Бенито Олмо

Чернила и огонь

© 2024, Benito Olmo Dominguez

© Сазанова А.А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пауле, которая дарит мне крылья

Я сбегаю с этой страницы. На ней нет ничего, кроме пепла. То, что уже сгорело, не способно сгореть снова.

«Сожги эту книгу», Фернандо Мариас

Когда в следующий раз захочешь сохранить книгу, как следует сохранить, то не рискуй своей жизнью. Скажи об этом мне, и я отведу тебя в секретное место, где книги никогда не умирают и где никто не сможет их уничтожить.

«Игра ангела», Карлос Руис Сафон

Пролог

1

Нож по самую рукоятку погрузился в живот Марселя Дюбуа прежде, чем тот успел спросить типа, возникшего на пороге его дома, кто он такой и какого черта там забыл.

Удар Стратоса был не агрессивным, но твердым. Прежде чем Дюбуа смог найти способ защититься от атаки, мужчина, выхватив оружие, нанес ему еще пару ударов в грудь и бок. Лезвие вошло в тело легко, словно олимпийский спортсмен, совершающий безупречный прыжок в воду безо всяких брызг.

Ну, почти без брызг.

Жизнь покинула тело Марселя Дюбуа в считанные секунды. Сначала его самозащита свелась к слабому мычанию, а потом – и вовсе к нулю. Обмякнув, словно тряпка, он повалился на пол, и Стратос зафиксировал его смерть, нанеся еще несколько ударов ножом. Убедившись, что тот перестал двигаться, он вытер лезвие кинжала об одежду Дюбуа, после чего убрал оружие. Затем, закрыв за собой дверь, он перешагнул через труп и направился в библиотеку.

Он был абсолютно уверен, что не столкнется здесь ни с кем из прислуги. Слуги Марселя Дюбуа вот уже пару лет как ушли в отпуск. Он не смог финансово пережить недавнюю рецессию, так что этот особняк на окраине Парижа хоть и выглядел помпезным и элегантным, превратился лишь в своего рода пантеон, из которого он наблюдал, как жизнь проходит мимо, подозревая, что хорошие времена больше никогда не наступят. Ему нужно привести в порядок свои дела, повторял он себе снова и снова, пока к нему не заявилась налоговая полиция и не сделала это за него.

Ну что ж, теперь ему не придется об этом беспокоиться.

Стратоса не так-то просто было впечатлить, но он вынужден был признать, что библиотека Дюбуа была по-настоящему изысканной. Дубовые стеллажи, пурпурный ковролин, кресло в стиле Людовика XVI… От этого помещения исходила торжественность. Оно было уютным, как берлога, но в то же время вызывало почтение, словно было музеем.

И самое главное – речь шла не только о красивой обертке. У Дюбуа была превосходная коллекция книг. Стратос отметил первое издание «Трактата о соколиной охоте» Шлегеля и Вульферхорста, прекрасно сохранившийся экземпляр южноамериканского издания «Ста лет одиночества» и том «Регентши» в великолепном переплете из черной кожи с синей отделкой. Похоже, издательство братьев Гальван?

Можно было бы сказать, что внешний вид библиотеки соответствовал ее содержанию, что происходило не так часто, как следовало бы. Стратос нередко бывал в роскошных и внушительных библиотеках, в которых хранился по большей части всякий мусор. Старые, не имеющие никакой ценности книги, дешевые репринты и безжалостно изуродованные тома. Коллекции, которые даже не оправдывали места, которое занимали, но которыми их обладатели хвастались так, словно владели самой Александрийской библиотекой.

Стратос заметил на одной из верхних полок «Общую биологию» Казановы Сиураны. Осторожно взяв книгу, он провел пальцами по переплету и названию, напечатанному золочеными буквами на корешке. Речь шла о первом издании, выпущенном в 1877 году. Форзацы и обрезы страниц тоже были золотыми.

«Общая биология» в свое время вызвала большой ажиотаж, и экземпляров этой книги осталось не так много. Стратос знал нескольких врачей, которые заплатили бы целое состояние за то, чтобы заполучить этот том, но Марсель Дюбуа страдал довольно распространенным среди библиофилов пороком: он предпочел бы умереть с голоду, чем расстаться с одной из своих драгоценных книг. Он никогда не продал бы этот экземпляр, даже если бы ему было нечем платить за отопление особняка. А учитывая, как там было холодно, это, видимо, уже какое-то время происходило.

Продолжив изучать библиотеку, Стратос обнаружил, что книги расставлены в порядке убывания: самые ценные из них занимали верхние ярусы, на высоте почти трех метров, а наименее редкие тома шли до самого низа, доходя до полки, расположенной прямо возле покрытого ковролином пола, из-за чего сильнее пылились и были подвержены воздействию насекомых. Ценность каждого экземпляра определяла его положение на стеллаже: классификация столь же безжалостная, сколь и практичная.

Стратосу стало интересно, сколько часов в день Дюбуа проводил в этой комнате, упорядочивая и переставляя книги из своей коллекции, и, так и не почувствовав себя полностью удовлетворенным, обрекая себя на то, чтобы превратиться в современного Сизифа.

Ему не потребовалось много времени, чтобы найти то, что он искал.

Библия Сончино, напечатанная в трех томах, наблюдала за ним с высоты, невозмутимая, словно своенравное божество, которое решило не вмешиваться в дела смертных. Она занимала привилегированное положение на одной из самых верхних, безопасных полок. Стратос не смог сдержать улыбку, вырвавшуюся из самой глубины души, и ощутил нервное покалывание в пальцах, дрожавших от неподдельного возбуждения.

Заполучив Библию, он убрал ее и приступил к делу.

2

Год назад

Олег с опаской глядел через иллюминатор на невзрачный пейзаж берлинского аэропорта. Он не привык летать. Возможно, именно по этой причине он уже несколько дней нервничал, потерял аппетит и подолгу не мог уснуть, впрочем, сам он понимал, что это было не так.

Истинная причина беспокойства находилась сейчас у него в сумке, надежно завернутая в несколько слоев пузырчатой пленки. Это была не слишком ценная книга, по крайней мере, если говорить о деньгах. Ни один магазин подержанных вещей не предложил бы за нее больше нескольких евро.

Тем не менее с сентиментальной точки зрения этот экземпляр был настоящим сокровищем.

– Прошу прощения, сеньор. – Олег поднял глаза. Стюардесса выдавила сдержанную улыбку, каким, должно быть, обычно обучают в школах бортпроводников. – Будьте добры, положите, пожалуйста, сумку под сиденье.

Это «будьте добры» и ее улыбка абсолютно противоречили тому, каким сухим тоном, не требующим возражений, она произнесла этот приказ. Другими словами, если он не поторопится выполнить ее просьбу, то у него будут проблемы. На случай, если он что-то не понял, стюардесса указала на сумку, лежавшую у него на коленях. Обычный тканевый шоппер с изображением репортера Тинтина и его спутника Милу[1].

Олег достал книгу. Стюардесса с ужасом взглянула на квадратный сверток в пузырчатой пленке, опасаясь, что речь может идти о взрывном устройстве, которое способно поднять на воздух все вокруг. Крайне медленно, чтобы дать понять, что он не представляет никакой опасности, Олег положил сумку с Тинтином под кресло и зажал сверток между ног.

Он даже не думал его отпускать. Об этом и речи быть не могло. Если бы в этом возникла необходимость, то он был готов сойти с самолета.

Ему показалось, что стюардесса сейчас спросит, что же это, черт возьми, за сверток, но в последний момент ей удалось сдержать любопытство. Видимо, она приняла как само собой разумеющееся, что этот парень с тупым лицом абсолютно не опасен ни для полета, ни для сохранности экипажа, так что, поблагодарив его, отправилась на поиски других пассажиров, у которых можно было бы постоять над душой.

Олег был рад, что ему не пришлось ничего объяснять. Не все поймут, насколько важной была эта книга и что она собой представляла. Именно из-за этого тома он направлялся в Мадрид на борту бюджетного рейса авиакомпании, стремившейся запихнуть в самолет больше пассажиров, чем он на самом деле вмещал. Впрочем, у него и не было других вариантов: Центральная и Земельная библиотека Берлина не могла позволить себе билета получше.

Эта книга проделала долгий путь, чтобы оказаться на борту самолета, и до пункта назначения ей оставалось еще почти две тысячи километров.

В момент взлета Олег закрыл глаза и прижал сверток к груди. Когда он снова решился взглянуть в иллюминатор, то Берлин остался лишь у него в воспоминаниях.

I. Мадрид

Тот, кто украдет эту книгу, закончит свои дни на виселице в Париже.

Если его не повесят, он утонет. А не утонет – сгорит.

А если не сгорит, то его ждет худший конец.

Отрывок из манускрипта из коллекции Жана Орлеанского, герцога Ангулемского

3

Настоящее время

Всегда приятно видеть книжный магазин, полный людей. Когда наблюдаешь, как читатели бродят среди стеллажей, рассматривая выставленные на них экземпляры и демонстрируя их друг другу со словами вроде «посмотрим, что за книжка», то на какое-то время ощущаешь прилив оптимизма и чувствуешь, что, в принципе, не все еще потеряно.

К сожалению, сегодня был не тот случай. Да, книжный магазин был переполнен, но слишком много что не позволяло воспринимать это зрелище всерьез.

Полагаю, что, не стой я за прилавком, обслуживая всю эту деревенщину, требовавшую внимания с учтивостью, которой может похвастаться разве что стая гиен на охоте, то восприятие мое было бы иным. Продавец книг – профессия, окруженная ореолом фантазии и оптимизма и мало что общего имеющая с реальностью. И речь не только о нестабильности книжного рынка, который все уже много лет считают мертвым, но еще и об удручающей обстановке в стране, где рейтинги чтения падают с ужасающей скоростью из года в год, и ни одно правительство, какого бы цвета оно ни было[2], не начинает ломать голову над тем, какие реальные меры можно было бы предпринять, чтобы положить конец этому коллапсу, угрожающему превратить нас в стадо дебилов.

Многие книжные магазины остаются на плаву лишь благодаря энтузиазму своих сотрудников, у которых больше общего не с торговцами мечтами, коими они должны являться, а с оркестром на борту «Титаника».

Всякий раз, как меня одолевали подобные сомнения, я повторяла себе, что эта работа – временная. Просто попытка упорядочить мою полную хаоса жизнь, которую я скоро оставлю позади. Очередной способ заработать наличные, чтобы погасить долги, накопившиеся у меня на счету.

Как я уже сказала, в тот день книжный магазин был переполнен. Тех, кто не читает книги, легко узнать: достаточно лишь понаблюдать за тем, как они к ним прикасаются. Они небрежно хватают книгу, перелистывают несколько страниц, не совсем понимая, что ищут, и ставят ее обратно, на первое попавшееся место. Иногда они раскрывают их пошире, испытывая на прочность переплет и корешок, или пытаются втиснуть их в слишком узкое пространство, загибая уголки страниц и непоправимо портя обложки. А некоторые из них достают мобильные и бесстыдно фотографируют то или иное название, либо потому, что оно им понравилось, либо потому, что собираются скачать эту книгу с пиратского сайта по возвращении домой.

– Девочка, а эта сколько стоит?

Вопрос исходил от пожилой женщины, которая стояла в другом конце магазина и махала книгой в мою сторону. Занятая обслуживанием полудюжины человек, толпившихся у кассы, я на нее даже не взглянула. Но женщина не унималась и повторила вопрос чуть громче. Я снова ее проигнорировала, надеясь, что на этом все закончится.

Причиной подобного ажиотажа стал запуск первого романа, написанного популярным инстаграмером. Его подписчики провели ночь, разбив у дверей магазина лагерь, состоявший из пляжных шезлонгов, и запасшись провизией, чтобы не замерзнуть. Большинство из них составляли подростки с невообразимыми прическами и дети в сопровождении родителей, которые, кажется, были готовы на все, лишь бы заполучить титул «Родитель года», пусть даже для этого им приходилось толкаться локтями, угрожать другим и оскорблять их, будто от этого зависела их жизнь.

Роман раскупили за десять минут, что подтвердило расчеты издательства, которое уже напечатало дополнительный ограниченный тираж и планировало в тот же день объявить о запуске второго издания книги, уже полностью готового к продаже. Их идея заключалась в том, чтобы создать иллюзию «издательского феномена», который вызвал бы интерес читателей и увеличил бы количество спонтанных покупок. Впрочем, ничего нового.

Одному из таких претендентов на звание «Родителя года» удалось расчистить себе путь к прилавку, настолько грубо расталкивая других локтями, что никто даже не посмел ему возразить. Оказавшись у кассы, он смерил меня полным ярости взглядом, которым, как мне показалось, попытался дать мне понять, что произойдет, если я осмелюсь с ним спорить. Когда его намерения стали мне ясны, он показал мне экземпляр, который с неохотой держал в руке:

– Эта книга была на витрине. У тебя нет другой?

Это был роман того самого инстаграмера – последний оставшийся экземпляр. Книга объемом всего в сто двадцать страниц, в твердой обложке, украшенная претенциозной лентой неонового оттенка, покрытой хвалебными рецензиями кучки писателей и журналистов. Все они рассыпались в комплиментах и заявляли, что книга обещает быть увлекательной и абсолютно невероятной. Сложно было не задаться вопросом, сколько им заплатили за подобную ложь.

– Нет, сеньор. Ее, вообще-то, уже раскупили, и мы не знаем, когда получим новую партию.

Похоже, этот тип остался недоволен моим ответом, потому что отреагировал на мои слова, скептически ухмыльнувшись, мол, «мне ты ее отдашь».

– У тебя точно нет другой на складе?

– Нет, сеньор.

– Что ж, если я возьму ту, что стояла на витрине, то ты должна будешь сделать мне скидку. По закону – так.

«Отец года» самодовольно улыбнулся, будто был уверен в своей правоте и не боялся поспорить ни с кем, кто осмелился бы намекнуть ему на обратное.

– Не говорите глупостей, – возразила я. – Это ведь книга, а не стиральная машина.

Мое замечание вызвало несколько смешков среди покупателей, столпившихся вокруг этого мужика и наблюдавших за ним с презрением и завистью. Полагаю, они надеялись, что в какой-то момент он выпустит из рук книгу и они смогут наброситься на нее, словно стервятники, почуявшие падаль.

– Эй, ты со мной так не разговаривай.

– А вы не отнимайте у меня время.

– Грета…

Мое имя произнесла Пилар, хозяйка магазина, которая что-то просматривала на компьютере, делая вид, что ничего не замечает. Если я и сдержалась, чтобы не выскочить из-за стойки и не врезать этому типу той самой книжкой, которую он намеревался купить, то только ради нее. Последнее, чего я хотела, – это доставлять ей неприятности, так что сделала глубокий вздох и заставила себя успокоиться.

За спиной у «Родителя года» толпа подростков разбрелась по магазину. Кто-то из них читал недавно приобретенное произведение звездного автора, сидя на полу, а некоторые устроились прямо на стопках книг, словно мы поставили их там только для того, чтобы они служили им стульями. Я уже собиралась привлечь их внимание, но интуитивно поняла, что это все равно не имело никакого смысла, так что оставила все как есть.

И тут я увидела Тельеса.

Этот хитрый лис только что вошел в магазин и изумленно озирался вокруг, словно не верил собственным глазам. Из-за своих пышных бакенбардов и старомодной внешности он казался абсолютно чужеродным среди этой стайки молодежи, будто был жителем XIX века, вышедшим из машины времени DeLorean.

– Почему бы тебе не сходить на склад, чтобы убедиться, что там нет еще одной книги? – не унимался «Родитель года», стремясь продемонстрировать, что не сдастся без боя.

Стоявшая рядом с ним девочка лет восьми то и дело кричала, что ей все равно, что она хочет эту книгу и что неважно, что она с витрины. Мужчина заставил дочь замолчать, взглянув на нее с суровым выражением лица, на котором читалось что-то вроде «не перебивай взрослых».

– Откуда у нас книги на складе? Вы правда считаете, что существует какой-то заговор, чтобы прятать романы подальше от потенциальных покупателей?

Щеки мужика залил пунцовый румянец. Я была рада, что вывела его из себя, но мой оптимизм испарился, когда я поймала усталый взгляд, который бросила на меня Пилар. Я забыла, что книжный магазин принадлежал ей, так что в каком-то смысле я говорила от ее имени.

Обернувшись, я увидела, как Тельес выходит из магазина. Сдержав вздох, я заставила себя принять покорное выражение лица.

– Конечно, пойду посмотрю.

«Родитель года» выпятил грудь, довольный тем, что добился своего. Стараясь не обращать на него внимания, я направилась к складу.

4

Так называемый склад на самом деле представлял собой не более чем претендовавшую на это звание кладовку. Книг мы там почти не хранили. На складе ничего не было, кроме нескольких коробок с возвращенным товаром, стеллажа, набитого папками с отчетами, и капсульной кофемашины, которая в мои смены всегда работала сверхурочно. Я налила себе кофе в кружку с логотипом фестиваля Alicante Noir[3], и, вооружившись ею, вышла в переулок, находившийся на заднем дворе здания.

Там я обнаружила Тельеса, прислонившегося к стене с абсолютно отсутствующим видом. Хотя я и ожидала его там увидеть, это зрелище все равно показалось мне странным.

– Как ты, Грета?

– Хорошо. Ты и сам видел, как у нас дела.

Кивнув, он достал сигарету.

– Всегда приятно видеть, что книжный магазин полон людей, – сказал он, – и неважно, по какой причине. – Я кивнула, соглашаясь, и прислонилась к стене рядом с ним. – Кто же виновник подобного ажиотажа?

– Карлос Ариэль, – ответила я. – Как стиральный порошок.

Я сомневалась, что Тельес знал этого инстаграмера, но, к моему удивлению, он с энтузиазмом кивнул.

– А, да. Я что-то об этом читал. Называется «Деформированная униформа», да?

– Точно.

– Взгляни на это с другой стороны: по крайней мере, благодаря ему все эти ребята будут читать книги.

– Они их не читают, Тельес. Это – чистый маркетинг.

– Думаешь?

– Если бы вместо того, чтобы опубликовать роман, этот парень запустил собственный парфюм, экшн-фигурки или чайный сервиз, то все это продавалось бы с тем же успехом.

– А я вот слышал, что крупнейшие издательства морды друг другу бьют, чтобы подписать с ним контракт.

– Ну, что ж. Издательства – они такие.

Тельес зажег сигарету и выпустил большой клуб дыма, прежде чем снова заговорить.

– В любом случае, Грета, в магазин текут деньги. Это ведь всегда хорошо.

– Ну, раз ты так говоришь…

– Какого черта ты здесь делаешь?

Он мог иметь в виду и переулок, и книжный магазин, и страну.

Отпив кофе, я сделала вид, что задумалась.

– Я могу задать тебе тот же вопрос, Тельес.

– Я искал тебя.

– Для чего именно?

– Чтобы избавить тебя от бесполезного существования, полного разочарования, и привнести в твою жизнь немного эмоций.

– Не помню, чтобы я тебя об этом просила.

– Не переживай, для этого и существуют друзья.

Закончив с кофе, я отошла от стены. Как бы приятно мне ни было здесь находиться, я не могла больше оставлять Пилар в одиночестве. Я была обязана вернуться в магазин, чтобы противостоять «Родителю года».

– Спасибо тебе за внимание, дружбу и интерес, но, как видишь, у нас сейчас полный хаос.

Тельес наблюдал за мной, прищурившись. Я подозревала, что он ждал, что я наконец задам ему вопрос на миллион. Поскольку я уже сюда пришла, то решила удовлетворить его каприз:

– А зачем ты на самом деле захотел меня увидеть?

Он указал на меня сигаретой, словно фокусник – волшебной палочкой. Я уже была готова услышать, как он изречет какое-нибудь заклинание, которое сделает мир более интересным. Что-нибудь вроде «Алохомора».

– Чтобы попросить тебя сделать то, что у тебя лучше всего получается.

– Неплохо.

– Друг моего друга нуждается в твоих услугах, Грета.

– После того, что произошло, мне сложно поверить, что кто-то вообще захочет на меня рассчитывать.

Я попыталась скрыть досаду, возникшую из-за того воспоминания, словно была солдатом, которого мучал старый шрам. Никто уже давно не пользовался моими услугами по очевидным причинам. Во всех магазинах антикварной книги и лавках старьевщиков Мадрида, от спуска Мойяно и до Литературного квартала, ходили слухи, что мне нельзя было доверять, и этот ярлык сопровождал меня вот уже почти год. Сообщество было не настолько большим, чтобы о деле сеньоры Стерлинг и пропавшего Борхеса можно было легко забыть.

Не обращая внимания на мой горький вздох, Тельес снова взмахнул в мою сторону волшебной палочкой.

– Он ищет кого-нибудь, на кого можно положиться, Грета. А я тебе доверяю.

– Несмотря ни на что?

– Несмотря ни на что.

Я взглянула на своего друга. Мне всегда казалось, что благодаря своей аристократической осанке и вьющимся бакенбардам, придававшим ему почтенный вид, Тельес вполне уместно смотрелся бы при дворе XVIII века. Но его настоящий возраст мгновенно выдавала сияющая улыбка, которой он награждал каждого, кто попадался ему на глаза. Он называл себя любителем чтения, а не книг, и голова его была настоящим кладезем информации и знаний, границы которых мне еще предстояло для себя открыть. Не имея четких политических взглядов (впрочем, его позицию можно было легко понять, немного пообщавшись), он был вечным кандидатом на пост директора множества городских фондов и культурных учреждений и человеком, чье имя произносили каждый раз, когда речь заходила о какой-нибудь инициативе, связанной с литературой.

– Как дела у Марлы? – спросил он.

Упоминание моей сестры застало меня врасплох.

– Хорошо. Как всегда.

Тельес отреагировал на мой ответ кивком. Сделав последнюю затяжку, он бросил окурок в ближайшую урну.

– Будь там осторожна, Грета. Сейчас – не лучшие времена для мечтателей.

Он повернулся ко мне спиной еще до того, как я стала понимать смысл этого странного прощания, и зашагал вниз по улице, положив руки в карманы и глядя на мир так, как может глядеть лишь человек, читающий много хороших книг. Прежде чем исчезнуть, он обернулся, чтобы в последний раз на меня взглянуть.

– Я для тебя кое-что оставил у Херцога, – сказал он.

Больше ничего не объяснив, он ушел. Как ни странно, моим первым побуждением было ему поверить, но это не продлилось долго. Я слишком хорошо его знала, чтобы так легко попасться в его ловушку.

5

В тот же вечер, как только закончилась моя смена, я подошла к книжному магазину Херцога по кличке Мерзавец. Он не зря заслужил подобное прозвище. Херцог занимал бывшую типографию неподалеку от площади Генерала Вара-де-Рей. В своем магазине он продавал книги со скидкой и некоторые раритеты на заказ. Об его хитрых уловках был наслышан весь Мадрид. Он всегда предлагал людям заниженные цены на книги, которые они ему приносили, а порой и открыто пытался их обмануть. Рассказывали, например, что однажды он завладел коллекцией книг одного уважаемого библиофила из Вальядолида, доставшейся его убитой горем вдове. Пожилая дама, помимо того, что понятия не имела, какую ценность представляла собой коллекция ее мужа, была слишком шокирована потерей, чтобы сопротивляться его уловкам. Херцог не только добился того, что она подарила ему эту роскошную библиотеку, но еще и заставил ее оплатить половину доставки книг к нему на склад под предлогом того, что она потеряет деньги, если ему самому придется организовать транспортировку.

Вот поэтому я заходила к нему в магазин только в случае крайней необходимости.

В тот день, увидев, как я вошла, он просиял от счастья, словно малыш в утро дня Волхвов[4].

– Как я рад тебя видеть, Грета. Давненько ты не заходила.

Тот факт, что он так сильно обрадовался, меня насторожил. Должно быть, Херцог считал, что у нас с ним много общего, особенно после того, как до него дошли слухи о деле сеньоры Стерлинг. Тем не менее это было довольно точным отражением того, что, похоже, думали обо мне все остальные представители гильдии.

– Тельес, кажется, должен был что-то для меня оставить.

Он кивнул все с тем же насмешливым выражением лица, а затем извлек из-под прилавка старый экземпляр «Мальтийского сокола». Это было дешевое издание от Bruguera. Я открыла книгу, и мне на глаза попалось написанное карандашом посвящение, которое мой друг оставил на первой странице:

Сэм Спейд не сможет перестать быть Сэмом Спейдом, даже если постарается.

И ты тоже, Грета.

Намек был очевидным. Ниже были указаны адрес и время: 18:00. Тельес назначил мне встречу, не согласовав ее со мной, что, впрочем, было вполне в его стиле. Видимо, он посчитал само собой разумеющимся, что, прочитав посвящение, я приму его приглашение. Словно одно обстоятельство неизбежно вело к другому. Будь на его месте кто-то другой, я бы разозлилась.

– Как поживаешь? – снова перешел в наступление Херцог, улыбаясь, словно гиена (которой он, впрочем, и являлся).

– Хорошо, спасибо.

– Один мой клиент, парень из Чили, постоянно спрашивает, нет ли у меня какого-нибудь первого издания Борхеса, любой книги. Готов заплатить любые деньги.

Он подмигнул мне, мол, «ты понимаешь, о чем я», включая меня в какую-то сложную схему, которая уже начала складываться у него в голове.

– Удачи с поисками, Херцог.

Его оптимизм вдруг сменился приступом ярости, но он сумел его подавить прежде, чем произойдет что-то похуже. Он, видимо, был убежден, что рано или поздно мне придется избавиться от Борхеса, которого я якобы украла из библиотеки сеньоры Стерлинг. Было бесполезно говорить ему, что я не имела к этому абсолютно никакого отношения, что меня подставили и что слухи, ходившие по Мадриду, не имели под собой ни малейших оснований. Херцог верил в мою виновность по той простой причине, что считал всех библиофилов такими же негодяями, как он сам. Это, по его мнению, делало нас сообщниками и товарищами по приключениям.

Мне больше нечего было там делать, так что, торопливо помахав ему на прощание, я вышла, впрочем, не настолько быстро, чтобы не услышать фразу, которой он еще раз напомнил мне о том, чего от меня ждал:

– Я буду здесь, Грета. Приходи, когда захочешь.

6

– Видела сегодня Тельеса.

– Чего он хотел?

– Ничего особенного.

Я уже хотела сменить тему, но Марлу это не устроило, так что она последовала за мной на кухню. Остановившись в дверном проеме, она наблюдала, как я вожусь с кофеваркой.

– Расскажи, – настаивала она.

– Он оставил для меня очень таинственное послание в романе Хэммета. Ну, ты же его знаешь.

– Ага. Хитрый лис.

Разговаривать с ней было все равно что смотреться на себя в зеркало. Мы не только были похожи внешне, но и почти одинаково мыслили. Одна из нас почти могла предугадать, что скажет другая.

– И все?

– Еще адрес и время: шесть часов вечера.

– Как загадочно. Пойдешь?

Я ничего не ответила. Мне не слишком хотелось, чтобы Тельес вовлекал меня в свои интриги, хотя, должна признать, ему удалось разжечь мое любопытство. А большего Марле и не требовалось.

– Хочешь, я выясню, о ком идет речь?

Она ушла, не дождавшись моего ответа. Я не стала ее удерживать и осталась на кухне, наблюдая, как кофеварка делает свою работу.

Когда кофе начал пузыриться, я сняла ее с плиты и разлила по двум чашкам.

Я вернулась в гостиную, где развернула свой штаб Марла. Она сидела перед монструозным, футуристичным на вид компьютером с тремя мониторами, занимавшим большую часть помещения и, по ее собственным словам, служившим ей окном во внешний мир. Перед этими экранами она проводила большую часть дня и ночи: искала, просматривала каталоги и сидела на библиофильских форумах, благодаря чему была в курсе всех новинок на рынке антикварных книг, о которых потом докладывала мне. Мы были отличной командой: по крайней мере, до тех пор, пока нас не вынудили отойти от дел после инцидента с сеньорой Стерлинг.

Марла молча курила. Эта вредная привычка сопровождала ее с тринадцати лет, и она точно не собиралась от нее избавляться, о чем свидетельствовала пепельница, полная окурков, стоявшая у нее на столе. Большие и указательные пальцы ее рук, порхавших над клавиатурой, пожелтели от никотина.

«У тебя пальцы курильщика», – всегда говорила я Марле, впрочем, ей, похоже, было на это абсолютно наплевать. Поглощенная поисками, она даже не взглянула на меня, когда я поставила рядом с ней чашку кофе.

Перед ней лежал роман Хэммета, открытый на первой странице. Адрес, который указал Тельес, находился в Ойо-де-Мансанарес, в окрестностях Мадрида. Марла переключалась между страницами с новостями, базами данных и сайтами с деловой информацией. Я не стала пытаться читать через ее плечо, потому что вкладки сменялись с такой скоростью, что я не успевала за ними следить, так что я шагнула в сторону и сделала глоток кофе, а потом взглянула в огромное окно гостиной.

Несмотря на наши заботы, жизнь в Лавапьесе шла своим чередом. Мы жили на улице Аргумоса, в скромной квартирке: единственном, что досталось нам по наследству от родителей. Шло время, и мы наблюдали, как наши соседи один за другим съезжали. Новые владельцы делали ремонт, волшебным образом превращая квартиры, состоявшие из трех-четырех комнат, в несколько студий площадью едва ли метров по двадцать, а потом сдавали их посуточно по заоблачным ценам. Благодаря своему удачному расположению они пользовались большой популярностью, поэтому у нас постоянно появлялись новые соседи.

Нашу квартиру тоже несколько раз предлагали купить, и некоторые из предложений звучали весьма привлекательно, но мы отказывались бежать с этого корабля.

На комоде у окна стояла старая фотография моего отца. Он смотрел с нее на окружающий мир с дерзостью двадцатилетнего, словно не позволяя ему поставить себе подножку.

Я покосилась на сестру. Она все еще была сосредоточена на своих экранах, словно ничего, кроме них, в мире не существовало. Если бы здание сейчас рухнуло, то она бы этого даже не заметила, слишком увлеченная тем, что упорядочивала и анализировала информацию. Сейчас, когда она была в трансе, ее лучше было не беспокоить, так что, устроившись на диване, я стала ждать.

– Эдельмиро Фритц-Брионес. – Марла произнесла это имя с ноткой высокомерия, не потрудившись скрыть, как она гордилась результатами своего расследования. Она потратила на поиски почти час, так что, выпрямившись, я приготовилась к инструкциям. – В своей области он довольно популярен, – продолжила она. – Занимается импортом строительных материалов. Входит в советы директоров нескольких компаний, названий я запоминать не хочу. Если скажу, что он купается в деньгах, то это не преувеличение. Родился в Монтерросо, в провинции Луго, но уже сто лет живет в Мадриде. Владеет кучей недвижимости, личным кораблем, пришвартованным в порту Валенсии, и целым парком автомобилей, достойным шейха.

Мне не нужно было спрашивать, откуда она взяла всю эту информацию и уверена ли она, что все это правда. С годами Марла стала настоящим экспертом в том, чтобы выжать максимум из интернета, виртуального мира, в котором для нее почти не оставалось секретов. Она могла узнать практически что угодно и о ком угодно, порой – не совсем законными способами. Тот факт, что она получила столько информации, не имея ничего, кроме указанного Тельесом адреса, меня, мягко говоря, впечатлило.

– Ладно, все это хорошо. Но какого черта может быть от нас нужно этому чуваку?

Марла взяла чашку, но заметив, что кофе остыл, состроила гримасу отвращения и поставила ее на стол. Напиток в конце концов будет вылит в раковину, как уже много раз случалось. Даже не знаю, зачем я вообще потрудилась налить ей кофе.

– Понятия не имею, Грета. Насколько я понимаю, он не увлекается ни книгами, ни искусством.

В противном случае эта информация не была бы публичной, впрочем, моя сестра все равно бы ее заполучила. Как подозрительно. Было бы логичнее, если бы речь шла о коллекционере или о ком-то, кто интересуется старинными книгами, ведь именно они были моей сферой деятельности. По крайней мере, до того, как я впала в немилость. Раньше я изучала библиотеки, связывалась с коллекционерами и продавцами и охотилась за редкими и ценными экземплярами за процент от выручки. Я обладала тремя достоинствами, которые, согласно Оноре де Бальзаку, характеризуют хорошего коллекционера: «ногами оленя, свободным временем бродяги и упорством израильтянина». Не то чтобы я была в своей области какой-то там рок-звездой, но уже достаточно долго этим занималась и добилась определенных успехов там, где другие терпели сокрушительные поражения, что принесло мне репутацию человека решительного, чем могли похвастаться немногие охотники за книгами.

Я задумалась, чего же хочет от меня его Превосходительство господин Фритц-Брионес, и, прежде всего с какого перепугу Тельес рекомендовал ему мои услуги главным образом по двум причинам. Во-первых, в Мадриде есть гораздо более опытные и авторитетные специалисты по книгам, а во-вторых, просто пообщавшись с людьми, он бы узнал то, о чем поговаривали во многих антикварных лавках и книжных магазинах столицы: что мне не стоило доверять.

– Может, он хочет, чтобы ты проверила какую-нибудь книгу, которая попала ему в руки, – предположила Марла. – Или унаследовал библиотеку и хочет ее оценить.

Это было обычным делом, и именно поэтому мне было сложно в это поверить. Если бы речь шла о чем-то настолько банальном, то этот богач пошел бы другим путем. Обратился бы в какой-нибудь аукционный дом или к надежному продавцу книг, который был бы ему лишь благодарен за возможность выступить посредником в подобной сделке.

Методом исключения я остановилась на единственной версии, которая показалась мне более-менее приемлемой:

– Мне кажется, он хочет, чтобы мы для него что-то нашли.

Хотя я и раньше получала подобные заказы, этот вариант все равно вызывал у меня серьезные сомнения. Такие богатые типы, как Фритц-Брионес, не хотят мараться. Если им нужна книга, они просто за нее платят, и все. Заниматься подобным коллекционированием можно, только когда у тебя на счету несметное количество денег. Библиофилы победнее проводят дни, перерывая библиотеки и коллекции старинных экземпляров в поисках какого-нибудь сокровища. Найти скрытый среди невзрачных томов экземпляр «Дон Кихота», подписанный автором, одну из семи рукописей «Сказок Барда Бидля», написанных и проиллюстрированных самой Дж. К. Роулинг, или одну из двухсот двадцати восьми копий Первого фолио Уильяма Шекспира – мечта любого книголюба, и те, кто утверждает обратное, лгут.

К сожалению, это ремесло слишком часто зависит от удачного стечения обстоятельств и такой несправедливой вещи, как оказаться в нужном месте в нужное время.

На самом деле я не жалуюсь. Удовольствие, которое испытываешь, когда копаешься в грудах книг, неожиданные находки, приятное волнение от того, что у тебя в руках – ценный экземпляр, которого никто до тебя не замечал… Все это было слишком захватывающе, чтобы им можно было легкомысленно пренебречь. Конечно, покупать редкие книги за деньги гораздо проще, но от этого теряется самое интересное.

– Ты поедешь?

Марла задала этот вопрос с достаточно убедительной непринужденностью, но я слишком хорошо ее знала, чтобы понять, какое нетерпение она сейчас испытывала. Повернувшись к ней спиной, чтобы уйти от необходимости ответить сразу же, я снова взглянула в окно на суровый городской пейзаж, раскинувшийся подо мной. Раньше я бы не слишком удивилась, если бы ко мне обратился Эдельмиро Фритц-Брионес. К моим услугам прибегали коллекционеры всех мастей, но все изменилось после того, как моя репутация пошла ко дну.

Что же, черт возьми, задумал Тельес?

У меня возник соблазн отнестись к этому поручению как к одолжению, к возможности вернуться в строй и снискать расположение книголюбов, но все не могло быть так просто. Учитывая, что посредником был Тельес, было очевидно, что это дело было гораздо более запутанным, чем казалось на первый взгляд.

Но выяснить я это смогу лишь в том случае, если соглашусь играть по его правилам.

– Что принесла, сестрица?

Марла указала на буфет, на котором я оставила свой рюкзак, в нем явно просматривались очертания книг.

– Надо их выставить на продажу.

Я нашла эти экземпляры в коробке возле мусорного контейнера, недалеко от Центра искусств королевы Софии. Нельзя сказать, что речь шла о какой-то потрясающей находке, вовсе нет, но наше положение было достаточно отчаянным, чтобы рассматривать их как реальную возможность немного заработать. Изо всех книг, что лежали в коробке, я взяла лишь три, которые, как мне показалось, смогут нам хоть чем-то послужить.

– Записывай: «Дневник тяжелобольного художника», Хайме Хиль де Бьедма, издательство Lumen, 1974 год. С иллюстрациями. Первое издание. В мягкой обложке. Сто шестьдесят две страницы. Небольшая царапина на задней стороне обложки.

Я знала все эти пункты наизусть. У меня был такой большой опыт, что мне было достаточно подержать книгу в руках в течение нескольких секунд, чтобы отметить все эти детали. Тип бумаги, заметки, возможные посвящения или пометки… Все эти факторы были способны так или иначе повлиять на цену, по которой книгу можно было продать.

– Дальше: «Сандокан, владыка морей», Эмилио Сальгари. Издательство Susaeta, 1979 год. С иллюстрациями Хосе Переса Монтеро. Первое издание.

Приключения Сандокана хорошо продавались. «Пират» зачастую был одной из первых книг, прочитанных библиофилами, поэтому имел определенную сентиментальную ценность, хотя и всегда издавался в дешевых сборниках, которые быстро приходили в негодность. Но экземпляр, который я нашла, был не из худших и находился в хорошем состоянии.

– Следующая: «Михаил Строгов», Жюль Верн. Сборник «Вечно новые», 1974 год. С иллюстрациями Франко Каприоли. В хорошем состоянии.

«Михаил Строгов» был не самым популярным произведением Жюля Верна, так что его было сложно оценить. В библиотеках было полно экземпляров «Двадцать тысяч лье под водой» и «Вокруг света за восемьдесят дней», но некоторые коллекционеры предпочитали менее известные книги, так что, возможно, мы могли бы извлечь из этого какую-нибудь пользу.

– Надеюсь, это того стоит, – сказала Марла.

Она не пыталась скрыть своего пессимизма, потому что, как и я, понимала, сколько стоили эти книги: нам повезет, если в сумме мы сможем выручить за них двадцать евро.

Несмотря на это, мы не хотели сдаваться без боя, поэтому, достав книги, я положила их перед ней.

– Сделай хорошие фотографии и выложи их сегодня же.

– Ты так мне и не сказала, что решила с Фритц-Брионесом. Тебе что, не любопытно узнать, чего он от нас хочет?

Удержавшись от ответа, я снова погрузилась в созерцание неухоженного и грязного кусочка Мадрида, который считала своим. На самом деле раздумывать было не о чем. Мы достаточно сильно нуждались в деньгах, чтобы не отказываться ни от каких поручений, какими бы абсурдными они ни казались.

7

– Подождите в библиотеке, – сказала горничная.

Итак, я была на месте, балансируя на краю кожаного кресла, скорее стильного, чем удобного, в ожидании своего заказчика. Сидя в этой импровизированной капсуле, я изучала стеллажи, раскинувшиеся во всех направлениях, и составляла общее представление об этом помещении. В библиотеке было шикарное гигантское окно, из которого открывался впечатляющий вид на лес, окружавший поместье. Стены украшали несколько черно-белых городских пейзажей. Я узнала на фотографиях Нью-Йорк, Барселону и Венецию, но решила не тратить время на то, чтобы выяснить, что за города были на остальных.

Полки занимали все пространство вокруг стола для переговоров и кресел, стоявших в самом центре помещения. По одну сторону от них находилась элегантная лестница из стекла и стали, по которой я сюда и спустилась, а по другую – современный лифт, закрытые хромированные дверцы которого ждали, пока кто-нибудь пробудит их ото сна.

Если само пространство оказалось воистину колоссальным, то о его наполнении нельзя было сказать то же самое. В основном это были бизнес-книги, эссе по искусству и истории, какой-то сборник мотивирующих цитат и толстые энциклопедии, некоторые – все еще упакованные в пластиковую пленку, в которой, должно быть, туда и прибыли. Еще там были пара бюстов, красивый секстант и статуэтка от Lladró[5]. Вряд ли мне удалось бы обнаружить здесь инкунабулы[6] или первые издания каких-нибудь книг, так что я даже не стала их искать.

Эта коллекция имела скорее декоративное, чем образовательное предназначение, о чем свидетельствовал тот факт, что некоторые из экземпляров выглядели новыми: на них не было ни следов использования, ни заломов. Немногочисленные представители художественной литературы ютились на нескольких полках в отдалении от остальных, словно относились к низшему классу. Среди них преобладали исторические романы и популярные книги с затертыми корешками. Много Кена Фоллетта, Стивена Кинга и Постегильо, а еще – несколько триллеров авторства Гомеса-Хурадо, Долорес Редондо и Стига Ларссона.

Я поерзала на кресле, пытаясь поудобнее сесть, хотя и подозревала, что мне это не удастся. Одетая в туристические ботинки, рваные джинсы и толстовку, которую по инерции натянула перед тем, как выйти из дома, не задумываясь о том, в каком изысканном месте мне назначили встречу (а может, как раз наоборот), я ощущала себя здесь не в своей тарелке. Казалось, мое подсознание намеренно пыталось как можно сильнее дистанцировать меня от этой роскошной обстановки.

Меня заставили прождать добрых пятнадцать минут, и, полагаю, сделали это намеренно. Наконец я услышала, как приводится в движение лифт. Хромированные дверцы открылись, и я увидела мужчину, толкающего перед собой инвалидное кресло, в котором сидела пожилая женщина.

Я узнала вытянутую, худощавую фигуру Эдельмиро Фритц-Брионеса, потому что видела его на нескольких фотографиях, которые Марла нашла в интернете. Мужчина лет шестидесяти был одет в свитер и брюки чинос. У него были пышные волосы, зачесанные на ровнейший боковой пробор, и так хорошо начищенные ботинки, что можно было ослепнуть, если бросить на них взгляд.

Старушка, сидевшая в инвалидной коляске, смотрела перед собой с безразличием человека, который едва осознавал, что происходит вокруг. В носу у нее была резиновая канюля, по которой к ней напрямую поступал кислород. Она вела себя покорно, впрочем, у меня не возникало впечатления, что она смогла бы возразить этому мужчине, если бы захотела. Мне показалось, что они с Эдельмиро Фритц-Брионесом немного похожи, но это сходство терялось в лабиринте складок и морщин, придававшем ее лицу неподвижный вид. Мне в голову пришел образ окаменелости, которую кто-то нашел во время раскопок, но не решился отполировать до конца, боясь сломать.

На коленях у женщины лежала книга: потертый том, названия которого не было видно. Она положила сверху обе руки, словно намереваясь его от чего-то защитить.

Я встала, чтобы поприветствовать их. Хозяин дома оставил инвалидное кресло возле стола для переговоров и подошел ко мне, протягивая руку.

– Так вы и есть Грета.

У него на лице появилась улыбка, которую он пытался выдать за искреннюю. Я ответила ему своей самой идиотской гримасой, стараясь не смотреть на его ладонь.

Я терпеть не могу физического контакта. Не выношу, когда кто-нибудь ко мне прикасается. Это происходит со мной вот уже несколько лет, и я пока не удосужилась найти этому явлению ни объяснения, ни того, как с ним бороться. Поэтому, ограничившись мимолетным рукопожатием кончиков пальцев, едва ли продлившимся десятую долю секунды, я отдернула руку и убрала ее в карман, подальше от чужих прикосновений.

Я изо всех сил старалась показаться уступчивой и покорной. «Впечатляюще. Мне обычно не назначают встреч в столь роскошных местах», – кричал мой язык тела. Мне было не сложно пойти на подобную уступку здравому смыслу, лишь бы этот тип чувствовал себя комфортно.

А вообще он уже начинал мне надоедать, и это учитывая, что я видела его впервые. Мало того, что он заставил себя ждать четверть часа, как будто считал само собой разумеющимся, что мне больше нечем заняться. И это его приветствие, никаких тебе «добрый вечер» или извинений за опоздание. Он назвал меня по имени, что кто-нибудь понаивнее принял бы за проявление дружелюбия, но на самом деле это было ненужным и весьма красноречивым проявлением высокомерия.

– Очень приятно, сеньор Фритц-Брионес.

Он ограничился кивком, забыв сказать «пожалуйста, называйте меня Эдельмиро», чтобы еще больше подчеркнуть дистанцию и обозначить условия, на которых будут развиваться наши дальнейшие отношения.

– Это – Жозефина, моя мать.

Жозефина взглянула в мою сторону, но не стала протягивать мне ладонь или делать что-нибудь еще. Судя по ее виду, она вообще сомневалась, что была способна самостоятельно поднимать руки.

– Тельес очень хорошо о вас отзывался, – сказал Фритц-Брионес, усаживаясь на ближайшее к матери кресло. – Я пожала плечами. Видимо, разговор между Тельесом и этим человеком прошел долгий путь, прежде чем добраться до меня, подумала я. – Насколько я понимаю, вы разбираетесь в книгах, – добавил он.

Это был весьма уместный комментарий, предназначенный для того, чтобы дать мне возможность рассказать о своих знаниях и достижениях, словно речь шла о собеседовании при приеме на работу. Наверное, стоило бы воспользоваться случаем, чтобы не молчать и похвастаться некоторыми из моих успехов, которые произведут на сеньора Фритц-Брионеса должное впечатление. А когда он оценит мой профессионализм, то мы перейдем к более серьезным темам.

Видимо, он не привык к тому, чтобы на его слова отвечали молчанием, потому что выражение его лица исказилось, когда ему пришлось проявить настойчивость.

– Мне сказали правду?

– Если бы это было неправдой, меня бы тут, вероятно, не было.

Он прищурился, словно таким образом ему было проще различить грань между надменностью и наивностью. Я попыталась представить себе, что он сейчас видел: своенравную девушку, одетую в комфортную, но не слишком нарядную одежду, с кое-как собранными волосами и смотревшую на него так, словно этот разговор уже начал ей наскучивать. Я подумала о Марле, которая, увидев меня в этот момент, упрекнула бы меня в отсутствии энтузиазма, и подумала, что стоит вести себя посговорчивее, чтобы не спугнуть потенциального клиента.

– Ну что? – спросил Фритц-Брионес, раскинув руки, словно хотел охватить ими все помещение. – Как вам моя библиотека?

Марла всегда предупреждала меня, чтобы я не говорила первое, что приходит мне в голову. Моя прямолинейность слишком часто доставляла нам неприятности. Поэтому я не стала отвечать, что коллекция его книг была чересчур помпезной и скучной и что, казалось, он собрал ее, чтобы похвастаться своими знаниями и интересами, будто она была продолжением его личности, столь тщательно выверенной, что ее было невозможно воспринимать всерьез. Что не верила, что он прочитал хотя бы четвертую часть этих книг, которыми так дорожил, и что единственной частью этой библиотеки, куда он на самом деле заглядывал, были, должно быть, ее темные уголки, в которых Постегильо соперничал с Кеном Фоллеттом.

– Очень интересная.

Этот ответ принес ожидаемые результаты. Приняв комплимент, Фритц-Брионес протянул мне книгу, лежавшую на коленях у его матери.

Жозефина не стала сопротивляться, но проследила взглядом за тем, как том перешел из ее рук в руки ее сына, а потом – и в мои.

– Что думаете, Грета?

Я бережно взяла экземпляр, убедившись, чтобы женщина видела, что я обращаюсь с ним как минимум с той же заботой, что и она. Мне хотелось, чтобы она понимала, что книга – в безопасности, хотя я и не знала, способна ли она была это оценить.

Я взглянула на книгу. Это было издание 1910 года в твердой обложке детской сказки Генриха Гофмана под названием «Неряха Петер». Обложка и корешок экземпляра пострадали от времени, и на них были некоторые дефекты и царапины, но внутри книга была в хорошем состоянии, не считая нескольких разводов на первых страницах. Текст был на немецком языке и сопровождался несколькими иллюстрациями с жуткими сценами: собака кусает ребенка, девочка играет со спичками, какой-то зловещий тип отрезает мальчику большие пальцы гигантскими ножницами… Будь подобное произведение опубликовано сегодня, оно определенно вызвало бы переполох в школах, и толпы родителей вышли бы на улицы, стремясь защитить своих отпрысков от этих пагубных образов прежде, чем те лишат их детской наивности.

Рассматривая экземпляр, я заметила, что сеньор Фритц-Брионес в свою очередь оценивал меня. У меня сложилось впечатление, что это было своего рода испытанием, экзаменом, на котором я должна была продемонстрировать свои знания, проанализировав эту книжечку и дав ей оценку с технической точки зрения, словно таким образом я могла подтвердить или опровергнуть то, правильной ли была рекомендация Тельеса.

Это казалось логичным, но я ненавидела, когда меня проверяли. Поэтому я выдала самый нелепый ответ, который только пришел мне в голову.

– Красивая.

Фритц-Брионес лишь заморгал, услышав мой вердикт. Я дала ему время прийти в себя, продолжив изучать книгу.

Я обнаружила экслибрис, напечатанный на маленьком пожелтевшем кусочке бумаги, приклеенном к последней странице книги. Речь шла об искусно сделанной иллюстрации, изображавшей оазис посреди пустыни. Над дюнами и пышными пальмами раскинулось небо, усеянное звездами, среди которых выделялась звезда Давида, располагавшаяся прямо по центру. В нижней части пять букв составляли одно-единственное слово, идентифицировавшее законного владельца экземпляра: «ФРИТЦ». На верхнем поле также была пометка карандашом: «Франкфурт, 1935-й год».

– Как вы считаете, имеет ли эта книга какую-нибудь ценность?

Фритц-Брионес задал этот вопрос, склонив голову набок. Те, кто прибегал к моим услугам, чаще всего спрашивали меня именно об этом, так что я, в свою очередь, решила дать ему самый привычный для себя ответ:

– Если вы имеете в виду сентиментальную ценность, то полагаю, что да. Уверена, что для кого-то эта книга очень ценна.

Это было самым простым способом признать, что сама по себе книга не представляла собой ничего исключительного. Она была старой и в неплохом состоянии, но не могла похвастаться роскошным переплетом или чем-нибудь еще, что повысило бы ее ценность, вроде посвящения или какой-нибудь заметки от автора. Кроме того, на обложке было чересчур много дефектов. Возможно, на вторичном рынке за нее отдали бы евро пятнадцать-двадцать, но не больше.

Мне не показалось, что Фритц-Брионес воспринял мой вердикт с разочарованием или недоверием, так что я сделала вывод, что он не застал его врасплох.

– Это детская сказка, которая в свое время пользовалась большой популярностью, – заявил он. – Говорят, экземпляр «Неряхи Петера» можно было найти в любом немецком доме. Десять рассказов повествуют о десяти детях, которые плохо себя ведут и получают за это какое-нибудь поучительное наказание.

Он описал этот сюжет безо всякого энтузиазма, словно не видел в нем никакого смысла. Его мать невозмутимо прислушивалась к разговору, погруженная в эту вечную неподвижность, словно ставшая жертвой какого-то древнего проклятия. Я задумалась над тем, слышала ли она нас вообще.

– Этот экземпляр принадлежал моему деду, Александру Фритцу, – продолжил он. – Он был заядлым читателем, а его библиотека насчитывала больше пяти тысяч книг, некоторые из них – по-настоящему древние и редкие. Он жил во Франкфурте, в Германии. К сожалению, его коллекция была утеряна во время войны.

Я предположила, что он имел в виду Вторую мировую войну. Я вспомнила то немногое, что знала об этом конфликте, и снова взглянула на книгу, которую держала в руках, с бо́льшим уважением. Если то, что говорил Фритц-Брионес, было правдой, и этот том был единственным сохранившимся экземпляром из библиотеки его деда, то его ценность, вне всяких сомнений, была гораздо выше, чем могла показаться на первый взгляд.

– Он читал ее каждый вечер перед сном моей матери и ее брату. Так что да, Грета. Это – очень ценный экземпляр по крайней мере для нас. – Я не стала разбираться, была ли это ирония или обычное объяснение. Фритц-Брионес сделал паузу, а затем продолжил. – Чуть больше года назад с нами связался парень по имени Олег. Он сказал, что работает в Центральной и Земельной библиотеке Берлина. Судя по всему, они обнаружили у себя на стеллажах этот экземпляр «Неряхи Петера», хотя и не совсем понимали, как он туда попал. Эта книга – единственное, что сохранилось из богатой библиотеки моего деда. Должен признаться, сначала я уделил Олегу недостаточно внимания, даже несмотря на то, что он предложил приехать в Испанию, чтобы лично передать нам книгу.

8

Год назад

Олег огляделся вокруг, не в силах скрыть волнение, которое вызвало у него то, насколько восхитительно выглядела эта библиотека. Если бы они знали, что этот тип – такой богач, то попросили бы его послать кого-нибудь за книгой в Берлин или хотя бы оплатить билет на самолет. Поездка в Мадрид нанесла неслабый ущерб бюджету отдела, но пути назад уже не было.

Сеньор Фритц-Брионес откашлялся, чтобы привлечь внимание Олега, даже не потрудившись скрыть свое недовольство, что вынужден прервать свои дела, чтобы его принять. Рядом с ним была старуха в инвалидном кресле, которая не могла быть никем, кроме Жозефины, его матери.

Не теряя времени, Олег достал из сумки сверток. Он засомневался, вручить ли его Жозефине или ее сыну, и решил эту проблему, просто положив его на стол, в пределах досягаемости обоих.

Сеньор Фритц-Брионес взглянул на сверток в пузырчатой пленке с любопытством и, как показалось Олегу, некоторым презрением. Взяв его в руки, он без лишних формальностей порвал обертку, сопроводив это действие разочарованным вздохом.

Когда стало видно обложку, Олег ощутил, как его охватила радостная дрожь нетерпения. Он так долго ждал этого момента: наконец-то эта книга снова оказалась в руках своего законного наследника. Конечно, по-хорошему, книга принадлежала Жозефине, дочери того типа, что поместил на последнюю страницу тот чудесный экслибрис, а не сеньору Фритц-Брионесу.

Нервозность Олега контрастировала с тем, как Фритц-Брионес держал эту книгу. Казалось, тот испытывал отвращение, словно она была неприятна ему даже на ощупь, и не понимал, почему она вызвала такую суматоху. Олег сдержался, чтобы не объяснить ему: появление этой книги у него в библиотеке означало не что иное, как справедливость, которая наконец восторжествовала спустя более восьми десятилетий. Но ему и не пришлось этого делать.

– «Неряха Петер».

Оба обернулись к пожилой женщине, которая прервала свое молчание, чтобы промолвить эти два слова, словно кто-то силой вырвал их из глубины ее горла. Казалось, прошло много лет с тех пор, как она в последний раз что-то говорила. Затем Жозефина со всей силой, на которую была способна, потянулась к книге, которую держал ее сын, чем лишь усилила это впечатление.

Это привело к тому, что и сеньор Фритц-Брионес вдруг стал вести себя абсолютно по-другому. Черт возьми, казалось, что он сейчас разрыдается. Опустившись на колени возле инвалидного кресла своей матери, Фритц-Брионес протянул ей экземпляр.

– «Неряха Петер»… – повторила женщина. – Я помню…

Пальцы старушки неуклюже скользили по обложке. Сын осторожно открыл для нее книгу. Затем, набравшись бесконечного терпения, он начал перелистывать страницы одну за другой, чтобы женщина могла их бегло прочитать и насладиться иллюстрациями. Жозефина преобразилась: она напряглась до предела, чтобы изобразить подобие улыбки на лице, больше напоминавшем маску.

Олег представил себе, как мать читает эту детскую сказку вместе со своим сыном. Прошло почти восемьдесят лет, прежде чем этот образ смог воплотиться в реальность.

В этот момент он понял, что поездка того стоила.

9

Настоящее время

Эдельмиро Фритц-Брионес строго и сухо изложил историю, как эта книга попала в руки его матери. Он будто пытался дистанцироваться от тех событий и говорить о них максимально объективно. Тем не менее ему это не удалось, по крайней мере, мне так показалось. Образ невозмутимого бизнесмена, который он так тщательно пытался поддерживать, рассеялся без следа, обнажив грусть, которую сложно подделать.

– У переживших Холокост сложные отношения с детьми.

Так, этой нехитрой фразой Фритц-Брионес раскрыл мне то, что и так не было секретом: женщина, наблюдавшая за мной с инвалидного кресла, пережила нацистский геноцид. Мне стало интересно, был ли у нее вытатуирован номер под рукавом кардигана, но я подумала, что даже если это было так, мне не стоило его видеть.

– Им непросто вспоминать о страданиях, – продолжал он, – и унижениях, которые им пришлось пережить, поэтому чаще всего они отказываются что-либо рассказывать и уносят все свои секреты в могилу. Случай моей матери – не исключение. Она никогда раньше не рассказывала мне, что произошло. Я смог составить об этом хоть какое-то представление, собирая информацию по крупицам. – Он указал на книгу. – Все изменилось, когда у нас оказался «Неряха Петер». Его появление стало чем-то вроде катализатора, освободившего ее от бремени вины за то, то она выжила. Взяв его в руки, моя мать поняла, что способна встретиться лицом к лицу со своими воспоминаниями. Мы проговорились всю ночь, и наконец после стольких лет я узнал правду.

Я вернула книгу Фритц-Брионесу, и тот положил ее в пределах досягаемости старушки, которая сразу же обхватила томик руками, отчего стало понятно, как сильно она по нему соскучилась.

– Мой дед был евреем, – добавил мужчина. – Он произнес эти слова резко, словно его смущала эта информация, точнее, связанные с ней коннотации. – Как я вам уже сказал, он был серьезным коллекционером. Владел огромной библиотекой, в которой было множество первых изданий и некоторые по-настоящему ценные экземпляры. Он приобрел определенную известность среди библиофилов того времени. Но даже это его не спасло, когда Германия стала не слишком гостеприимным местом для таких, как он.

Я попыталась вспомнить то немногое, что знала о том конфликте: нацисты обвинили евреев в кризисе, возникшем после Первой мировой войны, и запустили необратимый и стремительный процесс, чтобы от них избавиться. Многие из них были вынуждены уехать из страны, и это в лучшем случае. Оставшимися вариантами были смерть или отправка в концлагерь, больше напоминавший ад на земле.

– Понимаю, – произнесла я.

– Однажды на пороге дома моего деда появился офицер в сопровождении нескольких солдат и приказал его арестовать. Его жену и двоих детей тоже забрали. Моей матери было тогда девять лет, так что она едва ли осознавала, что происходило. Им разрешили взять с собой кое-какие вещи, хотя и отобрали их, как только они добрались до пункта назначения. Потом их погрузили в жуткие поезда, идущие на восток, и разлучили. Моего дедушку вместе с сыном отправили в Освенцим, а маму и бабушку – в Дахау. Они больше никогда не виделись. – Выражение лица Жозефины стало жестким и холодным. Казалось, эта история оказалась способна разжечь тлеющие угли той эпохи, что долгое время была похоронена глубоко в ее подсознании. – Бабушка умерла вскоре после того, как там оказалась, так что моя мать осталась одна. Она выжила, прислуживая в домах у офицеров.

Фритц-Брионес произнес слово «прислуживать» как-то странно, словно попытался придать ему все возможные значения. Мне показалось, что старушка, услышав это, воспряла духом, потому что слегка выпрямилась в инвалидном кресле.

– Она мечтала о том дне, когда снова увидится с отцом и братом, но после окончания войны узнала, что они умерли почти сразу, как прибыли в Аушвиц. Это темная история, как и другие, касающиеся множества пропавших без вести людей; нет никакой информации о том, какими были последние мгновения их жизни. Нам хочется верить, что они были вместе до самого конца, составляли друг другу компанию и оберегали друг друга. – Жозефина стала вертеть книгу в руках, словно это помогало ей сохранять спокойствие, когда при ней рассказывали эту историю. Это движение не ускользнуло от внимания ее сына, который с тревогой за ней наблюдал.

– Они оставили все, – сказал он. – Их имущество пропало, вероятно, его продали или разграбили. Библиотека моего деда тоже была утрачена.

Он дал мне время усвоить эту информацию, будто хотел, чтобы я впитала ее, а затем продолжил. Судьба этой семьи во многом напоминала истории других евреев, депортированных во время Второй мировой войны, но от этого не переставала быть жуткой. Девять лет, напомнила себе я. Женщина, сидевшая передо мной, была всего лишь девятилетней девочкой, когда солдаты ворвались к ней в дом и перевернули ее мир с ног на голову.

Его рассказ вызвал у меня целую бурю вопросов, готовую вот-вот меня захлестнуть, но лишь один из них стоял особняком, потому что был самым важным.

– А что вам двоим нужно от меня? – спросила я их.

Я использовала множественное число, чтобы включить в это уравнение и пожилую женщину. Ответив мне «разумеется», Фритц-Брионес снова взглянул на свою мать, словно это помогло бы ему найти подходящие слова, чтобы выразить беспокойство.

– На первой странице «Неряхи Петера» что-то написано карандашом. Какая-то буква.

Я обратила внимание на эту деталь, так что поспешила ее прокомментировать:

– Буква «J»[7].

– Полагаю, нет необходимости объяснять вам, что она обозначает, Грета. – Все было чересчур очевидно, так что я ничего не ответила. Фритц-Брионес уже и так мне все объяснил. – В то время было обычным делом изымать имущество у депортированных и уехавших и продавать их, чтобы выручить деньги для финансирования окончательного решения еврейского вопроса. Вы себе это представляете? Вещи евреев продавали, чтобы покончить с евреями. Каким же извращенным умом обладали эти нацисты.

Он произнес это так, словно на самом деле это казалось ему чем-то забавным, хотя я не видела в этом совершенно ничего смешного.

– Да, это так.

– С тех пор, как мы получили этого «Неряху Петера», – продолжил он, – я безуспешно пытался найти местонахождение библиотеки моего деда. Но похоже, что она была засекречена и продана по частям, а может, попала в коллекцию какого-нибудь нацистского фанатика. Или, может быть, была разрушена во время одной из бомбардировок Германии со стороны союзников. – Он сделал жест в сторону матери, которая пристально на меня смотрела. – Однако тот факт, что этот экземпляр всплыл в берлинской библиотеке спустя столько лет, заставляет меня думать, что не все еще потеряно. Я отказываюсь верить, что это – единственная сохранившаяся книга. Где-то еще должны быть другие.

Я уже какое-то время размышляла над тем, в чем вообще был смысл этой его тирады, но именно последняя ее фраза наконец позволила мне понять, чего же хотели от меня этот мужчина и его мать.

– То есть вы хотите, чтобы я нашла библиотеку вашего деда.

Произнеся это вслух, я лишь больше убедилась в том, насколько необычным было это поручение. Вторая мировая война была для меня темным лесом. Я была экспертом по книгам, и хотя в этом деле формально и фигурировала библиотека, мне казалось, что оно и близко не имело ничего общего с моей сферой деятельности.

– Тельес очень хорошо о вас отзывался, Грета. – Фритц-Брионес отвесил мне благосклонный комплимент. Он, похоже, привык к тому, что люди падали перед ним ниц, когда с его губ слетала подобная похвала. К счастью, я слишком долго прожила на свете, чтобы позволить сбить себя с толку подобными глупостями. – Сказал, что вы очень скрупулезная, – настаивал он. – И ни одной детали не оставляете без внимания. А если у вас появляется предчувствие, даже самое странное, то следуете ему до конца. И очень редко ошибаетесь.

– Просто Тельес меня очень любит, но я вас могу заверить, что не настолько хороша. Это дело находится вне моей компетенции, сеньор Фритц-Брионес. Я даже не знаю, с чего можно было бы начать.

– Все просто: начните с Берлина. – Он так это сказал, будто это было чем-то очевидным. Вариантом, который пришел бы в голову любому здравомыслящему человеку. – Там всплыл «Неряха Петер», – добавил он, – так что мы не можем исключать, что в библиотеке есть и другие экземпляры из коллекции моего деда.

– Вы хотите, чтобы я пересмотрела все книги из Берлинской библиотеки одну за другой на предмет экслибриса вашего деда? Это ведь безумие.

– Уверен, что вы найдете какой-нибудь способ.

И опять эта дурацкая улыбочка. Проигнорировав ее, я бросила взгляд на окружавшие нас стеллажи, словно искала там здравый смысл, который у этого мужчины явно отсутствовал.

– Ну, хотя бы список есть? – Фритц-Брионес наморщил лоб, так что я дополнила вопрос: – Каталог или список книг, которые составляли коллекцию вашего деда. Что-нибудь подобное у вас имеется?

– Абсолютно ничего, – заявил «неряха Петер». – Моя мать была слишком маленькой, поэтому больше никаких книг не запомнила. А когда она спустя годы вернулась во Франкфурт, то обнаружила, что город превратился в руины, в том числе и то, что раньше было ее домом. Любые следы, которые могли вести к содержимому этой библиотеки, были утеряны во время бомбардировок, как и все ее имущество. Им с бабушкой ничего не удалось вернуть.

Все это звучало абсурдно. Титаническая и невыполнимая работа. Я задумалась, можно ли как-то вежливо отказаться от этого предложения и убедить этого типа в бессмысленности его плана, однако Фритц-Брионес не был похож на человека, который легко примет отказ. Тем не менее я решила испытать удачу:

– Я очень вам признательна за доверие, но, боюсь, я не тот человек, который вам нужен.

Мой ответ совершенно его не впечатлил.

– Поезжайте в Берлин, Грета. Я свяжу вас с тем парнем, который привез нам эту книгу. Он очень вдохновлен этой историей и пообещал нам помочь. – Я почувствовала, как заливаюсь краской до кончиков ушей. Если этот тип считает, что мне делать больше нечего, как ехать в Берлин, чтобы выполнить его поручение, которое мне явно не по зубам, то он плохо меня знает. – Поговорите с этим парнем, – настаивал он. – А еще – с торговцами антиквариатом и коллекционерами. Изучите архивы и поезжайте туда, где, как вам кажется, вы найдете хоть какую-то информацию.

– А можно узнать, почему вас настолько интересуют эти книги?

– Потому что они мне принадлежат. – Повысив голос, он указал на мать. – Они наши и больше ничьи.

Он с трудом сдержал ярость в этих словах. Несмотря на его пылкость, или, скорее, благодаря ей, я поняла, что он что-то не договаривал. Казалось, будто за этими благими намерениями и попыткой справедливо вернуть то, что им принадлежало по праву, скрывалось что-то еще, и я не была уверена, что хочу об этом знать.

Это заставило меня вести себя с еще большей осмотрительностью.

– Очень жаль, но, боюсь, я не смогу вам помочь.

Фритц-Брионес ответил на мой отказ громким хохотом, и это окончательно вывело меня из себя.

Его мать продолжала внимательно за мной следить с застывшей на лице суровой гримасой. Я понятия не имела, что было в голове у этой женщины, но нельзя было исключать, что она была такой же безумной, как и ее сын.

– Вы это сделаете, Грета.

Хозяин дома бросил эту фразу с безразличием, будто просто указал мне на объективный факт, на какое-то пророчество, без тени сомнения в том, что все так и будет.

Я больше не могла сдерживаться. Предел наглости, которую я была способна выдержать за день, был давным-давно превышен. Я очень медленно положила кулаки на стол и, опершись о них, выпрямилась.

– Почему вы так в этом уверены, Эдельмиро?

Абсолютно не разозлившись, Фритц-Брионес, явно довольный моей дерзостью, издал какой-то неопределенный звук: наполовину хохот, наполовину кряканье.

– Потому что я заплачу вам больше, чем вы зарабатываете за целый год в этом сраном книжном магазине, плюс надбавка за каждую книгу, которую вы найдете, и за каждый след. Вам этого недостаточно?

Пришло время постоять за себя. Заявить ему, что мое достоинство не купишь, что свои чертовы деньги он может оставить себе и что есть вещи, которые не стоят того, чтобы их делать даже за все золото мира.

Но я, конечно же, этого не сделала.

Упоминание мерзкого металла было чересчур заманчивым, чтобы я так легко смогла его проигнорировать. К тому же Жозефина продолжала сверлить меня полным ярости глубоким взглядом. Я вспомнила, что эти глаза видели пределы человеческой подлости вблизи.

– Так что перестаньте делать вид, что вам что-то не подходит, Грета, и просто примите мое предложение. Как вы, возможно, уже поняли, у нас не так много времени.

Он указал на свою мать. Это замечание показалось мне грубым, даже жестоким, но старушка согласилась с ним, моргнув. Женщина, должно быть, с болью осознавала, что с каждой минутой оказывалась все ближе к смерти, и это не только не умаляло ее решимости вернуть то, что ей принадлежало, а даже наоборот.

Это было чересчур даже для меня. Я уже слишком долго терпела наглость этого типа. Фритц-Брионес явно относился к категории людей, убежденных, что в этой жизни все можно купить.

Впрочем, черт возьми, он был прав. Не было никакого смысла это отрицать.

10

Детективное агентство Neoprisa находилось на третьем этаже величественного на вид здания в районе Саламанка. Консьерж, парень, одетый в униформу и серое пальто и ведущий себя, словно хозяин заведения, вскинул бровь, увидев, как я захожу, и оставался с таким выражением лица все время, пока я была в его поле зрения.

– Третий этаж. Лифт – вон там.

Поблагодарив его, я вошла в кабину, которая должна была доставить меня до места назначения. Консьерж продолжал изучать меня даже после того, как дверцы закрылись, и я избавила его от своего присутствия. Он не привык ни к тому, чтобы в столь респектабельном помещении появлялись девушки неопрятного вида, ни к тому, чтобы кафельную плитку, предназначенную для более аристократичных, чем у меня, шагов, оскорблял скрип моих ботинок.

Марла все изучила. Агентство Neoprisa могло похвастаться завидной репутацией. За свою карьеру оно получило несколько наград за высокий уровень секретности и эффективность, с которой выполняло заказы своих клиентов. У них не было ни веб-сайта, ни страницы в соцсетях. В желтых страницах они тоже отсутствовали, так что найти их номер телефона было целой эпопеей. Короче говоря, это было агентство из тех, в которые сможешь обратиться только после того, как его услуги тебе посоветует кто-нибудь из знакомых. Вот такие усилия они прилагали, чтобы собрать базу избранных клиентов, уделяя время лишь тем, кого считали достойными подобной привилегии.

И, разумеется, тем, кто мог себе это позволить.

Меня уже ждали, поэтому я сразу прошла в кабинет со стенами пастельного оттенка, увешанными современными картинами, сюжеты которых было трудно понять. В этом помещении царила атмосфера тщательно созданного уюта. Заметив меня, сидевшая за стеклянным письменным столом женщина с кудрявыми волосами сразу же встала и указала на стул напротив:

– Очень рада познакомиться, Грета. Я – Тереза Солана, мы разговаривали по телефону.

– Очень приятно.

Не сопротивляясь, я села на стул. Терезе Солана было около сорока лет, и все в ее внешности и движениях излучало энергию. Ее кудряшки подпрыгивали при каждом жесте, от чего возникало впечатление, что она ни на мгновение не останавливалась. Она наверняка увлекалась бегом, подумала я. А может, занималась кроссфитом или ходила на групповые тренировки на велотренажере, или что там еще вошло в моду за последние несколько месяцев.

– Вы знаете, чем мы занимаемся, Грета? – Я интуитивно поняла: что бы сейчас я ни ответила, все равно ошибусь, так что просто промолчала. Взяв ответственность на себя, Тереза Солана продолжила: – Мы – частное бюро расследований. В Neoprisa мы беремся за самые разные дела: от личных, вроде измен, исчезновений и наследства, до расследований финансов, рабочих вопросов и мошеннических схем. Мы уже больше двадцати лет возглавляем сектор в Испании, и это позволило нам собрать большую базу клиентов, которые нам доверяют.

Я старалась сохранять невозмутимое лицо, выслушивая эту полную корпоративного духа речь, которую Тереза Солана произносила с пылкостью продавца страховых полисов. Что меня больше всего поразило, так это ее способность рассказывать обо всем этом, ни разу не произнеся слово «детективный». Я предположила, что в Neoprisa, должно быть, считали очень важным отстраниться от гнусных стереотипов, идущих рука об руку с этим определением, так что избегали его всякий раз, как им приходилось рассказывать о том, чем они занимаются в этих стильных кабинетах.

– Сеньор Фритц-Брионес рассказал нам, что вы работаете с книгами.

Наклонившись в кресле, она скрестила руки на груди. «Теперь ваша очередь» – словно говорила эта поза. Мне предстояло в подробностях рассказать о своем опыте и навыках в своего рода беседе на равных между двумя добившимися успеха женщинами.

– Так и есть.

Она молчала, ожидая, что я еще что-нибудь добавлю, но я не стала этого делать. А чего она хотела? Скорее всего, они уже искали обо мне информацию, так что были в курсе моей жизни и работы. Разве не этим они и занимались? Я все равно не расскажу им ничего, чего бы они и так обо мне не знали.

Абсолютно не разозлившись, Тереза Солана сделала смиренное лицо:

– Мы уже почти год работаем над этим делом. – Она изобразила, что уже сыта этим по горло, словно поручение сеньора Фритц-Брионеса было из тех, что испытывали ее терпение и заставляли задумываться над тем, какого черта она не занялась в жизни чем-то другим. – За это время, – продолжила она, – мы уже поговорили с руководителями библиотек Берлина, Франкфурта и Мюнхена, а еще отправили нескольких наших экспертов в области библиофильства и коллекционирования, чтобы они поработали на местах. У нас есть человек, который находится в постоянном контакте с немецким правительством, чтобы выяснить, что за цепочка приказов привела к аресту деда сеньора Фритц-Брионеса и его семьи.

– Интересно.

Она говорила монотонно, но у меня не возникало ни малейших сомнений в том, что этот поток информации имел лишь одну цель: сбить меня с толку и подчеркнуть, сколько они вложили в это расследование. От этого выплыла на поверхность истина, которую было невозможно опровергнуть: средства и контакты, которыми располагала Neoprisa, находились на расстоянии нескольких световых лет от моих библиофильских возможностей, что превращало мое участие в этом деле в какую-то дурную шутку.

– Если честно, Грета, я не уверена, что вам стоит принимать участие в этом расследовании.

Это замечание, которое она попыталась облачить в максимально мягкую форму, сделало очевидным то, о чем я и так подозревала: Тереза Солана считала мое присутствие обузой, капризом человека, который ей платил, и она не могла ему отказать. Она вложила в это дело слишком много времени и усилий, чтобы поверить, что я смогу найти что-то, что они упустили из виду.

– Не вы одна так считаете, Тереза.

Мой ответ, должно быть, ее удивил, но, сохранив невозмутимое выражение лица, она снова пошла в наступление:

– Вы здесь только потому, что мистер Фритц-Брионес настоял на том, чтобы мы обратились к вам за помощью. Он говорит, что вы можете применить свои знания в области библиофильства, чтобы найти то, что мы могли упустить, хотя и консультировались с собственными экспертами, одними из самых авторитетных во всей стране. Не поймите меня неправильно, Грета, но мне сложно поверить, что вы можете быть для нас полезны. Поверьте, я не имею в виду ничего личного.

Но речь определенно шла о личном отношении. Ведь я захватывала ее территорию, без спросу вторгаясь в ее область деятельности и ставя под угрозу ее репутацию. Именно в этом была причина ее агрессии и всех тех комментариев, что она, абсолютно не сдерживаясь, только что высказала мне прямо в лицо.

Впрочем, я уже начала подозревать, в чем была истинная причина ее враждебности: она просто боялась. И у нее были на это все основания. Сколько бы Neoprisa ни вложила в это расследование, она, по сути, не достигла в нем никаких серьезных подвижек. Оно застряло в мертвой точке, и именно по этой причине Фритц-Брионес и потребовал, чтобы я вмешалась.

Похоже, вероятность того, что я, со своими ограниченными ресурсами, смогу найти что-то, что они упустили из виду, пугала ее больше всего на свете. Это бы жутко ее унизило. И как бы маловероятно это ни звучало, Тереза Солана не достигла бы такого положения во главе Neoprisa, если бы шла на ненужные риски, что делало меня нежеланной гостьей, способной не оставить камня на камне от ее славы и доброго имени.

Мне не хотелось, чтобы она воспринимала меня как угрозу, но в то же время я не могла позволить, чтобы ее неуверенность в себе повлияла на мои шансы, какими бы низкими они ни были. Поэтому я попыталась состроить настолько наивное выражение лица, насколько от меня ожидалось.

– Я договорилась с сеньором Фритц-Брионесом, – сказала я. – Он хочет, чтобы я поехала в Берлин и встретилась там с несколькими людьми, и попросил, чтобы я обратилась к вам, чтобы вы облегчили мне работу.

Моя прямота столкнулась с ледяным безразличием Терезы Солана, смотревшей на меня так, словно я была насекомым, которое по ошибке заползло к ней в кабинет. Инстинкты подсказывали ей от меня отмахнуться, но, видимо, она пришла к выводу, что это не вариант. Кто платит, тот и заказывает музыку, а сеньор Фритц-Брионес был клиентом, которого она ни при каких обстоятельствах не хотела упустить. Пойти наперекор его планам было бы равносильно тому, чтобы попрощаться с ним и его деньгами.

Именно поэтому она пошла на попятный и, сдержавшись, чтобы не фыркнуть, достала из ящика папку и положила ее на стол посередине между нами.

– Вот документ, в котором указано, что мы согласны с вашим участием в качестве стороннего следователя на разовой основе и только по этому делу. Он включает в себя положение о конфиденциальности. В двух словах: если вы что-то узнаете, что бы это ни было, вы сообщаете информацию нам, и больше никому, и мы ее оцениваем. Если мы приходим к выводу, что она относится к делу, то передаем ее сеньору Фритц-Брионесу.

У меня возникло искушение ей возразить. Фритц-Брионес прямо попросил меня держать его в курсе всего, что мне удастся узнать, а это станет невозможным, если мне придется пропускать все через фильтр бюро расследований Neoprisa.

Я промолчала, потому что поняла, что спорить абсолютно бесполезно. Это был всего лишь жест отчаяния, с помощью которого Тереза Солана пыталась связать мне руки, чтобы сохранить свои вложения. Она сомневалась, что в случае чего сможет помешать мне обойти ее и напрямую поговорить с типом, который за все платит. А если она пойдет против воли Фритц-Брионеса, то лишь навредит себе самой.

Несмотря на это, я взяла папку и пробежалась взглядом по договору. В углу первой страницы, прижатая скрепкой, лежала кредитная карточка.

– Эта карта – для покрытия расходов, связанных с расследованием, – объяснила она. – Вы можете оплатить ею перелет в Берлин, проживание и все, что вам понадобится.

Карточка вызывающе поблескивала. Иметь в распоряжении кредитку от сеньора Фритц-Брионеса, чтобы выполнять свою работу? К такой роскоши я не привыкла. Обычно те, кто прибегал к моим услугам, следили за тем, чтобы не потратить ни одного лишнего евро, и внимательно проверяли бумаги в поисках любых лишних расходов, которые можно было бы урезать.

Тереза Солана, видимо, догадалась, о чем я задумалась, поэтому поспешила напомнить мне, кто здесь главный:

– Вы должны советоваться с нами, прежде чем совершить какие-либо непредвиденные расходы, Грета. И мы решим, стоит вам это делать или нет. И, полагаю, мне не стоит объяснять, что нам нужны от вас все чеки.

Она произнесла это с ноткой угрозы в голосе, а энергичное подергивание ее кудряшек все лишь усугубило. Подписав документы, я без лишних формальностей пододвинула их к ней. Тереза Солана забрала их и протянула мне кредитку. Мне показалось, что на лице у нее появилась тень злобы, которая выдавала ее истинную природу: ей изо всех сил хотелось, чтобы я потерпела неудачу, даже если это навредит ее клиенту.

– Полагаю, вы понимаете, что все это – пустая трата времени. Вы будете беседовать со свидетелями, которых мы уже расспросили, идти по зацепкам, которые мы уже отбросили и, наконец, просто будете подолгу бродить наугад. И все это, разумеется, за гонорар. – Последнюю фразу она произнесла с яростью. Ее жутко злило, что ей приходилось беседовать со мной на эту тему. – Наслаждайтесь, Грета. Вы полетите в Берлин, и все ваши расходы будут покрыты. Воспринимайте это как отпуск.

– Дело в том, что это не отпуск, Тереза.

Она начала кусать губы, сдерживаясь, чтобы не выдать очевидный ответ. Затем она указала подбородком на дверь кабинета. Ее кудряшки сопроводили этот жест.

– Сообщите мне, когда приедете в Берлин. Я свяжу вас с главой библиотеки, который передал книгу сеньору Фритц-Брионесу. Он расскажет все, что вам нужно знать.

Казалось, она собиралась еще что-то добавить, но не стала этого делать, словно в последний момент решила, что ей не стоит тратить время на кого-то вроде меня.

Тихо попрощавшись и не получив ответа, я вышла из кабинета, не дожидаясь, как она найдет повод выгнать меня из своих владений менее любезным способом.

Именно в этот момент, запертая в лифте, спускавшемся со скоростью черепахи, я впервые осознала, что способна добиться в своих поисках успехов. И не ради Фритц-Брионеса, не ради Жозефины и не для того, чтобы возместить ущерб, который нанесли этой семье нацисты. Причина находилась на уровне животных инстинктов и была гораздо проще: мне просто хотелось увидеть, какое лицо будет у Терезы Солана, если я ее переиграю.

11

В отличие от меня Марла была полна энтузиазма. Мы слишком долго сидели без заказов, чтобы перспектива вернуться к делам ее не обрадовала. Это расследование как минимум позволило бы нам выбраться из скуки и рутины, в которой мы погрязли за последние несколько месяцев.

– Значит, поедешь в Берлин? – поинтересовалась она.

– А что мне остается?

– Ты так говоришь, как будто это какое-то наказание.

– Думаешь, мне приятно соглашаться на работу, которую я точно не смогу выполнить?

– Не нужно себя недооценивать, Грета. Что-нибудь, да накопаешь, я уверена.

Я в этом сомневалась, но не могла упрекнуть ее в слепой вере в мои силы. Сестра ведь так и должна себя вести, разве нет?

Я уже собиралась ответить ей какой-нибудь глупостью, когда заметила три свертка, лежавших на столе: три мягких конверта, в которых, судя по очертаниям, определенно лежали книги.

– У тебя получилось их продать?

Марла ввела меня в курс дела. После недолгих поисков один тип из Мадрида купил эссе Хиля де Бьедмы за десять евро. «Михаил Строгов» нас немного разочаровал, потому что единственный заинтересовавшийся человек заплатил за него лишь стартовую цену в пять евро. В свою очередь, «Сандокан» стал приятным сюрпризом. За пирата Эмилио Сальгари устроили напряженные торги, и в итоге кто-то приобрел его за сорок евро. Весьма недурно, особенно учитывая судьбу, которая постигла бы эти книги, если бы я не вызволила их из помойки.

– Ты в курсе, что в фондах Центральной и Земельной библиотеки Берлина хранится где-то три миллиона книг?

– Ну, спасибо тебе за поддержку.

Увлеченно что-то читая на ближайшем мониторе, она, похоже, не услышала меня. Застав ее за компьютером сегодня утром, я заподозрила, что она не спала всю ночь, о чем свидетельствовали пепельница, полная окурков, и глубокие тени у нее на лице.

– Просвети меня, Марла.

Закурив, она открыла документ, над которым работала, и начала читать вслух свои заметки.

– «Вторая мировая война – крупный конфликт, произошедший в ХХ веке и ознаменованный попыткой Третьего рейха стереть евреев с лица земли. Считается, что он унес жизни около шестидесяти миллионов человек. Эта война, как и любая другая, велась не только на поле боя: во время нее происходили бесчинства, многие из которых до сих пор остаются безнаказанными. Одним из самых известных из них стало систематическое и массовое разграбление произведений искусства. Нацисты считали, что, будучи высшей расой, обязаны сохранить все то хорошее, что было создано человечеством, и что в новом мире, который будет построен после окончания войны, именно им будет поручено охранять все это искусство. Они использовали этот аргумент в качестве предлога, чтобы грабить музеи и частные коллекции и забирать наиболее ценные картины и скульптуры, которые попадали им в руки».

– Помню, видела фильм на эту тему.

– Но был и еще один вид грабежа, гораздо менее известный, которому никогда не уделялось должного внимания: кража книг.

Она сделала паузу, чтобы затянуться сигаретой, и, предполагаю, в том числе и для того, чтобы придать своему рассказу дополнительный драматизм.

– «Во время конфликта нацисты экспроприировали тысячи библиотек, принадлежавших евреям, и завладели весьма солидной добычей. В основном речь шла о трактатах по иудаизму, но были и другие книги. Их идея заключалась в том, что они обязаны были сохранить эти знания, чтобы передать их будущим поколениям, а те, зная, откуда берут начало их враги, могли бы эффективнее с ними бороться. И безжалостно разграблены были не только библиотеки множества учреждений, но и немалого количества людей. Стоит упомянуть и библиофилов, которые были вынуждены распродавать свои коллекции, чтобы выручить деньги на билеты, которые позволили бы им уехать подальше от Германии».

Об этом я не знала. Разумеется, я слышала о книгах, которые пропали или были украдены во время Второй мировой войны, но до этого момента считала, что речь шла о единичных случаях, а не о продуманной операции нацистов по их захвату.

– Этому вопросу никогда не уделялось должного внимания, – повторила она. – В случае произведений искусства их стоимость легко оценить, чего не происходит с книгами. По сути, в большинстве случаев их экономическая ценность сводится к нулю. Как с тем «Неряхой Петером», которого ты видела в доме у Фритц-Брионеса.

– Это все замечательно, Марла, однако я очень сомневаюсь, что затея по возвращению украденных книг хоть как-то продвинется. Звучит как титаническая задача.

– Когда окажешься в Берлине, сможешь напрямую обсудить это с теми, кто несет за это ответственность.

Я отмахнулась от этого заявления, отвернувшись к окну. Речь Марлы окончательно лишила меня надежды. Я все отчетливее осознавала, что собираюсь участвовать в расследовании, в котором мало что могу предложить, и все это лишь для того, чтобы удовлетворить желания какого-то богача. Стоит ли это того?

Я снова взглянула на пакеты, лежащие на столе в ожидании того, что их кто-нибудь отнесет на почту, и в этот момент мне в голову пришел ответ: у меня не было выбора, кроме того, чтобы согласиться на это поручение, и неважно, верила я в успех или нет. У нас было слишком мало денег, чтобы от этого отказываться.

О моральных дилеммах будем беспокоиться, когда выплатим долги.

– Ты уже ушла из книжного? – спросила она. – Они будут по тебе скучать.

Мы обе понимали, что это не так. Уволившись, я, по сути, окажу Пилар услугу. Положение ее книжного магазина, как и многих других, было более чем неустойчивым. Если она перестанет выплачивать мне зарплату, то сможет избежать банкротства, по крайней мере, в ближайшие несколько месяцев.

– Завтра туда позвоню.

– Не переживай, Грета. Вся эта огласка пойдет нам на пользу.

Я уже давно не видела свою сестру такой воодушевленной. Ей было легко говорить, ведь она держалась в тени. И как всегда, именно мне придется иметь дело с сеньором Фритц-Брионесом и с Терезой Солана, которая будет только рада убедиться, что мои поиски не принесут никаких результатов.

Со вздохом развеяв последние сомнения, я положила посылки с книгами в рюкзак. Денег, которые они принесут, хватит, чтобы заткнуть некоторые дыры в нашем бюджете, но было очевидно, что нам срочно нужно финансирование от Эдельмиро Фритц-Брионеса, так что раздумывать было не о чем. Разумеется, я поеду в Берлин, даже если убеждена, что это будет пустой тратой времени.

II. Берлин

Если ты попытаешься украсть эту книгу,

то будешь подвешен за горло на большой высоте.

И вороны окружат тебя, сражаясь за то, чтобы

найти твои глаза и выклевать их.

И когда начнешь кричать «ой-ой-ой!», то помни:

ты заслужил эти страдания.

Манускрипт, XI век

12

Я всегда считала себя человеком с непритязательными запросами. Мое представление о счастье не сводится к путешествиям мечты или материальному изобилию. Речь скорее о том, чтобы чувствовать себя комфортно с самой собой, с тем, что делаю и что думаю. Марла считает, что я была бы счастлива даже в тюрьме или в монастыре, заточенная в камере два на два метра наедине со своими мыслями и избавленная от необходимости кому-то сообщать, что я делаю или закончила делать.

Работа с антикварами и коллекционерами заставила меня многое понять о жадности и ее проявлениях. Когда дело доходит до того, чтобы оценить книгу, то в игру вступает кое-что, помимо типа переплета, плотности бумаги или количества изданий произведения. Речь идет также о таких вещах, как желание ее купить, связанные с экземпляром воспоминания и прежде всего отношение потенциального покупателя. Я была свидетелем того, как продавцы в мгновение ока удваивали стоимость книги просто потому, что замечали в поведении своих клиентов нотки отчаянное желание обладать, даже если те пытались скрыть его под несколькими слоями безразличия.

Книга, в конце концов, стоит сколько, сколько кто-то готов за нее заплатить. Как и многое в жизни.

Возможно, именно по этой причине, покупая билет до Берлина, я по инерции выбрала дешевую авиакомпанию, которая загоняла пассажиров в самолет, как рабов на галеры, чтобы выручить побольше денег. Место мне досталось между двумя здоровяками, которые только и делали, что храпели все три часа полета. Я попыталась избавиться от клаустрофобии, открыв карманный экземпляр «Игры ангела» Карлоса Руиса Сафона, который купила в аэропорту.

Этот роман был моей настольной книгой. Я читала и перечитывала его столько раз, что знала некоторые отрывки наизусть, и все же ему всегда удавалось тронуть меня так, как не происходило ни с одним другим текстом. Думаю, было бы логичнее, если бы я как человек, занимающийся антикварными книгами, увлекалась произведениями Гомера, Цицерона или Шекспира, но «Игра ангела» вызывала у меня своего рода зависимость. Ни одна другая книга не была способна меня так тронуть, в том числе другие работы Руиса Сафона.

У меня дома было несколько экземпляров «Игры ангела», и не потому, что я их коллекционировала или вроде того. Просто каждый раз, как я нервничала, отправляясь в путешествие, или нуждалась в том, чтобы заземлиться, то покупала еще один экземпляр. Эта книга стала моим способом не терять связь со своим мирком и напоминала мне, кем я была. Марла всегда говорила, что если я останусь одна, и у меня под рукой не окажется «Игры ангела», то в конце концов пущу себе пулю в лоб.

Да, вот такой оптимистичной была моя сестра.

Оказавшись в международном аэропорту Берлина, я объяснилась на английском с водителем такси, чтобы тот отвез меня в отель Capri, находившийся совсем недалеко от Центральной и Земельной библиотеки Берлина и номера в котором сдавались по довольно низкой цене по акции, которую Марла нашла в интернете.

Была и еще одна причина, по которой я выбрала этот скромный отель и эту неудобную авиакомпанию, хоть за меня и платили другие: существовал немалый риск, что нулевой успех моих поисков заставит меня вернуться в Мадрид с пустыми руками. В таком случае я буду чувствовать себя намного спокойнее, зная, что сеньору Фритц-Брионесу не слишком дорого обошлось мое путешествие в Германию.

Сидя в такси, я изучала город, в котором проведу ближайшие дни. Берлин не показался мне слишком красивым, хотя, несомненно, и обладал своим характером. Здания в индустриальном стиле вырастали одно за другим. Облик их был скорее функциональным, чем эстетичным. В городском пейзаже доминировали цемент и облицовочный кирпич, время от времени перемежавшиеся красочными граффити. Складывалось впечатление, что берлинцы изо всех сил старались замаскировать невзрачный вид территории, на которой жили, с помощью этих произведений искусства, явно отражавших их бунтарский дух. Мне показалось, что то тут, то там попадались фрагменты Берлинской стены, которая однажды разделила страну и город: обломки эпохи и настроения, которые на долгое время превратили Берлин в пороховую бочку, готовую в любой момент взорваться и развязать Третью мировую войну.

Меня удивило, как мало эмоций я испытывала при виде этих улиц. Я не так часто выезжала из Испании, чтобы считать себя опытной путешественницей, но все равно не позволяла себе наслаждаться этой поездкой. Так у меня проявлялся синдром самозванца. Я почти ждала, что в любой момент кто-нибудь возникнет из ниоткуда, чтобы разоблачить меня и заявить, что мое присутствие в этом месте – не что иное, как масштабная афера.

Приехав в отель, я даже не подумала, чтобы пойти перекусить или прогуляться. В тот же день у меня была назначена встреча с Олегом, одним из типов, работавших в Центральной и Земельной библиотеке Берлина. По словам Терезы Солана, именно ему поручили лично доставить сеньору Фритц-Брионесу экземпляр «Неряхи Петера», и он расскажет мне, при каких обстоятельствах они обнаружили эту книгу.

Предательский зевок заставил меня вспомнить, что, нервничая из-за поездки, я почти не спала. Мне следовало вздремнуть перед обедом, чтобы прийти на встречу как можно более бодрой. Я легла на кровать, не разувшись. Едва закрыв глаза, я ощутила, как усталость окутывает меня туманной пеленой, делавшей не таким пугающим тот факт, что я оказалась в незнакомом городе в сотнях километров от дома, не имея четкого плана действий.

Я незаметно для себя провалилась в сон.

13

Я слышала, что в Германии рано темнеет, но не ожидала, что в пять часов вечера будет так темно, словно на улице глубокая ночь. В довершение всего улицы, по которым я шла на встречу с этим Олегом, были такими темными, что мне постоянно приходилось смотреть под ноги, чтобы не споткнуться.

Библиотека располагалась в величественного вида здании, абсолютно не сочетавшемся с безликой белой табличкой с надписью «Центральная и Земельная библиотека Берлина». Студенты входили и выходили оттуда непрекращающимся потоком, в то время как некоторые из посетителей проводили время во дворе: они болтали, курили или пили кофе из бумажных стаканчиков, чтобы согреться и набраться сил, прежде чем вернуться в здание.

Дойдя до библиотеки, я остановилась на некотором расстоянии от входа, чтобы составить общее впечатление об этом месте и прежде всего попытаться узнать человека, с которым мне предстояло встретиться.

Мой взгляд остановился на парне, стоявшем на противоположной дорожке и, казалось, абсолютно ничем не занятым. На нем были широкополая шляпа и плащ, застегнутый на все пуговицы. Этот наряд придавал ему зловещий вид шпиона, сбежавшего из фильма о холодной войне. Под мышкой у него был зонтик, хотя дождя сегодня не планировалось.

Другими кандидатами были долговязый парень в черном, сидевший на ближайшей скамейке и копавшийся в мобильном телефоне, двое молодых людей, весело болтавших у входа в здание и напоминавших студентов, которые только что сдали экзамен, и юноша, на плече у которого была симпатичная холщовая сумка с напечатанным на ней изображением бесстрашного репортера Тинтина. Казалось, он держался отдельно от других, словно пытался слиться со зданием у себя за спиной и остаться как можно более незамеченным.

Я отбросила типа в шляпе и плаще: он был слишком взрослым, чтобы Эдельмиро Фритц-Брионес мог назвать его «парнем», поэтому пошла в сторону юноши в черном, мысленно придумывая, с чего лучше всего начать. Я двигалась медленно, чтобы дать ему время себя заметить. Однако он, казалось, был настолько сосредоточен на том, что видел на экране телефона, что даже не поднял взгляда, пока я практически не нависла над ним.

Приветствие растворилось, не успев сорваться с моих губ.

Есть люди, которые несут в себе тьму, словно груз вины и боли фатально искажает их отношение к окружающему миру. Именно такое впечатление произвел на меня этот парень, от мрачного взгляда которого я оробела. Казалось, что мое появление отвлекло его от какого-то важного дела и ему не терпелось, чтобы я поскорее исчезла из его поля зрения.

Я поймала себя на том, что, бормоча извинения, одновременно меняю курс, чтобы от него уйти. Мне так и не удалось понять, что именно его побеспокоило и, разумеется, почему это так сильно меня задело. Я списала это на усталость от поездки и волнение, которое я испытывала в последние несколько дней, от чего стала более впечатлительной и недоверчивой к незнакомцам. Позже я, конечно, подумала, что и он, в свою очередь, мог бы сдержаться вместо того, чтобы бросать на меня этот убийственный взгляд. Я практически ощущала, как этот острый взгляд впивался мне в спину, словно меня били ножом, пока направлялась к другому парню, тому, с сумкой с Тинтином. Когда нас разделяла всего пара метров, то, не дожидаясь, пока он обратит на меня внимание, я обратилась к нему на английском.

– Привет. Ты Олег?

Он поднял лицо и, заметив меня, искренне и приветливо на меня взглянул.

– Привет, Грета.

К моему удивлению, его испанский был практически идеальным, что не могло не радовать. Я умела изъясняться и на английском, но мне будет в тысячу раз комфортнее, если я смогу сэкономить силы. Олег выглядел довольно невзрачно и был бледным из-за того, что часами сидел за учебниками при свете настольной лампы. На носу у него болтались огромные очки, напомнившие мне те, что обычно продаются в магазинах приколов. Он был еще выше, чем показался мне издалека, впрочем, у меня так происходило со всеми. Любой человек выше ста семидесяти сантиметров рядом со мной выглядел настоящим великаном.

– Очень приятно познакомиться, Олег.

– Взаимно. Прости, мой испанский не так хорош. – Он казался по-настоящему застенчивым: в нем не было этого самодовольства, замаскированного под фальшивую скромность. Впрочем, не думала, что его испанский будет лучше, чем у человека, родившегося где-нибудь в Ла-Манче. Черт возьми, он говорил на нем чуть ли не лучше, чем я. – Ты впервые в Берлине, Грета?

– Да.

Олег задумчиво кивнул, словно подтверждая что-то, о чем и так подозревал. Он постоянно поправлял очки, и ему было трудно смотреть мне в глаза дольше двух секунд, словно он боялся, что может увидеть в моем взгляде.

– Я уже пару лет тут работаю, – указал он на библиотеку. – Может быть, выпьем кофе и я введу тебя в курсе дела прежде, чем ты начнешь?

– Конечно, была бы рада.

На самом деле, мне хотелось как можно скорее приступить к работе, но я решила, что неплохо было бы пойти ему навстречу, чтобы наше общение началось с позитивной ноты.

Я последовала за ним внутрь здания, но, прежде чем войти, в последний раз взглянула на парня в черном. Не знаю, зачем я это сделала, но как бы странно это ни звучало, наша мимолетная встреча встревожила меня гораздо больше, чем я была готова себе в этом признаться.

Он все еще сидел на скамейке, не отрываясь от телефона, но, должно быть, почувствовал, что я его изучала, потому что поднял глаза и снова бросил на меня все тот же мрачный взгляд. Я уловила в его поведении жесткое предостережение, почти угрозу. Казалось, он без слов требовал, чтобы я занялась уже своими чертовыми делами и забыла о нем раз и навсегда.

Я почувствовала себя просто отвратительно, словно мне плюнули в лицо. Мне стало интересно, все ли берлинцы такие неприятные. Отведя взгляд, я вошла в библиотеку, мысленно умоляя, чтобы он не последовал за мной. К счастью, этого не произошло.

14

Фойе Центральной и Земельной библиотеки Берлина выглядело так же торжественно, как и ее фасад, и в целом больше напоминало вестибюль какого-нибудь административного здания. Олег отвел меня в кафетерий, где мы заказали два кофе, и он настоял на том, чтобы оплатить счет. Держа в руках два картонных стаканчика, мы прошли в зал, настолько переполненный, что я легко могла бы завести разговор с любым из сидевших в паре столиков от нас.

Мы сели, и я повнимательнее рассмотрела своего спутника. Взгляд его бегал из стороны в сторону, словно он кого-то ждал, а его чрезмерная застенчивость навела меня на мысль, что ему и вправду было тяжело находиться в моей компании, поэтому я задумалась, есть ли какой-нибудь способ помочь ему расслабиться и завоевать его доверие, по крайней мере, до тех пор, пока он не введет меня в курс всего, что мне нужно знать.

– Я посмотрела, чем вы занимаетесь, – сказала я. – Насколько я понимаю, вы подозреваете, что часть библиотечного фонда была получена в результате нацистских грабежей.

Слово «нацистские» заставило его нервничать. Он с подозрением огляделся вокруг, на этот раз – чтобы убедиться, что меня никто не услышал. После этого он стал говорить так тихо, что мне пришлось наклониться через стол, чтобы его услышать.

– Многие думают, что нацисты были какими-то недоумками, – ответил он, – которые отреклись от культуры и сжигали книги, чтобы это продемонстрировать. Но это не имеет абсолютно ничего общего с реальностью. На самом деле они были в курсе, какой силой обладает чтение, Грета. Поэтому они и создали черный список, который включал всех авторов и книги, противоречивших их идеологии: боялись, что их идеи найдут отклик у людей, которыми они пытались манипулировать с помощью своих лозунгов. Достаточно было иметь одну из этих книг, чтобы тебя посадили в тюрьму или казнили на месте.

Я испытала странное чувство ирреальности происходящего. Последние несколько дней я провела, погрузившись в статьи и документальные фильмы о Второй мировой войне, чтобы получить общее представление о конфликте. Однако одно дело было читать о нем, и совсем другое – воспринять его как нечто осязаемое, действительно произошедшее не так давно и имевшее своим эпицентром город, в котором я сейчас находилась.

– У Третьего рейха была очень четкая цель, – продолжил он. – Новый мировой порядок, который после окончания войны поставил бы арийскую расу во главе всех остальных. В этом идеальном мире они превратились бы в хранителей всего прекрасного, что создало человечество. Они планировали создать большой музей, в котором выставили бы все шедевры мира. Разумеется, в этой фантазии нашлось место и для книг. Одним из самых ярких ее идеологов стал человек по имени Альфред Розенберг.

Сбросив покров стеснительности, Олег внимательно наблюдал за мной, ожидая реакции, которую может вызвать у меня рассказанная им история. Было очевидно, что он был увлечен этой темой, о чем свидетельствовало то, как возбужденно блестели его глаза и как он, казалось, забывал обо всем вокруг.

– Насколько я понимаю, Розенберга не слишком любили его однопартийцы, – отметила я.

– Многие считали его фантазером. Никто не воспринимал слишком всерьез его псевдорелигиозную теорию о происхождении арийской расы, но это не помешало ему добиться широкой известности в партии. Он воспользовался своим положением, чтобы сформировать отдел под названием Штаб рейхсляйтера Розенберга, известный под аббревиатурой ШРР, который занимался присвоением культурных ценностей во время войны. В основном это были произведения искусства, но книги там тоже фигурировали. – Он окинул жестом помещение, ставя в пример место, в котором мы находились. – Заветной мечтой Розенберга было открытие Высшей школы – элитного университета, который должен был находиться на берегу озера Кимзее, недалеко от границы с Австрией. Он планировал построить там роскошную библиотеку, которая, в подражание Александрийской, содержала бы все знания мира. С этой целью он принялся грабить государственные и частные коллекции, которые попадались ему на пути.

– Понятно.

Я попыталась сделать вид, что все это и мне кажется невероятно увлекательным, хотя на самом деле мне уже хотелось, черт возьми, взяться за работу, вместо того чтобы выслушивать очередную лекцию по истории. Олег это заметил, выставив ладони в знак того, что сдается.

– Прости за занудство. Так говорят?

– Да, хорошо…

– Мне просто хотелось немного ввести тебя в контекст прежде, чем углубиться в то, чем мы тут занимаемся. – Наклонившись ко мне, он вновь немного убавил громкость. – Есть доказательства того, что значительная часть фондов Центральной и Земельной библиотеки Берлина – результат нацистских грабежей, но проблема не только в этом. Самое жесткое – тот факт, что многие из наших предшественников, судя по всему, об этом знали, но продолжали это скрывать на протяжении многих лет.

– Какой ужас. Но зачем им было это делать?

– Грета, тебе нужно кое-что понять. У нас, немцев, очень непростые отношения с нашим прошлым. Мы уже больше полувека несем на себе груз того, что натворили наши деды, и хоть и пытаемся это принять, нам очень сложно со всем этим справиться. Существуют даже термины, чтобы выразить эту потребность ничего не забывать: выражения вроде Vergangenheitsbewältigung, преодоление прошлого, и Kollektivschuld, коллективная вина.

– Могу себе представить.

– Каждое новое раскрытое зверство ложится на нас грузом. Мы вошли в историю как киношные злодеи, как дикари, которые убили в газовых камерах больше шести миллионов евреев. В какой-то степени можно понять, хотя и не оправдать, почему многие из моих соотечественников не слишком заинтересованы в том, чтобы углубляться в такие темы, как украденные книги.

Я понимала, что он имел в виду. Новейшая история Испании тоже часто замалчивалась, якобы для того, чтобы избежать страданий той или иной стороны. Но мы часто забываем, что если не говорить о проблемах, то они никуда не исчезнут, скорее, наоборот. Воспоминания портятся со временем, особенно – такие горькие.

Я горела желанием побольше поговорить на эту тему. Олег, похоже, заметил это и, допив свой кофе, встал и закинул на плечо сумку с Тинтином.

– Пойдем со мной, Грета, – сказал он. – Тебе пора познакомиться с Себастьяном.

15

Проведя меня за стойку, Олег использовал собственный ключ, чтобы привести в действие грубый металлический лифт, похожий на те, что обычно устанавливают на нефтяных платформах.

– Раньше здесь располагались конюшни кайзера, – объяснил он.

Я кивнула, будто история этого здания казалась мне безумно интересной, хотя это был жест скорее вежливый, чем искренний. Перестав говорить на тему украденных книг, Олег вновь обрел прежнюю кротость, став тем замкнутым и стеснительным парнем, который был неспособен удержать на мне взгляд дольше, чем на пару секунд. Очки, плясавшие у него на переносице, были такими огромными, что он показался мне ребенком, взявшим их у своего отца. Он несколько раз поправил их, вероятно, неосознанно делая это, чтобы справиться с повисшей между нами гнетущей тишиной.

Лифт выходил в коридор с пожелтевшими, ничем не украшенными стенами, с дверями по обе стороны. Олег решительно направился вперед, несколько раз повернув, что привело меня в замешательство. Нам понадобилась почти минута, чтобы преодолеть этот лабиринт галерей, и когда я уже подумала, что мы заблудились, мы наконец добрались до нашего пункта назначения – двери, украшенной простой табличкой, на которой было лишь одно слово: Provenienzforschung[8].

Открыв дверь, Олег придержал ее, чтобы я смогла войти.

Кабинет выглядел по-спартански: в нем почти ничего не было, кроме стоящих друг напротив друга столов с компьютерами на них. Еще из мебели там были пара металлических шкафов, несколько стеллажей, забитых книгами, и пробковая доска с кучей фотографий и газетных вырезок. Единственным обитателем этого места был светловолосый парень с косичкой, сидевший за одним из столов и поднявший глаза при нашем появлении.

– Вы Грета, не так ли? – Задав этот вопрос на вежливом, легком для понимания английском, он, не дожидаясь моего ответа, встал и подошел к нам. – Я – Себастьян Финстервальдер. Возглавляю этот отдел.

– Очень приятно.

Его имя фигурировало на некоторых из вырезок, висевших на пробковой доске. Я сделала вид, что читаю их, лишь бы не видеть руки, которую он мне только что протянул. Когда стало ясно, что я не собираюсь пожимать его ладонь, он, удивленно пожав плечами, убрал ее и вместе с Олегом достал пару стульев, которые все это время были погребены под горами книг.

– Насколько я понимаю, вас прислал господин… Фритц-Брионес.

Он бросил взгляд на Олега, чтобы убедиться, что правильно произнес это имя. Я ожидала встретить здесь библиотекаря в халате и перчатках, предназначенных для того, чтобы работать со старыми экземплярами, но он был совсем не таким. Себастьяну было лет сорок пять, и одет он был неформально: на нем была толстовка с капюшоном, джинсы и ботинки, похожие на мои, на случай, если в какой-то момент рабочего дня ему вдруг захочется отправиться в горы.

– Спасибо, что приняли меня, господин Финстервальдер.

– Пожалуйста, зовите меня Себастьян. Чем я могу вам помочь?

Я осмотрелась вокруг. Корешки книг, стоявших на полках, ответили мне немым взглядом, словно насмехаясь.

– Чем именно вы здесь занимаетесь? – поинтересовалась я.

Себастьян переглянулся с Олегом.

– Значит, вам нравится сразу переходить к делу.

– Да.

– А я собирался спросить вас, не хотите ли вы стакан воды или кофе.

Должно быть, он пошутил: по крайней мере, улыбался он так, словно это была шутка. Заметив, что я не собираюсь следовать правилам его игры, он предложил мне сесть.

– После довольно тщательного расследования, – сказал он, – мы можем смело утверждать, что значительная часть фонда Центральной и Земельной библиотеки Берлина была получена в результате того, что нацисты разграбили библиотеки половины Европы во время Второй мировой войны. В этом отделе мы занимаемся тем, что возвращаем эти книги их хозяевам или, в случае, если их уже нет в живых, их законным наследникам. – Он указал подбородком в сторону пробковой доски, висевшей у меня за спиной. – Все началось с Детлефа.

Это имя фигурировало в ближайшей ко мне газетной вырезке. Речь шла об интервью с каким-то парнем по имени Детлеф Бокенкамм. На фото он стоял, скрестив руки на груди, с суровым выражением лица.

– Он начал работать в библиотеке много лет тому назад. Его основная деятельность заключалась в том, чтобы проверять самые старые книги, классифицировать их и при необходимости отправлять на реставрацию. – Мне показалось, что в том, как Себастьян рассказывал о своем коллеге, звучала нотка преданности. Он сделал паузу, словно у него на пути встала какая-то смутная мысль. Затем он подошел к своему столу и вернулся с альбомом в белой обложке. – Однажды один переплетчик, который раньше работал в библиотеке, рассказал ему об экслибрисах.

Он распахнул альбом. На каждой его странице было несколько экслибрисов: крошечных шедевров, напечатанных на кусочках бумаги и бережно сохраненных в пластиковых кармашках. Обычно коллекционеры помещают подобные марки в книги из своих собраний, чтобы иметь возможность их идентифицировать. Некоторые из экслибрисов были очень вычурными, с колоннами, надписями и множеством деталей, другие же – более загадочными, порой не демонстрировавшими ничего, кроме имени или символа, по которому можно было опознать владельца.

– Судя по всему, – объяснил он, – когда этот переплетчик получал заказ на ремонт определенных книг из библиотеки, то руководство просило его устранить все следы их предыдущих владельцев, то есть любые ярлыки, пометки и экслибрисы, которые он обнаружит в процессе реставрации. Это довольно нетипично. В таких случаях обычно делается следующее: экслибрисы удаляются, книгу ремонтируют, а затем возвращают их на место. Эти знаки принадлежности – часть истории наших книг. Очевидно, что теперь, зная, откуда взялись эти экземпляры, мы понимаем, почему появилось такое желание скрыть любые следы того, как они сюда попали.

Он медленно перелистывал страницы альбома. На большинстве иллюстраций присутствовали иудейские мотивы вроде звезды Давида, менор или букв еврейского алфавита.

– Переплетчик не стал избавляться от экслибрисов, – продолжил он. – Вместо этого он сохранил их и собрал эту коллекцию. Здесь их около восьмисот.

– Вот это да!..

Заметив мое удивление, Себастьян кивнул в знак согласия.

– Эти экслибрисы дают представление о масштабах грабежей, Грета. Вы заметили, что на большинстве из них – еврейские мотивы? А учитывая наше прошлое, это не может не настораживать. Детлеф сообщил об этом руководству библиотеки, но его не стали слушать. Мы долгое время исследовали этот вопрос в свободное время и, к счастью, набрели на очень интересный след. – Закрыв альбом, он вернул его на стеллаж, а потом, достав оттуда объемную папку, положил ее на стол. – Знакомьтесь, Ягор.

На папке была этикетка с надписью «1944–1945 Ягор». Когда Себастьян ее открыл, то передо мной предстал список книг, занимавший немалое количество переплетенных страниц. Рядом с каждым названием были указаны имя автора, год публикации и дата, когда этот экземпляр приобрела библиотека.

– Это имя принадлежит немецкому этнологу и исследователю Федору Ягору. Этот каталог фактически представляет собой список книг из его коллекции, которые его семья подарила Центральной и Земельной библиотеке после его смерти. Но мы обнаружили определенные несоответствия. Например, вот эта книга, «В дебрях Африки» Генри Стэнли.

Он указал пальцем на запись, о которой говорил, а потом взял со стеллажа, стоявшего у него за спиной, книгу и протянул мне. Это был тот самый экземпляр «В дебрях Африки», что фигурировал в списке. Открыв книгу, я увидела на первой странице посвящение:

«Meinem lieben Rudi zum dreizehnten Geburtstag von Mutti. 25.10.1930».

– «Моему дорогому Руди, – перевел Себастьян, – в его тринадцатый день рождения от мамы».

Все это было написано крупным почерком с сильным наклоном. Подобные посвящения были призваны превращать непримечательные книги в нечто особенное.

– Ягор умер в 1900 году, – отметил он, – что не сходится с датой посвящения. Расследование навело нас на след Руди Джоелсона, который родился в Берлине в 1917 году. Пятнадцатого августа 1942 его депортировали в Ригу, где спустя три дня убили. Его родителей звали Адольф Джоелсон и Фрида Лешцинер, она и написала это посвящение. Обоих четвертого августа 1943 года отправили в Аушвиц, где они и умерли.

У меня по спине побежали мурашки, когда я услышала эту мрачную историю, скрывавшуюся за обложкой книги, неожиданно сыгравшей такую важную роль в судьбе этой несчастной семьи. Себастьян вернул ее на полку чуть ли не с благоговением, словно принес подношение. Затем он снова указал на папку Ягора:

– Мы нашли почти все книги, которые фигурируют в этой папке. Лишь малая часть реально принадлежала Федору Ягору. Большинство из них были внесены в этот список только потому, что на первой странице карандашом была написана буква «J».

– «J», как в фамилии «Ягор»[9].

Себастьян подтвердил мой вывод, чересчур активно закивав.

– Вот так легко оказалось скрыть происхождение этих книг, Грета. Библиотекари ограничились тем, что внесли в этот список каждый экземпляр, на первой странице которого была буква «J». Простой, но действенный подход. Эти книги больше шестидесяти лет прятались у нас на полках, пока мы наконец не начали что-то подозревать об их происхождении.

Он закрыл каталог. Наклейка «1944–1945 Ягор» неожиданно приобрела актуальность, словно насмехаясь над нами. Открепив от пробковой доски фотографию, Себастьян положил ее передо мной.

– А потом случился наш первый успех: Вальтер Лахманн.

На фото была изображена группа людей. На переднем плане стоял полноватый мужчина лет восьмидесяти с книгой в руках. Мне сложно было не связать образ этого старика с другим, уже несколько дней не покидавшим моих мыслей: Жозефина, мать Фритц-Брионеса, вцепившаяся в свой экземпляр «Неряхи Петера».

Вальтер Лахманн находился в компании женщины и двух мужчин. Я узнала Себастьяна: лет на десять моложе и несколько стройнее, он смотрел в камеру с энтузиазмом, контрастировавшим с академической строгостью его коллег.

– Лахманн был из Берлина, – объяснил он. – И был евреем, чтобы вы понимали. В 1942 году, будучи подростком, он вместе с бабушкой был депортирован в концлагерь в Латвии. Когда она умерла, его перевели в лагерь Берген-Бельзен. Ему удалось выйти оттуда живым и эмигрировать в Соединенные Штаты. – Он снова указал на вырезку с интервью с Детлефом Бокенкаммом. – Это интервью с моим коллегой опубликовали в немецкой газете Der Spiegel. Статью сопроводили несколькими фотографиями книг, скорее всего, появившихся у нас из-за нацистских грабежей. Среди них был сборник детских сказок, который принадлежал Лахманну. Какой-то тип из Калифорнии, его друг, прочитал статью, и фамилия показалась ему знакомой. Он рассказал ему об этом, и Вальтер и правда узнал этот экземпляр. Его дочь связалась с нами, и мы начали все подготавливать для того, чтобы вернуть ему книгу, которую у него отняли, когда он был совсем маленьким.

Он несколько раз побарабанил пальцем по фотографии, чтобы подчеркнуть ее ценность.

– Возвращение этого сборника сказок помогло Лахманну снова встретиться с частью своего прошлого, которую, как ему казалось, он утратил навсегда. Это изменило его жизнь. Раньше он никогда не рассказывал о своей молодости, но, получив книгу, решил поведать о своем опыте и поделиться им, выступая с лекциями в институтах и ассоциациях. Это стало переломным моментом. С тех пор возвращение украденных книг приобрело значимость, которой никто не ожидал, и руководству пришлось уделить ему внимание. Случай Вальтера Лахманна продемонстрировал, что сентиментальная ценность всех этих похищенных экземпляров была неоценимой.

Я услышала знакомые нотки воодушевления, очень напоминавшие те, что еще недавно звучали в голосе Олега. На какое-то мгновение Себастьян Финстервальдер вновь превратился в пылкого и радостного юношу, отмечавшего свой первый большой успех на той фотографии.

Впрочем, эта иллюзия не продлилась долго. Скептицизм взял верх, и, казалось, мужчина сам себя винил за то, что позволил себе подобную слабость. Буквально за несколько секунд он снова превратился в того сдержанного и кроткого человека, каким был до этого.

– К сожалению, в большинстве случаев вернуть эти книги уже некому.

Кабинет погрузился в густую тишину. Себастьян снова повесил фотографию Лахманна на пробковую доску.

– У нас есть общедоступная база данных в интернете, – продолжил он. – Ее легко найти в Гугле. Мы выкладываем туда названия книг, которые расследуем, и добавляем к ним фотографии пометок или посвящений, если они там есть, и любых других деталей, которые помогут владельцу или его потомкам узнать эти экземпляры. – В его голосе прозвучала нотка фатализма, словно ему не нравился этот метод, что он, впрочем, поспешил опровергнуть, равнодушно махнув рукой. – Прямо сейчас мы работаем примерно с шестью тысячами экземпляров «сомнительного» происхождения, хотя их гораздо, гораздо больше. Как вы понимаете, по одному их проверить невозможно. И тем не менее за одиннадцать лет, которые мы над этим работаем, нам удалось вернуть уже около двух тысяч книг.

– А сколько человек работает в этом отделе? – поинтересовалась я.

Сделав вдох, библиотекарь посмотрел наверх, словно высчитывая что-то в уме. Его ответ оказался максимально далеким от того, что я ожидала услышать.

– Три человека. Четверо, если считать Олега, который работает в качестве волонтера. – Звучало удручающе. Себастьян это понимал, так что сделал успокаивающий жест.

Было и кое-что, чего он не упоминал, но что становилось для меня все более очевидным по мере его рассказа: эта задача была обречена на провал. Такими темпами, даже прожив десять жизней подряд, они не смогли бы вернуть владельцам и половины изданий, которые расследовали, к тому же к ним пришлось бы прибавить те, что были бы обнаружены позже. Более того, в большинстве случаев их некому было возвращать.

– В идеальных условиях, – вздохнул он, – мы располагали бы средствами, которые позволили бы нам анализировать тип бумаги и чернил, дефекты каждого экземпляра, то, где были куплены книги… Но, к сожалению, наши ресурсы очень ограничены. Никто не вспоминает об этих книгах. Библиотека кое-как помогает держаться на плаву нашему отделу, потому что мы не сильно ее донимаем, время от времени добиваемся определенных успехов и, самое главное, получаем финансирование от правительства.

Себастьян изо всех сил старался говорить с как можно большей долей сарказма, но ему не удалось меня обмануть. Было очевидно, что его расстраивал тот факт, что на его работу не выделялось больше средств.

Тем не менее я не могла позволить его жалобам отвлечь меня от моей задачи. Наступил прекрасный момент, чтобы наконец заговорить о том, зачем я, собственно, к нему пришла. Выпрямившись, я откашлялась, прежде чем начать.

– Господин Фритц-Брионес очень хочет узнать, возможно ли здесь найти еще какие-нибудь экземпляры, которые принадлежали библиотеке его деда.

– Как я уже объяснил господину Фритц-Брионесу, это невозможно выяснить. В случае с «Неряхой Петером» экслибрис на последней странице оказался нетронутым, что необычно. Кстати, именно он нашел эту книгу. – Он указал на Олега, и тот, залившись краской, отвел взгляд. – Кроме того, – добавил он, – вы должны иметь в виду, что книги не просто отобрали и украли у их владельцев. Штаб рейхсляйтера Розенберга уделил большое внимание тому, чтобы коллекции, попавшие к нему в руки, были разделены на части и разбросаны по разным городам.

Он был прав. Любой библиотекарь в курсе, что лучший способ потерять книгу – переставить ее. Когда отделяешь экземпляр от его собратьев, то он утрачивает любые связи и становится абсолютно анонимным, что, несомненно, и нужно было нацистам.

– У нас есть доказательства, что в 1943-м году библиотека купила у одного ростовщика около сорока тысяч книг, большая часть из которых была конфискована из домов многих депортированных евреев. Возможно, этот экземпляр «Неряхи Петера» господина Фритц-Брионеса как раз был в этой партии, а может, и нет.

Я сдержала вздох, который уже готов был вырваться у меня из груди. Мне уже стало надоедать, что любой путь приводил в тупик, но я не могла винить в этом Себастьяна. Если бы не он и не его коллега Детлеф, то все эти бесхозные книги до сих пор пылились бы в подвалах здания.

– Спасибо за ваше терпение, Себастьян. Для меня все это в новинку.

– Не переживайте, мы здесь как раз для этого. Олег будет помогать вам во всем, что может понадобиться.

– Надеюсь, он не будет возражать, если я тут на какое-то время задержусь.

Я сопроводила этот комментарий вежливой улыбкой, но мне показалось, что Себастьян Финстервальдер недостаточно быстро на нее ответил. А еще я заметила, что выражение его лица медленно изменилось с радушного на скучающее, хоть он и поторопился вернуть себе прежнюю любезность и вежливо кивнул.

Но было, разумеется, слишком поздно. Из-за своей неуверенности он не поведал мне всех деталей. До этого момента мне и в голову не приходило, что мое присутствие могло вызвать у него дискомфорт. Теперь же стало очевидным, что им требовалась любая помощь, которую они могли получить.

– Вы что-то хотите мне рассказать, Себастьян?

Я попыталась придать этому вопросу вежливый тон, хотя не знаю, удалось ли мне это. Марла говорит, что когда я раздражена, то становлюсь как открытая книга. Себастьян уже готов был сказать «нет», но, не успев это сделать, сдался.

– Вы ведь знаете, что вы – не первый эксперт, который сюда приезжает? Узнав об этой истории, многие журналисты и библиофилы проявляют интерес к нашей работе. Нас уже посещали некоторые из самых авторитетных в мире. – Он начал перелистывать книгу, лежавшую рядом с ним. Казалось, он не искал в ней ничего конкретного – просто пытался занять чем-то руки. – И знаете что, Грета? Их интерес к нам падает, как только они понимают, что здесь нет никаких ценных экземпляров: лишь те, что оставались у людей дома, когда им приходилось бежать со всех ног или когда их арестовывали или убивали. Кулинарные, философские, детские книги…

– У меня есть вполне конкретная цель, – возразила я. – Я ни в коем случае не охочусь за сокровищами. – Казалось, Себастьян меня не услышал. Мне пришло в голову еще несколько аргументов, которые я могла бы высказать ему в ответ, но я решила оставить их при себе, понимая: что бы я ему ни сказала, это не убедит его в моих намерениях. Именно поэтому я встала, чтобы закончить разговор. – В таком случае спасибо вам за все.

– Приятно было познакомиться, Грета.

Без лишних слов он повернулся к компьютеру и вновь сосредоточился на том, чем занимался до нашего прихода. Казалось, он уже начал обо мне забывать.

Мне очень захотелось его упрекнуть, сказать ему, что я еще ничего не сделала, чтобы заслужить подобное недоверие, но это вряд ли хоть как-то помогло бы. Если этот парень и был кому-то что-то должен, то только всем этим книгам.

Не обращая внимания на мою растерянность, Олег открыл дверь кабинета и придержал ее, приглашая меня выйти.

– Пойдем, Грета. Я покажу тебе, где мы их храним.

16

Путь в подвал оказался еще более запутанным, чем тот, что привел нас в офис отдела, который возглавлял Себастьян Финстервальдер. Нам пришлось спуститься на лифте на первый этаж, а там пересесть на другой, который отвез нас еще на два этажа вниз.

По дороге у меня было достаточно времени, чтобы обдумать слова Себастьяна.

Надо признать, его речь меня задела. Я не ожидала, что мое присутствие здесь будет воспринято как какая-то неприятность, но в то же время не могла не заметить, как его поведение напоминало мое. Скорее всего, я вела бы себя точно так же, если бы вынуждена день ото дня иметь дело с начинанием, обреченным на провал.

– Не обижайся на Себастьяна, – нарушил мои размышления Олег. – Он очень серьезно все это воспринимает. – Это его не оправдывало, и мы оба это понимали. Возможно, поэтому Олег решил развить мысль. – Я имею в виду, что он неплохой парень, если его получше узнать.

Олег говорил о своем коллеге с некоторой преданностью. Похоже, он считал его чуть ли не героем. На самом деле, мне было абсолютно все равно, плохой парень Себастьян или нет, если он облегчит мою работу.

Наш хаотичный маршрут завершился возле дверей, которым, должно быть, было не меньше пары столетий. Как только Олег распахнул их, в нос ударил запах, показавшийся мне очень знакомым: смесь ароматов старых страниц, пыли и чернил. Помещение было гигантским, размером с баскетбольную площадку. Стеллажи тянулись и пересекались во всех направлениях без каких-либо перегородок, что превращало это пространство в подобие лабиринта из дерева, картона и бумаги. Казалось, будто вся эта мебель выросла здесь сама по себе, и выглядела она так, словно была каким-то изменяющимся организмом, который перестраивал форму, исходя из собственных потребностей.

– Что ж, они здесь, – сказал Олег.

Я бы никогда не подумала, что количество книг, которые там хранились, было настолько огромным. Стеллажи были переполнены, а полки прогибались под тяжестью томов, находясь на пределе своей прочности. Некоторые из шкафов укрепили с помощью стальных каркасов. Часть экземпляров лежала прямо на полу, образуя высокие стопки, нарушавшие закон всемирного тяготения.

Оправившись от изначального шока, я направилась по ближайшему проходу, такому узкому, что мне показалось, что этот лабиринт сейчас поглотит и меня.

– Сколько их здесь? – спросила я.

Олег помедлил с ответом, поправляя очки.

– Сложно сказать. Мы полагаем, что только в Берлине было украдено больше миллиона книг. А это – самая большая библиотека в городе, так что…

Он больше ничего не сказал, позволяя мне представить все самой. Пространство между стеллажами было настолько узким, что двое там могли пройти только след в след. Кроме того, я заметила, что на многих полках книги стояли в два ряда, что опровергало мои изначальные расчеты.

Сто двадцать тысяч экземпляров. А может, сто тридцать. В любом случае, слишком много.

– Как видишь, мы слегка перегружены, – заметил Олег. – Назвать это «слегка перегружены» – все равно что сказать, что на «Титанике» случилась небольшая протечка.

Я испытала странное чувство, смутное беспокойство, которое не осмелилась проанализировать. Казалось, какая-то часть меня боялась пробудить зло, скрывавшееся среди этих томов.

– Так вот где ты работаешь, – отметила я.

Он ничего не ответил, но я в этом и не нуждалась. Мне нетрудно было представить, как он бродит среди стеллажей, изучая каждый экземпляр в поисках зацепок, которые можно было бы показать Себастьяну. Возможно, он носил с собой фонарик, потому что свет галогенных ламп, висевших на потолке, едва проникал в это замысловатое помещение.

– А как ты решаешь, какие из книг нужно отправить наверх, на передовую? – поинтересовалась я. – По какому принципу ты их выбираешь?

– Ну… Ты уже в курсе, что нас мало, так что нам приходится тщательно выбирать битвы, в которых мы сражаемся.

Так вот оно что: Олег отсеивал и выбирал те книги, происхождение которых было легче отследить, то есть те, на которых были аннотации и отметки, по которым можно было идентифицировать их предыдущих владельцев. Они работали с ними, чтобы повысить процент успешных случаев. Получается, экземпляры без надписей или меток были обречены пылиться здесь лишь потому, что их предыдущие владельцы оказались достаточно осторожными, чтобы не оставить на них никаких следов, по которым можно было бы определить их происхождение.

Экземпляры, которым повезло «оказаться на свободе», отправлялись в кабинет Себастьяна, где тот занимался тем, что изучал их, фотографировал и выкладывал в интернет. На самом деле, не такой уж плохой метод. Я бы, наверное, поступила так же, в ущерб всем тем книгам, что ждали там, внизу, пока кто-нибудь о них спросит, чего, несомненно, никогда не произойдет.

– Это место мы называем Лимбом, – пояснил он. – Мы храним здесь книги, будущее которых туманно.

Прекрасные слова, впрочем, мне показалось, что судьба всех этих книг была вполне предсказуема: если через несколько лет их никто не захочет забрать, то библиотека, скорее всего, распорядится их уничтожить. Она не сможет позволить себе хранить их тут бесконечно.

– И сколько раз тебе удавалось здесь что-то найти, Олег? Ну, помимо «Неряхи Петера».

– Меньше, чем хотелось бы. – Он поджал губы. – И тем не менее попытки того стоят. Мне было невероятно приятно вернуть ту книгу Жозефине.

Олег произнес это имя с какой-то фамильярностью, что навело меня на мысль, что он словно в некоторой степени сроднился с этим экземпляром, отмеченным экслибрисом деда сеньора Фритц-Брионеса, и воспринял его возвращение как что-то личное. Как и намекал Себастьян, это было единственным честным способом заниматься этой работой, хотя от этого она не переставала быть невыполнимой. Чтобы распространить этот процесс на все книги, зависшие в Лимбе, Центральной и Земельной библиотеке Берлина пришлось бы выделить отделу гораздо более щедрое финансирование и намного больше сотрудников.

– Единственными зацепками, которые были у «Неряхи Петера», – продолжил он, – были тот экслибрис со словом «ФРИТЦ» и карандашная пометка «Франкфурт, 1935». Тот факт, что на экслибрисе были еврейские мотивы, уже был достаточным мотивом для подозрений. Я поискал в базе данных жертв Холокоста людей с такой фамилией, которые жили во Франкфурте в то время. Это довольно распространенная фамилия, но, учитывая, что речь шла о детской книжке, я сократил список до тех, у кого были маленькие дети. Поиски привели меня к Александру Фритцу, отцу Жозефины.

Он произнес это с гордостью, восхищенный собственной проницательностью. Я заметила, что когда Олег рассказывал об украденных книгах, то переставал поправлять очки, что говорило о том, что в эти моменты он чувствовал себя уверенно.

– Я провожу здесь много времени, Грета. Просматриваю книги, по-своему их сортирую, делаю заметки о тех, кто могут дать какую-нибудь зацепку, которая поможет их вернуть… А еще отсеиваю те из них, происхождение которых легче определить.

Я слушала его вполуха, увлеченная изучением корешков экземпляров, стоявших на ближайшем стеллаже. Как и говорил Себастьян, там было всякое: от научных работ по садоводству до миссалов[10] и всего, что только можно было представить, из других областей. Большинство названий были на немецком, но присутствовали экземпляры и на французском, английском, испанском, иврите и кириллице. Подвал источал смутный аромат, который мне был хорошо знаком. Я побывала во множестве пыльных хранилищ, чтобы привыкнуть к запаху разложения, целлюлозы и лигнина[11]. Я ощущала себя так, словно спустя долгое время встретилась со старым другом. До этого момента я даже не осознавала, насколько сильно я по нему соскучилась.

В некоторых местах стопки книг обвалились и лежали на полу, разбросанные, и никто не потрудился их собрать. Даже Олег проходил мимо них осторожно, чтобы нечаянно не наступить. В этом месте было что-то мистическое, заставившее меня вспомнить о Кладбище забытых книг из романов Руиса Сафона. В каком-то смысле все эти тома тоже были обречены на смерть после того, как оказались вырванными из жизни своих предыдущих владельцев. И именно это стремился исправить отдел, который возглавлял Себастьян.

– Одной из вещей, которая больше всего меня поразила, когда я начал работать с Себастьяном, – добавил Олег, – было то, в каких масштабах воровали книги. Грабежи не ограничивались Берлином. И даже Германией в целом. Нацисты опустошали библиотеки по всей Европе, а Альфред Розенберг совершил самую масштабную культурную экспроприацию в истории. Франция, Польша, Голландия… Везде, где жили евреи, появлялись люди из Штаба рейхсляйтера Розенберга и безо всякой жалости грабили библиотеки и частные коллекции. После войны были приложены большие усилия, чтобы восстановить культурное наследие всех этих стран, но на родину вернулось меньше десяти процентов экземпляров из тех, что было там до войны. Остальные по-прежнему не найдены. Считается, что большинство из них были уничтожены во время бомбардировок союзников.

Когда союзники взяли Германию, то обнаружили больше миллиона книг в замке Хунген, куда Розенерг перенес Франкфуртский институт по изучению еврейского вопроса. Книги целыми вагонами отправляли в библиотеки, не просматривая их содержимого.

Информации становилось слишком много, и я решила применить все, что у меня имелось, к делу, которое меня сюда привело: если все, что рассказывал Олег, было правдой, то книги, которые однажды принадлежали семье сеньора Фритц-Брионеса, могли быть где угодно. С чего же начать? Просто обыскать этот склад на предмет какой-нибудь книги, на которой сохранился бы экслибрис отца Жозефины? Но не может же быть, чтобы все было так просто. А если это было бы так, то за время работы здесь Олег наверняка и сам уже нашел бы несколько подходящих экземпляров.

– Сначала мне показалось, что это выходит за рамки моей компетенции, – признала я. – А теперь я думаю, что в принципе невозможно найти зацепки, ведущие к книгам, которые мне поручили найти. – Олег выдержал вежливую паузу, которой я воспользовалась, чтобы привести мысли в порядок. Мне не потребовалось много времени, чтобы прийти к единственному возможному выводу, учитывая обстоятельства. – Я благодарю тебя за уделенное время и интерес, Олег, но хочу сказать сеньору Фритц-Брионесу, что ухожу. Это не для меня.

Не дожидаясь ответа Олега, я обошла его и направилась обратно к лифту, который вернет меня во внешний мир, подальше от несбыточных мечтаний и невыполнимых миссий, вроде тех, что возложили на себя этот юноша и Себастьян. Увидев, как я ухожу, Олег не стал возражать, и, полагаю, моя решимость заставила его понять, что нет такого довода, который убедил бы меня остаться рядом с ним и ломать глаза в этом подвале.

Это не имело бы абсолютно никакого смысла.

17

Выйдя из библиотеки, я сделала глубокий вдох, чтобы избавиться от затхлого воздуха в легких. Привкус бумаги, чернил и пыли облепил мое нёбо, и пройдет еще немало времени, прежде чем он растворится, но должна признаться – меня это не слишком волновало. После столь долгого времени без работы мне было приятно снова почувствовать себя в своей стихии. Инстинктивно бросив взгляд на скамейку, где какое-то время назад сидел тот неприятный парень, я его не увидела. Я предположила, что он мог пойти домой или куда-нибудь еще, где его ждали. Вот и хорошо, сказала я себе. Мне совсем не хотелось снова сталкиваться ни с его агрессивными взглядами, ни с презрением, которое, казалось, вызывало у него мое присутствие.

Я бесцельно слонялась, оттягивая момент, чтобы позвонить Фритц-Брионесу и сообщить ему о своем отказе. Я попыталась мысленно составить список аргументов, которыми обосновала бы свое решение: что я не вижу у этой затеи никаких перспектив; что мне нечего делать в Берлине, в окружении целого арсенала бесхозных книг и рассказов, полных отчаяния и пессимизма; что я сожалею о неудобствах, которые могла ему создать.

Хотя мне было не свойственно так быстро опускать руки, я не видела другого выхода. У меня не было ничего, что доказывало бы тот факт, что библиотека дедушки Фритц-Брионеса находилась здесь или где-то еще. Все было бы по-другому, если бы мне дали список или еще что-нибудь, что помогло мне в поисках, но проблема в том, что меня еще и отправили в Берлин с пустыми руками.

Я могла бы позвонить Терезе Солана, чтобы спросить ее, какие шаги предприняло агентство Neoprisa и располагали ли они какой-нибудь информацией, которая помогла бы мне выполнить это задание, но это лишь подтвердило бы то, о чем она откровенно заявила мне тогда в кабинете: что я не подходила для этой работы и пригласить меня поучаствовать в этом расследовании было ошибкой.

И, разумеется, я не собиралась доставлять ей такого удовольствия.

Я брела, мысленно снова и снова возвращаясь в подвалы Центральной и Земельной библиотеки Берлина. В том, чем занимались Олег и Себастьян, было какое-то донкихотство: в первую очередь в их одержимости. Казалось, им было абсолютно наплевать, что их редкие успехи были лишь каплей в море. Они были убеждены, что их миссия – выше подобных рассуждений. Олег и Себастьян были мечтателями, что, впрочем, не казалось мне чем-то однозначно плохим. Просто мечты обычно затмевают рассудок и заставляют путать страсть со здравым смыслом.

Задумавшись об этом, я вышла на просторную площадь, окруженную роскошными зданиями. Самым примечательным из них был гигантский дом шириной с саму площадь, коричневатого оттенка и с колоннами, как в древнегреческом храме. На фасаде здания было написано «Юридический факультет», а через его огромные окна открывался вид на великолепную библиотеку, полную книг в ярких обложках.

Бебельплац – гласила табличка с адресом.

Я обратила внимание на группу людей, которые, стоя в центре площади, фотографировали что-то на земле. Подойдя достаточно близко, я увидела, что речь шла о чем-то вроде стеклянной панели, излучавшей беловатый свет, который освещал лица окруживших ее туристов.

Я подошла поближе, чтобы получше ее рассмотреть. Это было встроенное в землю окно, за которым находилась комната, вырытая прямо под тротуаром. Ее стены были уставлены книжными полками, такими ярко-белыми и однотипными, что было очевидно: они пусты.

– Эта работа, – услышала я мужской голос, – посвящена сожжению книг, которое нацисты устроили на этом самом месте одной майской ночью 1933 года.

Тип, который это сказал, стоял прямо у меня за спиной. Он говорил по-испански с узнаваемым аргентинским акцентом. Меня мгновенно пробрала дрожь, а в голове начали роиться малоприятные мысли: что кто-то проследил за мной, что я в полном одиночестве находилась сейчас в чужом городе, а этому незнакомцу только и нужно было, что со мной поразвлечься. Что я была в ужасной физической форме, поэтому если сейчас попытаюсь сбежать и заблужусь в лабиринте из прилегающих к площади улиц, то далеко не уйду. Все эти рассуждения едва ли заняли у меня десятую долю секунды, и еще столько же я потратила на то, чтобы обернуться на этого человека. У меня не оставалось другого выбора, в каком бы невыгодном положении я ни находилась. Если буду действовать быстро, то успею нанести ему пару ударов, сказала я себе.

Я уже почти готова была столкнуться сейчас с тем парнем, одетым во все черное, который бросил на меня тогда мрачный взгляд.

Но это был не он.

Казалось бы, я должна была испытать облегчение, но этого не произошло. Этот тип был как минимум выше меня на голову, что, впрочем, не означало, что он был очень высоким. Выше меня на голову был кто угодно. Под мышкой у него торчал зонтик, но больше всего в его образе бросались в глаза плащ, застегнутый на все пуговицы, и шляпа, благодаря которой он напоминал гангстера, сбежавшего из Нью-Йорка тридцатых.

Я его узнала. Его я тоже видела во дворе Центральной и Земельной библиотеки Берлина. Его внешность была слишком необычной, чтобы я могла так легко ее забыть, и я задумалась, насколько высокими были шансы встретить одного и того же типа два раза в один день в таком городе, как Берлин. Словно догадавшись, о чем я думала, аргентинец поднес ладонь к полям шляпы и сделал жест, полувежливый-полусаркастический. Потом он воспользовался зонтиком, чтобы указать на пустую комнату у нас под ногами.

– По подсчетам, здесь сгорело около двадцати тысяч книг, – сказал он. – Именно столько и поместилось бы на этих полках.

Он постарался произнести эти слова непринужденным тоном, но я была чересчур растеряна, чтобы оценивать тонкости.

– Кто ты такой? – прямо спросила его я. – Чего тебе от меня надо?

И снова одобрительный жест. Словно он понимал мое упрямство и даже оценил его.

– Я хочу, чтобы вы составили мне компанию, Грета. Кое-кто хочет с вами пообщаться. У меня прямо здесь припаркована машина.

Тот факт, что он знал мое имя, в очередной раз придал ситуации ореол сюрреалистичности, что уже начинало меня раздражать. Он произнес это предложение абсолютно спокойно, словно не видел никаких логических причин, чтобы я могла бы сопротивляться.

– Конечно, чувак. Делать мне больше нечего, чем садиться в машину к какому-то мутному парню, которого не знаю, в городе, где я не живу. Что же может пойти не так?

Аргентинец сделал шаг назад. Будто, несмотря ни на что, решил освободить мне немного места, чтобы я подумала над его вопросом.

Этот тип совсем не показался мне безобидным. Его манера держаться и взгляд были красноречивее слов. Он улыбался, словно шакал, будто пытаясь завоевать мое доверие, но в то же время прикидывая, сколько времени он потратит, чтобы сожрать меня до последней косточки, если хорошенько постарается. Зонтик он держал с тем же безразличием, что подавляющий протесты полицейский – дубинку.

– В ваших интересах – поехать, Грета.

Я отвела взгляд в сторону, словно мне надоели его разговор и компания.

– Простите, товарищ, но я с вами никуда не поеду. Если вы хотите мне что-то сказать, то сделайте это прямо сейчас или убирайтесь.

Не знаю, удалось ли мне скрыть свое нетерпение, но, похоже, аргентинец испытывал то же самое, потому что в ответ лишь тихо хихикнул и провел ногтем мизинца по зубам, словно выковыривая оттуда кусочек мяса своей последней жертвы, застрявший там во время обеда. Закончив изучать зубы, он повернулся в сторону и сплюнул.

– Эй, красотка. Сеньор Сарасола не любит, когда его заставляют ждать.

А вот упоминание этой фамилии на этот раз уж точно заставило меня максимально насторожиться.

Довольный эффектом, который произвели на меня его слова, аргентинец ушел, даже не удосужившись посмотреть, последую я за ним или нет. Он понимал, что ему не нужно этого делать, и это больше всего бесило.

Сарасола. Сам Карлос Сарасола.

Я пробормотала себе под нос ругательство, за что была удостоена укоризненного взгляда со стороны парочки туристов. Затем я еще раз окинула взглядом построенную у моих ног комнату с ее немыми, лишенными всякого смысла книжными полками, словно надеясь найти на них ответы на свои вопросы.

Наконец, не имея ни сил, ни желания делать что-то еще, я бросилась вслед за этим мужчиной.

18

– Мать твою! Вали с дороги, идиот! Езжай, езжай!

Оскорбления и проклятия бурными потоками лились изо рта аргентинца. Мужчина вел свой старенький «Сеат» с невероятной и, очевидно, излишней агрессией. Вены у него на шее вздулись, словно с ним вот-вот случится инсульт, и он перестраивал машину из ряда в ряд, угрожая гудками всем окружавшим водителям и пешеходам, осмелившимся оказаться у него на пути, и ускоряясь на светофорах на желтый, будто это было вопросом жизни и смерти.

– Да твою ж мать! Ты что, не видишь, что у меня преимущество, мудак?

Я вцепилась в подлокотник: это создавало иллюзию безопасности, такую же хлипкую, как и сам «Сеат», который, казалось, был готов развалиться на части каждый раз, как этот тип вжимал в пол педаль газа, заставляя машину подчиниться своим требованиям. К счастью, мы добрались до пункта назначения, никого не сбив. «Сеат» притормозил перед роскошным отелем, и швейцар, одетый в жилет и ливрею, презрительно оглядел автомобиль. Выйдя из машины, аргентинец бросил ему ключи, и тот поймал их на лету.

– Сюда, красотка.

Подобное обращение меня раздражало, но я сдержалась, чтобы не доставлять ему удовольствия своим бессмысленным ответом. Этот парень, казалось, преобразился, вдруг лишившись той агрессивности, которую выплескивал, сидя за рулем. Он повел меня на соседнюю улицу: широкий проспект с островком в центре. На заднем плане торжественно возвышались Бранденбургские ворота.

Я узнала этот монумент по фотографиям, впрочем, по правде говоря, они не передавали в полной мере ни его масштабов, ни величия. Тот факт, что уже стемнело, еще больше усиливал это впечатление, потому что благодаря иллюминации в золотистых тонах казалось, будто ворота раскалились добела.

Я узнала Сарасолу сразу, как увидела его, хотя он, как и Бранденбургские ворота, тоже был знаком мне лишь по фото. Мужчина сидел на террасе шикарного ресторана в солнечных очках, несмотря на окружавшую его темноту, и потягивал мартини из бокала, оттопырив мизинец, как делают только аристократы и идиоты.

– Эй, шеф. Вот, я вам ее привез.

Сарасола искоса на нас взглянул. После беглого осмотра он вновь повернулся к воротам, словно не хотел слишком надолго терять их из виду.

Повесив зонт на руку, аргентинец отодвинул от стола один из стульев, приглашая меня присесть. Сытая по горло его притворством, я отказалась и села на другое место, лишь теперь позволив себе хорошенько рассмотреть этого типа, прятавшегося за гигантскими солнечными очками.

Определенно, Тереза Солана не преувеличивала, заявив, что обратилась к одним из самых авторитетных библиофилов страны. В мире книголюбов не так много знаменитостей, но Карлос Сарасола, вне всяких сомнений, был одной из них. Этот парень, потягивавший мартини на другом конце стола, выступал посредником в некоторых из самых громких сделок последнего десятилетия, а в его резюме значились такие достижения, как продажа перевода «Дон Кихота», найденного на одной парижской мансарде, и приобретение «Книги благой любви»[12] для Национальной библиотеки. Через его руки каждый месяц проходило больше инкунабул и первых изданий, чем я видела за всю свою жизнь. Более того, в свободное время он работал литературным агентом у некоторых авторов бестселлеров и ютуберов, желавших проявить себя в писательстве. Это хобби приносило ему миллионные прибыли, увеличивавшие его и без того внушительный банковский счет.

– Очень приятно, Грета.

Тот факт, что он знал мое имя, меня поразил. В то, что он еще и был заинтересован в знакомстве со мной, мне тоже было, мягко говоря, трудно поверить. Именно по этой причине мне стоило больших усилий, чтобы мой голос не выдал радостного возбуждения, буквально разрывавшего меня изнутри.

– Приятно с вами познакомиться, сеньор Сарасола.

Мужчина кивнул, словно говоря «еще бы ты не была рада со мной познакомиться». Я ждала, пока он предложит мне перейти на ты. Он этого не сделал, но, по крайней мере, великодушно снял солнечные очки и положил их на стол.

Первой моей мыслью было то, что его внешность была абсолютно не такой впечатляющей, как его достижения. Спина его была узкой, а торчавший живот был таким раздутым, словно он находился на восьмом месяце беременности. Ничто в его облике не выдавало того, что он был легендарным охотником за книгами, которого почитал и которому завидовал весь мир.

– Я знаю, кто ты, – сказал он. – Знаю, на кого ты работаешь, и знаю, на поиски чего ты приехала в Берлин.

– Рада, что вы так хорошо проинформированы.

– В нашем ремесле информация – это сила, дорогая. Ты со мной не согласна?

Я мгновенно залилась краской. Он сказал «наше ремесло», включив меня в ту же категорию, в которой находился сам, что показалось мне необычным. Несмотря на его заурядный и, определенно, разочаровавший меня вид, я не могла не вспоминать о том, что передо мной сейчас находится один из самых уважаемых в мире охотников за книгами. И тот факт, что он знал о моем существовании, был чем-то, что я не могла себе представить даже в своих самых смелых мечтах.

– А еще я знаю, что произошло с той миссис Стерлинг.

И куда делся Борхес? Ну, приехали.

Это замечание, которое он произнес напыщенным, притворно небрежным тоном, мгновенно уничтожило всю гордость, что я сейчас испытывала. Казалось, меня спустили с небес на землю, грубо и подло толкнув.

– У меня его нет, – ответила я.

Сарасола разразился таким громогласным хохотом, что несколько человек, сидевших за соседними столиками, сразу же бросили на него недовольные взгляды. Затем он утер своим пухлым большим пальцем слезы, которые вызвал у него этот неожиданный приступ веселья. В этот момент я заметила у него на запястье часы Hublot, которые весили не меньше пары килограммов и стоимости которых хватило бы на то, чтобы оплатить экспедицию шести человек к центру Земли.

– Знаешь, что я бы на твоем месте сделал? Подождал бы. – Румянец залил меня до кончиков ушей. Я почувствовала, как они горят от негодования и стыда. Сделав вид, что не заметил этого, Сарасола одним глотком осушил бокал. Затем мужчина поднял его, и из ниоткуда появившийся официант его забрал. – Надо подождать, пока все уляжется, – объяснил он. – Прямо сейчас этот Борхес – редкий и очень ценный экземпляр, но если он исчезнет на достаточно долгое время, то превратится во что-то легендарное. Например, лет, скажем так, на пять. Я знаю коллекционеров, которые к тому моменту будут готовы передраться за такой экземпляр.

Официант вернулся с новым мартини. Заполучив его, Сарасола торопливо сделал глоток и закрыл глаза от искреннего наслаждения.

– Надеюсь, он у тебя в надежном месте. В некоторых банках есть сейфы, куда можно было бы его спрятать, хотя, конечно, аренда у них довольно дорогая. – Он поднял взгляд, словно вдруг что-то осознал. – Если хочешь, мы можем заключить сделку. Я могу хранить экземпляр столько, сколько тебе понадобится. Мы ведь теперь друзья, нет?

– Я же вам уже сказала, что у меня его нет.

– Ах, да. А я и забыл.

Он произнес эти слова безразличным тоном, явно дававшим мне понять две вещи: что он считает, что я вру, и что он ничего не имеет против. Оставалось лишь сказать, что он в моей ситуации поступил бы точно так же.

В этот момент мой мозг связал воедино несколько мыслей, которые позволили мне прийти к ряду весьма неожиданных выводов.

Среди них был такой: Карлос Сарасола был полным подлецом. Это стало понятно и с первого взгляда, но чем больше я его слушала, тем очевиднее это становилось. И осознание того, что парень, которым вся наша гильдия восхищалась, оказался не более чем самодовольным выпендрежником, которое, казалось бы, должно было меня разочаровать, неожиданно не оказалось болезненным, а даже наоборот. В каком-то смысле мне даже стало легче, когда я узнала, что один из самых уважаемых библиофилов мира был обычным толстяком, пристрастившимся к мартини и не слушавшим никого, кроме себя самого.

– Этих книг не найти, – заверил меня он. – Я это знаю, ты это знаешь, и уверен, что в глубине души и Фритц-Брионес тоже это знает.

Он произнес это, не глядя на меня, словно понимал, что ему не нужно проверять мою реакцию на его слова, чтобы быть уверенным, что он прав.

– Не забывайте, что у него есть на это свои причины. Его мать уже, наверное, одной ногой в могиле. Сколько ей? Лет сто? – Он наморщил лоб, словно и правда пытался вычислить ее возраст. – Я понимаю, что этот человек с нетерпением ждет, что его мать в последний раз в жизни воссоединится с этими книгами. Вроде как сведет счеты со своим прошлым прежде, чем умереть. Но к сожалению, в этом ремесле сентиментальность почти всегда или мешает продаже, или заставляет повышать цены на определенные книги. – На этот раз он посмотрел прямо на меня, словно ему было принципиально узнать мое мнение по этому поводу. – В этой затее нет никакого смысла, Грета, – настаивал он. – Эта библиотека, скорее всего, сгорела во время войны. Если какой-то экземпляр и сохранился, то он наверняка затерялся в каком-нибудь богом забытом книжном магазине, и на нем нет никаких пометок или других признаков, по которым можно было бы узнать его происхождение.

Он произнес это с такой уверенностью, что мне не мог не прийти в голову второй из выводов, который уже какое-то время вертелся у меня в голове: Сарасола не слишком прислушивался к указаниям Терезы Солана и, соответственно, сеньора Фритц-Брионеса. Возможно, он и добрел до Центральной и Земельной библиотеки, чтобы поговорить с Себастьяном, но вряд ли его участие вышло бы далеко за эти рамки. Скорее всего, он, как и я, решил, что эта задача невыполнима и потребует времени и усилий, которые было бы гораздо логичнее направить в другое русло.

Но.

Этого преувеличенного, подчеркнутого «но» было бы достаточно, чтобы заставить меня насторожиться от неожиданного осознания: у такого человека, как Карлос Сарасола, наверняка были дела поважнее, чем тухнуть в Берлине и встречаться со мной.

– Спасибо за беседу, – сказала я, – но у меня есть дела.

Я было поднялась, почти готовая к тому, что Сарасола попытается меня удержать, каким-нибудь доводом, но он, казалось, даже не замечал, что я собираюсь уйти. А вот аргентинец это заметил.

Я ощутила, как он положил свою ручищу мне на плечо. Она была такой твердой, словно ее изваяли из того же материала, что Бранденбургские ворота. Не церемонясь, он толкнул меня вниз, заставив опуститься на стул. Я стиснула зубы и сжала кулаки. Ненавижу, когда ко мне прикасаются. Не выношу физического контакта ни с кем, а особенно – с типом, которого совсем не знаю.

Я ощутила, как раскалилось мое плечо, и это была не просто фигура речи. Я обернулась к этому придурку, собираясь заорать, оскорбить его, отвесить ему такой тумак, что его дурацкая шляпа улетит на противоположную сторону дороги.

Аргентинец сохранял невозмутимый вид, но, должно быть, уловил готовую захлестнуть меня ярость, потому что сделал шаг назад и направил на меня свой зонтик. Не знаю, пытался ли он меня спровоцировать или скорее велел остаться там, где я сидела. Я попыталась рассчитать силу, которую мне нужно было приложить, чтобы встать и броситься на него, не давая шанса отреагировать. Если я застану его врасплох, то мне удастся нанести ему один или два удара прежде, чем он успеет поднять тревогу.

Если у меня еще и получится вырвать у него из рук зонтик, то я воспользуюсь им, чтобы его ударить.

– Судя по тому, что мне рассказывали, ты довольно смышленая. – Сарасола произнес эти слова с неохотой. Хотя эта похвала меня и не успокоила, но заставила меня вспомнить, где я сейчас находилась и кем был тип, сидевший за столом напротив меня, разглядывая ногти, словно только что осознал, что слишком давно не делал маникюр. – Решительной – вот какой они тебя назвали, – добавил он.

Я отказывалась на него взглянуть, все еще сосредоточенная на аргентинце, смотревшем на меня с глумливой гримасой человека, которому доставляло удовольствие унижать других. Я подозревала, что этим жестом он не просто хотел удержать меня на стуле. Он хотел дать мне понять, кто здесь главный.

Мне почти показалось, что я слышу у себя в голове голос Марлы, призывающий меня успокоиться. Заставив себя сделать глубокий вдох, я снова перевела внимание на Сарасолу. На этот раз библиофил уже поднял на меня взгляд.

– Ну что ж, можешь продолжать свое расследование, – уступил он. – Никто тебе не помешает это сделать.

– Ого, спасибо, что разрешили.

Проигнорировав мой сарказм, он указал подбородком на своего приспешника:

– Ченчо даст тебе мою визитку. Позвони мне, если выяснишь что-нибудь интересное или набредешь на какой-нибудь след, который мог бы привести нас к чему-то важному. – Опустошив бокал, он снова поднял его, чтобы привлечь внимание официанта. Я наблюдала, как он это делал, в то же время пытаясь понять, чего он от меня хотел. – Воспринимай это как карьерную возможность, Грета. Я знаю, что ты переживаешь сейчас не лучшие времена. Если сделаешь все хорошо, то я поручу тебе другие, более важные дела.

Я не могла поверить своим ушам. Мне никогда и в голову не пришло бы, что кому-то вроде Карлоса Сарасолы могут понадобиться мои услуги, даже если речь идет о таком расплывчатом и абстрактном поручении, как сообщить ему, если у меня появится что-нибудь интересное.

Какого рода интересное? Интересно, что я, на его взгляд, могла найти?

– Можешь идти.

Надев солнечные очки, он снова углубился в созерцание Бранденбургских ворот, словно давая понять, что разговор окончен. Официант подтвердил это впечатление, поставив перед ним очередной бокал мартини.

Мне не понравилось, что меня выдворили подобным образом, но, учитывая, как сильно я хотела сбежать, я не стала обращать на это внимания.

Когда я поднялась, Ченчо не попытался мне помешать. Вместо этого он достал из внутреннего кармана своего плаща визитку и протянул ее мне. Он продолжал улыбаться, хотя мне с каждым разом становилось все яснее, что на самом деле это было не улыбкой. Это была гримаса, застывшая у него на лице, от которой он никак не мог избавиться, словно от плохо заживающей раны. Воспоминание о его руке, схватившей меня за плечо, было слишком травмирующим, чтобы я просто так о нем забыла. Я рывком выхватила визитку у него из пальцев.

– И не смей ко мне больше прикасаться, паршивец.

– Эй, красотка. Рано еще коготки выпускать.

Я заставила себя успокоиться, чтобы не выплеснуть на него поток оскорблений, которые мысленно приготовила какое-то время назад. Если я сейчас ввяжусь в конфликт, то будет только хуже. Вместо этого я просто повернулась к нему спиной и ушла.

Я покинула их, сохранив достоинство: по крайней мере, мне хотелось так думать. Дойдя до угла здания и в конце концов оказавшись вне поля зрения Сарасолы и его прихвостня, я наконец перестала сдерживаться и бросилась бежать, мечтая поскорее оказаться подальше от этих двух ублюдков.

19

Всего несколько минут бега хватило, чтобы понять, в какой ужасной физической форме я находилась. У меня не оставалось другого выбора, кроме как сбавить темп и чередовать бег трусцой с передышками, чтобы перевести дыхание, несмотря на желание ускориться, которое подстегивали во мне ярость и ненависть к этому Ченчо.

Я дала себе обещание: если этот урод еще раз ко мне притронется, то я сделаю так, что он об этом пожалеет.

Примерно в двухстах метрах от гостиницы я заметила небольшой книжный магазинчик, расположенный на углу старинного здания. Он был не особенно привлекательным на вид, но, даже не задумавшись об этом, я вошла внутрь.

Находясь внутри, я, делая вид, что заинтересовалась какими-то книгами, незаметно посмотрела на улицу через витрину. Я ждала, что Ченчо, одетый в этот старомодный плащ и нелепую шляпу, появится в любой момент, но прошло уже несколько минут, а аргентинец не появлялся. Я не могла смириться с тем, что он вот так просто позволил мне уйти, поэтому бродила по магазину, не сводя глаз с улицы, от стойки с новинками к карманным изданиям, а потом и к столу, заваленному уцененными книгами.

Именно там, под горой экземпляров, я нашла кое-что, показавшееся мне очень знакомым. Мое внимание привлекло название «Das Spiel des Engels», но в первую очередь – обложка и имя автора: Карлос Руис Сафон. Речь шла о немецком издании «Игры ангела».

То, что мне пришлось убегать от этого жуткого человека и я по чистой случайности наткнулась на немецкий перевод своей настольной книги, по меньшей мере меня удивило. Сложно было не воспринять это как знак, как призыв к спокойствию, исходивший от моего подсознания. Погладив обложку, я обвела пальцами рельефные буквы названия и имени автора. Я заметила, что начала успокаиваться, а мое дыхание наконец становилось ровным.

Не задумываясь над своими действиями, я взяла книгу и заплатила столько, сколько за нее просили. Мне было все равно, что она была на немецком языке, который был мне абсолютно незнаком. Судорожно вцепившись в экземпляр, я ощущала, что нахожусь в безопасном месте, где ничто и никто не сможет причинить мне вред. Снова направившись в сторону отеля, я чувствовала себя гораздо спокойнее, так что даже не потрудилась проверить, не преследовал ли меня кто-нибудь.

Разумеется, я добралась до своего номера без происшествий.

Положив книгу на прикроватную тумбочку, я услышала, как завибрировал мой телефон. Это было сообщение от Марлы.

Как там дела с Кладбищем забытых книг?

Я слишком устала, чтобы оценить ее ужасное чувство юмора. Уже начав набирать ответ, я придумала кое-что получше и позвонила ей.

– Есть что интересное? – спросила она.

Звуки родного голоса, пусть и доносившиеся с другого конца провода, меня успокаивали. Я наслаждалась этим ощущением, расхаживая по комнате и снова проводя пальцами по обложке «Das Spiel des Engels».

– Ты не поверишь, что произошло.

Я вкратце рассказала ей о встрече с Сарасолой («С настоящим?») и напряженном разговоре, который у нас состоялся («Он что, обнаглел?»). Я решила не упоминать, что этот Ченчо посчитал, что положить мне на плечо свою лапу будет хорошей идеей, потому что в таком случае Марла вполне была способна полететь в Берлин следующим же рейсом, чтобы лично надрать ему задницу.

– Вот только я не понимаю, Грета. Что именно Сарасола хочет, чтобы ты нашла?

– Мне и самой хотелось бы это знать.

– Ну ладно, ты ничего не потеряешь, если проведешь небольшое расследование. В конце концов, для этого ты туда и поехала, разве нет?

– На самом деле, когда я встретила этого парня и он отвез меня на встречу с Сарасолой, я уже подумала позвонить Фритц-Брионесу и сказать ему, что ухожу.

– Да что ты такое говоришь? Ты же только приехала!

– Судя по тому, что мне рассказали работники библиотеки, нацисты приложили немалые усилия к тому, чтобы рассредоточить книги, которые украли. Те, что принадлежали деду Фритц-Брионеса, могут быть где угодно.

– Но этот «Неряха Петер» же нашелся именно там. Это что, ни о чем не говорит? Может, в этой библиотеке находится и кто-нибудь из его собратьев.

– Ты еще не видела хранилище, Марла. Там, наверное, не меньше ста тысяч книг.

– Ну да. Но мы бывали и в переделках похуже.

На деле именно я лазила по пыльным хранилищам и складам, потому что сфера деятельности моей сестры ограничивалась тем, что она искала информацию в интернете: ей это удавалось гораздо лучше, чем мне.

– Это просто бессмысленно, – настаивала я. – К тому же у меня нет никакого списка названий, по которому я могла бы искать, и никаких зацепок по поводу того, какие именно книги коллекционировал этот человек, и…

Марла прервала меня хохотом, от которого в трубке появился резкий статический шорох.

– Не делай глупостей, сестренка. Ты ведь какое-то время назад уже собиралась позвонить Фритц-Брионесу, чтобы сообщить ему, что уходишь, но ты же не хуже меня понимаешь, что прямо сейчас абсолютно не планируешь делать этот звонок.

Это и правда было так, и я не могла этого отрицать. У меня была веская причина не бросать работу на полпути или, точнее, бросить ее еще до того, как начну.

– Сарасола считает, что шансы есть, – сказала я.

Его подозрения было достаточно. Каким бы плохим ни было впечатление, которое он на меня произвел, этот тип не стал бы одним из самых уважаемых библиофилов в мире, если бы у него не было определенного чутья. Если ему казалось, что в этом был какой-то смысл, то как бы расплывчато это ни звучало, мне стоило получше в этом разобраться.

– Помнишь, что он тебе сказал о сеньоре Стерлинг и проклятом Борхесе? – спросила Марла. – Думаешь, он просто поболтать хотел? Он уверен, что ты сделаешь что угодно, чтобы заслужить его расположение и восстановить свою испорченную репутацию.

– Возможно.

– И для нас этого достаточно, да?

Размышляя над этим, я подошла к единственному окну в номере. Квартиры, расположенные на противоположной стороне улицы, выставляли себя напоказ без всякого стеснения, а отсутствие штор лишало их владельцев всякой приватности. Я развлекалась, изучая дом за домом, и перевела взгляд на улицу, на которой в столь поздний час не было ни одного прохожего.

И вот метрах в десяти от входа в отель я увидела автомобиль марки «Сеат», который был мне слишком хорошо знаком.

– Хочешь, я прилечу?

Этот вопрос застал меня врасплох. Марла произнесла его с таким тонким намеком, словно уловила мою тревогу, несмотря на разделявшие нас километры.

– Не волнуйся, у меня все под контролем.

Я надеялась, что она не заметит моего беспокойства, но сестра слишком хорошо меня знала, чтобы это сработало.

– Не заливай мне, Грета: после встречи с Сарасолой ты на нервах.

Я повторила, что все в порядке и что ей не о чем беспокоиться, но одновременно заметила, что переднее стекло «Сеата» было опущено на несколько сантиметров, как раз чтобы внутри не образовалось конденсата. Я представила себе Ченчо, затаившегося за рулем, наблюдая за входом в здание и выкуривая одну сигарету за другой, напористого, как гребаный сторожевой пес. То есть, выходит, он и правда за мной проследил.

Но зачем он это делал? Я ведь не нашла ничего, что могло бы их заинтересовать: по крайней мере, мне так казалось. Откуда вдруг взялся этот внезапный интерес к моей персоне? Что я, по мнению Сарасолы, должна была найти в подвалах Центральной и Земельной библиотеки?

Я не стала задумываться над этими вопросами и сосредоточилась на том, чтобы придумать правдоподобный предлог, который успокоил бы Марлу.

– А еще мне гораздо удобнее, когда ты там, со своими компьютерами под рукой.

Марла издала разочарованный вздох, но ей не удалось меня обмануть: на самом деле для нее стало облегчением, что ей не пришлось сюда ехать. Она едва ли выходила из дома, самолеты вызывали у нее панику, а самой мысли о том, чтобы оказаться вдали от своих мониторов и виртуального мира, было достаточно, чтобы ее начало трясти.

– Делай все сама, – согласилась она, – но дай мне знать, если у тебя появятся какие-то новости или если увидишь что-то подозрительное. Что угодно.

– Не переживай.

– Нет уж, я переживаю. Ты же знаешь, как все устроено.

Да, я была в курсе. На всякий случай Марла выразила это словами, чтобы у меня точно не осталось никаких сомнений:

– Тут действует закон джунглей, Грета. Если ты обнаружишь какую-нибудь интересную зацепку, то всякие мерзавцы слетятся на нее, как акулы – на запах крови. И вот тогда мы точно окажемся в дерьме.

20

На следующее утро Олег приехал в Лимб довольно рано, хотя в тот день с большим удовольствием остался бы дома. Чересчур взволнованный тем, как развивались события, он почти всю ночь не сомкнул глаз. Ему никак не удавалось перестать об этом думать, а еще он снова и снова приходил к одному и тому же разочаровывающему выводу.

Тот факт, что Грета отказалась им помочь, менял все. Хотя Олег изначально и не исключал того, что что-то подобное могло произойти, всё-таки он не был готов вот так смириться с тем, как неожиданно изменились правила игры. Без нее все станет невыразимо сложнее. Многие из путей, которые ему хотелось рассмотреть, теперь казались недостижимыми. Эта девушка просто не осознавала, какую важную роль играла в этом деле и как много было поставлено на карту.

Он попытался подавить сомнения, громко вздохнув, и оставил сумку на вешалке у входа. Затем он взглянул на Лимб, который, как обычно, встретил его мрачным молчанием, и пришел к выводу, что у него не оставалось другого выбора, кроме как все это преодолеть, что он всегда и делал. Можно сказать, что главным его достоинством, но в то же время величайшим недостатком была способность смиряться с разочарованиями и двигаться дальше.

Достоинство превращалось в недостаток потому, что и поражения Олег принимал слишком легко. Хотя помощь Греты и была необходима для достижения его цели, он все равно был готов отпустить ее без боя. Кто-нибудь посмелее на его месте не стал бы мириться с таким резким изменением курса и боролся бы до тех пор, пока не нашел бы доводов, которые заставили бы ее изменить решение на самое выгодное для него. Но, разумеется, Олег не мог рассказать Грете все, что о ней знал. Это было бы катастрофой.

Он размышлял об этом, пока доставал книги из кучи, сваленной в одном из центральных проходов. Стоя там, он услышал, как открывается дверь Лимба, и за этим звуком последовали шаги: кто-то вторгся в его владения. Скорее всего, речь шла о Себастьяне. Перспектива выпить кофе вместе с коллегой и немного поболтать показалась Олегу весьма радужной. Это помогло бы ему справиться с тревогой, по крайней мере, на какое-то время.

Олег снова сложил книги в стопку и, убедившись, что томам удастся сохранить это хрупкое равновесие, вернулся туда, где оставил сумку. Он уже собирался поздороваться с тем, кто вошел, как вдруг застыл на месте, а слова застряли у него в горле.

В дверях стояла Грета. Она с опаской озиралась по сторонам, словно не до конца понимала, как здесь оказалась и стоило ли ей оставаться. Бросив на Олега взгляд, она не поздоровалась и не стала дружелюбно улыбаться. Просто молча смотрела, словно ожидая от него каких-то объяснений.

Олегу пришлось сдержаться, чтобы не выдать восторга, вспыхнувшего у него в груди, согревшего все внутри и вызвавшего неожиданный прилив оптимизма.

«Вот теперь – да, – произнес он про себя. – Процесс пошел».

21

Лимб встретил меня тяжелой, почти осязаемой тишиной. Беловатый свет ламп мягко освещал стеллажи, напоминая невыразительный рассвет. Мы с Олегом несколько секунд молча смотрели друг на друга. Услышав звук, доносившийся из одного из центральных проходов, я взглянула туда и увидела, как стопка книг пошатнулась, и тома рассыпались по полу.

– Я и не думал, что ты придешь, – отметил он. – Ты ведь вчера сказала, что…

Он прервался, видимо, не зная, как продолжить эту фразу, или, скорее, будто боялся, что если скажет что-то не так, то я снова уйду. Мне не хотелось ничего ему объяснять, так что, проигнорировав этот комментарий, я повесила свое пальто рядом с сумкой с Тинтином.

Я пошла по ближайшему проходу. Аромат дубленой кожи, чернил и старой бумаги проник в мои ноздри и перенес меня в мой маленький мирок. Я сделала вдох, чтобы наполниться этим запахом, и заметила, насколько успокаивающе он на меня действовал. Я была в своей стихии. Ничто не могло пойти не так.

Я все еще чувствовала усталость после бессонной ночи. Эмоции, которые я испытала вчера, в сочетании с уверенностью в том, что сам Карлос Сарасола будет следить за каждым моим шагом, окутали меня коконом скептицизма и нервозности, не позволившим мне сомкнуть глаз. И, разумеется, то, что Ченчо припарковался у отеля, наблюдая за моими перемещениями, тоже не слишком способствовало моему расслаблению.

Сегодня утром, заметив, как я выхожу из гостиницы, аргентинец вышел из автомобиля и одарил меня лучезарной улыбкой, словно его абсолютно не волновал тот факт, что я была в курсе, что он за мной следит. Заставив себя проигнорировать этот жест, я направилась к Центральной и Земельной Библиотеке. Он последовал за мной на расстоянии метров двадцати, повесив зонтик на локоть, словно какая-то дурная пародия на Мэри Поппинс.

Я заметила, что Олег стоял позади меня. Он делал вид, что изучает какие-то книги, хотя было очевидно, что он не сводил с меня глаз. Думаю, он ждал, что я объясню, почему вдруг передумала, но сейчас мне не хотелось ничего говорить. Я сделала еще несколько шагов, размышляя обо всех этих книгах, тщетно ожидавших своего часа. С чего же начать? Может, просмотреть их одну за другой в надежде найти экслибрис дедушки Фритц-Брионеса или какую-нибудь пометку, которая подтолкнула бы меня в правильном направлении?

Это было безумие. Абсолютно бессмысленная и тяжелая работа, на которую я бы никогда в жизни не согласилась, если бы не нуждалась в деньгах. Я взяла несколько книг наугад. Здесь хранились полное собрание сочинений Артура Конан Дойла, коллекция брошюр с избранными романами Сервантеса и несколько книг по классической философии. Мне было приятно снова встретиться с этими авторами: будто заходишь в таверну и видишь там своих старых товарищей по оружию. Попрощавшись с ними на время, я обернулась к Олегу.

– Вчера Себастьян сказал, что я – не первый эксперт, которая сюда приезжает.

Поправив очки, он кивнул, словно закатывая рукава перед тем, как приступить к физической работе, которая потребует всех его сил.

– До тебя были другие, Грета. Этот случай вызвал интерес у множества людей, в основном – специалистов по старым книгам. Время от времени к нам кто-нибудь приходит, задает вопросы и даже вызывается нам помочь, как это сделала ты. Но, к сожалению, их благие намерения быстро иссякают, и эти библиофилы в конце концов уходят, осознав масштабы задачи и в первую очередь то, насколько скромными будут полученные результаты.

– Есть один человек, который меня особенно интересует. Его зовут Карлос Сарасола.

Как я и ожидала, Олег не удивился, услышав это имя.

– Он один раз приходил, – кивнул он. – Где-то… месяца три назад. Может, четыре. Ты с ним знакома?

– Шапочно. Он довольно популярный.

– Мне так не показалось… Знаешь, есть такой тип людей, которые делают вид, что ты им нравишься, но на самом деле просто пытаются выяснить, получится ли использовать тебя в своих интересах.

– То есть он показался тебе скользким типом. – Заметив непонимание на лице Олега, я продолжила: – Это значит, что он не вызвал у тебя доверия.

– А, понял. Ну да, мне показалось, что ему нельзя верить, хотя в первую очередь у меня сложилось впечатление, что он и сам мне не доверял.

Мне не составило труда представить, как вел себя Сарасола. Он наверняка постарался продемонстрировать, что весьма, однако не слишком сильно, заинтересован в работе отдела. Скорее всего, задавал вопросы, в большинстве своем – бессмысленные, только для того, чтобы подчеркнуть свое любопытство и втереться в доверие к Олегу и Себастьяну. А те темы, которые действительно его интересовали, он затрагивал как бы невзначай, после достаточного количества пустой болтовни, чтобы не вызвать подозрений и не раскрыть настоящих причин, по которым он там оказался.

Но что это были за причины? Что могло привести одного из самых авторитетных библиофилов мира на этот склад, где не было ни редких, ни ценных экземпляров, а только старые бесхозные книги?

– Он сказал тебе, что конкретно искал?

– Нет. Он задавал вопросы, разговаривал с Себастьяном и интересовался библиотекой дедушки сеньора Фритц-Брионеса, но у меня не сложилось впечатления, что он и правда был заинтересован в том, чтобы ее найти, не знаю, понимаешь ли ты, о чем я.

В этот момент Олег замялся. Я пристально посмотрела на него, чтобы дать ему понять, что адекватно восприму все, что он мне скажет, каким бы странным это ни казалось. Я сама решу, стоит оно того или нет.

– Он много времени провел здесь, внизу.

Я представила себе Сарасолу в этом подвале. Он не был похож на человека, который был бы готов потратить в этом месте несколько часов своего драгоценного времени, если бы не надеялся набрести здесь на что-то конкретное.

– И что он делал?

– Просто бродил туда-сюда и просматривал названия. Время от времени изучал какие-то списки, которые были у него в айпаде.

– Списки?

– Да. Я спросил у него, что это, но он не дал мне на них взглянуть и ушел от ответа.

Олег произнес это так, словно речь шла о какой-то незначительной детали, но желание промолчать, которое читалось у него на лице, было таким явным, что он напомнил мне ребенка, совершившего шалость, которой особенно гордился.

– У тебя есть какие-то предположения, что это могут быть за списки?

Конечно, он был в курсе. Мой вопрос был чистой формальностью.

– Я узнал печать, которая была на одной из страниц, – ответил он. – Этот парень так увлеченно изучал книги, одну за другой, что мне удалось незаметно на нее взглянуть.

Он невольно расплылся в улыбке, восхищенный собственной хитростью. Думаю, он не осознавал того, насколько абсурдным было для меня вытягивать из него каждый ответ, словно ведро со дна колодца.

– И что за печать?

Он задержал дыхание, прежде чем ответить, а потом состроил серьезное выражение лица, будто готовился выдать важное откровение, какой-то факт, который изменит все.

– Это была печать Библиотеки Еврейской общины Рима.

22

– В сентябре 1943 года, – начал он свой рассказ, – два человека из Штаба рейхсляйтера Розенберга посетили синагогу Лунготевере де Ченчи в Риме, в которой располагались две самые важные еврейские библиотеки в стране: Библиотека Раввинского училища и Библиотека Еврейской общины. Несколько недель спустя нацисты отправили туда два больших поезда и наполнили их содержимым обеих коллекций.

Я проследовала за Олегом к ближайшему стеллажу, и он извлек оттуда пухлый фотоальбом. Когда он его открыл, то оттуда на нас взглянула черно-белая фотография, на которой были изображены мужчина и женщина, стоявшие возле горы книг высотой в пару метров. Форма, в которую был одет этот тип, и в первую очередь повязка со свастикой у него на плече не оставляли сомнений в том, кем он был.

– В марте 1947-го, после того, как Германия проиграла, Библиотеку Раввинского училища вернули, хотя и не полностью. Считается, что недостающие книги были уничтожены во время какой-то из бомбардировок.

– А вторая библиотека?

Улыбка, появившаяся на лице Олега, выдала его удовлетворение. Именно этого вопроса он и ждал.

– Об этом и речь, Грета: две библиотеки были вывезены из Рима, но вернулась только одна. Библиотека Еврейской общины потерялась по дороге.

Это откровение меня озадачило. Не давая мне времени прийти в себя, Олег перешел к следующей странице. На новой фотографии было видно несколько стопок книг, прислоненных к стене. Это вполне могли быть экземпляры с предыдущего фото, просто рассортированные и упорядоченные.

– Как я тебе уже рассказывал, грабежи нацистов не ограничились одной Германией. Альфред Розенберг посылал своих людей туда, где присутствовали евреи, чтобы найти там коллекции или библиотеки, которые можно было бы экспроприировать из-за их важности или значимости.

Он продолжил перелистывать страницы, пока не остановился на фотографии, которая меня особенно поразила. На ней была изображена полуразрушенная стена, внутрь которой кто-то поместил огромную коллекцию книг, расположив их так, чтобы они как можно меньше оттуда выпирали. Должно быть, кто-то спрятал все эти экземпляры в дыру в стене, чтобы уберечь их от грабежей.

– Вот – еще одна история о мужчинах и женщинах, которые рисковали жизнью, чтобы спасти библиотеки от грабежей, которым их подвергал Штаб рейхсляйтера Розенберга. Например, в Амстердаме группа добровольцев отправила произведения искусства в бункер, располагавшийся в Рейксмюсеуме[13], скрытый под прибрежным песком. Посылка состояла из пяти ящиков с книгами, среди которых было около шестидесяти манускриптов семнадцатого века и восемь инкунабул.

Олег перечислял эти цифры без запинки, словно хорошо запомнил и усвоил их.

– Мы говорили о Сарасоле, – напомнила я ему. – О каких-то списках, с которыми он сверялся, когда все тут изучал.

Абсолютно не рассердившись, Олег воспринял мое нетерпение спокойно, отложив фотоальбом в сторону. Затем он достал какую-то папку, вытащил из нее пачку документов и протянул ее мне. На первой странице был штамп правительства Италии и печать с надписями на иврите.

– В 2002 году, – объяснил он, – итальянское правительство создало рабочую комиссию, которая должна была расследовать кражу обеих библиотек и в первую очередь попытаться найти местонахождение Библиотеки Еврейской общины. Известно, что когда ее разграбили, она состояла из семи тысяч книг, среди которых было немало инкунабул итальянских издателей. А еще там были средневековые манускрипты, трактаты по астрономии и ботанике, португальская инкунабула 1494 года и множество редких экземпляров, которые приобрели испанские евреи-сефарды.

Я мысленно прикинула, сколько могла бы стоить эта библиотека, если бы ее когда-нибудь нашли. Для подобных случаев придумали термин «не поддается исчислению». Перелистнув несколько страниц отчета, я просмотрела его по диагонали, чтобы получить общее представление о его содержании, но Олег меня опередил:

– После нескольких лет работы комиссия пришла к выводу, что обе библиотеки отправили в Германию на тех поездах в 1943 году, но разными маршрутами. Второй поезд, в котором, вероятно, и находилась Библиотека Еврейской общины, так и не добрался до места назначения.

Я нашла посвященный этому абзац ближе к концу отчета, в заключении.

– Видимо, он был уничтожен во время бомбардировки, – отметила я.

– Исследователи исключили такую возможность.

Олег смотрел на меня с самодовольным выражением лица: он гордился тем, что у него был готов ответ на любое мое сомнение. Я начала о чем-то подозревать, или, скорее, опасаться того, что задумал библиотекарь. За всей той самоотверженностью и пылкостью, с которой он рассказывал о Штабе рейхсляйтера Розенберга и украденных книгах, наверняка скрывался какой-то интерес, который выходил за рамки того, чтобы вернуть их законным владельцам.

– Ты думаешь, эта библиотека сохранилась, да?

Он отреагировал на мой вопрос, широко распахнув глаза. Словно удивился тому, что после всего, что он мне выложил, я все еще в нем сомневалась. Я ему почти поверила.

В прошлом я бы, возможно, купилась на энтузиазм и пыл этого молодого библиотекаря, но годы и опыт заставили меня стать более сдержанной. В нашем ремесле чудес не бывает, и скрытых сокровищ становится все меньше и меньше. Сейчас почти невозможно найти редкую книгу, которая еще и оставалась бы незамеченной на протяжении многих лет, несмотря на ревизии десятков книготорговцев и библиотекарей. А о целой библиотеке и речи быть не может.

Впрочем, на другой чаше весов было имя, которое не позволяло мне так легко бросить эту затею: Карлос Сарасола.

Тот факт, что он находился в Берлине, был весьма показательным. Он не проявил бы к этому делу такого большого интереса, если бы не подозревал, что пещера Али-Бабы, полная литературных сокровищ, и вправду существовала. Если ее найдут, то это станет настоящей легендой, одной из тех историй, что библиофилы рассказывают друг другу, чтобы превознести свою профессию. Сарасола не стал бы тем, кем стал, если бы у него не было чутья, позволявшего преуспеть там, где другие уже сдались.

– Существует ли какой-то каталог? – поинтересовалась я. – Ты мне сказал, что Сарасола сверялся со списками, на которых была печать библиотеки.

– Единственное, что существует, – это список самых важных произведений, но он не слишком надежный. Его составил один тип по имени Исайя Зонне в 1935 году.

Я уже собиралась попросить его показать мне этот каталог, но остановила себя, осознав, что сейчас происходило у меня в голове: я невольно начала размышлять о том, как лучше всего разыскать эту потерянную библиотеку. Я не могла себе этого позволить. Это было полной глупостью, фантазией, рассчитанной на то, чтобы одурачить доверчивых библиофилов.

– Прошло уже почти восемьдесят лет, Олег. Очень маловероятно, что эта библиотека так долго оставалась незамеченной.

– Да… Если только кто-то не приложил сознательных усилий, чтобы ее спрятать.

Он опустил взгляд, словно сожалея, что поддался порыву. Я стала догадываться, к чему он клонил, и это меня не слишком утешило.

– То есть ты думаешь, что кто-то сделал так, что эта библиотека не доехала до места назначения.

Олег ничего не ответил. Он ограничился тем, что отвел взгляд в сторону, как будто этого было достаточно, чтобы я забыла о его существовании.

Воспользовавшись его молчанием, я продолжила распутывать клубок событий, который, казалось, очень увлекал этого юношу. Я наконец начинала понимать, что именно заставляло Олега действовать так, а не иначе, и самое главное – какой была настоящая причина, по которой он стал экспертом по украденным книгам.

– Ты думаешь, что кто-то спрятал эту библиотеку и забрал ее себе после окончания войны, – подытожила я.

Это прозвучало как обвинение. Сняв очки, Олег начал вытирать их краем футболки. Когда результат его удовлетворил, он снова надел их и с отвращением на меня взглянул. Стало очевидно, что более конкретного ответа, чем это выражение лица, я от него не дождусь.

– Может, у тебя есть какие-нибудь доказательства, Олег?

– Этот отчет и есть доказательство. – Он указал на документы. – Эксперты утверждают, что Библиотека Еврейской общины так и не доехала до Берлина, но и не была уничтожена. Остается только один возможный вариант: кто-то спрятал все эти книги и извлек их, когда все успокоилось.

– Чувак, речь идет о семи тысячах экземпляров. Это тебе не закопать сундук с сокровищами. Кому хватит терпения и прежде всего средств, чтобы провернуть что-то подобное?

Словно ожидая этого момента и этого вопроса, Олег снова взял в руки фотоальбом и торопливо перелистнул несколько страниц в поисках конкретной фотографии. Мне показалось, что на лице у него отразилось волнение.

Когда он наконец нашел то, что искал, то развернул ко мне альбом, чтобы я могла получше рассмотреть фотографию. На ней были запечатлены трое мужчин в униформе, воинственно позирующих перед камерой.

– Мне приходит на ум несколько имен, – сказал он.

23

Фото было старым и зернистым, но лица этих троих были довольно четко различимы. Мужчины стояли возле кирпичного здания, а на рукавах у них были уже привычные повязки со свастикой, недвусмысленно указывавшие на их убеждения.

– Эта фотография была сделана в Италии, – пояснил Олег. – Этим мужчинам было поручено проинспектировать библиотеки синагоги в Лунготевере де Ченчи, расспросить библиотекарей и в конечном счете организовать вывоз обеих коллекций в Германию. В центре – Альфред Розенберг.

После нескольких дней разговоров о Розенберге мне было по меньше мере любопытно узнать, как он выглядел. Глава группы позировал, слегка вскинув подбородок, таким образом подчеркивая, что он здесь главный. Руки мужчина свел за спиной, а выражение его лица было дерзким. Казалось, то, что он находился там, одетый в униформу и окруженный самыми способными из своих людей, вселяло в него огромную уверенность в себе. У него была старомодная прическа с четким боковым пробором, которая лишь подчеркивала его явные залысины.

– Неужели ты думаешь, что один из членов этой экспертной группы обманул своих руководителей и спрятал Библиотеку Еврейской общины?

– Розенберг лично отбирал людей, которые входили в ШРР, – как ни в чем не бывало продолжил Олег, словно не услышал моего вопроса. – Это был его Троянский конь, главный проект в его жизни, поэтому он никому не доверял. Например, Йоханнес Поль до войны был библиотекарем.

Он указал на типа, стоявшего слева от Розенберга. Мужчина напоминал неприметного чиновника, у которого в жизни не было больших забот, кроме как выполнить свою работу максимально выгодно и эффективно.

– А прежде чем стать библиотекарем, он был священником, – добавил он. – Можно сказать, обратился в нацизм. Он фактически был правой рукой Розенберга. Известно, что он ездил в Нидерланды, Италию, Грецию и Польшу, составляя библиотечные списки и изучая частные коллекции для ШРР. Именно он решал, какие книги нужно украсть, а какие не заслуживали иной участи, кроме того, чтобы их уничтожили.

– Серьезная ответственность для простого библиотекаря.

– Розенберг слепо ему доверял. Это – настоящий парадокс, потому что на Нюрнбергском процессе именно подробные речи Поля сыграли решающую роль в вынесении ему обвинительного приговора. – Снова взглянув на лицо этого человека, я попыталась представить, как посреди лежащего в руинах города он допрашивает библиотекарей и совершенно безнаказанно принимает решения по поводу тех или иных коллекций. – А вот сам Йоханнес Поль избежал наказания. Он устроился работать в издательство и прожил всю оставшуюся жизнь относительно спокойно.

– Как такое возможно? Если он был важным членом Штаба рейхсляйтера Розенберга, то почему его не осудили?

– Грета, тебе нужно кое-что понять. Когда закончилась война, то восстановление Германии стало главной целью союзников. Они поторопились забыть свои разногласия и сосредоточились на новом враге, надвигавшемся с востока. Высшее руководство Третьего рейха в спешке судили и вынесли ему обвинения, но дальше правосудие не зашло. Попробуй представить себе рыболовную сеть, предназначенную для ловли крупной рыбы, через отверстия которой выскальзывают более мелкие рыбешки. Многие чиновники, которые, как и Поль, принимали активное участие в совершенных во время войны зверствах, вернулись на свои рабочие места и продолжили работать как ни в чем не бывало. Мантра «я просто выполнял приказы» стала настоящим девизом для всех этих типов. Внезапно сложилось впечатление, что в Германии вообще никогда не существовало нацистов.

Я не могла поверить своим ушам. Как и все остальные, я слышала истории о нацистских преступниках, которым удалось скрыться от правосудия, сбежав в другие страны и сменив имя. Но чего мне никогда не приходило в голову, так это того, что были предприняты какие-то сознательные меры, чтобы они остались безнаказанными за свои преступления.

– На самом деле, – рассказывал он, – немало нацистов были арестованы через много лет после окончания конфликта в первую очередь благодаря частным инициативам. Думаю, тебе знакома история Симона Визенталя.

Да, она была мне знакома. Я слышала об этом знаменитом охотнике за нацистами, бывшем узнике концлагеря Маутхаузен, который поймал более тысячи ста военных преступников и отдал их под суд. Его жизнь послужила сюжетом для десятков романов и фильмов.

– А этого, – указал он на мужчину, стоявшего по другую сторону от Розенберга, – зовут Херманн Хербст.

Глаза упомянутого им человека казались маленькими за стеклами крошечных круглых очков. У него были слегка скошенный подбородок и мальчишеское лицо, контрастировавшее с редкими усиками, которые он, казалось, отрастил специально, чтобы никто не принял его за ребенка.

– Хербст и Поль были не разлей вода. До войны они вместе работали в Государственной библиотеке Пруссии, и Розенберг нанял их почти одновременно. В ноябре 1943 года их отправили в Италию, чтобы проинспектировать две библитеки.

– И ты считаешь, что один из этих типов мог спрятать Библиотеку Еврейской общины, чтобы завладеть ею после войны.

Я постаралась, чтобы мой голос не выдал скептицизма, который вызвала у меня эта идея, но, похоже, у меня не получилось, так как Олег слегка покраснел.

– Это не такая уж и глупость, Грета. Например, Йоханнес Поль вполне мог это сделать. Он был опытным библиофилом, так что еще и был способен оценить каждую коллекцию, которую видел. Библиотеку Еврейской общины, он, несомненно, должен был посчитать уникальной и очень ценной. Тот факт, что в конечном итоге его не судили и не преследовали за преступления, говорит о том, что в отличие от своего начальника он был не убежденным нацистом, а просто прагматичным человеком. Он умер в 1960 году в Висбадене.

– А что насчет Хербста? – указала я на типа в крошечных очках.

– О нем почти нет информации. Известно, что он пользовался доверием Розенберга и везде ездил вместе с Полем. Он специализировался на испанской литературе XVIII века. Его след был утерян в 1969-м.

Эта информация заставила меня насторожиться. Олег без колебаний назвал годы смерти Йоханнеса Поля и Розенберга.

– Что, черт возьми, значит «след был утерян»?

– Он совсем недолго прожил в Берлине, а потом, как полагают, уехал на юг Польши. – Олег произнес эти слова с безразличием, словно эта информация была для него не слишком важной. – Я тебе уже сказал, что времена были сложные. Многие немецкие граждане бежали куда могли в поисках лучшей жизни. Вполне вероятно, что Хербст был одним из тех, кто предпочел эмигрировать вместо того, чтобы остаться и восстанавливать страну.

Я снова изучила черты лица этого мужчины. Хербст и правда выглядел как человек, который сбежал бы, почуяв неприятности, хотя, пожалуй, делать подобные выводы по одной фотографии было не слишком честным.

Я помотала головой, чтобы избавиться от нерешительности. Я уже и так достаточно увлеклась, так что поспешила пресечь на корню энтузиазм Олега.

– Я здесь для того, чтобы найти библиотеку деда сеньора Фритц-Брионеса.

Библиотекарь скривился, словно получил удар в живот. Впрочем, я не чувствовала себя виноватой, что вот так грубо спустила его с небес на землю. Чем раньше он перестанет жить фантазиями, тем быстрее найдет себе более полезное занятие.

Тем не менее он просто так не сдался, он вытянулся, словно вдруг обрел божественное вдохновение.

– Грета, все это не ограничивается исчезновением Библиотеки Еврейской общины. Ты ведь заметила, что тут нет ни одного ценного произведения? – Я уже была готова ему ответить, но он даже не дал мне шанса попытаться это сделать. – Самые ценные экземпляры стали предметом спора между Штабом рейхсляйтера Розенберга и Главным управлением имперской безопасности, которое контролировал Гиммлер. Обе организации кишели падальщиками, которые хотели воспользоваться своим положением, чтобы разбогатеть, а больше им ничего и не нужно было. Они знали, что рано или поздно война закончится, поэтому должны были обеспечить себе солидные сбережения к тому моменту, когда это произойдет. Я уверен, что этот похититель книг не только спрятал Библиотеку Еврейской общины Рима, но еще и себе забрал неплохую добычу: лучшие книги из каждой коллекции, которая проходила через его руки.

– Ох, черт.

– Что такое?

– Ты сказал «похититель книг», Олег. Придумал ему прозвище. Веришь во всю эту историю от и до.

Он сделал удивленное лицо, словно не понимал, к чему я клоню, но для меня все было совершенно очевидным. Этот библиотекарь строил воздушные замки и менял аргументы в зависимости от того, во что хотел верить. Я с подобным уже сталкивалась.

В саму по себе мысль о том, что существовал некий человек, способный спрятать самые ценные произведения из каждой библиотеки, чтобы прибрать их к рукам после войны, было не просто трудно поверить. Она еще и подразумевала тот факт, что где-то существовала легендарная тайная коллекция.

А я, разумеется, уже давно перестала верить в мифы. Погоня за несбыточными мечтами обычно приносила мне намного больше проблем, чем удовлетворения.

– Это просто нелепость, – нахмурилась я.

Олег дружелюбно на меня взглянул. Мой скептицизм не только его не разочаровал, но, казалось, даже придал ему сил, чтобы продолжать во все это верить. Должна признать, что его одержимость меня заражала. Он заставил меня вспомнить, что я и сама была когда-то страстной библиофилкой, приходившей в полный восторг от одного лишь подозрения, что я обнаружила, как мне казалось, важную зацепку. Но ход времени и суровая действительность притупили это рвение. На его месте появились спокойная осмотрительность и уверенность в том, что на самом деле все не так увлекательно. Лучше жить, крепко стоя на ногах, чем тратить время на мечты о спрятанных сокровищах.

– Нелепость, – повторила я. – Представлять себе, что существуют какие-то алчные библиотекари, которые прячут инкунабулы и первые издания, – это уже за гранью. Почти невозможно сделать так, чтобы эти книги, если они все еще существуют, так долго оставались незамеченными.

Олег уже был готов мне возразить, но отбросил первый пришедший ему в голову аргумент и, вероятно, и второй. Третий он произнес нехотя, словно просто указывал мне на объективный факт:

– Себастьян тоже так считает.

«Умный парень этот Себастьян», – подумала я.

24

Себастьян не виделся с Олегом все утро. Он решил, что тот пошел в Лимб, где обычно проводил большую часть рабочего дня, хотя было странно, что он даже не поднялся, чтобы поздороваться.

Ту девушку, Грету, он тоже не видел. Может, она была с ним?

Или отказалась от своей работы, еще не начав?

Все это не имело значения. Он согласился принять ее из вежливости, но сомневался, что она была способна взять на себя порученное ей расследование. Как он сам сказал тому типу, мистеру Сарасоле, книги деда Фритц-Брионеса могут находиться где угодно.

Тем не менее если бы кому-то и удалось их отыскать, то это, вне всяких сомнений, был бы Олег. Этот парень компенсировал отсутствие образования увлеченностью, граничившей с одержимостью. Он мог целыми днями просиживать в этом пыльном подвале, просматривая книги в поисках аннотаций, пометок или еще каких-нибудь деталей, указывавших на их происхождение. Из всех сотрудников, которые здесь работали, мало кто оставался таким инициативным и мужественным перед лицом столь неблагодарной задачи.

Себастьян все еще помнил тот день, когда впервые увидел Олега у себя в отделе. Тощий и немного стеснительный юноша ждал у двери его кабинета. В тот день Олег представился, рассыпался в похвалах, какую важную работу выполняет отдел, и заявил, что хочет стать частью его команды. Он даже не расстроился, когда Себастьян сказал, что его не могут взять в штат и единственное, что ему могут предложить, это должность волонтера.

К его радости, Олег сразу же согласился.

Себастьян рассчитывал, что через две, максимум три недели ему все наскучит и он все бросит, но с тех пор прошло уже почти два года. Олег проявил себя как бойкий и очень способный сотрудник: он впитывал информацию как губка и толково ее использовал, несмотря на все неудачи и безвыходные ситуации, которыми изобиловала его работа.

Тем не менее за этим рвением скрывалось и еще кое-что. Сам Олег подтвердил это однажды утром, проговорившись об истинной цели своего присутствия в отделе: он хотел найти какую-нибудь зацепку, чтобы отыскать местонахождение Библиотеки Еврейской общины Рима. Он совершенно случайно узнал об этой загадке и стремился ее разгадать.

И хотя его шансы на успех в подобном начинании были крайне малы, Себастьяну все равно казалось, что это неплохая мотивация. Если это поможет Олегу стать более сосредоточенным и самоотверженно браться за работу, то почему бы и нет.

Звук оповещения на компьютере отвлек Себастьяна от размышлений: ему пришло письмо на электронную почту.

Он отложил в сторону экземпляр, который изучал: старое издание «Новой Палестины», принадлежавшее некоему Луи Заксу из Хаммерштайна. Себастьян открыл приложение электронной почты и испытал неожиданный и приятный прилив оптимизма, увидев, от кого было сообщение.

От: J.Szpilman.Cia@aol.de

Кому: Sebastian.Finsterwalder@zlb.de

Дорогой Себастьян,

мои поиски дали результаты. Я нашел в Бордо человека, который был знаком с моим отцом. Он рассказал мне, что они провели какое-то время вместе в концлагере Дахау. Этому мужчине уже почти сто лет, однако он в невероятных подробностях помнит, как находился там, в заключении, вместе с другими людьми, с которыми разделил те жуткие годы.

Спасибо Вам, что навели меня на нужный след.

Сегодня днем я поеду в Берлин, чтобы навестить свою дочь. Я прибуду на вокзал в полдень и оттуда сразу же направлюсь к своему зятю. Освобожусь поздно, но если Вы не против и Вам больше нечем будет заняться, то мне хотелось бы пригласить Вас выпить пива, чтобы обо всем рассказать и поблагодарить лично.

Если у Вас вдруг получится принести «Фауста», хотя бы просто позволить мне на него взглянуть, то я был бы Вам безмерно признателен.

Обнимаю!

Дж. Шпильман

Осознав, что у него наконец-то появится возможность встретиться со Шпильманом лично, Себастьян занервничал. И все это благодаря одной книге.

Дж. Шпильман связался с Себастьяном несколько недель назад, чтобы узнать кое-что об одном из томов, который тот только что загрузил в базу данных отдела. Речь шла о слегка потрепанном экземпляре «Фауста» Гете, на первой странице которого, помимо печати Гестапо, в углу была загадочная надпись: «ШПЛМН».

Этот человек вел себя очень вежливо и высказал предположение, что эти бессмысленные буквы были монограммой фамилии его отца, которого он не знал, поскольку тот был депортирован, когда его мать была им беременна в 1941 году. Шпильману было уже больше восьмидесяти лет, и недавно пройденный им плановый медосмотр принес целый шквал плохих новостей, так что он решил провести последние месяцы жизни, пытаясь выяснить все что мог о своем отце. В своих электронных письмах он демонстрировал вежливость и интерес, которые всегда приводили Себастьяна в восторг. Этот человек бежал наперегонки со смертью, зная, что проиграет, но это не лишило его ни капли решимости, что не могло не восхищать.

Себастьян понятия не имел, принадлежал ли этот экземпляр отцу Шпильмана, но все равно приложил все усилия, чтобы найти хоть какую-нибудь зацепку, связанную с этой фамилией. Благодаря своей должности в библиотеке он имел доступ к ресурсам и базам данных, которые позволяли ему сделать это максимально быстро и эффективно. Так, он выяснил, что некий Радович Шпильман был узником Дахау в даты, которые совпадали с теми, что он искал. Он передал эту информацию Шпильману, заранее предупредив его, что все это – лишь в теории и чтобы он не питал особых иллюзий. То, что этому старику удалось найти узника концлагеря, который не только выжил, но еще и был там одновременно с его отцом и запомнил его, было чередой совпадений, которая доказывала, что упорство способно творить чудеса.

Он поспешил ответить на письмо.

От: Sebastian.Finsterwalder@zlb.de

Кому: J.Szpilman.Cia@aol.de

Дорогой друг,

как я рад, что Вам удалось набрести на этот след! Замечательно, что Вы наконец смогли найти хоть какую-то информацию, связанную с местонахождением Вашего отца. Если хотите, я могу провести дополнительное расследование и попытаться найти больше людей, которые в то время тоже были вместе с ними в Дахау.

Как долго Вы пробудете в Берлине? Я был бы очень рад выпить с Вами пива, но сегодня поздно заканчиваю. Может, Вы предпочтете встретиться завтра и вместе пообедать? Если захотите, можете приехать в библиотеку, и я покажу Вам, как мы работаем.

С уважением,

Себастьян

Отправив письмо, он понадеялся, что оно не выглядело слишком снисходительно. Он не мог не учитывать, что общается с восьмидесятилетним человеком с хрупким здоровьем. Шпильман говорил, что живет в деревне в семидесяти километрах от Берлина, что было не настолько далеко, чтобы эта поездка его утомила, но однажды он уже рассказывал, что из-за своей болезни почти не выходит из дома.

Себастьян ждал ответа, барабаня пальцами по столешнице, и этот жест не остался незамеченным его коллегой Барбарой, наблюдавшей за ним через стол.

– Хорошие новости?

– Более или менее, – ответил он. – Мужчина, который спрашивал о «Фаусте», говорит, что у него появилась новая информация. Возможно, нас ждет совпадение.

Он не чувствовал себя виноватым, что соврал коллеге. Если бы он рассказал ей, что вот уже несколько недель переписывался с этим человеком и воспринимал это дело как что-то личное, то она бы, конечно, ответила ему то, о чем они оба и так знали: что работа в отделе и так была достаточно неблагодарной, чтобы еще и поддаваться чувствам. К тому же он не просто воспользовался ресурсами библиотеки и своим положением, чтобы найти информацию, но еще и передал ее этому человеку, не дожидаясь соответствующего разрешения. Он никогда не нарушал правил, но решил, что на этот раз стоит сделать исключение. Даже если его поймают, то что случится? Серьезные проблемы, которые были у Шпильмана со здоровьем, запустили зловещий обратный отсчет, который лишь подчеркивал то, каким важным было это дело. Себастьян не боялся, что получит выговор, если ему удастся помочь этому мужчине обрести то, что он искал.

Барбара взглянула на него с недоверием, словно почувствовала, что в его рассуждениях было что-то не так, но ничего не сказала, и Себастьян порадовался, что она была столь благоразумной. Он никогда не умел врать.

В этот момент пришло письмо от Шпильмана.

От: J.Szpilman.Cia@aol.de

Кому: Sebastian.Finsterwalder@zlb.de

Себастьян,

завтра я рано утром возвращаюсь домой.

Наша встреча состоится или сегодня, или никогда!

А без шуток, если Вы заняты, то я все пойму.

Обнимаю!

У Себастьяна не было особого выбора, и он ответил, что да, он может сегодня сбежать с работы, чтобы выпить с ним пива, и просит сообщить ему, где тот хотел бы встретиться, по возможности недалеко от дома дочери, чтобы ему не пришлось слишком много ходить.

Мужчина ответил буквально через минуту.

От: J.Szpilman.Cia@aol.de

Кому: Sebastian.Finsterwalder@zlb.de

В 22:00 в баре Rotbart, улица Бемише, дом 43. Не забудь «Фауста».

Обнимаю!!!

Сообщение было лаконичным, чего и следовало ожидать от человека, который времени даром не терял. «Не забудь „Фауста“» прозвучало весьма настойчиво, а то, что мужчина вдруг перешел на «ты», вероятно, свидетельствовало о том, как он был взволнован этой встречей.

Себастьян бросил взгляд на стеллаж, стоявший у него за спиной. Именно там он и хранил тот экземпляр «Фауста». Эти книги было запрещено выносить из библиотеки, но никто не заметит, если он один раз нарушит это правило. Рабочий день Барбары закончится через пару часов, и Себастьян останется там один. Можно взять «Фауста», отнести его Шпильману, чтобы тот посмотрел, и без последствий вернуть книгу на следующее утро. Он уже объяснял старику, что по протоколу не может отдать ему эту книгу до тех пор, пока у него не будет ни малейшего сомнения в том, что она и правда принадлежала его отцу, но сейчас не было ни одной зацепки, которая бы на это указывала. Тем не менее он решил, что ничего страшного не случится, если он просто покажет ему эту книгу, которая вот так случайно, или почти случайно, положила начало его поискам истины.

Барбара опять взглянула на Себастьяна, и он осознал, что снова невольно улыбнулся. Чтобы это скрыть, он взял в руки экземпляр «Новой Палестины» и сделал вид, что продолжает работать.

25

Как только у Олега закончились аргументы, с помощью которых он пытался убедить меня в своей теории, он замолчал. Казалось, он был встревожен и смущен, что мне стали известны истинные причины, по которым он здесь находился, но в первую очередь он словно не мог смириться с тем, что я не разделяю его подозрений в самом существовании этой потерянной библиотеки.

Лимб наполнился густой, тяжелой тишиной. Из уважения к Олегу и для того, чтобы воспользоваться всеми возможностями, которыми я располагала, я посвятила несколько минут изучению отчета занимавшейся исчезновением Библиотеки Еврейской общины Рима для итальянских властей. Выводы экспертов были довольно четкими, по крайней мере, до тех пор, пока они не признали, что понятия не имеют, где может находиться утерянная коллекция. Согласно докладу, библиотека в конце концов скорее всего оказалась в Силезии. Текст намекал, что книги, вероятно, находились где-то на юге Польши, в то время как правительство страны, не заинтересованное в их возвращении, закрывало глаза на этот факт.

Надо было признать, что эта история приводила меня в восторг. Сама мысль о потерянной библиотеке, которая десятилетиями оставалась скрытой от чужих глаз, была достаточно привлекательной, чтобы пробудить во мне исследовательский инстинкт, несмотря на то, что речь шла лишь о небольшой вероятности, а предположения Олега не имели под собой абсолютно никаких оснований. К тому же не существовало даже никакого списка или каталога, в котором была бы информация о составе этой библиотеки.

И тут мне пришла в голову идея. Я обернулась к Олегу, который с угрюмым лицом погрузился в чтение толстой книги по садоводству.

– А были ли какие-то свидетели разграбления этой библиотеки?

Взглянув на меня поверх оправы очков, он словно размышлял, насколько разумным было бы мне об этом рассказать.

– Ну, были и в Риме свои герои.

– Ты о чем?

Олег подавил вздох и отложил в сторону книгу по садоводству. Думаю, что это был скорее театральный жест: он наверняка был в восторге, что имел возможность посвятить кого-то в свои изыскания.

– За день до того, как поезд, нагруженный книгами, покинул Рим, – поведал он, – секретарь синагоги, Розина Сорани, вместе с несколькими коллегами, рискуя своей жизнью, попыталась спасти самые ценные из экземпляров.

Я не могла не восхититься мужеством этой группы библиотекарей. Тот факт, что, находясь в стране, охваченной войной, посреди вражеского вторжения, эти мужчины и женщины оказались достаточно решительными, чтобы пойти на сделку с совестью и спасти библиотеку, говорил об их смелости, но в то же время это, казалось мне и весьма безрассудным поступком. Я всякое в жизни повидала, так что обладала своего рода иммунитетом к подобным мучениям. Ни одна книга, какой бы особенной она ни была, не заслуживает того, чтобы рисковать ради нее даже одной жизнью.

– Из этой группы работников, – продолжил он, – мне удалось отыскать только одну женщину. Ее зовут Филипа Диченти. Она была подростком, когда все это произошло.

– Наверное, она уже старенькая.

– Ей больше девяноста лет. Живет в доме престарелых недалеко от Рима. Я пару раз пытался с ней связаться, но безрезультатно.

– Наверное, у этой женщины есть занятия поинтереснее, чем с тобой встречаться, Олег.

– Я уверен, что человеку, который рисковал своей жизнью, чтобы спасти Библиотеку Еврейской общины, было бы интересно выяснить, что с ней стало. Она будет рада узнать, что мы не прекращаем ее поиски.

Он смотрел на меня, слегка приподняв подбородок, словно бросал мне вызов в ожидании того, что я с ним не соглашусь.

Этот жест заставил меня перенестись в тот момент, когда я сидела напротив Жозефины. Мать Фритц-Брионеса, обреченная на неподвижность и обладавшая лишь минимальными жизненными функциями, проявила невероятную заинтересованность в том, чтобы вернуть книги, когда-то принадлежавшие ее отцу. Впрочем, это не означало, что на ее месте так повел бы себя любой. Не все люди придают одинаково важное значение событиям, случившимся много лет тому назад. Возможно, эта женщина, эта Филипа Диченти, предпочла забыть о том, что произошло, и просто жить дальше, освободившись от ненависти и злобы. К тому же мне казалось несправедливым давить на эту старушку, заставляя ее обо всем вспоминать. Сколько страданий мы бы ей этим причинили?

Разумеется, Олега это, похоже, не очень волновало. Он был слишком сосредоточен на своей охоте за сокровищами, чтобы придавать значение чему-то еще.

– Вот бы съездить в Рим и поговорить с ней…

Больше он ничего не сказал, ограничившись этим многоточием, что могло означать все и ничего, одновременно перескакивая с одной мысли на другую.

– Ну, поезжай и встреться с ней, – предложила я.

– Я уже пытался, Грета, но Центральная и Земельная библиотека мне отказала. А у меня сейчас нет таких денег, чтобы позволить себе поездку в Италию.

Меня удивило, что он вообще обратился с такой просьбой к администрации библиотеки. Если у меня и оставались какие-то сомнения в том, что он полон решимости пойти на все, то сейчас они развеялись.

И тут я испытала соблазн: а что, если воспользоваться деньгами Фритц-Брионеса, чтобы поехать в Италию и встретиться с этой женщиной? Возможно, она видела или слышала что-то, что помогло бы нам набрести на след потерянной библиотеки. Кто знает, вдруг она даже назовет какую-нибудь книгу, которая поможет нам найти зацепку.

К счастью, меня быстро отпустило.

Нельзя было позволить себе ввязываться в эту авантюру. Я объяснила этот внезапный порыв своей встречей с Сарасолой и увлеченностью Олега, сумевшей взбудоражить мое подсознание. Здравый смысл пришел мне на помощь, напоминая о причинах, по которым я оказалась в этом городе. Я должна была найти хоть какую-нибудь деталь, указывающую на местонахождение библиотеки деда сеньора Фритц-Брионеса, а не гоняться за сокровищами или потерянными коллекциями.

– Удачи тебе в этом, Олег.

Я не стала дожидаться его реакции, повернувшись спиной и протискиваясь между двумя стеллажами к самому центру склада. Выбрав полку наугад, я отметила ее местоположение и приступила к подробному изучению всех книг и манускриптов, что на ней лежали, а было их немало.

У меня в голове продолжали витать мысли о тайне пропавшей библиотеки, но я заставила себя свести их к шепоту, к которому прислушаюсь лишь тогда, когда у меня не будет дел поважнее. Я уже была готова услышать доносящиеся из-за спины возмущенные возгласы, но Олег сдержал раздражение. Мысленно сказав себе, что так даже лучше, я продолжила заниматься своими делами с осторожностью исследователя, вступавшего на неизведанную территорию и не слишком понимавшего, чего следует опасаться.

Если бы я знала, что меня ждало впереди, то сбежала бы сразу.

26

Я наметила план действий, который заключался в том, чтобы не пропускать ни одной книги со стеллажа, прежде чем перейти к следующему. Я решила двигаться сверху вниз, слева направо и – вглубь.

Почти не осознавая этого, я провела там, в подвале, десять часов.

Этого времени мне хватило, чтобы изучить шесть с половиной шкафов. Я подсчитала, что с такой скоростью мне понадобится примерно два-три месяца, чтобы просмотреть все эти книги, если я буду соблюдать строгий график и отдыхать только один день в неделю и если у меня не возникнет никаких сложностей.

В любом случае, слишком долго.

Это была неблагодарная, утомительная и скучная работа, но я бы соврала, если бы сказала, что этот процесс не доставлял мне удовольствия. Мне было приятно почувствовать себя в своей стихии, посреди всех этих экземпляров, годами томившихся в Лимбе, дожидаясь своего часа.

К сожалению, тема пропавшей библиотеки так и не выходила у меня из головы. Эта тайна была достаточно притягательной, чтобы заставить меня забыть обо всем остальном и всей душой и телом посвятить себя тому, чтобы ее разгадать, и именно поэтому она вызвала у меня такой страх. Мне не хотелось чересчур увлекаться, превращаясь в неприкаянную душу, у которой нет другой цели в жизни, кроме как блуждать в поисках сокровищ, которые, если посмотреть на вещи шире, находились довольно далеко. Да и сам Олег, обреченный находиться в Лимбе, как одна из этих забытых книг, символизировал то, во что превращусь и я, если разрешу себе поддаться подобным мечтаниям.

Я не могла себе этого позволить.

Именно поэтому я сосредоточилась на том, чтобы изучить каждую книгу, которая попадется мне под руку. В некоторых из них я нашла аннотации и пометки, а еще – уже знакомую букву «J» на первой странице, но ничего, что указывало бы на библиотеку отца Жозефины. Это не заставило меня упасть духом, и я мысленно повторяла себе, что если здесь есть книги, которые принадлежали этому мужчине, то рано или поздно я их найду.

Лишь на мгновение остановившись, чтобы передохнуть, я почувствовала, что мои плечи и шея слишком устали, чтобы продолжать. Я потянулась и убедилась, что потеряла счет времени. Уже, должно быть, близился час закрытия.

Я за весь день ничего не съела, о чем напомнил мне мой желудок, неожиданно заурчав. Я предположила, что и Олег проголодался, потому что, не желая оставлять меня в одиночестве в своем святилище, он тоже отказался от обеда. Это заставило меня испытать к нему неожиданную симпатию. В конце концов, он был просто дурачком, верившим в существование пропавших сокровищ и готовым остаться без еды, лишь бы не мешать мне.

Я уже задумалась, не пригласить ли его поужинать, чтобы компенсировать причиненные неудобства, но испугалась очередного неизбежного разговора о пропавших библиотеках, который, если честно, мне совсем не хотелось поддерживать. А вот чего я действительно хотела, так это побыть в одиночестве, заказать на ресепшене отеля сэндвич и, может быть, немного поболтать с Марлой, чтобы рассказать ей о своих скудных находках.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Хотя я и заявила об этом без особых эмоций, Олег лишь с неохотой на меня взглянул и продолжил заниматься своими делами, перелистывая страницы книги, которую держал в руках. То, что он вот так меня проигнорировал, вызвало у меня ярость. Казалось, он швырнул мне в лицо свое разочарование из-за того, что ему не удалось добиться от меня более конкретных обещаний. Ну и черт с ним, сказала я себе. У меня в голове и так было слишком много всего, чтобы еще и переживать о том, какое впечатление я могла на него произвести.

Я ответила на его молчание еще большим молчанием. Возвращаясь к лифту, который должен был доставить меня к выходу, и проходя мимо Олега, я даже не взглянула на него на прощание. Я вышла из здания, сердясь на него и на себя саму за то, что все это меня так задело. Мне пришлось сдержаться, чтобы не вернуться в Лимб и не крикнуть ему в лицо, что мне плевать, что он обо мне подумает.

Выйдя во двор, я заметила, что на улице резко похолодало, так что мне пришлось застегнуть куртку и потереть руки в попытке согреть их.

Ченчо ждал меня на тротуаре напротив.

Он стоял, прислонившись к фонарю, абсолютно ничего не делая. Просто ждал покачивая зонтиком. Меня разозлило, что он даже не пытался скрыть своих намерений. Именно поэтому, вместо того, чтобы продолжить свой путь, я решила перейти улицу и встретиться с ним лицом к лицу.

Аргентинец поприветствовал меня, бодро улыбаясь, чему явно поспособствовали те несколько часов, что ему пришлось провести на улице.

– Эй, красотка. Рад тебя видеть.

– Хватит болтать.

В ответ на мою наглость он еще шире расплылся в своей акульей улыбке. Я не сводила с него глаз, чтобы показать, что я его совсем не боюсь, хотя и старалась держаться от него на некотором расстоянии.

– Скажи своему боссу, что я знаю, что он ищет.

Я думала, что мой ответ его удивит, но он обезоружил меня, смиренно и преувеличенно пожав плечами, одновременно прижимая к плечу зонт, словно ружье.

– Так вперед и с песней, красотка. Мы в тебя верим. – Он указал на меня своим зонтиком-ружьем. – Ты ведь знаешь, что к чему.

Я задумалась, правда ли он надеется, что этот комплимент заставит меня проникнуться к нему истинной благодарностью и пасть ниц.

– А я вам скажу, что вы можете пойти на хер, – парировала я.

Я торопливо удалилась, впрочем, не достаточно быстро, чтобы не услышать взрыв хохота, которым аргентинец отреагировал на то, как вывел меня из себя. В тот момент мне больше всего на свете хотелось иметь немного свободного времени и бейсбольную биту, с помощью которой я бы отправила его зубы в путешествие на другую сторону улицы.

Если бы я знала, что произойдет дальше, то не просто ушла бы от него. Я еще и вернулась бы в Испанию и всеми силами постаралась бы забыть об этом проклятом задании.

Но я этого не сделала, и теперь мне придется с этим жить.

27

Вернувшись в отель, я заказала в рум-сервисе гамбургер и картофель фри, а потом позвонила Марле, чтобы рассказать ей о том, что выяснила.

Неосознанно, а может быть, почти неосознанно, я лишь мельком затронула тему книг, которые поручил мне найти сеньор Фритц-Брионес, и сосредоточилась на таинственном исчезновении Библиотеки Еврейской общины Рима. Еще я рассказала ей о людях, которых Олег подозревал в сокрытии этой роскошной коллекции, о возможной свидетельнице, которая, по его словам, чахла в доме престарелых недалеко от Рима, о его одержимости этим делом…

Сестра ни разу меня не перебила, что было для нее весьма необычным. Я одновременно закончила свой рассказ и доела ужин. Облизав пальцы, я выждала несколько секунд, пока она наконец не решилась заговорить.

– Ты хочешь попросить меня, чтобы я провела расследование, или мне придется самой это сделать?

Ее вопрос был вполне логичным. Я не могла отрицать, что мне было интересно узнать, что же случилось с той библиотекой.

– Не нужно ничего делать, Марла.

Это прозвучало не так убедительно, как мне хотелось. Услышав в трубке щелчок зажигалки и тихий звук первой затяжки, я поняла, что моя сестра о чем-то догадывалась, но не решилась спросить ее, о чем именно шла речь.

– Ты думаешь, ее могут найти? – Она спросила это как бы невзначай, словно этот вопрос не имел ни малейшего отношения к делу, но этого оказалось достаточно, чтобы смягчить удар. – Возможно, через несколько месяцев, – продолжила она, – мы узнаем о том, что Сарасола нашел Библиотеку Еврейской общины Рима в подвале какого-нибудь дворца под Москвой или на чердаке в Мюнхене. Или что Олег наткнулся в хранилище Центральной и Земельной библиотеки на собрание рукописей из этой коллекции, спрятанное под корешком одной из энциклопедий.

– Вряд ли что-нибудь подобное произойдет, – возразила я.

– Сестренка, речь ведь о Сарасоле. О чертовом Карлосе Сарасоле. Том самом мужике, который разыскал инкунабулу, спрятанную в органной трубе какого-то шотландского аббатства, а в прошлом году нашел рукопись Исаака Ньютона в библиотеке на Корсике и потерянный манускрипт сына Христофора Колумба – в Копенгагене. И я даю руку на отсечение, что он и сейчас это сделает, Грета.

Марла редко с такой решимостью что-то отстаивала. Обычно она держалась спокойно, просто находя для меня необходимую информацию, но не слишком вмешиваясь в мои дела. Исчезновение этой библиотеки в таких странных обстоятельствах, вне всяких сомнений, взволновало ее больше, чем я ожидала.

И, разумеется, в этот момент я сказала ей, что мы не будем в этом участвовать. Словно поверила, что она на это согласится.

– Сарасола найдет Библиотеку Еврейской общины Рима, – настаивала она. – А мы с тобой прочитаем об этом в колонке новостей в газете и подумаем – а какого черта мы вообще не стали этого делать?

Я представила себе, какой резонанс вызовет эта новость. Сарасола получит шквал похвалы со стороны общественности и лишь укрепится в своем статусе звезды, а мы с Марлой останемся с носом, опустошенные тем, что упустили такую возможность.

– У Сарасолы есть средства, – напомнила я ей. – А мы с тобой – просто две жалкие библиофилки, которые едва дотягивают до конца месяца. Что мы можем сделать?

– Это хороший вопрос. Если бы мы действительно захотели разыскать эту библиотеку, то как бы мы это сделали?

Я глубоким вздохом выразила нетерпение, после чего, почти неосознанно, начала обдумывать, какие у нас были варианты. Как бы мы это сделали? Как нам добиться того, чтобы заполучить эту библиотеку быстрее, чем Сарасола?

– Я бы поручила тебе поиски списка Исайи Зонне, – сказала я. – Сомневаюсь, что даже ты смогла бы найти его в интернете, но, может, тебе удалось бы отыскать кого-нибудь, кто знает его содержание.

– Хорошая идея. А еще что?

– Ну, если бы ты нашла этот список, то мы могли бы изучить связанные с ним покупки книг, сделанные за последние годы.

– Или за последний год, – перебила меня Марла. – Ведь именно тогда Сарасола заинтересовался этой темой.

Это имело смысл. Было, по меньшей мере, любопытно, что этот библиофил решил заняться поисками библиотеки именно в то время. Возможно, тогда до него дошли какие-то слухи или к нему в руки попал какой-то экземпляр, проливавший свет на то, где могла находиться эта коллекция.

– Думаю, что сейчас мы вряд ли можем сделать что-то еще.

– А Олег ничего не рассказал о свидетельнице? Было бы неплохо съездить в Рим и пообщаться с ней.

– Еще бы. Могу попросить Сарасолу, чтобы он мне билет купил, – пошутила я.

– К черту этого Сарасолу. Если он оплатит поездку, то в конце концов тебе придется разделить с ним славу.

Марла буквально кипела от злости, и я поняла, что она воспринимала все это гораздо серьезнее, чем мне раньше казалось. Она не только строила предположения, но и готовила почву для того, чтобы с головой погрузиться в поиски пропавшей библиотеки.

– У тебя ведь есть деньги Фритц-Брионеса, – добавила она. – Воспользуйся ими для чего-нибудь, кроме оплаты отеля. Возьмешь билет до Рима, расспросишь эту женщину и вернешься в Берлин на следующий день.

– Я не могу этого сделать, Марла. Этот мужик мне платит за то, чтобы я нашла коллекцию его деда, а не за поиски потерянных библиотек.

– Он ведь сам тебе сказал, чтобы ты не ограничивала себя в тратах, разве не так? И в каком-то смысле ты занимаешься расследованием, которое может вывести тебя на эту коллекцию. Может, Олег прав и тот, кто украл эту библиотеку, заполучил и другие книги.

Она казалась взволнованной, но больше всего меня беспокоило, что ее азарт начал передаваться и мне. Взглянув на это дело с новой точки зрения, я осознала, насколько мне хотелось в нем продвинуться. Библиотека Еврейской общины где-то скрывалась в ожидании, что ее обнаружат.

– Я здесь для того, чтобы найти коллекцию деда Фритц-Брионеса, – повторила я.

Мое возражение прозвучало неубедительно, как какая-то формальность. Марла и бровью не повела.

– Ну и ищи. Что тебе мешает? Неужели нельзя заниматься двумя делами одновременно?

– Это безумие.

Я уже потеряла счет тому, сколько раз повторяла эту фразу за последние несколько дней. Марла вежливо промолчала, несколько секунд не произнося ни слова.

– Ну, так с чего мне начать?

Первым ответом, который пришел мне в голову, было сказать ей, чтобы она бросила эти глупости. Что мы не можем терять время, гоняясь за несбыточными мечтами. Впрочем, сейчас мы слишком увлеклись, чтобы довольствоваться малым.

– Ты просто ужасна, – проговорила я.

В ответ на мой комплимент сестра расхохоталась, и смех ее, наполнив трубку, заставил меня убрать телефон от уха.

– Я закину удочки и посмотрю, что получится разузнать, сестричка. Сообщу тебе, если что-нибудь найду.

Я оценила, что Марла не стала ждать, пока я недвусмысленно ее об этом попрошу. Поскольку она взяла инициативу на себя, то складывалось впечатление, что все это было ее идеей, и, что самое главное, это вынуждало меня к ней присоединиться, о чем она сама и поспешила мне напомнить.

– А ты, Грета, поедешь в Италию, чтобы встретиться с той женщиной.

Она произнесла это так, словно речь шла об объективном факте, об утверждении, не допускавшем ни малейших возражений. Мысленно пробежавшись по списку причин, по которым эта поездка была абсолютно бессмысленной, я решила озвучить одну из них, показавшуюся мне наиболее логичной:

– Я не говорю по-итальянски.

Это и правда было подводным камнем. Я не знала, будет ли старушка, с которой я намеревалась пообщаться, говорить по-испански или по-английски. Если я все-таки поеду в Рим, то мне придется прибегнуть к услугам переводчика, который помог бы мне ее расспросить.

– Хватит гнать, Грета. Это же итальянский, а не финский. Он больше похож на испанский, чем мы с тобой, а это о чем-то, да говорит.

28

Была уже полночь, когда Себастьян вышел из бара Rotbart.

Он был совершенно разочарован. Господин Шпильман не явился на встречу, что показалось ему абсолютно неслыханным, учитывая настойчивость и нетерпение, которые старик буквально излучал в каждом своем письме. И вот он застрял здесь, в Нойкельне, посреди ночи, с двумя «Пауланерами» внутри и четким ощущением, что его одурачили.

Самым странным было то, что ему не удавалось злиться. Он подумал, что через несколько часов получит сообщение, в котором Шпильман попросит у него прощения и назовет максимально логичную причину, по которой не смог прийти. У человека его возраста и с таким слабым здоровьем могла возникнуть тысяча причин, которые помешали бы ему выполнить свое обещание. Конечно, у него была и тысяча разных способов об этом предупредить, подумал Себастьян, но решил не придавать этому слишком большого значения.

Полный решимости оставить эту неудачу позади, Себастьян задумался, на каких видах транспорта можно было бы добраться домой. Воздух вокруг был настолько влажным, что, казалось, налипал на щеки. Себастьян прикинул, где находится ближайшая станция метро, и ускорил шаг, чтобы не попасть в неприятности.

Нойкельн выглядел пустынным. Еще несколько лет назад Себастьян не осмелился бы бродить по его улицам в столь поздний час. Но, к счастью, худшие времена района давно остались позади, и из одного из самых опасных и проблемных в Берлине он превратился в один из самых живописных. Полный вегетарианских ресторанов, хумус-баров и необычных заведений, манивших своей жизнерадостной и экстравагантной атмосферой, он стал настоящей меккой миллениалов. Именно поэтому Себастьян без колебаний свернул в переулок, чтобы сократить путь до станции Херманнштрассе.

В тот момент он даже не подозревал, что его кое-кто преследовал.

29

Стратос шел в нескольких метрах от Себастьяна, чтобы убедиться, что тот не замечает его присутствия. К счастью, ночь была холодной и ветреной, поэтому у него был достаточно убедительный повод, чтобы закутать лицо, не вызывая подозрений. Он чувствовал себя уверенно. Люди редко подозревают, что их кто-то преследует, особенно в тех случаях, когда не думают, что сделали что-то, чем это преследование можно было бы оправдать.

Увидев, как Себастьян сворачивает в переулок, Стратос понял, что его час настал. Перейдя на бег, он помчался за ним. Он не потрудился ступать помягче, поэтому звук его шагов, усилившийся из-за ночной тишины, заставил его жертву оборачиваться. Однако Стратос не дал мужчине шанса на большее.

Он вонзил лезвие кинжала ему в спину, на уровне почек. Этот молниеносный удар пронзил внутренности, мышцы и сухожилия с изяществом грузового поезда. Себастьян выдохнул со звуком «ах», и его голос растворился в ночи. Он умер еще до того, как упал на землю.

Стратос не стал бы тем, кем стал, если бы не вел себя осторожно. Именно поэтому, снова достав нож, он еще несколько раз воткнул его в бок и грудь этого мужчины, чтобы убедиться, что тот чудесным образом не выжил. Довольный результатом, он вытер клинок о куртку библиотекаря и взглянул на него при свете немногочисленных уличных фонарей, чтобы удостовериться, что там не осталось следов крови.

На двадцатисантиметровом лезвии поблескивал девиз «Meine Ehre heißt Treue», означавший «Моя честь – это верность» и символизировавший его убеждения. Маленькая свастика на рукоятке, окруженная лавровым венком и опиравшаяся на имперского орла, отбрасывала серебристые полосы в темноте.

Этот кинжал СС был реликвией. Национал-социалистическая партия вручала подобные всем членам Охранных отрядов. Иметь такой клинок было знаком отличия, а еще – верности. Их перестали выпускать в 1942 году, и хотя на рынке антиквариата и присутствовало множество копий и качественно выполненных подделок, за оригиналами, подобными этому, гонялись коллекционеры. Стратос всегда держал свой кинжал наточенным и готовым к работе. Он много раз задавался вопросом, сколько жизней унесло это оружие до того, как попасть к нему в руки, и хотя и не мог этого узнать, понимал, что клинок ни разу его не подвел. Он ему еще понадобится. Работа далека от завершения.

Отдаленный звук сирены выдернул его из размышлений. Спрятав кинжал, он схватил рюкзак Себастьяна и торопливо его обыскал. Обнаружив там «Фауста», он, не утруждая себя тем, чтобы осмотреть книгу, забрал ее. У него еще будет время этим заняться. Высыпав на землю содержимое рюкзака, он взял бумажник библиотекаря. Внутри не было ничего, кроме пары десятиевровых купюр, но он забрал и их. Идея заключалась в том, чтобы инсценировать нападение с ограблением: случайное преступление, в котором его точно не заподозрили бы. По крайней мере, в первое время.

После этого он исчез так же быстро, как и появился, и его тень слилась с густой темнотой, окутавшей Берлин.

30

Из-за дыма я почти ничего не вижу. Он напоминает плотный непроницаемый занавес, который кто-то натянул вокруг меня, заставляя очертания мебели сливаться в путаницу из серых и черных оттенков. Я чувствую, как щиплет мои глаза, а легкие горят от тех дополнительных усилий, которые я прилагаю, чтобы дышать в этом аду.

Жар невозможно вынести. Мне хочется закричать, но дым царапает мне горло, не позволяя забыть, что я нахожусь в его власти. Я кашляю, содрогаюсь в конвульсиях, изрыгаю то немногое, что было у меня в желудке, и дотрагиваюсь до чего-то раскаленного. Ожог напоминает мне укус дикого животного, которое пытается прогнать меня со своей территории, и я реагирую так же, как отреагировал бы на моем месте и любой другой: отпрыгиваю назад, схватившись за обожженную руку, и издаю крик, от которого дым, вернувшийся ко мне в легкие, окрашивает их в темные оттенки.

И тут я различаю две вещи.

Первая – это дверь. Она совсем рядом со мной, всего в нескольких метрах. Я чувствую себя как человек, потерпевший кораблекрушение и увидевший посреди моря доску, которая может стать его спасением.

Вторая – оранжевое свечение, указывающее на место, где находится пламя, и к которому я ни в коем случае не должна приближаться.

Прямо между мной и дверью.

Новый приступ кашля заставляет меня согнуться пополам. Я взвешиваю варианты, которых у меня не так уж много. Дверь – единственный выход. Если я сейчас не потороплюсь, то меня придется выносить отсюда вперед ногами.

Мое горло горит, глаза залиты слезами, а пот покрывает каждый миллиметр моего тела, но я бросаюсь к двери, не задумываясь о том, что делаю, и не пытаясь понять, зачем я здесь, в окружении огня и опустошения.

Языки пламени меня ждут. Как только я приближаюсь к ним, то они летят мне навстречу и обволакивают, словно саван, забирая то, что им принадлежит.

Боль.

Огонь и боль.

31

Я проснулась в ужасе, вспотев и запыхавшись так, словно только что пробежала стометровку. В еще большее недоумение меня ввел тот факт, что я не узнала собственную комнату. Резко вскочив и оглядевшись по сторонам, я попыталась понять, что находится вокруг. Понемногу события начали вставать на свои места, одно за другим, неизбежно, как падающие костяшки домино, и реальность наконец одержала верх. Я вспомнила, что нахожусь в Берлине, во вполне приличного вида гостиничном номере, а не дома. Мне просто приснился кошмар, вот и все.

Огонь не снился мне уже несколько лет.

Какое-то время это был повторяющийся кошмар. Дошло даже до того, что я отказывалась спать, боясь, что пламя и дым возникнут снова и обожгут мне тело. Тем не менее однажды все просто прекратилось. Мне перестал сниться этот жуткий сон. Наверное, это было бы прекрасным моментом, чтобы посетить психотерапевта и спросить его, какого черта мне так долго, ночь за ночью, снился этот проклятый повторяющийся кошмар, но меньше всего на свете мне хотелось сдерживать смех, пока мозгоправ будет пытаться интерпретировать, что именно хочет заставить меня понять мое подсознание. К тому же когда проблема исчезла, то я уже не видела особого смысла, чтобы зацикливаться на ней.

Возможно, мне не стоило так легкомысленно отказываться от идеи обратиться к профессионалу. Кошмар вернулся, и он был таким же жутким, каким я его помнила, а может, и хуже. Что же изменилось? Может, в последние несколько дней произошло что-то, что выбило меня из колеи сильнее, чем я ожидала?

Ответ на этот вопрос сразу же пришел мне в голову.

Я находилась в чужом городе; я снова вернулась к работе, которая была мне интересна, после нескольких месяцев на мели; появившись из ниоткуда, Карлос Сарасола послал по моим следам своего приспешника; и, наконец, я неожиданно услышала эту легенду о потерянных библиотеках, нацистах и похитителях книг, которую Олег с таким пылом мне рассказывал.

Судя по всему, соединившись наихудшим образом, все эти элементы и вывели меня из равновесия. Этот кошмар был не чем иным, как реакцией моего подсознания, загруженного проблемами, которые начали наваливаться на меня со всех сторон.

Через какое-то время, пока мой пульс приходил в норму, а сон постепенно отступал, я поняла, что у меня есть дела поважнее, чем сидеть здесь, прокручивая в голове то, что не имело никакого отношения к реальности. Пришло время встать и приступить к работе. На часах было семь утра, так что Олег, наверное, уже давно был в библиотеке.

Резко вскочив, я бросилась в ванную, надеясь, что хороший душ поможет мне избавиться от остатков страха и пота.

– Я собираюсь в Италию, – заявила я.

Олегу понадобилось несколько секунд, чтобы оторвать взгляд от страницы, на которую он смотрел. Я обнаружила его в Лимбе за изучением потрепанного экземпляра на английском «Чудесного путешествия Нильса с дикими гусями» Сельмы Лагерлеф. Судя по тому, как Олег поморщил лоб, я предположила, что он уловил смысл сказанного. Перед тем как ответить, он поднес руку к своим громоздким очкам и поправил их на переносице.

– Тебя любой бы понял, Грета.

Я бы предпочла, чтобы он меня оскорбил. Чтобы на повышенных тонах спросил меня, что я вообще творю и что, черт возьми, о себе возомнила. А этот беззубый ответ поднял у меня в груди волну ярости, которую я попыталась сдержать, чтобы она не пошла дальше.

– А что такого произошло, что ты передумала? – поинтересовался он.

– Вчера вечером я разговаривала со своей сестрой. Она заставила меня взглянуть на вещи шире, и я поняла, что ничего не потеряю, если еще немножко порасследую.

Даже я заметила, что он пытался преуменьшить важность этого путешествия, что в любом случае казалось мне абсурдным, ведь поехать в Рим, чтобы расспросить возможную свидетельницу нацистского грабежа, – это не какой-то пустяк. Олег это понимал, поэтому приложил видимое усилие, чтобы не смотреть в мою сторону.

– Ты не мог бы дать мне адрес этой женщины? – спросила я.

Олег ответил не сразу. Сначала он отложил в сторону книгу о приключениях Нильса Хольгерссона и откашлялся.

– Я долго над этим работал, Грета.

«Это» вполне могло означать реорганизацию библиотеки, маркировку украденных книг или поиски Библиотеки Еврейской общины. Он произнес это резким тоном, которого я раньше от него не слышала, но без труда поняла. Доверие, которое он мне оказал, только что пошатнулось после того, как возникла вероятность моей поездки в Рим, чтобы расспросить эту возможную свидетельницу, не заручившись его одобрением. Мы оба понимали, что это нечестно. Олег нашел эту женщину гораздо раньше, чем я вообще узнала о существовании в Центральной и Земельной Библиотеке Берлина отдела, занимавшегося возвращением книг, украденных нацистами. Если он и не мог поехать, чтобы ее расспросить, то не потому, что ему это было не интересно: у него просто не было денег, чтобы оплатить себе командировку в Рим.

И вот из ниоткуда появляюсь я, такая сложная в общении и недоверчивая, и, ступив на его территорию, пытаюсь отнять у него эту свидетельницу. У него было полное право послать меня к черту, и мне почти захотелось, чтобы он это сделал.

– Я расскажу тебе все, что выясню, – оправдывалась я.

Олег не сдвинулся с места. Он сидел, плотно сжав губы, чтобы не показывать, о чем на самом деле думал. Например, о том, что мне нечего делать в Италии. Что именно он должен был туда поехать, чтобы расспросить эту свидетельницу. Что если бы он знал, что подобное произойдет, то не стал бы делиться этой информацией.

– В таком случае, у меня не остается других вариантов, кроме как довериться тебе.

В его голосе прозвучала нотка фатализма, словно это был худший из вариантов развития событий, который он мог себе представить.

У меня возникло искушение предложить ему поехать со мной, но я знала, что это не имело абсолютно никакого смысла. Я не могла тратить деньги Фритц-Брионеса на то, чтобы оплатить этому парню перелет и ночь в гостинице. Честно говоря, я сомневалась даже в том, законно ли оплачивать ими собственную поездку. Как я, черт возьми, объясню эти траты Терезе Солана?

– Олег, ну блин.

В этот момент наш разговор прервал раздавшийся в библиотеке рингтон телефона, что избавило меня от необходимости придумывать новые оправдания, казавшиеся мне столь же неуместными, сколь и неизбежными. Олег достал мобильник из сумки с Тинтином, сдержал вздох и ответил на звонок.

– Алло.

Я заметила, как постепенно меняется его лицо. Оно начало подергиваться, нижняя губа слегка задрожала, а щеки побледнели. Поднявшись, он поднес ладонь к губам, чтобы сдержать всплеск эмоций, готовый его переполнить.

– Как это произошло? – спросил он.

Олег выслушал ответ, длившийся несколько минут. Закончив разговор, он ошеломленно уставился на телефон, лежавший у него в ладони, словно это могло помочь ему лучше понять, что происходит. Когда он поднял взгляд, глаза его так блестели, что, казалось, готовы были разлететься на тысячу осколков. Свое смятение он выразил одним-единственным словом: именем собственным, которое сказало обо всем, при этом ничего не значив.

– Себастьян.

III. Рим

Кто возьмет эту книгу, исчезнет с глаз Христа.

Кто украдет эту книгу, того пусть убьют,

как проклятого.

Кто попытается украсть этот том,

пусть ему выколют глаза, выколют глаза!

Манускрипт, Библиотека Ватикана, XIII век

32

Я была когда-то знакома с парнем по имени Рамирес Сантистебан. Он жил в Орталесе, в домике, где хранил роскошную коллекцию кулинарных книг. Они были его страстью, несмотря на то, что он каждому встречному хвастался, что никогда в жизни не притрагивался к сковородке.

Коллекция Сантистебана насчитывала около трех тысяч томов, и некоторые из них имели многовековую историю. Любой экземпляр, попадавший в руки этому типу, заставлял его терять голову. Единственным его условием было, что это должны были быть не сборники рецептов, а книги, посвященные самому процессу готовки или какой-нибудь связанной с ней темой.

Когда мы познакомились, я нуждалась в помощи. Тогда я только приобрела трактат XV века под названием «Искусство разделки» авторства Энрике де Вильены, посвященный мастерству работы с ножом. Это был прекрасный экземпляр в ярком кожаном переплете бутылочного цвета, сохранивший все свои иллюстрации. Я нашла этот том на блошином рынке под грудой старых книг и купила его за бесценок.

Впрочем, у этой книги был один недостаток: в ней отсутствовали титульная страница и колофон, другими словами, первая и последняя страницы. Скорее всего, экземпляр в какой-то момент был поврежден, впрочем, нельзя было исключать и того, что переплетчик схалтурил и просто засунул их внутрь обложки.

Сантистебан мог оставить все как есть. «Искусство разделки» было прекрасным дополнением к его библиотеке, к тому же он приобрел его по очень хорошей цене. Однако сомнение, которое закралось ему в голову, не позволило ему этого сделать. Именно поэтому он и обратился ко мне: захотел, чтобы я помогла ему найти какого-нибудь эксперта, который распотрошил бы эту книгу и проверил, не находятся ли под обложкой, как он полагал, первая и последняя страницы.

Речь шла об очень деликатном процессе. Не так уж просто сохранить целостность такого старого экземпляра, если подвергнуть его подобным манипуляциям. Я посоветовала ему этого не делать, и то же самое сказал один надежный переплетчик, к которому я обратилась, но Сантистебан был непреклонен: как только в нем зародилось любопытство, ему нужно было любой ценой узнать правду.

Я вспомнила эту историю, чтобы показать, почему вопреки здравому смыслу я решила потащить свою задницу в Рим, следуя за подозрениями, которые, какими бы слабыми они ни были, не позволяли мне оставить все как есть.

Как и в случае Сантистебана, стоило лишь тени сомнения появиться во мне, как я уже была неспособна ее игнорировать, несмотря на то, что, скорее всего, эта поездка ни к чему меня не приведет.

Кстати, в случае с «Искусством разделки» переплетчик надрезал книгу с точностью до миллиметра. Сантистебан переживал процесс так, словно оперировали его родственника: выкуривал одну сигарету за другой, не в силах устоять на месте и снова и снова задаваясь вопросом, правильное ли решение он принял. Процедура прошла успешно, и, сняв обложку, переплетчик и правда обнаружил, что титульный лист и колофон находились внутри.

И не только они.

На первой странице был еще и автограф автора. Книга была посвящена Хуану II, сыну монарха Энрике III. Судя по дате, автор подписал ее, когда тот был еще совсем малышом.

Найти экземпляр XV века, подписанный автором, само по себе необычно, но чтобы он еще и был посвящен монарху – особенная редкость. Энрике де Вильена был весьма влиятельным человеком, так что можно было предположить, что эта книга долгое время хранилась в королевских библиотеках.

Тогда я обратилась к нескольким историкам и к своему источнику в Национальной библиотеке. Благодаря им я узнала, что несколько книг были украдены из личной библиотеки Хуана II еще при его жизни, предположительно, кем-то из его слуг. Одним из похищенных томов как раз был подписанный автором экземпляр «Искусства разделки». Скорее всего, этот кожаный переплет должен был скрыть это посвящение, которое могло выдать происхождение книги.

Последующая экспертиза подтвердила, что книга, найденная на пыльной полке, вне всяких сомнений, была той, что пропала из библиотеки монарха, о чем мы бы никогда не узнали, если бы не решились снять переплет. В данном случае смелость этого библиофила позволила ему явить миру ценную реликвию. Насколько мне стало известно, Сантистебан заключил соглашение с Национальной библиотекой, чтобы после его смерти «Искусство разделки» и другие раритеты из его коллекции перешли в ее собственность. Я не была в курсе, на каких денежных условиях была заключена эта сделка, но можно было предположить, что она оказалась достаточно выгодной для обеих сторон.

Как и Сантистебан в свое время, я очень нервничала и чувствовала себя перевозбужденной, впрочем, по совсем иным причинам.

Мы приземлились в Риме около полудня. В аэропорту было очень многолюдно, что стало очередным неудобством после прямого двухчасового перелета из Берлина, который, однако, оказался для меня самым недорогим способом добраться до столицы Италии.

Олег шел рядом со мной.

Он оглядывался по сторонам, со своей неизменной сумкой с Тинтином на плече и растерянным выражением лица, словно не верил, что все это действительно происходило.

Мне, если честно, и самой было трудно в это поверить.

Когда мы вышли из здания аэропорта, библиотекарь поспешил вперед, чтобы заказать такси на итальянском. Я заметила, что он поглядывает на меня краем глаза, возможно, чтобы убедиться, что я его слышу. После недолгих переговоров он жестом пригласил меня подойти:

– Я договорился о поездке в отель по хорошей цене.

Полагаю, таким образом он пытался оправдать свое присутствие здесь, чтобы у меня не осталось ни тени сомнения в том, что он не врал, когда говорил, что свободно говорит по-итальянски и окажется мне очень полезен во время разговора с Филипой Диченти.

Олег попытался изобразить улыбку, но у него ничего не вышло. Он не мог скрыть грусть, которая буквально витала вокруг него. На самом деле это стало самой длинной фразой, которую он произнес с тех пор, как мы покинули Берлин. Именно поэтому я не стала возражать или спрашивать его, о какой цене он договорился, а просто дала добро и села с ним на заднее сиденье такси.

Несвоевременная весть о смерти Себастьяна повисла в воздухе между нами, и ее было невозможно игнорировать. Похоже, его зарезали посреди ночи во время прогулки. Насколько нам было известно, следователи предполагали, что речь шла о грабеже с применением насилия.

Полицейские, которым поручили это дело, допросили Олега. Они хотели знать, могло ли что-то, связанное с работой Себастьяна, привести к его встрече с убийцей. Тот подтвердил то, о чем они и так догадывались: вряд ли работа, которой они занимались в Центральной и Земельной Библиотеке, могла привести к конфликту с кем-либо.

После всего этого вопрос, стоит ли Олегу сопровождать меня в Рим, уже не стоял. Смерть Себастьяна перевернула все с ног на голову. Я поймала себя на мысли, что его присутствие рядом не только мне не помешает, но даже окажется полезным.

Интересно, я и правда в нем нуждалась или просто пожалела его? Я подозревала, каким был настоящий ответ на этот вопрос. Обычно я не поддавалась подобным порывам, но, увидев, как сильно он был подавлен смертью друга, просто не смогла полететь в Рим без него.

Вот поэтому я и оказалась там, рядом с этим долговязым библиотекарем, прижимавшим к груди сумку с Тинтином – свой единственный багаж. Я тоже мало что с собой взяла, потому что была уверена, что на следующий день мы уже вернемся. Вне зависимости от того, даст ли наше расследование плоды, нам вряд ли понадобится что-то еще.

Если бы я знала, куда приведет нас эта поездка, то обдумала бы все варианты.

К моему удивлению, в компании Олега я совершенно не испытывала неудобства. Это казалось абсолютно невероятным, потому что мое природное недоверие к окружающим сделало меня замкнутым и необщительным человеком, и я привыкла с подозрением относиться ко всем, кроме себя самой и своей сестры. То, что я позволила этому парню полететь со мной, уже само по себе было из ряда вон, но помимо этого его присутствие не воспринималось как что-то раздражающее или неудобное, что-то, чего хочется избежать.

В то же время нельзя было сказать, что я испытывала к нему симпатию или какое-то особенное уважение. Мне вообще очень сложно что-то к кому-то почувствовать. Максимум, на что я способна, – это нечто вроде товарищеских чувств, которые не предполагают лишних сантиментов, но даже в таких случаях я оставляю за собой право разорвать отношения в любой момент, без драм и скандалов.

Очевидно, что никакого сексуального влечения, которое я могла бы испытывать к Олегу, тоже не было. Оно отсутствовало настолько, что я даже подумывала забронировать номер на двоих, чтобы немного сэкономить, впрочем, потом решила, что это было бы слишком.

Нам потребовалось около сорока минут, чтобы добраться до отеля Villa Glori. Жилье оказалось аскетичным и практичным, чего мы и хотели. Оставив вещи в комнате, я приняла душ и вернулась в вестибюль, чтобы дождаться там Олега. Библиотекарь не слишком спешил, и мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не подняться к нему в номер и не начать барабанить в дверь, чтобы он поторопился.

Он спустился только через полчаса. К тому моменту я уже пришла в ярость, но, решив потребовать у Олега объяснений, вдруг заметила, каким грустным и еще более бледным, чем раньше, было его лицо.

– Что случилось?

Он с недоумением на меня взглянул, словно забыл и обо мне, и о том, где находился.

– Мне звонила Барбара, из Центральной и Земельной Библиотеки. Полиция приезжала. Они хотят еще раз со мной поговорить. – Олег говорил бесстрастно, безэмоционально. Казалось, он просто читал какой-то текст, написанный худшим писателем в мире. – Я ей сказал, что нахожусь в командировке. И что вернусь через несколько дней.

Мне показалось, что на этом он решил прервать свой рассказ. Я пристально на него посмотрела, давая ему понять, что мне этого недостаточно, и в ответ он издал сопение, напоминавшее резкий поворот руля. – Они кое-что обнаружили, Грета. Похоже, в ту ночь, когда Себастьян погиб, он договорился о встрече с одним человеком, заинтересованным в том, чтобы забрать одну из книг, с которыми мы работали. – Эта информация обрушилась на мою голову, словно бомба мощностью в десять тысяч мегатонн. Олег не стал дожидаться, пока я приду в себя, и продолжил: – Себастьян несколько недель переписывался с неким Дж. Шпильманом. Тот утверждал, что является сыном владельца этого экземпляра. В тот вечер они договорились вместе чего-нибудь выпить и обсудить этот вопрос.

– То есть ты хочешь мне сказать, что Себастьян пошел выпить пива с каким-то типом, утверждавшим, что эта книга принадлежит ему?

– Это кажется не слишком логичным, – кивнул Олег. – Существует определенный протокол. Обычно, если кто-то узнает какую-либо из книг, с которыми мы работаем, то мы, чтобы точно знать, что не совершаем ошибку, проводим расследование: нужно убедиться, что этот человек – и правда тот, за кого себя выдает, и что это произведение действительно принадлежало кому-то из его родственников. Мы никогда не вернем экземпляр, если не будем на сто процентов уверены, что отдаем его правильному человеку. Библиотека не заинтересована, чтобы мы оказались втянуты в скандал или чтобы на нее подали в суд какие-нибудь разъяренные наследники. – Он решительно помотал головой, словно не мог в это поверить. – Не может ведь быть такого, чтобы Себастьян встретился с этим типом за спинами у администрации и у собственных коллег.

– Но зачем ему это делать?

– Барбара мне ничего особенно не рассказала, но, судя по всему, он в каком-то смысле подружился с этим мужчиной. Они часто обменивались электронными письмами. Себастьян помог ему найти людей, которые были знакомы с его отцом, и восстановить часть его прошлого.

Вероятность того, что Себастьян Финстервальдер добровольно оказался рядом со своим убийцей, была не так уж мала. Возможно, этот тип выдал себя за того, кем не являлся, чтобы втереться в доверие к главе отдела. Конечно, речь могла идти и о совершенно случайном событии, которое не имело никакого отношения к этому делу.

– А что это была за книга?

– «Фауст» Гете. Издание 1910 года. Судя по всему, Шпильман написал Себастьяну, проявив интерес к книге, в тот самый день, когда мы загрузили ее в базу данных.

– А где сейчас эта книга?

Ответ на этот вопрос был мне известен еще до того, как Олег отрицательно покачал головой, и я все равно не хотела в это верить. Мир ведь не настолько жесток. По крайней мере, не должен таким быть.

– Она исчезла, Грета. Должна была быть у него в кабинете, но полиция ее не нашла. Они подозревают, что Себастьян вынес ее из библиотеки, потому что Шпильман напрямую попросил его принести ее на их встречу.

Если «Фауста» не было ни в библиотеке, ни среди вещей, которые Себастьян имел при себе, когда погиб, то особенных сомнений о местонахождении книги уже не оставалось, что, впрочем, казалось бессмысленным. Уличный грабитель мог убить Себастьяна, например, чтобы отобрать у него бумажник или мобильный телефон, но то, что он еще и забрал у него старую, невзрачную книгу, было полным бредом.

Единственная возможная разгадка этой тайны была настолько нелепой, что мне было сложно воспринимать ее всерьез: «Фауст» и стал мотивом убийства.

Я продолжила размышлять, пытаясь найти в этом хоть какую-то логику. То, что книга стала причиной чьей-то смерти, звучало как абсурд. Мне на ум сразу пришли романы вроде «Клуба Дюма» или «Имени розы», в которых книги лишают людей рассудка и развращают их до такой степени, что те начинают совершать жуткие поступки. За все эти годы я встречала алчных библиофилов, способных почти на все ради своей цели. Я видела, как люди воруют, обманывают, запугивают и даже физически нападают на других, чтобы заполучить ту или иную книгу. А некоторые готовы приобрести второй экземпляр определенного произведения, лишь бы он не достался конкурентам. У кого-то эта неуемная страсть съедает все средства к существованию, которые редко бывают по-настоящему высокими. В большинстве случаев конфликты больше связаны с тщеславием и эмоциональными проблемами людей, а не с реальной ценностью связанных с ними книг.

Но убийство – это другое. Я впервые в жизни задумалась над реальными шансами того, что кто-то мог пойти на такое.

Убить за книгу. Каким же жалким надо для этого быть.

– Мне стоило бы вернуться, – промолвил Олег.

Он произнес это так тихо, словно обращался сам к себе. Это вывело меня из себя, каким бы абсурдным ни было все, что сейчас происходило.

– Не переживай, завтра уже вернемся.

Я не стала добавлять, что не существовало ни одной рациональной причины, по которой мы должны были отменить наше расследование и помчаться в Берлин, чтобы он мог пойти в полицию и оплакать своего друга. Каким бы неуважительным это ни казалось, нам нужно было действовать рационально и продолжать двигаться вперед.

Труп Себастьяна никуда не убежит.

33

Дом престарелых, в котором жила Филипа Диченти, назывался Carpe Diem – весьма загадочное название, если учесть, что люди проводили здесь последние годы своей жизни.

Мы с Олегом шли туда, не проронив ни слова, но скоро стало очевидным, что нам слишком многое нужно друг другу сказать, чтобы продолжать играть в молчанку. Я заметила, как он поправлял очки и несколько раз мотал головой, словно пытался отогнать мысли, донимавшие его с каждым разом все более мучительными сомнениями и колебаниями. В конце концов ему удалось выразить их, задав мне один-единственный вопрос:

– Как ты думаешь, убийство Себастьяна может быть связано с тем, что мы делаем?

Моим первым побуждением было ответить «нет», но тот факт, что это событие совпало по времени с нашим путешествием в поисках Библиотеки Еврейской общины Рима, чересчур бросался в глаза, чтобы его можно было просто так проигнорировать.

– Я так не думаю, Олег.

Как бы я ни старалась притворяться, меня терзали те же сомнения, что и его. Если криминальные романы нас чему-то и научили, то тому, что подобные совпадения случаются очень редко. Нравится нам это или нет, жизнь – сложная штука, как бы мы ни старались ее упростить, чтобы подогнать ее под свой ритм.

Пансионат Carpe Diem располагался в старом невзрачном здании, не имевшем никаких опознавательных знаков, кроме небольшой таблички возле разрисованного граффити входа. Само по себе место было депрессивным, как и район, в котором оно находилось. Он явно знавал лучшие времена. Если бы мне сказали, что это не дом престарелых, а бывшая тюрьма, то я бы нисколько не удивилась.

Бросив взгляд на домофон, Олег решился нажать на одну из кнопок. Практически в то же мгновение в аппарате материализовался мужской голос, такой громкий и грубый, что его, должно быть, было слышно в нескольких улицах от нас.

Библиотекарь сразу же произнес несколько фраз на итальянском. Я различила имя Филипы Диченти, но больше ничего. Человек ответил ему тем же пронзительным голосом, что и до этого, и они вступили в жесткий, эмоциональный диалог, который, как мне казалось, проходил не слишком дружелюбно.

Пока я слушала, как они спорят, меня снова охватили подозрения, неуместные, словно зубная боль. Что именно мы приехали искать? Мы ведь даже не предупредили о своем визите. А если этой женщины тут нет? А что, если она здесь, но не в состоянии предоставить нам информацию, которую мы ищем?

Ощущение, что я бреду в темноте, становилось тем сильнее, чем больше я об этом думала. Я пожалела, что позволила втянуть себя в эту историю, и сказала себе, что если бы я остановилась и подумала, что творю, то поняла бы, что этот план был абсурдным.

В домофоне раздался щелчок, и все затихло. Олег мрачно посмотрел на меня с лицом человека, который обычно приносит плохие новости.

– Он говорит, что сейчас не приемные часы.

– Олег, да ты гонишь.

– Я сказал ему, что мы приехали из Берлина, но ему все равно. Говорит, что не может просто так пустить нас внутрь, чтобы поговорить с одной из подопечных.

Я выругалась. Это было катастрофой. Не хватало только, чтобы мы еще и столкнулись с бюрократическими проволочками, которые помешали бы нам расспросить эту женщину.

Олег снова нажал на звонок. На этот раз никто не ответил, но через несколько секунд дверь подъезда открылась, и оттуда выглянул человек с таким лицом, будто его оторвали от туалетных дел. Одетый в клетчатую рубашку и хлопковые штаны, он напоминал пастуха в разгар рабочего дня.

– Le cose non funzionano nemmeno così, signore.

Я узнала его грубый голос, который мы слышали через домофон. Они с Олегом вступили в новый диалог, на этот раз – лицом к лицу. Итальянец сопровождал свои доводы резкими вертикальными взмахами рук, будто пытаясь взлететь, а Олег отвечал ему жестко, не позволяя себя запугать и демонстрируя, что не сдастся.

– Что происходит, Олег? Что он говорит?

Никто из двоих мне не ответил. Они продолжали спорить, словно меня не существовало. Наконец пастух захлопнул дверь, оставив нас озадаченно стоять снаружи.

– Он мне сказал, что сейчас позвонит дочери Филиппы Диченти. Скажет ей, что мы приехали, чтобы поговорить с ее матерью, и узнает, что она по этому поводу думает.

В нашем случае это звучало вполне обнадеживающе, но мне все равно было трудно разделить его оптимизм. Перспектива вернуться в Берлин с пустыми руками не давала мне покоя. Поэтому вместо того, чтобы ответить, я просто прислонилась спиной к стене и сползла на землю.

– Чувак, надеюсь, оно того стоит.

Олег уже собирался что-то ответить, но вдруг передумал и принялся нервно расхаживать взад-вперед, словно лев в клетке.

34

Нам оставалось только ждать. Несколько минут спустя Олег попросил у меня разрешения сходить на поиски пары стаканчиков кофе, которые скрасили бы наше ожидание. Оставшись в одиночестве, я достала из рюкзака купленный в Берлине экземпляр «Das Spiel des Engels» и начала его изучать.

Я не говорю по-немецки. Для меня это – не более чем сложный, резкий язык, который мне никогда не хотелось выучить. Перелистнув несколько страниц, я прочитала пару случайных фраз, составленных из километровых слов, которые мне не удалось расшифровать. Не было никакого смысла пытаться понять текст этого громоздкого тома, который я купила скорее импульсивно, чем из искреннего желания погрузиться в историю. Тем не менее, открыв первую страницу и прочитав самое начало романа, я ощутила трепет, прокручивая в голове точный перевод первого абзаца, который читала уже несколько десятков раз:

Писатель никогда не забывает ни своего первого гонорара, ни первой похвалы, полученной за поведанную историю.

Разумеется, роман, который я держала в руках, начинался с чего-то вроде «Ein Schriftsteller vergisst nie, wann er zum ersten Mal…», но мне было все равно. Этого стимула оказалось для меня достаточно, чтобы почувствовать себя в привычном месте и чтобы мое подсознание взяло верх и заменило этот непонятный текст отрывком, который я хорошо знала.

Я почитала еще какое-то время, мысленно переводя, или, скорее, вспоминая, что будет дальше в тексте, опираясь на отдельные слова – всего лишь пару-тройку, которые казались мне смутно знакомыми. Я так увлеклась этим процессом, что даже не заметила, как вернулся Олег. Подняв взгляд, я увидела, что он сидит рядом со мной, загадочно улыбаясь.

– «Игра ангела», – перевел он. – Хорошая книга?

Я пожала плечами. Невозможно было ответить на подобный вопрос простым «да» или «нет». Это все равно что максимально упростить книгу, которая сопровождала меня с момента, когда я начала хоть что-то соображать, и которую с тех пор читала бесчисленное количество раз. Взяв протянутый мне кофе в бумажном стаканчике, я сделала глоток, мысленно умоляя, чтобы наш диалог на этом закончился, но, разумеется, я слишком многого хотела.

– А я думал, что ты не говоришь на немецком, Грета.

– Я и не говорю.

Олег нахмурился, но что-то в моем поведении, похоже, не позволило ему продолжать в том же духе, поэтому он просто вежливо промолчал, словно решил не обращать внимания на мои причуды.

Я попыталась снова сосредоточиться на чтении, но не получилось. Вмешавшись, Олег вывел меня из состояния транса, в которое я вошла, занимаясь синхронным, ну, или почти, переводом текста. Я не могла его в этом винить, поэтому убрала книгу и посвятила несколько следующих минут, смакуя напиток, который был настолько терпким и крепким, что мне трудно было поверить, что его можно было вообще назвать кофе.

Буквально через несколько минут я увидела, как со стороны улицы в нашу сторону торопливо направляется женщина, глядя на нас с недовольным выражением лица, словно ее отвлекли от какого-то очень важного дела.

– Cosa sta succedendo? – спросила она. – Cosa volete da mia madre?

Мне не нужно было знать итальянский, чтобы понять, что она хотела знать, какого черта мы тут забыли, или уловить агрессивный тон, которым она задала эти вопросы. Казалось, она была готова наброситься на нас с кулаками, если мы не ответим ей как надо. Вот бы знать, что ей сказал администратор.

Олег спросил ее, говорит ли она по-английски. Женщина смерила нас взглядом прежде, чем ответить утвердительно. Я воспользовалась моментом, чтобы подняться на ноги и отряхнуть штаны.

– Мы приехали из Центральной и Земельной библиотеки Берлина, – объяснил Олег. – Мы работаем над возвращением книг, разграбленных во время Второй мировой войны. Нам бы хотелось поговорить с госпожой Диченти об одном происшествии, случившемся в Риме в 1943 году, и к которому, как мы полагаем, она имеет отношение.

Брови женщины сошлись в самом центре лба с точностью до миллиметра. Этот аргумент не только не удовлетворил ее любопытство: напротив, он пробудил в ней еще больше сомнений по поводу нашего присутствия здесь.

– Прошло уже много лет, – ответила она. – И моя мать уже очень пожилая. Не думаю, что она сможет вам помочь.

«А давайте мы сами решим», – чуть не возразила я, но осознала, что это стало бы самым быстрым способом вывести ее из себя и вернуться в Берлин с пустыми руками. К счастью, Олег вел себя более сдержанно:

– Мадам, мы все понимаем, но мы приехали издалека лишь для того, чтобы с ней поговорить. Я обещаю, что мы не отнимем у нее много времени.

Стиснув зубы, женщина задумалась. Я надеялась, что таким образом она сдерживалась, чтобы не отказать нам, и что дело было не в том, что терпение ее было на исходе. Ведь ее, в конце концов, внезапно оторвали от дел, какими бы они ни были, и заставили приехать сюда и общаться с нами, что явно не доставляло ей удовольствия.

– Пожалуйста, – вмешалась я. – Это займет всего несколько минут.

Она обернулась, бросив на меня удивленный взгляд, словно не ожидая, что я вообще способна говорить.

– Но дело в том, что моя мать нездорова, – возразила она, на этот раз – еще менее убедительно. – Ей очень трудно сосредоточиться. Не думаю, что она будет вам хоть как-то полезна.

Я смотрела на женщину достаточно долго, чтобы она поняла, что мы и сами осознавали бессмысленность нашей идеи, но в то же время не собирались сдаваться без боя. Когда она снова сказала «нет», то это означало: либо она колеблется, либо ей просто неохота прилагать усилия для отказа.

Интерьер пансионата представлял собой темное унылое место – по крайней мере, на первый взгляд. Консьерж провел нас по мрачному коридору, в котором витал запах антисептика. Невозможно было не задаться вопросом, должен ли он был заглушить другой зловонный запах, пропитавший здание.

Коридор выходил в открытый внутренний дворик. Небо затянули тучи, и, казалось, на наши головы вот-вот обрушится неслабый ливень. Деревья, под которыми стояли скамейки, были настолько чахлыми, что едва отбрасывали тень. Не обращая на это внимания, мы с Олегом сели на одну из лавочек. Дочь Филипы Диченти встала напротив нас, скрестив руки на груди, словно была готова вершить правосудие над людьми, осмелившимися проникнуть туда, где им никто не рад. Я попыталась посмотреть на все ее глазами: перед ней сидела я, в своих туристических ботинках и пальто Марлы, которое мне было велико, и Олег, с этой своей сумкой с Тинтином, которую он прижимал к себе так, будто внутри были королевские регалии и он боялся, что кто-то ее отберет. Мы были не более чем парочкой незнакомцев, которые приехали издалека, чтобы поговорить с ее матерью.

– Mi chiamo Oleg. E lei è Greta.

Библиотекарь вежливо нас представил, словно желая таким образом избавиться от последних следов враждебности на лице и в поведении этой женщины.

– Очень приятно, – ответила она по-английски. – Меня зовут Тина.

Это выглядело не как дружелюбное знакомство, а скорее как неизбежное следствие ситуации, которая с каждой минутой становилась все более абсурдной. Тишина, такая же неловкая, как эта неудобная дурацкая лавочка, начинала на нас давить.

Какое-то движение в боковой части дворика заставило нас троих одновременно обернуться. Консьерж вышел к нам в сопровождении старушки, энергично трусившей рядом. Сложно было иначе описать, как двигалась эта худощавая, тоненькая женщина, при каждом шаге разводившая руками так, словно пыталась обогнать своего надзирателя. Самый медленный забег в мире.

Я обратила внимание, каким счастливым было лицо этой старушки. Она являлась воплощением радости и безмятежности, словно у нее не было иной цели в жизни, кроме как одержать победу в этом импровизированном соревновании с консьержем, идущим рядом, убрав руки в карманы и демонстрируя невероятное терпение.

Им потребовалась целая вечность, чтобы дойти до нас. Подойдя к ним, Тина поцеловала мать в щеку, и выражение неприязни, до сих пор не сходившее с ее лица, наконец смягчилось.

– Ho mangiato i maccheroni.

Мне не потребовалось перевода, чтобы понять, что только что сказала старушка: «Сегодня я ела макароны». Кивнув, Тина погладила ее по обеим щекам. Олег поднялся, чтобы поздороваться.

– Buongiorno, signora Dicenti.

Пожилая женщина с любопытством взглянула на библиотекаря. Улыбка все еще не сходила с ее лица, и, несмотря на морщины, выдававшие ее почтенный возраст, она напоминала непоседливого малыша, который решил отправиться на поиски приключений подальше от взрослых.

– Buongiorno, signore. Porti i bagagli in camera mia. Mi piace il caffè nero.

Этой фразы я не разобрала, но, судя по озадаченному лицу Олега, пришла к выводу, что он тоже не понял смысла этого приветствия. Старушка же, казалось, веселилась от души. Олег пригласил ее присесть на скамейку, и Филипа Диченти бросила пристальный взгляд на дочь, прежде чем это сделать.

Опустившись на лавочку, она, прищурившись, стала наблюдать за Олегом с игривым выражением лица. «Смотри-ка, что я сделала. Я только что заняла твое место», – словно хотела сказать она. Потом женщина повернулась ко мне и подмигнула, включая в свою игру и меня.

– Signora Dicenti, – сказал Олег. – Vorrei farle alcune domande.

Кивнув, Филипа Диченти снова мне подмигнула. Казалось, она предлагала мне стать своей сообщницей в каком-то розыгрыше.

– Sono interessato alla Biblioteca della Comunità Israelitica.

Старушка не дала ему закончить. Внезапно вскинув руку и тем заставив его замолчать, она начала свой сбивчивый и неожиданно многословный рассказ.

Она говорила с энтузиазмом. Я подумала, что, возможно, ей хотелось передать Олегу все, что она помнила о том происшествии, но мой оптимизм поугас, когда я увидела озадаченное лицо, с которым библиотекарь ее слушал. Очевидно, это было не то, что он ожидал услышать. Закончив говорить, старушка скрестила руки на груди и снова прищурилась, отчего у нее на лице появились сотни новых морщин. Олег не сдался и продолжил задавать вопросы, но Филипа Диченти отвечала на каждый из них новым торопливым потоком фраз, которыми она ловко жонглировала, словно прекрасно понимала, что говорит.

Судя по тому, как воспринимал эту информацию библиотекарь, эти слова едва ли имели для него хоть какой-то смысл. Он выглядел явно разочарованным, и ему не пришлось объяснять то, что я и так подозревала: Филипа Диченти несла бессмыслицу, заплутав в лабиринтах собственной памяти, и в ее рассказе не было никакой логики. Дочь женщины, Тина, наблюдала за этой сценой с печальным видом. Я пришла к выводу, что она попросит нас уйти сразу же, как станет очевидно, что она была права: ее мать не сможет нам помочь.

Но было и еще кое-что: она на нас злилась. Я не могла ее винить. Мы практически заставили ее привести нас к этой старушке. Я не чувствовала себя вправе говорить о явном снижении когнитивных способностей этой женщины. Тине просто нельзя было позволять нам к ней приближаться, но мы ее уговорили, возможно, потому, что в ней теплилась слабая надежда, что наше присутствие здесь поможет ей хоть что-то вспомнить. Теперь же было очевидно, что этого не произойдет.

Устав от этой сцены, я встала и обратилась к Тине:

– Простите, что побеспокоили вас.

Она энергично кивнула, готовая принять мои извинения, если мы прямо сейчас уберемся. Олег не придал значения тому, что я сдалась. Он не был готов отступать, о чем свидетельствовал его полный отчаяния взгляд. В свою очередь Филипа Диченти, явно наслаждаясь тем, что стала главной героиней нашей беседы без слов, не сводила с нас глаз. Казалось, она была счастлива в своем суматошном, хаотичном мире, где у нее не возникало никаких проблем, а если они и появлялись, то она встречала их как маленькая девочка, которая не боится приключений.

– Олег, нам пора, – заявила я.

Я жестом пригласила его вернуться в коридор, по которому мы шли во дворик. Олег в отчаянии копался в сумке, словно там было что-то, что было способно помочь ему. Я сдержала вздох, а заодно и желание схватить его за шкирку и заставить пойти со мной.

Библиотекарь наконец нашел то, что искал: достав пожелтевшую фотографию, он показал ее Филипе Диченти:

– Conosci qualcuno di questi uomini?

Я узнала этот снимок. На нем были мужчины из Штаба рейхсляйтера Розенберга в Риме. Альфред Розенберг стоял в центре, а рядом с ним были Поль и Хербст. Олег смотрел на старушку, ожидая ответа, и лоб его покрылся мелкими капельками пота. Эта фотография была его последней надеждой, последней попыткой хоть что-то выяснить на этой встрече.

Взглянув на снимок, Филипа Диченти сначала отрицательно покачала головой. Но потом что-то произошло.

Она изменилась в лице. Сначала это были малозаметные детали, вроде частого моргания или легкого подергивания щеки. Но через несколько секунд ее радостное выражение лица начало таять на глазах. Она внезапно превратилась в старуху, в женщину, проигравшую в битве с ходом времени и с проблемами, которые подкидывала ей жизнь. Казалось, ей было больно смотреть на эту фотографию.

Было печально наблюдать, как она лишилась той наивности, которую демонстрировала до этого. Запнувшись, она пару раз начинала говорить, но прерывалась на середине фразы. Я заметила, как ее дочь подалась вперед, уже приготовившись попросить нас оставить ее мать в покое, но пока не решаясь вмешаться. Несколько секунд спустя Филипа Диченти набрала в легкие воздуха и издала вздох, который, казалось, унес с собой последние крупицы здравого смысла, которые у нее оставались.

– Sono arrivati a settembre.

Она произнесла эти слова, не сводя глаз с фотопортрета. В ее голосе звучала усталость, а прежнее веселье сменилось обреченностью. Казалось, она пыталась явить болезненные воспоминания, которые до этого момента находились в самой глубине ее подсознания.

Женщина заговорила. Она растягивала слова так, будто каждый слог был тяжелым, как могильная плита. Ее рассказ длился почти целую минуту, и Олег начал тихонько переводить его мне:

– Немецкий офицер осматривал библиотеку так, словно речь шла об изящной вышивке. Он проводил пальцами по папирусам и инкунабулам, по страницам манускриптов и редких изданий. Его забота и внимание были прямо пропорциональны ценности каждого тома. Он просматривал страницы, и глаза его расширялись и блестели, как у читателя, который хорошо знаком с текстом и способен найти нужный отрывок или пару значимых для себя строк. Казалось, в его изящных руках эти старинные книги начинали кричать, будто их подвергали жестоким пыткам.

Взгляд Филипы Диченти помрачнел, как только она вспомнила те дни, когда стала свидетельницей нацистского грабежа. Она говорила безэмоционально, словно просто произносила вслух то, что диктовал ей мозг, и не задумывалась о конечной судьбе своих слов.

Дочь женщины стояла с опечаленным выражением лица. Должно быть, прошло много времени с тех пор, как она в последний раз слышала, чтобы ее мать говорила вот так, осмысленно, и была способна точно передать свои воспоминания. Я испытывала двойственные чувства: хотя именно этого мы и ждали, я не могла избавиться от вины за то, что мы лишили эту женщину ее искорки радости и оптимизма.

– И этот самый офицер, – продолжил переводить Олег, – собрал нас, чтобы сообщить, что библиотека будет конфискована. А еще он предупредил, что лично будет все контролировать и что если пропадет хоть одна книга или манускрипт, мы заплатим за это ценой наших жизней.

Филипа Диченти продолжала рассматривать фотографию. Неожиданно скатившаяся по щеке женщины слеза капнула ей на подол, расплывшись темным пятном. Тем не менее, когда она подняла взгляд, я поняла, что это были не слезы сожаления. То, что я сначала приняла за грусть, было не чем иным, как чудовищной яростью, которую она изо всех сил сдерживала, сжав зубы.

– Но мы все равно это сделали, – продолжал переводить Олег. – Мы спасли что смогли. Книги мы отвезли в Валичеллийскую библиотеку и спрятали в полой стене. Жаль, что не получилось тогда сделать больше, но мы боялись этого человека.

Филипа Диченти протянула руку к фотографии. Казалось, она хочет ее взять, но в конце концов она указала пальцем на человека, которого во всем винила. Бессердечного типа, ласкавшего книги, одновременно пытая их, и угрожавшего убийством людей, если из библиотеки пропадет хоть один экземпляр.

Ее палец завис в воздухе, прежде чем коснуться лица Хербста, и она не решилась пошевелиться. Казалось, женщина боялась того, что может пробудить в ней этот нехитрый жест.

35

Наиболее удаленные от центра и толп туристов улицы города выглядели мирными и обветшалыми. Автомобили и мотоциклы ездили здесь на полной скорости, не обращая внимания на светофоры и дорожные знаки, о чем я узнала в самых неудачных обстоятельствах, когда меня чуть не сбил симпатичный «Твинго», проехавший всего в нескольких сантиметрах от моих ног. Водитель упрекнул меня в рассеянности, в ярости нажав на гудок и пару раз прикрикнув, несмотря на то, что сам выскочил на пешеходный переход.

Улицы здесь были узкими и располагались так хаотично, что на какое-то мгновение я почувствовала, что не ориентируюсь и запуталась, но не стала придавать этому особого значения. Я все еще была в шоке от встречи с Филипой Диченти, так что у меня в голове почти не оставалось места для чего-либо еще.

Указав на лицо Хербста, старушка погрузилась в тягостное молчание, которое не прервала, даже когда Олег задал ей еще несколько вопросов. Казалось, это откровение окончательно истощило ее запасы энергии. Нам больше нечего было здесь делать, поспешила напомнить ее дочь. Мы уже и так доставили ей достаточно беспокойства.

– Я так и знал, – сказал Олег. – Знал, что за всем этим стоит Хербст.

Он впервые заговорил с тех пор, как мы уехали из пансионата. Я даже не подозревала, что мы были способны действовать с такой решимостью. Да, Филипа Диченти действительно узнала этого человека, но это все равно ни в коей мере не означало, что это был тот самый похититель библиотек, которого мы искали. Впрочем, Олегу ничего больше и не требовалось, чтобы дать волю фантазии:

– Он был страстным библиофилом. – продолжил он. – Разумеется, он конфисковал кучу ценных книг для личного пользования и спрятал их до окончания войны.

– Это невозможно знать наверняка, Олег.

Мои слова его не смутили. Он уже решил для себя, что во всем был виноват некий Хербст, и не собирался менять свое мнение.

– Хербст жил во Франкфурте примерно до 1960-х, – сказал он. – Ходят слухи, что тогда он сбежал из страны из-за давления со стороны властей, узнавших, что он был членом команды, которую возглавлял Альфред Розенберг. Возможно, он укрылся в Польше.

– Почему в Польше? Насколько я знаю, нацисты были не слишком добры по отношению к полякам.

– До войны часть страны принадлежала Германии. У многих немцев там были семьи и связи. Считается, что Хербст мог переехать во Вроцлав, в Силезию, где мог оставаться в тени.

Услышав это, я на мгновение замерла. Силезия… Где же я раньше слышала это название?

И тут я вспомнила. Не может быть, сказала я себе. Это совпадение было слишком удачным, чтобы оказаться правдой.

– В том отчете комиссии, – сказала я, – есть несколько теорий относительно местонахождения Библиотеки Еврейской общины Рима. И согласно одной из них, наиболее вероятной, поезд, перевозивший коллекцию книг, как раз мог направляться куда-то в Силезию. – Я обернулась к Олегу, но его это, казалось, не впечатлило – по крайней мере, не так сильно, как я ожидала. Это привело меня к неизбежному выводу. – Ну, ты, конечно, и так это знал.

– Возможно.

Он, должно быть, тоже уловил здесь связь. То, что Хербст переехал в Силезию, как раз туда, где, по слухам, могла находиться потерянная библиотека, было удивительным совпадением. Именно поэтому Олег с самого начала был убежден, что именно Хербст был причастен к исчезновению этой роскошной коллекции.

– Но в Польшу мы не поедем, Олег, так что тебе лучше выбросить это из головы.

Он состроил скептическую рожицу, как бы говоря мне «за кого ты меня принимаешь?», но я не дала себя одурачить: у него уже наверняка был план действий, включавший в себя и нашу поездку в Рим, и последующий визит в Силезию в поисках зацепок, которые привели бы нас к разгадке тайны, которой он так был увлечен. И в этом плане я играла ключевую роль, располагая деньгами на эту командировку и поводом ее организовать. У меня возникло неприятное чувство, что этот юноша использует меня без моего согласия, только чтобы удовлетворить свое любопытство и жажду приключений. И это при том, что он до сих пор не нашел ни одного доказательства, которое бы хотя бы намекало на то, что Библиотека Еврейской общины все еще существует.

– Я и не просил тебя ехать в Польшу, Грета.

– Но ты сам собирался это сделать. И прежде чем ты предпримешь ее, позволь тебе сказать, что это абсурдная идея, которая нас ни к чему не приведет. Я, черт возьми, даже не знаю, где находится эта Силезия.

Олег уже собирался что-то возразить, но мое внимание привлекло какое-то движение у нас за спиной. Обернувшись, я ничего не увидела. Наверное, это была игра света, на мгновение вызванная тенью от проехавшего автомобиля или чего-нибудь еще.

Только вот машины здесь не ездили.

Я уже было подумала, что это было не более чем игрой моего воображения, разыгравшегося после всего, что я узнала, но подозрение заставило меня оглянуться вокруг.

– Олег, а где мы вообще находимся?

Он тоже осмотрелся по сторонам. Уже собираясь что-то сказать, он сдержался, осознав, что, как и я, понятия не имел, где мы были. Мы просто шли, не следя за маршрутом и настолько погрузившись в разговор, что не замечали, куда направляемся.

И проблема была не только в этом. Помимо прочего, вокруг стемнело, а мы уже довольно долго не слышали ни одного звука транспорта. Мы стояли на пустынной улице, на которой не было ни машин, ни прохожих, кроме нас.

– Давай я построю маршрут до отеля в телефоне, – предложил Олег.

Прежде чем он успел это сделать, я заметила у себя за спиной опять какое-то движение.

Я резко обернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как в нашу сторону бросилось трое незнакомцев. Несмотря на то, что нас с ними разделяли двадцать или тридцать метров, у меня не возникло ни малейших сомнений в их намерениях. С каких пор они нас преследовали?

Ответы будем искать потом. Не теряя ни секунды, я схватила Олега за куртку и притянула его к себе.

– Поторопись, чувак.

Олег не стал сопротивляться. Судя по тому, как он ускорил шаг, я пришла к выводу, что он тоже заметил присутствие этой тройки хулиганов у нас за спиной, и ему абсолютно не хотелось останавливаться, чтобы спросить их, чем мы можем быть полезны.

Я попыталась сориентироваться, но безрезультатно. Вокруг не было ни указателей, которые помогли бы нам понять, в какую сторону двигаться, ни какого-нибудь здания, которое казалось бы мне хотя бы отдаленно знакомым, что приводило в отчаяние. Я не понимала, как могла повести себя настолько беспечно. Почему эти типы нас преследовали? Скорее всего, они приняли нас за туристов и хотели воспользоваться случаем, чтобы без особых усилий набить себе карманы. Впрочем, была у меня и еще одна версия, которую, какой бы неправдоподобной она ни казалась, я не могла проигнорировать: а что, если эта засада имела какое-то отношение к делу об украденных книгах?

И если уж рассуждать о совсем невероятном: был ли кто-то из этих типов связан с убийством Себастьяна?

«Я подумаю об этом потом», – сказала я себе. В тот момент самым важным было хоть как-то оторваться от наших преследователей. Мы ускорили шаг и, завернув за угол, без стеснения бросились бежать. Хотя благодаря своим широким шагам Олег и был способен с легкостью оставить меня позади, он старался двигаться наравне со мной. Мне повезло, что он сейчас находился рядом, впрочем, если подумать об этом трезво, вряд ли этот долговязый библиотекарь сильно мне поможет, если дела с этой троицей пойдут плохо. Нашим единственным спасением было бы отыскать поворот на одну из главных улиц, где, возможно, мы бы встретили какого-нибудь полицейского или других прохожих, которые станут свидетелями и не позволят этим парням попытаться нас ограбить.

Мы направились по опрятной, хорошо освещенной улице, которая выходила к зданию, напоминавшему кирпичный завод. Мне показалось, что мы оторвались от этих типов, и я ускорила шаг в надежде, что в конце этого поворота будет выход к какой-нибудь из главных улиц, где мы окажемся в безопасности.

Но это было ошибкой.

Переулок заканчивался тупиком, за которым начиналась стена какого-то внушительного здания, выросшего между нами и нашими надеждами на спасение. Худшего маршрута и придумать было нельзя.

– Твою ж…

Я скептически окинула взглядом стену, не в силах поверить собственному невезению. Потом я направилась обратно, но, лишь дойдя до угла, увидела, что трое парней снова материализовались перед нами как по мановению волшебной палочки.

Судя по их улыбкам и самодовольным взглядам, которыми они обменялись, я поняла, что мы оказались именно там, где они и хотели нас видеть. Они надеялись, что мы своими ногами придем в этот переулок и им будет гораздо проще нас ограбить.

Тот, что шел впереди, здоровяк со светлыми волосами и золотой серьгой в ухе, указал в мою сторону подбородком, что не обещало ничего хорошего, и заговорил на довольно приличном испанском:

– Ребята, вы заблудились?

Дружки посмеялись над его остроумием. Они встали так, что заняли собой всю ширину улицы, не позволяя нам их обойти. Я не могла не заметить, что он обратился к нам на испанском языке. Скорее всего, в какой-то момент он услышал, как мы на нем разговаривали, впрочем, я не могла не задаться вопросом – а что, если он на самом деле прекрасно знал, кем мы были и зачем приехали в этот город?

Олег сделал шаг вперед, чтобы встать между мной и бандитами. На всякий случай сняв очки, он убрал их в сумку с Тинтином.

Меня удивила его готовность противостоять этим ублюдкам. Неужели он оказался настоящим рыцарем, полным решимости любой ценой защитить мою честь и достоинство? Мне была совсем не по душе эта его решимость, и не только потому, что было абсолютно очевидно, что Олег едва ли выстоит против этой троицы, но и по более прозаичной причине: нам нужно было держаться вместе. Несмотря на то, что у нас и так было мало шансов против этих трех мужчин, обладавших хорошей физической формой и скверным нравом, худшим, что мы могли сделать, было бы противостоять им по одиночке.

– Ну-ка, сеньорита, – обратился ко мне блондин. – Мне хотелось бы взглянуть, что у тебя в сумке.

Один из его приятелей добавил что-то на итальянском. Остальные ответили на его слова грубым, неприятным хохотом.

– А моему другу, кстати, хотелось бы увидеть, что у тебя под пальто.

Он облизнулся, и этот отвратительный жест окончательно вывел меня из себя. В других обстоятельствах я бы без колебаний набросилась на этого идиота, чтобы нанести ему пару хороших ударов. Он оказался бы не первым, кому пришлось заплатить за то, что он меня недооценивал. Но я оказалась в темном переулке в Риме лицом к лицу с тремя отморозками, и это делало ситуацию, как говорится, не самой оптимальной для боя. Если мне придется пробивать себе путь отсюда кулаками, будет непросто. Лучше придумать что-то, с помощью чего можно было бы с ними договориться.

– Мы тут не одни, – заверила я его.

Нахмурив лоб, блондин оглянулся по сторонам.

– Тут никого кроме нас нет, принцесса. Мы тебе не нравимся или что?

– Нас ждут. Если мы задержимся, то нас придут искать.

Я даже не постаралась, чтобы это прозвучало правдоподобно. Блондин понимал, что я вру. Об этом буквально кричал язык его тела. Он был абсолютно уверен в себе, словно уже не впервые оказывался в подобной ситуации, в чем я с каждой минутой все меньше сомневалась.

Я мысленно перебрала содержимое своих карманов в поиске какой-нибудь вещи, которую можно было бы использовать в качестве оружия против этих типов, но у меня не было с собой ничего более убедительного, чем мобильный телефон и карточка из отеля. Кроме наших с Олегом кулаков мне ничего не поможет, и эта мысль звучала весьма разочаровывающе.

Блеснув клыком, блондин сделал шаг вперед, намереваясь ускорить ход событий.

И действительно, все вдруг приняло неожиданный оборот.

В переулке возникла тень, сделав это так быстро, что никто из нас даже не заметил ее появления. Выросшая позади блондина, она нанесла ему неожиданный толчок, заставивший его отлететь к ближайшей стене. Затем, скользнув, словно кошка, этот кто-то оказался между нами и этой тройкой придурков, подняв в воздух зонтик, будто собираясь снести им голову любому, кто посмеет приблизиться.

Хотя это внезапное появление застало нас врасплох, готова поспорить, что меня оно напугало больше всех. Появившийся в переулке человек, похоже, это заметил, так как, полуобернувшись, подмигнул мне, впрочем, я предпочла не вникать в значение этого жеста.

– E tu chi diavolo sei?

Заговорил блондин, отвечавший теперь за переговоры от лица группы. Лицо его было пунцовым и выражало гримасу животную ярость. Казалось, он не привык, чтобы его кто-то толкал подобным образом, не говоря уже о том, чтобы пытаться отнять у него добычу.

– Это я, болван. Diavolo.

Ченчо разразился грубым хохотом, будто все происходившее казалось ему жутко забавным. Он все еще направлял свой зонтик на этих мерзавцев, словно это было ружье, с помощью которого он мог быстро и окончательно положить конец этому спору.

Ничуть не испугавшись, блондин вместе с одним из своих приятелей достали складные ножи и раскрыли их резким движением. Третий парень хрустнул костяшками пальцев, радостно предвкушая драку.

– Пора уходить, красотка, – сказал Ченчо.

Он произнес эти слова так спокойно и уверенно, словно у него все было под контролем. А потом, очень медленно, словно не желая, чтобы кто-то из нас пропустил это движение, он вдруг начал вынимать из ножен оружие.

Удивление вновь охватило всех присутствующих, когда невзрачный зонтик неожиданно превратился в шпагу с лезвием длиной почти в три пяди[14].

Ситуация, становившаяся все более сюрреалистичной, больше напоминала сюжет романа Александра Дюма, чем реальную жизнь. Аргентинец изящно взмахнул шпагой, чтобы убедиться, что те, кто на нас напал, хорошо ее рассмотрели, и лезвие несколько раз вспыхнуло в темноте.

Так вот зачем он везде носил с собой этот зонтик, догадалась я.

Блондин бросился на него.

Аргентинец сделал простой, едва заметный взмах рукой, словно пытаясь отогнать надоедливое насекомое. Описав в воздухе дугу, шпага коснулась лица блондина, чей крик эхом разнесся по пустынному переулку. Попятившись назад, злодей поднес руку к лицу. Когда он ее убрал, я ясно рассмотрела у него под глазом четко очерченный порез. Будь он на несколько сантиметров выше, ему пришлось бы подыскивать себе стеклянный протез.

– Bastardo…

Загородив собой блондина, его сообщники были готовы разорвать Ченчо на части.

Я бы с удовольствием осталась здесь, чтобы понаблюдать за этим шоу, но Олег, к счастью, воспользовался моментом: он схватил меня за рукав пальто и потащил за собой к выходу из переулка. Я не стала сопротивляться, и мы прорвались сквозь группу как раз в тот момент, когда блондин с залитым кровью лицом вновь бросился на Ченчо.

Мы успели услышать раздавшиеся у нас за спиной крики и удары, но вскоре уже были далеко от места схватки. Через несколько минут, сами не понимая как, мы вновь оказались на одной из главных улиц, полной беззаботных на вид пешеходов, которым пришлось прижиматься к стенам зданий, чтобы мы с ними не сталкивались.

Продолжая бежать, я поглядывала на Олега. Выражение его лица было яростным, словно хотел вернуться в тот переулок и прийти на помощь аргентинцу. Внезапно он показался мне не таким тщедушным и жалким, как раньше. Выражение его лица красноречиво говорило о том, что если кто-то хоть пальцем к нему притронется, то дорого за это заплатит.

Мне всем сердцем захотелось, чтобы этот приступ дерзости покинул его до того, как он чего-нибудь натворит. Было очевидно, что обстоятельства были сильнее нас.

36

Я не смогла бы уснуть, даже если бы мне предложили миллион долларов, чтобы я сомкнула веки. Меня никак не отпускало чувство угрозы, хоть я и находилась у себя в комнате, в безопасности, впрочем, не будучи уверенной, что за нами не проследили.

Именно поэтому я какое-то время расхаживала по номеру, нервничая и не в силах успокоиться после того, как стала невольной свидетельницей такого всплеска жестокости. Ченчо продемонстрировал потрясающее владение шпагой, старинным, архаичным оружием, которое, казалось, пришло к нам со страниц исторического романа и придавало всей ситуации ореол ирреальности, не поддающийся осмыслению.

Его внезапное появление тоже не выходило у меня из головы. Как, черт возьми, он оказался рядом с нами? Неужели он ехал за нами из Берлина?

Поток моих мыслей прервал стук в дверь. Тихий, робкий звук сразу же дал мне понять, кто находился по ту сторону. Я чисто формально спросила, кто это.

Олег. Открыв дверь, я увидела, каким бледным было его лицо, за застенчивым выражением которого он, видимо, прятал свою нервозность. Библиотекарь поправил очки прежде, чем заговорить:

– Тоже уснуть не можешь?

В любой другой ситуации я бы отказалась впустить к себе в номер парня, которого едва знала, но сейчас я предположила, что уже могу считать его своим приятелем, ну, или почти. Мало что лучше укрепляет отношения, как тот факт, что на вас пытались напасть трое хулиганов.

Именно поэтому я отошла в сторону, приглашая его войти. Прежде чем закрыть дверь, я выглянула в коридор, чтобы убедиться, что там не было нежеланных гостей. Так, на всякий случай.

Сделав несколько шагов, библиотекарь застыл на месте. Указав ему подбородком на единственный стул, я устроилась на кровати, скрестив ноги. Номер был не настолько большим, чтобы в нем хватило места для еще какой-то мебели. Олег нерешительно сел, словно пытался вспомнить, зачем вообще сюда пришел.

– Кем был тот парень? – спросил он. – В плаще и с чем-то типа шпаги. У меня сложилось впечатление, что ты с ним знакома.

Он держался максимально осторожно. Недосказанность висела в воздухе с тех пор, как мы приехали в отель. Все это время я уклонялась от любых попыток Олега завязать разговор на эту тему, но сейчас было бессмысленным этого избегать.

– Его зовут Ченчо. Он работает на Сарасолу.

Когда я произнесла эту фамилию, он прищурился.

– А для чего он приехал, Грета? Ты рассказывала ему, что мы сюда поедем?

В обоих вопросах содержался слишком явный упрек, чтобы пропустить все мимо ушей. Я была не в настроении ходить вокруг да около.

– Забавно, но я собиралась задать тебе тот же вопрос.

– В смысле?

– Ты в последнее время разговаривал с Сарасолой?

Я была почти уверена, что он никак не был в этом замешан, но мне нужно было услышать это от него.

– Я уже несколько месяцев не видел этого типа. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что кто-то, видимо, рассказал ему, что мы едем в Рим. Вот он и послал за нами своего сторожевого пса.

– Но зачем?

Я сдержалась, чтобы не дать ему ответ, который мне и самой хотелось услышать. Впрочем, как бы меня это ни злило, я не могла отрицать, что сейчас это было очевидным фактом. Именно поэтому я в общих чертах пересказала ему свой разговор с Карлосом Сарасолой в Берлине. Казалось, я почти слышу, как скрипят шестеренки у него в мозгу, соединяясь друг с другом, чтобы породить новые выводы – столь же нелепые, сколь и неизбежные.

– Значит, Сарасола не сдался. Он все еще пытается разыскать эту библиотеку.

Я была не в настроении опровергать его предположения, потому что все еще не оправилась от шока, который вызвала у меня попытка нападения этих трех негодяев. Нам повезло, что Ченчо проходил рядом.

И хотя вмешательство приспешника Сарасолы было для нас судьбоносным, оно меня совершенно не успокаивало. Да, он нас спас, но что-то в том, как он действовал – жестоко и четко, заставляло меня воспринимать его как какого-то дикого зверя, которого трудно контролировать. Если бы однажды не они, а мы встали бы у него на пути, то он бы без всяких колебаний воспользовался своей шпагой, чтобы поступить с нами точно так же, как с этими тремя ублюдками.

– И этот, как ты говоришь, Ченчо преследовал нас от самого Берлина?

– Полагаю, что да.

– Но как он это сделал? Контроль в аэропорту очень строгий. Они бы заметили эту шпагу, спрятанную у него в зонте, и не разрешили бы ему подняться на борт.

– Спорим, он всю ночь провел за рулем, чтобы добраться до Рима.

Мы оба упускали из виду самый важный вопрос из всех. Как, черт возьми, Ченчо узнал, что мы направляемся в Рим? Я не думала, что Олег докладывал ему обо всех наших передвижениях, и мне в голову пришло еще одно имя, которое, на самом деле, было самым правдоподобным вариантом. Тереза Солана.

Кредитная карточка, которую Neoprisa предоставила мне для покрытия расходов, связанных с расследованием, должна была преследовать и еще одну цель: держать меня под контролем. Благодаря истории операций они заранее узнали бы, что я собираюсь полететь в Рим, и даже название гостиницы, в которой мы остановились.

Было очевидно, что договор Терезы Солана с Сарасолой оставался в силе. Вот почему она продолжала держать его в курсе моих передвижений. Так библиофил и его прихвостень будут знать мое точное местоположение в любой момент и смогут быть уверены, что я не опередила их в поисках, каким бы маловероятным это ни казалось.

– Думаешь, мы в опасности, Грета?

– С чего бы это?

Он посмотрел в сторону, словно пытаясь уйти от ответа.

– Себастьяна убили всего пару дней назад, – ответил он.

Я тоже об этом задумывалась. Тот факт, что Себастьян погиб прямо перед нашей поездкой в Рим, был слишком своевременным совпадением, чтобы его проигнорировать, впрочем, я не видела ничего, что связывало бы его убийство с нашим делом.

– Это другое, Олег. Скорее всего, Себастьяна кто-то убил, чтобы заполучить этот экземпляр «Фауста». Какое отношение это имеет к нам?

– А что по поводу этого Ченчо? – спросил он. – Ведь Себастьяна, насколько нам известно, зарезали…

Мне были понятны его сомнения. То, с каким мастерством Ченчо орудовал шпагой, выглядело как минимум подозрительно. А что, если этот аргентинец заколол Себастьяна, чтобы забрать себе «Фауста»? Нет, это бессмыслица.

– Не думаю, что Ченчо как-то связан со смертью Себастьяна, – заверила его я.

Я и правда так считала. Аргентинец выполнял приказы Сарасолы, и если бы тот захотел приобрести «Фауста», он не стал бы терять время, выдавая себя за другого человека и месяцами переписываясь с библиотекарем, и разыгрывать эту клоунаду, чтобы в конце концов совершить преступление. Вместо этого он поговорил бы напрямую с руководством Центральной и Земельной библиотеки, сделал бы щедрое пожертвование и забрал бы этот экземпляр без лишнего шума и подозрений.

Я ощутила, как у меня в кармане завибрировал телефон. Наверное, это было сообщение от Марлы, ведь она хотела, чтобы я держала ее в курсе наших находок.

– Нам надо отдохнуть, Олег. Завтра рано утром мы вылетаем в Берлин.

Прекрасный способ заставить его наконец убраться.

К счастью, он сразу же уловил мой намек и поднялся на ноги.

– Вряд ли у меня получится уснуть, но хотя бы попытаюсь.

Он вежливо улыбнулся, а затем, пробормотав что-то на прощание, вышел из номера. Оставшись в одиночестве, я достала телефон и увидела, что сообщение пришло не от Марлы, а с незнакомого номера.

Смотри, куда лезешь, красотка. Я не всегда буду рядом, чтобы спасти ваши задницы.

Слово «красотка» говорило об отправителе больше, чем если бы он подписался своими именем и фамилией. Мне в голову пришло несколько весьма грубых ответов, которые выражали то, с каким отвращением я относилась к этому человеку, но я их отбросила. Я не собиралась играть по его правилам: возможно, именно этого он от меня и ждал.

Вместо этого я набрала номер сестры.

37

Марла, как обычно, несколько раз перебивала меня, делая замечания и задавая вопросы, отчего мой рассказ о встрече с Филипой Диченти затянулся. Пересказав ей этот диалог и услышав сомнения сестры, я пришла к выводу, что он был еще менее информативным, чем мне казалось.

– Сеньора Диченти узнала Хербста, – сообщила я, – но это на самом деле ничего не значит.

– Может быть, ничего, Грета. А может, и все.

– Не знаю, как это возможно.

– До того, как вы к ней поехали, у нас было трое подозреваемых в краже Библиотеки Еврейской общины. А теперь список можно сократить до одного человека.

– Не думаю, что нам стоит быть такими категоричными. Сеньора Диченти указала на Хербста, но этого недостаточно, чтобы быть на сто процентов уверенными, что это именно он.

– Но это все упрощает, сестренка. Теперь мы можем сосредоточиться на этом мужике и пойти по его следам, пока у нас не останется никаких сомнений в его причастности.

Для Марлы было странным проявлять такой энтузиазм, особенно в вопросе, который до последнего нашего разговора не вызывал у нее особенного интереса. Это заставило меня предположить, что было и еще что-то, о чем она мне не рассказывала.

– Ты нашла каталог Зонне?

– Этот каталог просто нереально найти, – ответила она. – Мне удалось лишь выяснить часть его содержимого. Но это тоже неплохо: в Библиотеке Еврейской общины Рима было около семи тысяч томов, сред них – двадцать шесть старинных рукописей, двенадцать инкунабул и куча текстов, напечатанных в Константинополе в XVI веке. – Она прервала разговор, чтобы зажечь сигарету. Думаю, она это сделала еще и для того, чтобы придать больший вес тому, что собиралась сказать дальше, словно хотела, чтобы я обратила на ее слова особое внимание. – А еще в ней хранилась четверть книг, напечатанных семейством Сончино. Знаешь таких?

– Сончино?

– Они были семьей еврейских книгопечатников родом из Германии, обосновавшейся в Италии в середине XV века. Одно из самых важных их изданий – Библия Сончино, напечатанная в 1488 году в трех томах. Она стала первой полной версией Библии на иврите, напечатанной на типографском станке с подвижными литерами.

Она замолчала, словно хотела дать мне возможность высказаться. Мне не составило труда догадаться, к чему она клонит и почему кажется такой довольной.

– И ты нашла эту Библию?

В ответ она произнесла какое-то расплывчатое «ага», а потом сделала глубокую затяжку, отчего в трубке раздался неприятный звук, настолько резкий, словно все происходило в нескольких сантиметрах от моего уха.

– Несколько месяцев назад один известный парижский библиофил похвастался на нескольких форумах, что наткнулся на все три тома Библии Сончино во время одной из своих недавних поездок. Его звали Марсель Дюбуа.

Она произнесла его фамилию как-то странно: «Дубуа», словно пытаясь изобразить парижский акцент, впрочем, вышло у нее довольно плохо и натужно. Я не могла не обратить на это внимания.

– А почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

Смех Марлы напомнил мне звук, который издает куча сухих веток, когда на них кто-нибудь топчется.

– Он умер несколько месяцев назад, Грета. Судя по всему, у него в библиотеке произошел пожар, и он погиб, пытаясь спасти самые ценные экземпляры.

Когда она упомянула этот пожар, я ощутила удушье, показавшееся мне реальным. Я вспомнила тот кошмар, реалистичный и мучительный, который снова начал мне сниться несколько ночей назад. Я представила себе жар, дым и ярость огня, пожиравшего тело этого бедного мужчины в наказание за то, что тот встал у него на пути. Пламя никого не щадит, какими бы благородными ни были его цели.

– По крайней мере, официальная версия – такая, – добавила она. – Но есть и другие теории.

Она произнесла эти слова загадочно и лаконично, словно была готова перейти к плохим новостям.

– И что же это за теории, позволь мне узнать?

– Некоторые утверждают, что у Дюбуа были серьезные проблемы с деньгами и он решил поджечь дом, чтобы получить страховку.

Я не была с ним знакома, но сомневаюсь, что это имеет хоть какое-то отношение к реальности. Ни одному из коллекционеров, которых я знаю, даже в голову не пришло бы поджечь собственную библиотеку, как бы сильно они ни нуждались. Страсть к коллекционированию – выше подобных ухищрений.

– По другим слухам, он очень часто пил. Скорее всего, когда начался пожар, он спал мертвецким сном, поэтому и не смог отреагировать и спастись.

– Ясно.

– И есть еще одна теория, сестренка, хотя на самом деле это даже не совсем теория. Скорее, ни на чем не основанные спекуляции, которые нельзя воспринимать слишком серьезно.

– Все равно расскажи.

– Говорят, что он стал жертвой ограбления. Вор проник к нему в дом, убил его и украл какой-то из самых примечательных экземпляров из его коллекции. А потом поджег библиотеку, чтобы замести следы, а заодно – чтобы никто не смог определить, каких именно книг не хватает.

Как Марла и предупреждала, теория была безосновательной и больше напоминала какой-нибудь роман Патриции Хайсмит[15], чем реальную жизнь. Тем не менее недавнее убийство Себастьяна придавало делу абсолютно другой смысл, поэтому я не могла отвергать ни одной гипотезы, какими бы абсурдными они ни казались.

– Не может быть, – произнесла я.

Я имела в виду не только гибель Дюбуа, но и смерть Себастьяна, и прежде всего вероятность того, что они были связаны между собой.

– Как я тебе уже сказала, – продолжила Марла, – четыре месяца назад Марсель Дюбуа разболтал всем, что нашел три нетронутых тома Библии Сончино. Сделав это заявление, он вскоре умер, и никто из его друзей и знакомых не смог этого проверить, так что мы не можем точно сказать, было ли это правдой или блефом.

Это было похоже на шутку. Одну из тех длинных, хорошо продуманных шуток с неожиданным финалом.

– И где же он мог найти эту Библию?

– Этот парень много путешествовал. Похоже, он наткнулся на нее во время своего последнего путешествия куда-то в Восточную Европу.

В моей голове возникло название, неуместное, словно пальто в августе. У меня внезапно пересохло во рту, и мне пришлось сглотнуть слюну перед тем, как снова заговорить.

– Силезия?

– Точно, сестренка. Он провел две недели в городе под названием Вроцлав, в Польше. Тебе это о чем-то говорит? – Уверенность внутри крепла, раздражая меня, как расстройство желудка. Восприняв мое молчание как знак согласия, Марла как ни в чем не бывало продолжила: – Марсель Дюбуа много путешествовал: навещал друзей, открывал для себя никому не известные антикварные лавки и магазины подержанных книг. Эта тактика в последние годы помогла ему отыскать настоящие сокровища.

Это было бессмысленно. Может, этому Дюбуа и нечего было больше делать, кроме как искать спрятанные по всей Европе книжные магазины, но у меня не было столько свободного времени, чтобы тратить его на подобные изыскания. Польша не казалась мне слишком гостеприимной. Я почти ничего не знала об этой стране.

– Я только что тебе кое-что отправила.

Я убрала телефон от уха и открыла фотографию, которую прислала мне сестра. На ней была вырезка из газеты. Заголовок был на французском, а под ним я увидела черно-белую фотографию, явно сделанную на кладбище, потому что на ней в окружении могил была группа мужчин и женщин со скорбными лицами, а на заднем плане виднелись каменные кресты. Марла перевела заголовок, хотя я ее об этом не просила.

– «Смерть Марселя Дюбуа собрала в Париже великих деятелей культуры».

Сложив руки перед собой, изображенные на фотографии люди опустили глаза, а лица их выражали разные эмоции, от недоверия до печали. Пальто, кожаные перчатки, редкие слезы. «Мы – лишь песчинки в этом мире».

И вот в первом ряду я заметила лицо, которое было хорошо мне знакомо.

– Офигеть.

– Похоже, они были старыми знакомыми, – подтвердила Марла. – Меня не удивляет, что они вместе вели бизнес.

На фото Сарасола казался искренне огорченным, хотя было невозможно сказать, было ли дело в том, что их с этим мужчиной связывала искренняя дружба, или в том, что с его смертью была сведена на нет любая возможность подтвердить, что он и правда нашел зацепку, которая помогла бы найти Библиотеку Еврейской общины; возможно, речь шла всего лишь о блефе.

– Я так понимаю, что все три тома Библии Сончино были утеряны во время пожара, да?

Марла ничего не ответила, но я в этом и не нуждалась. Сейчас она была занята тем, что анализировала очередное совпадение: новости было четыре месяца, и примерно тогда, по словам Олега, Сарасола посещал Центральную и Земельную библиотеку.

В этом и заключалось совпадение, связующее звено между обоими обстоятельствами. Смерть Марселя Дюбуа, должно быть, и подтолкнула Сарасолу к поездке в Берлин и поискам потерянной библиотеки.

– Мне нужно все рассказать Олегу.

Я даже не осознала, что произнесла это вслух, пока не стало слишком поздно.

– Как у тебя с ним?

Марла попыталась изобразить равнодушие, но ей не удалось меня провести. Я точно знала, что она притворялась.

– Ну, как тебе сказать. Он говорит по-итальянски, что очень кстати.

– Ага. Он сейчас рядом с тобой?

– Не говори ерунды.

– Может, вам стоит поселиться в одном номере? Ну, чтобы минимизировать расходы.

К счастью, Марла находилась за несколько сотен километров, поэтому не увидела, как сильно я покраснела от этого намека. Я понимала, что она просто пыталась меня спровоцировать, поэтому сменила тему:

– Олег хотел поехать в Польшу. Как раз во Вроцлав.

– Серьезно?

Ее голос стал жестче. Казалось, шутливый тон испарился, и она вернулась к своему привычному недоверию.

– Он мне рассказал, что Хербст провел там свои последние годы.

– И ты ему веришь? – Я засомневалась. До этого момента мне и в голову не приходило, что Олег мог что-то от меня скрывать. – Как вовремя он настаивает на поездке во Вроцлав, – продолжила она. – Туда, где, как предполагается, Дюбуа нашел Библию Сончино.

– Но это не… – начала я, но поняла, что мне нечего ответить на это подозрение, поэтому просто повторила то, что уже знала. – Он мне сказал, что там жил Хербст.

– Я изучу эту тему, проверим, правда ли это.

– А потом что будем делать?

Я задала этот вопрос в отчаянии. Если этот Дюбуа и правда нашел Библию Сончино в Польше, то стоило поехать туда, чтобы осмотреться. Однако меня снова охватило это неприятное чувство, словно меня бросают из города в город без конкретной причины, но у меня даже нет поводов этому сопротивляться.

– Дай мне все изучить, – повторила она. – А пока никому не доверяй.

В ее совете было так много скрытых смыслов, что я почувствовала себя подавленной. И тут у меня в голове на мгновение промелькнула мрачная мысль: насколько я знала, за последние несколько месяцев погибли уже два человека, и оба они были как-то связаны с исчезновением Библиотеки Еврейской общины. Марсель Дюбуа и Себастьян Финстервальдер, возможно, даже не были знакомы, но их гибель в крайне странных обстоятельствах с разницей всего в несколько месяцев не позволила мне просто отбросить эту идею.

– Приспешник Сарасолы здесь, – сказала я. – Он, похоже, за нами следит.

Моя сестра молча осмысливала эту информацию и все, что из нее следовало.

– Они тебя контролируют через эту кредитку. Ты ведь понимаешь, да? – Она произнесла это так, словно речь шла об очевидном факте. Услышав из ее уст то, о чем и сама размышляла весь день, я поняла, какой же идиоткой была. Я совершила слишком много ошибок.

– Не упрощай им задачу, – продолжила она. – Если будешь продолжать пользоваться карточкой, то они будут знать, куда ты едешь, где ночуешь и даже какой кофе любишь. Завтра тебе надо первым делом снять оттуда побольше денег и, когда нужно что-то оплатить, пользоваться только ими.

Представляю, какое лицо будет у Терезы Солана, когда она начнет проверять историю операций и не увидит ничего, кроме снятия кучи наличных. Она наверняка позвонит мне, чтобы потребовать объяснений. Впрочем, мне было бы проще ответить на гневный звонок этой женщины, чем продолжать оставаться под контролем и не предпринимать никаких мер, чтобы этого избежать.

– Отдыхай, – велела Марла. – А завтра решим, стоит тебе ехать в Польшу или нет.

Она не стала говорить вслух о том, что мы обе и так знали: сама вероятность найти зацепку, которая помогла бы найти Библиотеку Еврейской общины, уже была достаточно соблазнительной, чтобы нам даже не пришлось над этим раздумывать.

Я снова услышала, как она делает затяжку, такую длинную и протяжную, что стало понятно: за ней обязательно последует новое важное откровение. Худшим было то, что я знала, что она сейчас скажет, но все равно замерла в терпеливом ожидании, словно заключенный перед расстрелом.

– И не доверяй Олегу, – предупредила она. – Ты ведь на самом деле ничего о нем не знаешь.

38

В ту ночь мои сны снова наполнились огнем, дымом и разрушением. Я проснулась ни свет ни заря, в шоке и со слезами на глазах. Не в силах больше заснуть, я погрузилась в тяжелую полудрему, боясь, что кошмар повторится, если я снова сомкну веки. Солнце неизбежно встало над горизонтом. Когда я спустилась завтракать, Олег уже был там. Выглядел он бодро, а волосы его еще были влажными после недавнего душа.

– Доброе утро, Грета. Как спалось?

Его вежливость разбилась о мое каменное выражение лица. Вместо того, чтобы ответить, я подозвала официанта и заказала крепкий кофе, не произнося больше ни слова, пока чашка не оказалась передо мной на столе.

– Вчера вечером я разговаривала со своей сестрой.

Я вкратце изложила ему то, что рассказала мне Марла о Марселе Дюбуа и Библии Сончино, которую тот якобы нашел во время одного из своих последних путешествий. Во время своего рассказа я внимательно изучала лицо Олега, чтобы проверить, вызовет ли у него упоминание этого имени или Библии какую-либо реакцию, но, казалось, он был искренне удивлен тем, что услышал. Когда я закончила говорить, он задал вопрос, которого я ждала:

– Думаешь, кто-то мог его убить, чтобы завладеть этой Библией?

– Олег, мы даже не знаем, правда ли она у него была. Это все домыслы.

– Ну, да. А нам известно, где он ее нашел?

– Где-то в районе Вроцлава.

Услышав название этого города, Олег широко распахнул глаза, а челюсть его отвисла от удивления. Довольно правдоподобная реакция, впрочем, мне было сложно судить, вел ли он себя искренне или просто притворялся.

– Ты шутишь, да? Это ведь то самое место, где Хербст…

Он не закончил фразу. Видимо, понял, что скажет что-то слишком очевидное.

– Олег, тебе надо отказаться от многоточий. Ими злоупотребляют только плохие романисты.

– А как твоя сестра все это выяснила?

– Я уже давно не обсуждаю с Марлой ее методов. Ей просто нужно дать компьютер или телефон с подключением к интернету, и она сможет узнать что угодно и о ком угодно.

– Она хакер?

– Не совсем.

Но кем же тогда была моя сестра? Она проводила дни и ночи в интернете, заходя на сайты, легальность которых была под вопросом, и добывая там информацию, недоступную для простых смертных. Я не смогла найти ни одного слова, которым можно было бы точно охарактеризовать то, чем она занималась, поэтому предпочла не навешивать на нее никаких ярлыков.

– А еще она показала мне это.

Достав мобильник, я открыла фотографию с похорон Марселя Дюбуа. Олег внимательно ее рассмотрел.

– Это ведь Сарасола, нет?

Я не стала ничего отвечать, чтобы он сам пришел к тем же выводам, что и я.

– Значит, этот Дюбуа нашел Библию Сончино во Вроцлаве, – подытожил он.

Больше Олег ничего не произнес. Было очевидно, что он не мог позволить логике разрушить свои мечты, но я не собиралась с этим мириться.

– Мы ведь не уверены, правда ли это, Олег. И даже если так, то что нам делать во Вроцлаве? Мы же даже не знаем, с чего можно было бы начать. У нас нет ни одного имени или адреса, от которых мы могли бы оттолкнуться.

– По словам твоей сестры, этот Дюбуа посещал лавки старинных книг в самых укромных уголках Европы. Возможно, нам стоило бы начать с того, чтобы посетить каких-нибудь антикваров во Вроцлаве.

Я тоже об этом думала, хотя и понятия не имела, сколько в этом городе книжных магазинов. Их могло быть четыре, а могло и сорок. Я, черт возьми, даже не знала, город это, поселок или деревня.

– К тому же мы не говорим по-польски. – Вместо того, чтобы мне возразить, Олег залился краской и отвел взгляд. – Да сколько языков ты знаешь, чувак?

– Что я должен тебе ответить? Это мое хобби. – Определенно, этот юноша был настоящей шкатулкой с сюрпризами. Я позавидовала его целеустремленности и в первую очередь его способностям к изучению стольких языков, что было, вне всяких сомнений, полезным. – Да и вообще, в этом нет ничего такого, – начал оправдываться он. – Чем больше языков знаешь, тем проще выучить новый. Начинаешь видеть связи, точки соприкосновения, похожие слова…

Казалось, он смутился, словно хотел преуменьшить ценность этого таланта. Я решила на него не давить и взглянула на часы. До вылета в Берлин оставалось примерно три часа.

– Нам пора выдвигаться.

Олег с интересом на меня взглянул, прежде чем озвучить вопрос, который, хотя я и готова была его услышать, все равно вызвал у меня тревогу.

– Куда мы летим, Грета?

Он произнес эти слова с какой-то неуверенностью. Как будто ответ не был очевиден. Видимо, в нем все еще теплилась надежда, что вместо того, чтобы вернуться в Берлин, мы отправимся в Польшу, чтобы продолжить там наши поиски, что не имело никакого смысла.

Надо признаться, я и сама над этим думала. Мне в голову приходила возможность взять билеты на первый же рейс, вылетающий во Вроцлав, чтобы там что-нибудь разузнать, прежде чем вернуться в Германию. Но это было полной глупостью.

Я уже собралась ему об этом сказать, как у меня завибрировал телефон. На экране высветилось имя моей сестры.

– Ты не против?

Я встала из-за стола, не дожидаясь его одобрения.

Выйдя в лобби отеля, я ответила на звонок.

– Доброе утро, Грета. Какие у тебя планы на сегодня?

Странно было слышать Марлу такой активной и полной оптимизма, хотя я и подозревала, что она, как обычно, провела ночь, работая за компьютером.

– Начнем с того, – ответила я, – что поедем в аэропорт и вылетим обратно в Берлин. А там будет видно.

Смех Марлы заполнил динамик, и я была вынуждена отвести трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Когда ей наконец удалось сдержать этот внезапный прилив веселья, она заговорила так, словно продолжала какой-то разговор, который начала уже довольно давно.

– После войны Хербст устроился консультантом в издательство Hans Schulz Verlag. Несколько лет он прожил во Франкфурте, но потом переехал во Вроцлав, город, откуда была родом его мать. – Она говорила назидательным тоном, словно учитель, который ограничивается тем, что излагает объективную теорию, не допускающую обсуждений. – Он время от времени выполнял заказы для Hans Schulz Verlag, но в 1969 году вдруг исчез. Нет никаких записей о том, куда и почему он уехал. Он оставил большую часть вещей у себя дома, как будто ему пришлось срочно уехать и он собирался в любой момент вернуться. Но как ни странно, несмотря на то, что почти никакого имущества он не забрал, его библиотека исчезла вместе с ним. Судя по всему, он взял ее туда, куда поехал, хотя, возможно, продал ее перед отъездом или кому-нибудь подарил. Мне удалось выяснить, что он очень увлекался испанскими писателями XVIII века.

– Есть какие-то предположения, куда он мог уехать?

– Никаких, сестренка. Никто не знает, что с ним случилось. Может, решил сменить обстановку, а может, совершил самоубийство, как многие бывшие нацисты, разочаровавшиеся в том, что приготовила для них история. Еще возможно, что кто-то из тех, кого он ограбил и отправил в концлагеря, выяснил, где он прятался, и пришел свести с ним счеты. В таком случае ему это либо удалось и он спрятал его труп в надежном месте, либо Хербст оказался быстрее и смылся, как только узнал, что ему угрожает опасность.

Чересчур много вариантов, чтобы изучать их один за другим. Из-за этого расследование приобрело масштабы, которые у нас не получится охватить, учитывая наши ограниченные средства.

– Я только что отправила тебе последний известный адрес Хербста.

– Я не собираюсь ехать в Польшу, Марла.

– Ответ неверный. Ты летишь во Вроцлав следующим рейсом, который отправляется ровно через полтора часа. Тебе придется поторопиться.

Я заметила, как вновь завибрировал мой телефон, и бросила взгляд на экран, думая, что мне пришел от Марлы адрес дома, где жил Хербст, но увидела и еще кое-что: PDF-файл с информацией о рейсе во Вроцлав и, что еще больше меня удивило, номер бронирования.

– Какого черта ты наделала, Марла?

Я сдержалась, чтобы не разораться, но мою сестру, похоже, совершенно не задел мой гнев.

– Я купила тебе билет в Польшу, Грета. Он не очень дорогой, учитывая, что я урвала его в последнюю минуту.

Я не могла в это поверить и разозлилась не только на нее, но и на себя – за то, что оказалась неспособна предвидеть, что она собирается сделать. Какое она имела право тратить часть наших сбережений на этот билет, не посоветовавшись со мной? Ей было очень легко куда-то меня отправить, с комфортом устроившись у себя в «штабе» и издалека наблюдая за всем происходящим.

– Марла, мать твою. Я тебя убью.

– Хорошо, сделаешь это после того, как вернешься из Польши. Билет невозвратный.

У меня не было слов. Возможно, именно поэтому первым сорвавшимся с моих губ вопросом стал тот, что я задала бы лишь в последнюю очередь:

– А что насчет Олега?

Марла молчала, словно не понимая моего вопроса. Мне что, действительно нужно ей это объяснять? Она ведь не могла оставить без внимания все, что сделал для меня этот библиотекарь. Если бы не он, я бы никогда не услышала ни о Вроцлаве, ни о Силезии. Кроме того, что немаловажно, он говорил по-польски, и это, несомненно, все значительно упростило бы.

– Даже не вздумай покупать ему билет, Грета. Если ты это сделаешь, то Тереза Солана обо всем узнает, расскажет Сарасоле, и Ченчо опять за вами последует, как чертова тень.

– Я не могу его просто так оставить.

Марла испустила сдавленный вздох. Казалось, она не понимала ни моей уклончивости, ни того, почему я пыталась все усложнить. Через несколько мгновений она наконец заговорила равнодушным голосом:

– Делай что хочешь, но тебе пора выезжать. Если опоздаешь на рейс, то это я тебя убью.

39

Я стояла в лобби отеля, все еще в шоке от наполеоновских планов, которые Марла наметила, даже не посоветовавшись со мной. Из широких окон открывался вид на город. Рим просыпался, и его улицы заполнили толпы людей, вставших рано, чтобы отправиться на работу.

И вот там, на противоположной стороне улицы, я увидела автомобиль и человека, которого сразу же узнала. Опираясь на капот своего вечного «Сеата», Ченчо ничего не делал. Просто курил и озирался по сторонам, словно кого-то поджидая. Цепкий, как чертов сторожевой пес.

«Он ждет меня», – заключила я.

Нужно признаться: несмотря на то, что он продолжал меня преследовать, я была рада увидеть его целым и невредимым. Непонятно, вышел ли он победителем из той схватки с тремя головорезами, но, казалось, его не ранили: я не увидела на нем ни малейшей царапины. Проходя мимо, некоторые прохожие оборачивались на него, не в силах устоять перед плащом и шляпой, придававшими ему вид детектива, сбежавшего со страниц романа Чандлера.

Я с опаской взглянула на зонтик, как ни в чем не бывало висевший у него на локте. Теперь, когда я знала, какое оружие там скрывалось, стала смотреть на него с трепетом. Но каким надо было психом, чтобы разгуливать с подобной шпагой? Рапира была устаревшим оружием, пришедшим из другой эпохи, как, впрочем, и все в этом наемнике, рассеянно курившем, не сводя глаз с нашего отеля.

Я собью его со следа в аэропорту, сказала я себе. Он увидит, как мы туда войдем, и направится в Берлин на своей машинке, уверенный, что мы собираемся туда вернуться. Вот только к этому моменту я уже буду лететь во Вроцлав по билету, который Марла любезно для меня купила, воспользовавшись нашими скудными сбережениями. Надеюсь, подобное безрассудство не пойдет нам во вред.

Мне не слишком хотелось рассказывать Олегу о своих новых планах, и я сделала несколько шагов по вестибюлю, в котором стояли несколько удобных диванов и стеллаж с потрепанными книгами. Я предположила, что это были забытые постояльцами экземпляры, которые гости имели возможность полистать или почитать, сидя на одном из этих мягких диванов.

Я машинально подошла к шкафу, чтобы изучить книги. Я делаю так всякий раз, как вижу какую-нибудь книгу, особенно удивляя этим тех, кто читает в метро или в автобусе. Марла всегда говорит, что подобное поведение больше свойственно вуайеристке, чем охотнице за книгами, но меня это мало волнует. Если у меня не получается разобрать название книги, которую кто-нибудь читает, или если он решил надеть на нее одну из этих отвратительных обложек, которые не дают понять, что это за произведение, то у меня на весь оставшийся день портится настроение.

На стеллаже было около двадцати книг. В основном это были дешевые карманные издания. Расслабляющая голову литература, идеально подходящая, чтобы посвятить ей пару часов во время отпуска, а потом забыть. Много Питера Харриса, Ли Чайлда и Мэри Хиггинс Кларк. Большинство названий были на английском языке, но время от времени попадались и романы на итальянском.

А в углу книжной полки, отдельно от других, словно намеренно отстранившись от своих товарищей по изгнанию, лежал хорошо знакомый мне роман.

Назывался он, ни больше ни меньше, «Il gioco dell'angelo», и я не могла не задаться вопросом, насколько высокими были мои шансы наткнуться здесь на итальянский перевод моей настольной книги, забытый кем-то из постояльцев отеля.

У судьбы, несомненно, было абсолютно ужасное чувство юмора.

Я взяла с полки эту «Игру ангела» на итальянском. Обложка у нее была очень похожа на ту, что была у испанского издания. Возможно, даже была такой же. Страницы пожелтели, а корешок порвался, что говорило о том, что книгу читали лихорадочно и напряженно. Мне почти удалось представить себе последнего читателя этого романа, сидящего в номере отеля поздно ночью, не в силах оторвать глаз от истории этого проклятого писателя, Давида Мартина, и его мучительной борьбы за возможность вернуть контроль над своей жизнью.

Услышав шаги за спиной, я захлопнула книгу. Обернувшись, я увидела, что Олег, выйдя из кафе, направлялся в мою сторону. Он тоже заметил Ченчо, стоявшего на противоположной стороне улицы, но, похоже, не стал придавать этому особого значения и обратился ко мне так, словно не мог терять ни минуты.

– Мне звонили из библиотеки.

Выражение его лица было серьезным, что прекрасно сочеталось с усталым тоном, которым он произнес эту фразу. Несомненно, он собирался сообщить мне плохие новости. Неужели ему сказали, что он больше не может отсутствовать на работе и ему нужно срочно возвращаться в Берлин? Это избавило бы меня от проблемы, связанной с тем, что мне придется поехать в Польшу без него. Но, к сожалению, все редко разрешается вот так просто.

– Судя по всему, – продолжил он, – у полиции возникли серьезные проблемы с поисками этого Дж. Шпильмана. Электронная почта, с которой он переписывался с Себастьяном, находится на удаленном сервере, так что ее местоположение невозможно определить. – Я понятия не имела, что это значит, но, судя по тому, как Олег это произнес, догадалась, что он и сам не слишком во всем разбирался. Вероятно, Марла бы сразу все поняла, но она была слишком далеко, чтобы нам помочь. – Даже не знаю, правильно ли я все пересказал, Грета. По крайней мере, примерно так мне объяснила моя коллега. Объясняю своими словами: практически невозможно отследить, откуда этот тип отправлял письма Себастьяну, не говоря уже о том, чтобы найти его самого.

Казалось, он был ошеломлен, а на лице его читались грусть и неуверенность. Как будто это осознание лишило его всякой решимости.

Не буду отрицать, мне стало его жалко, но я не могла себе позволить и дальше откладывать отъезд. Именно поэтому я решила раз и навсегда покончить с этим вопросом, напрямую сообщив ему эту новость, как человек, резко срывающий с кожи пластырь. Я была уверена, что так будет проще.

– Я лечу во Вроцлав.

Олег снова кивнул, пока ничего не понимая. Ему потребовалась всего лишь пара секунд, чтобы осознать услышанное, и тогда он удивленно распахнул глаза.

– Что ты сказала?

Я рассеянно объяснила ему, что Марла приняла решение за меня и прислала мне билет на самолет. Я заметила, как мрачнело его лицо, а гнев стремился вытеснить печаль, но безуспешно.

– Значит, твоя сестра… – подытожил он.

– Так и есть.

– Значит, когда ты сидела с телефона на сайтах разных авиакомпаний, то не искала рейс во Вроцлав, так?

Этот намек Олега словно ударил меня обухом по голове. Не помню, чтобы он так себя вел.

Не желая мириться с услышанным, Олег отвернулся. Он направился к лифтам, но в последний момент застыл посреди вестибюля гостиницы, словно не понимая, в какую сторону двигаться. От этого я почувствовала себе еще паршивее. Лучше бы он разозлился. Накричал бы на меня и сказал бы, что у меня нет никакого права ехать без него.

– Купи билет во Вроцлав, – вдруг сказала я. – Я за него заплачу. – Это было импульсивным, иррациональным предложением. Олег, все еще стоя ко мне спиной, покачал головой. Я подошла к нему, заставляя посмотреть себе в глаза. – Возьми себе билет, Олег. Сколько бы он ни стоил, я все оплачу. – В ответ на это он бросил на меня долгий, задумчивый взгляд. Казалось, сомнения не позволяли ему выбрать самый очевидный вариант. Из-за этого мое первоначальное смущение превратилось в ярость. – Мать твою, Олег. Сделай хоть что-нибудь.

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Сейчас мне меньше всего хочется…

Он не сказал, что именно имел в виду. Я решила, что он все еще был в шоке от новых неизвестных, появившихся в деле Себастьяна. Я не могла его за это винить, но нам нельзя было терять время.

– Послушай, чувак, мне нужно, чтобы ты взял себя в руки. Ченчо следит за каждым нашим шагом.

Было очевидно, что аргентинец не позволит нам просто так сбежать. Единственным способом сбить его с толку было поехать в аэропорт и, вместо того, чтобы полететь обратно в Берлин, на что он и рассчитывал, сесть на самолет до Вроцлава, где у нас будет достаточно времени до того, как он догадается, что мы его одурачили.

Олег все еще был в нерешительности, и я задумалась, есть ли еще какой-нибудь способ уговорить его полететь со мной. Я даже подумывала о том, чтобы сказать, что нуждаюсь в нем и что если он не поедет, то буду скучать по его компании и зарождающейся между нами дружбе.

К счастью, я этого не сделала. Какого черта со мной творилось? Этот парень был хилым, мечтательным библиотекарем, о котором я практически ничего не знала. С чего вдруг мне настолько было нужно, чтобы он составил мне компанию?

Для собственного душевного спокойствия, решила я.

Все утро я чувствовала себя какой-то негодяйкой. Я ворвалась в жизнь этого юноши, чтобы потом лишить его смысла существования. Если Олег по моей вине лишится возможности отыскать следы Библиотеки Еврейской общины, то я себе этого никогда не прощу.

Но в конце концов мне не пришлось ничего говорить. Придя в себя, Олег без всяких возражений достал телефон и начал изучать сайт известной авиакомпании.

Сдержав радость, я снова посмотрела в одно из широких окон, выходивших на улицу. Стоявший на тротуаре через дорогу от отеля Ченчо остановил на мне взгляд и одарил меня улыбкой, приложив руку к шляпе. На этот раз, довольная собственной хитростью, я ответила на его улыбку. Жаль только, что через несколько часов меня не будет в Берлине, и я не увижу, какое у него будет лицо, когда он поймет, что мы его обманули.

IV. Вроцлав

Если кто украдет эту книгу, то пусть умрет; пусть его поджарят на сковороде, пусть он заболеет падучей и им овладеет лихорадка, пусть его колесуют и повесят. Аминь.

Арнштайнская Библия, Германия, 1172 год

40

Семь лет назад

Казалось, дождь и ветер сговорились, чтобы настоятельно убедить жителей Вроцлава остаться дома и не выходить на улицу без крайней необходимости.

Стратос укрылся в подъезде, но все равно в считанные минуты промок с ног до головы. Капли падали ему на лицо с яростью сотен крошечных иголочек, будто стремившихся проколоть кожу. Несмотря на дискомфорт, он удержался от того, чтобы пошевелиться, и продолжил наблюдать, выжидая удачный момент, чтобы действовать.

На книжном магазине даже не было таблички с названием. Тип, который им управлял, некий Каминский, пользовался довольно большой популярностью. В магазинчике была большая витрина, через которую можно было увидеть, как продавец бродит внутри с книгами и приводит в порядок стеллажи с такой преданностью, что приходит только благодаря одиночеству и многолетнему опыту.

За то время, пока Стратос следил за магазином, свет в нем пару раз выключался. Видимо, вода просачивалась на проводку, что в таком старом здании казалось неудивительным. В обоих случаях Каминский в темноте перемещался по магазину со свечой в руке и отверткой в другой, одновременно что-то бормоча.

Когда свет погас в третий раз, Стратос решил, что пришло время действовать. Оглядевшись, желая убедиться, что поблизости нет назойливых свидетелей, он решительно перешел дорогу.

Колокольчик, висевший над дверью, возвестил о его прибытии. В темноте он с трудом различил господина Каминского, стоявшего на коленях возле прилавка и направлявшего слабое пламя свечи на тусклый электрический щиток.

– Подождите секундочку, – сказал он, не оборачиваясь.

– Ничего, не спешите.

Оставив его там, с отверткой в руке, он решил пройтись по книжному магазину. Отсутствие света вынудило его включить фонарик на мобильном телефоне, чтобы не заблудиться. К счастью, заведение было не таким уж большим.

К тому же он точно знал, за чем сюда пришел. Он без труда разыскал «Вильгельма Телля» Фридриха Шиллера и «Фантазии в манере Калло» Э. Т. А. Гофмана, а через некоторое время – и полное собрание сочинение Гюстава Флобера в трех томах. Каждая находка вызывала у него радостное возбуждение, но он не отвлекался на то, чтобы порадоваться, стремясь поскорее найти оставшуюся часть коллекции, в первую очередь ее главную драгоценность – Библию Сончино.

Через какое-то время он сдержался, чтобы не выругаться. Сколько бы он ни осматривал полки, никаких признаков оставшихся книг ему обнаружить не удалось. Стратос сосредоточился на поисках трех томов Библии Сончино, но не смог их отыскать. Он уже смирился с тем, что часть коллекции испарилась, но эта Библия была чересчур важна, чтобы считать ее утерянной.

Эта поездка в Польшу будет бессмысленной, если он ее не разыщет.

В отчаянии он присел на корточки возле стеллажа, набитого церковными книгами, и осветил их крошечным фонариком телефона, чтобы получше рассмотреть.

Он задумался, есть ли в этом книжном магазине что-нибудь вроде склада, когда свет внезапно загорелся, на мгновение ослепив его.

Мужчина обернулся к Каминскому, который, уже поднявшись на ноги, наблюдал за ним с неуверенной улыбкой на лице, словно не понимал, будет ли их сделка успешной.

– Да будет свет, – взмахнул он рукой.

Стратос в свою очередь выпрямился и приветливо улыбнулся. Каминский, должно быть, уже несколько лет назад вышел на пенсию. У него были густые седые волосы и лицо, заросшее такой белой и окладистой бородой, что она казалась искусственной.

– У вас впечатляющий выбор.

Продавец ответил на комплимент кивком и бросил взгляд на книги, которые выбрал Стратос.

– А у вас прекрасный вкус, – признал он. – Чем могу помочь?

Стратос уже готов был ответить, но вдруг заметил, что Каминский на мгновение перестал быть таким дружелюбным. Этого, а также того, что продавец все еще держал в руке отвертку, было достаточно, чтобы предположить, что тот был настороже. Мужчина не доверял Стратосу, хотя тот и не считал, что сделал что-то, что могло вызвать у него подозрения.

Неужели он узнал эти книги и понял, как они связаны? Знать наверняка это было невозможно, так что Стратос пошел ва-банк.

– У вас есть что-нибудь из Сончино?

Каминский изменился в лице, словно этот вопрос подтвердил то, что он и так подозревал. Не могло быть никаких сомнений: он понял, кем был этот мужчина и что искал у него в магазинчике.

– Религиозные тексты вон на том стеллаже, но Сончино вы здесь не найдете.

– Вы уверены?

Стратос старался произнести это не столь угрожающе, но слишком нервничал, чтобы сдерживаться. Его впервые в жизни кто-то узнал. Если он сейчас допустит промах, то у него будут проблемы.

– Клянусь вам.

Каминский даже не потрудился казаться искренним. Посмотрев на него пару секунд, Стратос повернулся спиной к обоим: к продавцу и к его отвертке. После этого он принялся хаотично ощупывать корешки книг, стоявших на ближайшем стеллаже, перескакивая с одного на другой, словно танцуя на них кончиками пальцев. Нервозность продавца казалась ему осязаемой и заразительной.

– Кто… Могу ли я узнать, как вас зовут?

Этот был непростой вопрос. В другое время и в другом месте он бы, возможно, вел себя более сдержанно, но сейчас, теряя самообладание, поступил иначе.

– Стратос.

Произнеся это имя вслух, он понял, что совершил ошибку, но пути назад уже не было. Продавец книг внезапно побледнел. Он попытался снова улыбнуться, но ему это не удалось. Стратос знал, о чем думал сейчас этот тип: что прошлое вернулось со всей своей жестокостью, чтобы дать ему хорошего пинка под зад.

– Это имя…

Он больше ничего не сказал. Казалось, он не знал, как продолжить, или, скорее, боялся это делать. Стратос решил, что все пошло наперекосяк, и у него нет другого выхода, кроме как исправить ситуацию, пока не стало слишком поздно.

Он присел на корточки и положил стопку книг на пол.

«Вот я и с вами».

В этот момент, словно само провидение решило поддержать его решительность, свет снова погас.

Стратос воспринял это как знак. Он молниеносно выхватил кинжал СС и вслепую сделал выпад туда, где, по его расчетам, находилось горло мужчины. Темнота не помешала лезвию достигнуть своей цели. При мерцании свечи, единственного источника освещения в помещении, он увидел, как острие вонзилось в шею книготорговца, войдя по самую рукоятку. Каминский поднял отвертку, чтобы защититься, но это было бесполезно. Силы стремительно покидали мужчину, а инстинкт самосохранения побудил его выронить это импровизированное оружие и обеими руками схватиться за горло, чтобы остановить кровотечение.

Вытащив кинжал, Каминский упал на пол и скрючился. Кровотечение было таким сильным, что Стратос подумал, что, должно быть, задел какую-то крупную артерию.

Впрочем, он был недоволен тем, что только что произошло.

– Где Библия? – спросил он.

Но Каминский не ответил. Он либо не услышал, либо был слишком занят попытками выжить, чтобы уделять силы чему-то еще. Через пару секунд продавец книг отправился в мир иной, забрав с собой знание о местонахождении Библии Сончино. Стратос выругался сквозь зубы. Он понимал, что нужно было оставить мужчину в живых до тех пор, пока тот не скажет, где он ее прячет. При необходимости можно было бы прибегнуть к пыткам. Теперь же никак не узнать, продал ли он ее, спрятал где-нибудь в надежном месте или подарил какому-нибудь учреждению. К тому же, учитывая, как все обернулось, у него не было другого выбора, кроме того, чтобы как можно быстрее убраться из страны.

Это было провалом.

Стратос снова взглянул в окно. Гроза, разразившаяся над городом, уже превратилась в полноценную бурю, благодаря чему поблизости не было ни одного любопытного прохожего, который мог бы стать свидетелем того, что произошло. Он знал, что нужно торопиться, так что поспешил закончить свои дела.

Подойдя к электрическому щитку, мужчина пару раз его пнул. Оттуда вылетело несколько искр, значит, он вряд ли скоро заработает. Стратос взял несколько книг с ближайшей полки, положил их рядом с клубком проводов и полил горючей жидкостью. Немного: ровно столько, чтобы они загорелись. Он был уверен: что следователи решат, что пожар случился из-за короткого замыкания, впрочем, более тщательное расследование не оставило бы у них никаких сомнений в том, что произошло на самом деле.

Но когда этот момент наступит, он уже будет далеко отсюда.

Убрав кинжал, он вытащил пару спичек, но в последний момент передумал и взял свечку, с которой ходил по магазину Каминский. Так он еще больше запутает следователей.

Книги мгновенно вспыхнули.

Неподвижный взгляд Каминского был направлен прямо на Стратоса, словно он не хотел упустить ни одного его движения прежде, чем покинуть этот мир. Взяв экземпляры, сложенные стопкой возле одного из стеллажей, мужчина положил их под мышку и вышел из магазина. Колокольчик над дверью сообщил о его уходе и попытался удержать внутри звоном, который никто больше не услышал.

Подняв воротник, он направился вниз по улице, подальше от оранжевого зарева, превращавшего в пепел книжный магазин и его содержимое.

41

Настоящее время

Хотя Олег и не имел большого опыта полетов, он уже становился настоящим экспертом. Он посмотрел в иллюминатор, но не смог разглядеть ничего, кроме моря облаков вокруг. Когда мимо проходила стюардесса, толкавшая перед собой тележку, он попросил у нее два стаканчика кофе, протянув один из них Грете, но та даже не поблагодарила его. Она просто молча выпила кофе, словно так и подразумевалось.

Необычная девушка. Она бы ему понравилась, если бы не была такой сдержанной и, особенно не была постоянно чем-то недовольна. Казалось, ей не составляло труда найти какую-нибудь причину позлиться на окружающих. В ее присутствии он чувствовал себя неловко, постоянно опасаясь сделать что-то, что ее обидит.

Но в некоторые моменты она казалась другим человеком. Сегодня утром, когда она попросила его поехать с ней во Вроцлав, у него сложилось впечатление, что она была благодарна ему за компанию и даже нуждалась в нем, хотя и не была способна это показать. Тем не менее сейчас она настолько демонстративно его игнорировала, что это было просто смешно.

Но это того стоило, сказал он себе. Именно поэтому он подавил свою гордость. На Грете все держалось. Без нее его миссия была бы обречена на провал. Он задался вопросом, осознавала ли она вообще, насколько важную роль играла.

– Грабежи в Польше были просто жуткими. – Он произнес это шепотом, словно разговаривая сам с собой. До приземления во Вроцлаве оставалось еще довольно много времени, и ему не помешало бы ввести ее в курс дела. Грета кивнула, словно и сама это понимала. Олегу этого хватило, чтобы продолжить: – Они оказались сплошной халтурой. По расчетам, в Германию вывезли три миллиона книг, но уничтожено при этом было пятнадцать миллионов.

Грета все еще ничего не отвечала, но Олег заметил, как она слегка повернула голову в его сторону, что выдало ее интерес.

– …

– Но были свои герои и в Польше. Ты когда-нибудь слышала о Die Papier Brigade? – В ответ она не стала ни отрицательно качать головой, ни пожимать плечами. Олег сделал вывод, что она не знала этой истории, а если бы и знала, то была бы не прочь снова ее услышать. – Штаб рейхсляйтера Розенберга прибыл в Вильнюс, чтобы провести там инспекцию и решить, какие коллекции нужно экспроприировать, а какие – уничтожить. Работы было так много, что они обратились к группе представителей интеллигенции, работавших в Варшавском институте еврейской культуры, с просьбой помочь им изучить, классифицировать и упаковать экземпляры, которые должны были отправить в Германию. Речь шла об очень непростой работе. Книги, не прошедшие отбор, должны были быть уничтожены и переработаны.

Олег порой проводил параллели между той ситуацией и работой, которую Себастьян со своей командой делал в Центральной и Земельной библиотеке. Несмотря на все различия, им тоже приходилось выбирать, какие произведения нужно спасти, а какие будут обречены томиться в Лимбе, лишенные даже возможности вернуться к своим законным владельцам.

– Сначала эти мужчины и женщины прилежно выполняли свою работу, но вскоре, объединившись, разработали план действий, чтобы сберечь самые важные книги. Вот так и появилась Die Papier Brigade – Бумажная бригада. Ее участники рисковали своей жизнью и свободой, занимаясь контрабандой книг, рукописей и произведений искусства. В конце каждого рабочего дня они прятали самые ценные экземпляры под одеждой и уносили их в гетто, где жили.

Эта история приводила его в восторг. Он чувствовал сопричастность с ее героями и был убежден, что, окажись он на их месте, то поступил бы точно так же. Конечно, невозможно было знать это наверняка, и лучше в подобные ситуации не попадать.

– В Die Papier Brigade было около сорока человек. Им пришлось прибегнуть ко всей своей изобретательности, чтобы их не застали врасплох. Например, они догадались попросить солдат, чтобы те разрешили им забрать с собой часть бумаг, от которых они собирались избавиться, чтобы топить печки в гетто. Нацисты согласились, и таким образом им удалось спасти несколько писем и рукописей Толстого, Горького и Шломо Залмана, не вызвав никаких подозрений. Но вскоре им уже некуда было прятать все эти книги. Они складывали их в чуланах, подвалах и даже за стенами. Потом они построили подземный бункер, в котором было электричество и собственная вентиляционная система, и начали собирать там все книги, что им удалось спасти от нацистов.

Грета внимательно смотрела на него, уже не скрывая своего интереса. Олегу хотелось, чтобы она осознала, насколько важной была для него эта история. Если ему удастся вовлечь ее в свои замыслы, то все станет намного проще.

В то же время он не мог рассказать ей всего, что знал. Он подозревал, что если бы он это сделал, то она без всяких колебаний послала бы к черту как его самого, так и всю эту затею с украденными книгами.

– Die Papier Brigade сберегла тысячи книг, – подытожил он. – Впрочем, это было лишь каплей в море тех экземпляров, которые уничтожили или украли. После того, как грабеж подошел к концу, участники бригады оказались в концлагерях, где большинство из них были убиты. Когда немцы разрушили гетто, то обнаружили там несколько тайников и сожгли на костре все, что в них было. Но они не нашли того бункера. Годы спустя с этой целью были проведены раскопки, и он был обнаружен нетронутым. Внутри было не только множество рукописей и редких, очень ценных книг: там был найден еще и труп одного из членов бригады, который погиб, защищая эти сокровища от мародеров.

Он выдержал почтительную паузу, словно вся эта история заслуживала лишь самого уважительного отношения.

Грета почти минуту не сводила с Олега внимательного взгляда, и тот не мог отделаться от чувства неловкости. Потом она стала смотреть куда-то перед собой, будто забыв о нем и снова погрузившись в свой внутренний мир, место, казавшееся Олегу мрачным и непостижимым.

Ему стало интересно, узнает ли он когда-нибудь эту девушку по-настоящему. Он никогда не имел дела с таким закрытым человеком. Казалось, она была крайне озабочена тем, чтобы никто не узнал о ней ничего, кроме самого необходимого. Разумеется, кроме ее сестры. Этой Марлы.

42

Основным цветом во Вроцлаве был серый. Он перемежался коричневатыми оттенками некоторых зданий и парков. Аэропорт находился в пригороде, и нам пришлось сесть на автобус, который примерно за полчаса довез нас до центра.

Одной прогулки нам хватило, чтобы убедиться, каким негостеприимным был здешний климат. Когда не было снега, шел дождь. Когда не было дождя, дул адский ветер. А когда не было снега, дождя или ветра, то жители Вроцлава будто оказывались не в своей тарелке, с недоверием озираясь вокруг, словно боялись, что в любой момент с ними может произойти что-нибудь, о чем они долго не забудут.

Ветер ласкал мое лицо с нежностью хорошо наточенного ножа. Я куталась в пальто, предназначавшееся для погоды поприятнее, чем эта. На светящемся табло было написано, что сейчас здесь было восемь градусов ниже нуля, хотя я могла поклясться, что по ощущениям было вдвое холоднее. Олег, казалось, не замечал этого, изучая все вокруг с выражением лица, на котором читались одновременно настороженность и радостное волнение. Его присутствие напоминало мне об абсурдных обстоятельствах, из-за которых я оказалась в этом неприветливом месте. И все из-за Марлы.

– Тут что, до сих пор Рождество? – спросил он.

Мы вышли на красивую площадь, над которой возвышался огромным собором. Перед церковью развернулся небольшой базар и стояла огромная рождественская елка. Мне пришлось взглянуть на нее дважды, чтобы убедиться, что все, что я видела, было реальным. Сейчас был февраль, но здесь никто, похоже, этого не замечал. Все вокруг было в рождественских украшениях и гирляндах, а на близлежащих зданиях висели фонарики. Да, в этом месте все определенно шло своим чередом.

– Кстати, – сказал Олег, – я хотел тебя кое о чем спросить.

– Что ты хочешь узнать?

– Чем ты занимаешься? Я понимаю, что ты работаешь с книгами, но ты мне никогда не рассказывала, что конкретно делаешь.

Быстро и прямо объяснить это было невозможно, так что я постаралась сформулировать как можно более четко.

– Я ищу книги. Обычно меня нанимают, чтобы отыскать редкие экземпляры, которые удалили из каталогов или просто по какой-то причине сложно найти.

– Значит, ты – что-то вроде детектива.

– А еще я их оцениваю, – проигнорировала я его комментарий. – Если кто-нибудь хочет избавиться от библиотеки или каких-то ненужных экземпляров, то я их изучаю и нахожу для них покупателя. Часто я еще и выполняю работу для другой стороны: например, если продавец книг хочет изучить какую-нибудь коллекцию, но у него нет времени или ему нужно более специализированное заключение, то он нанимает меня.

– Звучит интересно.

– Но мне уже давно не поручали ничего подобного. С тех пор, как произошел тот случай с сеньорой Стерлинг.

Это воспоминание меня обожгло. Мы прошли мимо парочки, фотографировавшейся возле рождественской елки, и я с недоверием взглянула на них, пока у меня в голове проносились картины прошлого. Я столько раз вспоминала случившееся, что мне не составляло труда в красках представить каждую его деталь. Я даже не сразу осознала, что начала рассказывать обо всем вслух, но было уже слишком поздно.

– Дети сеньоры Стерлинг хотели продать библиотеку своей матери, которую она на самом деле унаследовала от мужа, покойного сеньора Стерлинга. Там было несколько очень привлекательных экземпляров, например, «История Испании» Модесто Лафуэнте, две подписанные работы Валье-Инклана, «Моряк на суше» Альберти с рисунками самого автора… При жизни этот тип был довольно дотошным библиофилом и обладал изысканным вкусом. Но главным бриллиантом коллекции был рукописный экземпляр Хорхе Луиса Борхеса: эссе под названием «Милосердный палач», в котором он заявляет, что «Божественная комедия» Данте – величайшее произведение в истории мировой литературы.

Олег кивнул, проявляя должный интерес. Вряд ли этот юноша был способен оценить, насколько редким был экземпляр, но он не был в этом виноват. Для многих обывателей книга обычно не представляет собой ничего, кроме бумаги с напечатанным на ней текстом и историей внутри, заключенной в обложку.

Но Борхес имеет особое значение для многих библиофилов. Возможно, дело в том, какую любовь, по собственному признанию, сам автор испытывал к книгам, которые он без ложной скромности называл одним из величайших изобретений человечества. Всем знакома его популярная цитата, которую постоянно публикуют в соцсетях и часто приписывают другим мыслителям:

«Я всегда представлял себе рай как что-то вроде библиотеки».

– На аукционе рукописный экземпляр Борхеса мог бы стоить целое состояние, – объяснила я. – Конкретно этот оценили примерно в тридцать тысяч евро.

Олег присвистнул. Это была довольно точная оценка, учитывая, какой редкой была и в каком хорошем состоянии находилась эта рукопись.

– Я провела в этой библиотеке много вечеров. Изучала каждый экземпляр, делала заметки и составляла список самых выдающихся книг с ценой, по которой их можно было бы продать. Сеньора Стерлинг была очень приятной старушкой. Ей было почти восемьдесят лет, и она уже находилась на грани деменции, так что ее дети предупредили меня, чтобы я не слишком серьезно воспринимала то, что она мне говорит. Но дело было в том, что эта женщина вызывала у меня определенную симпатию. Сидя там, в библиотеке, она затевала бесконечные монологи, наблюдая за тем, как я работала. Признаюсь, что большую часть времени я ее даже не слушала, но, думаю, ей в общем-то было все равно. Ей было достаточно того, что она находилась там и говорила вслух все, что приходило ей в голову. Она рассказывала, какими были ее детские годы, о своих друзьях детства, о том, как она познакомилась с супругом, о невзгодах, выпавших на ее долю во время войны…

Закрывая глаза, я все еще могла представить себе безмятежное лицо этой старушки, неизменно одетой в черное и присевшей на краешек кресла с валиками, в котором она проводила большую часть дня. Ее дети время от времени заглядывали, чтобы узнать, не нужно ли ей чего-нибудь. Наследники собирались продать библиотеку после смерти матери, но с трудом сдерживались, чтобы не сделать это сейчас. Хотя семья и была довольно обеспеченной, Марле удалось выяснить, что они годами не могли выплатить долги. Детям не удавалось успешно вести семейный бизнес, и их пороки и неверные решения с невероятной скоростью привели их к банкротству. Именно поэтому им хотелось как можно скорее извлечь выгоду из этой роскошной коллекции, пусть даже для этого придется дождаться кончины этой прекрасной женщины.

– Дело в том, что в один прекрасный день сеньора Стерлинг увидела, как я изучаю рукопись Борхеса. Не знаю, может, я что-то сказала, или как-то по-особенному к ней прикасалась, но она, видимо, решила, что Борхес имел для меня особенное значение. Она встала, подошла ко мне и с нежностью на меня взглянула. Как будто знала что-то, чего другие не замечали. А потом сказала: «Если он тебе нравится, то он твой». С этих ласково произнесенных семи слов все и началось. Я часто задаюсь вопросом, могла ли я в тот момент что-то сказать или сделать, чтобы все пошло по-другому, но мне в голову не приходит ни одного довода, который был бы способен предотвратить ту катастрофу, что произошла потом. Мне бы никогда не пришло в голову забрать себе этот или какой-нибудь другой экземпляр, а уж этот – тем более. Один из ее сыновей проходил мимо и, услышав, что говорила его мать, ворвался и увидел рукопись, которую я держала в руках. Парень не был идиотом, а потому знал, что она была одним из самых ценных экземпляров в коллекции.

Олег явно напрягся: казалось, он понимал, что произойдет дальше.

– «Ты что себе позволяешь?», – рявкнул он. Этот мужчина обвинил меня в том, что я манипулировала его матерью, чтобы заставить ее подарить мне некоторые из самых ценных экземпляров. Спорить с ним было бесполезно. Он позвал своих братьев и убедил их, что если я буду и дальше там оставаться, то некоторые из книг, с таким трудом собранных их отцом, скоро пропадут.

Скандал был знатный. Страха лишиться одних из самых ценных экземпляров, продав которые, они бы смогли выбраться из моря долгов, в котором безнадежно тонули, оказалось для них достаточно, чтобы обвинить меня и выгнать. Это была моя последняя работа. Сеньора Стерлинг через месяц умерла.

– Как жаль.

– А вскоре после ее смерти ее сыновья снова со мной связались и заявили, что нигде не могут найти рукопись Борхеса. Сначала они вели себя тактично и спрашивали, не знаю ли я, где она может находиться, но вскоре их отношение изменилось, и они обвинили меня в том, что я ее украла.

– Серьезно?

Казалось, он искренне удивился, за что я была ему благодарна. На самом деле некоторые знакомые, не стесняясь, спрашивали меня, действительно ли я не имела никакого отношения к исчезновению этой рукописи. Как будто наша дружба или приятельство могут оправдать любые идиотские обвинения, и я не имею право на них обижаться.

– Слухи о том, что я украла Борхеса, потихоньку расползлись по книжному сообществу. В один прекрасный день я стала изгоем, человеком, которому нельзя было доверять. Теперь из-за подозрений в краже важного экземпляра из последней коллекции, с которой я работала, никто не решался пустить меня в собственную библиотеку.

– И где же… Что, по-твоему, случилось с этой рукописью?

Я и сама много раз задавалась этим вопросом. Из всех возможных ответов лишь один казался мне наиболее правдоподобным.

– Скорее всего, дети сеньоры Стерлинг спрятали Борхеса в надежном месте, надеясь продать его на черном рынке через несколько лет. При этом на меня они подали в суд, и мы ждем заседания. Они обвиняют меня в том, что я потеряла эту книгу, а может, и просто забрала себе. Они хотят заставить меня за нее заплатить. Таким образом, они, по сути, продадут один и тот же экземпляр дважды. Примечательно еще, что они хотят, чтобы я заплатила за него ту стоимость, в которую сама его и оценила.

Я пыталась рассказывать об этом событии как можно более несерьезно, но Олега это абсолютно не смешило. Казалось, он слепо верил в меня, несмотря на то, как мало мы друг друга знали, что очень радовало. Уже давно никто не оказывал мне подобного доверия.

– Сначала я даже подумала, что они правы, – призналась я. – Что, может быть, я, сама того не осознавая, все это время хранила Борхеса у себя в рюкзаке, или что сама сеньора Стерлинг засунула его туда в порыве эмоций, а я, не заметив этого, ушла с ним. Я даже перерыла свои вещи, но нигде его не нашла.

– Ну и ну. – Олег покачал головой. Я понимала, что, будучи новичком в этом деле, он вряд ли разберется в интригах семьи Стерлинг, но я на своем веку повидала достаточно жадных наследников, чтобы оказаться застигнутой врасплох.

– У меня нет этого Борхеса, и я его не продавала, поэтому они не смогут его найти. Но ущерб ведь уже нанесен. Моя репутация испорчена. Каким бы ни оказался приговор суда, ни один книготорговец или коллекционер еще долго не захочет прибегать к моим услугам.

«Может, и вовсе никогда», – могла бы добавить я. Начиная от «Бардона» и заканчивая «Мигелем Мирандой», в Мадриде не существовало ни одного книжного магазина, который не подозревал бы, что я в этом как-то замешана, поэтому было маловероятно, что кто-то из них снова меня наймет. Вот почему я восприняла как чудо тот факт, что Тельес продолжал мне доверять и предложил выполнить то поручение Эдельмиро Фритц-Брионеса.

– Раз в неделю Марла прочесывает соцсети в поисках рукописи Борхеса. Если эти идиоты попытаются продать его раньше времени, то мы об этом узнаем и сможем доказать свою невиновность.

Больше нам ничего не оставалось. Только ждать и надеяться, что справедливость восторжествует, хотя мы и не слишком в это верили. Защищать себя в суде против семейства Стерлинг, у которого была мощная команда юристов, готовых выцарапать нам глаза, казалось слишком удручающей перспективой, чтобы продолжать верить в лучшее.

– Все наладится, вот увидишь.

Олег положил руку мне на плечо. Это был мимолетный жест поддержки без какого-либо намека, а может, мне просто показалось.

Я отреагировала на него так же, как и на любой другой физический контакт: отдернула руку одним рывком, так резко, словно меня ударило током. Широко распахнув глаза, библиотекарь от меня отшатнулся.

– Прости, Грета. Я просто…

– Не люблю, когда ко мне прикасаются.

Сказав это, я почувствовала себя нелепо. Я не имела права превращать этот разговор в такую неприятную для нас обоих ситуацию, но отвращение, которое я испытывала к абсолютно любому физическому контакту, было сильнее меня.

Олег показал мне ладони, как бы говоря «ничего страшного». Я ощутила, как у меня горят уши, и ускорила шаг. То место, куда он положил руку, до сих пор ощущалось так, словно к нему что-то прилипло: будто незваный и неожиданный гость, который теперь будет сопровождать меня весь остаток дня.

Мне всей душой захотелось оказаться подальше отсюда. Подальше от этого негостеприимного города и этого парня, которого я совсем не знала и который сразу же решил, что вот так потрогать меня – это хорошая идея. Я услышала его шаги у себя за спиной, и это желание лишь усилилось. Мне пришлось сдержаться, чтобы не перейти на бег.

43

Олег не стал требовать от меня объяснений. Он просто молча шел за мной, словно был готов не обращать внимания на мои странности или что-то еще, что заставило меня так грубо отреагировать на его прикосновение.

Как бы сложно мне ни было в этом признаться, мне было приятно поделиться с ним этими откровениями. Рассказав ему о деле сеньоры Стерлинг и пропавшем Борхесе, я словно избавилась от груза, как будто до этого между нами все это время была какая-то невидимая стена, которой я не замечала до тех пор, пока она не исчезла.

Но, разумеется, мне надо было обязательно все испортить. Может, сказать ему, что дело не в нем? Что на самом деле я считаю его неплохим парнем? В этом не было необходимости. Я ведь все равно была рядом, так? Если бы я ему не доверяла, то не захотела бы, чтобы он сопровождал меня сначала в Рим, а потом и во Вроцлав.

Я дала выход своей фрустрации, фыркнув – уже в который раз за сегодняшнее утро. Когда мы добрались до пункта назначения, мне пришлось несколько раз проверить в телефоне название улицы, чтобы убедиться, что мы находимся в нужном месте. Все верно: Хербст действительно жил по этому адресу до 1969 года. Его дом, видимо, снесли, заменив занимавшим весь квартал двадцатиэтажным человейником с зеркальными стенами и супермаркетом на первом этаже. Я не теряла надежды, что отыщу кого-нибудь из бывших соседей Хербста, которого смогу расспросить, где тот мог бы находиться, однако сомневалась, что в таком современном доме найдется кто-то, кто прожил бы здесь больше десяти лет: именно тогда, по моим расчетам, был построен этот монстр.

– Ты уверена, что это здесь? – Олег уже понимал, каким будет ответ. Хотя это и было безумной идеей, тот факт, что этот вариант отпадал, привел меня в уныние, прекрасно сочетавшееся с мрачным пепельным куполом, возвышавшимся у нас над головами. – И что теперь? – спросил он.

Я энергично покачала головой, чтобы справиться с разочарованием.

– План «Б», Олег. В каком-нибудь уголке этого чертова города должен быть человек, который знал бы что-то о Хербсте. Если он есть, мы его найдем.

Я поискала в телефоне адреса лавок со старыми книгами и антикварных магазинов. Было непросто, потому что подобные заведения обычно так старомодны, что часто ускользают от всевидящего ока Гугла и почти не оставляют цифровых следов. Тем не менее парочку мне найти удалось.

План состоял в том, чтобы начать с магазинов, расположенных ближе всего к тому месту, где жил Хербст, и от них уже двигаться дальше. Возможно, так нам удалось бы поговорить с каким-нибудь ветераном профессии, который имел с ним дело.

В этом же районе был книжный магазин. Заведение с непроизносимым названием выглядело современным и располагало собственным кафе. Там не продавалось подержанных книг, так что это было совсем не то, что мы искали, но мы все равно вошли внутрь. Мы нуждались в небольшой передышке, и в первую очередь в том, чтобы снова оказаться в привычной для себя среде. Это поможет нам набраться сил и двигаться дальше.

Пройдя между стеллажами, я прочитала несколько названий, написанных на языке, даже отдаленно не напоминавшем испанский. Несколько испанских писателей делали честь своей родине, а кто-то из них – например, Кармен Мола и Хесус Каньядас – даже оказался на полке с новинками.

Я потеряла Олега из виду. Через некоторое время я увидела, как он болтает с девушкой, стоявшей за кассой и в то же время выполнявшей обязанности официантки.

Эта девица мне сразу не понравилась. Она напоминала одну из тех женщин в стиле пин-ап, которых обычно изображают на старых рекламных постерах: со слишком ярко накрашенными губами, пышными черными волосами и гигантской татуировкой на обнаженном плече. Олег уже довольно долго с ней разговаривал. Девушка не уклонялась от разговора: скорее, наоборот. Мне показалось, что она даже получала от этого удовольствие. В какой-то момент Олег достал из сумки блокнотик и что-то записал. Может, ее номер телефона?

Я попыталась об этом не думать и повернулась к ним спиной. Если он ради флирта с этой девушкой готов потратить впустую долгожданную поездку во Вроцлав – это его дело.

Когда Олег вернулся ко мне, на его лице сияла торжествующая улыбка, на которую я ответила своим самым ледяным взглядом. Изобразив нетерпение, я широкими шагами вышла из книжного магазина. Впрочем, двигалась я недостаточно быстро, потому что успела услышать, как радостно он прощается с этой девицей на ее мерзком языке.

– Продавщица книг рассказала мне кое-что интересное.

– А, да?

Должно быть, он не заметил сарказма в моем голосе, потому что был чересчур взволнован, чтобы обращать внимание на что-либо еще.

– Она сказала, что в городе не так уж много лавок со старыми книгами. – Олег показал мне блокнот, в котором нацарапал несколько строчек. – Только вот эти четыре магазина. Это значительно сужает круг поиска, ведь так?

Он взглянул на меня, словно щенок, считающий, что заслуживает лакомство за то, что сделал что-то забавное. По правде говоря, я не понимала, почему так разозлилась. Я списала это на то, что мне самой не пришло в голову такой очевидной идеи, как спросить об этом продавщицу. Я теряла хватку.

– Дай-ка мне названия этих книжных.

Ошарашенный моей резкостью, Олег с недоумением на меня взглянул, но, не став спорить, протянул мне блокнот.

Я ввела названия магазинов в поисковик своего телефона. Почерк у Олега был ужасным. «Что тут, черт возьми, написано?», – подумала я, но в результате нашла точные адреса четырех книжных. Мы отправились в первый из них, находившийся в получасе ходьбы от нас. По дороге мы зашли в обменный пункт, чтобы снять немного злотых, местной валюты.

– У нас мало где примут евро, – заверил меня Олег.

Я обменяла большую часть денег, которые были у меня с собой. Я сняла много наличных в банкомате в аэропорту Рима, чтобы у нас были деньги на время нашего расследования в Польше. Представляю, какое лицо будет у Терезы Солана, когда, проверяя историю моих операций по карте, она заметит эту трату, впрочем, я придумаю этому какое-нибудь объяснение.

Сняв деньги, я, как и обещала, в первую очередь вернула Олегу стоимость билета до Вроцлава. Потом я убрала оставшиеся наличные, чуть меньше пятисот евро, надеясь, что этого хватит на нашу спонтанную поездку.

С карманами, набитыми злотыми, мы продолжили свой путь к книжному магазину. По дороге я то и дело оборачивалась, чтобы увидеть потенциальных воришек, вроде тех, что пытались ограбить нас в Риме, но никто, с кем мы пересекались, казалось, не проявлял к нам ни малейшего интереса, скорее, наоборот.

Никаких признаков Ченчо тоже не наблюдалось, что радовало. Я с трудом могла поверить, что нам удалось так легко обвести его вокруг пальца.

Мы дошли до первого книжного магазина – небольшого заведения, расположенного по соседству с лавкой антикварной мебели, словно оно было ее пристройкой. Олег пошел поговорить с продавцом, а я в это время решила просмотреть названия книг. Коллекция была небольшой и говорила о том, что владелец магазина обладал хорошим вкусом. Там были книги на английском, испанском и итальянском, а еще – несколько экземпляров «Песнопений святой Марии» на галисийском за 299 злотых, или чуть меньше 70 евро.

Вернувшись ко мне, Олег указал на человека за стойкой – мужчину лет пятидесяти, обладавшего такими аккуратными усиками, что я предположила – он подстригал их каждое утро, чтобы убедиться, что они не потеряли форму.

– Он сказал, что ничего не знает о человеке по фамилии Хербст. К тому же магазин открылся всего двадцать лет назад, так что он, вероятно, с ним даже не пересекался.

Выйдя из-за стойки, продавец что-то добавил, указывая в глубину магазина.

– Он говорит, что там есть еще книги на испанском, – перевел Олег. – В той части зала. – Мужчина сдержанно улыбнулся, словно надеялся что-то выгодно нам продать. За то время, пока мы находились в магазине, туда больше никто не заходил, поэтому его надежда была более чем оправданной. Чтобы не показаться невежливой, я направилась туда, куда он указал. – Он говорит, что соседний магазин тоже принадлежит ему, – продолжил Олег. – Он покупает старинную мебель, реставрирует ее и…

Но я его уже не слышала, переводя взгляд, словно лазерный луч, на корешок экземпляра, спрятавшегося между двумя другими, более крупными. Осторожно достав его, я покосилась на продавца, выражение лица которого сменилось с любопытного на настороженное.

Речь шла об «Испанском Парнасе» Франсиско де Кеведо, напечатанном в Мадриде в 1695 году Пабло де Валем. Пергаментные страницы и нанесенные медью иллюстрации придавали книге немалую ценность, но по-настоящему исключительной ее делала пометка от руки на первой странице, в которой некий Клаудио Алонсо де Мальбоан утверждал, что произведение подверглось цензуре согласно «Индексу запрещенных книг» 1707 года.

Перелистнув несколько страниц, я убедилась, что некоторые предложения и абзацы и правда были без особого энтузиазма вычеркнуты. Потом я снова повернулась к Олегу, который замер, заподозрив, что я обнаружила что-то важное.

– Это – сокращенная версия «Испанского Парнаса», – объяснила я. – На первой странице – пометки и подпись цензора.

Я не ожидала, что Олег поймет, какой важной была эта находка, но он вдруг взглянул на книгу с благоговением, таким же сильным, как и моя осторожность. Продавец тоже все осознавал – судя по ухмылке, застывшей у него под усиками, и тому, с каким едва уловимым жадным блеском в глазах он на меня смотрел.

– Сколько вы за нее хотите?

Я спросила его напрямую, забыв, что мы не говорим на одном языке. Впрочем, этот тип, должно быть, догадался, что я хотела узнать, и дал ответ, который Олег поспешил перевести.

– Четыре с половиной тысячи злотых. – Он покачал головой, словно сам этому не верил. – Около тысячи евро.

Я снова взглянула на экземпляр. Это была справедливая цена: не слишком дорого и не слишком дешево, учитывая, что речь шла о раритете в очень хорошем состоянии. Я знала нескольких коллекционеров, которые были бы готовы отдать такую сумму за подобный том, а может, и больше.

– Где вы ее нашли? – поинтересовалась я.

Продавец начал что-то рассказывать, и Олег подождал, пока тот закончит, чтобы перевести все сразу.

– Он говорит, что несколько лет назад в городе жил довольно популярный антиквар, некий Энри Каминский. Когда тот умер около семи лет назад, то его сын продал большую часть книг из его магазина, так что он приобрел этот и еще несколько экземпляров по весьма неплохой цене.

Хозяин заведения самодовольно посмотрел на нас, словно этот поступок вызывал у него особенную гордость. Выслушав его рассказ, я осторожно повернулась к Олегу, взвешивая каждое слово:

– Ты мне рассказывал, что Хербст был знатоком испанской литературы XVIII века.

Библиотекарь широко распахнул глаза. Он хотел мне что-то сказать, но слова вдруг застряли у него в горле, и ему пришлось откашляться.

– Ты думаешь, эта книга принадлежала Хербсту?

Невозможно было узнать это наверняка, потому что в ней не было никаких пометок, кроме тех, что оставил цензор, или другой информации, которая указывала бы на происхождение экземпляра и на предыдущего владельца. На первой странице книги не было буквы «J», и, разумеется, экслибриса, который навел бы нас на след и указал на ее происхождение. Тем не менее это совпадение шокировало. Для любителя испанской литературы XVIII века подобный экземпляр оказался бы настоящим сокровищем, которое он вряд ли упустил бы.

– Спроси его, где мы можем найти сына этого Энри Каминского.

Когда Олег перевел мой вопрос для книготорговца, лицо последнего начало резко меняться. Сначала его выражение перешло от выжидающего к озадаченному, а потом и вовсе сменилось полным отсутствием интереса.

– Он говорит, что уже давно ничего о нем не слышал.

Я надеялась, что он еще что-то добавит, но этого не произошло. Я положила подвергнутый цензуре экземпляр обратно на полку. Мне показалось, что продавец книг задержал дыхание, расстроившись, но в то же время испытав облегчение, когда книга вернулась на свой стеллаж.

– Спроси его, была ли у него когда-нибудь в наличии Библия Сончино, и если да, то кому он мог ее продать.

Мне не понадобился перевод Олега, чтобы увидеть отрицание, появившееся на лице этого мужчины, и то, как энергично он замотал головой. Да, это было попыткой попасть пальцем в небо, но нам нужно было узнать, правду ли говорил Марсель Дюбуа, когда заявлял, что нашел Библию Сончино во Вроцлаве.

– Скажи ему спасибо за все. И что мы, возможно, еще вернемся за ним в другой день. – Я указала подбородком на «Испанский Парнас». Книготорговец, похоже, не испытывал особого интереса. Вероятно, он уже привык получать пустые обещания от каждого, кто заходил к нему в лавку.

Но я не врала. Если у меня появится такая возможность, то я вернусь за этим «Парнасом».

44

Все оставшееся утро мы провели, посещая один книжный магазин за другим. Ни в одном из них нам не удалось найти ничего даже отдаленно напоминавшего «Парнас», продававшийся в первой лавке, впрочем, какие-то точки соприкосновения мы обнаружили: самые ценные и редкие экземпляры, по словам владельцев магазинов, были скуплены во время той распродажи, которую провел сын Энри Каминского после его смерти.

Неожиданностью дня для нас стал момент, когда владелец последнего книжного магазина, в который мы зашли, некий Зелинский, выйдя из-за прилавка, вдруг с воодушевлением бросил несколько слов на испанском.

– Обожаю пляжи Испании. Коста Брава. Чудо.

Он переводил взгляд то на меня, то на Олега в поисках одобрения. Добродушный на вид мужчина обладал огромным животом, но в то же время – худощавым телом, отчего напомнил мне мультяшного персонажа, проглотившего наковальню или пушечное ядро. То и дело хватаясь за подтяжки, он оттягивал их, словно хотел проверить на прочность.

– Вам знакома Библия Сончино?

Лицо мужчины просияло: он был счастлив, что понял это слово на слух.

– Библии? Конечно, Библии у меня есть. На разных языках. Все – хорошие.

Он провел нас в глубь магазина, оказавшегося гораздо больше, чем можно было предположить по его скромному фасаду. На одной из полок стояло несколько священных текстов на разных языках.

– Я бы хотела узнать, не продавали ли вы в последнее время Библию Сончино.

Мужчина с энтузиазмом кивнул, что заставило меня заподозрить, что он ни слова не понял. Олег поспешил перевести ему мой вопрос.

– О, да. Несколько месяцев назад. Очень ценная Библия. – Эта мимоходом брошенная фраза заставила меня вздрогнуть. Впрочем, книготорговец, даже не обратив на это внимания, пригласил нас к прилавку. – Француз, очень вежливый. Заплатил наличными. Без возражений. – Достав откуда-то из-под кассы бухгалтерскую книгу, он нашел нужную запись. Обнаружив ее, он повернул папку в нашу сторону. – Вот тут. – Он указал пальцем на одну из строчек.

Я пробежалась взглядом по заметке, написанной на этом непроизносимом языке. Олег объяснил мне, что речь в записи идет о продаже трех томов, из которых состоит Библия, за четыреста злотых, чуть меньше девяноста евро. Казалось, продавец был искренне доволен своей деловой хваткой, хотя, похоже, и не зал, что настоящая цена Библии Сончино была бы гораздо выше.

Я предпочла не разрушать его иллюзий. Если он был счастлив, считая, что заключил выгодную сделку, то кто я такая, чтобы его разочаровывать?

– Говорите, он был французом?

Мужчина энергично кивнул. Вероятность того, что речь шла о Марселе Дюбуа, была просто огромной. К тому же дата записи совпадала с тем временем, когда этот библиофил, предположительно, приезжал в страну.

– Если Марсель Дюбуа и правда заполучил эту Библию Сончино, – обратилась я к Олегу, – то наверняка купил ее здесь.

Продавец слушал наш диалог с оптимистичным видом человека, надеющегося что-нибудь выгодно продать. Олег что-то спросил его на польском, но тот снова ответил на ломаном испанском, который, казалось, старался практиковаться при любом удобном случае.

– О, книги Энри Каминского. Его сын хорошо торгует. Юрек его зовут. Славный парень.

Когда он произнес слова «славный парень», то выражение его лица вдруг перестало быть таким оптимистичным. Казалось, эти слова таили в себе гораздо больше коннотаций, чем он мог в них вложить, учитывая его ограниченное владение языком. Я снова обратилась к Олегу:

– Нам определенно стоило бы поговорить с этим Юреком. Спроси, где мы можем его найти.

Я не могла не заметить, как исказилось лицо книготорговца, когда мы спросили его о местонахождении этого мужчины. На этот раз, все еще не переставая дергать себя за подтяжки, он разразился длинной тирадой на родном языке.

– Он говорит, что нам лучше его не беспокоить. Что он хороший парень, но с проблемами.

Владелец книжного магазина с сожалением кивнул, словно чувствовал себя виноватым в том, что сообщил плохие новости. Я задалась вопросом, что именно он имел в виду, говоря, что у мужчины были «проблемы».

– Настаивай, Олег. Пусть он нам скажет, где мы можем его найти. Не останавливайся, пока он не ответит.

Олег передал мои вопросы продавцу. Сначала тот сопротивлялся, но в конце концов поделился с нами информацией, все еще угрюмо глядя на нас, словно сожалел о том моменте, когда решил попрактиковать испанский с двумя пришедшими к нему незнакомцами, которые, похоже, еще и не имели ни малейшего намерения что-то покупать.

45

Парк Сташица располагался в Надодже, недалеко от центра. Судя по тому, что я прочитала в интернете, этот некогда депрессивный район стал частью амбициозного плана реновации, который должен был превратить его в одно из самых живописных мест в городе. Дизайнерские кофейни и веганские ресторанчики здесь беззастенчиво сменяли друг друга, но городской пейзаж все еще зачастую портили мальчишки в заштопанных штанах, местные жители, стиравшие белье прямо на тротуарах, и мрачные переулки, в которые никто не осмелился бы зайти по собственному желанию – разве что в сопровождении спецназа.

Встреча с теми тремя хулиганами в Риме все еще была слишком свежа в памяти, чтобы снова подвергать себя риску нападения, так что мы ни разу не свернули с главных улиц. Хотя Вроцлав и казался довольно безопасным, принять дополнительные меры предосторожности не было лишним.

Парк Сташица был живописным: тропинки пролегали среди широких зеленых газонов, а струи воды в разноцветном фонтане били прямо из-под земли. Люди семьями гуляли или сидели на траве, а дети радостно бегали. Картина выглядела настолько идиллично, что я не могла поверить собственным глазам. Особенно учитывая, как холодно было на улице.

Продавец книг не дал нам никакой информации, кроме названия этого парка. Он заверил, что у нас не возникнет никаких проблем, чтобы найти там Юрека, сына Энри Каминского. Это обстоятельство, особенно в сочетании с тем, что он назвал его «славным парнем», у которого были некие «проблемы», помогло мне составить кое-какое представление, с чем мы можем столкнуться.

Северная часть парка была уже не такой ухоженной и мирной, как остальная его территория. На земле валялись мусорные баки с разбросанным вокруг содержимым. На лужайке стояло несколько палаток, возле которых прямо на траве сидела группа бездомных, которые с недоверием уставились на нас, как только мы приблизились к их лагерю.

– Спроси, есть ли среди них Юрек.

Олег сглотнул слюну, явно нервничая перед неизбежным разговором с этими бродягами, но направился в их сторону скорее с гордостью, чем с решительностью. Я шла рядом, готовая поддержать его во всем, о чем он попросит.

Зловоние, исходившее от немытых тел, усиливалось, пока мы двигались в сторону этой группы из пяти мужчин, наблюдавшей за нами с выражениями лиц от озадаченного до недоверчивого. Из стоявшей неподалеку палатки раздалось рычание, которое, казалось, принадлежало какому-то дикому зверю, впрочем, я быстро догадалась, что речь шла о чудовищном храпе.

Мы остановились в нескольких метрах от этой компании. Олег что-то спросил, и бездомные начали переглядываться, как будто не были до конца уверены, отвечать ли нам. Потом один из них, принявший на себя роль лидера, поднял голову и что-то ответил сиплым, надтреснутым голосом.

– Они хотят знать, не найдется ли у нас немного мелочи, – передал мне Олег.

Улыбка этого нищего обнажала жуткие зубы, большая половина которых и вовсе отсутствовала. Я не знала, окажутся ли эти бездомные хоть как-то полезны, но достала пару купюр и подошла к группе.

Нищий с подозрением прищурился. Казалось, он не мог поверить, что это действительно сработало. Подойдя ко мне, он резко схватил деньги и изучил их на просвет, чтобы убедиться, что они не были фальшивыми.

– Спасибо, мадам, – сказал он.

Я уже думала оставить все как есть, но подумала, что должна извлечь из этих банкнот хоть какую-то пользу, поэтому произнесла вслух имя, которое нас сюда привело:

– Юрек Каминский.

Засунув деньги в карман, нищий указал пальцем на палатку, из которой раздавался храп. Словно нарочно, именно в этот момент оттуда донесся еще более пронзительный звук, как будто мужчина почувствовал, что его кто-то ищет.

Закончив с формальностями, нищий удалился с моими деньгами по ближайшей тропинке. Я удержалась, чтобы не остановить его парой окриков. Я ведь никак не могла узнать, сказал ли он правду или это было обычной уловкой, чтобы стрясти с нас немного денег, а тот соня мог оказаться кем угодно.

– Что будем делать? – спросил Олег.

Я понятия не имела. Логично было бы подойти к палатке, разбудить того, кто находился внутри, и спросить, правда ли он был Юреком Каминским, но я в любом случае сомневалась, что нам стоит прерывать его сиесту и приставать к нему с расспросами.

– Подождем.

Отойдя от группы нищих, мы устроились на скамейке, расположенной примерно в двадцати-тридцати метрах от лагеря. Эта импровизированная сторожевая вышка позволяла нам следить за палаткой. Как только владелец оттуда высунется, мы сразу же к нему подойдем.

Минут через десять я увидела, как мужчина, которому я тогда дала денег, снова появился на окраине парка. Он принес пакет, в котором было несколько бутылок, и поставил его перед своими товарищами. Поспешив откупорить одну из них, они начали с наслаждением пить.

– Думаешь, мы все правильно сделали, Олег?

На самом деле я не нуждалась в ответе библиотекаря, чтобы понимать то, что сейчас уже и так стало очевидным: я облажалась, доверившись этим мужчинам. Если тот тип, что сейчас храпел в нескольких метрах от своих приятелей, был не Юреком Каминским, то можно считать – мы просто выбросили деньги.

– Ты что, вообще никогда не ешь? – спросил Олег.

Мне понадобилась пара секунд, чтобы осознать этот вопрос и дать на него ответ. Сначала я хотела нагрубить, но заметила, каким непривычно серьезным стало лицо библиотекаря. Казалось, для него был очень важен мой ответ.

– Я ем, когда проголодаюсь, – парировала я.

– Но такого почти никогда не случается, Грета. За то время, которое мы провели вместе, я ни разу не видел тебя за обедом. Тебе стоит чуть больше о себе заботиться.

– Блин, Олег. У нас вообще-то есть сейчас дела поважнее.

– Ну, лично я так больше не могу. Пойду поищу что-нибудь перекусить. Подождешь меня здесь?

– Куда деваться. Кто-то из нас должен остаться, вдруг спящая красавица проснется. – Поднявшись, библиотекарь взглянул на меня сверху вниз, все еще сомневаясь. – Со мной все будет в порядке, – соврала я.

Казалось, это его не слишком убедило, но, смирившись, он быстрым шагом направился прочь, словно куда-то очень спешил.

Я снова задумалась над своими словами. Сложно было отрицать, что в последнее время мой уровень организации и правда был катастрофическим. У меня в голове было столько всего, что я часто забывала поесть и делала это только тогда, когда обнаруживала, что проголодалась. Но значило ли это, что у меня какие-то проблемы? Я готова была поклясться, что это было не так.

Минуты тянулись. Несмотря на холод, мне было вполне приятно проводить время в этом уголке парка. Здесь было тихо, и сюда не доносились шум и гам от гулявших с детьми семей. Группа нищих продолжала пить и негромко беседовать, демонстрируя уровень культуры, которому многим стоило бы поучиться.

Какое-то шевеление в палатке привлекло мое внимание.

Молния расстегнулась, и высунувшийся из прохода мужчина огляделся по сторонам, еще не успев разлепить один глаз. Затем он потянулся и зевнул, настолько широко раскрыв рот, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть. Заметив, что его товарищи наслаждаются вином, он подошел к ним. Мужчина, обладавший окладистой библейской бородой, был закутан в несколько слоев одежды, отчего казался пухлым; впрочем, присмотревшись к нему повнимательнее, можно было быстро догадаться, что речь шла лишь об оптической иллюзии, которую создавали расстояние и вся та одежда, что на нем была. Его худоба была более чем очевидна по впалым щекам и глазам, которые, казалось, плясали на дне глубоких, словно долины, впадин. Я бы дала ему примерно от тридцати до шестидесяти лет: покрывавшие его слои грязи и неухоженности не позволяли точнее определить его возраст.

Приняв протянутую бутылку, мужчина сделал из нее глоток. Один из нищих указал на меня пальцем и что-то сказал. Предполагаемый Юрек Каминский издалека бросил на меня любопытный взгляд, будто пытаясь меня вспомнить. Когда он решил, что я не представляю для него опасности, то, вернув бутылку своим друзьям, направился в мою сторону.

Я оглянулась вокруг в надежде снова увидеть Олега, но его не было видно. У меня не оставалось другого выхода, кроме как завести этот разговор в одиночестве, чего мне абсолютно не хотелось. Мужчина нерешительно подошел ко мне, казалось, что он был еще меньше уверен в себе, чем я. Остановившись передо мной, он погладил свою густую бороду, пронизанную сединой и придававшую ему вид библейского персонажа.

– Юрек?

Выдержав мой пристальный взгляд, мужчина ничего не сказал, продолжая теребить бороду, под которой наверняка пряталось несколько поколений вшей. Меня не смутило, что он мне не ответил: я подумала, что, будь я на его месте, и сама не стала бы себе доверять.

– Меня зовут Грета, – поднимаясь со скамейки, сказала я по-английски. – Ваше имя мне назвал владелец книжного магазина, который…

Я замялась. Я ведь понятия не имела, где находилась эта книжная лавка, и даже названия ее не запомнила. Бездомный несколько раз похлопал глазами, прежде чем решиться на ответ.

– Что вам от меня нужно?

Его английский был вполне приличным. Голос его тоже звучал гораздо тверже, чем я ожидала – словно у бывшего когда-то популярным радиоведущего.

– Нам сказали, что ваш отец был книготорговцем, – рискнула я. – Одним из самых популярных в городе.

Я сделала паузу, не понимая, как лучше продолжить. Взяв на себя инициативу, Юрек заговорил:

– Да и в стране, если без ложной скромности. Но, к сожалению, он умер несколько лет назад, а с его смертью пришел конец и семейному бизнесу.

Мужчина говорил очень изысканным языком. Должно быть, он и сам осознавал, что подобные манеры контрастировали с его неопрятной внешностью, и, похоже, получал от этого удовольствие. Словно приводить в недоумение себе подобных было его способом бросить вызов миру. Я воспользовалась его расположением, чтобы рассказать, зачем пришла.

– Я ищу информацию об одном типе, который жил в этом городе много лет тому назад. Он был довольно известным коллекционером книг. Возможно, он имел дело с вашим отцом.

– Если он коллекционировал книги, то наверняка имел, – согласился он. – Мой отец пользовался огромной популярностью. Но у меня мало что от него осталось. По правде говоря, у меня почти нет вещей, кроме тех, что я ношу с собой. – Он вывернул пустые карманы, словно хотел подтвердить свои слова.

– У вас не сохранилось каких-нибудь записей? – спросила я. – Возможно, ваш отец где-нибудь отмечал заключенные сделки, или у него был список основных клиентов.

– Ты испанка?

То, что этот тип вдруг перешел на «ты», сбило меня с толку. Я пристально смотрела на его лицо, пытаясь понять, был ли в этом вопросе какой-то подвох или ему просто показался любопытным мой акцент.

– Я из Мадрида. Бывали там?

– О, я только однажды ездил в Испанию. В Каньос де Мека. Фантастическое место.

Казалось, он воодушевился, словно упоминание этого городка вызвало у него самые приятные воспоминания. Затем он почесал бороду с таким пронзительным скрипом, что его, должно быть, услышали все в радиусе нескольких километров. Шкряб-шкряб. Я не могла не задаться вопросом, как же так вышло, что он начал спать в парке в окружении тех, кто, как и он, отреклись от общества и занимались лишь тем, что наблюдали за окружающим миром из своих палаток.

– Я надеюсь когда-нибудь туда вернуться, – добавил он.

– Мы говорили о вашем отце.

Я не пыталась ему понравиться, потому что не умею притворяться. У меня в голове возник смутный образ Марлы, пристально глядящей на меня и без слов обвиняющей меня в бестактности. Впрочем, моя настойчивость не только не обидела Юрека – он даже согласился со мной, кивнув.

– Мой отец умер семь лет назад. Он был хорошим человеком. Слишком нежным его было не назвать, но в то же время он меня никогда не бил, или что-то в этом роде. – Он сказал это с абсолютной уверенностью, словно был убежден, что не существует чего-то среднего между ласковым человеком и тем, кто избивает собственных детей, что настораживало. – Он всю свою жизнь отдал книжной лавке. В прямом смысле, между прочим. Он даже умер в окружении своих любимых книг.

Хотя Юрек и произнес эти слова с невозмутимым выражением лица, будто заявляя об объективном факте, этот намек меня зацепил. За последние несколько дней я сделала слишком много тревожных открытий, чтобы сейчас упускать эту деталь из виду.

И тут я поняла, что он собирался сказать. Какой-то тоненький голосок у меня в голове подал сигнал тревоги, и я сказала себе, что это невозможно, что это – чересчур и что мне лучше убежать, пока не стало слишком поздно.

– Знаете, он погиб при пожаре. – Мужчина произнес это так, будто это не имело никакого значения. Полагаю, он даже не заметил, как у меня на лбу выступили капельки пота, и как ни в чем не бывало продолжил: – Книжный магазин сгорел дотла, а мой отец остался внутри, пытаясь спасти книги, пока огонь не поглотил и его.

Сходство между смертью Энри Каминского и Марселя Дюбуа, чей обугленный труп тоже был найден после пожара в его ценнейшей библиотеке, было слишком очевидным, чтобы не заподозрить что-то неладное в столь подозрительных и удачных совпадениях.

– При пожаре?

– Магазин располагался в старинном здании, – пренебрежительно махнув рукой, ответил он. – Проводка в нем была старой. Там постоянно гас свет, а еще были проблемы с электрощитком. Нам надо было сделать ремонт еще много лет назад, но отец постоянно его откладывал. Говорил, что бизнес не приносит достаточно денег. В конце концов случилось то, что случилось.

Юрек демонстрировал смирение, которое выводило меня из себя. Как он мог принять такую банальную отговорку?

– Как же так?

– Видимо, проскочила искра, – пояснил он, – от которой загорелись какие-то из многочисленных книг. Ты даже не представляешь, сколько там было бумаги, Грета. Такого количества топлива было более чем достаточно, чтобы все превратить в пепел.

Наверняка было проведено какое-то расследование, впрочем, если даже собственный сын жертвы согласился с подобным объяснением, то следователи из полиции и пожарные тоже вряд ли стали углубляться в этот вопрос. В конце концов, речь шла о старом здании с неисправной проводкой и достаточно большим количеством книг, чтобы при малейшей неосторожности вспыхнуть.

Если бы я не знала о Марселе Дюбуа, то, возможно, и сама смирилась бы с этой версией.

– Мы с отцом долгое время не разговаривали, – добавил он. – Когда он умер, я закрыл магазин и продал большую часть книг из тех, что сохранились, и тех, что лежали у него дома, а немногие оставшиеся оставил возле мусорного бака, чтобы любой мог дать им новую жизнь. Знаешь, я уже давно перестал боготворить книги. Возможно, наблюдая, как отец, окружив себя ими, проводил больше времени в книжном магазине, чем с собственной семьей, я и получил эту своего рода прививку от сентиментальности. Мне не было больно расставаться ни с одним из экземпляров, а взамен я получил достаточно денег, чтобы какое-то время продержаться.

Он сделал жест в сторону своих товарищей. Казалось, он гордился тем, что находится здесь и является частью этого сообщества обездоленных.

– Вы продали все книги своего отца?

Я задала этот вопрос, отчаянно стремясь найти хоть какую-то зацепку. Заметив это, Юрек снова взглянул в сторону лагеря. Если он не поторопится, то его приятели прикончат эти бутылки без него.

– Те, что были подороже, разобрали книготорговцы.

Он произнес это с безразличием. Было очевидно, что эта тема никогда его особенно не волновала.

– А те, что нет?

Фыркнув, он снова почесал бороду, но на этот раз смог скрыть недоверие и принужденно улыбнулся.

– Приятно было с тобой познакомиться, Грета. Если в ближайшее время не уедешь из города, то заходи как-нибудь.

Еще до того, как я нашлась что ответить, он повернулся ко мне спиной и ушел к своим друзьям.

Я понятия не имела, что могла бы сейчас сказать или сделать, поэтому просто осталась там, словно корабль без капитана, глядя в сторону компании бездомных, которые, удобно расположившись на траве, не обращали внимания на мой пристальный взгляд, делясь друг с другом откровениями и вином. Юрек сел рядом с ними и сделал глоток, словно уже забыл о моем существовании.

Я вернулась на скамейку, чтобы дождаться Олега. Беседа с Юреком мало что прояснила, но у меня сложилось ощущение, что он знал что-то еще. Нужно было снова с ним поговорить, сказала я себе.

Чтобы убить время, я покопалась в рюкзаке в поисках телефона, заодно обнаружив немецкую версию «Игры ангела», которую купила в том книжном магазине в Берлине. Однако, к моему удивлению, это была не единственная книга, которую я носила с собой. В сумке лежал еще и экземпляр «Il gioco dell'angelo» – итальянское издание того же романа, которое я обнаружила утром в лобби нашего отеля. Я и забыла, что взяла ее с собой. Похоже, держа ее в руках во время разговора с Олегом, я просто не отдала себе отчета в том, что сделала. Впрочем, я не чувствовала себя виноватой. Кто-то оставил этот роман в отеле, так что вряд ли найдутся те, кто будет по нему скучать. Пролистнув несколько страниц наугад, я убедилась, что итальянский язык, как мне и говорила Марла, был настолько похож на испанский, что мне не составило труда перевести несколько фраз.

Il mio debutto letterario sopravvisse al battesimo del fuoco e don Basilio, fedele alla parola data, mi offrì l'opportunità di pubblicare un altro paio di racconti più o meno dello stesso tenore[16].

Погрузившись в чтение столь знакомого фрагмента, я потеряла счет времени и даже не заметила, как пришел Олег и молча сел рядом, чтобы мне не мешать. Подняв взгляд и увидев его рядом с собой, я заметила, что заливаюсь краской, словно меня застукали за чем-то запретным.

– Я не хотел тебя прерывать, – объяснил он вместо приветствия.

– Ты и не прервал, не волнуйся.

– О чем этот роман? Я о нем слышал, но никогда не читал.

К счастью, он не помнил, что уже видел, как я читала экземпляры этого романа на немецком и итальянском, словно это было несущественной деталью. Я попыталась уловить между строк хоть какой-то намек на сарказм, но не похоже, что Олег пытался меня осудить. Просто спросил из вежливости, вот и все.

Закрыв «Il gioco dell'angelo», я провела пальцами по обложке, размышляя, получится ли у меня вместить в пару фраз весь сюжет этой истории, которая так много для меня значила.

– В «Игре ангела» рассказывается о писателе, который одержимо влюбляется и постепенно начинает сходить с ума. Ему поручает написать странную книгу таинственный издатель, который в результате оказывается… – Я прервалась, осознав, что не способна вот так просто сократить сюжет книги и его многочисленные повороты. Встретившись с Олегом взглядами, я заподозрила, что он думал о том же, о чем и я.

– Тебе стоит самому на нее взглянуть, – протянула я ему книгу. – Поговорим, когда прочитаешь.

Взяв книгу, библиотекарь убрал ее в сумку с Тинтином. Он казался довольным, словно радовался, что спустя столько времени наконец нашел со мной какую-то точку соприкосновения. Затем он указал пальцем на бездомных, которые продолжали пить, не обращая внимания на наше присутствие.

– Есть новости?

Я уже собиралась рассказать Олегу о своем разговоре с Юреком, когда вдруг заметила лежавший рядом с ним пакет.

– Что ты принес? – поинтересовалась я.

Вместо того, чтобы ответить, он раскрыл сумку, чтобы продемонстрировать мне ее содержимое. Там были котлеты, сыр и несколько фруктов. А еще – пара плотно завернутых батонов хлеба, даже через бумагу источавших такой восхитительный аромат, что у меня заурчало в животе.

– Я не знаю, когда у нас еще найдется время, чтобы перекусить, – объяснил он, – поэтому решил запастись провизией как минимум на пару дней.

Мне в голову сразу же пришла идея. Еще не успев разобраться, хороша она или не очень, я схватила пакет, встала и зашагала по тропинке, которая вела в лагерь Юрека. Поколебавшись, Олег последовал за мной.

На этот раз группа бездомных встретила нас уже не такими недоуменными взглядами. Один из них даже поднял свою бутылку, словно предлагал тост, приглашая нас в свой закрытый клуб. Юрек, отнюдь не смущаясь, подмигнул мне. Он был рад, что я находилась там, в их компании.

Я села рядом с ним. Мне пришлось приложить усилие, чтобы не обращать внимания на резкий запах, исходивший от этих людей. Теперь, когда я была к ним так близко, он казался мне еще сильнее. Достав из одного из пакетов пару яблок, я протянула его Юреку, даже не взглянув на него, словно давая понять, что поделиться с ним всей этой едой было для меня чем-то абсолютно нормальным.

Юрек взял сумку и с любопытством заглянул внутрь. Достав оттуда немного хлеба и сыра, он передал ее типу, сидевшему рядом. Буквально через несколько минут уже вся компания наслаждалась этим импровизированным пиршеством, сопровождая его одобрительными возгласами и благодарными улыбками. Устроившийся рядом со мной Олег был явно недоволен тем, что эти мужчины сожрали всю купленную им еду, но удержался от возмущения.

Любой увидевший нас в этот момент решил бы, что мы – группа друзей, наслаждающихся пикником. Мы ели молча, хотя я и заметила, что эти парни то и дело бросали на меня взгляды. Они, наверное, задавались вопросом, откуда я взялась и что все это значило, но никто из них не был против.

46

Со временем почувствовав себя более раскованно, мужчины завели разговор. Как перевел Олег, они обсуждали миграционную политику, ситуацию в Украине и кризис Евросоюза.

– А полиция вас отсюда не прогоняет? – поинтересовалась я.

Нищие поспешили ответить, что нет. Что полицейские время от времени приходят, чтобы проверить, все ли в порядке, и даже для того, чтобы убедиться, всего ли им хватает.

– Они в курсе, что мы никому не причиняем вреда, – сказал Юрек. – От нас никаких проблем, хотя есть и те, кто пытается представить нас преступниками.

Вряд ли полиция проявляла такую снисходительность, как они пытались нас убедить, особенно учитывая, что эта часть парка была гораздо более грязной, чем остальные, и люди сюда забредали гораздо реже. Сомнительно, что полицейские или местные жители были рады тому, что нищие разбили здесь лагерь, впрочем, возможно, они пока не нашли способа убедить их перебраться куда-то еще.

– А еще есть несколько организаций, которые нам помогают. Время от времени нам приносят еду и одежду. И лучше держаться вместе, чтобы иметь возможность друг друга защитить.

Мы закончили трапезу. Несколько мужчин удалились в свои палатки, так что остались только пара нищих, Юрек и мы с Олегом.

– А вообще все не так уж плохо, – заверил Юрек. – Некоторые люди платят, чтобы поесть на свежем воздухе, а мы это делаем каждый день. А ведь есть и те, кто по уши влезает в долги, чтобы жить на природе. – Он с гордостью указал на свою палатку. Казалось, он был доволен своим положением, хотя мне было сложно поверить, что подобному образу жизни кто-то мог позавидовать.

– Поначалу мне было трудно смириться с неопределенностью. Например, не знать, найдешь ли что-то на обед, или пойдет снег, а температура резко упадет и придется искать убежища в каком-нибудь подъезде или ночлежке. Но когда к этому привыкаешь, то это даже бодрит. Наши предки так жили, и у них все было неплохо. – Мне в голову пришло несколько доводов, которые опровергали эту теорию, но я сдержалась и промолчала. Заметив это, Юрек жестом попросил меня проявить терпение. – У меня нашли опухоль, – признался он. – Сказали, что она неоперабельная. Врачи говорили, что мне осталось жить примерно шесть месяцев. Это заставило меня все переосмыслить.

У меня волосы встали дыбом от того, как просто и легко он об этом рассказывал. Казалось, остальных нищих это откровение не удивило. Я предположила, что они уже привыкли к этой истории, словно он регулярно ее рассказывал.

– Ну, в конце концов оказалось, что она операбельна. И те шесть месяцев, что у меня оставались, стали для меня поворотной точкой, которая заставила меня гораздо больше ценить собственную жизнь и прежде всего время. Взгляни на меня, Грета: я – самый богатый человек на земле. У меня в распоряжении все время мира. – Он почесал бороду, не переставая улыбаться. – Когда я думаю о том, сколько времени потратил впустую за всю свою жизнь, то у меня голова идет кругом. Ты когда-нибудь задумывалась, сколько времени мы тратим, пока стоим на светофоре? Мы позволяем этому крошечному устройству распоряжаться самым ценным, что у нас есть, и сообщать нам, когда можно двигаться вперед, а когда надо стоять на месте. Тебе не кажется это нелепым?

Он вдруг поднялся, словно из-за охватившего его волнения не мог оставаться на месте и ему необходимо было ходить, чтобы лучше выразить свои мысли.

– Я на этом зациклился. На потраченном впустую времени, на минутах, которые мы с радостью отдаем. Если бы мы смогли собрать все время, которые провели в ожидании какого-нибудь события, то у нас накопились бы потраченные впустую, выброшенные на помойку недели, месяцы и даже целые годы. И что еще хуже – мы их не ценим, пока не становится слишком поздно.

Он сложил руки на груди, словно был готов поспорить с любым, кто ему возразит.

– Подумай об этом, Грета. Сколько часов в жизни ты слушала гудки в телефонной трубке, ожидая, пока человек ответит на звонок? Сколько раз ты слишком рано приходила на встречу и была вынуждена ждать на улице, абсолютно ничего не делая? Сколько минут ты провела перед кофеваркой, пока варился кофе? Ты когда-нибудь теряла пару часов в аэропорту, потому что авиакомпания, которой ты летела, заставила тебя прибыть туда раньше времени? Это просто нелепо, как ни крути. Самолет же все равно взлетит в свое время, во сколько бы ты ни приехала.

Его товарищи посмеялись над этим замечанием. Олег взял слово, и я испугалась, что он сейчас начнет спорить с Юреком, но этого не произошло.

– У меня на телефоне установлено приложение, которое показывает, сколько времени я им пользуюсь каждый день, – сказал он. – Однажды я заглянул в него и увидел, что ежедневно трачу больше трех часов, уставившись в экран.

– Три часа! – закричал Юрек. – Друг мой, если бы ты тратил три часа в день на учебу, то уже мог бы начать научную карьеру. Если бы тренировался три часа в день, то поехал бы на Олимпийские игры. А если бы вы с твоей девушкой посвящали три часа в день тому, чтобы заниматься любовью, то были бы в миллион раз счастливее, чем сейчас.

Сказав это, он указал на меня, сделав меня героиней какого-то запутанного фильма, который только что смонтировал у себя в голове. Щеки Олега покраснели так сильно, что, казалось, готовы были взорваться, а товарищи Юрека покатывались со смеху.

– Убивать время, – продолжил он. – Существует ли более неудачное, но в то же время точное выражение? Мы позволяем мгновениям ускользать, как будто у нас их в избытке, но при этом наши часы сочтены. Однажды мы оглянемся назад и зададимся вопросом, куда же делись все те минуты, что мы потратили впустую в ожидании автобуса, или пока высохнет лак для ногтей, или пока смотрели все эти бесконечные рекламы, которыми крупные каналы пичкают нас в прайм-тайм.

Он взглянул на каждого из нас по очереди, радуясь, что у него появилась такая воодушевленная аудитория. Мне было трудно воспринять этот монолог всерьез, но надо было признать, что его пылкая речь подействовала на меня заразительно.

– Спасибо, что подарил нам немного своего драгоценного времени, – сказала я.

Юрек с энтузиазмом кивнул.

– Было здорово, Грета. Спасибо за компанию и еду. В следующий раз я угощаю.

Он направился было к палатке, из которой ранее вышел. Побоявшись снова потерять его из виду, я попыталась его остановить;

– Не мог бы ты уделить мне еще немного времени? – Полуобернувшись, он бросил на меня недоуменный взгляд. – Мне нужна твоя помощь, – настаивала я.

Я встала и подошла к нему. Его приятели наблюдали за этой сценой в ожидании развязки. Вряд ли они были бы рады, если бы Юрек сейчас послал меня к черту, учитывая обед, которым они насладились благодаря моей щедрости. И тем не менее я заговорила чуть тише, чтобы никто не услышал нашего разговора:

– Ты мне говорил, что распродал большую часть книг своего отца. А что ты сделал с оставшимися?

Словно прочитав мои мысли, он тоже понизил голос.

– Все это в прошлом. Я об этом уже давно не думаю.

– Мы приехали из Берлина, Юрек. Наше время тоже очень ценно, и мы потратили его на то, чтобы приехать сюда в поисках этих книг.

Он с неохотой улыбнулся. Похоже, ему не слишком понравилось, что я привела его собственные доводы. Казалось, он уже был готов ответить на это какой-нибудь грубостью, но присутствие соратников заставило его сдержаться.

– Почти ничего и не осталось, Грета. А то, что осталось, скорее всего, находится в очень плохом состоянии.

Значит, какие-то книги все-таки были. Этого было достаточно, чтобы вселить в меня достаточно оптимизма.

– Покажи нам их.

Снова поколебавшись, Юрек во второй раз покачал головой.

– Как я тебе уже сказал, мое время – золото.

Судя по всему, он был уверен, что это – самый весомый аргумент, что-то вроде непробиваемой стены, на которую натолкнется любая просьба. Но именно этого я и ждала. Максимально медленно, чтобы он хорошо видел, что я делаю, я достала кошелек, вытащила оттуда несколько купюр и пересчитала их под полными жадности взглядами нищего и его друзей.

– Я хочу купить немного твоего времени. – Отделив от пачки несколько купюр, я убрала остальные деньги. – Я хорошо тебе заплачу.

Юрек колебался. С одной стороны, он горел желанием послать меня куда подальше, но эти деньги показались ему соблазнительным доводом, чтобы вот так легко их отпустить. Я не чувствовала себя виноватой, поощряя его жадность, потому что была убеждена, что другого способа достичь цели у меня просто не было.

После непродолжительной внутренней борьбы он наконец сдался.

Взяв у меня банкноты, мужчина торопливо их убрал. Казалось, он вдруг стал на несколько сантиметров ниже, будто то, как были опровергнуты его доводы, смутило его сильнее, чем он был способен вынести. Он направился к своей палатке, но в последний момент вдруг обошел ее и побрел по тропинке, ведущей к выходу из парка.

Мы с Олегом переглянулись и, не проронив ни слова, пошли за ним. На лицах друзей Юрека, оставшихся сидеть там, читалось недоумение. Они задавались вопросом, какого черта только что произошло у них на глазах.

47

Последовав за Юреком, мы оказались на ближайшей к парку площади, где стояло полдесятка такси, выглядевших так, словно были на ходу годов с девяностых.

– Нам надо поехать в Добромеж, – заявил он. – Я понятия не имела, где находится это место, и, судя по тому, как на меня взглянул Олег, он тоже был не в курсе. – Добромеж – маленькая деревня на юге Польши, – объяснил Юрек. – Мой отец там родился, и хотя он и переехал во Вроцлав, когда был очень молодым, продолжал держать там небольшой склад, где хранил не представлявшие ценности книги: например, те, что покупал на вес, или экземпляры, которые по тем или иным причинам не заслуживали места у него в магазине. От них следовало избавиться, но у него рука не поднималась что-то выбросить.

Это описание показалось мне весьма точным. Я знаю многих коллекционеров, которые не способны расстаться с экземплярами, заполняющими все свободное пространство. Они считают чуть ли не кощунством выбросить или кому-нибудь подарить какую-либо из своих книг. А еще мне встречались типы, которые буквально не могут сказать «нет» ни одному экземпляру: у этих барахольщиков беспорядок царит не только в библиотеках, но и в жизни. Накопительство – довольно распространенный в нашем мире порок.

Не дожидаясь, пока мы дадим добро, Юрек обратился к группе таксистов, которые смотрели на нас, словно пытаясь подсчитать, сколько денег можно с нас содрать, учитывая, что мы – иностранцы. Юрек перекинулся с ними парой слов. Таксисты переглянулись, и после короткого диалога один из них выступил вперед и указал на свой автомобиль – старенький «Форд», увешанный рекламой.

– Он нас отвезет, – заявил Юрек. – Это обойдется нам не слишком дорого.

– А мы не можем поехать автобусом или поездом? – попыталась возразить я, но Юрек решительно отказался.

– В Добромеж не ходят ни поезда, ни автобусы, Грета. Вообще-то мне пришлось пообещать этому таксисту хорошие чаевые.

Благодаря этим словам я смогла составить представление о том, что за место нас ждало. Сделав смиренное лицо, Олег устроился на заднем сиденье рядом с Юреком. Я пока не понимала, правильно ли мы поступили, доверившись этому бездомному, о котором на самом-то деле ничего не знали. А тот факт, что нам еще пришлось отправиться в эту деревню, Добромеж, лишь прибавил мне подозрений и навел на мысли о том, что все это было не более чем огромной ошибкой – неприятностями, в которых мы окажемся по самые уши.

Я думала о Марле и о том, что она скажет, если я поделюсь с ней своими сомнениями. Скорее всего, она не придаст им особого значения и будет настаивать на том, чтобы я следовала чутью. Именно поэтому я решила сесть в это такси, хоть и на переднее сиденье. Мне совершенно не хотелось ехать, втиснувшись между Олегом и Юреком, да еще и терпеть исходивший от последнего отвратительный запах. Таксист не стал возражать и, как только мы устроились, завел свой «Форд», и мы тронулись в путь.

– Я уже много лет туда не ездил, – сказал Юрек, – поэтому предупреждаю вас, что понятия не имею, найдем ли мы что-то. Может, этот склад разграбили, а может, в нем кто-нибудь поселился. Тоже неплохой финал для подобного места.

Стараясь не привлекать внимания, я набрала название «Добромеж» в поисковике своего мобильного и выяснила, что деревня находится примерно в часе езды на машине. Гораздо дальше, чем я ожидала, но сейчас это уже не имело никакого значения.

Юрек еще довольно долго рассказывал о книжном магазине, которым управлял его отец, – одном из самых крупных в стране. Я чувствовала, что он говорил о нем с некоторой язвительностью. Он не только не разделял отцовской страсти к литературе, но даже считал ее безрассудным, эксцентричным увлечением, которое обременяло его жизнь до самой последней секунды. Казалось, он был чуть ли не зол на отца.

Олег ерзал на своем сиденье, смотрел в окошко и отвечал на каждую реплику Юрека вежливой улыбкой, явно взволнованный перспективой оказаться в полной старинных книг кладовке в затерянной деревушке где-то на юге Силезии. Интересно, как долго он мечтал о чем-то подобном.

Было глупо даже предполагать, что там может находиться Библиотека Еврейской общины Рима, но я решила его не разочаровывать. Реальность сама спустит его с небес на землю.

Наконец наступил момент, когда Юрек замолчал, и всю оставшуюся дорогу мы ехали в тишине. По мере того как мы отъезжали от Вроцлава, пейзаж за окном становился все более неприветливым, а небо пепельного оттенка – с каждой минутой все темнее и темнее. Я задремала и внезапно провалилась в глубокий сон, из которого час спустя меня выдернул неожиданно радостный голос Юрека:

– Выглядит знакомо!

Резко распахнув глаза, я поняла, что мы уже, должно быть, добрались до Добромежа, потому что суровый пейзаж сменился мощеными улицами с разбросанными тут и там домишками. Вид этот был скорее не идиллическим, а неряшливым. От него исходило тревожное ощущение заброшенности, которое лишь усиливалось из-за затянутого тучами неба, грозившего в любой момент разразиться ливнем.

Таксист высадил нас. Я заплатила ему столько, сколько он попросил за поездку, округлив сумму так, чтобы ему достались хорошие чаевые, и направилась за Юреком, который, не дожидаясь нас, уже свернул на улицу по правую руку от себя.

Наклонившись ко мне, Олег заговорил тихо, чтобы нищий нас не услышал:

– Думаешь, это хорошая идея, Грета?

Он уже не казался таким уверенным, как до этого. Было заметно, что нахождение в этой унылой деревеньке поубавило его решимость.

– Уже поздновато о чем-то жалеть, – ответила я. – Ну, и раз мы здесь, то ничего не потеряем, если просто взглянем на все одним глазком.

Мы догнали Юрека, уже несколько раз повернувшего с уверенностью человека, находившегося в знакомых для себя местах. Я опасалась, что мужчина помнил все не так хорошо, как утверждал, и что на самом деле понятия не имел, где мы находимся, но было очевидно, что он отлично знал эту деревню. Мы встретили нескольких местных жителей, и те с любопытством на нас взглянули. Время от времени он указывал на конкретное место – площадь, фонтан, здание – но ничего не говорил, лишь улыбаясь и почесывая бороду, словно комментарии были излишни. Шкряб-шкряб. Впрочем, моя уверенность в его способностях начала таять, когда, добравшись до окраины деревни, мы свернули на тропинку, ведущую вдоль пустыря, усеянного редкими чахлыми деревцами. Из-за того, что вокруг не было зданий, ветер и холод казались еще более ощутимыми. И будто этого было недостаточно мне на нос приземлилась пара одиноких снежинок, предвещая грядущую бурю.

– Это точно здесь? – спросила я.

Прежде, чем он успел мне ответить, я заметила, как у меня в кармане завибрировал телефон.

На экране высветилось имя Терезы Солана: словно гость, без приглашения явившийся на приватную встречу. Сдержавшись, чтобы не выругаться, я отстала от остальных, чтобы ответить на звонок.

– Здравствуйте, сеньора Солана.

– Здравствуй, Грета. Как ты там?

Судя по ее резкому тону, звонок был сделан не из вежливости. Я предположила, что Ченчо, должно быть, уже сообщил ей, что мы его провели.

– Неплохо. Следую за парой зацепок, которые могут нас к чему-то привести.

– Отлично.

Ни одна из нас даже не потрудилась говорить искренне. Может, это и к лучшему, сказала я себе. Без лицемерия жизнь выглядела бы абсолютно по-другому.

– Что ж, я звоню тебе по двум причинам. Во-первых, я увидела, что ты сняла наличные с карточки, которую мы выделили на твои расходы.

– Ага.

Женщина начала ждать от меня объяснений. Когда их не последовало, то она вновь заговорила.

– Дело не в том, что я тебе не доверяю, Грета. Просто не хочу, чтобы бюджет, выделенный на это расследование, вышел за рамки. Поэтому мне хотелось бы знать, на что ты планируешь потратить эти деньги.

– Ну, я не знаю, давно ли вы в последний раз были в Германии, но тут много мест, где нельзя расплатиться картой. Этими наличными я в основном плачу за завтраки и покупаю кое-что для своего расследования.

– Понятно. То есть эти деньги нужны, чтобы оплачивать завтраки.

– Точно.

Молчание стало напряженным, превращая наш диалог в бомбу замедленного действия, готовую взорваться в любой момент.

– Жду от тебя отчета, в котором будут четко указаны расходы, – проговорила она. – Сколько у тебя было завтраков и где, пришлось ли тебе заплатить какому-нибудь эксперту, чтобы он дал тебе свое заключение… Ну, и так далее.

– Конечно, можете не переживать.

– А вторая причина, по которой я тебе звоню – я увидела, что ты поехала в Рим. Зачем ты это сделала? Неужели нашла какую-то зацепку, которая означала бы, что книги, принадлежавшие дедушке Фритц-Брионеса, находятся там?

– Да, но боюсь, что это оказалось ложным следом.

Я осознавала, что подобный ответ, произнесенный максимально безразличным голосом, разозлит ее до предела.

– Значит, ты зря съездила в Рим.

– Вроде того.

– Ты же понимаешь, что все это – не игрушки, да? – Я ничего не ответила. Подобный вопрос не заслуживал ответа. – Грета, ты не можешь вот так бессмысленно идти по ложному следу.

– В этом и заключаются ложные следы, сеньора Солана: невозможно понять, что они ложные, пока не станет слишком поздно.

– Если бы я тебе не доверяла, то решила бы, что ты поехала в Рим как турист или чтобы навестить там какого-нибудь друга за деньги сеньора Фритц-Брионеса.

– Хорошо, что вы мне доверяете.

– Тем не менее жду от тебя еще и отчета, в котором ты объяснишь мне, что именно заставило тебя решить, что поехать в Рим было хорошей идеей, а еще – что именно ты там делала.

– Разумеется, я обо всем составлю отчет. Уже утром он будет у вас на столе.

Мы обе знали, что я и не думала составлять никакого отчета, но признать это было бы равноценно тому, чтобы начать перестрелку. Именно поэтому Тереза Солана выждала несколько секунд, чтобы успокоиться, прежде чем задать мне вопрос, который уже давно крутился у нее в голове: он и был реальной причиной ее звонка.

– Где ты находишься?

Я окинула взглядом окружавший меня пустынный пейзаж. Олег с Юреком уже ушли метров на двадцать вперед и остановились перед каким-то полуразрушенным домиком. Неужели это и был тот склад, который мы искали?

– Гуляю.

– Где, Грета?

Она едва сдерживала ярость, исходившую от этих двух слов. Если бы она сейчас стояла передо мной, то наверняка отвесила бы мне пощечину. Или, по крайней мере, попыталась бы это сделать.

– Боюсь, на этот раз вам придется мне довериться, сеньора Солана. Так, для разнообразия.

По понятным причинам она не собиралась этого делать, но, тем не менее, ей удалось выразить свое неодобрение, с резким звуком причмокнув губами.

– Мы отслеживаем все операции по твоей карте, – призналась она. – Не думала, что мне придется тебе это объяснять, но скажу: мы это делаем для твоей же безопасности.

– Очень заботливо с вашей стороны.

– Если с тобой, не дай бог, что-то случится, то мы сможем вызвать полицию, и она быстро до тебя доберется. Конечно, вряд ли это произойдет, но представь, если тебя вдруг похитят или нападут и ограбят в Берлине или даже в Риме.

Тот факт, что она упомянула о произошедшем со мной в Риме, выдал, до какой степени она была осведомлена о моих передвижениях. Я даже задалась вопросом, не ее ли рук это было дело. Возможно, нападение тех трех отморозков было тщательно продуманной инсценировкой, целью которой было меня запугать, чтобы я не смела сделать что-то по-своему.

– Я уже не маленькая, сеньора Солана. Вы удивитесь, до какой степени я способна сама о себе позаботиться.

– Нравится нам это или нет, мы с тобой в одной лодке. Чтобы расследование было успешным, мы должны друг другу доверять. Если с тобой что-то случится…

– А с какой стати, черт возьми, со мной должно что-то случиться? – Я была сыта по горло. Она уже во второй раз намекала, что на меня могут снова напасть. Я не могла отделаться от ощущения, что это предостережение в то же время было и угрозой.

– Как я уже сказала, вряд ли что-то произойдет, – пошла на попятную она.

– Тогда перестаньте меня беспокоить. Я работаю, черт возьми. Не заставляйте меня терять время.

За мгновение до того, как завершить звонок, я услышала, как она начала что-то говорить. Я подождала, уверенная в том, что Тереза мне перезвонит, но этого не произошло. Она, должно быть, догадалась, что пытаться меня в чем-то убедить было бесполезно. Как бы ее это ни бесило, она не могла контролировать меня, сидя в своем симпатичном кабинете в районе Саламанка.

Честно говоря, хотя мне и мало что было о ней известно, я сильно сомневалась, что она вот так просто смирится с подобной выходкой. Скорее всего, рано или поздно она решит отомстить мне за оскорбление.

Что ж, озабочусь этим, когда это произойдет.

Подождав, пока утихнет гнев, я направилась туда, где Юрек и Олег уже ждали меня, сложив руки на груди и сдержанно улыбаясь. Казалось, несмотря ни на что, они прекрасно проводили время.

48

Снежинки были такими мелкими, что таяли, едва касаясь земли. Нам повезло, ведь полноценный снегопад усложнил бы и без того неблагодарную работу, которая нас сюда привела. Юрек остановился перед ветхим домиком с покатой крышей, который, казалось, вот-вот рухнет.

– Как я уже тебе говорил, дом немного запущенный, – оправдался он. Впрочем, это описание было чересчур оптимистичным. Фасад отчаянно нуждался в капитальном ремонте, а старая деревянная дверь рассохлась. Она была заперта на надежный на вид замок, висевший на толстых металлических кольцах.

– Дай-ка угадаю: у тебя нет ключа.

– Я уже давно сюда не приезжал, – виновато посмотрел на нас Юрек. – Уверен, у моего отца где-то был ключ. Когда он умер, я распродал все его имущество. А квартиру, где мы с ним жили, оставил со всеми вещами.

Рассказывая об этом, он не переставал улыбаться, будто потешался над собственной неосмотрительностью. Я направилась в сторону здания в надежде найти какое-нибудь окошко, через которое мы могли бы залезть внутрь. К сожалению, все они были надежно защищены закрытыми изнутри ставнями, очень прочными на вид.

– Придется вернуться в другой раз вместе со слесарем, – вздохнул Юрек. – Или с инструментами.

– Ты уверен, что это здесь?

Он бросил на меня скептический взгляд, а затем, задумавшись, энергично кивнул.

– Мы могли бы взломать замок, – предложил Олег.

Я уже собиралась ответить ему, что этот замок – вероятно, самое прочное, что можно было здесь найти в радиусе нескольких километров. Но не успела я что-то сказать, как Юрек уверенным шагом направился к двери, словно горел желанием принять вызов, заключавшийся в том, чтобы сломать этот механизм.

– Давайте найдем что-нибудь, чем его можно открыть, – предложил он.

Мы разошлись в разных направлениях. Среди сорняков на пустыре валялось много мусора, но я не нашла ничего, что могло бы нам пригодиться. Там были лишь пустые банки от краски, старая шина, автомобильный аккумулятор…

– А что насчет этого? – Олег держал в руках прочный железный прут метра два в длину, который, видимо, использовали на какой-то стройке для укрепления фундамента. Подойдя к нему, Юрек буквально вырвал арматуру у него из рук.

– Может, и подойдет, – заключил он.

Не дожидаясь нас, он вернулся к двери, держа это импровизированное копье над головой. Затем он просунул кончик прута под дужку замка и приступил к взлому.

Лицо Юрека исказилось от напряжения. Приблизившись к нему, Олег повис на заднем краю арматуры, но ничего не произошло. Пару секунд поколебавшись, я тоже подошла к ним и потянула стальной прут вниз. Представляю себе картину, которую увидел бы любой, кто шел бы сейчас мимо: три идиота, висящие на этой арматуре, как свиные окорока. Я бы расхохоталась, если бы все это не было настолько удручающим зрелищем.

Послышался треск, прут выскользнул у него из рук, и мы все одновременно повалились на землю. Рухнувший прямо на меня Олег поспешил встать и попросить прощения. Он протянул мне руку, но я не стала ее брать и поднялась на ноги самостоятельно. Юрек тоже встал и начал осматривать дверь.

Нам удалось ее открыть.

Замок лежал на земле, абсолютно невредимый. Чудо инженерной мысли, по-другому не назовешь. А вот толстые петли, на которых держалась дверь, поддались, оставив в дереве две заметные дыры.

Подойдя к порогу, Юрек отвесил нам театральный поклон, приглашая внутрь:

– Добро пожаловать.

49

Когда дверь распахнулась, то здание словно испустило гнилостный выдох, представлявший собой смесь заброшенности и отчаяния. Была бы я чуть понаивнее, восприняла бы это как предостережение, призывавшее нас вернуться туда, откуда мы приехали, если не хотим, чтобы это место стало нашим последним пристанищем. Казалось, склад не хотел, чтобы в него кто-то заходил, и это было его единственным защитным механизмом.

Впрочем, меня не слишком легко впечатлить, поэтому я безо всяких колебаний вошла в это мрачное здание. Оно было гораздо просторнее, чем выглядело снаружи. Юрек щелкнул выключателем возле двери, но свет был бы слишком большой роскошью. Было очевидно, что прошло уже много времени с тех пор, как здесь в последний раз было электричество.

Чтобы хоть как-то это компенсировать, бродяга подошел к окнам и начал одну за другой открывать ставни, впуская внутрь достаточно света, чтобы мы могли составить общее представление о том, что находилось внутри здания. Склад представлял собой открытое пространство без перегородок и отдельных комнат, с полками на стенах и двумя рядами параллельно стоявших стеллажей, разделявших помещение на три прохода, уходивших в глубину.

Повсюду были книги.

Зловоние никуда не исчезло. Здесь пахло сыростью, гнилью и одиночеством. Книги не слишком хорошо выдерживают испытание временем, особенно если хранятся в таких ужасных условиях. Я взяла пару экземпляров, стоявших на ближайшей полке, и мои опасения подтвердились: книги сгнили. Страницы испортились, покрывшись плесенью и влажными пятнами. Корешки стали жесткими, а некоторые из них обросли таким толстым слоем грязи, что на них с трудом можно было разобрать названия. У большинства экземпляров на краях виднелись следы укусов: вероятно, от армии мышей, которые сейчас, должно быть, наблюдали за нами из своих закутков и задавались вопросом, какого черта мы ищем в их владениях.

Я направилась в глубь помещения. По пути мне удалось увидеть нескольких насекомых и хвост какого-то животного немаленьких размеров, которое бросилось прятаться, заметив, что его обнаружили. Ближе к центру склада обвалилась крыша, похоронив под горой обломков пару стеллажей со всеми экземплярами. Рядом с этой кучей скопилась вода, образовав зловонную лужу шириной в несколько метров, в которую мне пришлось наступить: у меня не оставалось другого выбора. Если бы я не надела свои крепкие туристические ботинки, то промокла бы до носков. Выругавшись, я преодолела лужу, чтобы добраться до дальнего конца помещения.

Оказавшись там, я оглянулась назад и прикинула, что на этом складе хранилось примерно три тысячи книг. Олег изучал полку за полкой, раскрыв рот и погрузившись в созерцание этого гигантского нагромождения томов всех видов и жанров. Единственным, что их объединяло, было запустение. Судя по выражению лица, библиотекарь был жутко разочарован. Он что, думал, что наконец-то нашел Библиотеку Еврейской общины Рима? Ему скорее стоило молиться, чтобы это оказалась не она. Все эти экземпляры находились в таком состоянии, что их лишь осталось бы признать безнадежно и навсегда исчезнувшими. Даже если бы здесь хранилась какая-нибудь редкая или ценная книга, то ее пришлось бы подвергнуть дорогостоящей реставрации, которая вряд ли увенчалась бы успехом. А если речь шла бы о какой-нибудь старинной рукописи, манускрипте или гравюрах – то и подавно.

Это был не склад, а братская могила.

Я уже не в первый раз сталкивалась с тем, что такое огромное количество книг превращалось в хлам, но все же то, что я находилась на юге Польши, в хранилище, которое, как поведал нам Юрек, не открывали семь лет, меня особенно разочаровывал. Больше всего мне было жалко именно его: ведь мы вытащили его сюда напрасно. Впрочем, бездомный, казалось, не жалел об этом. Он бродил по складу, доставал с полок книги, изучал их и ставил обратно, словно не мог найти ничего, что бы его заинтересовало. Заметив, что я за ним наблюдаю, он подошел ко мне.

– Это то, что ты искала, Грета?

В его вопросе не было сарказма – только чистое любопытство. Казалось, он даже был не против здесь находиться.

– Плюс-минус.

– Не знаю, что ты надеешься здесь найти, но я вот только что видел паука размером с пепельницу, – усмехнулся он.

Какой бы безрадостной ни казалась эта задача, у меня не было другого выбора, кроме как изучить все эти книги, чтобы убедиться, что они не были частью ни пропавшей библиотеки, ни коллекции дедушки сеньора Фритц-Брионеса. Не сделать этого было бы упущением с моей стороны. Кроме того, не будет лишним проверить, нет ли здесь каких-нибудь экземпляров, которые тоже могли стать частью добычи нацистских грабителей.

Я как раз собиралась подумать, с чего начать, как меня позвал Олег, сидевший на корточках перед одним из стеллажей. Должно быть, он не услышал, как я подошла, поэтому крикнул мне еще раз:

– Грета!

– Я здесь.

Услышав мой голос так близко, он вздрогнул и чуть не упал на спину.

– Я бы на твоем месте так долго не находилась в согнутом положении, Олег. Особенно когда не видишь, что у тебя под ногами.

– Смотри, что я нашел. Он указал на полку перед собой. Она была шире, чем остальные, и на ней стояло множество офисных папок, которые когда-то были ярких цветов, но со временем выцвели. Он распахнул одну из них, чтобы показать мне. – Это журнал учета. – сказал он. – Отец Юрека был довольно скрупулезным человеком. Тут название каждого экземпляра, сумма, которую он за него заплатил, дата покупки и в некоторых случаях имя клиента, у которого он его приобрел.

Я пробежалась глазами по написанным изящным почерком строчкам. Олег медленно перелистывал страницы, чтобы я успела их получше рассмотреть. На полке стояли еще пять подобных папок.

– Это нам пригодится, – признала я.

Рядом со мной появились ботинки, и я услышала звук почесываемой бороды. Шкряб-шкряб.

– Похоже, у вас здесь много дел, – заметил Юрек. – А меня ждет долгий путь назад. Я, наверное, уже поеду.

В обычных условиях я бы не придала особого значения его отъезду. Именно поэтому мне было сложно признать, что при мысли о том, что, возможно, сейчас я видела его в последний раз в жизни, мне стало горько.

– Тебе незачем уезжать.

Произнеся эти слова, я не узнала собственного голоса. Юрек решительно покачал головой, даже не задумавшись.

– Забирайте все, что захотите. Мне все равно, что будет со всеми этими книгами.

– Серьезно?

– Моего отца больше нет, Грета. И у меня о нем сохранились воспоминания гораздо более приятные и прекрасные, чем этот заплесневелый склад, забитый книгами, которые я никогда не буду читать.

Сложно было поспорить с этим аргументом. Я даже не попыталась переубедить Юрека. Олег, в свою очередь, встал и пожал ему руку.

– Приятно было познакомиться, Юрек.

– Взаимно, приятель. И помни, о чем мы с тобой говорили.

Он подмигнул библиотекарю, и тот залился краской. Ощущение, что я что-то упускаю, заставило меня испытать внезапный прилив ярости, который я с трудом сдержала. Я понятия не имела, о чем болтали эти двое, пока я отвечала на звонок Терезы Солана, но подозрения, что речь шла обо мне, было достаточно, чтобы заставить меня разозлиться.

– Если снова поедете через Вроцлав, заходите в парк Сташица. Я оттуда почти не выхожу.

Юрек протянул мне ладонь. Улыбка мужчины дрогнула, когда он осознал, что я не собираюсь ее пожимать, но, упорно сопротивляясь, он так и остался стоять с протянутой рукой.

Я вынула бумажник, достала оттуда несколько банкнот и вложила их ему в ладонь.

– Надеюсь, этого тебе хватит.

Моя попытка звучать непринужденно оказалась настолько неуклюжей, что Олег с Юреком обменялись многозначительными взглядами. Казалось, то, о чем они и так подозревали, только что подтвердилось.

– Это – гораздо больше, чем я заслуживаю, но спасибо.

Нищий убрал деньги, и мы молча смотрели, как он уходит. Когда мы с Олегом оказались наедине, он вопросительно на меня взглянул, будто не понимая, что делать дальше.

Если он и правда этого не понимал, то я не собиралась ему ничего объяснять.

Взяв одну из папок, я начала более подробно изучать записи. Олег что-то сказал, но я его даже не услышала – настолько я была погружена в информацию, содержавшуюся в журнале. Через несколько минут библиотекарь отошел к другому стеллажу в поисках чего-нибудь, чем мог бы себя занять.

50

Я провела, должно быть, около часа, просматривая эти папки и мысленно сортируя содержавшиеся в них записи. Когда я закончила, то заметила, что Олег стоял совсем рядом. Он делал вид, что изучает какую-то книгу, но при этом не отрывал от меня глаз. Казалось, он не хотел отвлекать меня от работы, но было бессмысленно скрывать от него, что мне удалось обнаружить, так что я жестом пригласила его подойти поближе.

– Вот этот – самый старый, – указала я на журнал в синей обложке. – В нем пометки от 1950 года. А желтый – самый свежий, в нем есть записи семилетней давности. Судя по тому, что нам рассказал Юрек, примерно тогда и погиб его отец. Он говорил, что тот продолжал работать до последнего дня жизни.

– Вот это совпадение, не правда ли?

Он бросил на меня выразительный взгляд. Мне было неохота вступать в эту игру, так что я ничего не ответила. Смирившись, библиотекарь взял в руки одну из папок.

– Очевидно, что его бизнес приходил в упадок, – отметила я. – В первые годы записей гораздо больше. А вот в последние месяцы – только отдельные отметки, и в них – экземпляры, за которые он почти ничего не заплатил, или не слишком ценные.

– Не думаю, что эти журналы сильно отличаются от тех, что хранятся в любом другом книжном магазине мира.

– Иногда Энри покупал книги целыми партиями. – Я показала ему на одну из записей. – Как видишь, тут указана цена, по которой он их приобрел, а дальше по отдельности отмечены названия всех книг из лота. Так обычно делают, когда коллекционер умирает, а наследники распродают его книги, или если кто-то хочет быстро избавиться от своей библиотеки. Цена устанавливается за все сразу, а потом книготорговец перепродает эти экземпляры по одному, чтобы выручить побольше денег.

– А еще что-то нашла?

Я засомневалась. Да, было и еще кое-что, но я не была уверена, что хочу ему об этом рассказывать. Олег, судя по всему, заметил мои колебания, потому что вновь бросил на меня взгляд, полный подозрения.

– Один вопрос, – сказала я. – Тебе знакомо имя Стратос?

Библиотекарь нахмурил брови в неподдельном удивлении.

– А должно быть знакомо?

– Да нет, вряд ли это важно, – пожала я плечами.

– Все равно расскажи. Пожалуйста.

Он очень не вовремя добавил это «пожалуйста». Оно выдавало его страстное желание выслушать любую теорию, даже самую безумную. Именно по этой причине я не раскрывала ему всей информации: последнее, чего мне хотелось, – это дарить ему ложные надежды или распалять его воображение.

Увы, было слишком поздно. В любом случае, если бы я даже ему об этом не рассказала, то он увидел бы все собственными глазами, если бы внимательно просмотрел списки.

– Тут несколько записей с этим именем. – Взяв папку, библиотекарь открыл ее, чтобы в этом удостовериться. – Оно повторяется с одним и тем же промежутком, – объяснила я. – Энри записывал продавца одним словом – Стратос. Возможно, речь шла о его фамилии или прозвище. Но, конечно, оно могло быть связано и с какой-нибудь ассоциацией или даже с одной из соседних деревень.

– Ага, вижу. А почему это привлекло твое внимание?

– Ну, у меня сложилось впечатление, что у этого так называемого Стратоса дела шли весьма неплохо. Старый Энри очень хорошо платил за те книги, что тот ему приносил.

А еще дело было в том, что сделки повторялись регулярно, а некоторые из тех книг, что Стратос продал отцу Юрека, были на немецком, иврите, итальянском и даже испанском. Впрочем, была и еще одна деталь, выделявшаяся среди прочих, и благодаря которой этого типа невозможно было просто так проигнорировать. Я понадеялась, что Олег ее не заметит, но не тут-то было. Поизучав списки в течение нескольких минут, он снова недоуменно на меня взглянул.

– Продажи этого Стратоса вдруг прерываются, – заявил он. – Записи с его именем резко исчезают.

– Вот-вот.

– Количество сделок выросло к концу 1969 года. Он продал несколько очень ценных экземпляров. – Олег вдруг замолчал, осознав это совпадение. Он посмотрел на меня широко распахнутыми глазами, и зрачки у него стали размером с булавочную головку. – Это дата исчезновения Хербста.

– И?..

Наконец-то он обрел то, что так долго искал: доказательство того, что Энри, отец Юрека, имел дела с Хербстом и что продаж становилось все больше перед его исчезновением. Глаза Олега блестели от радостного возбуждения, пока он приходил к единственно возможному в этих обстоятельствах выводу.

– Стратос – псевдоним Хербста. – Он произнес эти слова уверенно и слегка надменно, словно бросал мне вывод, доказывая, что я ошибалась. Заметив, что я не собираюсь с ним спорить, он снова начал перелистывать страницы. – Большую часть продаж он сделал до 1969 года. Как будто хотел срочно получить наличные. А что, если кто-то вымогал у него деньги? – Я уже думала возразить Олегу, но в этом не было необходимости, потому что он и сам ответил на свой вопрос. – Понимаю, звучит немного надуманно. Но тем не менее слишком уж бросается в глаза, что он получил все эти деньги, а потом исчез.

Вскинув брови, он бросил на меня шокированный взгляд. Пара смекалистых нейронов у него в мозгу только что нашла разгадку этой тайны, и он пришел к выводу, который я уже сделала до этого. – Он копил деньги, чтобы сбежать.

Это был не вопрос, но, сказав это, Олег не сводил с меня глаз в ожидании какой-нибудь реакции.

– Вполне возможно, – согласилась я.

– Нам надо найти книги, который он продал Энри. Так мы узнаем, действительно ли это был он.

– Очень сомневаюсь, что они находятся на этом складе. – Я указала рукой на окружавшие нас книги. – Ты же слышал, что сказал Юрек: здесь только никому не нужные экземпляры. А самые ценные он продал другим книготорговцам.

– Подожди-ка, – прервал он меня.

Вернувшись к первой странице, он начал просматривать записи, помеченные именем Стратоса. Я поняла, что именно он ищет, и догадалась, что он в любом случае это найдет, так что протянула ему руку помощи, подсказав:

– Десятая страница.

Олег пролистнул журнал. На нужной странице он провел пальцем по столбику с купленными книгами, остановившись на весьма конкретном названии.

– «Испанский Парнас».

При этих словах его голос дрогнул. Да, речь шла о той самой сокращенной версии книги, которую мы сегодня утром видели в книжном магазине во Вроцлаве и которую продавец купил у отца Юрека.

Эта книга принадлежала Стратосу.

Было и кое-что, чего Олег не заметил: на той же странице фигурировала покупка Библии из трех томов по гораздо более высокой цене, что Стратос обычно платил. Речь, казалось, шла о каком-то исключительном, особенно ценном экземпляре. Несмотря на то, что заметка была очень краткой, вполне вероятно, что речь шла о той самой Библии Сончино, которую Марсель Дюбуа нашел четыре месяца назад во Вроцлаве.

Я задумалась, стоит ли мне попытаться успокоить Олега, но он выглядел настолько взволнованным, что я даже не стала рассматривать этот вариант. Закрыв папку, он отложил ее. Щеки его горели от неподдельной радости.

– Ты его нашла, Грета. Ты отыскала этого мерзавца.

51

Судя по записям, Энри Каминский был весьма организованным типом, и эту деталь не стоило недооценивать. Я сталкивалась с беспорядочными библиотеками, больше напоминавшими запутанные бумажные лабиринты, способные запутать даже собственных хозяев. Как правило, книги – неудобные гости, занимающие все возможное пространство. Говорят, что если какой-нибудь экземпляр поставить в углу дома, то уже через несколько дней рядом с ним из ниоткуда появятся еще несколько, словно размножившись.

– В хранилище должен соблюдаться хоть какой-то порядок, – рассуждала я вслух. – Нам просто нужно понять, по какому принципу Энри распределял эти экземпляры. Он мог сортировать их по имени автора, по дате приобретения, по тематике, по ценности… Нам даже на руку, что сюда так давно никто не заходил.

Склад был довольно большим, поэтому я придумала стратегию. Прежде чем что-то искать, нам в первую очередь нужно было понять, как работала логика Энри и в каком порядке он расставил бы книги на этих стеллажах. В противном случае мы долго будем бродить вслепую, прежде чем обнаружим что-нибудь полезное.

Раскрыв журнал, я положила его на одну из наименее заставленных книгами полок, чтобы возвращаться к нему всякий раз, как он мне понадобится.

– Энри приобрел последнюю партию книг в январе 2017 года, – указала я на запись. – В ней было около тридцати экземпляров, в том числе сборник стихов Курта Хиллера под названием «Paria im Lächeln der Liebe» и «Дорога» Мигеля Делибеса, но в основном – книги на английском: произведения Василия Гроссмана, Джейн Остен, Харпер Ли… Был там даже экземпляр «Гарри Поттера и Ордена Феникса».

Олег стоял рядом со мной, не упуская ни одной детали. Он, видимо, думал, что я разговариваю с ним, но на самом деле я просто излагала всю эту информацию вслух, чтобы она записалась мне на подкорку. Таким образом, если мой взгляд наткнется на эти названия или авторов, то я быстро их узнаю.

Это было не первое мое хранилище. Я знала, что делала.

– Только вот я не понимаю, – возразил он. – Почему бы нам не сосредоточить наши усилия на чем-то более конкретном? Например, на книгах, которые ему продал этот Стратос.

– Потому что я очень сомневаюсь, что мы обнаружим здесь целую партию. В лучшем случае найдем несколько отдельных экземпляров. Поэтому я предпочитаю, чтобы мы сфокусировались на том, чтобы выяснить, где именно они должны лежать, а не тратить время на их поиски.

Он хотел мне возразить, но я не дала ему шанса это сделать, наклонившись к нижним полкам. Я заметила, что он несколько секунд помедлил, прежде чем пойти к случайному стеллажу.

Мне нужно было сосредоточиться. Поэтому, забыв о нем, я взялась за работу.

Эти книги были в еще более плачевном состоянии, чем мне показалось на первый взгляд. Их пропитала влага, и большинство из них вздулись и были грязными. Пауки нагло бегали по корешкам, не желая без боя уступать кому-то свою территорию.

Мне бы не помешали сейчас перчатки и одноразовая маска, но здесь ничего этого не было. Я ощутила зуд от клещей, которые заползали ко мне в нос, и пару раз чихнула. Пыль и сырость превращали это место в кошмар аллергика. Набравшись терпения, я внимательно изучала каждую книгу, чтобы убедиться, что я ничего не упускаю из виду. Как я и боялась, большая часть экземпляров не представляла особенной ценности: речь шла о дешевых бульварных романах и богослужебных книгах, которые, должно быть, пожелтели еще до того, как здесь оказались. Лишь на единичных книгах были аннотации, пометки или печати, по которым можно было бы определить их предыдущих владельцев, но среди них не попадалось ничего необычного. Ну и, разумеется, поскольку по-другому и быть не могло, я нашла здесь старое издание на польском своей настольной книги.

На самом деле я понятия не имела, были ли это польский или какой-то другой славянский язык. Название книги, «Gra Anioła», мне ни о чем не сказало, но я узнала имя Руиса Сафона. Я даже не удивилась, что снова набрела на эту книгу. Казалось, нам было суждено снова и снова встречаться в качестве какой-то божьей кары, смысла которой я не понимала.

Экземпляр был пыльным и настолько испорченным, что я с трудом его открыла, а его обложка рассохлась и покрылась трещинами. Если бы я решила проверить его на прочность, то он, вероятно, развалился бы прямо у меня в руках. Крошечные паучки сновали по корешку книги, исчезая между ее страниц, где, должно быть, жили. Отложив том в сторону, я продолжила изучать полки. Уже стемнело, и я не заметила бы этого, если бы мне не пришлось воспользоваться фонариком на телефоне, чтобы помочь себе в работе. Словно по команде, Олег подошел ко мне, чтобы убедиться, что я ни в чем не нуждалась.

– Как у тебя дела? – поинтересовался он.

Когда я увидела, как он стоит рядом, делая вид, что ему интересны мои поиски, то вышла из себя. Как бы получше объяснить? Казалось, меня вдруг все в нем стало раздражать. Начиная с дружелюбия, которое он проявлял к Юреку, и разговора, который они вели у меня за спиной, до его манеры вот так, будто сторожевой пес, стоять передо мной.

У меня уже была тень. Я не нуждалась в другой.

Я попыталась скрыть раздражение, но, похоже, мне это не удалось.

– Книги отсортированы, грубо говоря, в соответствии с тематикой. Например, на этом стеллаже и вон на том – все, что связано с гуманизмом и антропологией. – Я указала ему на экземпляры, которые подтверждали мою теорию, среди них – «Происхождение видов» Чарльза Дарвина и книгу на испанском языке «Метисы Америки» с предисловием Грегорио Мараньона. – Я готова поставить половину всего, что имею, на то, что художественная литература стоит вон у той стены. Таких книг – больше всего, потому что их читают большинство людей.

Направляясь туда, я услышала у себя за спиной шаги библиотекаря.

– Чем я могу тебе помочь?

Это было уже слишком. Я поняла, что сейчас наконец настал подходящий момент, чтобы приступить к разговору, который я откладывала весь день. Поэтому, резко выдохнув, я обернулась к Олегу:

– Можно поинтересоваться, почему ты все еще здесь? – Он непонимающе на меня взглянул, а потом начал что-то бормотать, но я его перебила: – Библиотеки Еврейской общины Рима здесь нет, Олег. Я не знаю, какого черта ты надеешься здесь найти, но даже если мы отыщем что-то из книг, принадлежавших Стратосу, или Хербсту, или как там его звали, то что нам это даст? Ничего.

– Но отец Юрека…

– Мы понятия не имеем, что с ним случилось. Если у тебя есть какие-то доказательства, что его смерть не была несчастным случаем, то тебе лучше обратиться в полицию.

Лицо Олега вспыхнуло. Он был на пределе терпения, сдерживаясь, чтобы не поддаться на мою провокацию. Я задалась вопросом, делал ли он это, потому что был хорошо воспитан, или просто из страха, и пришла к выводу, что это не имело значения. Я приехала сюда не для того, чтобы с ним нянчиться.

– Господин Фритц-Брионес нанял меня, чтобы я нашла книги, принадлежавшие его деду, и именно это я и попытаюсь сделать. Я не могу тратить время ни на что другое.

– Я не понимаю, почему ты мне все это говоришь после всего, что мы обнаружили.

– А что мы обнаружили, Олег? Подумай хорошенько. Уверена, ты придешь к тому же выводу, что и я: у нас нет абсолютно ничего. Только эта куча книг и провонявший гнилью склад.

Я не стала ничего делать, чтобы смягчить эффект своих слов. Должна признать, способность Олега держать себя в руках была достойна восхищения.

– Дай мне хоть как-нибудь тебе помочь, Грета. Тут слишком много работы для одного человека.

Не думая, что делаю, я направилась туда, где лежали наши вещи, а потом не глядя схватила сумку с Тинтином и протянула ему.

– Ты даже не представляешь, насколько меня оскорбляет твой намек на то, что я нуждаюсь в твоей помощи, Олег. Я ведь уже долго всем этим занимаюсь.

Я не лгала. На первый взгляд, этот склад был не самым большим, плохо организованным или грязным из тех, в которых мне когда-либо приходилось копаться. Я понимала, где и как нужно искать. Его присутствие было бременем, помехой, которая отвлекала меня и заставляла работать медленнее и чаще упускать что-то из виду. Мне хотелось, чтобы его здесь не было. Только так я смогу сосредоточиться на работе.

Олег был ошеломлен. Глядя на то, как он стиснул зубы, я испугалась, что он сейчас набросится на меня с оскорблениями.

Я уже приготовилась их выслушать, но вместо этого он просто взял свои сумку и пальто и бросил на меня сердитый взгляд.

– Думаю, еще увидимся.

– Если хочешь, могу купить тебе билет в Берлин на сегодняшний вечер.

Я сказала это не для того, чтобы его спровоцировать. Так я подумала тогда и продолжаю думать сейчас. Тем не менее, он посмотрел на меня так, словно я отвесила ему пощечину.

Он ничего не сказал. Просто повернулся ко мне спиной и ушел. Меня охватили смешанные чувства. С одной стороны, облегчение, которое я испытала, глядя, как он уходит, было настолько очевидным, что я не могла не задаться вопросом, с чем оно было связано. Разве он сделал что-то плохое? Безусловно, он оказался весьма неплохой компанией, и, по правде говоря, с каждым разом мне становилось рядом с ним все комфортнее. Может, дело было как раз в этом.

Должна была существовать какая-то причина, по которой я упорно отталкивала от себя всех, кто проявлял ко мне хоть малейшее внимание и даже интересовался, все ли у меня хорошо, но у меня не было ни времени, ни желания ее выяснять. Словно в подтверждение этого, книги, хранившиеся на складе, ответили мне молчанием. Сама не понимая почему, я испытала внезапный прилив спокойствия и благодарности. Казалось, впервые за долгое время я могла быть самой собой, безо всякой необходимости что-то изображать или думать о других людях.

А еще я наконец позволила себе улыбнуться, и улыбка эта шла от самого сердца.

52

Олег не вернулся. Я предположила, что он взял такси до Вроцлава, а потом вылетел в Берлин вечерним рейсом. Решив не придавать этому большого значения, я быстро о нем забыла. Я продолжила изучать склад; уже давно стемнело, я помогала себе фонариком мобильного телефона и выключила его лишь тогда, когда начала садиться батарейка.

Потом я вышла из здания и отправилась на поиски отеля. Добромеж был не таким большим, чтобы предложить много вариантов, но я обнаружила приличную на вид гостиницу. У меня еще оставалось немного наличных, но я по инерции решила оплатить свое пребывание карточкой, которую дала мне Тереза Солана.

На следующее утро я вышла из отеля довольно рано, чтобы выжать максимум из светлого времени суток. Поскольку на складе отца Юрека не было электричества, мне и не оставалось другого выбора. Едва оказавшись на улице, я заметила на другой стороне дороги Ченчо, пунктуального, как долбаный британский гвардеец.

Он, как всегда, опирался на капот своего «Сеата» и ничего не делал. Просто ждал.

– Эй, красотка. Рад снова тебя видеть.

Следы усталости на его лице были слишком очевидны, чтобы их не заметить. Судя по всему, он провел ночь за рулем. Неизменная улыбка на его лице не могла скрыть обиду, которую он затаил на меня за то, что я обвела его вокруг пальца и выставила дураком перед начальством. По моей вине ему еще пришлось ехать сюда всю ночь.

Но мне не было его жаль.

Я направилась к складу отца Юрека. Ченчо следовал за мной на расстоянии и, когда мы добрались, остался стоять снаружи, прислонившись к стволу дерева и закуривая одну сигарету за другой с небрежно висящим на руке зонтиком.

Мои поиски довольно быстро принесли плоды. Я нашла два экземпляра из списка Стратоса: «Ветер в ивах» Кеннета Грэма и издание «Гамлета» начала XX века, которое находилось в настолько плачевном состоянии, что, как только я его открыла, несколько страниц выпали на пол. Впрочем, на этих книгах не было пометок, которые указывали бы на их происхождение или законных владельцев.

Это был очередной тупик: один из множества.

Но я не опускала руки. Я провела довольно много времени в части склада, находившейся под дырой в крыше, и пришла к выводу, что в ней хранилась детская и юношеская литература, поэтому внимательно ее изучила: в списке книг, купленных у Стратоса, было и несколько детских сказок.

Там я нашла два экземпляра, которые меня заинтересовали: «Отважные капитаны» Редьярда Киплинга и «Остров сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Обе книги были на немецком языке, что совпадало с описаниями, которые оставил Энри у себя в журнале.

Я осмотрела экземпляр «Отважных капитанов». На последней странице, в правом верхнем углу, была карандашная надпись: «Франкфурт, 1935». Я вспомнила, что в «Неряхе Петере», принадлежавшем Жозефине, была точно такая же пометка, так что, возможно, я нашла зацепку.

А на первой странице «Острова сокровищ» я обнаружила лаконичное посвящение без подписи:

Für meine liebe Josephine.

Прочитав это имя, я ощутила, как у меня все внутри сжалось. Я поднесла палец к надписи, не прикасаясь к ней, а затем торопливо открыла книгу на последней странице.

И там помимо надписи «Франкфурт, 1935» в правом верхнем углу я нашла экслибрис, напечатанный на квадратном кусочке бумаги и непрочно приклеенный к задней обложке книги: речь шла об искусно сделанной иллюстрации, изображавшей оазис посреди пустыни. Над дюнами и пышными пальмами раскинулось небо, усеянное звездами, среди которых выделялась звезда Давида, располагавшаяся прямо по центру. В нижней части пять букв, словно пять столбов, составляли одно-единственное слово, которое безошибочно идентифицировало того, кто в свое время был законным владельцем этого экземпляра. ФРИТЦ.

V. Мадрид

Кто украдет эту книгу, того пусть повесят на той же веревке, что Иуду.

Манускрипт Хамфри, Бодлианская библиотека, Оксфорд

53

Погруженная в тишину, хрупкую, словно перемирие, библиотека выглядела все так же торжественно. Эдельмиро Фритц-Брионес со своей матерью сидели по ту сторону стола для переговоров, не сводя глаз с двух книг, которые я только что туда положила, и, казалось, ждавших, пока кто-нибудь пробудит их ото сна: «Отважных капитанов» и «Острова сокровищ».

Проведя неделю на складе в Добромеже, я не нашла ничего, кроме этих двух экземпляров, учитывая, что на них сохранились хоть какое-то намеки на то, что они принадлежали отцу Жозефины. Я не могла исключать, что там были и другие книги из его библиотеки, но отсутствие пометок или списка названий очень сильно меня ограничивало. Надо признать, меня слегка разочаровало поведение Жозефины и Эдельмиро Фритц-Брионеса. Я ожидала от них волнения, слез и более бурного выражения благодарности, но столкнулась лишь с молчанием. Даже старушка, когда сын протянул ей экземпляр «Острова сокровищ» и прочитал вслух аннотацию, лишь похлопала глазами и едва заметно кивнула, как будто нисколько не удивилась тому, что книга вернулась к ней в руки спустя столько лет.

– Вы хорошо поработали, Грета, – признал Фритц-Брионес.

Он вежливо меня поблагодарил, но не более того. Конечно, я и сама не нуждалась в том, чтобы они оказывали мне почести или пали ниц к моим ногам, но после такого путешествия по Германии, Италии и Польше я, честно признаться, ожидала от них чего-то большего.

Более того, у меня сложилось впечатление, что Фритц-Брионес с трудом сдерживался, будто моя работа удовлетворила его требованиям, но он все равно посчитал, что она недостаточно хороша.

– Так вы говорите, в том хранилище не было других книг моего деда?

Я снова покачала головой. Я уже объяснила ему, что изучила каждый экземпляр, даже те, что были в самом плачевном состоянии, но безрезультатно. Из всех книг, что Стратос продал Энри, на складе оставалось лишь около двадцати. Сложив тома в коробку, я отправила их почтой в Центральную и Земельную библиотеку Берлина, чтобы сотрудники выяснили их происхождение и, если возникнет повод, вернули их законным владельцам.

Не став забирать ничего из оставшихся книг, я заперла дверь хранилища цепью и мощным замком, который купила в деревне под бдительным взглядом Ченчо, наблюдавшим за мной со скептическим выражением лица. Прежде чем вылететь обратно в Мадрид, я зашла в парк Сташица, чтобы передать Юреку ключ, но вновь обнаружила его храпящим в палатке, так что оставила ключ одному из его приятелей. Помимо этого я отдала ему последние злотые, что оставались у меня в кошельке, и ушла до того, как Юрек проснулся, не желая вновь с ним прощаться.

– Понятно.

Эдельмиро Фритц-Брионес выглядел обеспокоенным. Он продолжал чего-то от меня ждать, но я понятия не имела, что это могло быть.

Сидевшая с ним рядом Жозефина продолжала сидеть, уставившись на книги. Я заметила, что в отличие от прошлого раза у женщины в руках не было «Неряхи Петера», к которому она, казалось, испытывала огромную привязанность. Я задумалась, было ли это чувство искренним или речь шла не более чем о притворстве, о тщательно продуманной сцене, целью которой было передать мне некое послание, которое я, кстати, без лишних вопросов приняла.

– Я сделаю перевод с оплатой за ваши услуги. Надеюсь, вы посчитаете эту сумму справедливой.

Он не сказал, сколько собирается мне заплатить, словно считал, что мы оба были выше столь низменных тем. У меня возникло искушение спросить его об этом, но я решила не затрагивать эту тему. Вместо этого я подняла другой вопрос, казавшийся мне неизбежным:

– Олег мне очень помог. – Фритц-Брионес прищурился. Казалось, ему было трудно вспомнить это имя, но как только он это сделал, то не понял, как с ним поступить. Я пришла ему на помощь. – Если бы не он, я бы не смогла дойти по следам Хербста до Рима и Вроцлава.

– То есть вы считаете, что он заслуживает награды. – Это не было вопросом, так что я не стала ничего отвечать. Фритц-Брионес наклонил голову. – Я об этом подумаю.

– Не думайте. Заплатите ему за работу.

Глаза мужчины вспыхнули: он не привык выслушивать чьи-то приказы.

– Посмотрю, что можно сделать.

Я не была уверена, что мне удастся получить от него что-то более конкретное, так что не стала спорить. От Олега я больше ничего не слышала. Я написала ему несколько сообщений, но он их проигнорировал. Видимо, до сих пор обижался, как я прогнала его тогда со склада отца Юрека.

Я не могла его за это винить.

Не то чтобы я по нему скучала, или типа того, но вот уже несколько дней у меня в голове крутилась мысль, которую я до сих пор отказывалась признавать: я повела себя как идиотка. В который раз, и их уже было немало. Очень жаль, что зарождавшаяся между нами дружба так резко оборвалась.

Какого черта меня настолько напрягали любые намеки на дружелюбие, даже самые тонкие? Почему я стремилась вычеркнуть из своей жизни всех, кто со мной сближался и заботился обо мне? Неужели я боялась, что Олег узнает, познакомившись со мной поближе?

В свою очередь, Марла была убеждена, что оборвать общение с Олегом было самым разумным решением, которое я могла принять. Когда я ей об этом рассказала, то единственное, что она мне ответила: она не понимает, почему я не послала его раньше.

Из размышлений меня выдернуло какое-то ворчание. Заерзав на инвалидном кресле, Жозефина бросила на сына жесткий, суровый взгляд.

– А что случилось с Хербстом? – перевел мужчина.

Он задал этот вопрос скептическим тоном, словно речь шла о какой-то незначительной теме, а не о том, ради чего он заставил меня туда поехать, в чем я все меньше и меньше сомневалась.

– Он жил во Вроцлаве до 1969 года, – объяснила я. – В середине этого года его следы оборвались. Возможно, он эмигрировал в другую страну или даже умер, впрочем, в последнем я сомневаюсь.

Марла несколько дней расследовала это дело. Она изучила несколько баз данных, но ей не удалось найти никаких доказательств смерти Хербста. Ни в некрологах, ни в официальных реестрах никакого библиофила, умершего в Польше, не значилось.

– Единственное, что мы выяснили – он вел дела с продавцом книг по имени Энри Каминский вплоть до дня своего исчезновения. Он продал ему большие партии книг, как будто хотел избавиться от части своей коллекции или, скорее, как будто ему нужно было поскорее собрать побольше денег.

– Вы полагаете, он мог переехать в другую страну?

Я не стала ничего отвечать, хотя это было самой правдоподобной теорией, особенно учитывая, что книги, который он продал Энри, явно были не самыми ценными в его коллекции. Человек, который занимался разграблением самых важных учреждений и коллекций Европы, имел бы на руках великолепную библиотеку. По сравнению с ней те книги, что он оставил во Вроцлаве, были лишь жалкими крохами. Примером этому служили «Остров сокровищ» и «Отважные капитаны» – безмолвные свидетели нашего разговора.

– А у вас есть какие-то предположения, куда он мог сбежать? – Явная апатия, с которой Фритц-Брионес задавал эти вопросы, понемногу ослабевала, выдавая его намерение найти что-то еще. Жозефина тоже взглянула на меня пристально. Казалось, судьба Хербста имела для нее гораздо большее значение, чем обретение библиотеки собственного отца, чего я опасалась с самого начала и в чем у меня не оставалось ни малейших сомнений.

Я какое-то время продумывала варианты ответа. У меня тоже возникло ощущение, что вопрос так и остался нерешенным и что смириться с внезапным исчезновением Хербста было чересчур легким путем, на который ни один из сидевших передо мной людей не был готов согласиться.

– Это еще не конец, да? – Я задала этот вопрос, глядя сначала на Жозефину, а потом и на ее сына. Эдельмиро Фритц-Брионес посмотрел на меня с самодовольным выражением лица, словно не посчитал этот вопрос достойным ответа. – Мать вашу, – возмутилась я, – то есть вы хотите, чтобы я его нашла!

Произнеся это вслух, я еще больше осознала бессмысленность этой задачи. Это было безумием. Полной чушью. Фритц-Брионес и его мать хотели, чтобы я нашла Хербста, как будто я была охотницей на нацистов. Но это дело не только выходило за рамки моей компетенции, но и не имело никакого смысла. Очевидно, что его уже не было в живых. Почему им было так интересно узнать, что с ним стало? Что им дала бы информация о том, где он обосновался и как умер?

Заметив, что я задумалась, Фритц-Брионес снова сосредоточил взгляд на своих руках, сложенных на столе.

– Я обещаю вам щедрое вознаграждение, если вы выясните, что с ним стало.

Он произнес это предложение настолько тихо, что я бы даже не расслышала его, если бы не ожидала услышать. У меня сложилось впечатление, что мужчина сделал это с неохотой, будто оно не вызывало у него особенного энтузиазма.

Тогда я взглянула на его мать и все поняла.

Жозефина сидела с мрачным лицом и взглядом, исполненным ненависти, которая, казалось, пронизывала каждое нервное окончание ее измученного временем и ожиданием тела. Она цеплялась за это дело с решительностью, не позволявшей ей оставить все как есть, довольствуясь расплывчатыми теориями, которые устраивали всех остальных.

В свою очередь, Эдельмиро Фритц-Брионес рассматривал свои руки, словно не решался поднять глаз и встретиться взглядом с матерью. «Сложно строить отношения с человеком, пережившим Холокост», – заявил он во время нашего прошлого разговора. Теперь я понимала, что он был прав, и передо мной был живой пример того, как ненависть способна разрушить отношения между сыном и матерью, несмотря на то, как много лет прошло после всего произошедшего.

Я встала. Казалось, Фритц-Брионес не заметил этого движения, но Жозефина наблюдала, как я ухожу, поджав губы. Я покинула этих двоих: молчаливых, одиноких и охваченных печалью людей, пожертвовавших своей жизнью и счастьем ради преследования человека, которого эта старушка считала ответственным за все пережитое зло. Он был олицетворением нацистского режима, из-за которого погибли ее родители и сама Жозефина попала в концлагерь, где лишь ей самой и одному Богу было известно, на что ей пришлось пойти, чтобы выжить.

54

Посылка пришла через неделю.

Вручив ее нам, курьер мгновенно исчез, стремясь побыстрее добраться туда, где его ждали. Я очень сомневаюсь, что он доставил бы ее так быстро, если бы знал реальную стоимость ее содержимого.

– Наконец-то! – воскликнула Марла.

Положив пакет на стол, я открыла его с одной стороны. Толстая обертка из пузырчатой пленки почти не скрывала его содержимого, и я, к разочарованию сестры, стала не спеша отдирать ногтями скотч, полоску за полоской.

– Давай быстрей! Хочешь, чтобы я это сделала?

Она была вполне способна осуществить эту угрозу, но мне было весело наблюдать за ее раздражением, так что, проигнорировав ее вопли, я продолжила медленно разворачивать сверток. Достав оттуда «Испанский Парнас», я сразу же осмотрела его обложку, форзацы и страницы, чтобы убедиться, что это был тот самый экземпляр, что я видела в том книжном магазине во Вроцлаве.

– За работу, – сказала я.

С энтузиазмом кивнув, Марла начала что-то печатать на компьютере. Я повернулась к окну и стала изучать взглядом мадридское небо, собираясь с мыслями.

– «Испанский Парнас». Экземпляр, подвергнутый цензуре…

Я в подробностях перечислила описание, ссылки, тип издания и остальные характеристики, которые, как я понимала, пробудят алчность множества библиофилов и привлекут внимание тех, кто коллекционирует цензурированные версии книг, а таких людей было немало.

Наш план был простым: мы выложили «Испанский Парнас» в интернет в качестве приманки, чтобы найти кого-нибудь, кто им заинтересуется. Держу пари, Стратос выйдет из тени, как только узнает, что один из ценных экземпляров, оставленных Хербстом, снова появился на вторичном рынке.

Не слишком надежный план, но проблема в том, что другого у нас не было.

– Три тысячи евро? – спросила Марла.

Это была высокая цена, пожалуй, даже чересчур, но у нас не было вариантов, кроме как назначить этой книге астрономическую стоимость, чтобы отпугнуть лишних коллекционеров. Если мои подозрения верны, то Стратос будет готов заплатить любую цену, чтобы заполучить этот экземпляр.

– Давай напишем две девятьсот.

Кивнув, Марла набрала эту цифру и выложила объявление в интернет.

На самом деле эта уловка была ее идеей. Моей сестре тоже показалось странным совпадением, что тот француз, Марсель Дюбуа, погиб сразу после того, как заявил, что приобрел экземпляр Библии Сончино. Она была абсолютно уверена, что Хербст все еще был при делах и пытался вернуть себе экземпляры, которые оставил, когда был вынужден покинуть Вроцлав. Мне пришлось напомнить ей, что вероятность этого крайне мала, и даже если этот человек все еще жив, в чем я лично сомневалась, ему наверняка уже было больше ста лет, и у него были дела поважнее, чем восстанавливать свою коллекцию книг.

– Ну, тогда это его сын, – заявила она.

На этот раз я не стала возражать. Хотя идти на поводу у безудержного воображения Марлы было не лучшей идеей, это описание удивительно точно соответствовало тому, что ей удалось выяснить за последние несколько недель.

– Стратос – сын Хербста, – подытожила Марла, – и он пытается вернуть библиотеку своего отца. Перед смертью тот завещал ему список книг или типа того. Он наверняка завсегдатай библиофильских порталов и букинистических рынков. Каждый раз, как где-нибудь появляется экземпляр, принадлежавший его отцу, он за ним охотиться. Пытается купить, а если ему не удается, то крадет. Он настолько безумен, что ради жалкой книжки готов пойти на убийство.

Когда она произнесла эти слова, я была вынуждена сдаться, учитывая жуткий подтекст этого намека.

– Думаешь, Марселя Дюбуа и Энри Каминского убил один и тот же человек?

– И Себастьяна, раз уж на то пошло. – Каким бы невероятным это ни казалось, она была абсолютно серьезна. Марла продолжила, не дав мне времени на возражения. – Его ведь убили, чтобы забрать у него «Фауста», да? Его гибель не слишком отличается от того, как умерли остальные.

– Ты сама понимаешь, что несешь?

Это было полным абсурдом, безумием, вполне характерным для бурной фантазии моей сестры.

Но.

И снова это «но» с большой буквы, раздражающее, будто слон, вставший посреди дороги-дублера, отделило логичное от надуманного, и то, каким все должно быть, от того, каким оно, увы, являлось на самом деле. В этом деле было чересчур много смертей, чтобы легкомысленно пренебрегать любой возможностью, какой бы невероятной она ни казалась.

А что, если наследник Хербста, назначенный хранителем всех этих украденных книг, и правда пытался восстановить библиотеку, которую тот оставил, бежав из Вроцлава? Да, звучало нелепо, но я не могла перестать думать обо всех тех вещах, что еще какие-то несколько недель назад тоже показались мне нелепыми, но стали подтверждаться, одна за другой.

Впрочем, решение я приняла не благодаря настойчивости Марлы, а получив заказное письмо тем же утром. Его принесли, пока мы с ней продолжали спорить, как нам лучше поступить. Почтальон ждал, пока я подпишу квитанцию, пока Марла что-то кричала мне с другого конца квартиры. Хотя я и подозревала, о чем могла идти речь, потрясение, которое я испытала, прочитав эти строки, заставило меня внезапно перестать слышать голос сестры. Я сосредоточилась на нескольких отдельных предложениях, подводивших итоги письма.

Адвокатами семьи Стерлинг-Кирос [… ] возбуждено уголовное дело по подозрению в том, что Вы похитили из их дома рукописный экземпляр книги «Милосердный палач» авторства Хорхе Луиса Борхеса, датированный [… ] и оцененный примерно в пятьдесят тысяч евро, в связи с чем [… ] они требуют от Вас возврата данного экземпляра или выплаты его предполагаемой стоимости, а также компенсации за причиненный ущерб и неудобства, которая должна составлять не менее тридцати процентов от стоимости данного экземпляра.

Я прокрутила в голове эти цифры, и меня охватил приступ тошноты. Какой-то эксперт, явно друг семьи Стерлинг, оценил этот экземпляр выше, поскольку никто в здравом уме не заплатил бы пятьдесят тысяч евро за рукопись Борхеса, какой бы необычной она ни была. Я задумалась, не Херцог-Мерзавец ли это был, ведь он обожал взвинчивать цену в обмен на то, чтобы получить хороший процент в качестве вознаграждения за оказанные услуги.

На самом деле, это не имело большого значения. Пятьдесят тысяч евро казались мне такими же нереальными, как тридцать или двадцать, даже несмотря на внушительную сумму, которую я только что получила от Эдельмиро Фритц-Брионеса. Я больше не могла откладывать этот вопрос. Нужно было нанять команду хороших адвокатов и разобраться с этим иском. Письмо стало ультиматумом, необходимым, чтобы раз и навсегда со всем этим покончить.

Марла обнаружила меня в гостиной с письмом в руках. Отобрав его у меня, она пробежалась глазами по тексту, а затем, скомкав бланк, бросила его в другой конец комнаты.

– К черту этих Стерлинг-Кирос.

Подняв документ с пола, я разгладила его на столе.

– Нам нужно этим заняться, Марла. Деньги Фритц-Брионеса позволят нам нанять хорошего адвоката, который…

– Что ты несешь? Мы с таким трудом заработали эти деньги, а теперь собираемся потратить их на это сраное судебное разбирательство? Даже если мы выиграем, то останемся ни с чем, Грета. Будем такими же, как раньше: на грани выселения.

– Мы могли бы потребовать от Стерлингов возмещения ущерба.

Я произнесла эти слова с неуверенностью, потому что осознавала, насколько это бессмысленно. Марла расхохоталась, подтверждая мои сомнения.

– Для этого нам нужно выиграть суд, но, учитывая, как в этой стране работает правосудие, я в этом сомневаюсь. Даже если нам это удастся, то мы столкнемся еще с одним судебным процессом, долгим и дорогостоящим. Мы разоримся раньше, чем заставим Стерлингов выплатить нам хоть один евро.

Как бы трудно мне ни было это принять, с ее логикой нельзя было поспорить. Чтобы развеять последние остававшиеся у меня сомнения, Марла схватила меня за плечи, приблизила свое лицо к моему и очень медленно со мной заговорила.

– Мы найдем Стратоса. – Она сказала это с уверенностью, словно речь шла не о простом обещании, а о свершившемся факте, пророчестве, готовом в любой момент сбыться. – Мы заполучим книги, украденные нацистами, – продолжила она. – Найдем Библиотеку Еврейской общины Рима. Станем знаменитыми и жутко богатыми. И если после этого Стерлинги-Кирос все еще захотят с нами воевать, наймем самых дорогих и безжалостных адвокатов в стране и разгромим их в суде.

Было заманчиво поддаться обещаниям, которыми с таким энтузиазмом разбрасывалась моя сестра. Должно быть, она заметила, что я начала сдаваться, поскольку воспользовалась моментом, чтобы снова сесть за компьютер и ввести на нем несколько команд. Мы находились на этом этапе работы. Марла закончила фотографировать «Испанский Парнас» и загрузила изображения в сеть.

– Готово.

С каждой минутой я все больше сожалела о том, что выбрала этот путь. Мы вложили в этот экземпляр такое количество денег, которое вряд ли сможем вернуть. И все для чего? Чтобы найти наследника нациста? Парня, который, если наши подозрения подтвердятся, убивает любого, кто попадается у него на пути, чтобы достигнуть своих целей?

«Что же я наделала? – сокрушалась я, стараясь скрыть свои метания от Марлы. – Какого черта я натворила?»

55

В тот же день нам позвонили.

Я сидела у себя в комнате, в унынии и не желая ничего, кроме как спрятать голову под подушку и фантазировать, что проблемы уйдут сами, когда вдруг услышала, как Марла, вскочив со стула, помчалась ко мне и вбежала в комнату, даже не удосужившись постучать в дверь.

– Кое-кто появился. – Эти слова были настолько расплывчатыми, что мне ничего не оставалось, как высунуть голову из-под подушки в тот момент, когда она уже собиралась прикурить сигарету. – Кое-кто появился, – повторила она.

– Кто?

– На самом деле несколько человек заинтересовались. Большинство просит прислать больше фотографий, сделать скидку, спрашивают, где мы взяли книгу… Но есть один тип, который готов купить «Испанский Парнас» без всяких возражений. Когда я сказала ему, что есть и другие заинтересованные люди, то он ответил, что готов накинуть десять процентов. – Эти слова заставили меня вздрогнуть от неожиданности. Я села в кровати, и у меня возникло искушение схватить Марлу и трясти ее, пока она не расскажет мне все, что знает, но этого не потребовалось. – Я сказала ему, что если он поднимет ставку до двадцати процентов, то мы пошлем к черту остальных покупателей и книга достанется ему. И знаешь, что он мне ответил?

– Удиви меня.

– Ага, так вот. Он даже не стал раздумывать и не попытался торговаться. Просто сказал «да», и все.

– И кто же это?

– Без понятия.

– И что нам теперь делать?

Это был логичный вопрос. Возможно, потенциальный покупатель того экземпляра «Испанского Парнаса» и был тем типом, которого мы искали, но я все равно понятия не имела, как нам действовать дальше.

– Я дала ему твой номер, – заявила она. – Он в любой момент тебе позвонит.

Я уже была готова возразить и спросить ее, что она, черт возьми, о себе возомнила, но мой телефон зазвонил без всякого предупреждения. Мелодия дерзким и неуместным эхом разнеслась по комнате. Перед номером, высветившимся на экране, был неизвестный мне префикс 956.

– Я тебя убью, – произнесла я прежде, чем ответить на звонок и поставить телефон на громкую связь. – Алло.

– Добрый день, – ответил мужской голос. – Мне дали ваш номер по поводу экземпляра «Испанского Парнаса», который меня заинтересовал.

Он говорил спокойно, и голос его был мягким, словно пуховая подушка. Что-то в его речи вернуло меня в старые времена, когда вежливость и манеры были гораздо больше востребованы, чем сейчас.

– Ага.

– Мое предложение – весьма щедрое. Я могу сегодня же сделать перевод и отправить вам подтверждение, если вы не возражаете.

– Отлично, конечно. Перевод – это хорошо.

Я молча проклинала себя за неуклюжесть. Марла наблюдала за мной с серьезным видом, и тут я заметила, что тип, звонивший мне, колеблется, словно вдруг начал сомневаться в подлинности товара, за который готов был заплатить такую крупную сумму. Мне нужно было что-то ему сказать, что угодно, чтобы не утратить его доверие окончательно.

– Откуда вы звоните? – спросила я. – Я не узнаю этого префикса.

– Из Кадиса. У меня книжный магазин в центре города.

– Могу ли я поинтересоваться, почему вас так заинтересовал «Испанский Парнас»? – Я поняла, что зашла слишком далеко, поэтому продолжила: – Естественно, если не хотите, можете не отвечать.

– О, не беспокойтесь. Это не для меня. Я работаю на одного человека, очень заинтересованного в приобретении этого экземпляра.

Он говорил спокойно, но в то же время с апломбом человека, привыкшего к подобным вопросам. За свою жизнь я имела дело со многими коллекционерами, так что была способна распознать опытного покупателя или, как в данном случае, надежного посредника.

Впрочем, его приветливость абсолютно не показалась мне фальшивой. Мне было трудно поверить, что этот мужчина мог скрывать гнусные намерения, которые я приписывала Хербсту или его предполагаемому наследнику, но проверить это было невозможно.

– Полагаю, вы не сможете ничего рассказать мне о покупателе книги.

– Мне жаль, но мой клиент очень ревностно относится к своему личному пространству. Отнеситесь с пониманием к тому, что я не могу вот так разбрасываться его личной информацией. На карту поставлена моя репутация. – Он произнес это настолько сдержанным тоном, что я сама уже была готова попросить у него прощения. Но вместо этого отчаянно стала искать способ раскрыть личность этого потенциального покупателя и выяснить, существовал ли тот на самом деле, или с ним я сейчас и разговаривала.

– Не люблю иметь дело с посредниками, – сказала я. – Не подумайте, что я ставлю под сомнение ваш профессионализм, но я уже не раз оказывалась в затруднительном положении по вине тех, кто покупает книги по одной цене, а потом перепродает их в два раза дороже, тем самым увеличивая собственную прибыль.

Это было довольно серьезным обвинением. Мой собеседник имел полное право разозлиться, но, к моему удивлению, воспринял мое недоверие с учтивостью, из-за которой мои аргументы стали казаться абсолютно ничтожными.

– Вы можете об этом не беспокоиться, я готов предоставить вам свои рекомендации. Меня зовут Хуан Мануэль Фернандес, и я управляю книжным магазином «Мануэль де Фалья».

Схватив ручку и клочок бумаги, Марла записала эту информацию.

– Я проверю ваши рекомендации и скоро сообщу вам о своем решении.

– Я звоню вам с номера книжного магазина. Звоните мне, когда вам будет удобно, но, прошу вас, не продавайте никому «Испанский Парнас», не предупредив меня. Мой клиент очень заинтересован в том, чтобы его заполучить.

Он сделал акцент на словах «очень заинтересован». Я уже готова была ему ответить, но прежде чем я успела это сделать, Марла вдруг нависла над телефоном и сделала это за меня.

– В этом не возникнет необходимости. Книга – ваша. Сейчас я отправлю вам номер счета, куда вы можете отправить деньги.

Мужчина замялся, удивленный внезапным поворотом, который принял наш диалог, и тем, что, вероятно, заметил, что теперь с ним разговаривал другой человек. Впрочем, подобное развитие событий было ему на руку, так что он не упустил этого шанса.

– Что ж, большое спасибо.

– Я планирую завтра приехать в Кадис, чтобы встретиться с парой клиентов, – заверила его Марла. – Если хотите, могу зайти в ваш книжный магазин и лично вручить вам этот экземпляр. Заодно познакомимся.

Ее слова повергли меня в шок. Что она, черт возьми, задумала?

– Великолепная идея. Буду очень рад с вами увидеться.

– Может быть, позвоните своему клиенту и попросите его тоже зайти в ваш книжный магазин? Признаюсь, мне было бы любопытно с ним познакомиться. Кроме того, возможно, у меня в распоряжении есть и другие книги, которые могли бы его заинтересовать.

– Я не могу вам ничего обещать, – ответил он. – Как я уже сказал, он очень закрытый человек. Но я все равно передам ему ваше предложение.

– Чудесно, большое спасибо. Меня зовут Грета.

Определенно, моя сестра окончательно двинулась. Чтобы еще больше меня в этом убедить, она подмигнула мне, словно все происходящее было лишь невинной и нелепой шалостью.

– Приятно познакомиться, Грета, – проговорил книготорговец. – Увидимся завтра.

56

Завершив разговор, Хуан Мануэль ощутил удовлетворение охотника, которому после кропотливых и терпеливых поисков наконец удалось добыть долгожданный трофей. За это он решил наградить себя улыбкой, которая показалась ему более чем оправданной. Сумма, которую просила девушка за этот экземпляр, была значительно выше рыночной стоимости, но клиент был не против. Если бы у него был его номер телефона, то он бы ему позвонил, но Стратос был весьма скрытным, так что возможности с ним связаться не было. Он практически ничего не знал об этом мужчине. Тот обычно заходил к нему в книжный магазин один-два раза в неделю, хотя порой мог не навещать его и месяцами. Это могли быть совсем короткие визиты, а иногда он часами оставался в лавке, изучая книги и скользя, словно тень, от стеллажа к стеллажу.

Хуан Мануэль уже раздобыл для него несколько книг. Какое-то время назад Стратос передал ему список названий, которые его интересовали. Речь шла примерно о пятидесяти книгах, весьма конкретных, которые хотя и не являлись особенно редкими, но их было чрезвычайно трудно достать. Стратос велел ему действовать каждый раз, как какое-нибудь из этих произведений подавало признаки жизни: если экземпляр появлялся на каком-нибудь сайте с подержанными книгами или в коллекции одного из библиофилов, тот должен был немедленно предлагать за него бóльшую цену, чтобы не дать книге ускользнуть.

Стратос был очень благодарен ему за каждую покупку и без колебаний выплачивал нужную сумму, а в дополнение к ней – и солидную комиссию, которая делала их сотрудничество выгодным.

Деньги делают несущественными любые опасения. Именно поэтому Хуан Мануэль всегда доверял своему клиенту.

57

Мне абсолютно не хотелось ехать в Кадис, чтобы познакомиться с этим книготорговцем. Этот план был настолько непродуманным, что я не могла не задаваться вопросом: как, черт возьми, мне вообще взбрело в голову, что все может пойти хорошо?!

– Успокойся, сестренка, – сказала Марла. – Что самое страшное может произойти? Даже если этот след никуда нас не приведет, то мы все равно заработаем хорошие деньги с продажи «Парнаса».

Если бы все было так просто. Я мучилась от собственной нерешительности, когда Марла вдруг отправила мне на телефон электронное письмо с билетами: сначала мне нужно было доехать на скоростном поезде до Севильи, а там пересесть на обычный, идущий до Кадиса.

Я с подозрением перечитала письмо.

– А ты что, не поедешь? – Она повернулась ко мне спиной, словно посчитала дурным тоном отвечать на мой вопрос. – Марла, мать твою. Ты реально собираешься бросить меня там в одиночестве?

– Я должна остаться, Грета. Буду твоими глазами и ушами в сети. К тому же мне не кажется, что нам нужно ехать туда вдвоем, чтобы пообщаться с каким-то сраным продавцом книг. – Я выругалась. Марле всегда удавалось выйти сухой из воды. Я знала, как сильно она не любит выходить из дома, но на этот раз она могла бы сделать исключение. – Почему бы тебе не попросить Олега съездить с тобой?

Хотя она и произнесла эти слова так, словно речь шла о чем-то незначительном, мы обе знали ответ на этот вопрос.

– Он в Берлине, – ответила я. – И я очень сомневаюсь, что он снова захочет со мной увидеться. Он даже на мои сообщения не отвечает.

– Это вопрос жизни и смерти, Грета. – Она стала серьезной, как будто мы вдруг начали обсуждать что-то крайне важное. – Ты не можешь без него обойтись, – настаивала она. – Ты перед ним в долгу.

– Ты же сама мне говорила, что ему нельзя доверять, – обвинила ее я. – И что я правильно сделала, что послала его.

– Все изменилось. Мы не можем пойти на поводу у гордости.

– То есть ты посчитала правильным, что я избавилась от Олега во Вроцлаве, а теперь тебе кажется великолепной идеей снова к нему обратиться.

– Точно.

– Какая же ты циничная, Марла.

– Я – практичная, сестренка. И признайся, тебе ведь самой хочется ему позвонить.

– Нет. – Я покачала головой.

Тем не менее была одна веская причина, по которой мне не хотелось возобновлять общение с Олегом: для этого мне пришлось бы попросить у него прощения за то, как я поступила с ним в Добромеже. Да, я вела себя как полная идиотка, но одно дело – принять это, и совсем другое – заставить себя признать ошибку и извиниться перед ним за всплеск эмоций, который сейчас уже не казался мне таким уж серьезным.

– Позвони ему, – настаивала она. – Это важнее ваших дурацких любовных ссор.

– Иди в задницу.

Взяв мой телефон, Марла начала искать в контактах номер Олега. Я следила за ней до конца не веря, что она на это способна, но когда она вдруг нажала кнопку вызова, уже не могла сдерживаться. Одним рывком выхватив у нее из руки мобильник, я поднесла его к уху.

Расхохотавшись, сестра вышла из комнаты. Слушая телефонные гудки, я поняла, что мне совсем не хотелось сейчас с ним разговаривать. Что я ему скажу? Я даже не подготовила извинений.

Я ждала довольно долго, но никто не отвечал. Когда включилась голосовая почта, то я сбросила вызов и снова набрала его номер.

После нескольких попыток я поняла, что Олег взял трубку: он издал раздраженное фырканье, прозвучавшее так, словно в телефоне вдруг поднялась метель.

– Да.

Это слово прозвучало резко, почти напоминая лай. Что за человек отвечает на звонок подобным «да»? В других обстоятельствах я бы выпустила когти, но сейчас я растерлась. Я могла думать только о том, как сильно скучала по его голосу. Я упрекнула себя за такое проявление чувств. Что я, маленькая, что ли? Как я могла так привязаться к парню, с которым у меня была всего лишь пара рабочих поездок?

– Извини меня.

Я произнесла эти слова, не раздумывая, осознав, что нужно было сказать ему именно это, не больше и не меньше. Задержав дыхание, я слушала, как тишина в трубке становится все плотнее.

– Как у тебя дела, Грета?

Равнодушный, отстраненный тон Олега давал мне понять, что ему тоже не слишком хотелось вести этот разговор. Я задумалась, находился ли он сейчас в том месте, которое называл Лимбом, бродил ли среди всех этих забытых экземпляров, изо всех сил стараясь меня не послать.

– Извини меня, – повторила я. – Я грубо себя повела. Может, нужно было тебе все объяснить.

– Не переживай, ты и так ясно дала мне понять, что тебе лучше работается в одиночестве.

Я выслушала этот подкол, стиснув зубы. Молчание затянулось секунд на десять, и этого было более чем достаточно, чтобы понять, что я теряю время. Олег не собирался меня прощать только потому, что я его об этом попросила. Нужно было найти какие-то слова, какие угодно, чтобы снова завоевать его внимание.

– У меня есть одна зацепка по поводу местонахождения Хербста.

– Серьезно?

Его тон резко изменился. Любые намеки на враждебность вдруг исчезли, уступив место интересу, который показался мне божественной музыкой.

– Ну, это всего лишь зацепка, – извиняющимся тоном произнесла я. – Скорее всего, она нас ни к чему не приведет.

– Можно поподробнее?

Я поспешила рассказать ему о том, что купила «Испанский Парнас» и что один книготорговец из Кадиса проявил к нему излишний интерес. Олег молча слушал мой рассказ, и мне казалось, что я почти могу услышать, как у него в мозгу на полной скорости вращаются шестеренки, пока он осмысливает ситуацию и придумывает, как быть дальше.

– Ты правда думаешь, что клиентом этого книготорговца может быть Стратос?

Он звучал настороженно, будто боялся того, что я скажу в ответ. Я почувствовала, что именно он хочет сейчас услышать, и решила, что по крайней мере на этот раз могу сделать исключение и дать волю своему воображению.

– Это может быть кто-то из потомков Хербста, – повторила я теорию Марлы. – Например, его сын. А может, какой-нибудь поклонник, который решил восстановить оставленную им библиотеку.

– Ты ведь понимаешь, что это значит, да? – Конечно, я все понимала, но мой лимит безумных теорий был исчерпан, так что я позволила ему самому произнести эти слова вслух. – Что речь идет о типе, который убил Марселя Дюбуа, чтобы заполучить Библию Сончино, а возможно, и Энри Каминского. – В воздухе витала и еще одна теория, и я мысленно взмолилась, чтобы он ее не озвучил. Но, к сожалению, моего желания оказалось недостаточно. – Может быть, и Себастьяна тоже убил он, – добавил Олег.

Эта догадка была чересчур весомой, чтобы ее проигнорировать. Я уже хотела сказать, что у нас нет никаких доказательств, которые подтвердили бы это подозрение, но прекрасно понимала, что мы находились на таком этапе, когда нельзя было исключать ни одной гипотезы, какой бы безумной она ни казалась.

Отдаленный звук сирены сбил меня с толку.

– Ты что, не в библиотеке? – спросила я.

– Нет. После смерти Себастьяна отдел остался без управления. Пока не решат, что с ним дальше делать, мое будущее туманно. И если честно, мне больше нигде не хочется работать.

– Мне очень жаль.

Я ощутила, насколько сильно он был разочарован, и снова задалась вопросом, почему он так зациклился на возвращении книг, украденных нацистами. Вероятно, существовала какая-то история, которую он мне никогда не рассказывал. Может, он бы мне ее и поведал, если бы я проявила к нему больший интерес и не была настолько сосредоточена на собственных проблемах. Впрочем, было уже слишком поздно об этом сожалеть.

– И что теперь, Грета?

На этот раз замолчала я, размышляя над этим вопросом и тем, какой ответ на него дать.

– Поеду в Кадис, чтобы пообщаться с этим книготорговцем. – Я сделала вдох, словно ныряльщик перед выполнением сальто мортале с переворотом. – И хочу, чтобы ты поехал со мной.

Я взмолилась, чтобы он не воспользовался этим моментом, не послал меня к черту. Он воспринял мою просьбу с недоверием и несколько секунд помолчал, прежде чем ответить.

– Мне очень хотелось бы тебе доверять, Грета, но я не уверен, что должен это делать.

Пафос, с которым он произнес эти слова, привел меня в бешенство. А чего я еще от него ожидала? Я уже попросила у него прощения. Сколько еще раз надо это сделать, чтобы он снова начал мне доверять?

– Да ладно тебе, Олег. Не думаю, что у тебя сейчас есть занятия получше.

– Представь, что я поеду в Кадис, и когда мы там окажемся, ты снова дашь мне пинка, как в прошлый раз. Меня это немного расстроит.

– Этого не произойдет.

– А если произойдет, Грета?

– Если произойдет, то посмотрим, что делать дальше.

Я рисковала. Олег медлил с ответом, и я надеялась, что он просто решил над ним подумать, а не искал вежливый способ меня отшить.

– Я только что получил письмо, – сказал он. – Эта странная смена темы выбила меня из колеи. К чему он клонил? Олег продолжил, не дожидаясь моих вопросов. – Там билет на мое имя на самолет из Берлина в Кадис. Это твоих рук дело?

Я уже собиралась ему ответить, но поняла, что даже не знаю, что сказать. Мне не потребовалось много времени, чтобы сложить два и два, и самое логичное объяснение родилось у меня в голове безо всякого предупреждения.

Все еще прижимая телефон к уху, я вернулась в гостиную. Марла сидела за компьютером, как будто была ни при чем, но я слишком хорошо ее знала, чтобы купиться на ее невинное поведение. Я прекрасно знала, что она только что сделала: взяла для Олега билет на самолет, даже не посоветовавшись со мной.

«Я ее убью», – подумала я.

– Это не шутка, Грета?

Олег задал этот вопрос угрюмым, недоверчивым тоном. Я уже была готова взять свои слова обратно, поэтому, вновь повернувшись к Марле спиной, сосредоточилась на том, чтобы перевести дыхание.

– Мне нужно, чтобы ты поехал, Олег.

Библиотекарь ничего не ответил. Мне уже начинали надоедать эти паузы и многозначительность, которой, казалось, был пропитан наш разговор. Возможно, из-за этого или из-за ужаса, который вызывала у меня вероятность того, что он может мне сейчас отказать, но, нажав на кнопку, я прервала звонок, а потом, бросив телефон на диван, повернулась к сестре.

– Ты долбанутая или как?

Хихикнув, Марла повернулась ко мне, после чего, прикурив сигарету, подмигнула, то ли от того, что в ее глаза попал дым, то ли радуясь проделанной шалости.

58

Стратос отправился в книжный магазин «Мануэль де Фалья» в тот же вечер.

Он пришел туда незадолго до закрытия. Будь это кто-то другой, Хуан Мануэль вежливо попросил бы его не заходить, но для него был готов сделать исключение. Он ему доверял. Уже не раз мужчина опускал металлическую шторку, вешал на дверь табличку «закрыто» и оставался внутри вместе со Стратосом, обрабатывая заказы и возвраты и наблюдая, как тот прогуливается среди книг со спокойствием человека, у которого нет других забот.

– Добрый вечер, Хуан Мануэль.

– Добрый вечер, сударь. А я как раз хотел с вами поговорить.

Стратос наморщил лоб. Хуан Мануэль насладился этими мгновениями ожидания, прежде чем продолжить. – «Испанский Парнас».

Ему нравилось, какой эффект оказывали на его клиентов подобные реплики. Стратос старался сдержать недоверие, будто не хотел строить иллюзий, но все равно не мог скрыть волнение.

– Правда?

– Он у одной девушки из Мадрида. Завтра она приедет, чтобы его отдать.

Стратос переменился в лице, и изменения эти сначала казались незаметными, но с каждой секундой становились все более очевидными. Его черты стали жестче, а зрачки вдруг сузились. Подобная реакция удивила Хуана Мануэля, и он прокрутил свои слова в голове, одно за другим, чтобы убедиться, что не сказал ничего, что могло расстроить его клиента.

– Она настояла на том, чтобы лично приехать и привезти книгу, – пояснил он, – но вам не нужно беспокоиться. Я больше ничего ей не рассказал ни о вас, ни о наших делах.

Ему вдруг показалось крайне важным прояснить этот момент. Он словно только что осознал, что раскрытие личности Стратоса было серьезным делом, чреватым для него последствиями.

– Разумеется, не беспокойтесь.

Эти слова должны были его обнадежить, но тон, каким библиофил их произнес, и то, как бегал его взгляд, будто тот хотел убедиться, что они все еще находятся наедине, окончательно выбили Хуана Мануэля из колеи. До этого момента он даже представить себе не мог, что этот человек может быть смертельно опасен. Он казался ему не более чем эксцентричным типом со специфическими вкусами и чересчур заинтересованным в том, чтобы сохранить анонимность.

– Стоимость составляет около трех тысяч евро, – сказал он, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

Стратос кивнул, но, казалось, не слышал своего собеседника. Подойдя к двери, он задвинул защелку и перевернул табличку «закрыто». Хуан Мануэль смотрел на него, не смея возразить. Было в движениях этого человека что-то такое, что заставляло его опасаться. Он напоминал вулкан, готовый извергнуться в любой момент.

– Как зовут эту девушку?

Стратос задал этот вопрос вежливо, но было очевидно, что из его голоса уже давно исчезли последние намеки на дружелюбие. То, как он стоял перед прилавком, спрятав руки в карманы, намекало, что без ответов он отсюда не уйдет.

– Грета, – ответил он. – Она из Мадрида и была довольно…

– Вы уверены, что ничего ей обо мне не рассказали?

– Ни слова. Вы же знаете, что я очень осторожный.

– Я вам за это благодарен.

На этом все должно было закончиться, по крайней мере так считал Хуан Мануэль. Несмотря на то, какой стресс вызвала у него эта ситуация, он нашел в себе смелость не попятиться назад, когда увидел, как Стратос в его направлении обходит прилавок.

– Извините, но эта зона – только для сотрудников.

Он произнес эти слова сухо, намереваясь таким образом обозначить дистанцию и напомнить, что их отношения не выходят за рамки деловых. Клиент не имел никакого права вот так его запугивать.

Стратос ответил на это предостережение кивком.

– Не переживайте, все в порядке.

Разумеется, на самом деле все было не в порядке. Никто не мог помыкать им в его собственном книжном магазине, какую бы выгодную сделку они ни заключили. Существовали минимальные стандарты цивилизованности и вежливости, которые все должны были соблюдать. Хуан Мануэль не ожидал подобного изменения в поведении от типа, который до этого вел себя весьма учтиво.

Он уже собирался ему об этом заявить, как вдруг заметил, что не может дышать. Взглянув вниз, он увидел точку, из которой начала обильной струей литься кровь после неожиданного подлого удара ножом.

– Доверьтесь мне, – сказал Стратос. – Все в порядке.

Стратос наблюдал, как в глазах продавца книг угасает жизнь и тот погружается в пустоту, не выражая ни малейших возражений и лишь нервно ощупывая рукоятку кинжала, который только что вонзили ему в живот снизу вверх, к легким.

Книготорговец превратился в марионетку. У него не оставалось сил даже на то, чтобы стоять на ногах. Стратос не позволил ему рухнуть, а помог телу аккуратно опуститься на пол. Затем он извлек окровавленный клинок и вытер его о брюки своей жертвы, одновременно проверяя ее пульс, впрочем, без особого успеха.

Убрав кинжал, он выглянул наружу. Уже стемнело, так что маловероятно, что сюда зайдет еще кто-нибудь из поздних клиентов.

К счастью, он всегда был ко всему готов.

Он огляделся по сторонам, наслаждаясь видом этого книжного магазина, одного из старейших и самых уважаемых в городе благодаря великолепному выбору книг и харизме возглавлявшего его человека. Он определенно будет скучать по этому месту.

– Мать твою, как жаль.

Это были искренние слова. Он задумался об этом, доставая баночку с горючей жидкостью и поливая ею труп продавца книг. Затем, подойдя к ближайшему стеллажу, на котором красовалась табличка «Кадисские писатели», облил и его. Наконец он приблизился к полкам, отведенным для произведений Фернандо Киньонеса.

Ему совсем не хотелось этого делать, но другого выбора у него не оставалось. Это убийство было слишком неожиданным, чтобы тянуть резину. Ему необходимо было убедиться в том, что он избавился от любых следов своего нахождения здесь. Поэтому, взяв в руку целую стопку спичек, он точным движением их поджег. Затем он поднес пламя к «Песне пирата», и книга тут же вспыхнула. Затушив спички, он убрал их. Выбросит в какую-нибудь урну по дороге.

Выйдя из книжного магазина, он пересек площадь Мина, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что вокруг нет свидетелей его побега. Впрочем, любой взглянувший на него увидел бы человека, одетого в темную одежду и прикрывшего лицо, чтобы не замерзнуть. Ничего необычного.

Дойдя до дальнего конца площади, он позволил себе оглянуться. Витрина книжного магазина «Мануэль де Фалья» превратилась в тлеющий костер. Где-то вдалеке завыла сирена, и он предположил, что в лавке или в каком-нибудь из соседних с ней заведений сработал датчик дыма, но это уже не имело никакого значения. Приехав сюда, пожарные мало что смогут сделать, чтобы спасти это место.

Он хотел улыбнуться, но у него ничего не вышло. Он не испытывал удовлетворения от того, что только что сделал. К тому же ему еще придется разобраться с гораздо более серьезной проблемой: той девушкой, Гретой, которая, похоже, хотела с ним встретиться. Он подозревал, о ком могла идти речь, но не мог быть в этом уверен, пока не встретится с ней лицом к лицу.

У него не оставалось другого выбора, кроме как нанести ей визит. Так он сможет узнать, насколько хорошо она обо всем проинформирована. А если она не оставит ему другого выбора, то ему придется убить и ее.

VI. Кадис

Кто украдет этот молитвенник, того пусть растерзают свиньи, сердце его разорвется на куски, клянусь, а его тело протащат вдоль Рейна.

Париж, ПМЛ, 18206

59

Я села на поезд очень рано, еще затемно. По мере того как мы приближались к югу, пейзаж за окном постепенно менялся. Холод и темнота Мадрида уступили место голубому небу, такому ясному, что оно казалось нереальным. Проникавшие через стекло солнечные лучи так приятно согревали, что я даже позволила себе ненадолго закрыть глаза и погрузиться в мягкое покачивание скоростного поезда, который скорее скользил, чем ехал.

Я чувствовала себя вдохновленной. Казалось, солнце и это ощущение раньше времени пришедшей весны вызвали у меня неожиданный прилив оптимизма.

Всего за пару часов я добралась до станции Санта Хуста. Там мне пришлось пересесть на пригородный поезд, по комфорту сравнимый с рейсовым автобусом. Прежняя безмятежность сменилась раздражающим дребезжанием допотопной машины, делавшей остановку в каждой жалкой деревушке, попадавшейся ей на пути. Записанный голос объявлял станции невообразимо громко, поэтому о том, чтобы вздремнуть, не возникало и мысли, но даже это не испортило мне настроения. Я занялась тем, что стала изучать засушливый пейзаж за окном, остававшийся позади, и думать о том, что найду там, куда приеду.

Перспектива снова увидеть Олега вызывала у меня двойственные чувства. С одной стороны, мне хотелось с ним встретиться, но с другой – я не знала, как отреагирую, когда он окажется передо мной.

Тем не менее тот факт, что я не испытывала ужаса, что вновь с кем-то увижусь, сам по себе был большим достижением. Раньше я не испытывала такой привязанности ни к одному человеку, за исключением Марлы, и то только потому, что мы с ней были родственницами. Если бы она не была моей сестрой, то я бы, наверное, уже давно послала ее к черту.

Я постаралась не думать о встрече с Олегом, сосредоточившись на мотивах, которые заставили меня оказаться в этом поезде, идущем на самый юг страны. Экземпляр «Испанского Парнаса» лежал у меня в рюкзаке, надежно упакованный и готовый оказаться в новых руках, как, должно быть, уже много раз делал. К сожалению, сомнений, связанных с этой сделкой, становилось все больше. А что, если все это окажется иллюзией? Что, если этот коллекционер – просто человек, заинтересовавшийся книгой, но никак не связанный с Хербстом?

Мне не хотелось думать об этом варианте. В первую очередь потому, что если я продолжу, то не сдержусь и сяду в первый же поезд обратно до Мадрида.

Голос из динамика объявил, что мы прибываем в аэропорт Хереса. Сначала мне сложно было поверить, что это настоящий аэропорт: казалось, речь идет о придорожном баре, на заднем дворе которого кто-то построил взлетно-посадочную полосу. Заведение с претензией, скажем так.

Рейс Олега из Берлина с пересадкой во Франкфурте должен был приземлиться несколько минут назад. Сойдя с поезда, я помчалась к дверям, через которые выходили пассажиры.

Библиотекарь уже был там.

Он застыл на месте, такой же долговязый и неуклюжий, каким я его запомнила, и со своей вечной сумкой с Тинтином на плече. Только что прилетевшие пассажиры воссоединялись со своими друзьями и родственниками, и те встречали их объятиями или выражали свои чувства еще более бурно. Были среди них те, кто при встрече с любимым человеком плакал навзрыд. Кто-то же ограничивался коротким рукопожатием.

При моем приближении на лице Олега отражалась гамма чувств. Казалось, он тоже пока не решил, как себя вести, когда мы увидимся.

Библиотекарь потянулся ко мне, но этим все ограничилось. Он сдержался, чтобы меня не обнять, вспомнив, чем все закончилось, когда он в последний раз осмелился ко мне прикоснуться. Вместо этого он протянул ладонь, словно собираясь пожать мне руку, но не решился и на это, так что просто поправил очки.

Мне показалось, что несколько пассажиров мельком на нас взглянули, доброжелательно улыбнувшись, словно посчитав эту сцену очень милой. Они, должно быть, приняли нас за влюбленную парочку, хотя, возможно, это было лишь плодом моего больного воображения. Я почувствовала, как от стыда у меня горят уши, и эта телесная реакция была настолько предательской и очевидной, что ее невозможно было не заметить.

– Извини меня.

Это был уже третий раз, когда я просила у него прощения, и первый – когда я делала это напрямую и вживую. В этот самый момент я решила, что он станет и последним. Прежде чем найти способ все испортить, я повернулась к нему спиной и пошла вперед.

Немного поколебавшись, Олег направился за мной, сопя и стягивая пальто, рассчитанное на гораздо менее приятную погоду, чем царила в этом уголке Андалусии.

60

Мы сразу же сели на следующий поезд, идущий в Кадис. По пути я прилагала такие усилия, чтобы не обращать внимания на Олега, что все это становилось почти абсурдным. Я подозревала, что ему было так же неловко, как и мне, так что решила, что пора уже начать вести себя как взрослая вместо того, чтобы продолжать прокручивать в голове то, что случилось в Добромеже.

– Как ты думаешь, что будет дальше, Олег?

Он ответил не сразу. Ему понадобилось секунд тридцать, чтобы заговорить.

– Мы этого не узнаем, пока не встретимся с тем типом и не спросим у него о Стратосе.

Он держался осторожно, пытаясь скрыть, что ему и самому не терпелось узнать, куда приведет нас эта новая зацепка. Впрочем, я уже знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что он думал на самом деле.

– Книжный магазин «Мануэль де Фалья» – самый старый в Кадисе, – сообщила я. – Недавно ему исполнилось тридцать три года.

– Достойно. В наше время мало какие из книжных магазинов достигают совершеннолетия.

Он был прав. Я сделала паузу, вспоминая информацию об этой лавке, которую Марла нашла в интернете.

– Владелец магазина, некий Хуан Мануэль Фернандес, называет его «чисто книжным». Под этим он имеет в виду, что там не найти канцелярских товаров, нельзя сделать ксерокопию или купить что-то, помимо книг. Секрет того, что он так долго функционирует, в его коллекции: он специализируется на книгах по истории, философии, классических работах…

– Думаю, мне будет приятно с ним познакомиться.

Я разделяла это чувство. Классические книжные магазины уже довольно давно находятся под угрозой исчезновения. Они вынуждены плыть против течения и конкурировать с мобильными телефонами и экранами компьютеров в слишком жестких условиях, чтобы иметь хоть какие-то шансы на выживание. Большинство книжных были вынуждены завести веб-страницы и размещать свои каталоги в сети, чтобы угодить клиентам, что оказалось особенно тяжело для лавок с ограниченными ресурсами, не обладавших достаточным количеством персонала или времени, чтобы посвящать себя подобному занятию. Борьба, которую маленькие магазинчики годами вели с крупными сетями вроде «Fnac» или «El Corte Inglés», была лишь преамбулой к катастрофе, которой стало появление колосса, чье название начинается на «А», а заканчивается на «мазон». Похоже, эта напряженная и неравная борьба обречена на провал.

Книготорговцы вроде Хуана Мануэля были своего рода движением сопротивления.

Я ехала, погрузившись в раздумья на эту тему, когда поезд вдруг повернул в сторону города, и все мое внимание заняло созерцание океана.

– Я как-то читал, что в Кадисе все улицы ведут к морю, – заметил Олег.

– Скучно, наверное.

– Ты здесь впервые?

Я кивнула. Дальше Севильи, пару лет назад, я никуда не ездила. Там у меня была встреча с одним коллекционером, который хотел проверить на подлинность первое издание «Платеро и я»[17], попавшего к нему в руки через кого-то из друзей друзей. Мне даже не пришлось консультироваться с экспертом, чтобы вынести свое заключение. Страницы с гладкой поверхностью и ровными краями, мягкие срезы, четкие строки… Все говорило о том, что речь шла об очень неудачной подделке. К сожалению, в нашем бизнесе предостаточно негодяев, которые охотятся на наивных людей, от недостатка знаний готовых купить что угодно, если кто-нибудь скажет им, что оно представляет ценность. Я как-то слышала, как Херцог-Мерзавец называл подобную практику «налогом на невежд». Впрочем, тогда он поспешил добавить, что сам никогда бы так не поступил.

Зная его, мы понимали, что он врет. Мы ведь не просто так прозвали его Мерзавцем.

До вокзала Кадиса мы добрались за считанные минуты. Сойдя с поезда, я набрала название книжного магазина в поисковике своего мобильного телефона. Приложение сообщило нам, что до заведения примерно двадцать минут пешком. Отправившись в путь, мы оказались на красивой площади, находившейся рядом с портом.

– Ты уже придумала, что скажешь продавцу книг? – поинтересовался Олег.

– Мне всегда неплохо удавалось импровизировать.

– Но все же иметь план действий было бы не лишним.

– Какие у тебя идеи?

– Можем ему сказать, что у нас есть и другие экземпляры вроде «Испанского Парнаса», но мы будем иметь дело только напрямую с его клиентом.

– Вряд ли он захочет вот так легко отказаться от своего процента, Олег.

– Ну, а мы ему скажем, что процент он все равно получит.

Это был неплохой план. Если таинственный заказчик и правда окажется тем человеком, которого мы ищем, то, вне всяких сомнений, придет в восторг, когда мы сообщим ему, что у нас в наличии есть и другие книги, которые могли бы принадлежать к коллекции Хербста.

Олег ускорил шаг. Ему не терпелось поскорее встретиться с продавцом книг. Я не видела его таким воодушевленным с того дня в Добромеже, когда мы ехали на склад отца Юрека. Должна признаться, ему энтузиазм действовал на меня заразительно и заставил на мгновение забыть о сомнениях, которые сопровождали меня всю дорогу. Получится у нас или нет, найдем мы Стратоса или нет – в любом случае, повсюду гоняться за этим типом было, безусловно, весело.

Я уже собиралась сказать об этом Олегу, как вдруг заметила, каким напряженным вдруг стало его лицо. Он стиснул зубы, словно ему в голову только что пришла какая-то нерадостная мысль.

– Что такое, Олег?

Он взглянул на меня так, словно не мог поверить, что я ничего не заметила. Спустя несколько мгновений он взволнованно взмахнул рукой.

– Ты что, не замечаешь?

Я хотела спросить, что он имеет в виду, когда вдруг и сама все увидела. Едкий запах заполнил мой нос с такой силой, что я удивилась, что не почувствовала его раньше.

– Вот дерьмо.

Запах гари усиливался по мере того, как мы приближались к площади Мина. Олег сохранял суровое выражение лица, но было очевидно, о чем он сейчас думал.

– Может, это просто совпадение, – возразила я. – У кого-нибудь сгорела еда на плите, или человек бросил в урну непотушенный окурок, или…

Я замолчала. Продолжать искать оправдания было бесполезно. Мои худшие опасения подтвердились, когда, выйдя на площадь Мина, мы заметили вдалеке обугленную витрину.

– Черт возьми, Олег. Что все это значит?

Он ничего не ответил, находясь в таком же шоке, что и я. Вывеска с надписью «Книжный магазин Мануэль де Фалья» потемнела, и буквы на ней едва можно было разобрать. Лопнувшие стекла бесстыдно демонстрировали катастрофу, случившуюся внутри заведения. Никаких признаков присутствия пожарных мы не увидели, так что пламя, судя по всему, потушили несколько часов назад, хотя зловоние ощущалось даже там, где мы стояли, – метрах в двухстах от книжной лавки.

Несколько зевак остановились перед витриной, чтобы оценить ущерб и запечатлеть происшествие на свои мобильные телефоны. Лица их выражали печаль и недоверие: казалось, эти люди не были готовы смириться с тем, что столь любимое жителями Кадиса место за одну ночь превратилось в пепелище.

– Это дело рук Стратоса.

Олег произнес эти слова, напрягая челюсти, будто пытаясь сдержать поток проклятий, застрявших в горле. Его убежденность меня напугала, и я в отчаянии начала искать хоть какой-нибудь аргумент, которым могла бы ответить на его реплику. Что мы не знаем, что здесь произошло, что это не обязательно был Стратос, что несчастные случаи порой происходят… Однако я не нашла в себе ни желания, ни смелости отрицать очевидное только потому, что это не соответствовало моим ожиданиям.

В этом книжном магазине произошел пожар. Как и в том, которым владел отец Юрека, или в библиотеке Марселя Дюбуа. Единственный след, который мог привести нас к раскрытию личности Стратоса, был сожжен дотла. Иной истины не существовало.

Внезапно я осознала, что понятия не имею, что случилось с книготорговцем. Я не знала, находился ли он внутри, когда произошел пожар.

До этого момента я о нем даже не вспоминала. Возможно, это должно было меня расстроить, но сейчас я была слишком ошеломлена, чтобы задумываться о чем-то еще.

61

Огонь был беспощаден. Если какие-то книги и не сожрали языки пламени, то они пришли в негодность от вылитых на них пожарными тысяч литров воды, которые до сих пор образовывали лужи на тротуаре. Проход был перекрыт несколькими метрами сигнальной ленты, протянутой от одного края фасада до другого.

– Он был здесь.

Олег процедил эту фразу сквозь зубы, и каждое его слово было пропитано ненавистью, казалось, застрявшей где-то внутри. В его голосе появилась неожиданная жесткость, которой я раньше никогда не замечала. Единственный раз, когда я видела его таким напряженным, был в Риме, когда на нас чуть не напали те три дебила, и он встал между ними и мной, намереваясь защитить меня.

У меня возникло неприятное чувство, что я вдруг оказалась рядом с незнакомцем. Он перестал быть тем стеснительным и слегка нелюдимым библиотекарем, с которым я делила гостиницу и поездки, и превратился в парня, чьи черты лица загрубели, будто кусок глины, слишком долго пролежавший на солнце.

Кто же из них был настоящим Олегом? Какая из двух его манер поведения была не более чем маской?

Прежде чем мне удалось найти ответ, который бы меня устроил, мы присели на скамейку, с которой открывался хороший вид на книжный магазин. Олег не сводил глаз с обгоревшего помещения, словно мог разглядеть в его руинах что-то, что ускользало от простых смертных. Задумавшись, я попыталась представить, что ответила бы Марла, если бы я поделилась с ней своими сомнениями. Возможно, обесценила бы их и назвала бы меня параноиком. Сказала бы мне, что я вижу призраков там, где на самом деле нет ничего, кроме обыденности и рутины.

– Стратос вел бизнес с этим книготорговцем, – рассуждал Олег. – Когда тот рассказал ему об «Испанском Парнасе» и о том, что ты хотела бы с ним познакомиться, он понял, что его вот-вот разоблачат. Поэтому он решил покончить с ним и уничтожить все следы, которые помогли бы нам раскрыть его личность.

Он намекал на то, что мое вмешательство могло положить начало череде событий, кульминацией которых стал пожар в книжном магазине и, вероятно, смерть Хуана Мануэля. Я хотела ответить ему, что это несправедливо. Что нельзя так легкомысленно винить меня в том, что произошло. Тем не менее его лицо выражало такую решимость, что я поняла: я вряд ли смогу убедить его в обратном, так что не стала высказывать своих возражений.

– Он поджег магазин, чтобы замести следы, – предположил Олег.

– Сомневаюсь, что достаточно сжечь здание, чтобы скрыть улики. У полиции есть способы выследить кого угодно.

Он скривил губы в выражении, которого я сначала не могла понять, но в конце концов определила как улыбку. Самую потерянную и печальную из тех, что я когда-либо видела.

Я задумалась, что он мог от меня скрывать. Что-то, что он не рассказал мне о себе, подстегивало его решимость найти Стратоса и положить конец череде смертей, которая за ним тянулась.

Какое-то время мы не делали ничего, только сидели, глядя на погибший книжный магазин. Любопытные прохожие начали расходиться, и в какой-то момент возле лавки осталась только одна девушка, которая, как и мы, не решалась оттуда уходить.

– Ублюдок, – прошептал Олег.

Впрочем, я не стала обращать внимания ни на него самого, ни на ненависть, которая, казалось, исходила из самой глубины его существа. Вместо этого я продолжила изучать ту девушку. Ее плечи начали подрагивать от рыданий и отчаяния.

На вид ей было меньше тридцати лет, а волосы ее были собраны в удобный конский хвост. Она была одета с ног до головы в черное, что могло быть простым совпадением, однако я в этом сомневалась.

Моя уверенность в том, кем была эта девушка, крепла с каждой секундой.

Встав со скамейки, я подошла к ней. Олег остался сидеть, и я подумала, что это к лучшему.

Заметив мое приближение, молодая женщина поспешила стереть слезы, как будто ей вдруг стало стыдно, что кто-то увидел, как она плачет.

– Мне жаль, – промолвила я.

Она приняла мои соболезнования кивком головы, который развеял все сомнения, что у меня оставались. Мы стояли там, рядом друг с другом, созерцая катастрофу, произошедшую с книжным магазином. После нескольких минут молчания девушка издала тихий, почти неслышный вздох. Я восприняла его как приглашение и решила этим воспользоваться.

– Меня зовут Грета.

Она кивнула, и у меня возникло ощущение, что ей на спину кто-то не церемонясь взвалил каменную плиту весом в несколько сотен килограммов, придавив ее меланхолией и одиночеством.

– Росио, – представилась она и указала рукой на книжный магазин. – Он был моим отцом. – Сказав это, она на меня даже не взглянула, ограничившись тем, что произносила вслух неопровержимый факт, будто ей просто нужно было дать ему выход – и неважно, кто ее услышит. – Этот магазин был делом всей его жизни, – добавила она. – Он всегда говорил, что ждет не дождется выхода на пенсию, но я убеждена, что на самом деле его приводила в ужас перспектива покинуть это место.

Слезы, беззвучные и крупные, полились из ее глаз. Мне вдруг стало неловко от того, что эта девушка мне так доверилась, но я ведь ей не навязывалась: если она решила поделиться со мной этими откровениями, то только потому, что сама этого захотела. Возможно, она даже нуждалась в этом, чтобы выпустить свою боль.

– Знаете, он ведь был очень популярным. Библиофилы и читатели со всего мира знали его, уважали и заходили сюда всякий раз, как бывали в городе, чтобы заключить сделку или просто поздороваться. Среди его поклонников был даже сам Реверте.

У меня возник соблазн спросить, какого Реверте она имела в виду, впрочем, мне показалось, что вряд ли существуют какие-то варианты, кроме самого очевидного. Вместо этого я сделала вдох и сформулировала мысль, над которой уже какое-то время размышляла.

– У нас с ним была назначена встреча. Было одно дело.

– Вы знали моего отца?

– Нет, но как раз сегодня собиралась с ним познакомиться. Я собиралась продать ему один старинный экземпляр для его клиента.

Вдруг перестав плакать, девушка взглянула на меня с подозрением. Наверное, ей показалось, что я поступила бесчувственно, подойдя к ней, когда случилось такое горе, но было уже поздно. Мы обе это понимали, и нам лишь оставалось принять то, что мы имели.

– Да, он и этим занимался, – призналась она. – Мало кто знает, но помимо управления книжным магазином он еще и разыскивал снятые с печати, редкие и ценные книги для некоторых коллекционеров. А еще добывал морские навигационные карты, партитуры и старинные атласы. Многогранность этого книготорговца показалась мне достойной уважения. Подобных людей становилось все меньше. – Он вел себя осторожно. У него был список избранных клиентов, никогда не превышавший дюжины. Благодаря комиссии с этих продаж он мог каждый месяц оплачивать счета.

Я краем глаза взглянула на скамейку, на которой сидел Олег. Он находился слишком далеко, чтобы услышать наш разговор. Я сомневалась, что эта девушка осквернит память отца, рассказав первой встречной незнакомке о его клиентах, но решила, что ничего не потеряю, если попытаюсь.

– Дело в том, что у меня в чемодане сейчас лежит очень ценная книга, и мне некому ее продать, понимаете? Казалось, что она меня не услышала, но я не стала опускать руки и повторила: – Это была очень выгодная сделка. Если бы я могла связаться с тем клиентом, это было бы весьма…

– Так вот в чем дело.

Меня удивил ее суровый тон, и тут я поняла, что она имела в виду: что я подошла к ней только для того, чтобы добыть список избранных клиентов книготорговца, чтобы предложить им свои услуги. Король умер, да здравствует король.

– Нет, дело совсем не в этом, – возразила я. – У меня есть и собственная клиентская база, и я не собираюсь ее расширять.

Она помолчала, словно обдумывая мои доводы и пытаясь понять, насколько искренними они были.

– Не все рассуждают так, как вы, – наконец сказала она. – Уже несколько человек прислали мне соболезнования, но заодно спросили, не хочу ли я с ними встретиться, чтобы обсудить будущее книжного магазина.

Я не могла поверить своим ушам. Неужели кто-то мог заинтересоваться бизнесом, сгоревшим дотла? Это свидетельствовало о том, что репутация книжной лавки выходила далеко за пределы того помещения, которое она занимала до этого дня, и немалую роль в этом, несомненно, играла харизма Хуана Мануэля.

Возможно, чудо произойдет, подумала я. Если его место займет компетентный и увлеченный своей работой человек, то этот книжный магазин может стать таким же успешным, как раньше, если не изменит свою концепцию.

Мне в жизни встречались и более странные вещи.

– Простите, Грета, но я не смогла бы вам помочь, даже если бы захотела. Я вам уже сказала, что мой отец вел себя очень осторожно. Даже я ничего не знала о его клиентах. Если бы у него и был какой-то список или блокнот с их именами, то он должен был быть там, внутри магазина, хотя я сомневаюсь, что у него что-то было записано.

Она говорила с уверенностью человека, который четко расставляет приоритеты. Казалось, обида, которую я заметила в ней какое-то время назад, постепенно рассеялась, уступив место спокойному принятию того, как перевернулась с ног на голову ее жизнь.

Я почувствовала, что если бы эта девушка хотела мне помочь, то она бы это сделала.

Поэтому я пояснила.

– Какой-то немец. – Он не назвал мне имени этого клиента, но, по-моему, он был немцем.

Я закинула удочку, не зная, приведет ли меня это к чему-либо. На самом деле я ничего не знала о национальности этого подражателя Стратоса. Тем не менее мне показалось, что от этой информации лицо девушки слегка напряглось. Будто в голове у нее сложился пазл.

– Был один немец. – От ее слов у меня в голове все мгновенно прояснилось. Она что-то знала, я была в этом уверена. – Отец мне как-то о нем рассказывал, – добавила она. – Он жил недалеко от Саары.

– Вы в этом уверены?

Она снова кивнула, и в этот момент на лице у нее промелькнула улыбка, а из глаз снова полились слезы, которые, казалось, притупляли воспоминания, которые вызвал у нее наш разговор.

– Я запомнила, потому что однажды он мне сказал, что ему кажется очень забавным это совпадение: его клиент был немцем, и так совпало, что и жил он возле Немецкого пляжа.

62

Мы с Олегом сделали техническую остановку в отеле «Франция и Париж», расположенном рядом с площадью Мина, где Марла забронировала нам пару номеров. Мы не стали там задерживаться, потому что были чересчур взволнованы тем, что рассказала дочь книготорговца, и не хотели медлить и терять время.

Нам было совершенно ясно, что делать дальше. Воспользовавшись приложением на телефоне, Олег арендовал комфортабельную и быструю машинку, и мы сразу же отправились в сторону Немецкого пляжа. Пока он сидел за рулем, я искала в интернете информацию об этом месте и делилась ею с ним.

– Судя по всему, этот пляж – райский уголок, расположенный недалеко от Саары, в уединенном месте, окруженный шале и роскошными поместьями. Вообще, до середины прошлого века добраться туда было очень сложно. Существует несколько теорий относительно его загадочного названия, хотя самая распространенная гласит, что во время Второй мировой войны там базировались немецкие подводные лодки и корабли. Есть свидетельства того, что возле берега до сих пор находится несколько подлодок, потопленных во время боевых действий.

– Вот это совпадение.

Я так и не поняла, говорил ли Олег всерьез или это был сарказм, потому что он, нахмурившись, не сводил глаз с дороги. Костяшки его пальцев побелели – так сильно он сжимал руль, а значит, он все еще прокручивал в голове что-то, о чем мне не следовало знать, и, судя по его напряженному от ярости лицу, лучше мне об этом было и не спрашивать.

Я впервые задумалась, правильно ли поступила, пригласив Олега составить мне компанию в расследовании в Кадисе. Я надеялась, что он станет моим сообщником, который поможет мне принимать определенные решения и собирать информацию в процессе, но вместо этого рядом со мной сейчас сидел парень с полным ненависти взглядом, в котором едва ли можно было узнать того, кто сопровождал меня в Берлине, Риме и Вроцлаве.

Чтобы об этом не думать, я продолжила читать вслух то, что было написано в той статье о пляже:

– Со временем родились и другие, более мрачные теории. Многие считают, что Немецкий пляж был перевалочным пунктом для нацистских военных преступников, которые останавливались там, прежде чем продолжить свой побег в Южную Америку на борту какого-нибудь грузового судна.

На сайте эта тема рассматривалась подробно. Существовали те, кто утверждал, что немало нацистов обосновалось в этом месте после окончания войны, построив себе роскошные особняки на деньги, нажитые во время войны. Так они могли наслаждаться покоем, не привлекая внимания преследовавших их властей. Режим Франко относился к ним очень снисходительно в знак благодарности за ту помощь, которую немцы оказали диктатору во время Гражданской войны.

Эту часть я пропустила, но это было бесполезно, так как Олегу не нужно было многого, чтобы построить теорию, над которой я и сама уже какое-то время размышляла.

– Возможно, Хербст поселился там после Вроцлава, – сказал он. – Использовал свои сбережения и деньги, вырученные от продажи всех тех книг отцу Юрека, чтобы переехать в Саару, где он мог бы начать новую жизнь.

Вряд ли у меня были шансы убедить его в чем-то еще, так что я не стала спорить. Кроме того, как бы сильно меня это ни бесило, нельзя было исключать ни одной возможности.

Я потихоньку начинала от всего и ото всех уставать. Мне не нравятся конспирологические теории. Эта история казалась мне чем-то нереальным, какой-то байкой, которую придумали про это место, чтобы придать ему ореол таинственности и сделать более привлекательным для туристов. То, что этот райский уголок Кадиса был гнездом нацистов, звучало настолько неправдоподобно, что невозможно было воспринимать это всерьез.

Я предпочитала простые, осязаемые вещи. Что-то, что можно доказать. И, разумеется, история о том, что нацисты скрывались от правосудия, не только выходила за рамки моей компетенции, но еще и не соответствовала тому, что я считала логичным и доказуемым.

Моя работа заключалась в том, чтобы разыскивать книги, а не людей или военных преступников.

Остаток поездки я провела молча, не переставая краем глаза наблюдать за Олегом. Он выглядел так, словно был сосредоточен на вождении, но меня было не обмануть. Я знала, что он все еще думал о возможности встретиться лицом к лицу со Стратосом и Хербстом, черт бы их побрал.

63

Определенно, информация о Немецком пляже, которую я нашла в интернете, не передавала всех его достоинств. Кристально-голубая вода мягко билась о берег, покрытый белым и безупречно ровным песком, словно сошедшим с картины Сорольи. Безоблачное небо располагало к отдыху, а отсутствие ветра делало температуру необычайно приятной для этого времени года.

Я задумалась о том, каково было бы поселиться в этом месте. Можно было бы спросить об этом у любого из тех, кто жил в особняках, видневшихся из-за холмов, окружавших эту бухту. Стоя рядом со мной, Олег созерцал пейзаж с восторженным выражением лица, вряд ли сильно отличавшимся от моего.

– Посмотри, – указала я на утес, на котором возвышались все эти шале. – Я прочитала в интернете, что на этом холме куча пещер и бывших бункеров. Он весь в дырках, как сыр «грюйер». Нацисты, которые здесь укрывались, планировали воспользоваться этими туннелями, чтобы сбежать, если их обнаружат.

Я ожидала от него улыбки или чего-нибудь вроде «очень любопытно». Чтобы Олег хоть как-то оценил мои слова, вместо напряженного молчания, с которым он воспринимал эту информацию, будто просто запоминая ее. Мне захотелось пару раз на него прикрикнуть, чтобы поставить его на место и напомнить ему, что, нравится это ему или нет, мы должны работать в паре.

Но вместо этого я повернулась к нему спиной и вернулась на тропинку, которая вела туда, где мы припарковали машину.

– Не может быть, – удивилась я.

Олег тоже что-то пробормотал, но я его не услышала. Я была слишком занята изучением того, что находилось передо мной, чтобы уделять внимание чему-то еще.

На металлической табличке, слегка покрывшейся ржавчиной по краям, была выгравирована фамилия «Хербст». Шрифт был строгим, лаконичным и без завитушек. Пластина была приварена к внушительной на вид решетке с заостренными прутьями, напоминавшими старинные копья, из которых кто-то решил соорудить устрашающие ворота. По обе стороны от нее тянулась стена высотой в несколько метров, цель которой, судя по всему, заключалась в том, чтобы отвадить чересчур любопытных людей и воришек от попыток проникнуть в это место.

За решеткой и стеной находился гигантский особняк. Глядя отсюда, можно было предположить, какого он был размера: дом, состоявший из нескольких этажей, был увенчан такой мрачной башней, что больше напоминал декорации из фильма ужасов. Если бы мне сказали, что там жила мать Нормана Бейтса[18], то я бы нисколько не удивилась.

На самом деле все было не так просто. Мы больше часа бродили по окрестностям, читая имена на каждом почтовом ящике, но безрезультатно. Это занятие было изнурительным в первую очередь из-за крутых подъемов, которыми изобиловало это место и от которых мы в считанные минуты начинали ощущать одышку.

– Думаешь, мы его здесь найдем? – спросила я.

Олег не ответил, он сможет на металлическую табличку, на которой поблескивала фамилия Хербста. В этом не было никакого смысла. Если Хербст и правда здесь прятался, то логичным было бы сменить фамилию, чтобы отвести внимание властей. То, что мы наткнулись на эту табличку, было настолько абсурдным, что мне было трудно в это поверить.

Я попыталась рассмотреть сквозь решетку, что находилось внутри, но расстояние между прутьями было настолько маленьким, что мне едва ли удалось различить что-то, помимо просторного пышного сада. Сбоку стоял почтовый ящик без опознавательных знаков. Казалось, тот, кто там жил, намеренно скрывал свою личность, оставив лишь ту табличку. Слегка приподняв дверцу почтового ящика, я смогла разглядеть кучу сложенных на дне писем, которые никто не удосужился забрать. Неужели там никто не жил?

На заборе был металлический дверной звонок, круглый, размером примерно с пуговицу. Он был достаточно хорошо замаскирован, чтобы его можно было принять за гвоздь. Не задумываясь, я подошла и нажала на него.

Звонок не издал никакого звука, по крайней мере я не смогла услышать его снаружи, так что позвонила еще несколько раз.

– Похоже, никого нет, – предложил Олег.

Словно в ответ на его слова по другую сторону забора послышался какой-то звук. Подобный шум могла бы издавать тяжелая открывающаяся дверь. Я различила через решетку приближавшуюся к нам высокую, нескладную фигуру человека, с ног до головы одетого в черное. Я ощутила резкий всплеск тревоги. Этот мужчина и был Хербстом?

Внезапно находиться здесь показалось мне ужасной идеей. У нас ведь даже не было с собой никакого оружия, так что если этот человек решит нам что-то сделать, то мы не сможем за себя постоять. «По крайней мере, мы будем вдвоем против одного», – подумала я, впрочем, не слишком веря в то, что подобное численное преимущество сыграет хоть какую-то роль при встрече с убийцей его масштабов.

– Кто там? – рявкнул тип из-за забора.

Я почти бессознательно сделала шаг назад. Олег же, напротив, подошел к решетке и решительно заговорил:

– Я разговариваю с сеньором Хербстом?

Он не только сохранял хладнокровие, но даже звучал агрессивно. Казалось, если ответ его не устроит, то он набросится на этого человека с кулаками.

– Мне нечего вам сказать, – ответил голос по ту сторону. – Пожалуйста, перестаньте меня преследовать.

Не такого ответа я ожидала. Я услышала, как этот тип уходит, и мне показалось, что Олег сейчас на него закричит, окончательно погубив наши изначально скромные шансы, так что судорожно начала придумывать аргументы, которые могли бы заставить его задержаться.

– Мы по поводу книги.

Мужчина застыл на месте. Поколебавшись пару секунд, он подошел к забору и заговорил с нами, прижавшись лицом к решетке, будто ему и самому было интересно нас увидеть.

– Так вы не из банка?

Еще не успев придумать ответ, я услышала, как он отодвигает засов на другой стороне двери, приоткрывая ее на несколько сантиметров, чтобы получше нас разглядеть. Это позволило мне впервые увидеть его лицо.

Мужчина лет шестидесяти с недоверием смотрел то на меня, то на Олега. На нем был пиджак, который когда-то, вероятно, выглядел элегантно, но со временем так вытянулся, что стал производить прямо противоположное впечатление. Я разглядывала черты его лица в поисках хоть отдаленного сходства с членом Штаба рейхсляйтера Розенберга, которого мы разыскивали, но безуспешно. У него была седая густая шевелюра, которой, казалось, уже давно не касались ножницы. Он был тощим, как палка, из-за чего пиджак болтался у него на плечах так, словно случайно на них свалился.

– Вы Хербст? – спросила я.

Он ответил не сразу, сначала вновь внимательно изучив нас, будто желая в чем-то убедиться.

– Вы упомянули книгу.

Мужчина дополнил эту реплику сладострастной улыбкой. Казалось, он внезапно ощутил, что события обернулись в его пользу, и это резко придало ему уверенности в себе, которой раньше не было.

Было очевидно, что этот человек не был Хербстом. Скорее всего, они даже не состояли в родстве. Возможно, он купил этот особняк и пока просто не нашел времени или не захотел снимать с забора табличку, на которой было написано имя предыдущего владельца.

– Мы ищем сеньора Хербста. Вы не знаете, где мы могли бы его найти?

Распахнув ворота, мужчина засунул руки в карманы и отошел в стороны, приглашая нас пройти.

– Боюсь, вы немножко опоздали, – сказал он. – Хербст был моим тестем.

64

Потолки в гостиной были такими высокими, что если однажды там нужно было бы заменить лампочку, хозяевам пришлось бы арендовать специальную машину. Ровно по центру висела гигантская люстра, придававшая этому месту еще больше великолепия вместе с роскошной лестницей в глубине помещения, ведущей на верхние этажи и покрытой красивой ковровой дорожкой в восточном стиле.

В других обстоятельствах я бы оценила хороший вкус хозяина. Однако было очевидно, что этот особняк знавал лучшие времена. Люстра, напоминавшая паука, была покрыта таким количеством паутины, словно кто-то забыл снять с нее украшения после Хэллоуина. Ковер, которым была обита лестница, местами, а центральная его часть настолько протерлась, что изначальный узор был едва различим. Воздух здесь был настолько затхлым и так был пропитан пылью, что казалось, будто прошло уже несколько лет с тех пор, как гостиную в последний раз проветривали.

Я начала догадываться о неряшливости хозяина этого дома, пока мы шли по дорожке из гравия, окруженной когда-то, должно быть, красивым садом. Сейчас же он настолько зарос сорняками, что его сложно было разглядеть. Дом тоже на первый взгляд казался роскошным, но стоило присмотреться получше, как становились видны детали, которые свидетельствовали о царившем в нем запустении. Разбитые или отсутствующие стекла, которые заменили деревянными панелями; облупившаяся краска; засов, который можно было выбить одним пинком. Особняк приходил в упадок, и сейчас вряд ли что-то могло измениться.

– Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Мужчина, шедший впереди нас, говорил напыщенно, будто настолько привык к окружавшей его разрухе, что уже не обращал на нее внимания. Мы с Олегом невольно переглянулись. Чувствовать себя как дома? Из мебели там не было ничего, кроме потертого кожаного дивана и покосившегося столика, вроде тех, что продаются в «Икее» за несколько евро. Остальная мебель исчезла, хотя и оставила в комнате явные следы своего пребывания. Я заметила очертания буфета и шкафа на покрашенных обоях, а еще – царапины, которые они оставили на паркете, когда их вытаскивали из гостиной. Светлые пятна на стенах обозначали места, где раньше висели большие картины, но теперь там царила абсолютная тишина, будто кто-то приказал стенам замолчать.

Я поняла, в чем дело. Этот мужчина спросил нас, не из банка ли мы, поэтому логично было предположить, что он погряз в долгах, и уведомления о них лежали у него в почтовом ящике, откуда он не потрудился их достать. Может, он продал мебель, чтобы расплатиться с кредиторами? Вероятно, он ждал, что власти в любой момент заявятся к нему домой и выселят его. В принципе, это стало бы не таким уж плохим финалом для особняка, явно нуждавшегося в ремонте и уходе, которые этот человек был неспособен ему предоставить. Кто знает, может, в руках новых владельцев этот дом вновь обретет утраченное достоинство и засияет, как в былые времена.

– Не хотите чего-нибудь выпить? – Он указал на стол, на котором стояла бутылка «Баллантайнс» и изысканный граненый стакан. Не дождавшись ответа, мужчина устроился на диване и налил себе немного виски. – Меня зовут Вальдерроблес. Исаак Вальдерроблес. Я всю жизнь посвятил работе с недвижимостью, а сейчас вышел на пенсию.

В его поведении сквозило некое высокомерие, остатки достоинства, которые он стремился не растерять, считая, что этого достаточно, чтобы скрыть окружавшее его убожество. Вместо «сейчас я вышел на пенсию» он мог бы сказать «сейчас я разорился», что гораздо лучше описало бы нынешнюю ситуацию.

– Мистер Хербст был вашим тестем, – напомнила я ему.

Мужчина энергично кивнул и провел рукой по волосам. Затем он сделал маленький глоток, едва смочив губы, и заурчал от удовольствия.

– Старик купил этот дом много лет тому назад. – Он рассмотрел стакан на просвет. – Знаете, он был немцем. Жил в Германии, а потом – в Польше. Там он продал большую часть своего имущества и купил эту лачугу у одного старого знакомого, чтобы здесь поселиться.

Мы так долго пытались воссоздать перемещения Хербста, что не могли поверить своим ушам, слыша, как этот человек излагал их с такой небрежностью и точностью. Мне даже не хотелось представлять себе, что сейчас ощущал Олег, который явно прилагал огромные усилия, чтобы сохранять невозмутимый вид.

– Я познакомился с ним здесь в семидесятые, – продолжал он. – С ним, его женой и дочерью, спустя всего несколько месяцев после их переезда в Испанию. Старик мне никогда не нравился, но пришлось с этим смириться.

Он уже во второй раз назвал Хербста «стариком», но звучало это слово не ласково, как бывает в общении между друзьями, а скорее как не слишком хорошо сдерживаемая злость. Я задумалась, можно ли как-то воспользоваться его враждебностью, чтобы направить наш разговор в нужное русло.

– Он был немцем, – повторил он, – и всем, что с этим связано. Он был членом национал-социалистической партии в самые жуткие ее годы. Занимал руководящую должность в каком-то из ее отделов, не знаю каком. Именно там он и заработал большую часть своего состояния.

Мужчина вдруг отрицательно покачал головой, а потом – еще раз, будто ему только что пришла в голову какая-то идея и теперь он не знал, как от нее отделаться.

– Мой тесть был нацистом, – продолжал он. – Многие так в шутку называют своих родственников, но я могу сказать это в прямом смысле. Он был нацистом и оставался им до самой смерти. Время от времени я слышал от него такие жесткие высказывания, что они заставили бы побледнеть самого Фюрера.

Казалось, он был уверен, что нам доставляет большое удовольствие его слушать. В этом плюс общения с людьми, которые все потеряли: у них не осталось ничего, кроме слов, поэтому они склонны выкладывать такие подробности своей жизни, которые в других обстоятельствах предпочли бы скрыть.

– Его страстью были книги.

Он бросил эту фразу мимоходом, словно она не имела большого значения, однако произнося ее, не сводил с нас глаз, ожидая реакции. Затем он воспользовался моментом, чтобы допить виски большим, решительным глотком.

– У него их были тысячи, – сообщил он. – Самая большая библиотека из тех, что я видел в жизни. И дело было не только в количестве книг, которые он собрал, но и в том, насколько редкими были некоторые из экземпляров, хотя я не то чтобы большой знаток библиофильства. Хотите на нее взглянуть?

У меня возникло желание закричать и схватить этого мужчину за лацканы пиджака, умоляя его наконец показать мне эту роскошную библиотеку. Но вместо этого я лишь откашлялась и резко кивнула, прилагая такие явные усилия, чтобы не взорваться, что вряд ли смогла бы кого-то обмануть.

Впрочем, Вальдерроблес мне поверил или, по крайней мере, сделал вид, что поверил. Налив себе на дорожку еще порцию виски, он вновь изучил стакан на свет, будто хотел в чем-то убедиться. Совершив этот ритуал, он встал и небрежно махнул рукой, приглашая нас последовать за ним.

– Это здесь.

65

Библиотека выглядела величественно и была настоящим архитектурным чудом. Стены восьмиугольного помещения покрывали добротные, покрытые лаком деревянные стеллажи высотой метров в десять-двенадцать, доходившие до самого потолка. В нескольких местах были расположены передвижные лестницы, которые позволяли получить доступ к самым верхним полкам, до которых нельзя было добраться другими способами.

Если бы на них еще и стояли книги, было бы просто супер. Но тот факт, что на этих полках не было ни единого экземпляра, лишь усиливал ощущение запустения, исходившее от этого дома. Казалось, библиотека выла от одиночества. На какое-то мгновение она напомнила мне ту комнату без книг, которую я видела на Бебельплатц в Берлине: посвящение книгам, уничтоженным нацистами. Впрочем, она хотя бы излучала белизну и чистоту, в то время как библиотека Хербста скорее напоминала что-то вроде мавзолея.

Пройдя вперед и оказавшись в центре помещения, я окинула взглядом все эти пустые стеллажи, лишенные книг, которые придали бы им смысл. Толстый слой пыли и огромное количество паутины говорили о том, что прошло уже много времени с тех пор, как эта библиотека в последний раз служила хранилищем книг и знаний. Я почти слышала, как тихо плачут книги, когда-то занимавшие эти полки, но выселенные отсюда одна за другой. Олег озирался вокруг разинув рот. Вальдерроблес сделал несколько шагов вперед, плавно покачивая бокалом с виски, словно гордый церемониймейстер.

– Были времена, когда книги доходили до потолка, – рассказывал он. – А иногда их даже ставили в два ряда, чтобы побольше вместилось. Старик проводил тут большую часть времени. Ел, читал, а иногда даже спал прямо здесь, в окружении своей коллекции. Она была самой большой его ценностью. Там были книги на разных языках и практически на любую тему. Если не ошибаюсь, около тридцати тысяч экземпляров.

Он произнес это так, как будто на самом деле это число не казалось ему таким уж большим, а затем прошел в дальний конец комнаты, где стоял каменный камин, такой огромный, что в него мог бы легко поместиться взрослый мужчина. Внутри не было остатков пепла или сгоревших дров, словно прошло уже много времени с тех пор, как его в последний раз разжигали, чтобы обогреть эти стены, если вовсе использовали. Рядом с камином стоял набор кованых кочерег в таком прекрасном состоянии и таких блестящих, что, казалось, ими едва ли пользовались с тех пор, как кто-то поставил их сюда в самом начале.

Остановившись перед камином, Вальдерроблес молча на него посмотрел, как будто само его существование навевало на него давние и непостижимые воспоминания. Мне не пришлось спрашивать его, что случилось с роскошной коллекцией его тестя. Я и так догадалась, что за судьба постигла все эти книги: скорее всего, он продал их какому-нибудь перекупщику, чтобы получить деньги, которым он мог бы расплатиться со своими кредиторами. Но, видимо, он заключил невыгодную сделку либо заработанных денег оказалось недостаточно, чтобы погасить непомерные долги.

Где же теперь эти книги? Если они и правда представляли такую ценность, то должны были оставить хоть какие-то следы. Тридцать тысяч книг не могут просто взять и исчезнуть. К тому же, если у Хербста и правда хранились некоторые примечательные экземпляры, вроде тех, что когда-то были частью Библиотеки Еврейской общины Рима, то их продажа вызвала бы ажиотаж среди коллекционеров, которые хотя бы краем уха о них слышали.

Это навело меня на мысль, что на самом деле не все книги Хербста находились здесь, в пределах досягаемости этого пьяницы, расхаживавшего со скучающим видом человека, который уже рассказывал одну и ту же историю столько раз, что и сам перестал ей удивляться.

– У Хербста была еще одна библиотека?

Вальдерроблес взглянул на меня, наморщив лоб. Казалось, он в жизни не слышал ничего более абсурдного.

– А этой вам недостаточно?

Поняв, что я не собираюсь ему отвечать, он с безразличием на меня посмотрел, и пиджак снова начал плясать на его тощих, будто скрученных из проволоки, плечах.

– Насколько я знаю, больше книг не было. Это и была его коллекция. Он так много времени проводил в этих стенах, что иногда нам приходилось сюда заглядывать, чтобы убедиться, что он все еще жив. Он часто запирал двери на ключ, чтобы мы не могли помешать ему заниматься своими делами.

– Кому вы продали книги?

Вальдерроблес заглянул в стакан, с сожалением, что тот так быстро опустел.

– Я пригласил нескольких коллекционеров на них взглянуть, – поведал он. – Сначала я продал несколько отдельных экземпляров, чтобы залатать пару дыр, но уже скоро начал избавляться от них партиями по сто-двести штук за раз.

«Или по пятьсот-тысяче», – сказала про себя я. Словно предвидя, что я думаю о подобном подходе, он поспешил сбавить градус пафоса, фыркнув.

– А зачем мне все эти книги? Они стояли тут, собирали пыль и портились. Разве не лучше было позволить кому-то еще ими насладиться?

Он говорил с убежденностью вруна, который, повторяя одну и ту же ложь снова и снова, начал в нее верить. Впрочем, я уже столько раз сталкивалась с подобной ситуацией, что могла довольно точно представить себе, что же произошло на самом деле: скорее всего, прямо в день смерти Хербста, а то и раньше, Вальдерроблес начал распродавать его книги, надеясь заработать денег, чтобы поправить свое шаткое финансовое положение.

Существует такая поговорка о библиофилах: как только их трупы выносят за порог, их библиотеки вскоре отправляются вслед за ними.

– Есть один книготорговец в Кадисе, – добавил он. – Он помог мне найти покупателей для коллекции старика.

Я предположила, что он имел в виду Хуана Мануэля. Он говорил спокойно, словно ему нечего было скрывать. Несомненно, он еще не знал о смерти книготорговца, что определенно, ну, или почти, доказывало, что виновным в этом преступлении был не он. А может, он был талантливейшим актером. Когда я подняла взгляд, то заметила, что он слегка переменился в лице, и эта метаморфоза напомнила мне коктейль, состоявший из одной части жадности и двух частей приспособленчества, приправленный щепоткой отчаяния.

– Вы сказали, что принесли книгу.

Именно по этой причине он пустил нас в дом. Мужчина надеялся, что наш визит позволит ему выйти на какую-нибудь выгодную сделку, благодаря которой он сможет выплатить часть долгов или, по крайней мере, купить себе еще бутылку «Баллантайнса».

– Не обижайтесь, Вальдерроблес, но я сомневаюсь, что вы сможете заплатить столько, сколько мы надеемся выручить за этот экземпляр.

– Я могу связать вас с тем книготорговцем, – заверил он. – А он мог бы найти хорошего покупателя.

Его лукавый взгляд, то, как он заглядывал в бокал, чтобы не смотреть в мою сторону, то, как он бродил, словно хотел поскорее вернуться к своей любимой бутылке… Меня все раздражало в этом типе. Он жаждал получить комиссию за посредничество в сделке и помощь в продаже «Парнаса», будто не верил, что мы способны далеко продвинуться без его участия. А больше всего меня бесило, что он изо всех сил изображал из себя спасителя, как будто считал нас какими-то тварями дрожащими, которые по воле случая попали в его владения, несмотря на всю шаткость его положения. Надо было обладать немалой наглостью, чтобы предложить нам такую выгодную для него сделку и даже бровью не повести. Казалось, он считал, что обладает всеми привилегиями мира. Самоуверенности у этого типа было хоть отбавляй, а вот совести ему недоставало. Причем сильно.

– А что случилось с Хербстом? – вмешался Олег. – Вы сказали, он умер.

Сделав над собой усилие, чтобы на какое-то время отложить этот вопрос, Вальдерроблес взглянул на библиотекаря.

– Он умер в 2012 году, в девяносто девять лет, но перед этим долго болел.

Неплохой возраст для человека, который посвятил большую часть жизни тому, что разворовывал все библиотеки, что попадались ему на пути, и разрушал жизни тех, кто пытался ему в этом помешать. Должно быть, Олегу в голову пришла та же мысль, потому что он бессознательно (или почти) стиснул зубы.

– Его жена умерла в 1990 году. С тех пор он был сам не свой. – Эта деталь меня удивила. Вальдерроблес устремил взгляд к верхним полкам ближайшего стеллажа, словно там, наверху, лежали решения всех его проблем. – Рак, – сказал он, и, казалось, его голос стал чуть тише, когда он произнес это жуткое слово. – А всего лишь через год его дочь, моя супруга, скончалась от той же болезни. Это его добило.

Мне впервые показалось, что я уловила истинную сущность человека, стоявшего передо мной: несчастного и обреченного на одиночество, но пытавшегося сделать вид, что он живет именно той жизнью, которой хотел. Его плечи еще больше поникли под поношенным, мешковатым пиджаком.

– В последние годы жизни Хербста его разум постепенно угасал. Иногда он разговаривал сам с собой и нес всякую бессмыслицу. Во время одной из наших последних бесед перед тем, как он окончательно впал в безумие, он сказал мне, что сам во всем виноват. Что именно из-за него умерли его жена и дочь. Что он стал жертвой проклятия, или чего-то в этом роде.

В этот момент его вдруг охватила печаль, будто это воспоминание причинило ему боль, как бы он этому ни сопротивлялся.

– Как он умер? – поинтересовалась я.

– Настал момент, когда я уже не мог за ним ухаживать. – У меня были дела, которые нужно было уладить, знаете ли. – Он произнес это так, словно пытался оправдаться. У меня не возникало сомнений, что он не уделял своим делам должного внимания, но я воздержалась от комментариев. – Я поместил его в дом престарелых в Кадисе. Он прожил там несколько лет, вплоть до самой смерти. За ним хорошо ухаживали, и я знаю, что он там был очень счастлив.

Эти слова прозвучали фальшиво. Казалось, он испытывал чувство вины, что так поступил, но не хотел, чтобы кто-либо ставил его поступок под сомнение. Я догадалась обо всем, что он решил не рассказывать: заполучив этот особняк, мужчина начал распродавать мебель, книги и имущество своего тестя, чтобы выплатить мучившие его долги.

У меня оставался лишь один вопрос, который невозможно было обойти вниманием: каким человеком нужно быть, чтобы вот так все потерять?

«Идиотом», – заключила я.

Отбросив эту мысль, я повернулась к Вальдерроблесу, одновременно пытаясь разобраться еще в некоторых вопросах, взглянув на них с другой точки зрения, которую открыл мне этот неожиданный свидетель.

Все начинало обретать смысл.

Этот мужчина признался, что вел дела с Хуаном Мануэлем из книжного магазина «Мануэль де Фалья». Не его ли тот имел в виду, когда говорил о «клиенте-немце»? Вальдерроблес – чисто испанская фамилия, но, возможно, он воспользовался фамилией своего тестя, Хербста, чтобы совершить все эти сделки. Он мог сделать это, чтобы скрыться от кредиторов. Может, это и заставило книготорговца усомниться в его национальности?

На самом деле у меня не было никакого способа это узнать.

Тем не менее Хуан Мануэль хотел заполучить «Испанский Парнас» для клиента, готового заплатить за него сколько угодно. Речь точно не шла о типе, стоявшем передо мной, который, похоже, не проявлял ни малейшего интереса к тому, что за книгу мы привезли, и не располагал деньгами, которых хватило бы на подобную покупку. Олег пристально на меня посмотрел, словно спрашивая: «Что дальше?» Мне и самой хотелось бы это знать, но вряд ли этот человек, рассеянно смотревший в опустевший стакан, принесет нам еще хоть какую-то пользу. Я мысленно составила список мест, где мы могли бы найти больше информации о Хербсте, и он оказался пугающе коротким.

– А других родственников нет? – поинтересовалась я. – У Хербста не было братьев и сестер или, не знаю, других детей?

Вальдерроблес издал сдавленный смешок, столь же приятный на слух, как скрежет сломанных ногтей по грязной доске.

– Мне очень жаль. Боюсь, я единственный, кто остался из Хербстов.

Он развел руки в стороны, словно хотел убедиться, что нам их хорошо видно. Этот жест придал ему вид пугала, одетого в старую одежду и не имеющего иной цели в жизни, кроме как стоять у всех на обозрении. Мне пришлось напрячься, чтобы не послать его к черту, пока я задавала свой последний вопрос:

– Вы не могли бы сказать мне, как называется дом престарелых, в котором жил ваш тесть?

66

Обратно в Кадис мы ехали молча, ощущая груз неудачи, которая, хоть и была ожидаемой, не стала от этого менее болезненной. Я попыталась утешить себя мыслью, что, в конце концов, все прошло не так уж плохо. По крайней мере, у нас появилась новая зацепка.

– Завтра поедем в дом престарелых, – решила я. – Возможно, там нам смогут рассказать что-нибудь еще о последних годах Хербста.

Олег даже не кивнул. Он продолжил смотреть вперед, сосредоточившись на дороге, будто не слышал меня.

Я в какой-то степени понимала, почему он расстроился, но в то же время для меня было непостижимо, какого черта он надеялся найти на Немецком пляже. Неужели он думал, что лично встретится с Хербстом? Если бы тот был еще жив, то ему было бы больше ста лет. Вряд ли он был бы в состоянии ответить на его вопросы или предстать перед судом за те зверства, что совершил в прошлом веке. Он, черт возьми, вообще вряд ли смог бы хоть что-то вспомнить.

Я не понимала, почему этот юноша не мог перевернуть страницу и двигаться дальше. Это заставило меня снова задуматься обо всем, чего я о нем не знала. Почему он принимал эту историю так близко к сердцу? Чего он мне не рассказал? Почему вид сгоревшего книжного магазина будто превратил его в угрюмое, замкнутое существо, которое теперь сидело передо мной? Возможно, сейчас был подходящий момент, чтобы его об этом спросить, но я предпочла промолчать, отложив сомнения на потом. Я продолжаю жалеть об этом по сей день.

Когда мы добрались до отеля, уже стемнело. Я предложила Олегу сходить куда-нибудь поужинать, понадеявшись, что, немного поболтав, он расслабится и наконец расскажет мне, что же, черт возьми, творится у него в голове.

– Я устал, Грета. Поговорим об этом завтра.

Он ушел к себе в номер, не проронив больше ни слова. Я была в замешательстве, но в первую очередь разозлилась потому, что меня вот так отвергли.

Что с ним творилось? Может, он все еще сердился на меня за то, как я выпроводила его в Добромеже, и своей грубостью пытался мне за это отомстить? Мне захотелось пойти к нему в номер и колотить в дверь, а заодно поколотить и его самого. Вместо этого, процедив пару ругательств, я пошла от отеля по ближайшей улице, не слишком понимая, в какую сторону мне лучше пойти.

На улице стало прохладно. Бриз ласкал мое лицо своими холодными пальцами, когда я вновь оказалась на площади Мина. Я могла направиться куда угодно, но место, где находился книжный магазин «Мануэль де Фалья», тянуло меня к себе, как лампа привлекает самых неосторожных насекомых. Улицы опустели, а в воздухе все еще витал едкий запах дыма, который, скорее всего, окончательно рассеется лишь через несколько дней. Зевак, столпившихся перед витриной, больше не было, и я вновь задумалась о необычных обстоятельствах, связанных с этим печальным событием.

Я позвонила Марле, чтобы рассказать ей о продвижении нашего расследования. Слушая гудки, я несколько раз повторила себе, что не нуждаюсь в чьей-либо компании. Нам с сестрой всегда приходилось справляться со всем самим, без посторонней помощи, и я не рассчитывала, что что-то изменится в ближайшем будущем.

– Привет, Грета, – услышала я ее голос. – А я все думала, когда же ты соизволишь мне позвонить.

Не поддавшись на провокацию, я рассказала ей все, что мы выяснили, начиная с разговора с Росио, дочерью книготорговца, и заканчивая встречей с зятем Хербста в особняке на Немецком пляже. Марлу совершенно не удивила новость о пожаре в книжном магазине. Она сказала мне, что уже прочитала о нем в газетах.

– Судя по всему, Хуан Мануэль находился внутри магазина, – сказала она. – Полиция пока не хочет давать комментариев, но не исключает, что пожар был спровоцирован.

– Олег уверен, что это дело рук подражателя Хербста. Он убил книготорговца и поджег магазин, чтобы избавиться от улик.

– Вот это фантазия. Я могла бы продать права на этот сюжет какой-нибудь кинокомпании. А ты ему говорила, что у полиции вообще-то более чем достаточно средств, чтобы восстановить любые улики, даже если их огнеметом сожгут?

– Сейчас нельзя не учитывать ни одного варианта, каким бы безумным он ни казался.

– Обычно все не так сложно, Грета. Один библиофил убивает другого, чтобы завладеть определенными книгами и при этом сохранить анонимность? Чушь собачья. Это же не «Имя розы», да и ты – не Вильгельм Баскервильский.

Я не думала, что стоит так легкомысленно игнорировать этот вариант, учитывая то, что нам уже удалось выяснить, но у меня не было желания с ней спорить.

– А как дела с Олегом?

Она спросила это, так плохо изображая наивность, что это граничило с абсурдом. Я догадывалась, что она хочет от меня услышать, поэтому избегала любых комментариев, которые могли бы направить разговор в это русло.

– Он в жутком состоянии. Принимает все близко к сердцу. Создается впечатление, что у него какая-то личная обида на этого Стратоса.

– Ну, может, он хочет отомстить за то, что тот сделал с Себастьяном.

Хотя эта мысль и не приходила мне в голову, я в этом сомневалась. Олег с его безобидной, мышиной внешностью совсем не напоминал ангела-мстителя. Впрочем, судя по тому, что я наблюдала в течение всего дня, его истинная сущность могла проявиться, когда мы приблизились к Хербсту.

– Не сбрасывай его слишком быстро со счетов, – настаивала Марла. – Говорю тебе, ты о нем ничего не знаешь.

– Надо над этим подумать.

– Если тебе что-нибудь понадобится – свистни.

Поблагодарив ее, я положилась.

В этот момент я вдруг осознала, что понятия не имею, где нахожусь. Я настолько увлеклась беседой с Марлой, что даже не заметила, в какую сторону шагала.

Я дошла до чего-то вроде набережной, окруженной садами и тянувшейся вдоль бухты. Она заставила меня вспомнить слова Олега: «Говорят, что в Кадисе все улицы ведут к морю». Скрученные ветви гигантского фикуса принимали фантастические формы и перекрещивались, словно вырастали из самых недр города. На другой стороне залива виднелись огни соседнего городка. Может быть, это был Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария?

Здесь было приятно находиться.

Я какое-то время шла вперед. В определенный момент зелень садов закончилась, и дорожка поднялась на древнюю каменную стену. Я обогнула несколько сторожевых башен и устрашающих пушек, нацеленных на противоположную сторону бухты. Должно быть, это был оборонительный пояс, который веками окружал город и делал его неприступным. Неудивительно, что с точки зрения географии Кадис занимал наиболее выгодное положение. В прошлом корабли, прибывавшие из Ост-Индии и нагруженные золотом, специями и другими диковинками, были вынуждены заходить туда либо в качестве конечного пункта назначения, либо для того, чтобы продолжить свой путь в Европу через Гибралтарский пролив.

Я остановилась, чтобы полюбоваться пейзажем. Одинокий маяк, возвышавшийся посреди залива, излучал тусклые вспышки, а внизу волны лениво бились о берег. Шум моря убаюкивающе действовал на мои уши, не привыкшие к подобным мелодиям. Опершись о каменную балюстраду, я закрыла глаза и задумалась о череде событий, благодаря которой оказалась здесь.

Через несколько мгновений я резко их распахнула. Не знаю, почему я это сделала, но у меня вдруг возникло странное чувство, что-то вроде неуверенности. Вокруг меня ничего не поменялось, и я понимала, что причина этого ощущения крылась внутри, а не снаружи: я не могла себе позволить ни на что отвлекаться. Дело, в которое я была вовлечена, уже стоило жизней нескольким людям, и последний из них умер всего день назад. К тому же я находилась одна, ночью, в незнакомом городе. Если я сейчас расслаблюсь, то заблужусь.

И тут я увидела его.

Это был высокий мужчина, одетый в толстое пальто по колено, шерстяную шапку и шарф, закрывающий лицо. Все – темных цветов. Он находился метрах в двадцати от меня, но быстро приближался, убрав руки в карманы.

В его внешности не было ничего, что привлекало бы внимание, и именно это вызвало у меня подозрения, поэтому я не стала поворачиваться к нему спиной, продолжая наблюдать, как он идет в мою сторону, пока наконец не поняла, что же именно было не так и почему эта сцена вызывала диссонанс, который невозможно было не заметить.

Дело в том, что было не так холодно.

Температура на улице была приятной и никак не могла оправдать наличие пальто, вязаной шапки и шарфа, которых этот тип прятал лицо. Я довольно быстро догадалась, что все эти аксессуары не защищали его от непогоды, а помогали ему остаться инкогнито.

В этот момент, словно заметив мои опасения, мужчина взглянул прямо на меня, и я поняла: он пришел за мной.

Он знал, что его разоблачили, но, похоже, не слишком переживал по этому поводу. К этому моменту нас разделяло всего несколько метров. В моей голове вихрем пронеслось несколько мыслей, но одна из них вытеснила все остальные: этот мужчина убил Хуана Мануэля, который уже готов был его раскрыть, а теперь собирался завершить свое дело, прикончив и меня.

Меня затрясло, но я, как могла, скрывала дрожь, перебирая в голове все доступные пути к отступлению, которых у меня было не так уж много. Убегать бесполезно, потому что мое физическое состояние было настолько плачевным, что я не могла долго и быстро бежать. К тому же этот мужчина, похоже, был в прекрасной форме, а благодаря своим длинным ногам догнал бы меня всего за пару прыжков.

Мне ничего не оставалось, кроме как встретиться с ним лицом к лицу, что, в общем, тоже не вселяло в меня надежды. И все равно это было бы лучше, чем позволить себя поймать, не оказав никакого сопротивления.

– Здравствуй, Стратос.

Мужчина резко остановился. Я заметила, как блеснули его глаза в узкой щели между шапкой и шарфом, когда он услышал, как я произнесла это имя. Мои худшие опасения подтвердились: это был он, сомнений быть не могло. Тот, кто убил Хуана Мануэля, Марселя Дюбуа, Энри Каминского и, вполне возможно, еще и Себастьяна Финстервальдера.

«И бог знает кого еще», – как всегда не вовремя, напомнил мне мой мозг.

Поколебавшись, мужчина вытащил руки из карманов и слегка отвел их от тела, словно к чему-то готовясь.

– Здравствуй, Грета.

Хотя шарф и приглушал его голос, то, что он имел в виду, долетело до меня громко и четко: он знал, кто я, знал, что я шла по его следу, и не даст мне сбежать. А еще мне показалось, что он прятал под шарфом улыбку, впрочем, возможно, это было не более чем плодом моего больного воображения.

Меня охватило странное чувство: что-то вроде затишья перед бурей, которому я не могла найти никакого объяснения. То, что я понимала, кем был этот парень и что он собирался со мной сделать, не только не внушало мне страха, но даже заставляло почувствовать себя в безопасности. В каком-то смысле для меня даже было облегчением осознавать, что мой конец так близок и что я ничего не могу поделать, чтобы его предотвратить. Казалось, теперь я наконец-то смогу расслабиться.

– Я знаю, кто ты, – утверждать произнесла я.

Думаю, он удивился не меньше, чем я, заметив, что мой голос не дрогнул, прозвучав так четко, словно мы сидели сейчас за барной стойкой, а не находились на прогулке в глуши, где лишь луна и звезды были свидетелями того, что вот-вот должно было произойти.

– Я знаю, чем ты занимаешься, – добавила я. – И у меня есть для тебя сделка.

– Сделка?

Он произнес это с насмешкой, но в то же время – с любопытством. Казалось, он считал само собой разумеющимся, что у меня в принципе не может быть ничего, что могло бы его заинтересовать, но ему все равно было приятно наблюдать, как я стараюсь.

«Испанский Парнас», – сказала я, – Кеведо. Изданный в 1713-м году с аннотациями цензора Клаудио Алонсо де Мальбоана.

Шарф, закрывавший его лицо, не позволил мне понять, вызвали мои слова хоть какую-то реакцию, но если этот тип и правда был тем коллекционером, за которого я его приняла, то одно лишь описание этого экземпляра должно было заставить его слюнями истечь от волнения.

– Я заполучила эту и еще несколько книг во Вроцлаве, – уточнила я.

Я не стала делать ему никаких предложений, потому что посыл и так был ясен: если он сейчас даст мне уйти, я упрощу ему доступ к нескольким экземплярам, которые позволят ему пополнить коллекцию, брошенную Хербстом во время бегства из Польши. Если его и правда настолько интересует эта тема, то он вряд ли вот так все упустит.

Тем не менее мы, похоже, одновременно пришли к одному и тому же выводу: я знала о нем слишком много, чтобы он мог оставаться в живых. И даже «Парнас» тут ничего не изменит.

Стратос сделал шаг в мою сторону. Его движения, продуманные и сдержанные, демонстрировали уверенность человека, у которого есть цель и который стремится осуществить ее как можно быстрее и эффективнее.

Попятившись назад, я наткнулась на балюстраду. За ней был обрыв высотой метров в пятнадцать, под которым волны приветливо бились о берег, словно приглашая меня пойти с ними туда, где ничто не сможет меня догнать.

У меня не было другого выхода.

Я исключила варианты убежать и броситься в море, и у меня осталась лишь одна альтернатива. Поэтому, не задумываясь над тем, что делаю, я сжала кулаки. Казалось абсурдным вставать в боевую стойку перед мужчиной, который вдвое превосходил меня в размерах и жестокости, но отчаяние порой заставляет делать всякие глупости. Я пообещала себе, что раз уж мне предстоит уйти отсюда только ногами вперед, то я по крайней мере постараюсь, чтобы это не прошло ему даром. Нанести ему пару ударов, прежде чем он со мной покончит, меня вполне удовлетворит.

Я на какое-то мгновение замялась. Стратос приготовился атаковать, а я приготовилась выдержать его атаку. Мы оба понимали, что сейчас произойдет, словно были не более чем персонажами рассказа, не имевшими права голоса и не способными изменить хоть что-то из уже написанного.

В это мгновение я вдруг краем глаза увидела смутное движение позади своего противника: какая-то тень незаметно подобралась к нам и теперь стремительно приближалась к моему обидчику. Полагаю, Стратос тоже ее заметил, потому что резко обернулся назад, готовый встретиться лицом к лицу с новым и неожиданным противником. Он уклонился как раз вовремя, чтобы шпага не задела его шею.

Не преминув воспользоваться элементом неожиданности, Ченчо сделал еще один выпад, который заставил Стратоса оставить меня и отступить перед лицом нового и опасного соперника.

В это мгновение, когда я уже подумала, что меня ничем не удивить, Стратос точным движением извлек из кармана пальто свой меч и отразил атаку Ченчо.

На самом деле это был не меч, а своего рода большой кинжал, которым он орудовал с завидной ловкостью. Они с Ченчо сцепились оружием, и раздался металлический лязг, словно сошедший со страниц романов про Алатристе[19]. Аргентинец размахивал рапирой с изяществом человека, научившегося этому в фехтовальном зале, и дьявольская улыбка ни на секунду не сходила с его лица. Стратос тоже ему не уступал, так что решительно и успешно отражал каждую его атаку.

Все это выглядело сюрреалистично.

Последним, что я ожидала увидеть в ту ночь, да и в любую другую, – это дуэль не на жизнь, а на смерть между двумя фехтовальщиками. Я бы даже не так удивилась, если бы один из них вдруг достал огромный пистолет и выстрелил в другого, но было очевидно, что оба они предпочитали убить друг друга гораздо более зрелищным способом.

Это был уже второй раз, когда Ченчо вдруг появлялся из ниоткуда, чтобы меня спасти в нужный момент, словно неожиданно спускавшийся с небес ангел-хранитель. Впрочем, я не стала оставаться, чтобы поблагодарить его или досмотреть эту сцену до конца. Мысль о том, что Стратос все это время прятал гигантский клинок, заставила меня внезапно осознать ценность своей жизни и то, как близка я была к тому, чтобы ее потерять. Сейчас я была так счастлива, что все еще дышу, что была готова закатить по этому поводу вечеринку.

Не раздумывая над своими действиями, я бросилась бежать, оставляя позади звуки их поединка и металлические отблески их оружия, пронзавшие ночь.

67

Стратос понятия не имел, кем был тот тип, неожиданно появившийся из ниоткуда и пытавшийся проткнуть его чем-то вроде рапиры, которой так ловко управлялся. Единственное, что ему было ясно: если до этого момента ему и удавалось держать его на расстоянии, он проиграет, если сейчас отступит. Этот мужчина просто его к балюстраде и прикончит.

Будто предугадав его намерения, парень в плаще сделал несколько выпадов слева и справа от Стратоса, чтобы у того не было возможности сбежать. На его свирепом лице играло подобие улыбки, придававшей ему безумный вид. Казалось, будто он наслаждался этой импровизированной дуэлью. На нем были старомодная шляпа и плащ, развевавшийся при каждом его движении. Из-за своего наряда он напомнил Стратосу детектива, сошедшего со страниц бульварного криминального романа тридцатых.

«Вот только не хватало погибнуть от рук подражателя Дика Трейси[20]», – подумал он.

Фехтовальщик был сосредоточенным и упорным, будто гончая. Он умело владел рапирой, словно был опытным учеником Дюма. Интересно, скольких людей он ею уже заколол, задумался Стратос. Со своим кинжалом СС он мог лишь отражать выпады, не имея никакой возможности контратаковать.

В какой-то момент оступившись, Стратос чуть не заплатил за свою ошибку высокую цену. Он сделал шаг назад, чтобы приготовиться к продолжению боя, и лезвие противника просвистело в считанных сантиметрах от его лица. Он заметил, что отступая, подошел слишком близко к каменной балюстраде, так что оказался загнан в угол.

Это было уже слишком. Если он сейчас что-нибудь не придумает, то этот ученик мушкетера с ним покончит. Было очевидно, что он не собирался сдавать его полиции. Нужно было атаковать. Любой ценой. В противном случае его просто безжалостно заколют, и дело его останется незавершенным. Именно это осознание заставило его взять инициативу в свои руки.

Стиснув зубы и слегка наклонившись вперед, Стратос отвел кинжал назад и выставил плечо, после чего бросился на своего противника. Парень в плаще среагировал быстро, одним молниеносным, четким движением нанеся ему мощный удар.

Ощутив, как лезвие вонзилось в тело, Стратос сдержал вздох. Если он хотел иметь хоть какие-то шансы, то нужно было сделать над собой усилие, чтобы не обращать внимания на укол шпаги, и собраться с духом.

Поэтому, стиснув зубы и все еще с рапирой, воткнутой в плечо, он резко повернулся, вскинув кинжал. Это движение, напоминавшее вертушку, застало человека в плаще врасплох, и он не успел отклониться в сторону. Для этого ему пришлось бы отпустить шпагу, но он, похоже, не был готов предоставить своему противнику подобное преимущество.

Стратос почувствовал, как кинжал разрубил что-то на своем пути, но не смог увидеть, что именно. В то же время человек, одетый в плащ, выдернул рапиру и сделал шаг назад, подняв ее в воздух, готовый снова атаковать.

И вот они вновь стояли лицом к лицу, настроенные уничтожить друг друга. Стратос понятия не имел, сколько ему еще удастся продержаться, прежде чем этому типу удастся пронзить его шпагой, или какой-нибудь благонамеренный местный житель не увидит их дуэль и не вызовет полицию.

К счастью, долго ждать не пришлось.

Человек в плаще все еще улыбался, словно гиена, но тут Стратос заметил одну деталь, которую сложно было упустить из виду: несмотря на эту улыбку, его рубашка и плащ стали окрашиваться в красный цвет, темный, как красное вино.

Мужчина оступился. Казалось, силы вот-вот покинут его из-за раны на горле, нанесенной кинжалом СС. Он попытался что-то сказать, но не смог издать никаких звуков, кроме бульканья.

Стратос не мог поверить своей удаче, но пока не разрешил себе злорадствовать по поводу этой маленькой победы. Он понятия не имел, выживет ли этот человек после подобного ранения, но не собирался позволить ему это сделать.

Именно поэтому он бросился на него.

Мужчина в плаще попытался выставить вперед рапиру, но из-за раны двигался слишком медленно, так что едва ли успел приподнять оружие на пару сантиметров, прежде чем Стратос поразил его сначала в грудь, а затем в живот. Он нанес ему еще несколько ударов кинжалом, не обращая внимания на боль в левом плече, в ярости от осознания того, что если он быстро не расправится с этим человеком, то весь его план рухнет. Мужчина в плаще выронил шпагу, и та с грохотом упала на землю.

Стратос продолжил колоть его ножом, пока тот не упал к его ногам. Этот тип умер с широко распахнутыми глазами, уставившись на звездное небо, простиравшееся у них над головами, и все с той же глупой улыбочкой на лице. Казалось, подобная гибель не вписывалась в привычный сценарий, но выглядела не так уж плохо.

Убедившись, что он уже не шевелится, Стратос выпрямился и попытался удержать равновесие, одновременно оглядываясь вокруг, чтобы убедиться, что у этой драки не было свидетелей. Затем он посмотрел в сторону места, куда ушла та девушка, Грета. Она пропала без следа, и Стратос выругался сквозь зубы. Позволить ей сбежать было непростительной ошибкой, но нужно было с ней смириться, нравилось ему это или нет. Ему повезло, что в этом столкновении он отделался лишь раной на плече.

Ему было трудно поднять руку. Он сдержался, чтобы еще раз не ударить кинжалом этого идиота в плаще. Вместо этого, протерев лезвие, он убрал нож в карман.

Затем, взяв рапиру, он рассмотрел ее повнимательнее. Он был очарован этим оружием и особенно тем, с какой ловкостью управлялся им владелец. Бросив на шпагу прощальный взгляд, он перебросил ее через балюстраду в залив.

Затем, поправив шарф, он быстро ушел.

68

Я продолжала бежать, пока не добралась до отеля, где взлетела по лестнице. Дыхание у меня сбилось, а сердце было готово уйти в отпуск. Я была настроена не настолько оптимистично, чтобы почувствовать себя в безопасности, но, по крайней мере, была сейчас на знакомой территории.

Вместо того, чтобы пойти к себе в номер, я остановилась у двери Олега и стала барабанить в нее с гораздо большей силой и настойчивостью, чем стоило. Библиотекарю потребовалось несколько драгоценных секунд, чтобы открыть, и когда он это сделал, то на его заспанном лице читалось что-то среднее между удивлением и оцепенением. Он одевался в спешке, а может, мне так показалось.

– Что такое, Грета?

Не раздумывая, я вошла в номер, захлопнула дверь и заперла ее на щеколду.

Мое поведение заставило Олега вздрогнуть от неожиданности. Я подошла к окну, из которого открывался великолепный вид на площадь Святого Франциска. Изучив окрестности в поисках чего-то или кого-то, кого там быть не должно, я не увидела никаких признаков опасности.

Только после этого я рассказала ему о своей встрече со Стратосом, о том, как я отчаянно пыталась с ним договориться, и о появлении Ченчо. По мере моего рассказа лицо библиотекаря становилось все мрачнее и мрачнее, словно его начала донимать какая-то неопределенная мысль.

Я закончила свой рассказ, и он наконец задал мне вопрос, который так давно вертелся у него на языке:

– Как он тебя обнаружил?

Это был хороший вопрос. Я слишком долго от него пряталась, но пришло время взглянуть правде в глаза.

– Он узнал обо мне от продавца книг, – предположила я. – Тот рассказал ему, что виделся со мной. Может, он его даже пытал, чтобы выяснить, как меня зовут, хотя, возможно, ему даже не пришлось этого делать. Неважно, на самом деле. Самое главное, что Стратос меня нашел и уже был близок к тому, чтобы устроить мне финал, не слишком отличавшийся от того, что достался книготорговцу. Можно считать, мне повезло, что я выжила.

– Как ты думаешь, Ченчо его убьет? – спросил он.

Я об этом даже не задумывалась. Лишь предположила, что вмешательство аргентинца, как всегда, судьбоносное, опять каким-то чудом спасло мою задницу.

Интересно, что с ним стало?

Я видела Ченчо в деле и понимала, что он собой представляет, но не знала, сможет ли он победить типа вроде Стратоса. Что-то мне подсказывало, что этот негодяй – опаснее любого противника, с которым ему приходилось когда-либо сталкиваться.

– Вряд ли, – ответила я.

Я произнесла это не задумываясь. Меня удивило, с какой легкостью я приняла как должное, что Ченчо не сможет остановить Стратоса. Казалось, в глубине души я понимала, что по-другому и быть не могло.

– Нам надо быть максимально осторожными, Грета. Тебе лучше никуда не ходить в одиночестве.

Думаю, сказав это, он сразу же пожалел о своих словах. Мне пришлось сдержаться, чтобы не накричать на него и не заявить, что я не какая-то там дева в беде, которую надо спасать, или типа того. А еще мне не хотелось напоминать ему, что, вообще-то, я уже однажды просила его меня сопроводить, и он отказался.

– И тебе тоже, Олег.

Мы молча смотрели друг на друга. Затем я снова обернулась к окну, вид из которого был почти таким же, как и из моего номера. Площадь, едва освещенная мертвенным светом окружавших ее фонарей, по-прежнему оставалась пустынной. Мне показалось, что я заметила тень, скользнувшую за ближайший угол, будто кто-то забежал туда, чтобы спрятаться. Предположив, что речь вряд ли идет о чем-то серьезном, я все же продолжала смотреть в ту сторону в ожидании движения, которого так и не случилось.

– И как выглядит Стратос? – спросил Олег. – Ты смогла рассмотреть его лицо? Узнала бы его, если бы снова встретила?

– Его лицо было закутано шарфом. Он высокий, примерно твоего роста, и, похоже, в прекрасной форме. Но я рассмотрела только его глаза.

– И какой… Сколько ему, по-твоему, лет?

У меня возникло ощущение, что он боится моего ответа.

– Ну, на вид не больше ста, если ты хочешь знать. – Я произнесла это с сарказмом, но, судя по отражению Олега в окне, ему было совсем не до веселья. – Думаешь, нам надо обратиться в полицию? – я продолжила пристально изучать его отражение в ожидании хоть какой-то реакции. Будь моя воля, я бы даже не стала задавать этот вопрос. У нас не только не было никаких доказательств личности этого типа или его причастности к смерти Хуана Мануэля, Энри или Марселя Дюбуа, но я еще и сомневалась, что нас воспримут всерьез, если мы начнем рассказывать им историю о бывшем нацистском преступнике, помешанном на книгах.

– Не думаю, что это хорошая идея, Грета.

Он больше ничего не сказал, но я в этом и не нуждалась. Я была с ним абсолютно согласна. Если я и предложила ему пойти в полицию, то сделала это просто из принципа, ведь на карту была поставлена не только моя безопасность, но и его.

Именно по этой причине я предпочитаю работать в одиночестве.

– Ты не хочешь… – начал Олег, но прервался, не закончив. Было и так очевидно, что именно он собирается мне предложить: не лучше ли будет провести ночь вместе, у меня или у него в номере? Он будет вести себя по-джентльменски. Мы так поступаем только для того, чтобы себя обезопасить и чтобы Стратос, если сможет нас выследить, не обнаружил нас по одиночке и без защиты.

Но он ничего из этого не сказал, да и не нужно было.

Вместо того, чтобы ответить, я, не прощаясь, вышла из его номера и спряталась в своем. Оказавшись внутри, я заперла дверь на защелку.

69

В ту ночь меня снова посетила бессонница. Я тревожилась, не переставая думать о Ченчо и задаваться вопросом, что же с ним стало. Выходя из отеля следующим утром, я рассчитывала увидеть, как он, одетый в плащ и шляпу, опирается о капот своего неизменного «Сеата», будто неутомимый сторожевой пес, и небрежно покачивает своим смертоносным зонтиком.

Не обнаружив его, мы были удручены.

Судя по темным кругам под глазами у Олега, его ночь, похоже, прошла не намного лучше моей. Поспешно выпив кофе в гробовой тишине, мы направились в путь, не переставая озираться, потому что осознавали, что опасность может подстерегать нас за каждым углом.

Спустя всего несколько минут мы оказались на площади Фрахела. Большой театр имени Фальи возвышался перед нами, словно замок, воздвигнутый с единственной целью: чтобы люди им восхищались. Здание, сложенное из красноватого кирпича и причудливых арабесок, в некоторых местах казалось более обветшалым, бесстыдно демонстрируя следы времени, словно хвастаясь своими шрамами. Около полудюжины туристов фотографировали театр. Я не привыкла поддаваться подобным искушениям, так что посвятила этому храму искусств лишь несколько мгновений, прежде чем обратить внимание на то, что меня по-настоящему интересовало.

Вдовий дом находился на противоположной стороне площади. В Кадисе все так называли приземистое здание, в котором располагался Фонд Фрахела – Дом престарелых, в котором, по словам Исаака Вальдерроблеса, Хербст провел последние годы своей жизни.

– Что думаешь, Олег?

Библиотекарь с неохотой взглянул на здание, словно проиграл партию еще до этого, как бросил кости.

– Думаю, что если спросим, ничего не потеряем.

Я тоже так считала, и это совсем не обнадеживало. У меня было время обдумать все, что поведал нам Вальдерроблес, и я заметила в его рассказе чересчур много несостыковок, чтобы быть уверенной, что мы находились на правильном пути.

– Просто быть такого не может, – возразила я. – Если Хербст умер, а Вальдерроблес почти не имел дел с тем книготорговцем и не проявил ни малейшего интереса к «Парнасу», очевидно, мы ищем не того человека.

– Или так, или он врет, как последняя скотина.

И снова этот злобный тон. Даже свирепый. Казалось, он был готов оторвать Вальдерроблесу голову, если бы снова его увидел. От робкого, замкнутого библиотекаря, с которым я проводила расследования в Берлине, Риме и Вроцлаве, не осталось и следа. Он превратился в мрачного, угрюмого парня, которому, казалось, была неприятна моя компания и который не обращал внимания ни на что вокруг, кроме миссии, которую, он, похоже, сам на себя возложил.

Я решила, что нам необходимо поговорить. Мне нужно было знать, что у него в голове и почему он стал таким враждебным. Я пообещала себе, что как только мы сделаем то, что собирались, я наконец задам ему этот вопрос и заставлю его рассказать мне, что, черт возьми, с ним творилось.

Мы вошли во Вдовий дом, и я заявила женщине, дежурившей на стойке регистрации, что мы пытаемся восстановить последние годы жизни одного из подопечных. Что хотели бы поговорить с кем-нибудь из старых сотрудников, который мог бы нам в этом помочь. Судя по всему, я звучала убедительнее, чем думала, и женщина, вместо того, чтобы выгнать нас пинками, похоже, оказалась весьма заинтересована в том, чтобы нам помочь.

– Вам надо поговорить с Соле, – посоветовала она. – Она здесь работает дольше, чем кто-либо из нас.

Я поспешила ответить ей, что да, конечно, мы будем рады пообщаться с этой Соле.

– Возвращайтесь минут через тридцать, – предложила она. – Будет время завтрака, и мы сможем с вами поговорить.

Мы не стали далеко уходить, подождав на той же площади, пока не прошло полчаса, и ни минутой больше, прежде чем вернуться во Вдовий дом. Администратор открыла нам дверь, ведущую в пансионат, и попросила, чтобы мы подождали, пока она сходит за своей коллегой.

В помещении витал приятный аромат кофе и тостов. Мы встретились в просторном внутреннем дворике, укрытом от солнца своеобразным навесом, который обеспечивал ему тень и прохладу. Всего здесь было четыре колодца и множество расставленных тут и там горшков с растениями: геранью, алоэ и прочими. Вдалеке слышался звон тарелок и чашек. Я обратила внимание, что на плиточном полу, напоминавшем шахматную доску, виднелись остатки красно-белой клейкой ленты: следы былых мер, к которым не так давно, во время пандемии, прибегали, чтобы обозначить минимальное безопасное расстояние между жителями пансионата. Я задалась вопросом, было ли дело в недобросовестности уборщиков или наличие ленты служило напоминанием о том, что мир в любой момент может пойти на дно.

Все еще не доверяя приятному виду этого места, я наблюдала за всем вокруг с опаской. По моим представлениям, дома престарелых всегда были окружены ореолом безнадежности, омраченной время от времени всплывавшими случаями жестокого обращения, после которых тот или иной пансионат, в котором с пожилыми людьми обращались как со скотом, а то и того хуже, ликвидировали. Все мы помним те проклятые меры, из-за которых в самый тяжелый период санитарного кризиса старики из мадридских домов престарелых не смогли попасть в больницы, в результате чего тысячи людей погибли в жутких условиях. Этот вопрос так и остался нерешенным из-за равнодушия властей и ответственных лиц, понимающих, что со временем тяжесть дурных поступков, а соответственно, и наказание за них смягчаются.

В любом случае, провести старость в подобном месте показалось мне не такой уж плохой идеей.

Погрузившись в мысли, я увидела приближавшуюся к нам Соле. Скорее всего, это была именно она. На женщине была униформа пансионата, – пижама с логотипом и названием фонда на груди, а обута она была в лиловые кроссовки Skechers. Волосы ее были собраны в небрежный пучок, скорее удобный, чем элегантный. Она шла в нашем направлении твердым шагом, и взгляд ее был гораздо менее дружелюбным, чем у девушки, которая встретила нас на стойке регистрации.

– Чем я могу вам помочь?

Вопрос был ожидаемым, но задала она его таким тоном, что мне стало понятно, насколько сильно ей не хотелось быть нам полезной. Чтобы усилить это впечатление, она сложила руки на груди и взглянула на нас сверху вниз: сначала на меня, а потом и на Олега.

– Мы хотели поговорить об одном человеке, который провел здесь последние годы своей жизни, – начала я. – Его звали Хербст. Херман Хербст.

– Вы его родственники?

Она даже не потрудилась скрыть неприязнь, которую вызывало у нее наше присутствие здесь. Казалось, ее смущал тот факт, что вторгнувшись на ее территорию, двое молодых, здоровых людей стали свидетелями того, какая мрачная судьба ожидает их в конце пути. Мне даже захотелось попросить у нее прощения, но, заставив себя промолчать, я попыталась придумать пару легенд, которые помогли бы нам вызвали у этой женщины в доверие.

– Мы пишем о Хербсте, – солгала я. – Но последние годы его жизни – загадка. Мы поговорили с его родственником, и он дал нам этот адрес.

– Не знаю, что вы хотите здесь выяснить. – Медсестра огляделась по сторонам. – Все эти люди приезжают в пансионат, чтобы отдохнуть. Наша работа состоит в том, чтобы они хорошо себя чувствовали и наслаждались достойной старостью.

Словосочетание «достойная старость» показалось мне довольно странным. Кто захочет наслаждаться немощью? Неужели можно стареть с достоинством? По понятным причинам, я не стала задавать ей этих вопросов. Казалось, Соле настолько верила в то, что говорит, что, полагаю, послала бы меня куда подальше, если бы я посмела ей возразить.

– Мы говорили с сеньором Вальдерроблесом, – продолжила я, – зятем Хербста. Он сказал нам, что поместил его в этот пансионат, потому что не мог сам о нем позаботиться.

– Не путайте, – перебила она меня. – Мы не дом милосердия и не гостиница. Мы не ограничиваемся тем, что предоставляем своим подопечным постель и кресло. Здесь мы еще и заботимся о том, чтобы у них была комфортная и активная жизнь. Организуем мероприятия, мастер-классы и лекции, помогающие им развиваться. Это не просто временное пристанище в ожидании смерти, как многие считают. Это – очередной этап их жизни.

Ее слова и особенно то, как она их произнесла, красноречиво говорили о том, как сильно ей надоели расспросы о том, чем занимается пансионат.

– Каким был Хербст? – поинтересовалась я.

– Обычный человек. Вежливый, немного закрытый. Он так и не завел ни одного друга. Создавалось впечатление, что он никому не доверял.

Смутное движение в боковой части дворика привлекло наше внимание. Какой-то старик шел по коридору, расположенному за стеклянной перегородкой. У меня возникло ощущение, что его появление означало, что завтрак уже подходил к концу, так что наше время истекло.

– Поначалу недоверчивость – это нормально, – говорила она. – Чем старше мы становимся, тем сложнее нам открываться окружающим. Однако нашим подопечным достаточно провести здесь всего несколько недель, как они отбрасывают сдержанность и начинают доверять своим соседям. Тут рождаются дружеские отношения, союзы, а порой и романы. – Женщина невольно улыбнулась, будто у нее в голове начал вырисовываться образ одного из тех романов. Впрочем, он оказался лишь мимолетным миражом, потому что уже скоро ее лицо снова приобрело угрюмое выражение. – Хербст провел здесь несколько лет и так ни с кем и не сблизился. Он здоровался, был вежливым, но дальше этого никогда не заходило. И не подумайте, что мы не пытались с этим бороться. Одиночество – одна из самых мучительных проблем для людей определенного возраста. Поиск друзей – хороший способ с ним справиться, так что мы стараемся проводить мероприятия, которые способствуют дружескому общению и укреплению отношений между нашими постояльцами. Но Хербст отказывался в них участвовать. Он добровольно оставался в одиночестве до самой смерти.

– И как он умер? – поинтересовалась я.

Я понимала, что вопрос был бестактным, но у меня не оставалось другого выбора, кроме как его задать. Медсестра пристально на меня посмотрела, прежде чем дать ответ.

– Это был легкий уход, – ответила она. – Он умер во сне. Мы нашли его в постели с таким спокойным лицом, что, казалось, он все еще спит.

Было что-то жутко несправедливое в том, что человек, который на протяжении всей своей жизни причинил другим столько страданий, умер такой достойной смертью. Похититель книг, доверенное лицо Альфреда Розенберга в ШРР, один из тех, кто нес ответственность за разграбление сотен библиотек и частных коллекций в годы Второй мировой войны, скончался во сне после долгой и, насколько нам было известно, благополучной жизни.

И тут я вспомнила кое-что, о чем рассказывал Исаак Вальдерроблес: смерть жены повергла Хербста в глубокую депрессию. Спустя год его дочь умерла от той же болезни.

И ему пришлось все это пережить.

Возможно, судьба все-таки поставила Хербста на место. Наказание запоздало, но в конечном счете настигло его. Долгая жизнь – не синоним счастливой жизни.

– Ему было девяносто девять лет, – добавила медсестра. – Хотела бы и я дожить до такого возраста в такой прекрасной форме. Он соображал лучше, чем многие из подопечных.

Эта фраза меня насторожила. Олег бросил на меня недоверчивый взгляд, давая понять, что тоже все услышал.

– Зять Хербста рассказал нам, что… В общем, что он был не в себе. Нес бессмыслицу и…

– А ему-то откуда знать? За все те годы, что он здесь провел, он ни разу его не навестил.

Эта деталь все проясняла и подтверждала то, о чем я и так подозревала: Вальдерроблес избавился от старика, чтобы завладеть его имуществом, словно тот был для него не более чем обузой. Отправив Хербста в приют, он распродал его вещи в отчаянной попытке поправить свое пошатнувшееся финансовое положение.

В этот момент за стеклянной перегородкой появилась группа стариков. Соле уперла руки в бока.

– Простите, но у меня много работы.

У нас еще оставались вопросы, но эта женщина, похоже, не желала уделить нам больше ни минуты, так что мы направились к двери, ведущей к выходу. Соле шла за нами, почти наступая нам на пятки. Мне показалось, что она не просто сопровождала нас, а скорее хотела убедиться, что мы по пути не побеспокоим кого-нибудь из постояльцев пансионата.

– Вы сказали, у него здесь не появилось ни одного друга? – в отчаянии спросила я. – Ну, не знаю, кого-нибудь, кому он мог доверять или с кем время от времени разговаривал.

– Хербст никому не доверял, – повторила она. – Даже мне и моим коллегам. Общался он только со своим внуком.

Эта, казалось бы, непримечательная фраза резко перевернула все с ног на голову. Вздрогнув, Олег повернулся к медсестре.

– У него был внук? – спросил он.

Распахнув дверь, Соле придержала ее, но Олег отказался переступать порог и пристально посмотрел на медсестру, глядя на нее достаточно долго, чтобы она поняла, что он не собирается никуда уходить, пока не получит ответа. Поколебавшись, женщина издала шумный неодобрительный вздох.

– Он навещал его примерно раз в неделю. Приносил ему книги, и они часами разговаривали, часто – по-немецки. Я в этом уверена, потому что один мой коллега узнал несколько слов на этом языке.

Быть того не могло. Разве Вальдерроблес не говорил, что у Хербста не было детей? Он нас обманул, и некоторые из теорий, от которых я уже успела отказаться, стали снова стремительно складываться у меня в голове. Наличие предполагаемого внука все меняло. А то, что у них со стариком еще и были такие близкие отношения, звучало логично и многое объясняло. Неужели речь шла о Стратосе?

– На самом деле, хотя на сто процентов утверждать не могу, думаю, что Хербст даже изменил свое завещание, чтобы все досталось этому парню.

Все. И особняк на Немецком пляже, и колоссальная библиотека, и кто знает что еще. Олег, теперь представлявший собой живое воплощение нервозности, в нетерпении теребил руки.

– Приятный молодой человек. – Казалось, медсестра погрузилась в воспоминания. – Высокий, как вы. Он приходил каждую неделю, гулял вместе со своим дедушкой и приносил ему старые книги, которые старик с восторгом рассматривал. Иногда он брал его с собой позавтракать или пообедать, или просто прогуляться. У них были довольно близкие отношения.

Теперь у меня почти не оставалось сомнений по поводу личности внука Хербста: это был тот самый человек, напавший на меня прошлым вечером, вступивший в схватку с Ченчо и, возможно, лишь возможно, убивший Хуана Мануэля, Марселя Дюбуа, Энри и Себастьяна Финстервальдера.

– Приятно наблюдать, когда кто-то с таким уважением относится к своим старикам, – продолжала Соле. – Это редкость, знаете ли. Достигнув определенного возраста, дедушка и бабушка чаще всего становятся обузой для своих внуков.

Она говорила о Стратосе с благоговением, что начинало действовать мне на нервы. Если бы эта женщина знала, на что способен этот тип, то не относилась бы к нему с таким уважением.

– Вы не знаете, где мы могли бы его найти? – поинтересовалась я.

Медсестра взглянула на меня, наморщив лоб, как будто я спросила ее, какой размер нижнего белья она носит. Задумавшись, она, судя по всему, решила: чтобы ответить на этот вопрос, нет ничего плохого.

– Он был очень скрытным, и я едва ли перекинулась с ним парой фраз, – ответила она. – Единственное, что я знаю, это то, что мне однажды рассказал сам Хербст: что его внук жил у него в доме на Немецком пляже.

70

В отель я возвращалась как в тумане. Неудивительно, ведь медсестра только что дала нам явную зацепку к разгадке личности Стратоса.

– Значит, внук Хербста, – размышлял Олег. – Так почему же Вальдерроблес нам о нем не рассказал?

– Мне кажется, он хотел заполучить экземпляр «Испанского Парнаса» так, чтобы тот об этом не узнал, а потом продать его без лишних объяснений.

– Но это бессмысленно, Грета. Мы ведь были у него дома, и там не было никаких признаков существования сына.

Это ничего не значило. Стратос вполне мог прятаться на верхних этажах особняка, пока мы вели беседу с его отцом, и подслушивать все, о чем мы говорили, хотя мне было трудно в это поверить. Если бы мы оказались в его власти, то я очень сомневаюсь, что он позволил бы нам так легко сбежать.

– Олег, ты слышал, что сказала та женщина? Что Стратос приносил Хербсту старые книги. Готова поспорить на что угодно, что он пытался вернуть коллекцию, от которой тот избавился, когда уехал из Польши. Как минимум самые ценные экземпляры. Каждый раз, как какая-нибудь из этих книг появлялась на рынке, он покупал ее за любые деньги и привозил в пансионат, чтобы показать Хербсту.

Это могло бы объяснить, хотя и весьма запутанно и не слишком правдоподобно, зачем Стратос ездил повсюду, убивая тех, у кого были нужные ему книги. Он убил Марселя Дюбуа, чтобы вернуть Библию Сончино; Себастьяна – чтобы заполучить того «Фауста»; Энри Каминского, чтобы завладеть некоторыми из книг, которые Хербст ему продал, и они все еще находились у него; и, наконец, подверг суровому наказанию Хуана Мануэля, как только осознал, что по его вине находится на грани разоблачения. После смерти Хербста Стратос продолжил убивать и красть книги, одержимый желанием восстановить эту великолепную утраченную библиотеку.

Скольких еще коллекционеров он мог прикончить во время своих поездок?

Сложно было сказать, но я очень сомневалась, что его преступления ограничивались теми, о которых мы знали. Учитывая количество книг, которые оставил Хербст, Стратосу потребовалось бы немало времени, чтобы собрать их все.

Принимая во внимание, что, совершая убийства, он переезжал из страны в страну, маловероятно, что следователи, занимавшиеся каждым из этих преступлений, установили бы между ними связь. Скорее всего, он приезжал в эти страны, совершал свои злодеяния и покидал их еще до того, как начинал вызывать подозрения. А еще он поджигал библиотеки и магазины, которые посещал. Полиции требовалось какое-то время, чтобы установить, что речь шла не о несчастном случае и что на самом деле пожары были спровоцированы. За это время он уже успевал скрыться.

И тут меня осенило: до этого момента у нас не было ничего, кроме предположений, а полиция не могла связать преступления Стратоса воедино, но теперь все изменилось.

– Те папки, что мы нашли в Добромеже. – Я взглянула на Олега, но тот продолжал смотреть перед собой, будто все это не имело к нему никакого отношения. Меня это не смутило, так что я продолжила рассуждать вслух. – Среди книг, который Хербст когда-то продал Энри, должны быть и те, что Стратосу удалось забрать у коллекционеров, которых он убил. И вот тут мы обнаруживаем связь, Олег: мы можем обратиться в полицию и рассказать им об этой закономерности.

Разумеется, проще было сказать, чем сделать. Помимо того, чтобы передать полицейским эту информацию, нам еще придется убедить их в том, что речь идет не о сюжете модного сериала, а о чем-то реальном, охватившем пол-Европы, и если этому не положить конец, то Стратос не остановится на достигнутом.

– Вальдерроблес нас обманул.

Олег произнес эти слова шепотом, словно не был способен думать ни о чем другом. Меня напрягало, что он не обращал на меня абсолютно никакого внимания, но еще больше раздражало то, что он возвращался к этой теме.

– О чем-то промолчать – это не то же самое, что соврать, – возразила я.

– Если книги Хербста так много значат для Стратоса, то я очень сомневаюсь, что он позволил бы своему отцу распродать их по дешевке. Скорее всего, он спрятал их где-то еще. Как минимум большую часть.

Это означало, что где-то находилось и настоящее убежище Стратоса, в котором он еще и хранил великолепную коллекцию, что Хербст собирал всю свою жизнь: результат масштабных разграблений, которые штаб рейхсляйтера Розенберга совершал по всей Европе.

Были ли там экземпляры из Библиотеки Еврейской общины Рима?

– Только Вальдерроблес может нам сказать, где находится его сын, – заявил Олег. – Нам надо вернуться на Немецкий пляж.

– И как ты заставишь заставить его все рассказать? Пытать его будешь, или что?

Хотя это была просто фигура речи, к моему удивлению, Олег не стал возражать. Казалось, он не исключал никаких методов, как бы гротескно они ни звучали. Это было уже слишком. Я не могла смириться с тем, что ему в голову приходила подобная чушь, которая могла заставить его совершить необдуманный поступок. Я уже была готова сказать ему, что об этом не может быть и речи, что мы уже зашли достаточно далеко и пора передать этот вопрос в руки полиции, но тут услышала, как кто-то произнес мое имя:

– Грета.

Меня не звали. Казалось, кто-то просто решил произнести мое имя вслух, чтобы проверить, как оно звучит, и его голос случайно донесся до моих ушей. Мы уже дошли до площади, на которой располагался наш отель, и в это время дня столики на террасах ближайших баров были переполнены.

Я огляделась по сторонам. Заметив, что я на что-то отвлеклась, Олег посмотрел на меня с крыльца гостиницы. Я обвела взглядом скамейки, вход в церковь Святого Франциска и, наконец, столики, окружавшие площадь.

И там, за одним из столиков, я увидела хорошо знакомое лицо.

Я задалась вопросом, какого черта он забыл в Кадисе. Олег тоже узнал этого человека и взглянул на него с отвращением.

– Ты иди, – подбодрил он меня. – А мне нужно отдохнуть.

Не дождавшись ответа, он развернулся и пошел в отель. Его уход меня озадачил, но, не пытаясь его анализировать, я направилась к столику.

Выражение лица Сарасолы контрастировало с весельем и смехом за соседними столиками. Его взгляд, направленный на бокал с прозрачной жидкостью, в которой плавали пара ломтиков лимона и несколько кубиков льда размером с грецкий орех, выражал глубокую задумчивость.

Не раздумывая, я отодвинула стул и села напротив него.

Прошло еще несколько секунд, прежде чем он поднял глаза и равнодушно взглянул на меня. Затем он огляделся, будто хотел убедиться, что люди за соседним столиком не смогут услышать наш разговор, и сделал жадный глоток, словно черпал в своем напитке мужество, которое помогло бы ему наконец разобраться с причиной, по которой он приехал сюда, чтобы со мной увидеться. И только тогда он наконец заговорил:

– Ченчо умер.

71

Радостные крики детей, игравших на площади, не соответствовали мрачному выражению лица сидевшего напротив человека. Казалось, Сарасола был окутан аурой пессимизма, и это впечатление лишь усилилось, когда он снял солнечные очки и я увидела глубокие темные круги у него под глазами, которые придавали его облику еще большее уныние и свидетельствовали о том, как долго он не спал.

– Зарезали. – Библиофил произнес это слово бесстрастно, отвечая на вопрос, которого ему никто не задавал, но который, должно быть, был для него очень важен. – Как свинью, – продолжил он. – Ударили ножом и бросили там лежать.

Его голос дрогнул. Меня удивило, что смерть помощника оказала на него такое сильное впечатление. Видимо, отношения между ними, были гораздо более тесными, чем те, что обычно бывают между начальником и подчиненным, как мне казалось до этого.

– Мне жаль, – произнесла я.

Я и правда почувствовала себя виноватой, что стало для меня полной неожиданностью. Я никогда не испытывала симпатии к Ченчо: даже когда наблюдала, за их поединком со Стратосом. Все сегодняшнее утро я, гадала, что с ним стало, и хотя перспективы были вовсе не радужными, никогда всерьез не предполагала, что он мог погибнуть.

Все кончено, сказала я себе. Это все кардинально меняло. В отличие от смертей Себастьяна, Энри, Марселя Дюбуа и Хуана Мануэля гибель Ченчо была не запланированной, а стала результатом его схватки со Стратосом. Судя по всему, я стала свидетельницей последних минут его жизни. Пришло время пойти в полицию, рассказать им все, что я выяснила, и надеяться, что служители закона разберутся с этим негодяем, прежде чем он еще кому-нибудь навредит.

Словно прочитав мои мысли, Сарасола вдруг поднял глаза и взглянул на меня с мрачным выражением лица человека, полного нестерпимой ярости, которую он не может и не хочет сдерживать.

– Где он? – в бешенстве спросил мужчина. Его поведение напомнило мне, как вел себя Олег. Казалось, оба они страдали от одного и того же порока, безудержной злобы, которую они даже не пытались подавлять. – Ты его нашла? Скажи мне, кто это. Скажи мне, где его найти.

По понятным причинам, я не могла ответить ни на один из этих вопросов. У меня были только догадки, так что я и сама не знала, смогу ли отыскать Стратоса, учитывая, какой скудной информацией о нем я обладала. Это дело выходило за рамки моей компетенции, и самым правильным было бы позволить властям во всем разобраться.

– Я проверяю некоторые зацепки, – ответила я.

Злобно хихикнув, Сарасола схватил бокал и сделал такой поспешный глоток, что несколько капель упало на воротник его рубашки, но он этого даже не заметил. Его опустошенный вид напомнил мне кое-что: ту фотографию с похорон Марселя Дюбуа, на которой Сарасола стоял в первом ряду, сложив руки на груди, прощаясь с этим типом. Такое же подавленное выражение лица и груз печали на плечах.

И тут я все поняла.

Стратос убивал его друзей. Это было так очевидно, что я почувствовала себя идиоткой, что не заметила этого раньше. Сначала – Марсель Дюбуа, а теперь и Ченчо, и кто знает, сколько их еще было. Все его жертвы были библиофилами, коллекционерами и книготорговцами, которые оказались у него на пути. Сарасолу абсолютно не интересовало местонахождение Библиотеки Еврейской общины Рима, как я сначала подумала. Это было лишь предлогом, чтобы разыскать типа, жестоко убивавшего его друзей.

Как я могла этого не понять? Нужно было попросить Марлу расследовать все подозрительные смерти библиофилов за последние несколько лет. Так я смогла бы сузить круг подозреваемых, и кто знает, возможно, мне удалось бы остановить Стратоса, прежде чем он продолжит убивать.

– Что ты выяснила, Грета?

Он не мог скрыть нетерпения, желая, чтобы я рассказала ему все. Я не знала, как его успокоить, но в то же время не могла выдать ему все, что знала. Неужели он был готов в одиночку отправиться на поиски Стратоса? Я очень сомневалась, что этот коренастый мужчина, главной физической нагрузкой которого было поднимать бокал за бокалом, будет способен противостоять натиску такого отморозка, как Стратос.

– Когда я еще что-нибудь выясню, то обязательно вам сообщу.

Мне больше нечего было сказать. Отправить Сарасолу к Стратосу было равносильно тому, чтобы накинуть ему на шею петлю. Как бы неприятен он мне ни был, я до такого не опущусь.

Глаза библиофила вспыхнули от пьяной ярости, которая настолько искажала его черты, что он стал казаться мне другим человеком. Интересно, сколько алкоголя он уже выпил, чтобы заглушить боль от смерти друзей.

– Не неси херню, Грета. Если Стратос и тебя убьет до того, как у тебя появится шанс рассказать мне обо всем, что тебе удалось выяснить, то я окажусь в полной жопе.

Он даже не потрудился сделать вид, что моя безопасность имела для него хоть какое-то значение. У меня возникло искушение послать его куда подальше, но тут подошел официант, чтобы налить ему новый бокал, так что я сдержалась.

Я сказала себе, что так будет лучше. Сарасолу лучше держать подальше от Стратоса, пока все не закончится, ради его же блага. Я продолжала повторять этот довод, пока сама в него почти не поверила. Когда официант ушел, книготорговец вопросительно взглянул на меня, резко вскинув подбородок и, казалось, требуя от меня незамедлительного ответа.

Он внезапно показался мне жалким, надменным глупцом, чья жажда справедливости привела бы его к краху, а может, и к чему-то похуже. В том, как он сейчас сидел и смотрел на меня, я уловила ту же нездоровую, разъедающую изнутри ненависть, которую видела в Жозефине, матери Фритц-Брионеса. Обида занимала в его сердце слишком много места, чтобы вместить что-либо еще.

Без Ченчо, который всегда быстро исполнял его желания, у Сарасолы не было возможности меня удержать, и он это знал.

– Увидимся, – сказала я.

Я встала. Сарасола открыл рот, чтобы что-то сказать, но не произнес ни звука. Я направилась ко входу в отель «Франция и Париж», не переставая озираться по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет нежелательных личностей и что библиофил не пошел вслед за мной.

«Я тебе жизнь спасаю, придурок!» – чуть было не закричала я. Но вместо этого вошла в отель, понадеявшись, что больше никогда в жизни его не увижу.

72

Есть какой-то терапевтический эффект в том, чтобы зайти в чистый, убранный номер: эта привилегия, которую дарят нам отели, позволяет взять передышку от жизни, в большинстве случаев – хаотичной и полной предательства, и набраться сил, чтобы справиться с любыми трудностями, которые нам уготованы.

Я не стала слишком задерживаться, потому что нам нельзя было терять ни минуты. Все уже давно вышло из-под контроля, и пришло время серьезно разобраться в этой. Мы должны были пойти в полицию, чтобы именно служители закона поехали на Немецкий пляж, допросили зятя Хербста и разыскали Стратоса.

Направляясь в номер Олега, я мысленно готовилась к нашему с ним разговору. Мои аргументы должны были быть безупречны. Любой, у кого есть хоть немного мозгов и здравомыслия, понял бы, что в нашей ситуации единственным разумным вариантом было бы обратиться к властям, чтобы они занялись этим делом. Наша безопасность была сейчас важнее всего остального. Вчера вечером Ченчо принял на себя удар ножом, предназначавшийся мне. Сколько мы еще сможем испытывать судьбу, прежде чем и с нами случится что-нибудь ужасное?

Я постучала в дверь. Три удара костяшками пальцев прозвучали, словно три удара колокола, возвещавших о неизбежно приближавшемся моменте истины.

Мне пришлось постучать еще раз. Может, я застала его в туалете? Я приложила ухо к двери, пытаясь расслышать хоть что-то по ту сторону, но не услышала ни звука. Тогда я постучала в третий раз, уже более настойчиво.

– Олег, это я. Ты мне откроешь или как?

Он не хотел открывать мне дверь? Или не мог? Я составила мысленный список возможных причин, по которым Олег не мог открыть мне, и, как обычно, остановилась на наименее обнадеживающих вариантах. По моей спине снизу вверх со скоростью молнии пробежал холодок, заставивший меня вздрогнуть.

Я с такой силой заколотила в дверь, что этот звук, должно быть, был слышен по всему зданию. Не дождавшись ответа, я сбежала по лестнице в холл и подошла к ресепшну.

– Мой друг у себя в номере, но не отзывается. Мне нужно, чтобы вы вскрыли дверь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. – Администратор уже начал придумывать, как бы мне отказать, но я не позволила ему этого сделать. – Это срочно, черт возьми! Откройте дверь, или я ее ногой выбью!

Я сомневалась, что мне удастся выломать эту дурацкую дверь, но верила, что подобная решимость компенсирует мои физические способности, необходимые, чтобы осуществить угрозу, но находившиеся на нуле. Администратор колебался, явно озадаченный ситуацией. Наверное, он решил, что пойти мне навстречу было не такой уж плохой идеей. В любом случае, это было лучше, чем звонить в службу охраны, чтобы предупредить их, что какая-то сумасшедшая пытается выбить дверь. Поэтому, взяв карточку, он обогнул стойку ресепшн. Единственным его возражением стал едва слышный вздох: он явно оставил большую часть недовольства при себе.

Когда мы подошли к двери Олега, администратор не спеша откашлялся и постучал по ней.

– Какого черта вы делаете? – взорвалась я. – Вы вообще собираетесь ее открывать, черт возьми?

«Таков протокол» – казалось, был готов сказать он, но вместо этого лишь нервно кивнул и вставил карточку в специальный слот.

Послышался щелчок, отпиравший замок. Не медля, я рывком распахнула дверь и ворвалась в номер. Мое воображение уже нарисовало картину, напоминавшую кадр из фильма категории B. Я представила себе, как Олег лежит в луже крови, а лицо его искажено гримасой бездонного ужаса, в то время как занавески на окне, через которое, судя по всему, вошел его убийца, колышутся от ветра, давая понять, что мы пришли слишком поздно, чтобы предотвратить трагедию.

Но то, что я там обнаружила, было еще хуже.

Меня поразила жестокость того, насколько все было нормально. Комната была в идеальном состоянии, словно в ней вообще никто не жил. Кровать была заправлена, полотенца висели на своих местах, и не было ни малейшего признака того, что сюда кто-то заходил в последние несколько часов.

Я что, сошла с ума? На какую-то долю секунды я задумалась, не было ли все это плодом моего воображения, а Олег был вымышленным персонажем, рожденным моим подсознанием и помогавшим мне восполнить катастрофическую нехватку эмоций. Что, если последние недели, которые я провела в его компании, были иллюзией?

Я сразу же пришла к выводу, что все это полная чушь. Олег был настоящим, таким же реальным, как и я сама или все люди, с которыми я пересекалась в последние дни, а в номере было так чисто, потому что в нем убрали в наше отсутствие, как и в моем.

Ну а если здесь не было никаких следов Олега или его вещей, то это потому, что он просто уехал.

Кашель у меня спиной напомнил мне о присутствии администратора. Казалось, он уже был готов обвинить меня в том, что я зря заставила его сюда подняться. Еще до того, как он успел это сделать, я поняла, куда уехал Олег.

Выйдя из номера, я бросилась вниз по лестнице, бормоча проклятия и молясь, чтобы не опоздать.

73

Мне понадобилось чуть больше полутора часов, чтобы разглядеть вдали очертания жилого комплекса «Атлантерра», располагавшегося возле Немецкого пляжа. Нет, рекорда я не установила, но все равно добралась туда довольно быстро, учитывая, что мне пришлось искать машину в аренду и пользоваться GPS, чтобы ориентироваться.

Полтора часа – это долгий срок, особенно когда у тебя не остается других дел, кроме как смотреть на расстилающуюся перед тобой дорогу и размышлять о самоубийственной встрече, которая тебе совсем скоро предстоит. Что-то внутри не прекращало упрекать меня в том, что я отправилась туда вместо того, чтобы предупредить полицию о грядущих событиях. На самом деле, я не стала звонить Марле, потому что понимала, что именно это она и посоветовала бы мне сделать. И даже сегодня я считаю, что это было бы самым разумным поступком, хотя, возможно, и не принесло бы никакой пользы. У меня не было никаких доказательств, которыми можно было бы подкрепить мотивы, заставившие меня сесть в машину и направляться сейчас в сторону Немецкого пляжа. Ничего, кроме горстки догадок и предчувствий, не имевших под собой никакой реальной основы.

Отбросив опасения, я вдавила ногу в педаль газа, значительно превысив максимально разрешенную скорость и в то же время от всей души надеясь, что этого окажется достаточно. Я сбавила скорость, лишь добравшись до Саары. Меньше всего на свете мне хотелось сбить какого-нибудь ни о чем не подозревающего местного жителя, вышедшего на прогулку.

Светило солнце, а приятный теплый воздух больше подходил для похода на пляж, чем для поисков убийц и похитителей книг, но я старалась об этом не думать.

Добравшись до Немецкого пляжа, а увидела, что рядом припаркована прокатная машина той же компании, что и та, на которой приехала я. Неужели это был Олег? Я не могла знать наверняка, но допускала такую возможность.

Сдержавшись, чтобы не выругаться, я припарковала рядом свою машину. Приправив свои маневры парой крепких словечек, я побежала вверх по склону. Уже запыхавшись, я вновь оказалась перед кованой решеткой, окружавшей особняк.

Надпись «Хербст» дерзко смотрела на меня с металлической таблички, словно приобретая новый, неожиданный смысл с тех пор, как я в последний раз ее видела. Я задумалась, стоит ли нажать на звонок, но, к моему удивлению, ворота поддались, как только я к ним прикоснулась. Кто-то оставил калитку открытой. Может быть, нарочно?

Я пересекла сад, и мои худшие опасения оправдались, когда, толкнув дверь, я открыла ее с такой же легкостью, как и ворота. Мое сердце выпрыгивало из груди. Заставив себя успокоиться, я сделала шаг вперед и погрузилась в полумрак, наполнявший здание.

– Олег?

Меня испугал звук собственного голоса, усиленный отсутствием мебели и царившим в особняке ощущением одиночества. Никто не отозвался.

Я прошла по комнатам, в которых уже была вчера в компании Вальдерроблеса. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти зятя Хербста. Сначала я увидела его ступни, торчавшие из-за двери, ведущей в гостиную. Казалось, он решил устроить себе сиесту прямо на полу.

Насторожившись, я медленно двинулась вперед. Мне стали видны его ноги, туловище и, наконец, голова с зияющей на ней раной. Кровь засохла и образовала плотную корку, которая, казалось, с трудом удерживала внутри мозги. Под ним даже не было лужи крови. Мне не пришлось проверять его пульс, чтобы понять, что он все еще дышит. Рядом с ним валялась пустая бутылка из-под «Баллантайнса». Я пришла к выводу, что она и стала оружием, которым кто-то ударил его. У меня не было времени, чтобы это проверить, и я огляделась вокруг в поисках других зацепок, которые помогли бы мне понять, что здесь произошло. Неужели Олег вырубил Вальдерроблеса, чтобы получить свободу действий? Между ними произошла драка?

Я посмотрела на лестницу, голые стены и идущие по обе стороны от нее двери. Задумавшись, в каком направлении двигаться, я внезапно осознала, что ответ на этот вопрос был прямо у меня перед носом.

Я пошла в библиотеку.

Войдя внутрь, я заметила, что в воздухе кое-что изменилось. Казалось, здесь решил поселиться сквозняк, готовый помешать каждому, кто осмелился вторгнуться в его владения. Пустые стеллажи величественно возвышались, создавая любопытную оптическую иллюзию: они будто нависали надо мной, желая похоронить под собой. Я не заметила ничего, что могло бы меня заинтересовать, хотя и не слишком понимала, что именно должна здесь искать. Отпечатки пальцев? А может, кровавые следы?

Ничего из этого там не было.

Я медленно обошла помещение, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь. Царившая здесь пустота застала меня врасплох: она была настолько осязаемой и недвусмысленной, что не оставляла пространства для интерпретаций. Все было настолько обыденным, что я снова испытала те же ощущения, что какое-то время назад – в гостиничном номере Олега. Я сдержалась, чтобы не развернуться и не пойти туда, откуда пришла. Если бы не лежавший без сознания Вальдерроблес, то я бы подумала, что здесь не происходит абсолютно ничего необычного, впрочем, даже его присутствие теперь стало казаться мне менее подозрительным, чем вначале. А что, если этот пьяница просто потерял сознание из-за выпитого алкоголя? Возможно, он ударился головой при падении, и этим можно объяснить рану. Лежащая рядом бутылка из-под виски намекает на то, что во время этого происшествия он был пьян. Может быть, он пил все утро.

Уже собираясь уйти, я вдруг бросила взгляд на камин. Я бы и не обратила на него внимания, если бы не заметила, что в стоявшем рядом наборе инструментов, так отполированных, словно их никогда не использовали ни для чего, кроме как для украшения помещения, было пустое место.

Я подошла, чтобы рассмотреть его повнимательнее. Не хватало одной кочерги, и я напрягла память, пытаясь вспомнить, стояла ли она там вчера, но мне этого не удалось. Тогда я лишь краем глаза взглянула на этот набор, не придав ему большого значения. Возможно, эту кочергу уже давно потеряли.

А может, и нет.

Я вновь взглянула на камин. Он был огромным. Таким большим, что в него мог бы легко поместиться взрослый мужчина. Не раздумывая, я забралась внутрь и включила фонарик на телефоне, чтобы осмотреть каменную поверхность на предмет каких-нибудь неровностей. Я посветила и наверх, но дымоход был настолько узким, что я не смогла бы по нему взобраться, даже если для этих целей в нем была бы установлена лестница.

Встав на колени, я наклонилась к полу, совсем рядом со стеной. Там, внизу, поток воздуха слегка усиливался, хотя, возможно, это было лишь плодом воображения, рожденным моим измученным мозгом.

Я начала простукивать стену костяшками пальцев в поисках звука, который говорил бы о наличии за ней другого помещения. Затем я встала и сделала пару шагов назад, чтобы получше ее рассмотреть, на случай, если упустила какую-то деталь.

И тут я кое-что увидела.

Один из кирпичей имел не такую текстуру, как остальные. Невооруженным глазом он был практически незаметен: было невозможно с первого взгляда различить что-то на этой иссохшей от времени поверхности, однако фонарик телефона безошибочно все высвечивал. Это напомнило мне бронзовые статуи, которые встречаются в некоторых городах и блестят в тех местах, где их чаще всего трут.

Казалось, кто-то регулярно прикасался к этому бетонному кирпичу.

Мне пришлось встать на цыпочки, чтобы до него дотянуться. Как только я к нему прикоснулась, то разница между его текстурой и поверхностью его собратьев стала более чем очевидной. Я попыталась нажать на него и сдвинуть, сначала вперед, а потом в стороны.

Наконец, когда я потянула кирпич вниз, он поддался.

Он сдвинулся так, словно речь шла об обычной дверной ручке: легко и без малейшего скрипа, который говорил бы о том, что им давно не пользовались. Напротив, механизм был хорошо смазан и подготовлен, чтобы выполнять свою функцию.

Мне не пришлось больше ничего делать. Как только фальшивый камень опустился, я услышала приятный щелчок, и стена, державшаяся на нескольких искусно замаскированных петлях, поддалась.

Проход вел в другое помещение, настолько хорошо освещенное, что я смогла выключить фонарик на телефоне. Я оказалась в начале галереи. Чуть дальше уходила вниз крутая винтовая лестница.

Она наверняка вела в логово Стратоса.

74

Мое сердце билось так часто, будто я выпила шесть чашек кофе за десять минут. Голые лампочки сменяли друг друга каждые несколько метров, и я задумалась, не было ли у меня шанса, пусть даже самого призрачного, повернуть назад и выбрать путь, который не вел бы прямо в недра этого здания.

Подсознание взяло верх, и я начала спускаться.

Ступеньки были узкими, а лестница извивалась, судя по всему, повторяя изгибы фундамента особняка. Я вспомнила информацию об этом месте, которую нашла в интернете, и решила, что, как бы удивительно это ни звучало, Немецкий пляж и правда был пронизан соединенными друг с другом пещерами и туннелями, словно сыр «грюйер» – отверстиями.

Я находилась в одном из этих туннелей, который, должно быть, вел туда, где на протяжении долгих лет прятались Стратос и даже Хербст. Возможно, они скрывали существование этого прохода даже от собственной семьи. Лестница закончилась, уступая место другой галерее: более широкой, чем предыдущая, с высокими потолками и массивными балками, которые свидетельствовали о том, какой большой труд вложили в это место архитекторы.

А вдоль стен, куда ни глянуть, до самого потолка тянулись стеллажи, полные книг.

Казалось, корешки всех этих томов, разных цветов и сделанные из разных материалов, молча за мной наблюдали. Я прочитала несколько случайных названий: «Декамерон», «Пособие по патологической анатомии», «Moderne Bauformen», «Полное собрание сочинений святой Терезы Авильской», «La Provence à Cheval»… В основном это были первые издания, в прекрасных переплетах и отличном состоянии, и количество их было настолько огромным, что мне пришлось несколько раз поморгать, чтобы убедиться: то, что я сейчас видела, было реальным.

Количество книг исчислялось тысячами. Были среди них и изысканно оформленные рукописи, и старинные манускрипты. Я бы с удовольствием посвятила остаток своей жизни изучению и оценке этой своего рода пещеры с сокровищами. Честно говоря, экземпляр второй части «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского», стоявший на соседней полке, едва не заставил меня забыть о причине, почему я здесь оказалась.

Казалось, воздух в пещере был сухим, что было в каком-то смысле геологическим чудом, позволявшим обеспечить наилучшие условия для хранения этой колоссальной библиотеки. Ни один библиофил, обладавший хоть толикой здравого смысла, не стал бы хранить все эти драгоценные книги так близко к морю, где на них могут повлиять селитра и влага, но было очевидно, что Стратос выбрал идеальное место для хранения своей ценной коллекции.

Однако одна деталь казалась мне оскорбительной. Даже, можно сказать, вульгарной. Я знала, каким образом книги оказались на всех этих стеллажах: их силой вырвали из рук владельцев и присвоили себе самым подлым образом. Словно в подтверждение этой мысли я заметила, что здесь было множество экземпляров, названия которых были написаны на иврите. Скорее всего, на первой странице большинства из них еще сохранилась написанная карандашом буква «J». Никто не имел права прятать все эти сокровища и присваивать их. Первым был Альфред Розенберг. За ним последовал Хербст, а теперь – и Стратос.

Взяв себя в руки, я продолжила шагать вперед. Масштабы этого места поражали. Сначала я приняла как должное, что этот своего рода лабиринт проходил под домом Хербста, но вскоре стало очевидно, что он простирался гораздо дальше. Возможно, он охватывал территорию всего жилого комплекса, в котором мы находились, занимая все возможное пространство под землей и становясь таким образом самой роскошной библиотекой, которую я видела в жизни.

А видела я не так уж и много.

Несколько минут спустя я добралась до поворота, и мне показалось, что я услышала какой-то звук, доносившийся из-за него.

Приглушенный стон.

Подойдя к углу, я спряталась рядом с «Полным собранием сочинений Хертрудис де Авельянеды», попытавшись перевести дыхание, сбившееся от напряжения и волнения, и навострила уши. Я снова услышала стон, напоминавший звук, который люди издают, когда пытаются поднять что-нибудь очень тяжелое. Вероятность того, что Олегу может грозить опасность, заставила меня отбросить любые сомнения, и, сделав вдох, я осмелилась туда посмотреть.

Галерея вела в просторный зал с высокими потолками. Вдоль стен этой своего рода комнаты было еще больше стеллажей и книг. Это что, бункер?

В центре зала Стратос боролся с Олегом.

Они находились на полу. Стратос оседлал библиотекаря, а кованая железная кочерга находилась в опасной близости от горла Олега. Лица обоих были искажены от напряжения. Мужчины понимали, что тот из них, кто сдастся первым, уже не выберется отсюда живым. Впрочем, было очевидно, что именно библиотекарь оказался в явно невыгодном положении.

На внуке Хербста уже не было шарфа, так что я видела его лицо, показавшееся мне знакомым. Мне не потребовалось много времени, чтобы вспомнить, где же я видела его раньше: это был тот самый парень в черном, с которым я впервые пересеклась, когда ездила в Центральную и Земельную библиотеку Берлина. Тот, что бросил на меня свирепый взгляд, раньше других заставив понять, что мне здесь не рады.

Я попыталась обдумать увиденное, и у меня в голове пронеслась целая череда мыслей. Мы со Стратосом одновременно оказались в Берлине. Когда я увидела его, то он, должно быть, следил за библиотекой, просчитывая риски, и, возможно, писал Себастьяну те письма, в которых выдавал себя за другого человека, чтобы вызвать его доверие.

Я не понимала, как могла быть тогда настолько слепа.

Тут он поднял глаза и увидел меня.

Я узнала его жестокий взгляд: такой же, как и в тот раз. Однако на этот раз он сделал еще кое-что.

Улыбнулся.

Мне больше не пришлось гадать, что было у него на уме: он держал нас в ловушке. Мы оказались в самом центре его паутины, в пределах досягаемости его когтей. Теперь у него наконец-то появился шанс нас прикончить.

Это была подлая улыбка. Я хотела что-нибудь сказать, но осознала, что слова застряли у меня в горле. Передо мной находился тип, убивший Ченчо, Энри, Марселя Дюбуа, Себастьяна…

Если я не потороплюсь, то Олег пополнит список его жертв.

А я последую за ним.

Словно прочитав мои мысли, библиотекарь вдруг задергался под Стратосом. Это движение напоминало последний вздох, последнюю отчаянную попытку высвободиться. Судя по всему, Стратос решил, что время истекает, так что, приподнявшись, он обрушил весь свой вес на кочергу, и та резким движением вонзилась в горло Олега.

75

Стратос понимал, что конец близок. Ему было тяжело дышать, а рана на плече, хотя и не была слишком глубокой, замедляла его реакцию и не позволяла ему свободно двигаться. Если бы не это, он бы уже давно покончил с ублюдком, который сейчас корчился под ним.

Этот парень когда-то проник в его владения. Стратос удивился, увидев, как тот появился там, вооруженный одной из кочерег, которые хранились наверху. У него даже не было возможности спросить, кто это такой и как он сюда попал, потому что юноша сразу же напал на него с озверевшим лицом и не проронив ни слова, а лишь размахивая у него над головой этим импровизированным оружием.

Как он мог быть таким наивным? Неужели этот парень и правда думал, что сможет так просто его победить, вооружившись какой-то дурацкой кочергой?

Стратос с легкостью увернулся от кочерги, выхватил кинжал и нанес ему точный удар. Он ранил этого типа как минимум пару раз, но тот оказался быстрее и сильнее, чем он думал, так что начал яростно сопротивляться. Стратосу пришлось сделать шаг назад, чтобы очередной удар не сбил его с ног. Кочерга обрушилась ему на плечо, туда же, куда прошлым вечером ударил его шпагой другой придурок. Это заставило его опустить клинок и поднести руку к месту, где была рана.

Ему нужно было собраться с силами, прежде чем этот мальчишка снова его атакует. Если он застанет его врасплох, то все кончено.

Парень снова поднял кочергу, но, прежде чем нанести очередной удар, замешкался. Его одежда пропиталась кровью, видимо, удары ножа затронули какие-то жизненно важные точки.

Стратос понимал, что должен воспользоваться этим шансом. Именно поэтому он бросился на своего противника. Они начали кататься по полу, и в конце концов Стратос оказался сверху. Кочерга была в опасной близости от шеи этого идиота, осмелившегося проникнуть в его дом.

Он хотел что-нибудь сказать. Что угодно. Произнести несколько слов, прежде чем прикончить этого недоумка, чтобы тот, по крайней мере, знал, кто его сейчас убьет. Его внимание внезапно привлекло какое-то движение в другом конце зала. Подняв взгляд, он увидел девчонку. «Грета», – подумал он. Та самая девушка, которая загнала его в угол и выставила на посмешище.

Стратос выдавил из себя улыбку. Он не мог поверить, что ему наконец-то будет так легко с ней покончить, особенно учитывая вчерашнюю катастрофу. Мужчина весь день думал о том, как лучше выследить эту девушку, но она сама пришла к нему, предоставив ему идеальный шанс от себя избавиться.

На этот раз он не собирался ее отпускать. Как только он покончит с этим парнем, то возьмется и за нее.

Юноша дернулся. Казалось, он уловил намерения Стратоса, и тот сказал себе, что уже и так чересчур долго откладывал момент, чтобы поставить в этом деле точку. Навалившись всем весом на кочергу, он сумел на несколько сантиметров приблизить ее к шее этого несчастного. Парень попытался оказать сопротивление, но был гораздо слабее, чем казался, учитывая его полное ярости лицо, а пропитанная кровью одежда свидетельствовала о том, как плохо обстояли его дела.

Долго он не протянул бы.

Стратос заметил, как жизнь покидает тело этого парня, в то время как кочерга входит все глубже и глубже в его горло, лишая возможности дышать.

Он все еще улыбался, когда его вдруг настиг удар ножом. Он даже ничего не заметил, пока не почувствовал, как силы иссякают, и не задался вопросом, что, черт возьми, происходит.

Опустив взгляд, он увидел, что у него из бока торчит рукоятка кинжала.

Свастика блестела дерзко, неуместно. Так нельзя. Стратос взглянул на девушку, стоявшую рядом. Она в ужасе отшатнулась, осознав, что только что натворила.

Подобрав нож с пола, она с силой ударила Стратоса. Он был настолько сосредоточен на том парне, что даже не заметил, как она к нему подошла.

Стратос попытался встать, но обнаружил, что мышцы отказываются его слушаться. «Так не пойдет», – сказал он себе. Все не могло вот так закончиться. Ему еще столько нужно было сделать, чтобы завершить свою работу. Он не мог просто так взять и умереть.

Увы, этот выбор зависел не от него.

76

Я наблюдала, как Стратос оседает на землю, будто марионетка, которой кто-то обрезал ниточки. Он даже не протянул рук, чтобы защититься, прежде чем ударился лицом о землю, что говорило о том, что в нем уже не оставалось ни капли жизни.

Рукоятка, гротескная и несуразная, торчала у него из бока.

Я действовала, не задумываясь, позволив подсознанию взять верх и действовать за меня. Я едва ли узнала себя, когда, подняв кинжал с пола, одним движением вонзила его в Стратоса. Позже я пойму, что вид убийцы, собиравшегося вот-вот прикончить Олега, привел в действие какой-то защитный механизм, который заставил меня в панике действовать на автопилоте.

Библиотекарь лежал рядом со Стратосом, слабо шевелясь, будто тщетно пытаясь встать.

– Олег! – Он даже не открыл глаз, словно не слышал меня. Опустившись на колени рядом с ним, я в отчаянии обхватила его руками. – Даже не думай умирать, идиот!

Это оскорбление заставило его резко распахнуть глаза, словно речь шла о чем-то вроде заклинания. Он рассеянно взглянул в потолок, а потом и на меня. Взгляд его был настолько озадаченным, что у меня возникло ощущение, что он меня даже не узнавал.

Прежде чем он успел что-либо сказать, лицо его исказилось. Не знаю, где Олег нашел силы, чтобы пошевелиться, но, одним неожиданным движением высвободившись из моей хватки, он вдруг осмотрел комнату широко открытыми глазами.

Он искал Стратоса.

Тот лежал на полу рядом с ним. Взгляд Олега остановился на рукоятке ножа, торчавшей у него из бока. Он еще несколько секунд рассматривал ее, словно пытаясь что-то осмыслить.

– Он мертв, Олег.

Ему не понравилось то, что он услышал. На это намекал полный злобы и печали взгляд, который он на меня бросил.

У меня возникло подозрение: Олег ненавидел меня за то, что я покончила со Стратосом, словно эта задача предназначалась ему и только ему. Я не могла понять, что же, черт возьми, творится в голове у этого парня, которого я еще совсем недавно считала своим другом, но который теперь казался мне совершенно другим человеком.

В какой-то момент он, казалось, забыл обо мне и попытался приподняться. Сделав это, он скрючился и поднес руку к животу, откуда продолжала сочиться кровь. Было очевидно, что он отсюда никуда не уйдет, по крайней мере, самостоятельно. Лицо его было перекошено, а губы потеряли всякий цвет.

– Нам надо уходить, Олег.

Думаю, он меня даже не услышал. Воспользовавшись последними оставшимися у него силами, он обыскал карманы Стратоса. Я задалась вопросом, какого черта он хотел там найти, и получила ответ, когда увидела, как он извлекает оттуда коробок спичек и небольшую баночку с горючей жидкостью, подобной тем, что используют для разжигания барбекю.

Когда я увидела эти предметы у него в руках, меня охватило невыразимое уныние. Осознав, что он собирается сделать, я задумалась, можно ли его как-то остановить.

– Олег…

Я не стала больше ничего говорить, потому что понимала, что это все равно ни к чему не приведет. Я даже не стала сопротивляться, когда увидела, как он открывает баночку и щедро поливает труп Стратоса. Казалось, каждое движение стоило ему бесконечных усилий, но он все же смог опустошить банку. Разлившаяся под ним лужа крови к тому моменту превратилась в океан боли.

Олег поправил очки. Он собрал последние силы, чтобы достать спичку, зажечь ее и бросить на тело Стратоса.

Огонь вспыхнул быстро. Пламя охватило труп и осветило очертания окружавших нас книжных шкафов. Оно горело настолько яростно, что мне пришлось сделать пару шагов назад, ощутив на своем лице жар.

Олег остался там, стоя на коленях рядом с телом своего заклятого врага и пристально глядя на языки пламени, а на лице у него застыла гримаса ненависти. Казалось, этим жестом он наконец решил вопрос, который слишком долго откладывал.

Он умер с широко распахнутыми глазами.

Я не сразу отреагировала. Просто стояла, глядя на два лежавших друг напротив друга трупа. Я подумала, имеет ли смысл вынести отсюда тело Олега, но поняла, что физически не смогу поднять его по узкой лестнице, ведущей на верхние этажи.

Языкам пламени быстро наскучило тело Стратоса, так что они перекинулись на ближайшие стеллажи. Огонь перескакивал с одной полки на другую, и книги начали гореть. Их страницы превращались в черных бабочек, порхавших, как у Брэдбери[21]. Воздух стал таким спертым, что я была вынуждена закрыть рот рукавом пальто, чтобы не задохнуться.

Позади Олега, словно внезапно возникшее видение, мелькнула его вечная сумка с Тинтином. Наверное, он выронил ее, пока боролся со Стратосом. Она лежала на полу, и изображение бесстрашного репортера и его пса Милу озаряли языки пламени. Содержимое сумки валялось рядом с ней.

И тут я увидела ее: неуместную, словно незваного гостя, обложку хорошо знакомой мне книги.

Это снова была «Игра ангела».

Речь шла о версии романа на итальянском, том самом экземпляре, который я подарила Олегу, когда мы с ним ездили в Рим. Вид этой книги заставил меня погрузиться в воспоминания, причем весьма приятные и резко контрастировавшие с происходившим вокруг меня ужасом. Не раздумывая, я схватила книгу и выбежала.

К тому моменту весь зал уже был охвачен таким мощным пожаром, что мне показалось, будто я оказалась у самых врат ада. Я побежала обратно тем же путем, которым сюда пришла. Дым стал настолько густым, что я едва могла различить названия книг, стоявших на всех этих стеллажах и словно умолявших о пощаде в немом крике, который я с трудом проигнорировала.

К моменту, когда я вылезла из камина, дым уже распространился по особняку. Нужно было спасаться до того, как сюда доберется пламя. По пути к выходу я встретила Вальдерроблеса. Он уже пришел в себя, сидя на полу и глядя на клубящийся над головой дым, словно не понимая, что здесь происходит. Думаю, он все еще находился в беспамятстве, а может, был слишком пьян, чтобы соображать.

Процедив ругательство, я помогла ему подняться на ноги. Мы вышли из здания, обнявшись, словно влюбленная парочка.

Оказавшись снаружи, я заморгала глазами от резкой смены освещения. День был настолько ослепительно ярким, что, казалось, пытался отрицать ту жуткую сцену, свидетельницей которой я только что была.

Оставив Вальдерроблеса сидеть на дорожке, я взглянула на особняк. Изо всех его окон валил дым, а на нижних этажах я заметила отблески пламени. Пожар распространялся быстро и яростно, будто гнался за мной и не мог позволить мне сбежать. Я в последний раз взглянула на табличку с надписью «Хербст». Огонь отбрасывал золотистые отблески на металле, словно желая передать мне какое-то неясное послание.

Послышавшиеся вдалеке звуки сирен заставили меня резко развернуться и побежать туда, где я оставила машину.

VII. Мадрид

Кто украдет или одолжит эту книгу и не вернет ее владельцу, рука того пусть превратится в змею и разорвет его на части. Пусть все его члены будут обездвижены и прокляты. Да упадет он в обморок от боли, громко моля о пощаде, и ничто не облегчит его страданий, пока он не умрет. Пусть книжные черви пожирают его нутро, как и нескончаемое чувство вины. А когда он наконец будет обречен на бесконечные страдания, пусть адское пламя пожирает его вечно.

Монастырь Сан-Педро-да-лас-Пуэльяс, Барселона

77

Эдельмиро Фритц-Брионес уставился в пустоту в полном изнеможении. Он был первым и единственным человеком, за исключением Марлы, которому я рассказала о том, что произошло в поместье Хербста. Я сбежала оттуда довольно быстро, чтобы не встретиться с пожарными. Полиция тоже не стала со мной связываться, что подтвердило мое подозрение: Вальдерроблес даже не заметил моего присутствия. Он был слишком ошеломлен или пьян, чтобы понять, кто его оттуда вытащил. Скорее всего, я спасла ему жизнь, но меня не слишком волновало, был ли он мне за это благодарен.

На этот раз Жозефины с нами не было.

Фритц-Брионес встретил меня в своей библиотеке в одиночестве.

– Моя мать в плохом состоянии, – объяснил он.

У меня сложилось впечатление, что ему было нелегко оставить все как есть, словно он внезапно осознал, что ему не с кем поговорить, а я показалась ему таким же подходящим вариантом, как и любой другой человек.

– С ней сейчас врачи, но они сомневаются, что она переживет эту ночь.

«Мне тоже нужно быть с ней рядом», – казалось, собирался добавить он, но, возможно, посчитал, что не стоит так откровенничать.

– Я скажу ей, что Хербст умер.

Он произнес это безо всяких эмоций, словно речь шла о какой-то скучной административной процедуре, а не об открытии, которое меняло все.

Он знал так же хорошо, как и я, что этого Жозефине будет недостаточно. Она никогда не захочет принять тот факт, что Хербст мирно скончался в том доме престарелых. Конечно, можно было бы рассказать ей, что перед смертью он долгие годы влачил жалкое существование без жены и дочери, но это было бы чересчур жестоко. Зачем радоваться чужим страданиям?

К тому же, возможно, Жозефине и этого не хватило бы. Ничто не могло компенсировать всего того, что ей пришлось пережить.

Потом я вернулась в Мадрид. Я часами прокручивала произошедшее в голове, но пока не была способна осознать то, что сделала. Неприятно кого-то убивать, пусть даже речь идет о негодяе, который собирается прикончить твоего друга. Момент убийства, когда выброс адреналина лишает тебя возможности размышлять, сам по себе не так страшен. Самое хреновое приходит позже, когда начинаешь размышлять о том, что наделал, и прикидывать варианты, которые могли бы предотвратить подобное развитие событий. А что, если бы я просто начала ему угрожать вместо того, чтобы вонзить кинжал в бок? А что, если бы я ударила его в другое место и просто нейтрализовала, не убив?

Лишь в одной мысли, пробивавшейся сквозь остальные, я была уверена: во мне что-то изменилось. Я поняла, что сама себя не знаю. Меня совсем не обнадеживало осознание того, на что я могу быть способна, если дела пойдут совсем плохо.

Я надеялась, что пожар в особняке уничтожил любые улики, которые могут привести ко мне полицию. Когда в бункере обнаружат тела Олега и Стратоса, то наверняка подумают, что они убили друг друга, хотя, может быть, и позвонят мне, когда выяснят, что Олег прилетел из Берлина благодаря билету на самолет, который оплатила я.

Забавно, но мне и в голову не пришло обратиться к властям, чтобы признать себя виновной в убийстве Стратоса и попытаться убедить их, что я действовала в целях самообороны.

Кем я себя возомнила? Я не могла позволить, чтобы вина легла на Олега, даже учитывая, что он был мертв.

Марла же пыталась убедить меня в обратном: если я во всем признаюсь, то это только сильнее усложнит нашу жизнь, а Олегу уже все равно. К тому же библиотекарь явно отправился на Немецкий пляж с твердой решимостью покончить со Стратосом. Так что в каком-то смысле ему это удалось.

На самом деле все это не имело значения.

Воспоминания об Олеге затмевали все остальное. Я ощущала, как скорбь заполняла меня, готовясь излиться потоком слез, которые я сдерживала все утро, но была слишком гордой, чтобы позволить печали взять верх. Нет уж, я ни за что не заплачу, тем более сидя перед Фритц-Брионесом.

Мой друг умер. Он ушел, так и не дав мне получше его узнать.

Кем же был Олег на самом деле? Почему он решил отправиться к Стратосу в одиночку? И самый главный вопрос: кем был тот безумец с искаженным гневом и злобой лицом, который занял его место и поджег труп Стратоса?

– Я компенсирую ущерб. За все.

Фритц-Брионес произнес эти слова, не глядя на меня. То, что он упомянул возможную компенсацию, заставило меня увидеть его таким, каким он и являлся: жалким. Он был из тех ублюдков, которые считают, что все можно купить. Когда мы только познакомились, я это уже заподозрила.

– А этот мальчик, Олег…

Он сделал паузу и на этот раз – поднял глаза и взглянул на меня с озадаченным выражением лица человека, считающего, что он заслуживает объяснения, соответствующего обстоятельствам.

Я уже хотела что-то ему ответить, но, услышав имя своего друга из уст этого негодяя, ощутила неожиданный приступ ярости. Мне захотелось одним прыжком перемахнуть через разделявший нас стол и хорошенько его поколотить, засунув ему в глотку каждое из его чертовых многоточий.

Вместо этого я очень медленно поднялась на ноги. Я молча проклинала тот день, когда познакомилась с этим человеком и позволила втянуть себя в историю, которую едва ли пережила. Повернувшись к нему спиной, я надеялась, что больше никогда в жизни его не увижу.

– Номер моего счета вы знаете, – сказала я.

Гнев Фритц-Брионеса ощущался как нечто осязаемое и опасное. Впрочем, мужчина быстро успокоился, вероятно, поняв, что мой уход заставит его наконец взяться за дело, которое он откладывал все утро: рассказать матери, что Хербст умер много лет назад, но его внук продолжал убивать людей и разрушать чужие жизни еще долгое время после его ухода.

Пусть рассказывает, что хочет. Меня это уже не касалось.

78

Марла прикурила сигарету, сделала затяжку и, задержав дым на несколько секунд, резко выпустила его. Лишь тогда она вновь взглянула на меня, прищурившись, сквозь дым.

– Значит, теперь можно не запирать дверь на ночь?

Ей хотелось знать, уверена ли я, что Стратос мертв, в чем у меня не оставалось ни малейших сомнений. Я не только видела, как он упал, но и стала свидетельницей того, как Олег поджег его труп. Этот ритуал напомнил мне старые фильмы о вампирах, главные герои которых не только должны были уничтожить монстров, но еще и убедиться, что те не вернутся к жизни, чтобы отомстить.

– Никто за нами не явится, Марла.

– Ну, полиция может и прийти.

– Конечно. Все возможно.

– Если придут, скажи им, что это моих рук дело. Я не против взвалить на себя вину.

Я даже не стала ничего на это говорить. Марла взяла ответ на себя, устремив взгляд на кончик сигареты. Дым поднимался вверх, образуя завитки, растворявшиеся в воздухе, прежде чем добраться до потолка.

– Значит, Библиотека Еврейской общины Рима сгорела в пожаре, – констатировала она.

– Мы не можем этого точно знать.

– Но это возможно.

– Если хочешь знать, никакой Библии Сончино я там не увидела.

На самом деле я понятия не имела. Я не знала, перенес ли Стратос эту потерянную коллекцию в бункер, который использовал в качестве убежища, или бросил ее по пути. Черт возьми, я даже не могла быть уверена в том, что именно Хербст ее украл. И никогда этого не узнаю.

– Ты могла бы прихватить побольше книжек, когда убегала, – заметила она. – На дорожку, так сказать.

– Мне это даже в голову не пришло. Я была слишком занята тем, что спасалась от огня.

Это было правдой. Воспоминания обо всех этих навсегда утраченных жемчужинах литературы, уничтоженных языками пламени, терзали меня гораздо меньше, чем я ожидала.

– Что ж, очень жаль, сестричка. Она, конечно, говорила это не всерьез. Я понимала, что Марла была очень рада видеть меня целой и невредимой. Другой вопрос, что она изо всех сил старалась это скрыть за вечной маской сарказма. – Есть одна вещь, над которой я не могу перестать ломать голову, – сказала она. – Вальдерроблес сказал, что Хербст был убежден, что стал жертвой какого-то проклятия.

– И что?

– Ну, мне просто любопытно. Недавно я прочитала одну статью, в которой говорилось о проклятиях, которыми в Средние века библиотекари защищали своим книги. Они обычно размещали их на первой странице, чтобы отпугнуть потенциальных воришек. Чаще всего это были довольно жесткие угрозы, типа, «кто посмеет украсть эту книгу, пусть умрет и будет предан анафеме».

Я об этом слышала. В те времена книги ценились намного выше, чем сейчас, так что их кражи были настоящей катастрофой. И чтобы хоть как-то их сдерживать, многие библиотекари и писцы включали в свои тома проклятия. Считалось, что чем более грубыми и гротескными они будут, тем больший эффект возымеют.

– То есть ты считаешь, что Хербст стал жертвой одного из тех проклятий, предназначенных для похитителей книг.

Звучало абсурдно, но Марла пожала плечами, словно пока не решалась так быстро отказаться от этого варианта.

– Он потерял жену и дочь, – сказала она. – Если он и правда считал, что это было результатом проклятия, то чувство вины, наверное, грызло его до последнего вздоха.

Я не ожидала, что Марла поверит в подобную чушь, так что, отрицательно покачав головой, направилась к окну, наблюдая, как жизнь в Мадриде, далекая от моих забот, идет своим чередом.

– И что теперь? – поинтересовалась Марла.

Это был хороший вопрос, да еще и настолько своевременный, что у меня даже не нашлось на него подходящего ответа. Поэтому, ничего не сказав, я продолжила смотреть на улицу, на этот неухоженный, грязный кусочек Мадрида, который считала своим.

В дверь позвонили, и я вздрогнула.

– Лучше ты открой.

Марла ничего не сказала. Покинув свой командный пункт, она направилась в коридор, который вел в наши комнаты. Остановившись на пороге своей спальни, она взглянула на меня и подмигнула. Я предпочла не анализировать этого жеста. Затем она скрылась внутри.

По ту сторону двери стоял Тельес. Волосы у него были длиннее, чем во время нашей последней встречи, а завитки на бакенбардах придавали облик человека из XIX века. Взглянув на меня сверху вниз, он фыркнул.

– Ты не представляешь, как я рад видеть тебя целой и невредимой.

Мне стало интересно, кто рассказал ему о случившемся. Может, это был сам Фритц-Брионес? Скорее всего, так и было.

Я хотела на него разозлиться. И не зря, ведь именно из-за его посредничества я ввязалась в интригу, заставившую меня потерять больше, чем я ставила на кон. Вместо этого я отошла в сторону, приглашая его войти.

79

Тельес сделал несколько шагов по гостиной. Безразлично взглянув на командный пункт Марлы, он остановился перед окном. Судя по всему, вид ему понравился, потому что он несколько раз кивнул, а потом обернулся ко мне с глупой и довольной гримасой.

– Похоже, ситуация усложнилась.

Неплохая формулировка. Искушение накричать на него было чересчур сильным, чтобы его проигнорировать, но мне удалось ограничить свой гнев одним-единственным вопросом:

– Чего тебе надо, Тельес?

Снова повернувшись к окну, он заговорил с моим отражением:

– Я в каком-то смысле чувствую себя виноватым во всем произошедшем.

– В каком-то смысле, говоришь?

– Я знаю, что ты меня ненавидишь за то, что я не рассказал тебе все с самого начала, но если бы ты знала всю эту историю, то, скорее всего, отказалась бы от поручения.

– Тельес, я хорошо тебя знаю. Ты используешь информацию так, чтобы все танцевали под твою дудку. Тебе стоило бы время от времени задумываться о последствиях всех этих глупостей.

– Значит, надо было все тебе рассказать?

Я уже собиралась ответить, что да. Что он скрыл от меня очень важную информацию, которая помогла бы мне принимать более правильные решения.

Однако было и еще кое-что.

Мне стало не по себе от того, как он стоял и смотрел в окно. Казалось, на самом деле Тельесу не хотелось здесь находиться. Он боялся встретиться со мной лицом к лицу, осознавая, к чему привели меня его поступки.

Но откуда он мог знать?

Внезапно я поняла, что еще много чего не знаю. Что еще Тельес от меня скрывал? Разумеется, истинные намерения Фритц-Брионеса. А может, и то, что в этом деле замешан еще и Карлос Сарасола. И возможно, лишь возможно, что-то, что я могла обнаружить, копаясь в архивах Центральной и Земельной библиотеки Берлина.

– Ты был знаком со Стратосом.

Я произнесла эти слова не задумываясь. В этот момент ответы стали ясны мне настолько, что я не понимала, как могла быть настолько слепа.

– И с Марселем Дюбуа, – продолжила я. – И с Энри Каминским.

Тельес подавленно вздохнул. Когда он наконец ко мне обернулся, то взгляд его был омрачен злобой и грустью.

– И со многими другими, Грета. Стратос совершает убийства дольше, чем ты думаешь. – У меня возникло искушение ему не поверить. Решить, что все это было лишь розыгрышем, очередной уловкой, с помощью которой он хотел меня одурачить и привнести в мою жизнь больше эмоций, как в книжке из серии «Выбери себе приключение», которую я обожала в детстве. – Стратос годами убивал библиофилов и их друзей, чтобы пополнить свою коллекцию, – продолжил он. – Пытаясь восстановить великолепную библиотеку Хербста, он устранял всех, кто вставал у него на пути. Я потратил много времени, чтобы найти его и попытаться остановить…

– Почему ты не рассказал мне об этом с самого начала?

Мы оба понимали, почему: потому что мне бы в голову не пришло согласиться на поиски какого-то убийцы библиофилов, ведь подобное поручение было очень далеким от того, чем я обычно занималась. Именно поэтому, вместо того, чтобы мне ответить, Тельес ограничился тем, что молча смотрел на меня, пока я делала собственные выводы.

Я начала строить теории и альтернативы, и они рождались у меня в голове так естественно, словно кто-то открыл шлюз и выпустил их все разом, создавая путаницу, с которой мне вряд ли удалось бы справиться самостоятельно.

Я свела все эти вопросы в один-единственный, показавшийся мне самым неотложным:

– А что насчет Олега?

– Он был хорошим парнем. – Тельес даже не потрудился сделать вид, что не понимает, о ком идет речь. Не знаю, что меня больше поразило: фамильярность, с которой он упомянул Олега, демонстрируя, что близко с ним знаком, или то, как резко он опустил взгляд, произнося эти слова. На его лице теперь читалась вина, что было естественном. Казалось, что на самом деле она всегда присутствовала. – Я был знаком с его отцом, – продолжил он. – Мы много лет не виделись, но у нас были довольно близкие отношения. Я очень сожалел о его смерти.

– Стратос убил отца Олега. – Я с трудом узнала собственный голос. Не узнала я и серьезного выражения лица Тельеса, ответившего на мою убежденность тягостным молчанием. – Вот почему он его преследовал, – продолжила я. – Вот почему он воспринял дело об украденных книгах так близко к сердцу и его так поразил вид того сгоревшего книжного магазина. Поэтому он был готов покончить со Стратосом, чего бы ему это ни стоило.

Я говорила скорее сама с собой. Мне не слишком хотелось слышать, что Тельес скажет по этому поводу. У меня в голове предательски возник образ Олега, обливающего труп убийцы горючей жидкостью, и теперь он приобрел новый смысл.

Тельес неохотно кивнул, а потом сделал несколько шагов, словно это помогло бы ему привести более весомые аргументы.

– Так он и действовал, Грета. Обращался к коллекционерам, в руки которых попадал какой-нибудь экземпляр, представлявший для него интерес. Убивал их, забирал книги и поджигал библиотеки и магазины, чтобы замести следы.

– И ты говоришь, что он годами этим занимался?

– По всей Европе, – кивнул он. – Париж, Голландия, Швеция…

И Испания тоже.

Он огляделся по сторонам, словно что-то искал. Его взгляд остановился на комоде, где стояла фотография моего отца, сделанная в молодости. Он глядел на окружающий мир со свойственной юности дерзостью, словно бросая вызов Вселенной и подначивая ее встать у него на пути.

В этот момент у меня в голове возникла картина из прошлого, пропитанная глубоким отчаянием. Мозг – капризная штука: он прячет от нас образы, которые, по его мнению, могут нам навредить, и выпускает их на поверхность в самый неподходящий момент, который ему самому кажется уместным.

Темный, густой и зловонный дым пропитал все вокруг, превратив реальность в смертельную ловушку. Красноватые отблески пламени загородили от меня дверь, которая должна была стать для меня путем к спасению.

Боль – такая сильная, что ее невозможно передать словами.

А потом это место превратилось в пепелище с потемневшими от огня потолками и грудой обломков на полу. Обгоревшие, навсегда потерянные книги придавали этому месту атмосферу нереальности, словно речь шла о кошмарном сне.

Теперь я знала, что это был не кошмар.

Я видела это место своими собственными глазами. Это была библиотека, которой так гордился мой отец. Я вспомнила, как проводила там целые часы, одно за другим запоминая названия, напечатанные на корешках книг, с решительностью новичка, который только учится распознавать символы, которые всю жизнь были у него перед глазами.

Библиотека, охваченная пламенем. Хороший человек, единственным грехом которого стала попытка защитить то, что он больше всего любил.

И снова боль.

– Стратос убил моего отца.

Я не осознавала этого, пока не услышала, как сама это произнесла. Воспоминания нахлынули на меня. Хороший психолог смог бы найти этому феномену объяснение, но мне не очень-то хотелось его услышать.

Я очень хотела, чтобы Тельес меня остановил: чтобы расхохотался и попросил перестать говорить глупости. Но, к сожалению, он лишь опустил взгляд в пол. Казалось, ему стало бы стыдно за то, что он увидел, если бы сейчас взглянул на меня.

Последовавшее за этим головокружение заставило меня прислониться к стене в поисках опоры, которая помогла бы мне удержаться в вертикальном положении, а еще послужила бы балластом, не позволяющим моей голове генерировать новые теории, полностью отрывающие меня от реальности.

Я снова представила себе дым, огонь и страх, а потом вспомнила адрес своего старого дома, который был расположен через дорогу и отлично просматривался из окна у Тельеса за спиной. Неужели именно поэтому я так много времени провела, глядя в это окно? Мое подсознание решило скрыть эту информацию, хотя часть меня все равно знала, что что-то произошло.

Неужели вся моя жизнь была ложью?

Не может быть. Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой, а отец… Ну, он умер, когда я была постарше. Я проснулась от его криков и охватившего дом жара. А еще от дыма, царапавшего мне горло и не позволявшего дышать. Волшебный принц не явился мне на помощь, но я его и не ждала. Мне пришлось выбираться оттуда самой. Я даже не помню, как оказалась на улице, но когда мне это удалось, на улице уже собралось достаточно зевак, наблюдавших за пожаром, уничтожавшим то симпатичное здание на улице Аргумоса.

Именно ту, а не эту квартиру завещали мне родители, и я отказывалась в нее возвращаться. Я поселилась на другой стороне улицы, словно это могло помочь мне дистанцироваться от воспоминаний и от жизни, которую, как я теперь понимала, я отказывалась принять.

Я поднесла руку к плечу, туда, где кожа была наиболее чувствительной. В конце концов, я не вышла из того пожара невредимой. Мне пришлось пережить месяцы боли, реабилитации, пересадок кожи, пока наконец мои руки и спина не оказались покрыты чем-то вроде чешуи, грубой и шершавой. В самом начале даже от малейшего прикосновения у меня искры сыпались из глаз, но в какой-то момент любые намеки на чувствительность просто исчезли, не оставив ничего, кроме омертвевшей кожи.

Ненавижу, когда ко мне прикасаются. На самом деле я всегда знала, почему.

– Твой отец был хорошим человеком.

Тельес произнес это с сожалением и с ноткой теплоты. Как будто с тех пор, как он умер, не прошло двадцати лет. Его слова позволили мне понять, к чему он клонит и о чем не хочет мне рассказывать.

– Ты меня просто использовал. – Он не стал ничего отрицать, и это дало мне толчок, чтобы продолжить: – Когда ты узнал, что Олег прошел через то же, что и я, ты связался с ним. Этот парень разыскивал Стратоса, и ты пообещал прислать кого-нибудь ему на подмогу. Ты работал на Фритц-Брионеса и Жозефину и предложил им нанять меня, чтобы под предлогом поисков библиотеки его деда разыскать этого убийцу.

Тельес сплел эту паутину, а потом организовал хорошо спланированную охоту. Он знал, что я ни перед чем не остановлюсь, пока любой ценой не найду Стратоса. Часть меня с нетерпением желала его разыскать и не остановилась бы, каких бы усилий мне это ни стоило. Как только мое подсознание предупредило меня, что парень, которого я должна была найти, убил моего отца, то поиск книг стал чем-то второстепенным.

Я взглянула на фотографию. Мне хотелось верить, что отец с любовью наблюдает за мной с небес, гордясь тем, в какую женщину я превратилась.

На самом деле я этого не ощущала. Я не видела ничего, кроме старого снимка, слегка выцветшего от времени. Теперь я знала, что рамка скрывала почерневшие от огня края этого снимка. Он стал одной из немногих вещей, которые мне удалось забрать из старого дома.

– Все позади, Грета. Прикончив Стратоса, ты спасла множество жизней.

Его слова прозвучали неловко. Я бы даже сказала – неудачно. У меня возник соблазн на него ответить, но я была слишком шокирована, чтобы хоть что-то делать. Я даже не пошевелилась, увидев, как Тельес направляется к двери, открывает ее и останавливается на пороге, напоследок бросив на меня взгляд.

– Увидимся, – попрощался он.

– Пошел в задницу.

В этих словах я сосредоточила все отвращение, которое испытывала сейчас к этому парню, который привел меня туда, где я сейчас находилась. Тельес не рассердился, скорее наоборот. Грустно улыбнувшись, он указал подбородком на командный пункт Марлы:

– Тебе надо все это бросать. Это жуткое зло.

Я проследила за его взглядом, сосредоточенным на пепельнице, полной окурков. Мне стало любопытно, почему он так беспокоился о вредном воздействии табака, но его в то же время не волновало, что я оказалась в досягаемости чертова серийного убийцы.

– Это Марла курит, а не я.

Тельес бросил на меня мимолетный взгляд и медленно кивнул. Потом он закрыл за собой дверь и ушел. Он оставил меня одну, злую и растерянную.

Одну.

Я увидела себя со стороны: прислонившуюся к стене незнакомку, пытающуюся сыграть главную роль в собственной жизни. Мне захотелось засмеяться, выругаться и пойти вслед за Тельесом, чтобы бросить ему в ответ пару крепких словечек, чтобы хоть как-то компенсировать страдания, пережитые за последние недели.

Но я этого не сделала, потому что была слишком занята попытками понять, что видела перед собой.

Это была моя рука. По крайней мере, так казалось. Я с трудом узнала пальцы, пожелтевшие от никотина. «Пальцы курильщика», – подумала я. Пальцы человека, который выкуривает в день гораздо больше, чем нужно.

Очередная загадка, которую нужно добавить себе в список.

Полная решимости все прояснить, я пошла за Марлой к ней в комнату.

Эпилог

В комнате было пусто. Она была такой чистой и прибранной, словно в ней уже много лет никто не спал. Это не казалось особенно странным, потому что Марла едва ли пользовалась кроватью, большую часть вечеров проводя в гостиной, перед мониторами, погрузившись в виртуальный мир, в котором для нее почти не было секретов. На самом деле я вообще никогда не видела, чтобы она спала. Я предполагала, что она это делает днем, пока меня нет дома.

Не обнаружив ее, я даже не удивилась. Я не испытала ни страха, ни подозрений, скорее облегчение. Ее отсутствие словно позволило мне наконец расслабиться.

Открыв гардероб, я взглянула на ее одежду, которую иногда носила и сама. Я узнала туристические ботинки, которые уже целую вечность не надевала, и давно не попадавшуюся мне блузку. Затем я взглянула на свое отражение в зеркале, прикрепленном к внутренней стороне дверцы шкафа, и с любопытством изучила образ, который Марла столько раз наблюдала в прошлом. Я подошла к письменному столу. На нем аккуратной стопкой лежали какие-то документы, словно ожидая подходящего момента, когда в них появится необходимость. Некоторые из них были на бланках юридической фирмы, и я узнала в них письма, которые прислала семья сеньоры Стерлинг, чтобы уведомить меня о том, что они намерены подать на меня в суд.

В ящике я нашла таблетки.

Пузырек был полным, что говорило о том, что Марла давно перестала принимать лекарство. Мы обе знали, что происходило, когда она бросала таблетки: ее мысли путались, и она вела себя странно, до такой степени странно, что начинала казаться совсем другим человеком.

Мое внимание снова переключилось на документы, лежавшие на столе. Я увидела письмо от агентства Neoprisa. По почтовому штемпелю я поняла, что оно пришло сегодня утром. Открыв конверт, я обнаружила запутанный текст, полный юридических терминов, и прочитала его по диагонали, чтобы получить общее представление о его содержании.

Тереза Солана настоятельно просила меня предоставить ей полный отчет о расходах, связанных с расследованием, в котором я участвовала в качестве стороннего следователя. Она несколько раз повторила, что если я этого не сделаю, то у них не останется другого выбора, кроме как передать это дело своим адвокатам, а еще обвиняла меня в том, что я предала доверие людей, которые меня наняли.

Это заставило меня расхохотаться.

Я продолжала смеяться, пока мой взгляд не остановился на заголовке письма и я не прочитала свое имя так, словно видела его впервые в жизни: Грета Мартин Лаос.

Внезапно накатившая дурнота заставила меня выронить документы. От меня что-то ускользало, но я не понимала, что именно. Я повернулась к стеллажу, полному технических текстов и папок с документами. Вот где располагался настоящий командный пункт Марлы, ее убежище.

Здесь было несколько экземпляров «Игры ангела», какие-то в твердой, а какие-то – в мягкой обложке. Была и версия на немецком, которую я купила в Берлине, и итальянское издание, которое я спасла из сумки Олега до того, как она сгорела в пожаре. К своему удивлению, я обнаружила здесь и ту «Gra Anioła», что обнаружила в хранилище у отца Юрека, все еще грязную и со следами сырости на корешке и обложке. Я даже не помнила, как ее оттуда взяла.

И тут меня осенила неожиданная мысль о параллелях между моей беспорядочной жизнью и судьбой главного героя «Игры ангела» – начинающего писателя, который был неспособен контролировать свои действия или провести грань между реальным и воображаемым.

К счастью, это быстро прошло.

И вот там, на самом верху стеллажа, между словарем «Iter Sopena» и несколькими книгами из «Черной серии» RBA я заметила хорошо знакомый экземпляр. Достав книгу, я внимательно ее осмотрела. Рукопись называлась «Милосердный палач» и была одним из наименее известных произведений Борхеса, но в то же время – одним из самых ценных. Я полистала ее, не веря собственным глазам.

– Будь ты проклята, Марла.

Мне некому было адресовать эти слова. Несмотря на это, мне показалось, что я слышу нервный смешок, которым моя сестра одаривала каждого, кто осмеливался сказать ей, что мир прост и понятен и все в нем – то, чем кажется.

Нет, не письма на фирменном бланке с моим именем в заголовке и даже не украденный Борхес, оказавшийся на полке. Что окончательно убедило меня, что Марла была настоящей, так это звук ее смеха, сорвавшийся у меня с губ.

Примечание автора

Этот роман основан на реальных событиях: в эпоху Второй мировой войны нацисты совершили крупнейшую кражу книг в истории. Они разграбляли библиотеки по всей Европе, и местонахождение многих из них неизвестно. В Берлине небольшая группа библиотекарей, стремясь исправить эту несправедливость, прилагает все усилия, чтобы вернуть украденные экземпляры, попавшие к ним в руки, законным владельцам или их наследникам.

Это смешение вымысла и реальности вынуждает меня написать эту пояснительную заметку. В ином случае мне пришлось бы наполнить свой текст сносками, которые затрудняли бы чтение и сделали бы его более хаотичным. Именно поэтому мне хотелось бы отметить несколько имен собственных. Некоторые из них фигурируют в романе, а на другие присутствует множество намеков, хотя я и не называю их напрямую.

Я наткнулся на эту тему почти случайно, прочитав в газете «La Nación» статью под заголовком, мимо которого было невозможно пройти: «Украденные нацистами книги возвращены семье аргентинских писательниц». Как сообщалось, сестры Нора, Вера и Клаудия Хильб однажды получили электронное письмо от некоего Себастьяна Финстервальдера, который сообщил им, что нашел в Центральной и Земельной библиотеке Берлина книгу, которая принадлежала Клаусу Хильбу, их отцу. Речь шла о сборнике тирольских легенд, на котором была печать с надписью «Клаус Х[ильб], Берлин В 62, Курфурстенштрассе 88». Унаследовав от родителей любовь к книгам, эти три женщины написали и проиллюстрировали несколько детских сказок. Возвращение этого экземпляра помогло им встретиться с частью прошлого, о которой они не знали. По их собственным словам, эта книга не только несла в себе воспоминания о преследованиях и судьбах многих жертв нацистских зверств, но еще и олицетворяла нечто большее: силу книг и необходимость восстановления справедливости в отношении огромного количества ни в чем не повинных людей.

Решив поискать дополнительную информацию по этому вопросу, я наткнулся на книгу Андерса Райделла «Книжные воры», опубликованную в Испании издательством Despera Ferro Ediciones с чудесным предисловием Хорхе Карриона. В этой книге подробно и откровенно рассказывается о том, как нацисты грабили европейские библиотеки, а группа библиотекарей боролась, чтобы восстановить это литературное наследие. Этот томик, вдоль и поперек перечитанный и исписанный заметками и подчеркиваниями, всегда у меня под рукой. Упомянутые на его страницах факты породили во мне одержимость: я интересовалась каждой историей, связанной с похищением книг и в первую очередь восхвалявших достоинства людей, потерявших все, но, несмотря на это, рисковавшими своей жизнью, чтобы защитить книги от мародеров, посланных ШРР.

В Берлине я познакомился с Себастьяном Финстервальдером, руководителем отдела Центральной и Земельной библиотеки, занимающимся возвращением разграбленных книг их владельцам и наследникам последних. Это была увлекательная встреча в окружении стопок книг, которые ему еще предстояло изучить, рассортировать и вернуть. Благодаря Себастьяну я осознал истинные масштабы грабежей книг и то, какие титанические усилия прилагает его отдел, располагая весьма скудными средствами.

Он произвел на меня настолько сильное впечатление, что я решил сделать из него еще одного персонажа своего романа. Разговор Греты и Себастьяна в Берлине – это краткий пересказ беседы, которую мы с ним вели в тот день и которая оказалась очень содержательной.

Вышеупомянутый разговор был бы невозможен без посредничества и синхронного перевода моего друга Хесуса Каньядаса, который согласился мне помочь в обмен на отвратительный кофе и чудесный ужин. Мне никто и никогда не давал так много, попросив так мало.

Альфред Розенберг был политическим руководителем на территориях, оккупированных Германией во время Второй мировой войны. Он считается одним из главных идеологов нацизма. В своей книге «Миф двадцатого века» он провозглашает «чистоту крови», согласно которой арийская раса происходит непосредственно от классической Греции, что делает ее прекрасной и совершенной, и утверждает, что в деградации современного мира виновато влияние других рас. Книга была настоящим бестселлером, хотя даже сам Гитлер однажды признался, что никогда ее не читал. На Нюрнбергском процессе Розенберг был приговорен к смертной казни и повешен как военный преступник.

Луи Закс – старый знакомый отдела, который возглавляет Себастьян Финстервальдер, поскольку в фондах Центральной и Земельной библиотеки было найдено огромное количество принадлежавших ему книг. Он родился в Восточной Пруссии в 1872 году, а затем переехал в Берлин. Его преследовали за еврейское происхождение. Тринадцатого января 1942 года он был депортирован в концентрационный лагерь в Риге, где был убит. Закс любил делать в своих книгах пометки и добавлять туда инструкции и напоминания. В одном из экземпляров был даже найден рецепт корма для попугайчиков.

По словам Себастьяна, «Закс уже давно перестал быть для нас просто именем. Мы считаем его своим старым другом, парнем, работавшим в Берлинском университете, графологом и любителем животных, у которого был домашний попугай». Его книги все еще хранятся в Центральной и Земельной библиотеке в ожидании того, что их кто-нибудь заберет.

Остается там и экземпляр «В дебрях Африки», подаренный Руди Джоэлсону матерью в честь тринадцатого дня рождения, потому что его некому возвращать.

Вольфганг Вальтер Лахманн все еще живет в Соединенных Штатах. От периода, предшествовавшего нацистским преследованиям, у него осталась только одна фотография, а теперь – еще и детская книга «Für unsere Jugend: Ein Unterhaltungsbuch für Israelitische Knaben und Mädchen»[22], хотя он всегда подчеркивает, что она не была одной из его любимых.

Розина Сорани была секретарем синагоги Лунготевере де Ченчи во время нацистской оккупации. Первого октября 1943 года она написала в своем дневнике: «Двое немецких офицеров снова пришли изучать содержимое двух библиотек». Она также написала от полученных от офицеров угрозах: «Через несколько дней мы придем за книгами. Если какой-то будет не хватать, вы заплатите за это свой жизнью». Несмотря на это, Розине и ее коллегам удалось перевезти большое количество книг и рукописей в расположенную по соседству Валличеллианскую библиотеку, таким образом укрыв ее от разграбления.

Филипа Диченти – вымышленный персонаж, однако ее высказывания о нацистском офицере, который осматривал Библиотеку Еврейской общины Рима «так, словно речь шла об изящной вышивке», на самом деле были сделаны еврейским журналистом Джакомо Дебенедетти, ставшим свидетелем разграбления синагоги Лунготвере де Ченчи в 1943 году. Их можно найти в книге С.Г. Пульезе «Книги римского гетто во время нацистской оккупации».

Я позволил себе включить в этот роман и двух своих друзей: Хуана Хосе Тельеса и Хуана Мануэля Фернандеса, которые, надеюсь, простят меня за подобную дерзость. Пользуюсь случаем, чтобы официально выразить свое восхищение и привязанность к ним обоим за их щедрость и поддержку.

Книжный магазин «Мануэль де Фалья» до сих пор существует, по крайней мере, на момент, когда я пишу эти строки. Это чудесное место каждый любитель книг должен посетить хотя бы раз в жизни. Дай Бог, оно будет существовать всегда.

Неоценимую помощь в сборе информации для этой книги сыграл мой друг Даниэль Эредиа, который разъяснял мои сомнения и предлагал к прочтению материалы, помогавшие мне стать ближе к захватывающему миру библиофилов.

Было бы невозможно перечислить все книги, с которыми я ознакомился, пока писал этот роман. Самые проницательные из читателей, возможно, обратили внимание на отсылки, которые я разбросал по всему повествованию, но я все же процитирую и порекомендую некоторые из них: «Страсть к книгам» Франциско Мендосы Диаса-Маротто; «Охотники за нацистами» Эндрю Нагорски; «Прикосновение к книгам» Хесуса Марчамало; «Одержимые книгами» Мигеля Альберо; «Библиотечная книга» Сьюзан Орлеан; «Ночь, когда Франкенштейн прочитал „Дон Кихота“» Сантьяго Постегильо; «Имя розы» Умберто Эко; «Клуб Дюма» Артуро Переса-Реверте.

Отчет комиссии, созданной итальянским правительством, чтобы разыскать Библиотеку Еврейской общины Рима, является общедоступным документом, поэтому его можно найти в интернете. Рекомендую прочитать его всем, кто хотел бы продолжить изучение этой захватывающей истории. Исследователи считают, что семь тысяч книг, составлявших коллекцию, скорее всего находятся где-то в России или на юге Польши.

Библиотека Еврейской общины Рима так и не была найдена по сей день.

Благодарности

Процесс создания этого романа был изнурительным и оказался бы невозможен, если бы не любовь и поддержка множества людей. Поэтому я хотел бы выразить свою благодарность некоторым из них.

Юстине Ржевуской – за то, что поверила в эту историю и вдохновила меня на то, чтобы ее записать.

Зое Каравака – за ее энтузиазм с первых мгновений.

Ракель Гисберт и остальной команде издательства Planeta и NdeNovela – за то, что предоставили мне привилегию стать частью их каталога.

Даниэлю Эредиа – за исправления, советы и предложения.

Моей семье, потому что без их объятий все оказалось бы несоизмеримо сложнее.

Пауле – потому что без ее компании все оказалось бы несоизмеримо скучнее.

И тебе, читатель, потому что без тебя все это было бы невозможно.

Примечания

1

Герои известной серии комиксов бельгийского художника Эрже «Приключения Тинтина» (Здесь и далее прим. пер.).

2

Речь о цветах логотипов правящих партий Испании.

3

Книжная ярмарка, проходящая в городе Аликанте и посвященная детективным романам.

4

Кульминация Рождества в Испании – 6 января дети получают подарки, их приносят волхвы.

5

Испанская фирма, занимающаяся производством фигурок из фарфора.

6

Книги, изданные в Европе в период от начала книгопечатания до 1501 года.

7

От Juden – евреи.

8

Исследование происхождения книг или предметов искусства.

9

Имя ученого на немецком – Fedor Jagor.

10

Католические богослужебные книги.

11

Растительный полимер, часто присутствующий в бумаге.

12

Поэма испанского поэта Хуана Руиса, написанная в 1330–1343 гг. и опубликованная в 1790 году.

13

Государственный музей.

14

Больше 60 см.

15

Американская писательница, прославившаяся своими детективами, в первую очередь – серией про мистера Рипли.

16

Мой литературный дебют выдержал крещение огнем, и дон Базилио, верный своему слову, подарил мне возможность опубликовать еще пару рассказов примерно в том же духе.

17

Книга испанского поэта Хуана Рамона Хименеса.

18

Маньяк из триллера Альфреда Хичкока «Психо».

19

«Приключения капитана Алатристе», цикл историко-приключенческих романов Артуро Переса-Реверте.

20

Имя сыщика из комиксов Честера Гулда.

21

Отсылка к роману «451° по Фаренгейту».

22

«Для нашей молодежи: развлекательная книга для еврейских юношей и девушек».

Content

Бенито Олмо
Чернила и огонь

Пролог

1

2

I. Мадрид

3

4

5

6

7

8

9

10

11

II. Берлин

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

III. Рим

32

33

34

35

36

37

38

39

IV. Вроцлав

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

V. Мадрид

53

54

55

56

57

58

VI. Кадис

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

VII. Мадрид

77

78

79

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания