой хорошо отражались все Ритины нежности. Специалист ушел, Рита начала спускаться в метро, но почему-то передумала и вернулась. Осмотревшись по сторонам, она прошла мимо все еще стоявшего перед витриной Домета и, не заметив его, повернула за угол. Домета разобрало любопытство, и он последовал за ней на некотором расстоянии. Очень скоро оказалось, что Рита идет в сторону мюзик-холла, перед которым стояла длинная очередь. От очереди отделился Сергей Козырев, литературная надежда русской эмиграции, и, размахивая билетами, что-то закричал Рите по-русски.

Через два дня Домет зашел в Ритин салон, где давно не бывал. Кроме немецкого специалиста по Тургеневу, других завсегдатаев салона среди гостей не было.

Хмурая Рита уселась с Дометом на кухне и закурила.

— Азиз, у меня прескверное настроение.

— Почему?

— А вы не знаете? Я думала, весь Берлин успел узнать. Боген меня бросил и сбежал в Америку со всеми деньгами.

— А специалист по Достоевскому? Или теперь надо говорить герр обер-лейтенант?

— Да это так, пустяки.

— Как и я? — забросил удочку Домет.

— Ну, чего вы в меня вцепились, Азиз? Женщине плохо, а вы всякие глупости вспоминаете.

— А герр Козырев — тоже глупость?

Рита закашлялась и сунула недокуренную сигарету в пепельницу.

— Вы что, следите за мной?

— Еще чего! Просто вспомнил тех, кто к вам ходил. Кстати, куда они все подевались? Где Фридберг? Головинкер? Флегер?

— Азиз! Вы как с луны свалились. Всех евреев иностранного происхождения обязали покинуть Германию. Они и покинули. Кто — в Париж подался, кто — в Россию.

— А как же вы рискнули остаться?

— А при чем тут я? Между прочим, чтоб вы знали, я из фольксдойч. Вот так. Мой дедушка был барон Шейнбах, — не моргнув глазом заявила Рита.

— Рита, вы не знаете, где Лина? — перевел разговор на другую тему Домет.

— Откуда мне знать, — Рита пожала плечами. — Может, тоже уехала вместе со своим гением.

— Ассад-беем?

— Он такой же Ассад-бей, как я — китайская императрица. Да ну вас, Азиз, я думала, вы меня утешите, а вы мне еще больше душу разбередили. Пойду к гостям.

11

Внутренний телефон тихо зазвонил два раза. Домет снял трубку.

— Домет?

— Так точно, герр майор.

— Зайдите ко мне.

Когда Домет вошел в кабинет, Гроба что-то писал и кивком головы показал ему на стул. Домет сел и вопросительно посмотрел на начальника.

Отложив в сторону исписанный лист, Гроба достал из ящика тонкую папку с желтой наклейкой и протянул Домету.

Крупными буквами, четким округлым почерком выведено «АССАД-БЕЙ», а в верхнем левом углу — штамп «Для служебного пользования».

— Я посмотрел этот материал. С Ассад-беем в самом деле нужно разобраться. Ознакомьтесь, — сказал Гроба.

Домет протянул руку за папкой.

— Только у меня в кабинете. Читайте, а я пока закончу мой доклад. Отшлифуете его потом.

Папка жгла руки. Домет с нетерпением открыл ее. На первой странице — знакомое лицо Ассад-бея, но фамилия другая:

«Нуссимбаум Лев Абрамович. Еврей. Год рождения — 1905. Место рождения — Баку (Азербайджан). Вероисповедание — иудейское. Профессия — писатель. Отец — богатый коммерсант, после смерти жены состоял в противозаконной связи с прибалтийской немкой, гувернанткой сына, после большевистского переворота бежал с ней и с сыном в Стамбул и оттуда — в Берлин. Там сын перешел в ислам, взяв имя Ассад-бей. В Берлине закончил русскую гимназию и поступил в университет Фридриха-Вильгельма, который закончил в 1923 году (факультет восточных языков). Опубликовал на немецком языке следующие книги: „Кровь и нефть на Востоке“, „Хроника убийств: история ГПУ“ (удостоена похвалы министра пропаганды, доктора Геббельса), биографии русского диктатора Иосифа Сталина, русского царя Николая II. Поддерживает отношения с евреями-эмигрантами из России, живущими в Берлине. Часто посещает литературный салон еврейки Риты Шейнбах, тоже эмигрантки из России. Регулярно выезжает в Вену, где живет баронесса Эльфрида Эренфельс фон Бодмерсхоф. Характер отношений Льва Нуссимбаума с баронессой точно не установлен».

Домет перевернул страницу, и у него потемнело в глазах.

В лаконичном донесении сотрудника отдела наружного наблюдения сообщалось, что вместе с Ассад-беем и его сожительницей, еврейкой из России, в вышеупомянутом салоне был замечен сотрудник Министерства иностранных дел Азиз Домет, «не состоящий на учете».

Домет искоса взглянул на Гробу. Тот продолжал писать.

Домет еще раз посмотрел на свою фамилию.

«Что значит „не состоящий на учете“? „Сожительница“ — это Лина. А она состоит на учете?»

Следующая страница.

«Открытое письмо в русские газеты. Мы, мусульмане — выходцы с Кавказа, проживающие в Берлине, заявляем, что ничего общего не имеем с евреем Львом Нуссимбаумом, скрывающимся под именем Ассад-бей, и что все его писания, претендующие на знание Востока, основаны на использовании нашего фольклора и на подлом злоупотреблении доверием его товарищей по гимназии — уроженцев Баку. Мы призываем немецкие власти обратить самое серьезное внимание на писания Нуссимбаума, которые вредят интересам Германии и мешают распространению немецкого духа во всем мире». Далее следовало десять подписей.

В папке осталась последняя страница.

«Честь имею доложить, что еврей Нуссимбаум, проживающий по адресу Александринен-штрассе, 20, кв. 16, переодевается арабом перед тем, как выйти на улицу. У него на квартире собираются другие евреи и говорят на иностранных языках. В беседах с соседями еврей Нуссимбаум высказывает антигерманские настроения. Водит домой женщин неарийского происхождения. Хайль Гитлер!

Блокляйтер Алоиз Кебке».

«Герр Кебке? Господи! Ведь он и на собственного зятя накатает донос. Что делать? Что предпринять?»

— Прочитали?

— Так точно, герр майор, — Домет вернул Гробе папку.

— На что обратили особое внимание?

— На свою фамилию, да еще с указанием места работы.

— Правильно. А что значит «не состоящий на учете», знаете?

— Никак нет, герр майор.

— Это значит, что вас ни в чем не подозревают, пока не проверят, зачем вы встретились с Ассад-беем.

— А что, если вы меня специально внедрили в этот еврейский салон для выяснения антигерманских настроений среди эмигрантов?

— Вы далеко пойдете, Домет. Вообще-то выяснение настроений — не наш профиль, но в данном случае можно себя обезопасить и таким образом. И еще. Во всей этой истории есть один положительный момент, на который вы, вероятно, в спешке не обратили внимания.

Гроба взял папку, открыл нужную страницу и прочитал:

«„История ГПУ“ (удостоена похвалы министра пропаганды, доктора Геббельса)».

— Вот она, охранная грамота и для Ассад-бея, и для вас. Поскольку доктору Геббельсу нравится книга Ассад-бея, ни его, ни людей из его окружения никто не тронет. По крайней мере, пока. Понятно?

— Так точно, герр майор.

— А у вас хороший нюх на врагов рейха.

12

Лина совсем исчезла. И к телефону не подходит. Домет поехал к ней домой. Долго звонил в дверь, потом стучал, пока из соседней квартиры не высунулась женская голова в бигуди.

— Ищете эту еврейку?

— Мне нужна фрейлейн Гельман.

— Нет ее. Съехала на прошлой неделе. А вы из полиции?

— Почти, — Домет бегом спустился по ступенькам.

«Где ее искать? Неужели она уехала из Германии, как все евреи из Ритиного салона? Не попрощавшись? Наверно, сбежала с Ассад-беем».

Но через две недели Лина позвонила. Договорились встретиться в метро. Она была бледной, напуганной. Озиралась по сторонам и шарахалась при виде полицейских. В глазах — голодный блеск. Волосы потускнели. Никаких украшений.

— Я знаю, что плохо выгляжу, — сказала она, беря Домета под руку. — У меня сейчас все плохо.

— Хотите погулять? — спросил Домет, постеснявшись спросить, хочет ли она зайти куда-нибудь перекусить.

— Если можно, сначала поесть, — сказала Лина дрогнувшим голосом.

Они зашли в первый попавшийся ресторан, и Домет заказал бифштекс для Лины, яичницу для себя и две кружки бочкового пива.

Лина набросилась на бифштекс, как будто она из голодного края. Отрезала большой кусок булки, налегла на гарнир, ела жадно, не заботясь о хороших манерах и не глядя на Домета. Домет тоже старался не смотреть на нее, ковыряя вилкой яичницу, но взгляд его невольно возвращался к Лине. Сколько же времени она не ела?

Наконец Лина съела все, что было на тарелке, взяла ломтик хлеба и начала подбирать им соус. Потом долго пила пиво и попросила Домета купить ей сигареты.

Закурив, она погладила руку Домета.

— Спасибо, Азиз. Как у вас дела?

— Прежде я хочу спросить, как дела у вас. Вы сказали, плохо. Что плохо?

— Все, — Лина блаженно затянулась сигаретой. — Сменила квартиру, когда мне на двери нарисовали шестиконечную звезду, нашла какую-то конуру на окраине, но и оттуда хозяин грозится выгнать, если послезавтра не заплачу. Денег нет: какие могут быть заказы у еврейки! По улицам боюсь ходить, чтобы не попасть в облаву.

— Дайте мне ваш адрес и телефон, — попросил Домет, — чтобы в следующий раз я не искал вас по всему городу.

— Что делать? Я не умею справляться с бытовыми трудностями. Нанять грузчиков для меня было сплошным мучением.

— А что же Ассад…

— Опять вы о нем! Пожалуйста, прошу вас, Азиз, не спрашивайте о нем. Как мне вам объяснить, что от него я не жду ни денег, ни помощи, ни заботы — ничего! Я готова быть для него и прачкой, и кухаркой. Он позволяет мне любить себя, а мне большего и не надо.

— Но, Лина, он же вас…

— Не любит. Но я его люблю.

Оба замолчали.

— Лина, почему Ассад-бей перешел в ислам?

— Об этом мы с ним никогда не говорили. Впрочем, как-то раз он сказал, что ислам намного терпимее христианства.

— Терпимее к чему, к кому?

— Не знаю. Надо полагать, к евреям. Он же — еврей.

— А где он сейчас?

— Не знаю, — ответила Лина и расстегнула пальто. — Мне стало жарко. Давайте погуляем.

— Ваш телефон, — напомнил Домет, протягивая ей авторучку, — и адрес.

Лина взяла салфетку и написала две строчки. Домет расплатился, и они вышли.

На улице было пасмурно. Дворники сгребали с тротуаров сухие листья. В центре огороженного кованой решеткой сквера стоял бюст Шиллера, загаженный голубями. Все скамейки были заняты, кроме одной, на которой черной краской было написано «Только для евреев». Лина села и посмотрела на Домета.

— Так и будете стоять или сядете?

Секунда колебания, и Домет сел. Он почувствовал себя, как на горячей сковороде. Он еще надеялся, что они с Линой заслонили гнусную надпись, не заметив, что она есть и на другой стороне спинки. На них с презрением посматривали с соседних скамеек. Кто-то сказал: «Еврейские свиньи!»

«Мне конец! Меня приняли за еврея. Бежать!»

— Пойдемте в другой сквер.

— Вы меня стыдитесь, Азиз?

— Я хочу уберечь вас от унижений.

— Бесполезно. Эти надписи во всех скверах.

— Чем я могу вам помочь?

— Одолжите мне пятнадцать марок, чтобы я расплатилась с хозяином.

Домет достал из портмоне пятьдесят марок.

— У меня нет сдачи.

— Не нужно. Других купюр у меня с собой нет.

Лина взяла деньги и заплакала.

— Азиз, мне стыдно. Я не могу вас ничем отблагодарить. У меня внутри все перегорело. Как после пожара. Подходишь к своему дому и застаешь пепелище. Так и со мной.

— Переезжайте жить ко мне.

Лина молча уставилась на Домета и шмыгнула носом.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я люблю Левушку.

— Но я же предлагаю вам жить у меня, а не со мной.

— А вы это выдержите?

— Не знаю.

— То-то и оно.

— Вы не думали уехать?

— Думала, и не один раз. Только куда?

— Рита сказала, что некоторые вернулись в Россию.

— Ну нет! Оттуда я еле сбежала и никогда туда не вернусь.

— Тогда в Палестину.

— Ах, Азиз, вы — романтик. Я помню вашу пьесу о Трумпельдоре. Да нет, в Палестине мне делать нечего. Какая из меня сионистка! Левушка собирается в Италию.

— Почему в Италию?

— Хочет писать биографию Муссолини и говорит, что итальянцы — люди древней культуры, не то что варвары-нацисты с их клоуном во главе.

— Вы потише с такими разговорами, — испугался Домет. — Ведь повсюду — уши, а за вами следят.

— Что? За мной следят?

«Господи, кто меня тянул за язык! Не могу же я сказать, что видел дело. Что придумать?»

— Вы сами сказали, что за вами следит полиция, что вы там зарегистрированы.

— A-а, полиция, — протянула Лина. — Скоро две недели, как я там не была. Они и адреса моего не знают.

— Но вас же могут арестовать за то, что вы не отмечались. Вы не боитесь?

— Я боюсь только за Левушку. Азиз, миленький, умоляю вас, сделайте что-нибудь! У вас же большие связи.

— Чего вам бояться, он же по документам — араб.

— Боюсь, они докопаются, что он — еврей. Я не вынесу, если с ним что-нибудь случится! — она заискивающе заглянула ему в глаза и поцеловала в щеку. — Спасите Левушку! Хотите, я сегодня останусь у вас на ночь?

Домет отшатнулся.

— Боже мой, Лина, за кого вы меня принимаете?

Лина резко встала.

«Она уходит!»

Домет хотел догнать ее, но неведомая сила прижала его к скамейке. Лина ушла не обернувшись.

«Ну и слава Богу! Что я такое несу?»

Когда Лина позвонила, Домет не узнал ее голос.

— Лина, что с вами? Вы здоровы?

— Скорее приезжайте! И купите водки.

Домет примчался и увидел, что на Лине нет лица.

Лина не преувеличила: комнатушка — действительно конура. Перед кроватью на полу сложены книги, рядом с ними стоит примус. Домет поставил водку возле примуса. Они сели на кровать. Лина достала из картонки стакан, протерла подолом платья, налила водки и выпила не закусывая. Налила еще — и выпила.

— Уе-е-е-е-е-е-хал! — взвыла она.

— Переезжайте ко мне. Я заберу вас отсюда прямо сейчас.

— Нет, я буду его ждать. Он должен мне позвонить. Он обещал.

— А если не позвонит?

— Позвонит.

Лина быстро опьянела и упала на кровать. Домет выругался про себя и ушел. На душе было препогано.

Всю неделю с утра до ночи он был занят подготовкой важного доклада майора Гробы, и мысли о Лине как-то отступили. Только в пятницу Домет спохватился и набрал ее номер. Ответил сиплый мужской голос.

— Попросите, пожалуйста, фрейлейн Гельман.

— Кого?

— Фрейлейн Гельман, которая живет в этой квартире. А вы кто?

— Сержант Гросс. Криминальная полиция. Тут какая-то еврейка отравилась. А вы ей кто будете?

Домет осторожно положил на рычаг телефонную трубку и тупо посмотрел на нее.

13

Домет очень похудел, у него появилась изжога, он стал рассеянным, быстро уставал, на вопросы сослуживцев, что с ним, отвечал, что устал, давно не был в отпуске.

После отъезда из Палестины ему вообще не снились сны, а теперь он их видел чуть ли не каждую ночь. Особенно преследовал его такой сон: Лина протягивает к нему руки из клетки с обезьянами, на которой написано «Только для евреев».

Домет рассказал брату о Лине. Они пили вино и молчали.

— Мне плохо, Салим.

— Оно и видно. Но, может, все к лучшему.

— Что к лучшему?

— Что умерла она, а не ты.

— Как ты можешь такое сказать? — спокойно спросил Азиз и сам ужаснулся своему спокойствию.

— Ты же мне рассказал о донесении в гестапо.

— Ну и что?

— Ты разве не знаешь, к чему ведет связь с еврейкой? Поэтому слава Богу, что ты жив. Вернись к работе.

— А я что, не работаю?

— Я говорю не о службе. Пиши пьесы. Вложи в своих героев то, что у тебя на душе.

«А если в душе уже все перегорело? Как после пожара. Подходишь к своему дому и застаешь пепелище. Лина, Лина, куда мне от тебя деться!».

— Азиз, ты меня слышишь?

— Что?

— Я говорю, что в Каире это было очень громкое дело.

— Какое дело?

— Азиз, ну, ей-Богу, очнись. — Салим начал трясти его за плечи.

— Погоди, Серединка! Не дури!

Салим не унимался.

— Ах, так! Ну, я тебе сейчас покажу!

Оба свалились на пол и, как в детстве, пытались подмять друг друга под себя, пока со стола не скатилась бутылка и вино не полилось прямо на их раскрасневшиеся лица. Они слизывали капли и хохотали как сумасшедшие.

Потом Салим принес мокрое полотенце, и они привели себя в порядок.

Салим рассказал, какой переполох вызвала в Каире история девушки из почтенной семьи. Побывав в Индии, она стала заклинательницей змей. Знакомилась с молодыми людьми, проводила с ними ночь, потом выпускала на них змею, а верный слуга выносил труп и закапывал его на берегу Нила. Но однажды к новоявленной Клеопатре пришел молодой индус, знавший тайну заклинаний. Когда змея приготовилась его укусить, он произнес нужное заклинание, и она укусила не его, а свою повелительницу.

Салим сделал паузу, чтобы усилить впечатление.

— А что дальше?

— Утром слуга пришел за очередным трупом и, увидев, чей труп лежит на полу, умер от разрыва сердца.

Вернувшись домой, Домет набросал план пьесы «Заклинательница змей», добавил для колорита поездку заклинательницы с будущей жертвой к пирамидам и ночное катание на лодке по Нилу. Перешел к диалогам и так увлекся, что писал до самого утра.

Через неделю пьеса была готова. Накупив закусок, Домет отправился к брату, и они устроили читку.

Салим делал небольшие замечания по ходу чтения, а когда дослушал до конца, сказал, что пьеса превосходная. Почему бы ее не предложить какому-нибудь театру?

Азиз оживился. Он давно уже не думал о своих пьесах.

«Да. „Заклинательница“ может вернуть мне былую славу. Салим не стал бы зря хвалить, я его хорошо знаю».

Домет отнес пьесу в театр Лессинга. Директора не было, и он оставил ее секретарше, написав прямо под заголовком свой телефон.

Через три дня раздался звонок, и мужской голос сказал:

— Говорит Макс Грюнвальд. Любезнейший герр Домет, театр Лессинга заинтересован в постановке вашей пьесы.

Договорились встретиться через неделю.

Окрыленный, Домет поехал к брату отметить с ним приятную новость, но Салима не было дома, а Домета распирало от радости, и он отправился в «Каравеллу».

Домет сидел за столиком, рассматривая публику, и вдруг заметил женщину в широкополой шляпе. Лицо слегка удлиненное, шея тоже. А ноги совсем длинные. Серые туфли под цвет сумочки, синее платье, ожерелье из крупного жемчуг

Женщина достала пачку сигарет и начала искать спички. Спичек не нашла и обернулась, ища глазами кельнера, но Домет уже стоял возле нее.

— Разрешите? — он щелкнул зажигалкой.

— Благодарю, — ответила она и как бы невзначай коснулась его руки. Это было похоже на удар тока. — Вы очень любезны, — улыбнулась женщина. — Я, наверно, забыла спички дома.

— А у меня есть и спички. На случай, если я зажигалку забуду дома.

Оба засмеялись.

— У вас очень красивое ожерелье.

— Это мне один поклонник подарил.

— Вы — певица?

— Актриса. Играю в театре Лессинга.

— Какое совпадение! Мою пьесу там как раз приняли к постановке.

— Да что вы! А как вас зовут?

— Азиз Домет. А вас?

— Эльза Вольфганг. Вы иностранец?

— В каком-то смысле, да. Я приехал из Палестины.

— Из Палестины? Обожаю экзотику! Верблюды, пальмы, арабские шейхи…

Мелькавший в воздухе мундштук чертил дымовые синусоиды.

— Вы — не шейх? У меня еще ни разу не было поклонника-шейха.

— Я не шейх, но ваш поклонник.

Домет заказал полусухое вино и поднес Эльзе зажигалку, ожидая прикосновения ее руки. На этот раз прикосновение длилось чуточку дольше.

— Герр Домет, а в вашей пьесе есть женская роль?

— Конечно. Главная героиня, которая…

Эльза остановила его, закрыв ему рот ладонью.

— Молчите. Мы идем ко мне. Там вы мне все расскажете о главной героине. Здесь не место для серьезных разговоров.

Домет расплатился, и они вышли на улицу.

Усадив Домета в гостиной, Эльза извинилась за беспорядок, быстро взяла разбросанные по ковру подушки, свисавший со спинки стула шарфик, пепельницу с грудой окурков и исчезла.

Домет подошел к книжной полке и начал рассеянно проводить рукой по корешкам женских романов в ярких обложках, пока не наткнулся на пухлый фотоальбом. Он раскрыл его и увидел фотографии обнаженной Эльзы. Домет хотел перелистать альбом, но заметил возле себя на ковре голые ступни и поднял голову. Перед ним стояла нагая Эльза.

— Что лучше, оригинал или фотографии? — она наслаждалась его растерянностью.

Он не мог оторвать от нее глаз, но все еще боялся прикоснуться к ней. А она не шевелилась. Домет вздрогнул, и пиджак, галстук, жилет, брюки, туфли — все полетело в разные стороны. Эльза закружилась перед ним в каком-то завораживающем танце, грациозно переступая через его сброшенные вещи.

Удар током от прикосновения Эльзиных рук в кафе повторился в постели, только намного сильнее, и зарядил Домета неведомой ему раньше силой. Он почувствовал, что тело Эльзы становится податливым, как глина. А она посылала в него все новые и новые удары тока, пока ее руки не повисли, как плети.

Когда Домет ушел, Эльза набросила пеньюар достала из смятой пачки последнюю сигарету, из сумочки — спички, закурила и, отшвырнув ногой подушки на полу, мечтательно потянулась. «Надо еще раз позвать этого арабского жеребца». Она вытянула ноги и провела по ним пальцами. Все мышцы еще сладко ныли. «Ну и силища. Вот это да! Он, конечно, не ариец, но зато какой мужчина! Ой, какая я дура! Забыла спросить про женскую роль в пьесе. Пока я раз в кои веки лежала с настоящим мужчиной, эта мерзавка Инга наверняка успела подлизаться к режиссеру». Сигарета стала горчить.

x x x

Домет пришел в театр и увидел в фойе фотографии актеров, среди которых была и Эльза. Ее загадочная улыбка напомнила Домету подробности их встречи. Хорошая примета перед разговором с директором.

Оживление герра Грюнвальда как рукой сняло, когда он увидел Домета.

— Вы — герр Домет? — лицо директора вытянулось.

— Совершенно верно. Автор пьесы «Заклинательница змей». А в чем дело?

Страдавший одышкой директор растерянно заморгал белесыми ресницами и переложил на столе рукопись пьесы.

— Пожалуйста, присаживайтесь.

Домет сел.

— Видите ли, герр Домет… Дело в том, что… Вы ведь не немец?

— Нет. А разве это имеет значение?

— И даже очень большое. У нас есть инструкция Министерства культуры ставить пьесы только немецких авторов.

— Я работаю в Министерстве иностранных дел, — сказал Домет, вынимая служебное удостоверение.

— Прекрасно, — директор посмотрел удостоверение. — Но я не могу нарушить инструкцию. Может, у вас есть какой-нибудь знакомый, — он снова оживился, — которого можно выдать за автора пьесы. Договор мы заключили бы с ним, а деньги…

— Нет, — Домет встал и взял со стола рукопись, — я хочу, чтобы и в договоре, и на афише стояла моя фамилия, а не какого-нибудь моего знакомого.

— Это невозможно, — помрачнел директор.

— В таком случае я попытаю счастья в другом театре.

— Инструкция распространяется на все театры. Жалко вашу пьесу. Мы сделали бы из нее гвоздь сезона. У нас и актриса есть на главную роль — фрейлейн Инга Брюн. Ах, какая актриса! Соглашайтесь, герр Домет. Ну, какое значение имеет фамилия на афише?

— Для меня — огромное. Мои пьесы уже ставили в Берлине.

— Когда?

— Это было… это было… да, пятнадцать лет назад.

— Дорогой герр Домет, что было, то сплыло. Теперь мы живем в другой Германии.

14

Во время обеденного перерыва Домет сидел в ресторанчике «Бульдог». Название как нельзя более подходило к внешности хозяина, но кормил он на славу. В ожидании десерта Домет взял свежий номер «Ангрифф» — детище доктора Геббельса, ставшее одной из популярнейших берлинских вечерних газет. Она конкурировала с нюрнбергским «Штюрмером» по части карикатур на евреев. Открыв газету, Домет увидел новый шедевр лучшего карикатуриста Ганса Швайцера и подумал, что тот находит у евреев все новые новые омерзительные черты.

Просмотрев заголовки о Мюнхенской конференции, ставшей новой победой дипломатического гения фюрера, Домет наткнулся на большой репортаж «Нацист едет в Палестину». Неужто доктор Геббельс в самом деле отправил в Палестину кого-то из своих репортеров?

Домет не поверил бы своим ушам, если бы узнал, что автор репортажа — начальник того самого герра Эйхмана, которому он показывал Хайфу.

Домет начал читать.

Репортер добрался до Палестины на пароходе «Марта Вашингтон», где было семьсот пятьдесят пассажиров. Большинство в третьем классе, по шесть, восемь человек в каюте. Все — евреи. Есть группа «туристов». Эти хотят посмотреть, стоит ли переезжать в Палестину. Держатся особняком. Их называют «январскими сионистами» — намек на то, что Гитлер пришел к власти в январе… Хайфа. Индустриальный облик города. «Если Палестина — ворота в Индию, то Хайфа по своему стратегическому положению — ключ к этим воротам».

Домет обрадовался: этот репортер расхваливает его любимую Хайфу. К тому же у него трезвый ум. И вообще он хорошо пишет, хотя временами грешит немецкой сентиментальностью.

— Немец остается немцем, — хмыкнул себе под нос Домет и продолжил читать.

«На вполне сносных дорогах полно машин американского производства… По обочине шествуют вереницы верблюдов… Вдоль дороги тянутся цитрусовые плантации… Тель-Авив… застреваем в сплошном потоке машин… Люди в европейской одежде, улицы широкие, залиты светом витрины… Строительная лихорадка… за месяц вырастает больше домов, чем в Европе за год… Рейды против нелегальных иммигрантов — обычное явление и прекрасная почва для доносов… Столкновения между британскими властями и воинственно настроенными евреями… Тель-Авив перенаселен… Все мечутся в поисках работы и квартиры… Учреждения, полиция, больницы — все еврейское… Плохое качество товаров, скверное обслуживание, завышенные цены… Промышленность делает большие успехи, а, учитывая коммерческую жилку и изворотливость евреев, не следует недооценивать промышленный потенциал… Евреи Палестины разительно отличаются от всех евреев в мире: у них распрямилась спина, из глаз исчез страх, свойственный евреям, особенно в гетто. Они научились обрабатывать землю, а ведь большинство — люди свободных профессий…

Праздник Пурим проходит под лозунгом „Евреи всего мира — мы вас ждем!“…».

Домет вспомнил празднование Пурима в Тель-Авиве и встречу с Линой. «Неужели все это было?» Он долго глядел в пространство, потом вернулся к репортажу.

«Текстильная фабрика, аэропорт, молодежный лагерь… детям предоставляют максимальную свободу… Евреи осушили болота ценой своей жизни. За одно десятилетие возродили эту землю… в киббуце Дгания трудится уже второе поколение земледельцев… строят заново свою страну…».

И заключение:

«Страна маленькая, площадью всего двадцать шесть тысяч квадратных километров, население семьсот тысяч человек. Треть всей площади занимает пустыня. Но страна будет играть огромную политическую и экономическую роль в судьбе Ближнего Востока. Потому что, оказавшись перед дилеммой, стать левантийцами или построить свой национальный дом, евреи выбрали второе. Проблемы еврейской Палестины нельзя сбрасывать со счетов. Но, вероятно, только она и сможет залечить рану, которая веками разъедала человечество и которая называется „еврейский вопрос“».

«Ну, что ж, вполне годится для любой пропагандистской брошюры сионистского толка. Зачем только доктору Геббельсу понадобилось посылать такого просионистски настроенного журналиста, а потом еще и печатать его репортаж? Чепуха какая-то. Может, Геббельс хотел, чтобы немецкие евреи двинулись в Палестину. А это ему зачем? Допустим, всех евреев решено выслать из Германии. Это можно понять. Но зачем же в Палестину? Ведь этого и добиваются сионисты. Неужели верны слухи, что сионисты о чем-то договорились с правительством Германии? Но, если это так…».

— Не хотите развлечься?

Домет с удивлением посмотрел на худосочную девицу в сильно потертом коричневом жакете.

Она бросила тревожный взгляд на приближающегося кельнера. Домет махнул ему рукой: все в порядке — и предложил девице сесть.

— Как вас зовут?

— Клара.

— А сколько вам лет?

— Восемнадцать.

«Врет. Все двадцать пять, и не в моем вкусе: уж очень худая».

— И давно вы занимаетесь этим ремеслом?

— Всего год. Когда мама умерла. У меня на руках остались оба братика. Работы нет. Вот я и…

«Недурно: сиротка пошла на панель, чтобы прокормить младших братьев. Впрочем, об этом я уже читал у Достоевского».

— Ну, и как идут дела?

— Так себе.

— А куда вы меня хотите пригласить? В гостиницу?

— Что вы! В гостинице дорого. У нас есть комнатка недалеко отсюда.

— А как же ваши братики?

— Гулять пойдут.

— На ночь глядя?

— Ну, за занавеской посидят. Они привычные.

— Но я непривычный.

Клара встала и с тоской посмотрела на хорошо одетого господина, который не хочет расстаться с двумя марками, а хозяин выгоняет ее на улицу.

— Подождите, Клара. Вот, возьмите, — и Домет протянул ей пять марок.

— За что же вы мне платите? Да еще так много.

— За то, что мы с вами поговорили.

— Спасибо вам. Если надумаете, я вон там на углу стою.

Она бережно спрятала деньги в сумочку и просияла, как человек, которому смертную казнь заменили пожизненной каторгой.

Домет заплатил за обед и вышел на улицу. Дойдя до центра, погруженный в свои мысли, он оказался рядом с Ритиным домом. И тут он увидел, что вся улица усыпана осколками разбитых окон синагоги и витрин разгромленных магазинов. Под хохот прохожих по улице метались евреи, за которыми охотились штурмовики. На углу они остановили приличного вида человека с портфелем, который начал лихорадочно размахивать руками, что-то объяснять и показывать документы. Один из штурмовиков схватил его за волосы, и у него в руках остался парик. Под париком оказалась лысина. Домет содрогнулся: Сэм Боген! Значит, он не успел сбежать.

Отчаянным усилием Самуил Маркович вырвался из рук штурмовиков и с неожиданной для пожилого человека его комплекции скоростью побежал в сторону Домета. На бегу он как-то странно приседал и все время оглядывался назад. Среди звона разбитых стекол раздался негромкий хлопок, а за ним еще один. Самуил Маркович высоко вскинул руки, как будто встретил старого друга, ноги у него подкосились, лицо превратилось в белую маску, и он упал.

Домет в ужасе застыл. У лежащего в метре от него Самуила Марковича дернулись ноги, как когда-то в детстве у той мертвой лягушки, и одной рукой он царапал землю, а другой что-то сжимал. Самуил Маркович пытался выговорить какое-то слово, но на губах закипели розоватые пузырьки. Домет хотел убежать — ноги не слушались. Рука Самуила Марковича разжалась, и из нее выкатился пустой флакончик из-под духов.

15

— На что жалуетесь? — спросил врач.

— У меня на руке сыпь, — ответил Домет.

Врач сказал, что сыпь может быть вызвана самыми разными причинами, и прописал мазь.

У Домета не выходил из головы мертвый Сэм Боген: что он пытался сказать? Зачем он таскал с собой пустой флакон? За что его убили? Из Палестины евреев, конечно, нужно выгнать, но не убивать же! Это уже против Бога, а не против евреев.

От мази стало легче. Но на душе спокойнее не стало. Немецкая пресса писала, что разгромленные синагоги в Берлине — стихийный ответ немецкого народа на убийство немецкого дипломата в Париже, совершенное евреем.

А палестинская пресса писала, что после того, как арабские повстанцы убили губернатора Галилеи, мандатные власти хотели арестовать иерусалимского муфтия, но он бежал в Ливан, переодевшись в женское платье.

Беспорядки в Палестине не прекращались. В Египте все больший и больший вес приобретала организация «Мусульманские братья», о которой в свое время рассказывал Салим. Но ни в египетских, ни в немецких газетах не было того, что он слышал от Салима: «Мусульманские братья» хотят стать союзниками Германии и заручиться поддержкой фюрера, чтобы избавиться от короля Фарука и насадить власть ислама сначала в Египте, а потом и на всем Ближнем Востоке. Теперь Салим поехал в Египет, чтобы собрать новые материалы о «Мусульманских братьях» и встретиться с их вождями.

Как-то увидев на улице объявление о выставке «Дегенеративное еврейское искусство» в центральной галерее, Домет туда пошел, а там длиннющая очередь. Прошло больше получаса пока он попал внутрь. Посетители показывали пальцем на картины и громко хохотали. На картинах и в самом деле были какие-то идиотские геометрические фигуры, дикие рожи дегенератов и какие-то пятна, намалеванные непонятно для чего.

— Прелесть, не правда ли? — услышал Домет женский голос.

Рядом с ним стояла высокая женщина с молодой девушкой. Обе говорили по-английски. Когда женщина смеялась, у нее обнажались десны.

«Откуда я ее знаю? Ну, конечно! Американка. Жена вице-консула в Палестине».

— Миссис Глэдис?

— Да, это ~ я, — удивилась американка. — Простите, я не припоминаю…

— Иерусалим. Салон Кэти Антониус.

— О-о! Какая встреча! Вы… вы…

— Азиз Домет.

— Ну, как же! Драматург. Рада вас видеть, мистер Домет. Познакомьтесь с моей племянницей Долли. Она живет в Нью-Йорке и на каникулы приехала к нам погостить. Долли, милая, это — знаменитый арабский писатель Азиз Домет, которого знает вся Палестина.

Домет поклонился.

— Миссис…

— Никаких миссис, просто Глэдис. Мы же с вами старые знакомые, не правда ли? — десны снова обнажились. — А что вы делаете в Берлине?

— Я работаю в Министерстве иностранных дел.

— О, так вы теперь коллеги с моим мужем! Его перевели из Палестины в Берлин с повышением. Теперь он — консул.

— Примите мои поздравления.

— Спасибо. Вы обязательно должны прийти к нам на прием. Или, знаете что, на следующей неделе в посольстве будет большой прием по случаю Дня независимости Соединенных Штатов. Я вам пришлю приглашение. Дайте мне ваш адрес.

Домет дал ей визитную карточку.

— А у меня до сих пор хранится визитная карточка вашего мужа, — сказал он.

— Теперь мы заказали другую, на английском и на немецком. Вот, пожалуйста, — и Глэдис протянула Домету новую визитную карточку консула Соединенных Штатов в Берлине.

Приглашение на бланке американского посольства пришло через три дня. Помня свою оплошность в салоне Кэти, Домет взял напрокат фрак и галстук-бабочку. Мягкое берлинское лето навевало мысли о скором отпуске. Поехать к морю?

У чугунных ворот ярко освещенного особняка американского посольства стояли морские пехотинцы, над ними развевался звездно-полосатый флаг. Вереница гостей медленно вплывала в ворота под непрерывное щелканье фотоаппаратов и сверкание вспышек. Домет спросил у одного из фоторепортеров с приклеившимся к нижней губе окурком, из какой он газеты.

— «Берлинер тагеблатт», — буркнул тот, наведя фотоаппарат на Домета.

— Я попаду в газету? — спросил польщенный Домет.

— В «светскую хронику», — вспышка ослепила Домета, а фоторепортер достал блокнот. — Фамилия? Имя? Где работаете?

— Азиз Домет, Министерство иностранных дел. Но я — писатель и драматург.

— Так и запишем, — и фоторепортер нацелился на других гостей.

Светская хроника! Вот это начало!

Мужчины во фраках и женщины в вечерних туалетах заполнили огромный зал и, разойдясь по разным углам, беседовали вполголоса. Под хрустальной люстрой официанты в белых перчатках ловко смешивали коктейли, добавляли в них лед и не переставали профессионально улыбаться. Оркестр негромко наигрывал какую-то американскую мелодию. «Надо бы найти Глэдис…»,

— Азиз! — Глэдис увидела его первой. — Добро пожаловать!

— Добрый вечер, Глэдис, — Домет поцеловал ей руку.

«Сама как жердь, так еще и туфли на высоких каблуках надела».

— О чем вы задумались, Азиз? Пойдемте, я вас познакомлю с нашим атташе по культурным связям. Я ему рассказала о вас. Джо-он! Джонни!

К ним подошел седой мужчина спортивного вида.

— Азиз Домет. Джон Келли.

Атташе по культурным связям крепко пожал Домету руку и сказал:

— Много о вас слышал. Очень рад познакомиться. Что будете пить, мистер Домет? Джин с тоником? Виски? Коктейль?

— Пожалуй, сухое вино.

— Вас, европейцев, тянет на вино, — улыбнулся Келли, — а нам, американцам, что-нибудь покрепче бы.

Официант налил Домету «Шардоне». Атташе взял неразбавленное виски.

— С вашим замечательным праздником, мистер Келли! — поднял бокал Домет.

— Ваше здоровье, мистер Домет! Вы когда-нибудь были в Америке?

— К сожалению, нет. Когда-то я собирался съездить туда с циклом лекций, но поездка не состоялась.

— А о чем вы собирались читать лекции?

— О Палестине и об отношениях между арабами и евреями.

— О, это очень интересная тема! Я ни разу не был в Палестине. А ваши книги переведены на английский язык?

— Увы, нет.

— Жаль. Мы, американцы, не знаем иностранных языков. Я, конечно, понимаю, что гордиться тут нечем, да еще мне, атташе по культурным связям, но факт остается фактом: для нас мировая культура существует только на английском языке.

— Я пишу на немецком.

— В самом деле?

— Да. Мои пьесы ставились в Берлине.

— А почему бы вам не попытать счастья на Бродвее? Пьесы можно перевести на английский. Можно и сценарий по ним написать для Голливуда. Вы любите кино?

— Конечно.

— Вы видели какие-нибудь американские фильмы?

— «Хижину дяди Тома». И еще один про ковбоев и индейцев.

— Вот и попробуйте написать сценарий про что-нибудь экзотическое из палестинской жизни.

— Эй, Джонни! — окликнул кто-то мистера Келли.

— Простите, мистер Домет, было очень прияно с вами познакомиться. Мы еще обязательно встретимся и поговорим поподробнее.

Келли исчез, а к Домету подошел американский промышленник. Он удивлялся тому, что Америке о такой стране, как Германия, пишут так много вранья. К ним присоединился пожилой профессор Берлинской консерватории. Он радовался тому, что наконец-то в Германии покончено с еврейским засильем в музыке и перед немецкими молодыми кадрами открылись широкие горизонты. Английский журналист, сменивший профессора, восхищался Олимпийскими играми в Берлине, когда подошел американский импресарио и начал восторгаться парадами в Нюрнберге. Он сожалел, что Америка не может провести с таким размахом даже президентскую предвыборную кампанию, не то что парад.

Вдруг гудящий зал затих. Все повернулись к двери.

— Фюрер! — шепнул кто-то рядом.

У Домета разом выветрилось из головы выпитое вино.

Музыка стихла. Домет встал на цыпочки, но вместо фюрера увидел два хорошо знакомых ему лица: дородный рейхсмаршал Геринг в мундире, увешанном орденами, как рождественская елка, и щуплый, хромоногий рейхсминистр пропаганды Геббельс с золотым партийным значком на лацкане полувоенного френча. Геринга окружали офицеры вермахта, Геббельса — стайка хорошеньких актрис. Геринг спокойно стоял и кивал гостям, поворачивая голову в разные стороны, как танк поворачивает пушку, а Геббельс, несмотря на хромоту, резво вертелся среди своих поклонниц, вызывая у них шумные восторги.

Домет с замиранием сердца смотрел на правителей Германии: вот они, рукой подать.

Геринг со знанием дела рассказывал иностранным военным атташе о преимуществах новой модели «Мессершмитта-110», а Геббельс стрелял по актрисам лозунгами о мертворожденной американской культуре, у которой нет корней и которую делают только евреи и негры.

Оркестр снова заиграл, но через какое-то время по толпе прошел шумок и на минуту снова наступила тишина: в зал вошел высокий длинноносый блондин со стальными глазами. Он был в штатском, его никто не сопровождал, но толпа не то почтительно, не то боязливо расступилась. По залу прошелестело: «Гейдрих!»

Домет во все глаза разглядывал обергруппенфюрера Рейнхарда Гейдриха — главу гестапо и вспоминал все, что о нем слышал: разведчик, скрипач, один из лучших фехтовальщиков Германии, бабник. Не так давно кто-то рассказал Домету, что Гейдрих создал в Берлине публичный дом для высокопоставленных иностранцев, где все стены нашпигованы микрофонами и скрытыми кинокамерами, но, когда приходил Гейдрих, вся аппаратура отключалась. А приходил он туда часто. Надо полагать, с инспекционными целями. Домет подумал, что с подслушиванием в публичном доме немцы явно отстали от турок, и вспомнил Камиллу.

Гейдрих подошел к Геббельсу, обменялся с ним несколькими словами, после чего направился к актрисам и начал с ними флиртовать. Геббельс морщился, а актрисы хохотали под оценивающим взглядом всемогущего начальника гестапо.

Правители побыли недолго и ушли.

Домет увидел знакомую по иерусалимское салону Кэти американскую журналистку Элен подошел к ней.

— Добрый вечер, Элен. Как вам нравится Берлин? — спросил он.

— Очень нравится, — с энтузиазмом ответила Элен. — Не то что Богом забытая Палестина. Тут есть и с кем поиграть в теннис, и театры, и кино, и галереи. А немецкие мужчины такие галантные. Разве их можно сравнить с ара… Простите, я имела в виду…

— Ничего, ничего, я прекрасно понимаю, что вы имели в виду, но не обижаюсь, — сказал Домет. — К какому же выводу вы пришли в Палестине: кто прав, арабы или евреи?

— А что, если правы и те, и другие?

— Этого не может быть.

— Тогда неправы и те, и другие. Это может быть?

— Вы прямо-таки дипломат, а не журналист. И все же?

— Я не знаю. Когда я уезжала из Палестины, арабы и евреи убивали друг друга. Я сказала бы так: когда грохочут пушки, не важно, кто прав.

— Похоже, вы заразились тем, что англичане называют «политической корректностью». А я уверен, что Палестину надо освободить от евреев. Не будет евреев — не будет споров. Что вы на это скажете?

— Скажу, давайте выпьем по коктейлю.

Домет заторопился к стойке бара.

16

Домет вернулся домой далеко за полночь и не сразу попал ключом в замочную скважину. Включил в коридоре свет и в зеркале отразился элегантно одетый господин в фетровой шляпе. Он приподнял голову, чтобы второй подбородок не бросался в глаза. «А так — еще хоть куда! Может, с поездкой в Америку выгорит, и на Бродвее пьесу поставят! Или в Голливуде купят сценарий. Вот было бы замечательно!»

Домет снял шляпу, повесил на вешалку плащ, и тут раздался звонок. Недоумевая, кого могло принести так поздно, он открыл дверь. Перед ним стояли трое мужчин — двое молодых и один постарше — в кожаных пальто, с квадратными подбородками и плечами.

— Азиз Домет? — спросил тот, что постарше.

— Да, — тихо ответил Домет, еще надеясь, что это ошибка.

— Вы арестованы.

— Я? За что? Кто вы такие?

— Гестапо.

От одного этого слова ноги у Домета стали ватными.

Мужчина постарше кивнул молодым, и они вошли в квартиру, заглянули во все комнаты, пошарили там, потом вернулись и отрицательно покачали головами.

— За что? — слабым голосом повторил Домет.

— Подрывная деятельность, — грубо сказал мужчина постарше.

— Я могу переодеться?

— Вас переоденут.

Домету выдали грязную тюремную робу, отобрали все, что могло бы напомнить, что всего час назад он еще был свободным человеком, и втолкнули в вонючую камеру-одиночку.

Домет осмотрелся. Яркая электрическая лампочка в металлической сетке, почти под потолком зарешеченное окно, к стене прикреплена откидная койка без матраса. Домет сел на нее.

— Сидеть запрещено! — рявкнул мужской голос за дверью.

Домет подошел и посмотрел в «глазок».

— Отойти от двери! — рявкнул тот же голос.

Домет отшатнулся. Он сделал несколько шагов по камере и уперся в унитаз.

«Ну и вонища! А духота какая! За что меня арестовали? За сионистов? Но это было так давно! И при чем тут сионисты? Тогда за что же? Может, кто-то написал на меня донос? Но кому я перешел дорогу? С кем встречался? С Линой? Так она в могиле. Я был на приеме в американском посольстве. Ну и что в этом противозаконного? Я — сотрудник Министерства иностранных дел. Да, я по роду службы имею право встречаться с иностранцами. Какой я идиот! Как я мог забыть! Они же знают, что я встречался с Ассад-беем… В том донесении было написано, что Азиз Домет, „не состоящий на учете…“. Но майор Гроба сказал, что это значит только одно: меня ни в чем не подозревают. Тогда не подозревали, а теперь подозревают. Но Ассад-бей, слава Богу, успел удрать. Как передать майору, что меня арестовали? Он меня отсюда вытащит».

Лязгнула дверь.

— Номер 5725, на допрос!

«Я уже не человек, а номер».

Домета привели в комнату, где было трое следователей. Один сидел за столом, уставленным бутылками, и велел Домету сесть на табуретку. Двое подошли и стали по обе стороны. Судя по тому, как от них разило шнапсом, они начали пить с утра.

«Почему их всегда трое? Трое пришли арестовывать, и здесь трое. Но эти трое хотя бы не похожи друг на друга. У того, кто слева, гладко зачесаны волосы. И блестят, как набриолиненные. Весь он какой-то гладкий. Смотрит на меня и улыбается, будто до смерти рад нашей встрече. У того, кто за столом, стеклянные глаза. Тусклые, как у рыбы. Когда-то папа объяснял, что рыбу нужно выбирать по глазам: блестят — свежая, не блестят — тухлая. Этот — тухлая рыба. У того, что стоит справа, длинные пальцы пианиста. Лицо человека тонкой натуры. Такой должен сразу понять, что произошла ошибка, и меня отпустят домой. Только что…».

Резкий удар в лицо — и Домет упал. Ему показалось, что он ослеп. Все стало черным, потом красным. Он лежал не в силах пошевелиться.

— Во… ды… во… ды…

От удара сапогом он вскрикнул и схватился за бок — рука стала липкой. Потрогал языком губу и вскрикнул от боли. Один глаз с трудом приоткрылся, и в нем появился блестящий сапог, потом — гладко зачесанные назад волосы и смеющийся рот.

«Это — Гладкий».

— Водички? — спросил Гладкий, и в ту же минуту на Домета выплеснули целое ведро воды.

Приоткрылся второй глаз.

— Продолжайте, — сказал Рыба.

Опять посыпались удары.

— Не будешь говорить, мозги тебе вышибем! — заорал Пианист.

«Только Рыба не бьет. Пьет чай и роется в моих вещах. Вон мой носовой платок, мои часы, расческа. Мое портмоне. Почему он хохочет? Что он там нашел смешного?»

— Господа, — задыхался от хохота Рыба, — нет, вы только взгляните на это!

— Старая газета. Ну и что? — Пианист даже перестал дубасить.

— Тут написано: «Азиз Домет — новый Гете». А дальше… — От нового приступа хохота Рыба не смог прочесть дальше.

— Эй ты, новый Гете! — заорал Пианист. — Зачем ходил в посольство?

— Меня пригласи…

Удар резиновой дубинкой по спине.

— С кем ты знаком в посольстве?

— Ни с кем.

— Ты — еврей?

— Нет. Я — араб.

— Зачем в посольство ходил?

— Я уже ска…

Удар.

— Ты шпион?

— Нет.

— Ах, нет!

Удар, еще удар, еще…

В камере стало легче: цементный пол холодил горевшую огнем спину.

«Несколько часов передышки. И на том спасибо. Турецкий следователь передышек совсем не делал. А угроза Пианиста вышибить мозги — детские забавы по сравнению с угрозой мужеложства. Что они от меня хотят? Посольство… Они все время спрашивают о посольстве: зачем я туда ходил, с кем знаком. Меня пригласили на прием. Я знаком с женой американского консула. За мной следили, раз знают, что я был в посольстве. А может, следили за всеми, кто туда входил. Господи! Фотограф с окурком на губе. Я же сам ему назвался! Светская хроника? Какой же я дурак! Сам клюнул на приманку. Но неужели меня можно заподозрить в шпионаже? На кого я шпионил? На американцев? На англичан? На русских? Я не знаю ни слова по-русски. А может, все-таки из-за Ассад-бея. Кто-то вынул из архива его дело и увидел там мою фамилию. Что так царапает язык? Они мне сломали зуб! Как хочется пить! В романах заключенные отмечают на стене крестиками проходящие дни. У меня нет сил даже один крестик поставить. Как хочется пить… „Что желаете, месье Домет, газированную воду, лимонад?“… над бейрутской набережной кружат чайки… от лимонада со льдом холодеют пальцы… первая папироса самая вкусная… нет портсигара… потерял мамин подарок… не потерял… море шумит… искупаться… девочка в матросском костюмчике улыбается… облизывает шарик шоколадного мороженого… мороженое… мороженое…».

17

«Кажется, прошла неделя. А может две? Кто-то же должен спохватиться, что я исчез. Салим. Майор Гроба. Если бы можно было передать майору записку. В турецкой тюрьме за бакшиш можно было все что угодно сделать, но я не в турецкой тюрьме».

— Эй! — открылось дверное окошко.

«Надо быстро схватить миску с баландой, иначе все полетит на пол. Успел!»

Окошко захлопнулось, и послышались удаляющиеся шаги.

«Чем они заправляют это пойло? Сейчас бы баню к Фариду, отогреться, а кости мне без него разминают — шевельнуться больно. Меня не сунули в камеру с уголовниками — значит, я прохожу как политический. Но еще неизвестно, что лучше: подозрение в шпионаже — не шутка. Хорошо, что мама сейчас меня не видит. Мама. Как она там? Наверно, сидит, укутавшись в шаль и в домашних туфлях, которые я ей привез. Радуется тому, что я тут хорошо живу. А Гизелла уже совсем невеста… „Мой папочка приехал!“ Нет, детка, я не приехал и уже не приеду. Они мне тут в самом деле вышибут мозги. Но пока я еще помню мою белокурую девочку, которой я сказал, что еду в Бейрут к умирающему дяде. Насчет дяди, может, я и не соврал: дядя наверняка уже умер. Я тоже тут умру. Лина знала, что делала. Запила водой таблетку — и конец мучениям. „Мой папочка!“ Девочка моя, как я по тебе скучаю! Я — плохой отец. Так всегда говорила Адель. Может, она и права, эта толстая дура. Дернуло меня на ней жениться. В Хайфе было столько невест… Я совсем спятил: сижу в тюрьме и думаю о невестах. Сбежать? Но как? Я — не граф Монте-Кристо. Это только в книгах перепиливают решетки и делают веревку из простыней. Тут и простыней-то нет. Может, попытаться передать записку майору или еще кому-нибудь из влиятельных людей. Но с какими влиятельными людьми я знаком в Берлине? Да и в Палестине: про муфтия они наверняка не знают. Кляйншток. Вот это мысль! Хотя Кляйншток — наверняка не его настоящая фамилия. А те двое немцев, которых я встречал в порту? Как их звали? Одного совсем не помню, а того, который кричал „Где наши чемоданы?“, кажется, Эйхман. Точно. Адольф Эйхман. Может, он меня вспомнит? Он, наверно, какой-нибудь высокий чин, раз его послали в Палестину. Но как до него добраться?»

— Номер 5725, на допрос!

«В комнате только Рыба и шнапсом не разит. Сегодня не будут бить?»

— Номер 5725 явился.

— Садитесь, Домет.

«Что за чудеса! Я — не номер, а человек, у меня есть имя, ко мне обращаются на „вы“!»

— Благодарю вас, герр…

— Унтер-штурмфюрер.

— Благодарю вас, герр унтер-штурмфюрер.

Домет сел на хорошо знакомую табуретку.

— Вы знаете, за что вас арестовали?

— Никак нет.

Рыба заглянул в лежавшую перед ним папку.

— А тут написано, что при аресте вам сказали, что за подрывную деятельность.

— Да, мне так и сказали, но…

— Чего ж вы говорите, что не знаете?

— Но, герр унтер-штурмфюрер, это не так, это трагическая ошибка.

— Гестапо не ошибается. С кем вы связаны в американском посольстве? Будете молчать — позову своих коллег.

— Умоляю вас, герр унтер-штурмфюрер, я ни в чем не виноват. За меня могут поручиться.

— Кто?

— Майор Фриц Гроба.

— Кто еще?

— Герр Эйхман.

— Кто?

— Герр Адольф Эйхман.

— Откуда вы его знаете? — в тусклых глазах Рыбы мелькнуло что-то живое.

— Он приезжал из Германии в Палестину по делу с герром… забыл фамилию, и мне поручили показать им Хайфу. Но англичане их выслали в двадцать четыре часа.

— Вот вам бумага и ручка, и напишите все подробно.

x x x

Эйхман начал читать показания Домета и засмеялся: забавная история. Он вспомнил араба, превосходно говорившего по-немецки, который показывал ему Хайфу с горы Кармель. Имя его он, конечно, забыл… Ага, вот. Азиз Домет. Верно. Работает в МИДе. За что же его посадили? Пусть проверят.

Короткая проверка показала, что все проще простого: какие-то наглецы из МИДа отказались обеспечить агенту гестапо дипломатическое прикрытие. В отместку гестапо арестовало трех сотрудников МИДа, чтобы вшивые дипломаты были посговорчивее. Правда, непонятно, зачем этот Домет пошел в американское посольство. Говорит, что его пригласили на прием. Может, и пригласили… Пусть радуется, что ему руки-ноги не оторвали, а только так, отшлепали.

Эйхман позвонил Гробе. Майор вскочил со стула и встал по стойке смирно.

— Так точно, герр обер-штурмбанфюрер. Премного благодарен, герр обер-штурмбанфюрер.

Гроба уже две недели искал своего исчезнувшего референта по всем моргам, подключил к делу влиятельных знакомых, ничего не помогало, а тут сам начальник еврейского отдела гестапо Адольф Эйхман!

На следующий день Домет был на свободе.

Придя домой, он включил в прихожей свет. На вешалке висел плащ, в котором он вернулся из посольства. Домет посмотрел в зеркало.

«Это не я. Это — номер 5725. Вон на нем еще следы искусства Гладкого и Пианиста».

В ванне Домет лежал так долго, что вода остыла. Только тогда он с трудом вылез, закутался в махровый халат и еле дотащился до кровати.

18

Задумавшись, майор Гроба так долго и сосредоточенно протирал пенсне, что, казалось, забыл о Домете, сидевшем по другую сторону стола.

Наконец майор надел пенсне, достал не торопясь носовой платок, громко прочистил нос, убрал платок, переложил на столе бумаги и посмотрел на Домета.

— Плохо выглядите, Домет. Как себя чувствуете?

— Благодарю, герр майор. Уже получше.

— Они вам ничего не сломали?

— Только зуб выбили.

— Вам повезло. Могли через «мясорубку» пропустить. Знаете, что такое «мясорубка»?

— Бог миловал. То есть никак нет.

— Это такой транспортер. На нем барабаны, а на них — стальные шипы. Человека раздевают догола и швыряют на шипы. Барабаны сжимают тело сначала не сильно, потом посильнее, потом еще сильней, и вращаются в разные стороны. Один оборот — и с транспортера сходит человеческий фарш.

Домет вздрогнул.

— Раз не «мясорубка» — значит, хотели только попугать.

— Так я же ни в чем не виноват. Поверьте мне, герр майор. Могу поклясться на Библии.

— А я и не думаю, что вы виноваты. Это наши министры друг с другом счеты сводят. Вместе с вами гестапо арестовало еще двух наших сотрудников, и они, разумеется, тоже ни в чем не виноваты. Одному из них повезло меньше, чем вам: вам всего-навсего сломали зуб, а ему выбили глаз. Мне, конечно, пришлось поднажать на разные рычаги…

— Герр майор, я вам… у меня нет слов… если бы не вы…

— Ладно, ладно, не раскисайте. Вас освободили, и это — хорошая новость. А есть и плохая: историей с гестапо воспользовались мои враги, чтобы подложить мне свинью. И вам тоже. Меня переводят в Вену, а тому, кто пришел на мое место, не нужен референт. Он привел своего.

— Так я уволен, герр майор?

— Я же сказал, не раскисайте. В Вену я вас взять не могу. Но, слава Богу, у меня есть связи, и я для вас кое-что подыскал. В Министерстве пропаганды тоже есть ближневосточный отдел, и там как раз требуются специалисты. Само собой, рекомендацию я написал вам отличную, поговорил кое с кем, так что не волнуйтесь. Правда, там ваша должность будет пониже и жалованье поменьше, зато работа поспокойней. Вот вам конверт, в нем — рекомендация, а на конверте — фамилия начальника отдела кадров Министерства пропаганды.

— А там не узнают, что на меня заведено дело в гестапо?

— Эх, Домет, Домет, вы совсем не разбираетесь в хитросплетениях ведомственных интриг. Чтобы насолить Гейдриху, Геббельс с удовольствием возьмет на работу хоть дьявола. Решение о вас уже принято. Так что разберите ящики вашего стола и перед уходом зайдите в бухгалтерию для окончательного расчета.

— А мне засчитают те дни, что я сидел в гестапо, герр майор?

— Да. Мы их оформим… как работу в библиотеке.

Майор вышел из-за стола и по-отечески положил руку Домету на плечо.

— Дай вам Бог удачи. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер, герр майор!

Министерство пропаганды находилось в летнем дворце императора Леопольда. Свернув с Потсдамштрассе на Вильгельмштрассе, Домет миновал отель «Адлон» и оказался на небольшой круглой площади перед длинным двухэтажным зданием с колоннами и с фронтоном. Справа сквозь зелень виднелся чуть наклонившийся вперед бронзовый император в шляпе, в распахнутом камзоле и со шпагой на боку. Казалось, он тоже собирается войти в свой дворец.

Поднявшись по широким ступеням мраморной лестницы, Домет попал в полутемный вестибюль. Гардеробщик взял у него плащ и объяснил, как пройти в отдел кадров. Длинные коридоры с ответвлениями, высокие двери и окна чем-то напомнили школу «Шнеллер».

Первый рабочий день Домета начался с обязательного просмотра фильма для сотрудников. В уютном кинозале собралось десятка полтора новых сотрудников с университетскими значками.

Погас свет, и на экране крупным планом появилась мерзкая крысиная мордочка. Крыса к чему-то принюхивалась. Потом камера отъехала, и оказалось, что крыс очень много. Они копошились, противно попискивали и влезали друг на друга. Под ними одна за другой пробежали четыре строчки: «Крысы — разносчики заразы». «Евреи — крысы». «Евреи — разносчики заразы». «Евреев надо травить, как крыс». В следующем кадре крыс сменили тараканы. Их тоже было великое множество, и скоро весь экран превратился в огромную копошащуюся кучу. На экране появились такие же четыре строчки, как и в первом кадре, с той разницей, что «крыс» заменили «тараканы». В голове Домета пронеслись слова, которые много лет назад он услышал от банщика Фарида: «Они, как тараканы, по всему дому расползутся. Давить их надо!» Кто бы мог подумать! Третий рейх цитирует банщика Фарида!

Когда в зале зажегся свет, на небольшую трибуну поднялся невзрачный человек в штатском. Осмотрев зал, он сказал:

— Здравствуйте, господа, я — начальник организационного отдела Министерства пропаганды. Поздравляю вас с началом работы в нашем министерстве. Прежде чем вы разойдетесь по своим рабочим местам, хочу сказать вам, что наше министерство ведает: политической пропагандой, прессой, радио, книгоиздательством, культурой и надзором за моральным состоянием общества. Одним словом, мы занимаемся воспитанием народа. Следовательно, нам нужно объяснить народу, кто наш враг. Мы с вами знаем, что наш враг — международное еврейство, и народ должен это знать. А еще народ должен знать, что наш враг сильный и хитрый, что борьбу с ним мы ведем не на жизнь, а на смерть, что для достижения цели все средства хороши, и мы ими пользуемся. Фильм, который вы только что видели, — наглядное пособие к нашей пропаганде.

Лекция была короткой, но внушительной. Когда она окончилась, Домет поднялся на второй этаж. В отделе кадров ему сказали, что он будет работать в отделе зарубежного радиовещания Третьего управления.

Начальник отдела зарубежного вещания Эрнст Цоллер провел Домета по нескольким залам, разделенным на отсеки высокими перегородками, где в гробовой тишине сидели люди в наушниках, а рядом с ними медленно крутились магнитофонные бобины.

— Здесь сидят «слухачи», — сказал Цоллер. — Они слушают передачи на иностранных языках, вылавливают из них все, что представляет для нас интерес, и записывают. С арабским языком у нас дело обстоит неважно, так что ваш приход очень кстати. А чем вы раньше занимались?

— Был референтом заместителя начальника ближневосточного отдела Министерства иностранных дел.

Цоллер посмотрел на него с уважением.

— На каких странах специализировались?

— Главным образом на Палестине.

— У вас вполне радиофонный голос. Но для начала поработайте «слухачом», а потом попробуем вас на передачах. Вы умеете печатать?

— Да, и очень быстро, — ответил Домет.

— Превосходно. Я уверен, что мы с вами сработаемся.

— А что это такое? — спросил Домет, показав на висевшую в рамке табличку, на которой было написано «Во всем виноваты евреи».

— Это — лозунг недели. Каждую неделю в рамку вставляют новый.

Цоллер привел Домета в пустой отсек, показал, как пользоваться магнитофоном, соединенным с радиоприемником, дал программу передач английского радио на арабском языке из Палестины и список частот.

— Нас больше всего интересует все, что касается Германии, а уже потом — информация военно-политического характера. Но сводки новостей записывайте все без исключения. Точно отмечайте, из какого источника информация. А сейчас, — Цоллер вынул из кармана бланк, — небольшая формальность. Поскольку гражданам рейха запрещено слушать иностранное радио, нужно дать подписку о неразглашении того, что вы слушаете. Вот сюда, где пропуск, впишите, пожалуйста, вашу фамилию, а тут внизу поставьте подпись.

Домет заполнил бланк, Цоллер взял его и ушел.

«Никаких вопросов о гестапо. Я имею право слушать передачи из других стран, что запрещено гражданам Третьего рейха. Значит, мне доверяют».

Домет надел наушники, включил приемник и медленно начал настраиваться на нужную волну. Засветившаяся шкала и тихое потрескивание показали, что он вышел во внешний мир. Он посмотрел расписание передач. До начала сводки новостей осталось чуть меньше минуты. Он включил магнитофон, вынул ручку и положил перед собой чистый лист.

После коротких позывных хорошо поставленный мужской голос объявил: «Вы слушаете радиостанцию „Голос Иерусалима“. Передаем последние известия».

«У диктора вполне литературный арабский язык. Может, кто-то, кого я знаю? Да нет, я узнал бы голос».

«Сегодня еврейская делегация и две арабские делегации собрались на Лондонскую конференцию за круглым столом во дворце Сент-Джеймс, чтобы начать мирные переговоры…».

«Неужели они о чем-то договорятся? И евреи останутся в Палестине?»

19

Никогда еще Домет так не торопился на работу. Он приходил раньше других и уходил позже других. Через неделю он понял, что Цоллер был прав: с арабским языком дело обстояло из рук вон плохо. Один арабист, выпускник Берлинского университета, оказался пьяницей и болтуном, другой — на одну шестнадцатую евреем. Обоих пришлось уволить. Остался один египтянин, который не умеет печатать, пишет от руки, а его немецкий оставляет желать лучшего. Цоллер хвалил Домета за старательность. А Домет был с головой погружен в палестинские дела, и радовался, что новости оттуда получает из первых рук. Правда, на служебных совещаниях сотрудникам не раз повторяли, что англичане — враги и доверять им нельзя: они специально передают дезинформацию, чтобы сбить с толку весь мир. Почему же никому и в голову не приходит задать вопрос, который напрашивается сам собой: зачем тогда записывать и распечатывать такое количество радиопередач? Но Домет догадывался, в каком месте получил бы ответ смельчак, если бы таковой нашелся.

Домет уже запомнил имена всех дикторов «Голоса Иерусалима». Сводки новостей этой радиостанции немедленно переносили его из Берлина в Иерусалим, в Тель-Авив, в Хайфу.

«…арабские беспорядки вызваны сообщением из Лондона о намерении английского правительства дать Палестине независимость. В Хайфе начались уличные схватки. Убито трое евреев. В ответ еврейская террористическая организация „Иргун“[22] заложила взрывные устройства…».

«На переговорах в Лондоне английское правительство вынесло на рассмотрение обеих сторон следующий проект резолюции: в течение десяти лет в Палестине будет создаваться государство арабов и евреев… Еврейская делегация отказалась принять английские предложения за основу мирного соглашения и в одностороннем порядке заявила о прекращении переговоров».

Раз в месяц доктор Геббельс самолично проводил беседы с сотрудниками Третьего управления Министерства пропаганды, которое, по сути, было государственным комитетом радиовещания рейха. Поэтому оно и привлекало особое внимание министра пропаганды.

После приема в американском посольстве Домет снова увидел доктора Геббельса совсем близко в огромном дворцовом зале с видом на ухоженный сад. Обычно в этом зале проходили инструктажи для редакторов немецких газет и ежедневные пресс-конференции для иностранных журналистов.

Доктор Геббельс оказался такого маленького роста, что его едва было видно из-за трибуны. В полном составе отдел зарубежного радиовещания занял свои места. Домет обратил внимание, что все приготовили блокноты и ручки. Каждое выступление доктора Геббельса надлежало подробно конспектировать.

Цепким взглядом Геббельс оглядел подчиненных. В зале стояла такая же гробовая тишина, как в отсеках. Опытный оратор, Геббельс всегда обходился без записей, говорил четко и доходчиво:

— Есть два способа вести борьбу с противником. Первый: палить по нему из пулемета до полного уничтожения. Этот способ — самый простой. И второй — сделать противника своим сторонником. Этот способ самый надежный. Мы, национал-социалисты, выбрали его и взяли себе в помощники радио. Наполеон говорил, что пресса — «седьмая великая держава». Если в XIX веке пресса была седьмой великой державой, то в XX веке восьмой великой державой стало радио. Мы добились того, что радиоприемник есть в каждой немецкой семье, и теперь нет такого гражданина Третьего рейха, который ежедневно не слышал бы живой голос фюрера и его ближайших соратников.

«Под „ближайшими соратниками“ он подразумевает себя: его речи транслируются чуть ли не каждый день».

Домет посмотрел на застывшие лица коллег и записал в блокнот «восьмая держава».

Геббельс особо отметил важность зарубежного радиовещания как основного орудия международной пропаганды и призвал собравшихся не забывать, что мировое еврейство ведет свою пропаганду и очерняет великую Германию в глазах всего человечества.

— Мы должны быть безжалостны к евреям… — Геббельс на секунду повернулся к своему помощнику и велел ему записать эту мысль: она будет лозунгом следующей недели. — Итак, господа, на чем я остановился? Да, борясь с евреями, мы боремся с мировым злом, и, следовательно, должны отказаться от присущего нам добродушия. Наш замечательный поэт Фридрих Клопшток еще в XVIII веке дал нам хороший совет: «Не будьте слишком добродушны, ибо наши враги не слишком благородны, чтобы прощать нам ошибки».

Блеснув этой цитатой, Геббельс закончил лекцию, подчиненные повскакивали с мест и зааплодировали, а он вскинул правую руку и вышел из зала.

Вернувшись в свой отсек, Домет включил радио.

«…правительство Великобритании опубликовало Белую книгу, где говорится, что в ближайшие пять лет в Палестину могут приехать не более семидесяти пяти тысяч еврейских иммигрантов… через пять лет вся еврейская иммиграция будет возможна только с согласия арабов. Продажа земель евреям будет ограничена… массовые демонстрации евреев против Белой книги по всей стране…».

После трех месяцев работы у Домета появились знакомые: острослов Густав Вельбах из Пятого управления, ответственного за кино, и еще двое — из Шестого управления, ответственного за театры. Домет даже попытался воспользоваться такими связями, чтобы протолкнуть в театр свои старые пьесы, но ничего не вышло. Тогда он решил написать киносценарий, но опять ничего не вышло. Ходовыми стали такие темы, как превосходство арийской расы над другими расами и борьба с еврейским злом. На одном из обязательных просмотров Домет увидел эпохальный фильм Лени Рифеншталь «Триумф воли» и был потрясен. Чего стоят первые кадры под марш Вагнера: «5 сентября 1934 года, двадцать лет спустя после начала Первой мировой войны, шестнадцать лет спустя после разгрома Германии и девятнадцать месяцев спустя после начала возрождения Германии. Адольф Гитлер прилетел в Нюрнберг…»!

«Может, написать сценарий комедии? Высмеять еврейского лавочника с его толстой женой? Нет, такой сценарий не пойдет: Вельбах сказал, что доктор Геббельс распорядился изображать евреев не смешными, а страшными. А страшные евреи у меня не получаются. Интересно почему. Их что, нет, или я их не знал? Подлых знал. Они ухватились за моего „Трумпельдора“, использовали его в своих пропагандистских целях и вышвырнули меня за ненадобностью. Я называл доктора Вейцмана „братом“, посвятил ему роман. А он на мое последнее письмо даже не ответил. А „Трумпельдором“ размахивал налево и направо — вот, мол, какие арабы есть в Палестине, за сионистов горой, мы с ними пойдем рука об руку. Как бы не так! Пойдут они с нами рука об руку!»

20

Август выдался жарким, и Домет хотел поехать к морю, но отпуск полагался ему только через три месяца. В Министерстве иностранных дел он получал четыреста пятьдесят марок, а здесь — четыреста. Но ему и этого хватало: купил много книг, новый костюм, диван, шкаф. И не на распродаже, а в хорошем магазине. Бюро там же купил. Продавец уверял, что оно — эпохи Людовика XIV. Нет, на Людовика у него денег не хватило бы, но вещь красивая.

После тюрьмы Домет полюбил блуждать по улицам, где никто не мешает думать.

Гизелла совсем не пишет, мама пишет редко, но подробно.

«Гизелла скоро закончит школу, за ней ухаживает молодой человек из хорошей семьи… в городе по-прежнему опасно, беспорядки не прекращаются… чувствую себя неважно… хуже всего, что рядом нет ни тебя, ни Салима, ни Амина. Вы с Салимом, по крайней мере, вместе, а Амин один в Америке. Приехали бы навестить, пока я жива…».

«Салим должен скоро вернуться из Египта. Надо купить ему что-нибудь. Он собирался перейти на трубку. Вот и куплю ему хорошую трубку. А я так никогда в жизни и не курил. Даже не пробовал…».

«Германия и Советский Союз заключили договор!»

Крик мальчишки-разносчика все-таки помешал Домету думать. Он купил газету. На первой полосе — большая фотография Риббентропа с русским министром иностранных дел Молотовым. «В Москве подписан пакт о ненападении… Сталин принял министра иностранных дел Третьего рейха…».

— Война!

Домет чуть не налетел на рослого мужчину в синем комбинезоне с газетой в руках.

— Война! — весело повторил тот, тыча в свою газету. — Мы договорились с русскими. Теперь нам сам черт не страшен.

Пока Домет дошел до дому, он еще несколько раз услышал слово «война». «Скорее бы Салим вернулся. Один Бог знает, что тут будет!»

Дома Домет включил радио. Диктор сообщал о «колоссальной победе немецкой дипломатии». Домет переоделся и сел послушать, что еще скажут о подписании пакта между Берлином и Москвой, но передавали инсценировку романа доктора Геббельса «Михаль».

х х х

Первое сентября пришлось на пятницу. Домет побрился, оделся, позавтракал и пошел на работу. С шести утра разносчики газет орали: «Польша напала на Германию!», «Польша напала на Германию!», «Польша напала на Германию!», а из репродукторов доносился надтреснутый голос фюрера:

«Вы знаете, что я предпринимал бесконечные попытки решить мирным путем проблемы Австрии, Судетов, Богемии и Моравии. Я вел переговоры с польским правительством, но мои предложения были отвергнуты. Этой ночью солдаты польской регулярной армии обстреляли наших пограничников, и мы были вынуждены открыть ответный огонь».

На лицах людей — никакого воодушевления. В автобусах и в метро на удивление тихо. Мужчины хмурятся. Женщины испуганно молчат. В воздухе повисло непривычное равнодушие.

Напротив отеля «Адлон» рабочие снимали леса с нового здания промышленного концерна, и, когда мимо пробежали разносчики газет с экстренным выпуском, рабочие даже не обернулись. Может, люди ошарашены тем, что началась война? После Мюнхенской конференции они поверили фюреру, что войны не будет.

Многие еще помнили, как Германия встретила известие о войне 1914 года. Улицы были забиты ликующими толпами, солдат целовали, эабрасывали цветами, и все до хрипоты славили кайзера Вильгельма. А Домет от самого дома до дворца Леопольда не видел ни толпы, ни ликования, и никто не славил фюрера.

В воскресенье Англия объявила войну Германии.

Обычно в такой солнечный день, какой выдался сегодня, большинство берлинцев целыми семьями отправляются в лес или на озеро. А в это воскресенье, ошарашенные новостями, они стояли у репродукторов как немые, и дослушав сообщение до конца, расходились, не проронив ни слова. Нет, не потому, что каждое неосторожное слово или взгляд чреваты страшными последствиями, а потому, что никто и представить себе не мог, что фюрер ввяжется в войну.

Снова пронеслись по улицам разносчики газет, на сей раз — с бесплатным экстренным выпуском. На первой полосе — огромный заголовок «Фюрер отправляется на фронт».

Объявив войну Германии, Англия незамедлительно прервала с ней воздушные, морские и почтовые связи. Поэтому прервалась и связь с подмандатной Палестиной. Домет оказался отрезанным от дома. Единственным мостиком между ним и Палестиной оставался «Голос Иерусалима», который он слушал ежедневно.

В Министерстве пропаганды очередной новый лозунг недели гласил: «Евреи развязали войну».

21

«Трубку для Салима я купил, а он как в воду канул. Обещал же дать телеграмму. В Академии геополитики о нем ничего не знают. Правда. Салим собирался заехать к маме. Может, решил у нее задержаться? Нашел время! Теперь в Палестину даже письмо нельзя послать».

Каждый день Домет от первого до последнего слова прочитывал в утренних и в вечерних газетах раздел зарубежной хроники. Увы, о Ближнем Востоке — какие-то крохи. Оставался спасительный «Голос Иерусалима».

«…первые еврейские добровольцы записались в английскую армию…».

Только месяц спустя после начала войны Домет услышал по радио об интернировании в Палестине немецких граждан и понял, что Салим с его немецким паспортом интернирован.

«А мама… А Гизелла? Как они там? Меня в пятьдесят лет уже не призовут ни на какую войну, и на том спасибо».

Дома было тихо. Рукописи на столе и книги на полках защищали от внешнего мира, но, приходя домой, Домет первым делом включал приемник. В отличие от соседей ему не нужно было тайком ловить запретные станции: он их слушал на работе, а дома слушал то же, что и все граждане.

«Что там у нас сегодня?»

Выступление доктора Геббельса на конференции берлинского партийного актива: «Эту войну развязали евреи, и Англия с Францией пляшут под их дудку. Только евреи виноваты в гибели каждого немецкого солдата…»

«Это я уже слышал. Что еще? Ага…».

«Передаем инсценировку романа Ганса Хейнца Эверса о нашем народном герое Хорсте Весселе. В роли Хорста Весселя…».

«— Будь осторожен, Хорст, милый, береги себя.

— Не волнуйся за меня, дорогая Эва, со мной ничего не случится.

— Как же мне не волноваться! Они могут тебя убить.

— Меня они убить могут, но идею национал-социализма — никогда. Она будет жить вечно».

«А этот Эверс хорошо чует, о чем сегодня нужно писать».

Домет очень удивился бы, узнав, что народный герой Хорст Вессель был бандитом и сутенером, жил с проституткой в трущобах, и, пока она зарабатывала ему на жизнь, он зарабатывал себе репутацию героя: вместе со своей шайкой разгонял митинги рабочих, дрался с коммунистами. Во время одной из таких драк его убили. Никто о нем и не вспомнил бы, не будь у Геббельса такого нюха на нужные ему мифы.

«Да, этому Эверсу повезло! А все-таки мой „Трумпельдор“ лучше. Сам Зангвилл о нем хорошо отозвался».

Домет удивился бы еще больше, узнав, что Эверс когда-то написал порнографический роман «Вампир», который власти Третьего рейха включили в список книг, подлежащих сожжению. Но еще до разведения костров на площадях Эверс успел искупить грехи молодости, написав биографию Хорста Весселя в нужном властям ключе. Правда, среди грехов молодости Эверса значилось и восхищенное предисловие к книге «еврейского Диккенса» «Голос Иерусалима». Но, к его счастью, никто не вспомнил об этой книге 20-х годов, в которой покойный Зангвилл давно сказал: «Среди шума и грохота нашего века слабый голос Иерусалима остается для нас единственной музыкой».

Став министром пропаганды, Геббельс назначил Эверса председателем Союза немецких писателей за большие заслуги перед национал-социализмом.

На стене тихо тикали часы. Домет купил часы с маятником, похожие на те, что стояли в родительском доме: обставляя квартиру, он старался, чтобы она напоминала детство. В кабинете повесил фотографии предков, карту, где обвел Дар-эс-Салам, а теперь и захваченную Польшу.

«Что же фюрер будет делать дальше? Остановится на Польше, и на этом кончится война? На работе все говорят, что через месяц будет заключен мир».

Вскоре вслед за Польшей Домет обвел Данию, Норвегию, Бельгию, Голландию и Францию.

«Может, теперь и Англия падет. Это же будет освобождение Палестины!»

На работе Домет поделился своим предположением с герром Цоллером.

— Вне всяких сомнений, — заверил его тот. — Если великая Франция развалилась как карточный домик за несколько недель, то англичане из Палестины удерут за несколько дней.

— И евреи вместе с ними? — спросил Домет.

— Ну, с евреями у нас будет особый разговор. Вы видели лозунг недели?

— Да. «Евреи — враги всех народов».

— Правильно. А с врагами у нас разговор короткий. Так что все будет в порядке. А теперь — за работу.

«Говорит радиостанция „Голос Иерусалима“. Передаем последние известия. В Тель-Авиве сборная Палестины по футболу обыграла сборную Ливана со счетом 5:1. Итальянские самолеты бомбили Хайфу. Пятьдесят убитых. Среди них есть женщины и дети».

Домет потерял сознание и с грохотом упал на пол. На шум прибежали сотрудники.

— Что с вами, герр Домет? Вам плохо? Выпейте воды.

— Развяжите ему галстук!

— Да отойдите, ему же нечем дышать!

Египтянин Али из соседнего отсека позвал начальника.

— Домет, вы меня слышите? Домет! Вызовите врача! Снимите с него наушники, — велел Цоллер.

— А что с ним?

— Обморок.

— Может, он что-то такое услышал по радио, от чего ему стало плохо?

— Что такого он мог услышать?

— Да что угодно. У меня тоже нервы совсем расшатались.

Домет пролежал в министерской больнице три недели с диагнозом «нервный шок».

По ночам во сне на него со страшным свистом неслась черная бомба. Когда Домет поправился, он рассказал врачу, что услышал по радио о бомбежке Хайфы, где живет его семья.

— А по радио называли чьи-нибудь фамилии? — спросил врач.

— Нет.

— Почему же вы решили, что среди погибших ваша семья?

— У меня вот сюда… — Домет показал на грудь, — так ударило, как будто бомба попала в наш дом и моя семья погибла.

— Хайфа — большой город?

— Да.

— То есть может быть, что бомбы упали далеко от того района, где живет ваша семья?

— Конечно.

— Тогда почему вы решили, что бомба упала как раз на ваш дом?

— Не знаю.

— Вы когда-нибудь были у психиатра?

— Очень давно, в пятнадцатом году, когда служил в турецкой армии.

— A-а, вы были на той войне?

— Да. Меня демобилизовали после нервного потрясения.

— Чем было вызвано потрясение? — поинтересовался врач.

Домет рассказал о зарезанных армянах.

— Значит, так, — сказал врач. — Мы вас внимательнейшим образом обследовали. Нервный шок у вас прошел, но волноваться вам противопоказано. Так что старайтесь не волноваться. И обязательно утром и вечером обтирайтесь холодной водой. А что это за сыпь у вас на руке? На прошлом обходе я ее не видел.

— Не знаю. Вчера высыпала. Но у меня это уже было после… после сильного волнения.

— Так вы не запускайте. Обратитесь к дерматологу.

— Я тогда обращался.

— И какой диагноз он поставил?

— Сказал, что это — небольшая экзема, и прописал мазь.

— Значит, у вас рецидив. Нужно пойти к тому же врачу.

После выписки из больницы Домет пошел к своему дерматологу.

— Опять? — удивился врач. — Мазь не помогла, или вы перестали мазать раньше времени?

— Мазь-то помогла. Но вы же сами сказали, что сыпь может быть вызвана разными причинами.

— А у вас опять что-то случилось?

— Да.

— Ну, что ж, выпишу вам ту же мазь. Будем надеяться, что все пройдет.

Но сыпь не проходила. Наоборот, становилась все хуже и хуже. Домет расчесывал руки до крови.

К дерматологу Домет пришел в перчатках.

— Не проходит? — еще больше удивился врач. — Снимите перчатки.

Домет снял перчатки, и лицо у врача стало пугающе серьезным.

— У вас экзема принимает хроническую форму. Здесь нужен другой специалист.

— Но как я его найду? А с такими руками я не могу даже выйти из дому, не то что прийти на работу. Помогите мне, доктор.

Врач посмотрел на Домета и помолчал.

— Есть один такой специалист.

— Направьте меня к нему. Пожалуйста!

— Я могу вас к нему направить, но должен предупредить, что он — еврей. Вы не побоитесь пойти к еврею?

Домета как громом ударило.

«А вдруг опять арестуют? Второй раз я в тюрьме не выдержу. Но и жить с такими руками нельзя».

— Вы должны что-то решить, — прервал его размышления врач. — Экзема может распространиться по всему телу.

— Дайте мне, пожалуйста, адрес, — глухо сказал Домет.

— Он был самым знаменитым дерматологом в Берлине. Скажете, что вы от меня, иначе он не откроет дверь.

Домет записал адрес: «Профессор Фляйшер, Хинтерросгартен, 24, кв. 8».

— Спасибо, доктор. Только прошу вас, никому не говорите, что я пошел…

— Не беспокойтесь, есть закон о врачебной тайне, и ваш случай под него подходит. А вы никому не говорите, что адрес вам дал я.

Домет добирался до окраины Берлина целый час, сменив из предосторожности три автобуса. Он озирался, боясь, что за ним следят. На четной стороне Хинтерросгартен не было ни одной живой души. Он вошел в дом под номером 24, поднялся на последний этаж и остановился перед дверью номер 8 с потускневшей медной табличкой «Профессор, доктор Мозес Фляйшер».

Домет вздрогнул. Тель-Авив. Лина. «Профессор, доктор М. Фляйшер».

«Глупости. Мало ли профессоров с такой фамилией».

Домет нажал на кнопку звонка.

Послышались шаркающие шаги, и старческий голос спросил:

— Кто там?

— Я от доктора Хольцена.

Ключ повернулся в верхнем замке, потом — в нижнем, и в проеме, перечеркнутом цепочкой, появилось лицо с перепуганными глазами:

— Вам кого?

— Мне нужен профессор Фляйшер. Я от доктора Хольцена.

— Вы один?

— Да.

Дверь захлопнулась, звякнула цепочка, и дверь снова открылась.

— Прошу вас, проходите.

Старый профессор жил один в маленькой двухкомнатной квартире. Шторы на окнах задернуты. В углах — паутина.

Профессор тяжело опустился на диван, из которого выпирали пружины, и показал Домету на стул. Домет сел, не снимая перчаток.

Профессор Фляйшер походил на карикатуру из «Штюрмер»: крючковатый нос, кустистые брови, выпученные глаза за толстыми стеклами очков и смешной лягушачий рот. Закутан в теплую женскую шаль, на голове — профессорская черная шелковая шапочка.

— На что жалуетесь? — спросил профессор.

Домет снял перчатки.

Профессор придвинул поближе настольную лампу и внимательно осмотрел руки пациента.

— Мда… Это — одна из разновидностей экземы, которая не поддается лечению обычными средствами. Но я лечу особым методом. Я не смог его запатентовать, хотя он давал хорошие результаты. Если вы не боитесь лечиться у еврея…

— Ну, что вы, профессор!

— Ладно, ладно. Это я так, по привычке. За первый визит я беру двадцать марок, за весь курс лечения — семьдесят.

Домет еле-еле достал из внутреннего кармана портмоне, вынул двадцать марок и положил на стол.

— Так вас послал Хольцен? Если бы не он, я давно умер бы с голоду. Раздевайтесь, я вас осмотрю.

Домет снял рубашку и хотел снять брюки.

— Нет, только до пояса, — сказал профессор и внимательно осмотрел его.

— Так, так, одевайтесь. Вы очень вовремя пришли. Я пропишу вам примочки и мазь. Примочки — три раза в день, после них желательно ванны с ромашкой, и мазь тоже три раза в день. Пьете?

— Редко.

— Никакого алкоголя. Ничего острого. Придете ко мне через две недели.

— В котором часу?

— Когда вам удобно. Это раньше ко мне на прием нужно было записываться, до того, как я решил, что евреи должны жить на своей земле, и переехал в Палестину.

«Господи, это он!»

Домет почувствовал запах Лининых волос, и у него сжалось сердце.

— А где вы там жили? — все-таки спросил он.

— В Тель-Авиве. А вы что, бывали в Палестине?

— Я прожил там почти всю жизнь. Сначала — в Иерусалиме, потом — в Хайфе. Бывал и в Тель-Авиве.

— До чего тесен мир! Так вот, приехал я с женой в Тель-Авив, думал, что у меня отбоя не будет от больных. Но у евреев было плохо с кожными заболеваниями. То есть у них-то было хорошо — плохо было у меня. Пациентов не было. Пришлось даже сдать комнату одной русской. Очень приличная женщина — правда, от мужчин не было отбоя.

Домет смотрел на профессора Фляйшера как зачарованный. Он забыл об экземе. Это по его квартире они с Линой пробирались той ночью, это его голос они слышали за стеной. И вот перед ним сидит ожившая медная табличка.

— Да, туго пришлось нам в Палестине. Жена даже пошла мыть полы. И мы вернулись в Германию. Меня еще помнили, и практика была большая. Я пользовал больных из высших кругов. Когда моя жена умерла и меня хотели выкинуть из моей квартиры, один из них, который теперь стал… — профессор Фляйшер запнулся, — ну, словом, очень важным человеком, приказал не трогать старого Фляйшера, и с тех пор обо мне забыли. А я все-таки перебрался сюда, но и здесь на улицу не выхожу.

— Кто же покупает вам продукты? Кто готовит?

— Есть одна добрая душа, фрау Циммерман, жена дворника. Когда-то я вылечил ее мужа от похожей экземы, и она этого не забыла. Чего не могу сказать о моих коллегах и бывших учениках. Поэтому я так ценю доктора Хольцена и в благодарность время от времени пишу для него научные статьи, которые он подписывает своей фамилией, но треть гонорара передает мне. Очень порядочный человек. Вы простите, но я так редко вижусь с людьми, что рад поговорить. Я не спросил вашей фамилии…

— Профессор, не я вас должен простить, а вы меня, но я предпочел бы не называться. Так будет спокойнее и вам, и мне.

Волшебные примочки и мазь профессора Фляйшера дали поразительный результат. Руки стали чистыми как у младенца. Домет рассматривал их и никак не мог нарадоваться. Он купил торт и поехал к профессору Фляйшеру. Звонил, звонил — никто не ответил. Он спустился во двор и увидел дворника.

— Герр Циммерман? — спросил Домет.

— Да. А вы кто такой? — опасливо спросил дворник.

— Мне нужен профессор Фляйшер. Мы с ним договорились.

— Вы разве ничего не знаете? — дворник осмотрелся по сторонам.

— Нет. А что случилось?

— Его забрали в гестапо, — дворник перешел на шепот. — Уходите скорее.

Домет протянул дворнику торт.

— Передайте, пожалуйста, вашей жене и забудьте, что я сюда приходил.

22

В министерстве Домета встретили улыбками, дружескими похлопываниями по плечу, а герр Цоллер подробно расспросил, как он себя чувствует, сказал, что Домет хорошо проявил себя как «слухач» и теперь его переводят на программы. Обо всем остальном надо будет договориться с заведующим программами, герром Шмидтом.

Рыжий герр Шмидт сказал, что наслышан о способностях герра Домета.

— Будете делать ежедневную десятиминутную программу для палестинских арабов. Придумайте название. Напишите пробный вариант, и я с ним ознакомлюсь. Пишите в разговорной манере. Доступным языком. Главная мысль: арабы должны очистить Палестину от англичан и евреев. В этом, как и во всем остальном, Германия — союзник арабов.

Домет назвал свою программу «Разговор по душам», решив начать ее обращением «Братья и сестры».

Герр Шмидт остался доволен названием. Он сказал, что программа пойдет в прямой трансляции, и посоветовал Домету представлять себе тех, к кому он обращается. Пусть это будут не абстрактные братья и сестры, а хорошо знакомые Домету люди, которые могут услышать на коротких волнах его голос.

В крошечной студии Домет сел к микрофону. Немец-звукооператор, не понимающий по-арабски, показал ему, где включается микрофон, сделал пробу голоса и сказал, что начинать Домет должен по его знаку.

Домет решил представить себе Салима, когда будет произносить «Братья и сестры!». Но Салим вряд ли его услышит. А вдруг…

Звукооператор махнул рукой. У Помета сжалось сердце, и от волнения чуть сел голос.

«Братья и сестры! Я — такой же араб, как и вы… Пусть англичане и евреи не думают, что мы так просто отдадим им нашу землю. Они нас не знают. За нашу землю мы готовы на все…».

Было уже очень поздно, когда Домет вышел из дворца Леопольда и собрался поехать домой. Теплые сумерки. Сейчас бы в самый раз выпить вина.

«Осенние листья лежат у ног бронзового императора, как Европа у ног Германии». Домет улыбнулся удачному сравнению. «Вот как распорядилась судьба: двадцать два года назад Германия лежала у ног Европы, а теперь Европа у наших ног».

Домету расхотелось ехать домой. Он решил пойти в кино. Посмотрел на афишу. «Бисмарк».

В зале было почти пусто: несколько женщин, молодой человек, в задних рядах — две парочки. Перед началом фильма — военная кинохроника. Как только на экране появились бомбардировщики «Люфтваффе» и засвистели бомбы, Домет выскочил на улицу. Там он прислонился к стене кинотеатра, распустил узел галстука и сделал глубокий вдох.

Вдруг небо раскололось. Завыла сирена. Лучи сотен скрытых прожекторов опутали сеткой плотные облака, за которыми ровно гудели тяжелые бомбардировщики английских ВВС, а внизу ухали зенитки, опоясывавшие Берлин двойным кольцом.

Проходили минуты, часы, а огненный шквал не прекращался.

Домет сполз по стене на землю, обхватил голову руками и зажал уши.

«Боже милостивый, спаси и сохрани!»

С неба, как хлопья снега, посыпались тысячи белых листков.

«Что такое? Почему так тихо? Как звенит в ушах». Домет помотал головой, чтобы избавиться от этого противного звона. «Сколько я тут просидел? Домой! Скорей домой!»

Он оперся о землю, встал и заметил какую-то бумажку, на которой что-то написано большими буквами. Хотел прочесть, но было темно, и он сунул ее в карман.

Где-то промчалась машина, закричала женщина. Пошатываясь, Домет поплелся ловить такси. Через квартал он увидел разрушенный дом. Вокруг молча стоят люди. Кто — в пижаме, кто — в халате. Запах гари. Санитары с носилками быстро идут к карете «Скорой помощи». За ними бежит перепуганный мужчина и все время повторяет: «Я только что вернулся из пивной. Я ей сказал, что буду поздно. Я только что вернулся из пивной».

— Она его уже не отругает, — сказал Домету парень в майке, протягивая ему сигареты. — Хотите?

— Спасибо, не курю.

— Прямое попадание, — сказал парень. — Проклятые англичане.

Домет простоял у разрушенного дома не меньше часа, пока ему удалось остановить такси. Он сел на заднее сиденье и назвал адрес.

— Вот сволочи! — сказал таксист. — Ну ничего, мы им покажем! От их Лондона камня на камне не останется.

— Да, — согласился Домет, — рейхсмаршал Геринг так и сказал. А куда подевались все такси? Я тут час проторчал.

Таксист удивленно посмотрел на него в зеркальце.

— Кто же сейчас будет на улицу высовываться? Того и гляди, снова начнут бомбить. Моя старуха никак не хотела меня отпускать, но деньги-то нужны.

По пустынным улицам Домет доехал до дому минут за десять. Поднимаясь по лестнице, он полез за ключами, нащупал подобранную на улице бумажку, вынул ее, вошел в прихожую и зажег свет.

Листовка!

«Граждане Германии! Начатая Гитлером война не кончится, пока жив Гитлер».

«Да это пострашнее бомбы!»

Домет разорвал бумажку на мелкие кусочки, сжег их, постелил кровать, лег и уснул — как в яму провалился.

x x x

На работе только и разговоров, что о бомбежке. Первый налет англичан на Германию — и прямо на столицу! Никто не скрывал своего потрясения. «Ясно, что бомбежка может повториться в любую минуту…»… «А в Министерстве пропаганды нет бомбоубежища!»… «Так никому же в голову не приходило, что оно может понадобиться. Геринг заверял, что „ни одна бомба не упадет на Берлин“»… «Человеческие потери невелики? Ах, материальный ущерб — тоже? Но моральный! Англичане бомбят столицу рейха! В это нельзя поверить!»

Когда Домет вошел в студию, его колотило от возмущения. Подлость англичан нельзя выразить словами.

«Братья и сестры! Англичане совершили чудовищное преступление. Вчера они сбросили бомбы на беззащитных немецких женщин и детей. Дай им волю — они и палестинских арабов сотрут с лица земли…».

После передачи Домет поднялся в кинозал на просмотр нового документального фильма «Вечный жид», сел рядом с Вельбахом, и тот ему сказал, что фильм снимали в Варшавском гетто, под которое в городе отвели целый квартал.

Типично еврейские лица… загаженные мухами каморки… географическая карта Европы… Голос диктора за кадром: «Евреи расползлись по всей Европе, как тараканы…»

«Опять тараканы».

Снова еврейские лица, на сей раз — бандиты, сутенеры, проститутки… «Язык международных преступников — это смесь древнееврейского языка с идишем…». «Между европейскими евреями и палестинскими нет никакой разницы…». Евреи с черными коробочками на лбу молятся у Стены плача… «Эти узурпаторы и спекулянты проложили себе путь в Землю обетованную и ограбили местных жителей…». Опять географическая карта, покрытая паутиной, которой оплели весь мир еврейские пауки… «Из каждых ста финансистов шестьдесят — евреи…». «Средняя сумма сбережений немцев — восемьсот десять марок, евреев — десять тысяч марок…». «Еврей Эйнштейн занимался своей псевдонаукой, чтобы скрыть ненависть к Германии…».

— Сейчас будет хорошая сценка, — шепнул Вельбах.

Корова с выпученными от страха глазами жутко мычит. Рядом — перемазанный кровью бородатый еврей поигрывает длинным ножом и проверяет, острый ли он, на своем ногте… резкий удар по горлу коровы — и она захлебнулась в крови, а еврей улыбается и снова заносит нож… Евреи собрались над тушей зарезанной коровы. Пошел следующий сюжет. Заседание рейхстага… На трибуне — фюрер: «Уничтожим всю еврейскую расу в Европе!»

Овации в зале. Домет аплодировал вместе со всеми и увидел свои руки. Волшебное средство профессора Фляйшера! Но в своих «Разговорах по душам» Домет не упоминал евреев, подобных профессору Фляйшеру. Его не покидал вопрос: «Кто меня слушает?»

Служба радиоперехвата ХАГАНЫ регулярно слушала Домета, и на этих материалах построил свою статью в газете «Махар» Авигдор Амеири:

«Двадцать лет назад среди нас был поэт-араб, уроженец Хайфы, писавший по-немецки. Был он большим другом еврейского народа. Его вклад в пропаганду сионистского движения в Эрец-Исраэль трудно переоценить. И вдруг как снег на голову по нацистскому радио передают цикл лекций на превосходном арабском языке, автор которых ратует за то, чтобы изгнать евреев из Палестины. Наши слушатели ушам своим не поверили, когда узнали, что автор этих передач не кто иной, как Азиз Домет».

23

Иерусалимскому муфтию было уже под пятьдесят. Спасаясь от англичан, он бежал в Ливан, оттуда — в Ирак, где приложил руку к пронацистскому государственному перевороту и к еврейскому погрому в Багдаде, затем в Иран, где укрылся в японском посольстве, выдав себя за «религиозного вождя, преследуемого за веру», из Ирана бежал в Турцию, потом в Болгарию, оттуда в Италию и наконец обосновался в Берлине по приглашению правительства Третьего рейха.

В Берлине муфтия приняли с королевскими почестями, поселили в роскошной вилле и создали под его руководством «Арабское бюро», которое при щедром финансировании немцев должно было завоевать Германии поддержку со стороны миллионов мусульман Советского Союза, Балкан и Ближнего Востока. Муфтий возлагал большие надежды на радиопропаганду, на шпионаж, на создание мусульманских военных подразделений в оккупированных странах и арабских легионов под немецким контролем.

Спустя три недели после прибытия муфтия в Берлин ему устроили аудиенцию у фюрера. С самого начала чуть было не разразился скандал: немец-переводчик муфтия осторожно заметил фюреру, что на Востоке правила вежливости требуют предложить гостю кофе. Гитлер рассвирепел, заорал, что он не пьет кофе, вскочил с места, выбежал из кабинета и хлопнул дверью, но через несколько минут вернулся с офицером СС, который нес два стакана лимонада.

Муфтий заверил Гитлера, что любит лимонад, и перешел к тому, что весь арабский мир боготворит фюрера великого германского рейха. Арабы, торжественно заявил муфтий, не могут не быть искренними друзьями и верными союзниками Германии, потому что у них с Германией общий враг — евреи и англичане. Собеседники проявили полное взаимопонимание в этом вопросе, и Гитлер начал рассказывать гостю о «еврейской проблеме, которую необходимо решить поэтапно, но чем быстрее, тем лучше».

Муфтий внимательно слушал перевод и не задавал вопросов: решимость в глазах фюрера красноречивее слов говорила о том, что еврейская проблема в Европе скоро будет решена.

Тут-то муфтий и выразил свое пожелание:

— Хотелось бы надеяться, что, когда доблестная армия фюрера захватит Ближний Восток, фюрер поможет арабам решить еврейскую проблему в Палестине и в других арабских государствах так же, как он решает ее в Европе.

— Разумеется. Моя борьба с евреями направлена и против еврейского Национального очага в Палестине, — быстро проговорил Гитлер. — Ясно, что притязания евреев на Палестину безосновательны: достижения в Палестине стали возможны благодаря арабам, а не евреям.

Муфтий не отрывал глаз от Гитлера: перед ним сидит человек, которому по плечу сделать то, чего не удалось сделать ему, Великому муфтию.

— А как фюрер великого немецкого рейха смотрит на то, чтобы опубликовать декларацию о поддержке Германией требований арабов получить независимость и уничтожить еврейский Национальный очаг? — спросил муфтий. — Такая декларация помогла бы нам поднять весь арабский мир на войну против евреев, что в свою очередь помогло бы великой Германии добиться ее священной цели — очистить от евреев весь мир.

— Я вам отвечу, но пока мой ответ следует хранить в строжайшем секрете, — сказал Гитлер. — Суть моего ответа сводится к тому, что освобождение арабов под вашим руководством настанет не раньше, чем мы достигнем Кавказа. Тогда и придет самое время опубликовать предлагаемую вами декларацию.

— А если сделать ее секретной? — спросил муфтий.

— Документ, известный нескольким лицам, не может оставаться секретным, — сухо заметил Гитлер. — Но вы можете положиться на мое слово: оно надежнее любых деклараций.

Аудиенция продолжалась полтора часа. Муфтий был приятно удивлен тем, что фюрер знает о нем все, включая побег и скитания.

На Гитлера же муфтий произвел сильное впечатление своей сдержанностью, за которой угадывалась твердая воля.

Когда муфтий ушел, Гитлер вызвал стенографистку и начал диктовать:

«Во всем, что касается политики, Великий муфтий реалист, а не мечтатель. Он — хитрая лиса. Чтобы выиграть время на обдумывание своих ответов, он не раз просил перевести ему мои слова и на французский, и на арабский. Он тщательно взвешивает каждое слово. Его мудрость можно сравнить разве что с мудростью японцев. Его светлые волосы и голубые глаза наводят на мысль, что у него в роду были арийцы».

Кончив диктовать, Гитлер отослал стенографистку и вызвал министра иностранных дел Риббентропа.

— Муфтий со своими арабами нам нужен. Составьте для него такое письмо за вашей подписью, которое заверит его в нашей поддержке. Но об уничтожении евреев во всем мире писать не надо, ограничьтесь Палестиной. Вы меня поняли?

— Так точно, мой фюрер, — ответил Риббентроп.

В тот же вечер берлинское радио сообщило в сводке новостей, что «фюрер принял Великого муфтия из Иерусалима, одного из самых влиятельных людей в арабском мире. Муфтий подвергался преследованиям англичан, которые установили за его голову награду в размере двадцати пяти тысяч фунтов стерлингов. С большими трудами муфтию удалось бежать в Германию».

Через два дня муфтий получил письмо на бланке Министерства иностранных дел за подписью Риббентропа: «Германия готова оказать необходимую поддержку угнетенным арабским странам в их справедливой борьбе против британского владычества, равно как и за уничтожение еврейского Национального очага в Палестине, а также за право Палестины стать независимым государством».

У муфтия были бы все основания для радости, если бы не последний абзац: «В соответствии с достигнутой договоренностью содержание данного письма должно храниться в строжайшей тайне».

Не обошел муфтия своим вниманием и рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Он написал арабскому вождю ободряющее письмо в годовщину Декларации Бальфура.

«Национал-социалистское движение великой Германии с самого начала начертало на своих знаменах призыв к борьбе против господства мирового еврейства. Поэтому мы с особой симпатией следим за борьбой свободолюбивых арабов против господства евреев в Палестине».

Гиммлер не ограничился письмом и пригласил муфтия в главное управление СС, где на специальном приеме представил ему руководителей отделов.

— Начальник еврейского отдела, обер-штурмбанфюрер Эйхман, — сказал Гиммлер, показав на одного из офицеров. — Координатор по еврейскому вопросу. Насколько я знаю, этот вопрос интересует Великого муфтия.

— Очень интересует, — сказал муфтий, внимательно разглядывая неприметного обер-штурмбанфюрера. — Я хотел бы поговорить с герром Эйхманом отдельно.

— Когда вам будет угодно, — любезно согласился Гиммлер и, отвернувшись от переводчика, вполголоса сказал Эйхману: — Покажите Великому муфтию комнату номер один.

— Слушаюсь, рейхсфюрер, — щелкнул каблуками Эйхман.

Помимо пожеланий политического толка у муфтия оказались и личные просьбы, которые, по указанию Гиммлера, выполнило гестапо. Время от времени ему посылали проверенных арийских женщин. Они скрашивали жизнь арабского изгнанника, а заодно информировали гестапо о его настроениях.

Домета вызвал к себе начальник отдела.

— Вы знакомы с Великим муфтием?

— Знаком, — Домет вспомнил популярную фотооткрытку, где запечатлена берлинская встреча муфтия с фюрером: муфтий сидит прямо, положив руки на колени, а напротив — фюрер со сжатыми кулаками.

— Муфтий хочет с вами встретиться. Он собирается вести радиопередачи на Ближний Восток, и ему понадобится ваша помощь. Надеюсь, временно. Вы — хороший работник, Домет.

— Благодарю, герр Шмидт.

— С завтрашнего дня вы поступаете в распоряжение муфтия.

24

Муфтий постарел. Борода побелела, мелкие черты лица заострились. Выглядел он усталым.

— Давненько мы с вами не виделись, Домет! — муфтий протянул руку для поцелуя.

Домет коснулся губами руки и сказал:

— Великий муфтий безмерно великодушен ко мне.

— Ну, ну, не скромничайте. Мне принесли личные дела арабских сотрудников Министерства пропаганды, о вас там самые лестные отзывы. Я этому особенно рад, потому что для моей работы нужны опытные люди. А с вами мы давно знакомы. Вы будете помогать мне писать речи для радио, а кроме того, будете моим переводчиком на важных встречах.

— Доверие Великого муфтия — самая большая награда для меня, — сказал Домет. — Буду счастлив выполнять любые поручения в любое время.

Муфтию понравилась почтительность Домета. «Конечно, он — христианин, а не мусульманин, но работает на нас. Джордж Антониус и его красавица Кэти тоже христиане, но на них можно положиться».

Домет смотрел муфтию в глаза, помня, что муфтий не доверяет людям, которые смотрят в сторону.

— Жду вас завтра в девять, Домет.

Без пяти минут девять Домет стоял у виллы муфтия. Тот вышел ровно в девять, и они сели в черный «Оппель», который привез их на Курфюрстштрассе, 116, где располагался еврейский отдел Главного управления имперской безопасности. Адольф Эйхман вышел на улицу встретить высокого гостя.

— Я рад приветствовать Великого муфтия.

Домет не верил своим глазам. Герр Эйхман! Кармель! Чемоданы!

Эйхман посмотрел на переводчика и еле заметно приподнял брови.

— А с вами мы, кажется, встречались?

— Так точно, герр обер-штурмбанфюрер. В Хайфе на Кармеле.

— Да, да, конечно. Недавно у вас были небольшие неприятности по нашему ведомству.

Домет не успел ответить, потому что муфтий его спросил:

— Вы что-то сказали о Хайфе?

— Да. В Хайфе мы встречались с обер-штурмбанфюрером.

— Что вы говорите?! Герр Эйхман был в Палестине?

— Если Великий муфтий не возражает, — сказал Эйхман, — мы продолжим беседу в моем кабинете.

Домет перевел, и они поднялись в кабинет Эйхмана.

— Спросите, почему господин Эйхман не нанес мне визит, когда был в Палестине, — с легкой укоризной сказал муфтий.

— Великий муфтий может не сомневаться, что такой визит входил в наши планы, — ответил Эйхман, — но англичане выслали нас через несколько часов после того, как мы высадились в Хайфе. Мы успели только подняться на Кармель.

— Что еще входило в планы господина Эйхмана? — спросил муфтий.

— Я хотел понаблюдать за евреями, как бы это сказать, в обыденной жизни, чтобы лучше понять их психологию, почувствовать, насколько они способны оказывать сопротивление. Скажите, пожалуйста, Великому муфтию, что я хочу ему кое-что показать, а вам, герр… э-э-э…

— Азиз Домет.

— Вам, герр Домет, придется подождать в приемной, а мы вызовем нашего сотрудника.

— Но мой переводчик — проверенный сотрудник Министерства пропаганды, — сказал муфтий, узнав, что хочет герр Эйхман. — Я ему полностью доверяю.

— Передайте, пожалуйста, Великому муфтию, что мы не сомневаемся в его переводчике, но у нас есть правила на особые случаи, а это как раз такой случай.

Домет остался сидеть в приемной. Через несколько минут явился вызванный сотрудник, и Эйхман открыл своим ключом незаметную дверь в смежную комнату, а когда они вошли туда, запер ее изнутри.

— Чтобы нам не помешали, — объяснил он.

В комнате не было ничего особенного. Она вообще была пустой. Только на стенах висели карты, схемы, диаграммы.

Эйхман подвел муфтия к большой карте мира.

— Вот в этих кружках с цифрами обозначена численность евреев в каждой стране.

Муфтий показал рукой на Палестину:

— Сколько там сейчас евреев?

— Почти полмиллиона.

— Полмиллиона? — ужаснулся муфтий. — Это недопустимо. Надо уничтожить их всех до одного.

— Мы как раз и рассматриваем «окончательное решение еврейского вопроса», — сказал Эйхман.

Узнав смысл слов Эйхмана, муфтий в восторге развел руками.

— Мы все должны брать пример с великой Германии, — сказал он.

Домет провел в приемной минут двадцать, прежде чем муфтий и Эйхман вышли из комнаты. Эйхман сказал, что польщен вниманием Великого муфтия, и, чтобы как-то сгладить неловкое положение, в которое он поставил Домета, добавил:

— У вас превосходный переводчик.

— Благодарю, герр обер-штурмбанфюрер, — Домет поклонился и перевел муфтию последнюю фразу.

Эйхман проводил гостей до самой машины и позвонил в секретариат Гиммлера.

— Скажите, что обер-штурмбанфюрер Эйхман хочет доложить о встрече с Великим муфтием.

Через три минуты Эйхману сообщили, что рейхсфюрер его ждет.

— Ну что, муфтий был в комнате номер один? — спросил Гиммлер.

— Так точно, рейхсфюрер, и он в восторге.

— Это хорошо. Муфтий уже два раза встречался с фюрером, был у Риббентропа и у меня и все время говорил о евреях. Это нам на руку. Пусть в мире сложится впечатление, что арабы спят и видят, как бы уничтожить всех евреев.

— Если я правильно понял гениальную мысль рейхсфюрера, пусть арабы о евреях болтают, а мы ими будем заниматься.

— Вы правильно понимаете, — холодно ответил Гиммлер и добавил: — Насколько мне известно, муфтий собирается обращаться к арабам по радио.

— Как всегда, рейхсфюрер узнает новости раньше всех.

— Раньше меня узнал Геббельс. Вот пусть он и курирует муфтия. А вы организуйте, чтобы к нам попадал перевод его обращений.

— Будет выполнено, рейхсфюрер. Я знаком с личным переводчиком муфтия. Он блестяще владеет немецким и сделает все, что мы попросим.

— Он что, уже завербован?

— Никак нет, рейхсфюрер. Его вербовать не нужно: он уже побывал в нашей тюрьме.

— И больше не хочет? — захохотал Гиммлер.

Эйхман подобострастно захихикал.

25

Двухмоторный «Юнкерс» летел над Средиземным морем. Вдалеке показалась береговая полоса. Майор Абвера Курт Вайленд посмотрел в иллюминатор, и у него екнуло сердце: Палестина! Она значилась во всех его анкетах в графе «место рождения». «Уж не еврей ли вы?» — подшучивали над ним сослуживцы. А для контрразведки Вайленд оказался кладом: он свободно говорил по-английски, по-древнееврейски и по-арабски.

До сих пор у него в ушах стоит скрип ступенек на родном крыльце их дома в Немецкой колонии. А сломанную вторую ступеньку снизу он так и не успел починить до отъезда. Кто теперь там живет? Он мог с закрытыми глазами пройти через все комнаты до кухни и нащупать на дверном косяке насечки, отмечавшие, насколько он вырос за год. Отец их делал на рождество.

Каждую осень дом был завален апельсинами. Ешь сколько влезет! Как было хорошо! Море под боком, бултыхайся в свое удовольствие, и они, загорелые сорванцы, целыми днями бултыхались и носились по пляжу. Но держались особняком, что не мешало еврейским гимназистам к ним приставать. Тогда начиналась драка.

Курт Вайленд посмотрел на задремавшего Гюнтера Франка. Он был его одноклассником. Они вместе вступили в иерусалимский филиал «Гитлерюгенда», вместе уехали в Германию, а теперь вместе возвращались в Палестину. Курт остался худым, Гюнтер располнел; в школьные годы он всегда командовал Куртом, а сейчас майор Вайленд командует радистом Франком.

В самолете с ними летели двое других членов спецгруппы из «Арабского бюро» муфтия — Хасан Саламе, один из руководителей арабского восстания, и Джамаль Абд эль-Латиф, изучавший арабскую историю и литературу в Багдадском университете. Оба говорили по-немецки, но, когда хотели что-нибудь скрыть от своих спутников, переходили на арабский, не догадываясь, что Вайленд их понимает. Арабы нервничали перед первым не учебным прыжком с парашютом. Вайленд ободряюще улыбнулся им и вернулся к своим воспоминаниям.

Начальство приказало Вайленду явиться в берлинский отель «Адлон», где с ним будет беседовать высокопоставленное лицо. Каково же было его удивление, когда этим лицом оказался Великий муфтий, которого он хорошо помнил.

Муфтий поинтересовался подробностями палестинского детства Вайленда, а потом спросил, понимает ли он, какую опасность евреи представляют для арабов в Палестине. Удовлетворившись ответом Вайленда, муфтий перешел к обсуждению плана, который у него созрел, когда он не получил от рейхсфюрера Гиммлера ста обещанных газовых машин.

— Я предложил людям адмирала Канариса — сказал муфтий — послать в Палестину диверсионную спецгруппу, куда войдут и палестинские арабы, знающие население и местность. После выброски на парашютах спецгруппа должна объединиться с верными мне местными арабами и провести самые широкие диверсионные операции в тылу у англичан. Суть операции — массовое отравление евреев Тель-Авива. Но для этого, конечно, понадобится особо сильный яд, который изготовят немецкие ученые. Впрочем, поскольку герр Геббельс не раз сравнивал евреев с крысами, вполне может подойти и мышьяк. Как вы полагаете?

— Я в этой области не силен, — ответил несколько удивленный Вайленд.

— Надеюсь, мой план найдет поддержку у фюрера и все участники операции будут достойно награждены, — закончил муфтий.

«Ну что ж, если операция провалится, виноват будет муфтий, а если удастся, меня наградят», — подумал Вайленд и спросил:

— А ваши люди надежны? Как быть, если воз — никнут подозрения, что они могут нас выдать?

— Отравить не задумываясь, — спокойно ответил муфтий.

x x x

Операции было присвоено кодовое название «Атлас», и сказано, что кроме отравления жителей Тель-Авива перед спецгруппой стоит еще и задача взорвать электростанцию в Нагарии и нефтепровод из Ирака в Хайфу.

Все началось неудачно. В Афинах, где спецгруппа приземлилась на заправку, у самолета испортился мотор, и пришлось вернуться в Берлин. Мало того что возвращаться — плохая примета, так у них еще произошла стычка с этим чертовым муфтием. Выяснилось, что он без предупреждения включил в список снаряжения копировальную машину для размножения своих пропагандистских листовок.

От воспоминаний Вайленда оторвал штурман: он показал ему на пальцах, что до высадки осталось шесть минут. Вайленд толкнул в бок Франка и показал глазами на стоявший в ногах мешок, в котором лежали рация и пакет с запасными батарейками. В этом же пакете были спрятаны английские фунты и две тысячи золотых монет, о которых решили ни слова не говорить арабам: Вайленд им не доверял. А Саламе и Абд эль-Латиф не доверяли немцам, поклялись ничего не делать поодиночке и договорились на случай, если они приземлятся в разных местах, встретиться в деревне Арура рядом со Шхемом: Саламе хорошо знал и этот район, и что тамошние жители преданы муфтию. Они поняли, что с немцами им не по пути. Немцы могут только помешать им заручиться помощью местных арабов: те, не дай Бог, поймут, что речь идет о чужой войне немцев с англичанами, а не арабов с евреями. Саламе и Абд эль-Латиф переглянулись и приложили руку к нагрудному карману: там у каждого лежало рекомендательное письмо муфтия, в котором он написал своей рукой: «Прошу оказать необходимую помощь предъявителю сего письма. Мухаммед Хадж Амин эль-Хуссейни». А Вайленду муфтий дал координаты своего связного.

По сигналу штурмана члены спецгруппы двинулись к бортовому люку. Опасаясь английских зениток, летчик остался на большой высоте и рано дал команду к высадке.

Майор Вайленд прыгнул последним, сбросив все парашюты со снаряжением.

Сильный северный ветер отнес парашютистов в сторону. Вместо того чтобы приземлиться к северу от Иерихона, они оказались к востоку от него.

Приземлившись, Вайленд не увидел ни одного члена спецгруппы. Рацию он тоже не нашел, а без нее как без рук. Он осмотрелся и закопал под деревом парашют. Потом достал карманный фонарик и несколько раз помахал им, подавая условный сигнал. Подождал. Никакого ответа. Никто не отозвался и на звук свистка, который висел у Вайленда на шее. Так продолжалось минут пятнадцать, пока наконец он не увидел темную фигуру, идущую ему навстречу.

— Джамаль, это — ты? — спросил Саламе по-арабски.

— Нет, Хасан, это я, — тоже по-арабски ответил Вайленд.

Саламе окаменел. Этот немец говорит по-арабски. Значит, в самолете он все понимал!

— А где Джамаль? — спросил Вайленд.

— Не знаю, — ответил Саламе. — Может, ветром отнесло. Поищем?

— Нет, — сказал Вайленд. — У нас на это нет времени. Они знают адрес связника. Нужно скорее уходить отсюда. Парашют закопал?

— Да.

Хорошо знавший топографию, Вайленд понял по очертаниям гор, что Иерихон совсем недалеко. Они обошли город с юга, углубились в ущелье Вади-Кельт, чтобы спрятаться в зарослях, так как уже начало светать.

Вокруг — оглушительная тишина. Вайленд бывал в этих местах в походах с ребятами из «Гитлерюгенда». Они разводили костры, пели песни, боролись, стреляли из луков, ловили ящериц, отрезали им хвосты и бросали в огонь.

У Вайленда во фляжке была вода, но ему не хотелось делиться с арабом. «Где он там?» Вайленд обернулся и увидел, что Саламе лежит на спине, закрыв лицо рукой. Вайленд сделал небольшой глоток и прополоскал горло. Саламе приподнялся и уговорил майора надеть прямо на офицерскую форму припасенную крестьянскую рубаху и на голову — куфию.

х х х

В Иерусалиме майор Маккензи срочно вызвал к себе капитана Брэдшоу.

— Соскучились по работе, Брэдшоу? — спросил майор. — Есть работа. Пришло донесение от нашего агента-араба о появлении в районе Иерихона двух подозрительных людей. А нас уже предупреждали о скорой выброске немецких диверсантов. Об одном из подозрительных наш агент сообщил, что он — не араб и не еврей. Полиция и армия уже подняты на ноги. Вы будете командовать поисковой группой… Вам в помощь придана рота солдат и взвод полиции. Ваша задача — найти этих двух подозрительных. Они могут быть вооружены.

— Брать живыми, сэр? — спросил Брэдшоу.

— Обязательно.

— Слушаюсь, сэр, — козырнул Брэдшоу.

Майор облизнул губы. За поимку немецких диверсантов он получит еще один орден. А то и перевод с повышением. Хоть к черту на рога, лишь бы из этой проклятой Палестины.

Собаки быстро взяли след. Громко лая, они рванулись к небольшой роще и помчались вперед, приминая траву. Брэдшоу бежал вместе со своими солдатами, как когда-то по футбольному полю, и постепенно проходила одышка, а ноги мягко пружинили.

Очень скоро его поисковая группа нашла два водонепроницаемых мешка с хорошо упакованным оружием и продовольствием. Брэдшоу по рации доложил о находке в штаб, а оттуда сообщили, что арабские дети нашли закопанный парашют.

х х х

Вайленд и Саламе пошли на поиски связного муфтия по имени Нафиз Бек. По дороге Саламе рассказал Вайленду, что семья Бека известна своей ненавистью к евреям и участвовала в арабском восстании.

— Бек своими руками отрезал еврею голову и бросил в монастырский колодец в Вади-Кельт, — сказал Саламе.

В доме Бека дорогих гостей приняли с большим почетом, Бек рассказал, что англичане уже знают о высадке парашютистов и усиленно ищут их. Он велел сыну спрятать гостей в одной из горных пещер. На следующий день сын Бека привел в пещеру Франка и эль-Латифа, и сказал, что живущие по соседству арабы нашли какое-то снаряжение. Вайленд тихо выругался: на шести парашютах он сбросил оружие, боеприпасы, рацию, медикаменты и… черт подери, две тысячи золотых монет и большую сумму в английской валюте… да еще рация. Без нее спецгруппа была отрезана от Германии. К вечеру пришел сын Бека.

— Надо уходить, — сказал он, — англичане совсем близко.

За ночь спецгруппа сменила три пещеры, пока не нашла подходящую, и в ней заночевала.

Их разбудил лай собак. У входа в пещеру стояли вооруженные солдаты и полицейские с ружьями навскидку.

Франк, эль-Латиф и Саламе молча подняли руки. Вайленд, увидев английского офицера, сбросил арабскую рубаху, обратился к нему по-английски и представился:

— Майор немецкой армии Курт Вайленд.

Наутро начались допросы. Англичан больше всего интересовало, для чего предназначались металлические тюбики с белым порошком, найденные в рюкзаке Вайленда.

— Для того чтобы сбить собак со следа.

Но экспертиза показала, что это — мышьяк.

Дежурный сержант занес в протокол допроса майора Вайленда его показания о целях операции «Атлас»: «Причинить максимально возможный ущерб врагам Германии — евреям, англичанам, американцам и их союзникам; распространять среди арабского населения прогерманскую пропаганду».

На допросе Вайленд, упирая на тот факт, что его с Франком взяли в плен в военной форме, настоял на соблюдении Женевской конвенции в отношении военнопленных и добился желаемых результатов. В засекреченном письме, направленном из Министерства иностранных дел главе английской разведслужбы, говорилось:

«Мы не видим возможности предать арестованных немцев суду по статье „Шпионаж“, поскольку они были в военной форме, а это значит, что их следует считать военнопленными». И немцев отправили в лагерь для военнопленных, а арабов — в тюрьму.

Две тысячи золотых монет и большая сумма в английской валюте почему-то так и не нашлись.

26

Муфтий уехал на балканский фронт. В Боснии-Герцоговине и в Албании он руководил мобилизацией тысяч мусульман в ряды Ваффен-СС и сформировал целую мусульманскую дивизию, принимавшую активное участие в уничтожении партизан-сербов, евреев и цыган. Немцы хотели назвать эту дивизию «Свободная Аравия», но муфтию больше нравилось «Армия освобождения Палестины». В газетах появились фотографии: муфтий с вытянутой вперед рукой в нацистском салюте перед солдатской шеренгой и подпись: «Великий иерусалимский муфтий с боснийскими добровольцами Ваффен-СС»; муфтий, наклонившись, рассматривает автомат и подпись: «Арабы будут убивать евреев немецким оружием».

С Балкан муфтий поехал в Польшу. Пока он был в отъезде, Домет, можно сказать, был в отпуске. Муфтий оставил ему всего два текста, и Домет быстро с ними разделался. Первый текст — радиообращение муфтия — нужно было обработать. Начиналось оно так: «Во имя Аллаха я призываю мусульман всего мира к священной войне против англичан и евреев!» Второй текст — письмо в три адреса: в Министерство иностранных дел, в Главное управление СС и в Министерство внутренних дел — нужно было перевести на немецкий. В этом письме муфтий протестовал против того, что Италия, Венгрия, Румыния и Болгария, будучи союзниками Германии, позволяют своим евреям эмигрировать в Палестину вместо того, чтобы высылать их в Польшу.

Домет не понял, почему евреев надо высылать именно в Польшу, но потом вспомнил, как Вельбах ему сказал, что фильм «Вечный жид» снимался в Варшавском гетто. Наверно, там всех евреев и содержат. Но тот же Вельбах сказал, что гетто занимает один квартал, как же в него можно поместить всех евреев? Ну, ладно, чем думать о евреях, лучше сходить в бар.

Домет вошел в ближайший бар — и надо же! Вельбах! Уже подвыпивший.

— Эй, Домет, старина, как дела? — обрадовался тот.

— Спасибо, хорошо.

— А почему я вас не вижу на работе?

— Я в отпуске.

— Везет же людям. А я работаю как каторжный, света белого не вижу.

— Я у вас хотел спросить, Вельбах, помните, когда мы смотрели «Вечный жид», вы сказали, что этот фильм снят в Варшавском гетто.

— Помню. Ну и что?

— Я недавно слышал, что всех евреев надо высылать в Польшу, но как же они поместятся в гетто, которое занимает всего один квартал?

— Нашли о чем думать! Мне двоюродный брат написал, что в Польше для них уже есть большой лагерь. Забыл название.

— И что они там делают?

— А черт их знает. С каких это пор вас интересуют евреи?

— Бог с вами! — испугался Домет. — Гори они огнем!

— Вот они там и горят! — Вельбах прыснул, но сразу стал серьезным и погрозил Домету пальцем: — Вы ничего не слышали, а я ничего не говорил. Понятно?

— Еще бы! — Домет поднялся. — Всего хорошего, Вельбах!

— И вам, Домет! Развлекайтесь в отпуске и за меня тоже.

— Обязательно.

По-настоящему Домет почувствовал, что он в отпуске, только когда перестал ставить будильник на шесть утра. Вот и сегодня он не вскочил, а лежал в постели, как в далеком детстве. За окном шел снег. До Нового года оставалась всего неделя, и Домет подумал, не купить ли елку. Он вспомнил, как они всей семьей наряжали елку, которую отец каждый год привозил из Вифлеема. От папы мысли перешли к маме, к Салиму, к Амину. Он повернулся на бок, с головой укрылся одеялом и решил еще поспать.

Но сон не шел.

Сладко потягиваясь, он встал, умылся, выпил горячего чаю с бутербродами и уселся в кабинете, где ему захотелось поработать для себя, а не для муфтия. Солнечный зайчик лежал на карте в самом центре большого карандашного круга, которым Домет еще летом обвел Советский Союз. Надо сказать уборщице, чтобы она лучше протирала книги. Домет начал набрасывать план новеллы «Пистолет»: в семье, где все ненавидят друг друга, пистолет переходит из рук в руки. Отец убивает жену, сын — отца, дочь — брата и сама кончает жизнь самоубийством. Но жертвой рокового пистолета становится и нашедший его на месте преступления сыщик. Домет оставил несколько исписанных страниц, оделся и вышел из дому. Время было уже полуденное. В центре — не пробиться. Рождественские распродажи — в самом разгаре. В витринах сверкают гирлянды, рядами стоят шоколадные деды-морозы, из музыкальных магазинов несется любимый шлягер «Лили Марлен». Жизнь кипит — как будто нет войны. Что ж, оно и понятно. Германия все время побеждает, и скоро фюрер покорит весь мир. Лозунг «Слава фюреру!» — на каждом шагу.

В КД В Домет купил себе теплые ботинки и вышел из магазина. Его кольнула острая тоска.

«Сколько можно покупать подарки к рождеству самому себе! Я тут один как перст. В детстве аккуратно завернутые и надписанные подарки уже лежали под елкой, когда мы все втроем входили в комнату и наперегонки бросались к ней, нетерпеливо развязывали шелковые ленточки, разрывали плотную розовую бумагу и… Ой! Футбольный мяч! Альбом для рисования с акварельными красками! Металлическая копилка и ключик к ней! Живой кролик в клетке! Господи, сколько возни было с этим кроликом и сколько горя, когда мы забыли закрыть клетку и он сбежал».

Домет услышал звуки губной гармошки. На обочине сидел безногий человек с испитым лицом в старой солдатской шинели. А рядом с ним — не может быть! — клетка с белым кроликом.

— Подайте инвалиду войны! — человек смотрел на Домета. Кролик — тоже.

Домет полез за деньгами, но в эту минуту подошел толстый полицейский, схватил инвалида за шиворот и вырвал у него гармошку.

— Я тебе говорил: еще раз увижу здесь твою поганую рожу — в участок заберу.

— Так я ж, герр вахмистр… — начал было инвалид, хватая клетку с кроликом.

— Герр вахмистр, — вмешался Домет, — он не нарушал порядка. Он же — инвалид войны.

— Да какой, к черту, войны, — полицейский посмотрел на странного господина. — Напился как свинья, вот ему трамваем ноги и отрезало.

Вахмистр свистнул в свисток, и появился другой полицейский. Вдвоем они резко подняли инвалида. Тот выпустил клетку, она упала на землю и раскрылась. Кролик осторожно выглянул наружу, понюхал воздух, выскочил из клетки и в два прыжка оказался под ногами у прохожих. Длинные розовые уши мелькнули еще раз, и Домет потерял его из виду.

Тоска сдавила горло.

«Сходить к проституткам? Еще чем-нибудь заразят…».

Пообедав, Домет вышел из ресторана и пошел к метро. Остановился перед афишной тумбой. «Премьера в театре Лессинга: „Смерть по заказу“. В главной роли — Эльза Вольфганг».

«Эльза! Как же я раньше о ней не подумал?»

Чтобы не таскаться по городу с новыми ботинками, он отвез их домой. Посмотрел на часы — рано. Хотел было почитать, но в голову ничего не лезло. Лег на диван и предался воспоминаниям о ночи, проведенной с Эльзой. Когда Домет спохватился и опять посмотрел на часы, он вскочил как ужаленный: опоздал на спектакль! Он быстро сменил сорочку с галстуком, побрызгал на себя одеколоном и помчался в театр. По дороге купил хризантемы, а когда добежал до театра, спектакль уже кончился, и актеры выходили со служебного входа. Вот она!

В котиковой шубке нараспашку, с распущенными волосами, Эльза была необычайно хороша.

— Эльза!

— Азиз! Не верю своим глазам!

Домет протянул ей цветы. Эльза поцеловала его в щеку и понюхала хризантемы.

— Азиз! Куда же вы подевались? Может, вам у меня не понравилось?

— Ну что вы! — Домет чуть понизил голос. — Я вспоминал каждую минуту, проведенную с вами. Просто с тех пор столько всего произошло. Вы ослепительны!

— Приятно услышать. А где вы на Новый год?

— Еще не знаю.

— Тогда я вас приглашаю к моей подруге. Там соберется наша актерская братия, будет ужасно весело. Договорились?

— Договорились.

Эльза взяла его под руку и посмотрела в глаза.

— Я тоже вспоминала каждую минуту.

27

Вешалка завалена женскими шубами и мужскими пальто. Из комнат доносятся хохот, пение, звуки рояля.

Сбросив шубку, Эльза осталась в серебристом платье, переливающемся, как чешуя. «Взяла у нас в костюмерной!» — доверительно шепнула она Домету и, прищурившись, осмотрела его с ног до головы, не скрывая своего одобрения: в сером двубортном костюме Домет и впрямь выглядел импозантно. Смуглое лицо среди белокожих немцев напоминало об экзотических странах.

В этот момент в прихожую выскочила стройная блондинка с широко поставленными голубыми глазами.

— Эльзи!

— Тилли!

Женщины расцеловались.

— Азиз, это — моя ближайшая подруга Матильда! А это — драматург Азиз Домет. Я тебе о нем рассказывала, помнишь?

— А как же! — подмигнула Матильда.

Домет церемонно поцеловал руку хозяйке дома и спросил, куда поставить шампанское.

— Эльзи, отнеси на кухню, — сказала Матильда и повела Домета в гостиную.

Домет узнал сидевшего за роялем Вернера Крауса. Как не узнать! После блистательного исполнения главной роли в нашумевшем фильме «Еврей Зюсс» он получил звание «народного артиста Германии». В углу стояли хорошенькие женщины, которых он где-то видел. Ну, конечно, в свите Геббельса на приеме в американском посольстве, будь оно неладно. Матильда представляла Домета гостям, а он любезно кланялся и говорил «очень приятно». В разноцветных колпачках, завязанных тесемками под подбородком, гости толпились вокруг большой наряженной елки со свастикой вместо рождественской звезды, стояли в коридоре, сидели на диване. Бросалось в глаза, что все друг друга давно знают и собираются вместе не в первый раз. К столу еще не садились. Дым от сигарет стоял столбом.

На столе — бутылки, блюда с салатами, с колбасами, с заливным, маринады и соленья, а посреди них — жареный поросенок с глазками из маслин и с бумажным гофрированным воротничком вокруг шеи.

Когда сели за стол, Эльзина нога прижалась к ноге Домета.

— Что вам положить, Ази? — игриво спросила Эльза.

— Может, сначала выпьем, Эльзи? — в тон ей отозвался Домет.

— Господа! — подхватил сосед Домета. — Что ж мы сразу за еду принялись, давайте выпьем за нашего великого фюрера.

Гости вскочили с мест.

— За фюрера! Ура!

Усевшись снова, все набросились на поросенка, и вскоре на блюде остался только гофрированный воротничок.

Напротив Домета кто-то рассказывал анекдот о евреях, слева сплетничали о директоре театра, справа спорили о ценах на золото, патефон наигрывал «Лили Марлен».

Второй тост подняли за великий рейх, третий — за новые победы Германии, четвертый — за скорое окончание войны, ну, а дальше — за хозяйку, за гостей, за тех, кто на фронте, и за что попало.

Домет не пропускал ни одного тоста, и лицо Эльзы то приближалось к нему, то отдалялось.

Матильда потащила Домета танцевать.

— Эльзи рассказывала, что в нашем театре у вас приняли пьесу. Почему же ее не включили в репертуар?

— Я не разрешил. У меня были разногласия с директором по поводу ее трактовки.

— Жаль! У нас очень хороший театр. А вы напишите для нас еще какую-нибудь пьесу.

— К сожалению, сейчас я очень занят. Но, может, когда я освобожусь…

— Вы так хорошо танцуете, — похвалила Матильда.

— Вы мне льстите. Чудесно танцуете вы.

— Потанцевала, и хватит! — Эльза разняла их и обхватила Домета, продев руку под пиджак. — Мой кавалер — мне с ним и танцевать. А ты найди себе другого.

— Подумаешь! «Мой кавалер»! — передразнила Матильда подругу. — Вот Альфред приедет в отпуск, вы тут все от зависти умрете!

— Альфред — жених Тилли, — пояснила Эльза, не отрываясь от Домета. — Он в Польше.

— В Польше?

— Да, — с гордостью подтвердила Матильда.

Музыка прервалась, Домет оставил дам и, подойдя к столу, налил им шампанского, а себе — коньяку.

— А что ваш жених делает в Польше? — спросил Домет у Матильды.

— Командует ротой охраны в каком-то лагере. Пишет, скука страшная, ни танцев, ни вечеринок — только работа. Ой, Эльзи, ты же еще не видела, что он мне прислал к Новому году! Идем в спальню, покажу.

Подруги подошли к двери спальни, из-за которой доносились приглушенные стоны. Матильда приложила палец к губам и резко рванула дверь. Раздался женский визг, ругательства, и полуголая парочка выскочила в коридор. Подруги вошли в спальню, Матильда заперла дверь и достала из нижнего ящика комода саквояж.

— Смотри!

У Эльзы дух захватило: в саквояже лежали жемчужные ожерелья, золотые кольца, золотые цепочки, золотые серьги, золотые монеты и даже золотые коронки.

— Откуда это? — выдохнула Эльза.

— Я же тебе сказала, Альфред прислал к Новому году. А это тебе от меня, — и она вынула из саквояжа золотое колечко с бриллиантиком. — Бери, ты же давно такое хотела.

— Ой, это мне?! Я сейчас умру! Тилли! — Эльза бросилась Матильде на шею, потом надела колечко и не могла от него оторваться. — Красота! А откуда у Альфреда такая куча драгоценностей?

— Не знаю. Говорят, в Польше все безумно дешево. Один из его офицеров в отпуск приехал и привез. А это для родителей.

Матильда показала на коробку, набитую серебряными безделушками.

— Ну, конечно, твой Альфред — доктор искусствоведения. Кому как не ему знать толк в красивых вещах, — сказала Эльза и снова посмотрела на колечко.

— Ты пока спрячь в сумочку, — велела Матильда, — чтобы наши не пялились. Ну, иди, иди к своему арабу!

— Дурочка, ты что, обиделась? Хочешь, я тебе его на ночь оставлю?

— За колечко? — съехидничала Матильда. — Шучу-шучу, — и она ласково погладила саквояж.

Пока Эльзы не было, Домет разговорился с сидевшим напротив него актером, которого все называли Грег. Жеманные манеры и подведенные глаза Грега не оставляли сомнений в его наклонностях. Он рассказывал о своем близком друге, который служит в России в какой-то зондеркоманде.

— Мой друг пишет, что никогда в жизни не видел столько евреев. Они ему уже во сне снятся. Представляете, какой ужас!

— Ерунда это, а не ужас, — сказала сидевшая рядом кудрявая красотка, похожая на болонку. — Подумаешь, евреи! Зато в этой России все даром. Оттуда шлют потрясающие посылки! Моя соседка получила от сына две собольи шубы и такой бриллиантовый кулон — помрешь от зависти.

— Да, да, — вступила в разговор крашеная актриса на амплуа роковых женщин, — мой брат из Франции посылал родителям всякую мелочь, а из России прислал кучу дорогих вещей, да еще и любимую сестричку не забыл. Вот, посмотрите. — Она показала золотой медальон с выложенными из маленьких изумрудов закорючками.

Соседка захотела посмотреть и протянула руку.

— А что это за иероглифы? — спросила она.

— Это не иероглифы, а буквы, — ответила роковая женщина.

Медальон пошел по кругу.

— А какой это язык? — спросили с одного конца спала.

— Китайский! — отозвались с другого конца.

— Брат написал, что этот медальон из древней Персии, — сказала роковая женщина. — Значит, древнеперсидский.

Когда подошла очередь Домета, он взял медальон — и вздрогнул.

«Лина! Две буквы! Слово „хай“, в котором вся жизнь. Слово есть, а Лины нет».

— Боюсь вас разочаровать, но это не древнеперсидский, — сказал Домет.

— А какой же? — недовольно спросила роковая женщина.

— Древнееврейский.

В комнате наступила тишина.

— Господа, господа! — Матильда влетела в гостиную очень вовремя. — Что вы тут сидите как на похоронах? До полуночи осталось всего десять минут! Наливайте!

— Подарки! — крикнул кто-то, и гости хором подхватили:

— По-дар-ки! По-дар-ки!

Обмен новогодними подарками — дело святое, и все бросились их доставать из карманов и сумочек.

Домет подарил Эльзе изящный дамский портсигар, а она ему — кожаное портмоне с тиснением. Матильде Эльза подарила шелковый шарф с бахромой.

— А ее подарок я вам покажу дома, — многообещающе сказала Эльза, прижимаясь к Домету.

Когда часы начали бить двенадцать, Домет почувствовал на губах жаркие губы Эльзы. Ее поцелуя хватило до двенадцатого удара. Вокруг все целовались, бросали друг в друга конфетти. Потом завели патефон и пошли танцевать.

— Господа, — крикнул кто-то, — давайте снова выпьем за здоровье нашей очаровательной хозяйки дома!

Все потянулись с бокалами к Матильде.

— Вот вернется Альфред, и мы поженимся, — объявила разрумянившаяся Матильда. — Приглашаю всех на свадьбу.

В ответ грянуло: «Ур-р-р-р-р-р-р-р-а!»

У Домета голова пошла кругом. Все уже были его закадычными друзьями. С Евреем Зюссом, то бишь с народным артистом Германии Краусом, он даже выпил на брудершафт.

— Азиз, ты — отличный парень, хоть и не немец! — гаркнул Краус.

— А ты, Вернер… — Домет хотел что-то сказать, но забыл и просто расцеловался с Краусом под завистливым взглядом Грега.

Домет с Эльзой возвращались со встречи Нового года в два часа ночи. Шел снег, под фонарем кружились снежинки, и становилось легко на душе. В лунном свете серебристое платье Эльзы поблескивало из-под шубки, как хвост русалки. Домету больше не было так одиноко, и он нежно обнял Эльзу. В доме, мимо которого они проходили, распахнулось окно, и оттуда послышалось:

Возле казармы, в свете фонаря,

Кружатся попарно листья сентября.

Ах, как давно у этих стен

Я сам стоял,

Стоял и ждал

Тебя, Лили Марлен,

Тебя, Лили Марлен[23].

Такси выскочило из-за поворота и со скрипом остановилось рядом с ними. Домет усадил Эльзу и сел рядом с ней.

— С Новым годом! — сказал Домет пожилому таксисту.

— И вас также, — ответил таксист. — Куда едем?

Эльза назвала адрес и уткнулась Домету в грудь.

Выйдя из такси, они поднялись по лестнице. Эльза не держалась на ногах, и Домет ее почти нес. Он достал из ее сумочки ключи, отпер дверь, довел Эльзу до спальни, уложил на кровать и пошел в ванную сполоснуть лицо холодной водой. Когда он вернулся, она уже заснула.

«До чего же она хороша!»

Эльза что-то пробормотала. Домет наклонился к ней и едва разобрал:

— Раздень меня.

28

Отпуск Домета пролетел так же быстро, как всякий отпуск. Муфтий вернулся в полном восторге от того, что он увидел собственными глазами. Крематорий в Освенциме произвел на него сильнейшее впечатление, и он начал очередное обращение к арабам Востока такими словами: «О, мусульмане! Во имя Аллаха убивайте евреев! Поодиночке и всех вместе!»

Писавшему под его диктовку Домету стало не по себе, а муфтий ходил по комнате, перебирая четки, и вспоминал карту, которую ему показал Эйхман.

Закончив очередное обращение, муфтий начал диктовать письмо Гиммлеру:

«Рейхсфюреру СС, министру внутренних дел Генриху Гиммлеру, Берлин.

В соответствии с нашим последним разговором относительно обещанных вами ста газовых машин я обращаюсь к вам с покорнейшей просьбой ускорить их доставку, потому что…»

— Вы знаете, что такое «газовая машина»? — спросил муфтий Домета.

— Никогда не слышал, — честно признался Домет.

И муфтий подробно объяснил ему, как работает газовая машина.

— Потрясающе, — растерянно отозвался Домет.

— Вот и я сказал Гиммлеру то же самое! — обрадовался муфтий. — Так на чем мы остановились?

— На «потому что…» — тихо ответил Домет.

— Да, да, потому что «…от поступления вышеуказанных машин зависит окончательное решение еврейского вопроса в Палестине, в чем так заинтересован фюрер». Давайте-ка мне, я подпишу.

Домет с трудом добрался до дому: его мутило. Он выпил два стакана воды подряд — только хуже стало. В животе начались колики. Он лег. Боль отпустила, и он начал засыпать. «Увозят живых, привозят трупы»… «Увозят Амеири, Хартинера, Урбаха, Штрука, Цвейга… Не Цвейга, а Лину. Мама, где Гизелла?.. Пошла к подружке?.. „С тобой, Лили Марлен…“… с тобой, Лина…».

29

У Помета уже третий раз за месяц был острый приступ болей в животе. Он еле добрался до врача. Тот пощупал живот, спросил, где болит и не ел ли пациент что-нибудь несвежее. Домет ответил, что ничего несвежего не ел. Врач дал ему таблетки и велел принимать три раза в день перед едой.

Возвращаясь домой, Домет встретил у подъезда соседку по площадке фрау Шеллинг. У нее на Восточном фронте погиб единственный сын. С Дометом она всегда была очень любезна и поделилась с ним как с родным своим горем, когда пришло извещение о гибели сына.

Увидев Домета, фрау Шеллинг озабоченно сказала:

— Очень вы бледный, герр Домет.

— Живот болит, — пожаловался Домет.

— Надо обязательно сходить к врачу.

— Так я от него и иду. Но мне показалось, что врач не очень хороший.

— Чему тут удивляться? — фрау Шеллинг перешла на шепот. — Всех врачей-евреев пересажали или повысылали, вот мы и лечимся у кого попало.

Про себя Домет с ней согласился: не будь профессора Фляйшера, страшно подумать, что с ним сейчас было бы! А фрау Шеллинг продолжала:

— Всю жизнь я ходила к врачам-евреям, и мой мальчик… — она заплакала и вытащила носовой платок. — От каких только болезней ни лечил моего мальчика замечательный доктор Бухман. И от свинки, и от желтухи, и от скарлатины…

Фрау Шеллинг готова была рассказать о всех болезнях сына, как будто сегодня это имело какое-то значение.

Они уже дошли до их площадки.

— Герр Домет, — сказала фрау Шеллинг, прощаясь, — вы живете один, за вами некому ухаживать, но, если что понадобится, прошу вас, не стесняйтесь.

— Вы очень добры, фрау Шеллинг, — Домет открыл дверь. — Дай вам Бог здоровья!

— Зачем оно мне теперь, герр Домет? Мне не для кого жить.

Она снова заплакала и вошла в свою квартиру.

Захлопнув за собой дверь, Домет опустился на стул в прихожей. В зеркале отразилось перекошенное лицо: боль усилилась.

«Что у меня? Врач даже не поставил диагноз. Что мне делать? Искать по всему Берлину врача-еврея? Чушь какая-то. Может, эти таблетки помогут. У нас в роду все умирали молодыми. Отцу еще не было шестидесяти. Мне скоро — пятьдесят три. Когда я в последний раз отмечал свой день рождения? А с кем его отмечать? С Эльзой? Зачем я такой ей нужен!»

Домет едва доплелся до кухни, поставил на плиту чайник, принял таблетку, съел бутерброд и запил чаем — стало легче. Он переоделся и пошел в кабинет. Просмотрел на столе бумаги, взял несколько страниц начатой новеллы «Пистолет». Перечитал и разорвал.

«Какой из меня Конан-Дойль! Может, отдать „Последний из династии Омейядов“ в театр Лессинга? Черт с ними, пусть подписывают другой фамилией. Мне уже все равно. Могу даже Эльзе предложить, чтоб ее фамилия красовалась на афише вместо моей. Нет, надо написать о войне. О чем-нибудь другом сейчас не пойдет, когда весь мир воюет. Но я-то на этой войне не был, как я о ней напишу? О прошлой? Смешно писать о прошлой, когда настоящая еще не известно, чем кончится. Да и вообще, все сюжеты давно известны. А иначе и быть не может. Нет такого сюжета, которого не было бы в Ветхом завете. Я давно это заметил. Все, что есть в жизни, уже описано. Стоп. А если написать фантастическую пьесу о людях, которые убегают в потустороннюю жизнь? Пусть это будет лет через пятьдесят. Тогда и я смогу в нее убежать. Неужели в той жизни я снова встречу папу, Лину, Штрука, Амеири, Урбаха? Надо же, опять я убегаю, как мои герои: раньше — от себя, теперь — от самой жизни».

Домет пошел в спальню, но боль полоснула острым ножом, и он упал.

«Мама! Ма-ма!»

До телефона не дотянуться — высоко. Из последних сил он встал на колени, открыл входную дверь, дополз, опираясь на локти, до квартиры фрау Шеллинг и несколько раз постучал.

— Фрау Шеллинг! Это я — Домет. Фрау Шеллинг! Помогите!

Ключ. Верхний замок. Нижний замок. «Слава Богу!»

— Боже мой, герр Домет, что с вами? — ужаснулась фрау Шеллинг.

— Умоляю! «Скорую помощь». Скорее!

x x x

Бархатный баритон диктора неожиданно ворвался в операционную. Видимо, в коридоре санитар включил радио на полную громкость. «Наши доблестные войска под командованием фельдмаршала Паулюса ведут ожесточенные бои и уже добились заметных успехов…».

Закончив операцию, доктор Хенеке отошел от стола. Медсестра Марта вытирала Домету пот со лба.

— Капут! — прошептал Домет.

Хенеке перевел взгляд на больного и спросил сестру:

— Что он сказал?

Сестра равнодушно посмотрела на больного.

— Что вы сказали?

— Ка… капут.

Сестра вздрогнула.

— Больной сказал: «Капут».

— А он — реалист, — пробормотал себе под нос Хенеке, снимая резиновые перчатки, — с таким прободением язвы желудка ему, конечно, капут.

В коридоре раздался лающий голос рейхсмаршала Геринга: «Даже тысячу лет спустя немцы будут говорить о битве под Сталинградом с гордостью и вспоминать, что, несмотря ни на что, окончательная победа Германии была достигнута там…»

Домет вцепился руками в больничный матрас и отчаянно пытался сказать что-то еще. Сестра низко наклонилась к нему, и Хенеке с удовольствием посмотрел на задравшийся халат, хорошо зная, что под ним скрыто.

— Война проиграна, — неожиданно четко произнес Домет и добавил: — Всем капут.

Сестра отшатнулась и посмотрела на Хенеке.

— Больной бредит, — сказала она испуганно.

«Да за такой бред расстрелять могут», — подумал Хенеке и показал Марте глазами на дверь: не подслушивает ли санитар, давно завербованный гестапо.

Она выглянула и сказала, что за дверью никого нет.

Мысли Хенеке переключились на обед с Мартой, после которого можно будет поехать к ней домой.

С операционного стола раздался предсмертный хрип.

Марта хотела подойти к больному, но Хенеке ее остановил.

— Он уже умер. Пойдем обедать.

— Но надо сообщить…

— Ничего не надо, — отмахнулся Хенеке. — Он — араб.

От автора

После выхода в свет книги «Три женщины» я собирался написать беллетризованную биографию еще одной женщины, оставившей заметный след в истории XX века. Начал собирать материал, и, когда рылся в своем архиве, под руку попалась старая газетная статья, которая изменила мой замысел. Стало ясно, что герой моего будущего романа вовсе не женщина, а мужчина. Узнал я и о том, что о нем уже писали профессор Иерусалимского университета Яаков Ландау и профессор Берлинского университета Герхард Хепп.

Мой герой был драматургом, его пьесы шли в Европе, он вел переписку с Хаимом Вейцманом, будущим первым президентом Государства Израиль, в реховотском архиве Вейцмана нашлись две толстые папки, в которых сохранились: переписка моего героя с Вейцманом и с другими руководителями Сионистской федерации, его статьи, одна из его пьес и даже его портрет работы известного художника, жившего тогда в Эрец-Исраэль.

На этом находки кончились. Современники, которые знали моего героя, умерли; потерялись следы его жены, дочери, братьев, и не у кого о нем спросить. Но приведенные в романе основные факты его биографии — подлинные, как и многие персонажи романа и описанные в нем события.

Разумеется, при написании романа нельзя было обойтись без работ по истории подмандатной Палестины и я приношу глубокую благодарность Амосу Элону, Йехуде Шимони, Алексу Кармелю, Амосу Левенбергу, Тому Сегеву, Иссеру Харэлю.

За оказанную помощь в работе над романом благодарю генерал-майора запаса Нехемию Броша, профессора востоковедения Яакова Ландау, г-на Исраэля Циглера, г-жу Юлию Канаш, г-жу Офиру Бар-Илан, профессора востоковедения Герхарда Хеппа (Берлин), профессора истории Рэнделла Битверка (Мичиган, США), г-на Снорри Бергсона (Лондон), дирекцию архива Хаима Вейцмана (Реховот), дирекцию Центрального сионистского архива (Иерусалим), г-жу Лею Маркус из дома-музея Германа Штрука (Хайфа), дирекцию архива Израиля Зангвилла (Лондон).

Особая благодарность — моему редактору Софье Тартаковской, которая вложила в этот роман много душевных сил и работа с которой доставила мне так много радости.

Владимир Лазарис

Владимир ЛАЗАРИС — журналист, писатель, сценарист и переводчик. Автор документального романа «Три женщины», книг «Диссиденты и евреи», «Моя первая война», «Резервис-ты», «Сонет для Статуи Свободы», «Репортажи из шестого тысячелетия», сборников стихотворений «Проводы» и «Между войнами», антологии переводов «Еврейская поэзия средневековой Испании», переводов израильской детской поэзии «Что за праздник у меня», «Ной», «Сдается квартира», составитель сборников «В отказе», «Почтовый ящик», серии книг «Место работы», куда вошли «Ученые», «Инженеры и техники», «Врачи и медсестры», «Учителя и воспитатели детсадов».

По сценариям В. Лазариса на израильском телевидении поставлены документальные фильмы «Я не умру», «О, Тель-Авив!», «Когда мы приехали», «Марина».

Родился в Москве в 1947 году. С 1977 года живет в Израиле. Постоянный сотрудник радиостанции РЭКА (под псевдонимом Рафаэль Рамм).

Примечания

1

Эрец-Исраэль (ивр.) — Земля Израиля.

2

«Дранг нах Остен!» (нем.) — «На Восток!»

3

«Дойчланд, Дойчланд юбер аллес» (нем.) — «Германия, Германия превыше всего».

4

Хупа (ивр.) — свадебный балдахин, в более широком смысле — свадьба.

5

«Керен кайемет» (ивр.) — здесь — Земельный фонд.

6

«Керен ха-Йесод» (ивр.) — букв. «Основной фонд». Главный финансовый орган Всемирной сионистской организации и Еврейского агентства.

7

ХАГАНА (ивр.) — букв. «оборона».

8

Хаваджа (араб.) — господин.

9

Шииты, сунниты — разные направления в исламе.

10

Имам (араб.) — глава мусульманской общины.

11

Феллах (араб.) — крестьянин.

12

Ишув (ивр.) — еврейское население подмандатной Палестины.

13

Пердес (перс.) — цитрусовая роща.

14

Дунам (ивр.) — мера площади, равная 0,1 гектара.

15

Ост-юден (нем.) — восточноевропейские евреи.

16

CID (англ.) — аббр. Central Intelligence Division — английская контрразведка.

17

Майн кинд (нем.) — детка.

18

Перевод автора.

19

Шикса (идиш) - оскорбительное прозвище неевреек.

20

Мешугас (идиш) - сумасшествие.

21

Шаббат (ивр.) - суббота.

22

Иргун (ивр.) — Иргун цваи леуми, «Национальная боевая организация».

23

Перевод Иосифа Бродского.

Content

Владимир Лазарис
Белая ворона
Роман

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

От автора

Примечания