Кирстен Уайт

Смерть в прямом эфире

Kiersten White

MISTER MAGIC

Copyright © 2023 by Kiersten Brazier

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© FotografiaBasica / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru;

© RTimages, Andrey_Kuzmin / Shutterstock.com / Fotodom

(Используется по лицензии от Shutterstock.com / Fotodom)

© Бурдова О., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Это мрачное, захватывающее чтение, с каждой страницей которого ты ловишь себя на мысли: герои подвержены эффекту Манделы или же все было на самом деле? И что вообще происходило на съемках этой программы, если она все же существовала? Атмосфера странного дома без дверей посреди пустыни, жуткая ведущая подкаста, воспоминания, которые взрослые герои пытаются восстановить. Благодаря вставкам со страницами из Вики, страницами блогов, статей и т. д. все больше погружаешься в эту книгу. В послесловии автор делится своей личной историей, которая в какой-то мере легла в основу этого романа. Обязательно прочитайте его, и вы иначе увидите все происходящее и поймете послание, которое автор хочет донести своим произведением.

Ольга Нестерова, редактор

* * *

«“Смерть в прямом эфире” захватывающая, часто по-настоящему пугающая, бесконечно увлекательная загадка. Представьте себе путешествие по Твин Пиксу в духе “Очень странных дел” и “Оно” Стивена Кинга».

ТЕРРИ МАЙЛЗ,

автор книги «ИГРА В КРОЛИКОВ»

«В этой увлекательной истории о поп-культуре и ностальгии по 90-м Кирстен Уайт полностью раскрывает свою захватывающую идею: воссоединение тридцать лет спустя актеров волшебного детского шоу, которое существует только в воспоминаниях зрителей. “Смерть в прямом эфире” ходит по сумеречной грани между чудом и ужасом, где разыгрываются все лучшие детские игры».

МЕЛИССА АЛЬБЕРТ,

автор серии «ОРЕХОВЫЙ ЛЕС»

«Немногие книги, которые я читал, передают чудеса и ужасы детства так блестяще, как “Смерть в прямом эфире”. Жуткий и глубоко ностальгический, он гарантированно выбьет из колеи любого, кто вырос на “Барни и друзья”, “Улице Сезам” или других детских шоу, или любого, кто когда-либо был ребенком. Эта книга вызвала у меня кошмары в лучшем смысле этого слова».

АНА РЕЙЕС,

автор бестселлера New York Times «ДОМ В СОСНАХ»

«Меня полностью увлекла “Смерть в прямом эфире” – уникальный триллер с интересными персонажами, чье прошлое скрывает давно забытые тайны».

КАРЕН КЛИВЛЕНД,

автор бестселлера New York Times

«Жуткое и удивительно трогательное исследование Уайт опасностей нотальгии обязательно завоюет поклонников».

PUBLISHERS WEEKLY

* * *

Всем, кто приходит ко мне с голодным взглядом и со скрытым отчаянием шепчет: «На что похожа жизнь после побега?»

Пролог

Ваша любимая детская передача ощущается как горячечный бред: сложно вспомнить ее, пока я не начинаю мурлыкать главную музыкальную тему. И – о, да! – сразу вижу в ваших глазах поток образов, мыслей, эмоций.

Потому что именно они всплывают в сознании. Не название передачи. (Как там – «Господин Волшебник»? «Волшебное представление»? «Время магии»? Кого ни спроси – версии немного отличаются.) Не сюжет либо отдельные выпуски. И даже не имена шести детей, которые казались не менее реальными, чем ваши настоящие друзья.

Вы вспоминаете именно свои ощущения от передачи.

Предвкушение, когда те ребята вставали в круг среди черных стен невыразительной студии, произносили волшебные слова и подбрасывали тот эфемерный плащ в воздух. Ужасное и прекрасное напряжение, пока ткань медленно, невыразимо медленно опускалась. Ожидание. Надежда. Всегда с легким чувством страха, что, может быть, в этот раз магическая вещь просто упадет на пол, и ничего особенного или замечательного не случится, чудо исчезнет. А потом облегчение. И вы, наконец, выдыхали и принимались хлопать, когда плащ изящно очерчивал фигуру самого Господина Волшебника.

Он тоже всплывает в памяти скорее впечатлением, чем реальным человеком. Цилиндр, аура могущества. Черный фон оживляет лишь красное пятно: подкладку плаща.

Как выглядел Господин Волшебник? Он был высоким, необъятных размеров. Нет, низеньким и худощавым. Без рук и ног. Вернее, с огромным количеством конечностей. Он был человеком. Или же марионеткой. Единственное, на чем все сходятся: никто не видел лица главного персонажа передачи. Вот только подумайте как следует: один раз вы всё же узрели его, правда?

Правда же?

Лишь музыкальная тема передачи является исключением для подводящей нас памяти. Даже столько лет спустя вы знаете ту песенку.

Ну же. Слова сейчас сами всплывут. Я начну.

В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись,

А затем в темноте с друзьями покружись,

А потом глаза закрой и не открывай,

Про себя или вслух желанье загадай:

Господин Волшебник, скорее появись!

Разве вам не доставляет удовольствия эта мелодия? Будто магия снова ненадолго вернулась. Магия, которая всегда находилась рядом, которая всегда действовала.

До того самого дня, пока не пропала.

Интернет переполнен клятвенными заверениями тех, кто собственными глазами видел тот момент. Конечно, это невозможно, потому что передачу транслировали не в прямом эфире. Однако многие с пеной у рта заявляют, что смотрели телевизор как раз тогда, когда плащ просто упал на пол. А потом малютка Китти, самая юная из круга друзей, закричала. (Вы даже не помнили, что ту группку ребят называли «кругом друзей», пока не прочли это сейчас, однако смысл фразы кажется недостающим кусочком головоломки, который встал на свое место, верно? Тот круг, те друзья – ваши друзья.)

Некоторые утверждают, что Господин Волшебник исчез прямо на их глазах. Другие говорят, что видели, как декорации рухнули. А отдельные личности клянутся, что вся съемочная площадка загорелась. (Пожар случился позже, когда передачу уже прекратили показывать.)

Безусловно, никто из «очевидцев», которые делились своими яркими впечатлениями, на самом деле не наблюдали на экранах ничего столь жестокого, однако их пластичный разум заполнил зияющую темноту, пустоту, образовавшуюся на месте Господина Волшебника. На месте магии, которая, в конце концов, перестала действовать.

Но в этом-то и заключается суть детских воспоминаний: им нельзя верить. А в случае с этой телепрограммой их еще и невозможно подтвердить. Попытайтесь отыскать хоть один ее выпуск на любом из онлайн-видеосервисов. Бесполезно. Не осталось даже копий на кассетах или других носителях – ни официальных, ни нелегальных. Поэтому пусть вам и кажется, что вы помните передачу, на самом деле это не так.

В отсутствие записей, сценария или буквально хоть какого-либо вещественного подтверждения существования шоу я могу предложить вам кое-что ничуть не хуже: круг друзей.

Они, наконец, собираются вместе. Спустя тридцать лет после трагедии, приведшей к прекращению съемок и выбросившей детей из волшебного мира в реальный – что бы для них это ни значило.

Некоторых из героев передачи получилось найти без труда. Они сами горели желанием возобновить старые связи и предаться воспоминаниям. Следы остальных было практически невозможно отыскать. Однако у меня тоже припрятан туз-другой в рукаве.

Вы и сами не знали, что хотели увидеть это воссоединение, но теперь, мурлыкая под нос ту песенку, пытаясь выудить из дальних уголков памяти образ последних моментов передачи и вообразить, что чувствовали дети, ставшие вам друзьями, – о, сейчас-то вы ясно понимаете, что ничего не жаждете так отчаянно, как посмотреть на них. Правда?

Я тоже.

Итак, дорогие друзья, наконец-то нас ждет… Время магии!

Один

Проблема в том, что утром двери были открыты.

Вэл знает – отлично знает, – так произошло, вероятнее всего, потому что папе не спалось. Следовало привязать колокольчик к его пальцу накануне. Просто на всякий случай. Тогда она бы не обнаружила после пробуждения широко распахнутые створки дверей их кособокой лачуги.

Однако.

«Открытая дверь – это приглашение», – прошептала Вэл себе под нос. Поэтому она всегда плотно притворяла створки. Нужно будет попросить одного из разнорабочих фермы соорудить что-то вроде запорного механизма и смонтировать повыше, вне досягаемости отца.

Это должно помочь. Так что пора прекратить волноваться.

Конечно же, внушение не сработало. Вэл переживала целое утро во время уроков по верховой езде, переживала во время обеда в лагере, полном застенчивых подростков предпубертатного возраста; переживала во время дневных занятий и потом, во время дополнительных тренировок по выездке и во время уборки. Все то, что обычно доставляло огромное удовольствие, особенно наведение чистоты – ведь родители платили небольшое состояние, чтобы их дочери могли провести время за тяжелым трудом, который Вэл ненавидела сильнее всего, – затмило ощущение беспокойства.

Хотя к концу дня она почти сумела избавиться от тревоги. Иногда открытая дверь бывает просто открытой дверью. Не обязательно за всем таится зловещий смысл.

Одна из девочек, Лола, веснушчатая, обгоревшая на солнце, поднимает руку:

– Мисс?

– Ты сама знаешь, где находится туалет, – отвечает Вэл. – Не нужно спрашивать, если тебе требуется отлучиться.

Близится время, когда за Поппи приедут родители. Это значит, что скоро пора будет позвать ее из загона для коз. Остальные пять запыленных, счастливых и утомленных воспитанниц заканчивали чистку стойл здесь, под присмотром Вэл.

– Нет! – смущенно хихикает Лола. – Я хотела спросить вас о кое-чем другом. У вас есть дети?

Перед глазами мелькает образ девочки, еще младше, чем нынешние подопечные, с каштановыми волосами, которые так и норовят выбиться из неаккуратных хвостиков, с такими ярко-синими глазами, что сердце замирает. Вэл улыбается.

– Пока нет, но когда-нибудь обязательно появятся.

– Откуда вам знать? – интересуется другая воспитанница, Ханна, морща нос под заляпанными очками.

Вэл перебарывает побуждение протереть их. Независимость – часть ценностей, которые обещает пребывание в лагере, даже если это означает грязные очки. Она ведет летние программы на ферме Глории с двадцати лет и считает их лучшим временем года.

– Всегда знала, – пожимает плечами Вэл.

– Но разве вы не слишком стары для этого?

Она изгибает бровь. Лола хмурится и тыкает Ханну локтем в бок.

– Нет, всё в порядке, – качает головой наставница. – Задавать вопросы – нормально. Именно так мы и познаем мир. И ответ: нет, я не слишком стара. Пока нет.

Ее сердце стучит, точно заведенные часы, но время еще есть. Вера Вэл в синеглазую девочку столь же непоколебима, как и в законы притяжения. Вопросы о том, когда и каким образом, задавать совершенно не хочется. Так проще: отгородиться от них за мысленной дверью и запереть ее на замок. Ничего не оставлять открытым. Конечно, лицемерно поощрять любознательность воспитанниц, но отказывать в той же свободе самой себе, однако в сознании Вэл существует отдельная дверь специально для порождающих когнитивный диссонанс руководств вроде «Делай, как я говорю, а не как я поступаю».

– А у вас есть молодой человек? – выпаливает Лола, и неожиданный допрос внезапно обретает смысл: ее отец пользуется любым предлогом, чтобы задержаться, когда забирает или привозит дочь.

– Только тогда, когда я этого хочу, – отвечает Вэл. – Иногда я кое с кем встречаюсь.

Хотя «встречаться» – слишком щедрый термин для отношений, которые она себе позволяет. И всё же ее реплика производит желаемый эффект от смены темы. Девочки широко распахивают глаза и выразительно переглядываются. Вэл видит, что сейчас последуют уточняющие расспросы, но на них нет времени: нужно забежать за Поппи до того…

– Проклятье, – бормочет она едва слышно, заметив, что внедорожник матери воспитанницы уже подъезжает.

Машина обладает примерно той же функциональностью, что и дизайнерские сапоги, в которые обрядила дочь эта модница на первый день в лагере. Кроме того, Поппи до сих пор находится в загоне для коз вместо того, чтобы присоединиться к группе в конюшне.

Вэл хлопает в ладоши:

– Ладно! Последняя, кто останется в униформе, завтра будет выгребать навоз из стойла Шторма!

Девочки визжат и разбегаются, чтобы сменить свои накидки и сапоги, выданные для защиты слишком непрактичной и красивой одежды, в которой родители вечно отправляют детей. Вэл торопливо шагает по пыльной дорожке, чтобы перехватить мамашу до того, как та успеет закатить скандал при дочери.

– Привет!

Вэл не помнит имени собеседницы. Как и обычно. Взрослые мало ее заботят.

Женщина сдвигает солнечные очки на тщательно уложенную прическу.

– Что Поппи делает в загоне для коз?

– Работает с нашими козлятами, Люком и Леей. Тренирует их…

– Я плачу́ тебе за уроки верховой езды!

Родители то и дело бросают подобные фразы, словно козырь на стол, но, строго говоря, они вовсе не платят Вэл. Она не получает денег. Поэтому сейчас вежливо улыбается и отвечает:

– Ты внесла сумму за неделю пребывания в дневном лагере на ферме Глории, что подразумевает занятия с различными животными. Включая лошадей и уроки верховой езды, если наши подопечные изъявят такое желание. Поппи не захотела.

– Это не ей решать! Я хочу, чтобы моя дочь умела держаться в седле!

Вэл подавляет порыв сбить солнечные очки с головы скандальной мамаши.

– Поппи проводит время на воздухе, приобретая уверенность в себе при общении со сверстницами и животными. Вы хотите заставить ее ездить верхом помимо воли, породив приступ паники? Потому что это может быть опасно как для девочки, так и для лошади.

– Но я оплачиваю…

– Нет, – отрезает Вэл. – Посмотри на свою дочь. Сейчас.

Поппи стоит на стоге сена с выражением глубочайшего сосредоточения, балансируя рядом с крошечным козленком. Затем командует что-то, спрыгивает на землю и выжидательно оборачивается. Питомец соскакивает следом. Юная дрессировщица издает победный возглас.

– Но… – произносит собеседница, растеряв весь гнев при виде восторженного лица дочери.

– Она боится лошадей. Это совершенно обоснованный страх перед столь крупными существами. Вы только взгляните на их огромные тела и копыта. А зубы чего сто́ят!

– Звучит так, будто ты и сама в ужасе, – женщина приподнимает идеальную бровь.

– Вне всяких сомнений. Я игнорирую испуг, потому что должна, однако Поппи не обязательно преодолевать этот конкретный страх. Сейчас не требуется уметь ездить верхом. Она чудесная девочка и когда станет не менее чудесной девушкой, то будет помнить, как мать прислушалась к ней и помогла найти другие занятия. Занятия, которые нравились.

– Она и правда выглядит счастливой, – вздыхает собеседница, избавляясь от последних крупиц гнева.

– И грязной, – морщит нос Вэл.

Она не чувствует особой радости, что переубедила мать Поппи. Так всегда случалось: стоило лишь действительно захотеть – и желание сбывалось.

– Очень грязной, – смеется женщина, окончательно сдаваясь.

– Поппи! В амбар! – Вэл указывает направление, и девочка скачет по загону к выходу, сама напоминая козочку.

– А мне так хотелось купить ей роскошный наряд для верховой езды, – мечтательно говорит ее мать.

Иногда Вэл забывает, что взрослые – это те же самые дети, одновременно и более, и менее самостоятельные. Она лукаво улыбается и слегка подталкивает собеседницу плечом.

– Для информации: мы учим кататься на лошадях людей любого возраста. Могу поспорить, что ты бы смотрелась сногсшибательно в новом костюме для верховой езды.

Усилия вознаграждаются: мама Поппи снова смеется и бросает задумчивый взгляд на стойла, уже выбирая самую красивую лошадь и, вероятно, представляя себя конезаводчицей. Бизнесу пойдет на пользу, если разместить на ферме еще одну кобылу.

«Что бы мы без тебя делали?» – наверняка спросила бы Глория, и Вэл мысленно отвечает то же, что и всегда: «Вам и не потребуется это узнавать».

Сегодня привычные слова горчат на языке.

Отложив на потом свои чувства, она убеждается, что все родители благополучно забрали детей, старательно держась подальше от отца Лолы, который явно подговорил дочь задать провокационный вопрос про отношения. Вэл никогда не встречается с теми, к кому может привязаться, поэтому родственники подопечных – табу. Она помнит каждого ребенка, которого учила за прошедшие восемнадцать лет, и знает, что именно ей суждено пострадать в случае серьезных отношений. К счастью, мама Поппи монополизирует наставницу, поэтому отец Лолы уезжает разочарованным вместе с другими детьми и их родителями.

Вэл в последний раз проверяет все стойла, убеждаясь, что лошади на местах и надежно заперты.

– До завтра, огромные страшные зверюги.

Она салютует животным и на прощание показывает Шторму средний палец. По словам работников с других ферм, почти везде есть такой же норовистый жеребчик и его частенько называют Штормом, но понимание того, что их случай не уникален, ничуть не добавляет приязни к наглому коню.

Благодаря Поппи козлята выглядят ухоженными и довольными, поэтому Вэл шагает через поле мимо большого дома к лачуге, которую делит с отцом с того момента, когда они только приехали сюда тридцать лет назад.

Тридцать лет. Вот оно. Именно эта мысль не давала покоя, внушала тревогу с самого утра. Сегодня первое августа, дата, отмечающая тот поворотный момент, когда они с отцом поселились на ферме, которую никогда не покидали. Вэл расплетает толстую темную косу, струящуюся по спине. Пряди кажутся тяжелее, чем обычно.

Хочется постоять подольше под душем – если он работает, конечно. Хотя они с ним почти ровесники, а Вэл трудится каждый день, так почему бы и старенькому механизму не делать того же? Затем она почитает папе, уложит его в постель и отправится на поиски того, кто сумеет помочь с новой запорной системой.

Солнце низко висит над горизонтом за их лачугой и бьет прямо в глаза, поэтому Вэл замечает распахнутые настежь двери, только подойдя вплотную.

Она не хочет переступать порог. Просто не может. Не может принять такое грубое приглашение. Что бы ни ждало внутри, оно окажется не лучше, чем почти все, что происходило раньше. Ей требуется колоссальное усилие воли, чтобы переставлять ноги, делая шаг за шагом. Больше не удается утешать себя, что открытая дверь ничего не означает. Вэл понимает, что это не так.

Открытые двери способны проглотить целиком.

Она останавливается на потертых ступенях крыльца. Тишина, затаившаяся среди погруженной в сумрак мебели, кажется оглушительной. В сознании всплывают слова, похожие на ледяное прикосновение. «Когда окажешься в беде, когда понадобится помощь друга, просто протяни руку и шепни. Ты же можешь, сама знаешь…»

Ощущение напоминает то чувство неизведанного, когда суешь кисть в самую глубокую и темную яму, понимая, что кто-то потянется навстречу. Тот, кто ждал этого момента давным-давно. Отлично понимая, что дальнейшее развитие событий уже не получится контролировать.

Вэл просовывает дрожащую руку в дверной проем, в затаившееся запределье, и шепчет:

– Пожалуйста, – шепчет со всем религиозным пылом, на который способна. – Пожалуйста.

И держит протянутую руку, ожидая ответа. Однако никто не откликается на мольбу.

Тогда Вэл переступает порог. В любом случае, это и не имело значения. Никогда не имело. Открытые двери служили предупреждением. Но послание она поняла неверно. Ничто не проникло внутрь. Кое-что выбралось наружу. Сбежало и оставило ее в одиночестве.

Папа умер.

Тема: Встреча???

Привет, ребята!

Да, это правда я, и да, всё по-настоящему. Нам устроят воссоединение команды в честь тридцатилетнего юбилея окончания шоу. Я лично проверила подкаст. Думаю, они действительно хотят отдать дань телевизионному наследию программы.

Проще всего будет долететь до аэропорта Солт-Лейк-Сити, пересесть на регулярный рейс до Сент-Джорджа, арендовать машину и оттуда ехать дальше. Я бы сама вас забрала, но мое расписание – вечная катастрофа. Кто бы мог подумать, что шесть детей отнимают столько времени? ЛОЛ

Но если вы состыкуетесь, то могли бы приехать вместе. Намного эффективнее и дешевле. Хотя насчет стоимости не волнуйтесь. Спонсоры подкаста компенсируют расходы. В пределах разумного, само собой. Инструкцию, как добраться, прикрепляю во вложении. Знаю, поздновато спохватились, но думаю, встреча – хорошая идея. Многим так и не удается обрести чувство завершенности. Включая нас. Особенно нас.

Надеюсь, вы приедете. Я очень скучала по своим друзьям.

Целую,

Дженни.

Два

– Я хорошо помню тот вечер, когда он объявился, неся тебя на руках.

Глория слепо смотрит в окно над раковиной, опустив ладони в мыльную воду, хотя на самом деле ничего не моет. Снаружи царит прекрасная погода: ослепительно сияет солнце, буйство зелени и золота полно жизни. Не очень-то подходяще для похорон.

Глаза Глории затуманены за очками в голубой оправе, с тщательно подобранной подводкой в тон – и то, и то из моды восьмидесятых годов, как и прическа.

Формально хозяйка фермы занималась всем, но в действительности это означало, что она руководила, пока Вэл выполняла основную работу. Дела всегда обстояли подобным образом, и подготовка дома к поминкам не являлась исключением.

Девушка не возражала. Она не знала, что бы делала без поручений и хлопот, позволявших отвлечься от чувства… Какого? Утраты? Хотя в груди вибрирует нечто более похожее на гнев. Будь на ее месте одна из воспитанниц, Вэл посоветовала бы не торопиться, позволить себе испытывать любые эмоции, которые возникают либо которые просто хочется испытывать.

Папа умер, и она не имеет ни малейшего представления, что это значит для нее. И что меняет, если вообще что-то меняет. Он отсутствовал гораздо дольше, чем был мертв. Так странно глядеть на него, лежащего в гробу, такого спокойного. В лучшем костюме, без привычных рабочих перчаток. Вэл никогда не видела отца без них. Его руки кажутся слишком маленькими и хрупкими, морщинистыми, рябыми. Она с ужасом смотрит на них и жалеет, что сделала это.

Погодите-ка.

– Нес меня на руках? – переспрашивает Вэл.

Ей было восемь лет, когда они приехали на ферму. С какой стати отцу так поступать?

– Знаешь, мы все очень волновались за тебя, – комментирует Глория рассеянно, погруженная в свои мысли. Она достает стакан из мыльной воды, будто сама удивлена тем, как он там оказался. – Ты не разговаривала, совсем. Почти весь первый год. И иногда просто стояла посреди поля с закрытыми глазами, сжав левую руку в кулак и держа его правой, словно не хотела дать пальцам разомкнуться. Всегда одна и та же поза. Я даже начала переживать, всё ли у тебя в порядке. Ну, понимаешь… – хозяйка фермы стучит себя пальцем по виску, точно жест дает исчерпывающие объяснения, оставив на месте прикосновения пузыриться мыльную пену.

– Папа никогда не рассказывал…

Ничего не рассказывал, на самом деле. О чем они вообще говорили, когда он еще был способен связно излагать мысли? О ежедневных хлопотах. О самых примечательных моментах из той нехудожественной литературы, которую он читал в то время. Ни о чем важном, ни о чем таком, что могло бы вызвать какие-либо яркие эмоции. Существовали правила, и они соблюдались неукоснительно. Отец злился, когда Вэл пыталась нарушить их, например, прокрадывалась в дом, чтобы посмотреть телевизор со старшими детьми Глории. Возвращая дочь в их безжизненную лачугу, папа кричал: «Это опасно!»

Хотя он многое считал опасным. Школу. Друзей. Врачей. Вэл потирает запястье в том месте, где образовался рубец после неудачного перелома в двенадцать лет. Отец тогда вправил кости сам. Она пониже натягивает рукава позаимствованного черного платья, чтобы скрыть наросты и шрамы. Скоро начнут прибывать люди – не хочется, чтобы у них возникли лишние вопросы. Пожалуй, в этом отношении у них с отцом по-прежнему много общего.

Сегодня, при посещении кладбища, Вэл впервые за последний год оказалась так далеко от привычных мест. Иногда она забывает, что за пределами фермы существует другой мир – большой, красочный и шумный. Благодаря папе ранчо стало их жизнью. Неплохой жизнью, и всё же…

И всё же.

Теперь, после его смерти, это больше не их жизнь. Только ее. Какие эмоции вызывает данное соображение? Призрак решимости, которую Вэл ощутила на тридцатый день рождения, проплывает мимо нее. Она планировала сбежать, однако у отца случился инсульт. Никаких докторов. Только дочь. И она осталась. И до сих пор находится здесь. Часть души, настроенной покинуть это место, так же мертва, как и папа.

– Нам потребуется больше посуды, – Глория меряет взглядом стопку тарелок, которые Вэл выставила на стол.

– Зачем?

На похороны пришла совсем небольшая группка людей: только сама хозяйка фермы с парой детей, которые сумели приехать, плюс трое рабочих, и то лишь потому, что им нравилась Вэл. Они почти не знали отца, так как в последние годы он не мог свободно передвигаться, однако она всё равно оценила поддержку коллег.

Глория вытирает руки, тянется к шкафу, достает еще посуду и отдает Вэл.

– Я выложила приглашение на поминки на своей страничке в соцсети.

Тарелки летят на пол. Она пораженно переводит взгляд со своих пустых ладоней на осколки.

– Что?

Глория деликатно обходит керамические черепки и берет работницу за руку. Их мозоли практически одинаковые. Затем мягко, будто успокаивая разбушевавшегося на пустом месте Шторма, произносит:

– Он теперь покоится с миром. Никто за ним не явится.

И, потрепав ее по щеке, отправляется в кладовку за метлой. Глория, старомодная уроженка Айдахо со здоровым недоверием к правительству, позволяла Вэл садиться за руль с тех пор, как та начала доставать ногами до педалей, и никогда не переживала по поводу прав, налогов и прочих официальных вещей. То же безразличие распространялось и на отца, который работал здесь еще подростком, а затем заявился на ферму десяток лет спустя с восьмилетней дочкой. По всей видимости, Глория приняла их, и глазом не моргнув, а также не стала расспрашивать, ни почему они не могли устроиться на законных основаниях, ни насчет школы для ребенка, ни о причинах их скрытности и нежелания куда-либо уезжать. Вероятно, просто предположила, что сотрудник совершил нечто незаконное, что в ее глазах не обязательно означало неправильное. Когда обожаемый брат Глории умер от СПИДа, она перестала прислушиваться к мнению окружающих о хорошем и плохом, доверяя только собственным суждениям, которые говорили, что отец Вэл – приличный человек.

Но то, чего Глория не понимала, то, о чем никогда не думала спросить: кого именно они защищали, скрываясь на ферме.

Страх скручивает внутренности Вэл, запертый за самыми старыми, самыми толстыми дверями, и шепчет, что это она причина, по которой они прятались здесь тридцать лет. А не отец.

«Что ты натворила?» – вопит разум, однако не ее голосом. Чьим-то незнакомым. Но что бы она ни натворила, это было плохо.

Она плохая.

Папа знал, что сделала Вэл, именно поэтому так пристально наблюдал за ней. Поэтому никуда не отпускал. «Безопасности», – говорил он в конце дня. Не «Спокойной ночи» и не «Люблю тебя». Неясно, предназначалось пожелание им самим или же всему прочему миру.

Однажды Вэл начала расспрашивать: откуда они приехали? Где ее мать и остались ли другие родственники?

Папа выглядел таким испуганным, что его страх передался и дочери.

– Их больше нет, – прошептал он. – Не спрашивай больше.

Она боялась так сильно, что никогда не повторяла попытки. За все прошедшие годы прежний ужас так и не уменьшился, но Вэл привыкла к нему, научилась упрямо игнорировать тугие кольца страха, стискивавшие внутренности. И несмотря на желание – нет, потребность – знать о том, как умерли родные, спрашивать она не собиралась. Больше никогда.

И вот теперь отец тоже умер. Эта дверь захлопнулась навечно, оставив множество сожалений.

Неважно. Вэл принимает протянутую Глорией метлу и начинает смахивать в сторону осколки разбитых тарелок, после чего заканчивает укладывать еду на подносы и разливать напитки по графинам. Какая необычная традиция – кормить посторонних, когда кто-то умирает. Утешать их, хотя это сирота оставила весь свой мир на кладбище в двадцати минутах езды отсюда.

Хотя, пожалуй, Глория была права насчет посуды. Явилось гораздо больше людей, чем ожидала Вэл. Многие из ее подопечных по летнему лагерю и ученики по верховой езде: некоторые до сих пор еще дети, другие уже выросли, отчего наставница испытывает легкое головокружение и смутную панику. Если уж воспитанники такие взрослые, то какой тогда считать себя? Старой? Но она всё равно рада их видеть, рада иметь перед глазами напоминание, что проведенное вместе время что-то значило и для них.

Работники соседних ферм, трудившиеся там все последние тридцать лет, тоже пришли, чтобы почтить память отца. Они держат шляпы в руках, переминаясь с ноги на ногу в своих самых чистых джинсах и сапогах, и кажется, знали отца Вэл совсем иным человеком – дружелюбным и веселым. Тем, о ком могли рассказывать сейчас с приязнью и благодарностью.

Теперь, наконец, становится ясно, что за чувство грозит утянуть на дно, оставив бездыханной. Это всепоглощающая печаль. Отец должен был иметь всё это при жизни: друзей, приятелей, свое место в мире.

И Вэл тоже хотела бы всё это иметь.

Блестящие, цветастые, скользкие диваны Глории в гостиной забиты битком, везде полно бродящих туда-сюда людей, унаследованный турецкий ковер топчут десятки пар ног. Большой дом старой постройки отказался от веяний современного дизайна с открытой планировкой в пользу раздельных залов. Путешествие из одного пространства в другое неизменно воспринимается как настоящий шок.

Сколько же предстоит уборки, когда все уйдут! Однако свидетельство, что жизнь отца имела значение не только для дочери, искупает любые неудобства. А присутствие такого количества бывших учеников дает надежду, что и жизнь Вэл тоже прошла не зря.

Она понемногу успокаивается. Полиция не ломится в двери, группа захвата не врывается на ферму с ордером на арест многолетней давности. Пока что единственная неприятность, последовавшая за нарушением Глорией правила и публикацией некролога в соцсетях, это визит Лолы вместе с ее одиноким отцом.

Когда тот начинает искать взглядом столовую, Вэл поспешно отступает через кухню в заднюю часть дома и проверяет состояние гостевого туалета, прежде чем вернуться к главному входу. Может, следует ненадолго укрыться на втором этаже?

Однако передняя дверь широко распахивается. Хмурясь и стараясь не обращать внимания на тут же вспыхнувший страх, Вэл закрывает ее. Определенно нужно спрятаться наверху. По крайней мере, пока не уйдут Лола с отцом. Сейчас она вряд ли способна проявлять терпение и доброту. «Хорошие девочки так поступают: улыбаются всем, кого встречают», – всплыл в памяти старый стишок, заставив закатить глаза. Наблюдение за тем, как Глория управляет фермой, научило Вэл, что ей не обязательно уступать мужчинам или извиняться за свое существование. И всё же навязчивый мотив застрял в сознании.

Она никому не должна улыбаться. Особенно сегодня.

Вэл разворачивается и едва не врезается в белого долговязого мужчину. Или нескладного – в зависимости от склонности наблюдателя к снисходительному отношению. Она склонна проявлять снисходительность к людям. Каждый интересен по-своему. Густая и темная, как волосы на голове незнакомца, борода очерчивает линию его челюсти. Прямоугольные стекла очков странным образом увеличивают его каре-зеленые глаза. Их взгляды встречаются.

Что-то рвется на свободу из груди Вэл, похороненное там существо стремится процарапать путь наружу.

Гость роняет стакан, разливая напиток им на ноги, но даже не пытается посмотреть вниз. Ореховые глаза пронзают ее, пришпиливая к месту, словно энтомолог бабочку. Кажется, они знакомы. Но откуда?

– Валентина, – произносит мужчина так тихо, точно делится сокровенной тайной.

Вэл требуется несколько секунд, чтобы понять, почему имя так ее шокировало: никому на ферме оно не известно. Все здесь считают, что сокращенная версия происходит от полного Валери, и отец поддерживал общее заблуждение.

И это значит…

Теперь Вэл вспоминает тот год, когда ни с кем не разговаривала. Поскольку была напугана. Так ужасно напугана, что не могла думать, не могла видеть, не могла выдавить ни слова. Она не способна представить, чего именно боялась, но до сих пор ощущает отголоски этого страха. И теперь он вспыхивает с новой силой, перекрывая дыхание, снова лишая речи.

И опять Вэл не способна ничего сделать – только стоять на месте под пронизывающим взглядом каре-зеленых глаз.

Она слишком поражена, чтобы пошевелиться, когда пальцы человека из прошлого скользят ей в ладонь так же естественно, как забраться под одеяло в конце тяжелого дня.

– Не могу поверить, что наконец нашел тебя, – шепчет мужчина и разражается слезами, прежде чем Вэл успевает перевести дыхание и спросить, откуда они знакомы.

* * *

ОМГ! Кто-нибудь еще видел подкаст про «Господина Волшебника»? Первый эпизод скоро выйдет, и там встретятся герои передачи!

@imreadyru Чувак, я не вспоминал об этой программе тыщу лет! Хотя в детстве каждый день со всех ног бежал из детского сада, чтобы не пропустить ее. А еще вечно тырил у папани очки для чтения и притворялся тем перцем, как его там! Он был моим любимцем из друзей.

@imreadyru А ссылку кинешь?

@imreadyru Но, вообще, столько фигни в мире творится, а ты постишь про воссоединение героев детской передачи, о которой все давно забыли.

@imreadyru @chk234523 Если ее никто не помнит, то откуда ты знаешь, что это детская передача? Остынь!

@imreadyru Есть инфа, кто из персонажей будет в подкасте?? Рональд Рейган, кажись, тоже ведь участвовал в шоу?

@imreadyru @homeboy562 Почти уверен, что Ронни уже откинулся, так что вряд ли заявится на запись, хотя семейка его вроде топила за вызовы духа, поэтому кто знает.

Завязывай шнурки

– О боже!

Проходящий мимо гость рассматривает развернувшуюся перед дверью сцену. Вэл с незнакомцем по-прежнему держатся за руки. Она чувствует себя так, будто ее застукали за чем-то постыдным. Новый участник шоу тоже раньше ей не встречался: угольно-черные волосы на висках тронула благородная седина; костюм сидит по фигуре, явно сшитый на заказ; начищенные ботинки сияют так, что могут затмить тщательно отполированные полы Глории.

– Айзек, что ты наделал? – спрашивает новоприбывший.

«Айзек». Имя заполняет пустоту, о которой Вэл даже не подозревала. Значит, вот как зовут плачущего очкарика, который держит ее за руку.

Он тотчас отпускает ее, но тут же начинает смеяться, вытирая глаза под стеклами.

Вэл ощущает странный порыв снова схватить ладонь мужчины и чувствует всплеск паники, словно потеряла нечто драгоценное.

– Извини. Извини, пожалуйста. Просто… ну, понимаешь, столько времени прошло.

Вэл не понимает. Она смотрит на второго мужчину в поисках объяснений.

Тот вскидывает бровь. Глаза у него темно-карие, кожа оливковая, а улыбка кажется такой же дорогой, как и костюм. Этот красавчик идеально подошел бы в качестве персонажа для одной из мыльных опер, которые обожает Глория, а Вэл иногда подглядывает урывками.

Очевидно, она слишком явно выказала свое замешательство. Тихим, почти обиженным голосом второй незнакомец спрашивает:

– Ты меня не помнишь? – затем хватается за грудь, демонстрируя, что поражен в самое сердце, но тут же заявляет тоном, который снова становится ровным и заигрывающим: – А вот я бы тебя никогда не забыл, Валентина. Такие волосы.

Вэл задумчиво перекидывает толстую косу через плечо и повторяет свое полное имя, после чего невольно смеется, несмотря на недоумение. В сознании всплывает фрагмент из прошлого: удовольствие от звучания имени, произнесенного именно в такой форме. Кто же такие эти двое?

– Мисс? – окликает Лола из дверей, ведущих на кухню.

Вэл вздрагивает и вспоминает. Точно, похороны. После чего обращается к воспитаннице:

– Мне нужна твоя помощь. Найди всех подруг из лагеря и поручи им собрать пустые тарелки и стаканы, помыть посуду, протереть ее полотенцем. Кого-нибудь можно попросить пополнять еду на подносах в столовой.

– Я вас не подведу, – поза Лолы из нерешительной становится уверенной.

– Даже не сомневаюсь, – Вэл улыбается девочке, затем указывает обоим собеседникам на выход, точно зная, что именно проворчал бы отец: то же самое, что повторял постоянно как раз на случай, если кто-то когда-то объявится и будет их искать. Но теперь он мертв, и все ответы умерли вместе с ним. – Вы двое, наружу, сейчас же. Я хочу получить объяснения.

– По-прежнему любишь командовать, как я посмотрю, – смеется красавчик.

– Есть разница между тем, чтобы… – начинает Вэл, но фразу заканчивает Айзек.

– …командовать и руководить. И ты руководишь, – он приветливо улыбается, демонстрируя мелкие кривые зубы, которые выглядят тем не менее мило, в отличие от ослепительной усмешки спутника. Затем отодвигается в сторону и жестом предлагает тому идти первым: – Хави?

Красавчик открывает дверь, и Айзек с Вэл следуют за ним. Застегнутая на все пуговицы рубашка очкарика заправлена в брюки. Одежда вся мятая, но от него пахнет мылом, что гораздо приятнее резкого аромата одеколона Хави. Ни один из них не похож на копа или частного детектива. Полицейский не смог бы позволить себе такого дорогого костюма, а следователь вряд ли бы залился слезами при виде Вэл. Кроме того, они не просто знали о ней. Они знали ее.

Она ведет их за угол по веранде вокруг дома к той стороне, за которой располагается помещение для стирки. Не хотелось бы, чтобы отец Лолы случайно заметил их и решил присоединиться. Здесь висят качели, которые Вэл с отцом установили несколько лет назад. Хави присаживается на краешек, Айзек же продолжает стоять, наблюдая за ее действиями. Она прислоняется спиной к белым перилам и складывает руки на груди. Тогда он тоже плюхается рядом со спутником, отчего тот едва не падает, но в итоге откидывается назад. Немного забавно видеть, как пара взрослых мужчин начинает качаться, не зная, куда деть ноги. Комизм сцены немного разряжает обстановку.

Вэл принимается считать на пальцах:

– Раз: откуда вы меня знаете? Два: зачем явились сюда?

Айзек выглядит расстроенным, а Хави – обиженным.

– Откуда мы знаем тебя? Как будто ты сама нас не помнишь?

Она отрицательно качает головой, однако взгляд невольно прикипает к лицу очкарика. Невозможно отрицать чувство, что ей оно известно. На том же уровне, насколько известно, как дышать. Просто известно – и всё. Однако стоит задуматься об этом – и глубинное знание пропадает. Если принять факт существования Айзека, то возникает ощущение правильности. Но при попытке понять, откуда они знакомы, тут же вспыхивает паника, подобно тому, как сердце уходит в пятки, когда в темноте промахиваешься мимо ступеньки.

Закрытая дверь. Ничто не попадет внутрь, ничто не выберется наружу. Вэл делает глубокий вдох. Ей прекрасно известно, как дышать. Просто надумала себе глупостей.

– Я…

– О боже, это правда она! – восклицает незнакомый темнокожий мужчина и сгребает ее в объятия.

Она замирает. Сегодня посторонние то и дело выражали подобным образом сочувствие к потерявшей отца Вэл – намного чаще обычного, – но она хотя бы могла назвать по имени тех, кто ее обнимал. Этот же был полнейшим незнакомцем. Хотя, прижимаясь к его широкой груди и едва доставая ему до подбородка, она испытывает уверенность, что им доводилось оказываться в той же позе и раньше.

Вот только Вэл, несомненно, запомнила бы такого невероятного красавчика с выразительными темно-карими глазами, бритой головой и куда более стильно подстриженной бородой, чем у Айзека.

– Маркус, – очкарик встает, отчего качели резко накреняются.

– Ты же поедешь с нами на встречу? Пожалуйста, скажи, что поедешь! Я никак не мог поверить Айзеку, когда он заявил, что отыскал тебя, – мужчина, наконец, отпускает Вэл, держа ее за плечи на расстоянии вытянутых рук. Видимо, выражение ее лица достаточно красноречиво, и до незнакомца начинает что-то доходить. Он морщится, его жизнерадостность гаснет, черты смягчаются. – Боже, точно. Соболезную твоей утрате. Конечно же, тебе сейчас не до того. Я просто очень рад тебя видеть. Жаль, что при таких обстоятельствах, – он указывает на дом за спиной.

– Она тебя не помнит, – улыбка Хави насмешливая, но в его голосе слышится намек на горечь, словно вкус грейпфрута.

– Что? – Маркус отдергивает руки, будто обжегся. – Я… Что?

Вэл казалось, что смена выражений на его лице от восторженного к сочувственному была резкой, но переход к печали выглядит еще более явным. Сердце сжимается от боли при виде этой полнейшей грусти, искренней обиды. Боже, Вэл снова его ранила.

Снова? С чего она взяла, что такое случалось и раньше? Когда именно?

Ответов не было. Хотя… Маркус спрашивал насчет встречи. Встречи выпускников? Вероятно, они перепутали ее с кем-то из своих бывших одноклассниц. Однако она ощущает разочарование вместо облегчения от понимания, что на самом деле они не знакомы. Хотелось бы ей, чтобы все обстояло иначе.

– Я никогда не ходила в школу, поэтому ни на какую встречу не приглашена.

– Я говорил про встречу участников передачи.

– Какой передачи?

– Ну, знаешь, про… – Маркус осекается, затем меняет тактику и закидывает пробный шар, внимательно наблюдая за Вэл. – Детской передачи. В которой мы все снимались, когда были маленькими.

– Какого хрена? – смех вырывается из зияющего дырами пейзажа ее грудной клетки, раскатывается по сторонам мелким хихиканьем и неожиданно превращается в рыдания.

Впервые за много лет. Вэл даже не может вспомнить, когда в последний раз плакала, когда в последний раз позволяла себе просто…

Чувствовать.

Папа умер, а она по-прежнему здесь, в окружении троих незнакомцев – троих ярких, интересных мужчин, которые знают ее. Вот только она их не знает. Как, очевидно, не знает и себя саму. Если не принимать в расчет возможности, что они лгут или решили подшутить, или…

Маркус снова притягивает Вэл к себе, и она кладет голову ему на плечо. Его большие руки осторожно смыкаются в таком знакомом объятии. Таком же знакомом, как Хави и Айзек. Они действительно встречались раньше и сейчас явно говорят правду. Тогда, возможно, всё же существует способ получить ответы на все вопросы. Спустя тридцать лет, каким бы невероятным это ни казалось.

Вэл глубоко, прерывисто вдыхает и вытирает слезы. В сознании вновь всплывает навязчивый мотив: «Ты в порядке – улыбнись, так надо – подтянись!» Губы сами собой следуют инструкции.

– Всё нормально. А теперь расскажите мне о передаче и о том, откуда мы знаем друг друга. Я на самом деле ничего не помню.

– С какого момента? – уточняет Хави.

Попытка заглянуть в прошлое тут же вызывает желание отказаться от этой затеи. То же самое ощущение возникло у Вэл, когда она сунула руку через дверной проем в день смерти отца. Если в самой глубине сознания и таились образы из детства, то к ним сейчас доступа не было. Слишком давно заперты за плотно закрытыми дверьми, точно никогда и не существовали.

Игнорируя волну разочарования, Вэл пожимает плечами. Проклятая песенка про улыбку так и крутится в голове.

– Я ничего не помню до того, как оказалась на ферме.

– И когда это случилось?

Айзек не сводит с собеседницы внимательных глаз, будто боится взглянуть в сторону.

– Когда мне было восемь.

– В таком возрасте ты нас и оставила, – комментирует Хави. – И потом всё это время провела здесь? – он осматривает окрестности, и Вэл внезапно радуется, что новые старые знакомые не могут видеть ветхую перекошенную лачугу, в которой они с папой жили, в которой ни одна из дверец шкафчиков не висела под правильным углом. В которой требовалось выйти на заднюю веранду, чтобы добраться до отдельно пристроенного туалета. В которой сама Вэл чаще спала в гнезде из одеял в гардеробной, чем в большой скрипучей постели, потому что в ней чувствовала себя слишком уязвимой. Слишком одинокой.

И теперь, в тридцать восемь лет, всё, что она может предъявить посторонним в качестве достижений за взрослые годы, – это похороны в чужом доме и чужое платье. Чужую жизнь.

– Всё это время, ага.

Маркус потирает затылок и косится на ворота. Вероятно, желая побыстрее уехать отсюда и притвориться, что ничего этого не было. Стыдно за нее?

А ей стыдно за себя?

– Мы выбрали самое неудачное время из возможных, – Хави снова демонстрирует свою дорогую улыбку. – Давай обменяемся номерами и созвонимся, когда тебе будет удобнее. Кроме того, – добавляет он, вытаскивая изящный телефон, – нам пора отправляться, чтобы уложиться в график после небольшого отклонения от маршрута.

Не отводя взгляда от Вэл, Айзек пробегает пальцами по своим блестящим каштановым волосам. Они неровно подстрижены и падают почти до плеч, словно он не планировал их отращивать, просто не мог заехать в парикмахерскую.

– Точно, – соглашается Маркус. – Мы не слишком хорошо всё продумали. Просто слишком обрадовались, когда Айзек нашел некролог о твоем отце, и решили заехать повидаться с тобой, – он тепло и сочувственно смотрит на Вэл своими прекрасными глазами. – Еще раз соболезную. Возвращайся в дом. У нас еще будет время поговорить после.

– После чего? – она отчаянно старается удержать троицу из прошлого. Другого шанса приоткрыть давно захлопнутые двери в детство может и не представиться. А даже если не удастся вновь получить свои воспоминания, сгодятся и чужие. Заимствованные воспоминания отлично подходят к ее заимствованной жизни. – Вы должны ехать прямо сейчас? Чтобы успеть на ту встречу?

– Не беспокойся на этот счет, – говорит Маркус. – Никто не ожидает твоего присутствия, потому что… ну, никто не знал, где тебя искать. Кроме того, встреча проводится в аудиоформате. Подкаст или что-то вроде того, – он небрежно взмахивает рукой, демонстрируя пальцы без украшений: лишь на безымянном заметна предательская полоска от недавно снятого обручального кольца. За этим скрывается история, которую Вэл очень хочет узнать. Она хочет узнать истории всех троих. И еще больше хочет узнать собственную историю. – Тем более, раз ты ничего не помнишь, то и причины ехать с нами у тебя нет, – мужчина кривится, явно жалея о выбранных словах. – Конечно, не считая возможности встретиться со старыми друзьями! Но мы обязательно организуем встречу потом, в более удобное время.

Поза Айзека кажется напряженной: каждая мышца его тела напружинена, точно он сдерживается. Чтобы не уйти? Не сболтнуть лишнего? Не взять снова за руку Вэл?

– Мы правда все вместе снимались в детской передаче? – она никак не может поверить в это. Папа никогда не позволял ей смотреть телевизор. Она оглядывается на крыльцо, которое ведет к единственной безопасной двери, и вздыхает. Нельзя ни уйти с похорон отца, ни попросить бывших приятелей остаться. – Обещайте, что позвоните мне. У меня нет телефона, но я дам вам номер Глории.

– Конечно! Мы… – начинает Маркус, но Айзек его перебивает:

– Твоя мама уже знает?

– Что? – резко оборачивается к нему Вэл.

– Про смерть твоего отца.

– Моя мать… – она натягивает рукава ниже, закрывая следы от старых ожогов на запястьях и жалея, что нельзя спрятать и кисти тоже. – Она погибла.

Айзек недоуменно хмурится, затем широко распахнутыми глазами переглядывается со спутниками, точно в поисках поддержки.

– Кто тебе такое сказал?

– Папа.

Вот только… Он говорил, что родственников больше нет. Это не всегда означает, что они все мертвы. Сердце Вэл начинает биться чаще.

– Я видел ее пару лет назад, – Айзек выкладывает правду осторожно, словно ставит банку с тунцом перед дикой кошкой. – Она как раз живет неподалеку от того места, куда мы едем. Если хочешь, я могу выяснить ее адрес и номер телефона.

Папа солгал.

Солгал, не говоря при этом неправды. Просто позволял верить в обман все прошедшие годы, хотя знал – не мог не знать, – что дочь считала себя ответственной за смерть матери. Однако поддерживал заблуждение, чтобы только Вэл оставалась рядом.

– Я еду с вами, – объявляет она, не давая себе времени передумать из-за внезапно вспыхнувшего страха, что нежданные вестники перемен могут сейчас исчезнуть и вновь увезти ее прошлое и будущее с собой вместе с возможностью узнать о матери – боже, у нее до сих пор есть мама?

А что останется? Поминки в компании тех, кто никогда не знал отца, потому что на самом деле никто его не знал. Как никто не знал и Вэл, потому что она сама себя не знала.

– Что, серьезно? – спрашивает Маркус.

– Простите, я имела в виду: можно мне поехать с вами? Мне нужно увидеть мать. Не хочу… – Вэл медлит, рассматривая собеседников, которые неожиданно бросили ей спасательный круг. Может, когда она протянула руку в темноту и попросила помочь, то желала получить именно это, пусть и сама еще не догадывалась? Поэтому сейчас решительно заканчивает: – Не хочу больше находиться здесь.

Прежняя неуверенность отступает перед лицом новой информации. Верно, Вэл оставалась на ферме из-за чувства долга перед отцом и из-за любви к воспитанницам лагеря и Глории, но прежде всего – из-за собственного страха перед обнаружением, так как испытывала убежденность, что каким-то образом убила свою мать. Однако та жива и здорова. И папа об этом знал.

Но выражение лица Маркуса говорит о том, что Вэл слишком о многом просит. Она не помнит никого из них, но навязывает свое общество. Поэтому ей приходится выдавить очередную натянутую улыбку.

– Хотя вы, ребята, конечно же, не обязаны брать меня с собой. Просто дайте мне адрес матери.

Можно будет взять один из старых грузовичков. Глория не возражает, несмотря на отсутствие у работницы прав.

– Ты часть нашего круга, – заверяет Айзек. – Для тебя всегда найдется место, – с легким намеком на улыбку он смотрит на Вэл.

Она поспешно отводит глаза, будто может порезаться о нее. Хотя разве не именно ли это и требуется? Сделать вскрытие и вытащить наружу прошлое?

– Но как же поминки твоего отца? – беспомощно указывает Маркус на дом.

Вэл не может поверить, что папа обманывал ее все прошедшие годы. Это сводит с ума, заставляя ощущать, как мозг разрывается между желанием покрепче вцепиться в фундамент целой жизни либо же, наоборот, разрушить его до основания.

Отец никогда не проявлял жестокости. Но никогда и не выказывал заботы. Он едва мог смотреть на дочь, постоянно отводя глаза, совсем как она сама при взгляде на Айзека.

Что же в ней было такого, обо что папа не хотел пораниться?

Нужно непременно повидаться с матерью и получить неопровержимые доказательства его обмана. Или доказательства, что совершенно незнакомые чудики провернули самый странный розыгрыш в мире. Однако, как и Глория, Вэл доверяет своему чутью и знает, что эти трое ей не лгут. Да и зачем бы им?

Она пытается одарить Маркуса ироничной ухмылкой, но вряд ли успешно. Голос звучит столь же мрачно, в тон эмоциям, бурлящим внутри.

– Папа умер. А мама, очевидно, еще жива. Просто расставляю приоритеты.

– Вэл хочет поехать с нами, – говорит Хави. – А мы все хорошо знаем: когда она что-то решает, то так и получается.

Маркус смеется. Его жизнерадостность цепляет ее, проникает в сердце, вызывает желание присоединиться к нему. Присоединиться к ним всем. И разделить веселье. А еще лучше – отправиться вместе на встречу участников передачи. Это звучит легче, чем нынешнее занятие.

– Тебе нужна помощь со сбором вещей? – спрашивает Айзек.

По крайней мере, хоть в этом папа упростил им жизнь.

– Не-а, – отвечает Вэл и ведет спутников прочь с крыльца к ряду грузовиков позади дома.

В самом конце стоит такой ржавый металлолом, который никогда уже не поедет, судя по виду. Она с усилием распахивает дверцу, тянется за спинку потрескавшегося, потрепанного сиденья и вытаскивает спортивную сумку. Они с отцом спрятали такие в нескольких местах по всей территории.

А теперь его не стало. Впредь никаких «нас», одна лишь Вэл.

Она забирает наличные из второй сумки, игнорируя любопытные взгляды троицы новых старых друзей. Вереница гостевых машин сверкает подобно хромированной реке. Этот поток предлагает унести, наконец, прочь с фермы бессменную работницу.

– Я чувствую странное побуждение предупредить тебя насчет опасности поездок с незнакомцами, – бормочет Маркус. – Наверное, отцовские инстинкты. Но… серьезно, ты же планируешь сесть к нам в машину и удалиться в неизвестном направлении, никому не сообщив, где тебя искать. Хотя даже не помнишь нас.

– Я вас не помню, – соглашается Вэл, шагая между Айзеком и Хави, с другой стороны от последнего идет Маркус. Они, не сговариваясь, заняли такое положение, но осталось ощущение легкой неправильности, словно от отсутствующей в пазле детали, которой следовало отвести место между Вэл и Хави. – Я вас не помню, – повторяет она, – зато я вас знаю. А Айзек знает, где живет моя мать. Сегодня мне этого достаточно. Кроме того, я провела тридцать лет, таская тюки сена, ремонтируя заборы, загоняя коз и объезжая лошадей, так что любому из вас запросто накостыляю.

– Ты всегда так и поступала, – смеется Хави.

– А по пути расскажете то, что я забыла? – Вэл надеется, что собеседники подыграют и помогут притвориться, что всё происходящее – нормально.

– С чего бы начать! – Маркус по-прежнему улыбается, но взгляд его становится отстраненным.

Хави кладет ладонь ему на плечо в то же время, как пальцы Айзека и Вэл соприкасаются, даря чувство бархатной темноты, в которой можно безопасно укрыться, никем не видимая, ничего не видящая.

– Ты уверена, что хочешь поехать с нами? – открывая дверцу серебристого седана, так тихо шепчет Айзек, что кажется, будто он говорит сам с собой. И в кои-то веки смотрит на дорогу, а не на Вэл. Затем придвигается к ней ближе, противореча сказанному действиями: сжимает ее ладонь, пока словами подталкивает обратно к дому. – Наверняка у твоего отца имелась веская причина поступить так, как он поступил. И не рассказывать тебе о матери. Ты же не просила нас искать тебя.

Вот только Вэл просила, хотя и сама тогда этого не понимала. Она не уверена, что хочет поехать с ними, но уверена, что должна поехать.

Кроме того, Айзек прав. Существует причина, по которой папа привез ее сюда. Пора выяснить, в чем эта причина заключалась.

ВИКИПЕДИЯ

Господин Волшебник

Материал из Википедии –  свободной энциклопедии

У этого термина существуют и другие значения, см. Господин Волшебник (другие значения).

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками; проверки требуют 109 правок.

«Господи́н Волше́бник» –  детская передача, которую первоначально транслировали по радио (по слухам, единственная в своем роде), но затем перенесли на телевидение, а в конце 1930-х годов для нее отвели отдельную студию. Вещание программы велось с 1940-х по 1991 год, что, с учетом аудиоформата неизвестной длительности, делает ее самой продолжительной в истории. [требуется ссылка на источник]

Спустя пятьдесят лет трансляции на телевидении производство передачи остановили из-за несчастного случая на съемочной площадке.

Описание передачи [править]

Сюжет программы в основном состоял из игр шести детей и их друга, Господина Волшебника, которого они призывали появиться каждый раз, когда им требовалась помощь. Ни записей, ни сценариев передачи не сохранилось в доступе, однако очевидцы вспоминают, что персонажи занимались тем, что изобретали игры и усваивали уроки, преподанные Господином Волшебником в виде запоминающихся песенок. [требуется ссылка на источник]

Прояви свою заботу,

С другом поделись,

Но сначала пусть заслужит,

Труд важен –  согласись?

Полного списка персонажей не существует, но за десятки лет в передаче снялось немало знаменитостей, которые начали свою карьеру именно с «Господина Волшебника».

История трансляции [править]

Поклонники [править]

После завершения передача обрела значительную базу поклонников.[1] Несколько страниц сайта Reddit посвящены «Господину Волшебнику» [2][3][4][5] и влиянию программы [6], а также нескольким теориям, почему она закрылась.[7][8][9][10][11] Мнения фанатов разделились: одни считают, что главный персонаж был марионеткой,[12][13][14] другие настаивают, что его играл актер в костюме,[15][16] а некоторые полагают, что Господин Волшебник в последних сезонах представлял собой пример первого реалистичного воплощения компьютерной графики.[17] Многие источники в интернете занимаются сравнением взрослых актеров с разными героями передачи, которые менялись с течением времени.[18][19][20][21][22][23][24][25][26] Самый известный из них –  Рональд Рейган. По слухам, он озвучивал одного из персонажей в ранние годы шоу на радио. Кино– и телезвезда Маркус Рид принимал участие в финальном составе актеров, [требуется ссылка на источник] хотя никогда не подтверждал этого и не упоминал в своих интервью.

Несколько подкастов по криминальной документалистике и мистическим историям освещали причину резкого прекращения трансляции, например, «Убийство, которое она записала»,[27] «Собаки динго съели моего ребенка» [28] и «Где они сейчас».[29] В подкасте «Время магии» вышло несколько выпусков, где исследовались история передачи «Господин Волшебник» и ее влияние на умы нескольких поколений, прежде чем канал удалили из всех приложений. [требуется ссылка на источник]

Петиция на Change.org с требованием возобновить съемки программы на текущий момент набрала 350 000 подписей.[30] Поскольку права собственности принадлежали несуществующей производственной компании, никто не знает, кому адресовать данную петицию.[31]

Среди известных поклонников передачи актер Чад Пеннингтон[32], футболист Том Брэди,[33] судья Верховного суда Брент Харрелл,[34] ведущая ток-шоу Кэнди Карлтон [35] и Вин Дизель, который утверждает, что именно благодаря «Господину Волшебнику» захотел начать карьеру в кино, потому что «Просто мечтал стать одним из друзей и жить среди магии». [36]

Согласно городской легенде, Диана Сойер пыталась провести расследование по поводу загадочной и сверхъестественной программы, но не получила согласования телеканала.[37]

Ссылки [показать]

Три

– У меня появилось гораздо больше вопросов, чем раньше, – Вэл таращится на треснутый экран телефона Маркуса, где еще открыта страница Википедии, посвященная передаче, затем переводит взгляд на темнокожего красавчика, который смотрит в пространство между пассажирским и водительским сиденьями. – Тут ведь про тебя написано? – палец зависает над ссылкой. – Ты – кино– и телезвезда Маркус Рид?

– О, нет, не нажимай! – собеседник выхватывает свой телефон. – Фотка там просто ужасная. Википедия вечно выбирает самые нелестные снимки из всех существующих.

– Но ты правда известный актер?

В это вполне можно поверить. Выразительные черты лица, яркая внешность, умение мгновенно произвести приятное впечатление. Не исключено, что присутствие Маркуса влияет подобным образом на всех, а не только на Вэл.

– Вовсе нет. Я сыграл в нескольких фильмах после завершения нашей программы, и то на волне ее успеха. Типа ребенок-телезвезда и прочая чушь. А потом снялся еще в одном ситкоме уже подростком. Страшный бред. Никто его не смотрел.

– Я смотрел, – прижимаясь лбом к стеклу, комментирует Хави.

Он сидит сзади вместе с Вэл, но практически всё время молчит и не снимает солнечные очки.

Маркус бросает удивленный и благодарный взгляд на друга, а поняв, что тот не планирует развивать мысль, продолжает:

– В общем, я ушел из кино ради гламурного мира менеджеров среднего звена.

– И после завершения передачи вы все продолжали общаться? – Вэл не может называть ее «нашей передачей», как не может и поверить до конца, что действительно состояла в группе актеров.

Разве такое может стереться из памяти?

Вопрос повисает в воздухе, наливаясь неожиданной тяжестью. В итоге Айзек откашливается и отвечает с водительского сиденья:

– Мы все разъехались кто куда. В детстве не так уж много выбора. А ты с тех пор так и жила на ферме? Никуда не ездила?

– Никуда, – взгляд Вэл скользит по окружающему пейзажу.

Они едут уже час, и так далеко она не была… с какого же года? В подростковом возрасте ее внешность изменилась настолько, что папа начал иногда отпускать дочь с Глорией за покупками, пусть и редко. Когда же Вэл исполнился двадцать один год, она время от времени начала выбираться в бар вместе с работниками фермы и иногда проводила потом ночь с теми, кого встречала там. Но после инсульта отца практически прекратила куда-либо ходить. Если никуда не уезжать, то легче оставаться на одном месте.

– Должно быть, ты отлично умеешь кататься верхом, – комментирует Маркус.

– Хм-м… Знаете, некоторые просто рождаются с любовью к лошадям и ничего не могут с собой поделать: всей душой стремятся посвятить им жизнь. Так вот, я не из их числа. Меня они пугают.

– Кто: кони или обожающие их люди? – уточняет Хави.

– Кони. Обожающие их люди очень милые.

– Отличная жизнь: бояться лошадей и провести рядом с ними многие годы.

Он потирает пальцем переносицу под солнечными очками и делает несколько глубоких вдохов, явно борясь с тошнотой от укачивания. Вэл удивляется, почему самоуверенный красавчик не попросил уступить ему место спереди. Хотя Маркус довольно крупного телосложения и вряд ли сумел бы с комфортом усесться сзади. Должно быть, они договорились обо всём раньше.

– А ты чем занимаешься? – интересуется она у собеседника, пытаясь отвлечь его от недомогания.

– Знаешь, некоторые просто рождаются, чтобы стать злобными адвокатами. Так вот, я из таких. И это мы всех пугаем.

– По крайней мере, у тебя зубы меньше, чем у лошадей.

Комментарий Вэл заставляет Хави рассмеяться. Она смотрит в зеркало заднего вида, ожидая, что Айзек расскажет о себе, а когда он ничего не говорит, ловит собственное отражение. Внешние уголки глаз отца, мутно-голубоватых и округлых, немного опускались книзу, придавая ему слегка грустный вид. Ее же, темно-карие, имеют миндалевидную форму. Унаследованную от матери? Когда они встретятся, то окажутся похожими? Что скажет Вэл? И что хочет услышать в ответ? Она пытается представить себе этот момент, но не может вообразить картинку, поэтому решает обратиться к попутчикам в надежде заполнить тишину, чтобы не думать, куда они едут.

– Итак, передача. – Мимо проносится дорожный знак с названием города дальше по дороге: Покателло. Хочется произнести его вслух, чтобы проверить, как прозвучат округлые слоги на языке. В мире столько забавных мест, а Вэл так мало их видела. – Сколько лет мне было, когда я в ней участвовала?

– Ты правда совсем ничего не помнишь? – Хави приспускает солнечные очки и изучает ее лицо. Когда она отрицательно качает головой, он громко выдыхает: – Наверное, это очень здорово.

– Почему? Неужели всё было настолько плохо?

– Нет, – поспешно вклинивается Айзек, включая сигнал поворота при съезде с шоссе. – Вовсе нет. Скорее…

– Всё было просто замечательно, пока не прекратилось, – добавляет Маркус. – И так резко покидать программу было тяжело.

– Ага, – нехотя кивает Хави. – В любом случае, на момент, когда всё пошло под откос, тебе исполнилось – сколько? – восемь?

Сердце Вэл ускоряет бег, предупреждая, что ей не следовало ехать неизвестно куда с тремя чужаками. Не исключено, что она бы прожила спокойнее без этой информации. Без понимания, что именно скрывал папа все эти годы. По большей части он не мог даже посмотреть дочери прямо в глаза, но хотя бы заботился о ней, правда? Научил читать и писать, чинить двигатель и зашивать на себе раны.

Но еще он ей лгал. И теперь она не может доверять ничему из того, что знала о своей жизни.

– А потом передача закончилась, – Айзек сворачивает на заправку и останавливает машину перед одной из колонок. – Не могла продолжаться. Только не в твое отсутствие.

Вэл так и знала. Она совершила нечто ужасное – вот почему папа увез ее и спрятал. За каждой запертой дверью скрывается сочащийся грязью стыд, который всегда сопровождал ее. Понимание, что она что-то натворила, просто не может вспомнить, что именно.

Но друзья из прежней жизни могут.

– Что… – Вэл кладет ладонь себе на горло, касается собственного пульса. Пытается поймать его и замедлить. – Что случилось?

Хави и Маркус вырываются из седана, словно спешат побыстрее сбежать. Первый тут же устремляется к магазину, а второй принимается разминаться с таким видом, будто просидел в машине гораздо дольше часа, и явно старается не смотреть на Вэл.

Айзек тоже выходит и открывает для нее дверцу.

– Мы все были тогда еще совсем детьми, поэтому подробности помним плохо. Да и говорить о них не хочется. Кроме того, Дженни просила не делиться информацией до интервью. Ведущая подкаста боится, что мы можем повлиять друг на друга и исказить историю.

Объяснение приносит одновременно и разочарование, и облегчение. Одно дело подозревать, что совершил нечто непростительное, и совсем иное – получить подтверждение своим опасениям. Однако… Вэл невольно проникается ощущением, что существуют и другие причины, почему спутники не желают обсуждать с ней прошлое. Вряд ли они так уж заботятся о сохранении воспоминаний неискаженными ради подкаста.

– В любом случае, – говорит Маркус, улыбкой подчеркивая свое намерение положить конец мрачной теме, – мы провели вместе около двух лет, участвуя в передаче. Значит, ты, скорее всего, попала на нее где-то в шесть, так? – он смотрит на Айзека в ожидании поддержки.

Однако тот лишь неопределенно пожимает плечами.

– Сложно утверждать наверняка, – затем опускает глаза на ключи от машины в руке, точно они внезапно стали тяжелее. – Тогда время текло по-другому.

– Правда, – взгляд Маркуса вновь становится отстраненным. Одну ладонь он кладет на плечо, будто пытается защитить сердце. – Иногда кажется, что мы участвовали в программе всегда и продолжали бы вечно. Если бы она не прекратилась. И вот теперь мы все здесь, и создается впечатление, что прошло совсем мало времени, хотя это не так. Думаю, воссоединение – хорошая идея. Мы можем обсудить, что случилось, – карие глаза мужчины устремлены на гудящую зелень летнего Айдахо, но Вэл не может определить, нравится ли ему увиденное. – Ты должна заехать к нам, когда встретишься с матерью. Если захочешь, конечно. Уверен, как только мы запишем интервью, то сможем поделиться воспоминаниями.

Вэл воображает их воспоминания блестящими монетами. Ей хочется заполучить их прямо сейчас, но, очевидно, придется подождать.

– На встрече будете только вы трое?

– Дженни помогла всё организовать, – поясняет Айзек. – И она уже на месте с ведущей подкаста.

И вот снова это имя. Оно ничего не значит для Вэл, но она почему-то опасается выдать свое невежество.

– А где находится то место? В Айдахо? Далеко еще ехать?

– Ага! Вот что нужно было спрашивать прежде, чем отправляться с нами, – укоризненно улыбается ей Маркус. – И потом сообщить информацию доверенному лицу. Наше место назначения – южная часть Юты, пустыня, где располагалась съемочная студия. Мы втроем ждали стыковочный рейс в Солт-Лейк-Сити, когда Айзек заявил, что, кажется, сумел найти тебя. Тогда мы арендовали машину и помчались к тебе.

– А ты-то сообщил доверенному лицу, что едешь не пойми куда, в самые дебри Айдахо, на встречу с женщиной, с которой не виделся много лет? – Вэл выразительно приподняла брови, вызвав смех Маркуса.

Значит, не одна она тут импульсивная. Они отказались от билетов на самолет, чтобы проехать пол-Айдахо в надежде увидеть старую подругу. Она стала чувствовать себя менее глупо из-за поспешно принятого решения. У троицы парней тоже не было никаких гарантий успеха.

Но Маркус кое в чем прав.

– Можно позаимствовать телефон? – спрашивает Вэл.

Айзек протягивает ей свой, и она быстро набирает и отсылает сообщение на единственный известный номер единственному, как ни печально признавать, человеку, который будет по ней скучать. Она извиняется перед Глорией за свой внезапный отъезд и информирует, что будет отсутствовать несколько дней, испытывая стыд за то, как поступила. Хозяйка фермы тоже горюет. Но Вэл знает: если бы она попыталась объяснить, что планирует сделать, то поняла бы, насколько абсурдна ее затея, и передумала бы.

Поездка – плохая идея, и всё же именно поэтому кажется теперь еще притягательнее. Отдаться на волю порыву вместо того, чтобы погрузиться в пучины горя и гнева, подобно отношениям на одну ночь вместо реальной эмоциональной связи.

Вот только… дерьмо.

– Вы по-прежнему планируете лететь на встречу? И теперь едете обратно в аэропорт? – Вэл ограничена в средствах, не говоря уже об отсутствии удостоверяющих личность документов.

– Рейсов до завтра нет, – Айзек забирает телефон и начинает заливать топливо в бак. – Мы быстрее доберемся на машине.

Не желая просто стоять на месте и нервничать, Вэл заходит на заправку, чтобы воспользоваться туалетом и купить бутылку воды. Внутренний интерьер совсем крошечный и устаревший, хотя и аккуратный, в лабиринте металлических стеллажей есть всё, что может понадобиться путнику, сделавшему остановку по дороге в Покателло. Хави шагает мимо, направляясь к выходу, сжимая упаковку с таблетками, вероятно, от укачивания.

После мучительных размышлений, сколько денег потратить на закуски, Вэл выбирает несколько и несет их к продавцу – молодому парню с короткими растрепанными волосами и огромными глазами. На бейдже значится имя Брендон. Он едва поднимает на нее взгляд, пробивая покупки.

– Эй, Мак! – окликает женщина из подсобки в задней части заправки. Поза и весь вид продавца тут же меняются: он выпрямляется, глаза вспыхивают. – Я нашла целую коробку пирожных с недавно истекшим сроком годности! Гуляем, малыш!

Парень издает переливчатый смешок, и Вэл понимает, что стала свидетелем чего-то очень личного, драгоценного. Хотелось бы, чтобы и она могла вот так полностью преобразиться при одном звуке своего имени из уст близкого человека.

– Желаете приобрести что-нибудь еще? – продавец указывает на витрину с лотерейными билетами и жевательной резинкой. Одна из них – любимая марка отца. Бывало, он доставал одну пластинку, рвал ее и протягивал половину дочери. Она всегда принимала этот знак заботы, радуясь возможности разделить нечто общее, хотя ненавидела вкус и выплевывала, как только папа отворачивался.

А теперь плюет и на него самого, на единственную его просьбу: прятаться, оставаться в безопасности. Вэл до сих пор одета в черное похоронное платье: вот сколько времени ей потребовалось, чтобы ослушаться пожеланий отца.

Это какое-то безумие. Она позвонит Глории и попросит забрать с заправки, чтобы вернуться на ферму, к привычной жизни. И спишет поездку в компании незнакомцев на горе после смерти единственного близкого человека. А потом однажды решится позвонить матери, как обычно и поступают нормальные люди. Вэл не помнит ни спутников, ни «Господина Волшебника», ничего из…

– Готова? – спрашивает Айзек.

Он наблюдает за ней своими увеличенными из-за линз очков глазами, точно не видит никого другого во всём мире. Затем осторожно касается длинными тонкими пальцами поясницы Вэл, и она ощущает трепет – на этот раз не страха или узнавания, а…

Надежды?

Ее уже обнаружили, поэтому назад возврата нет. Больше невозможно жить в подвешенном состоянии, подозревая, но не зная наверняка. Это трусость, а Вэл – не трусиха.

Она расплачивается, после чего бросает последний взгляд на продавца, который теперь перегибается через прилавок и смотрит за открытую стеклянную дверь на женщину, способную вызвать столько радости и полностью поменять человека.

– Готова, – отвечает Вэл.

Это не так, но она должна сделать это правдой. Настала пора для перемен.

Кому: Jenny.Poplar@zmail.com

От: mci@mci.biz

Мы нашли ее. И теперь она с нами, хотя и ничего не помнит. Даже думала, что ее мать мертва. Хочет с ней встретиться. Позвони мне, ладно?

Кому: mci@mci.biz

От: Jenny.Poplar@zmail.com

Не вздумайте везти ее к этой ненормальной. Она же всё испортит. Нам лучше не разговаривать по телефону. Просто проследи за тем, чтобы Вэл не исчезла снова. Без нее ничего не выйдет. Ты в курсе, чего нам стоил ее побег и что сейчас на кону. Поэтому я жду вас вместе с ней и позабочусь об остальном. Не забивай себе голову. Мы почти у цели.

Четыре

У Хави разболелась голова, поэтому почти никто не разговаривает. Приятно вот так в тишине лететь по шоссе, наблюдая за изменяющимся пейзажем. Жаль, нельзя продолжать ехать вечно. Вэл бы не возражала. Это пугает меньше, чем место, куда они сейчас направляются.

Боже, когда она стала такой трусихой? Следовало бы радоваться возможности воссоединиться с матерью. И с какой только стати папа лгал о ее смерти? Не он ли сам совершил нечто ужасное много лет назад?

Но если так, то почему Вэл ощущает липнущий к ней стыд, едва уловимый, но цепкий точно репей? Вдруг ее чувство вины – тоже ошибка, обман, недопонимание? И вдруг встреча с живой матерью, наконец, позволит освободиться дочери? Она представила, как подходит к дому, стучит и ждет.

Мысль о распахнутой в неизвестность двери вызывает дурноту. Может, морская болезнь Хави заразна? Вэл с трудом сглатывает, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Лучше вообразить так: когда она приблизится к дому матери, та оторвется от хлопот по саду снаружи, поднимет взгляд, увидит точь-в-точь похожие на свои глаза дочери и без слов поймет, кто перед ней. А потом…

Разрыдается? Разрыдается ли Вэл? Она не хотела плакать. Может, они обнимутся. Затем вновь обретенная мама расскажет, что случилось в прошлом, полностью объяснит действия папы, объяснит действия самой Вэл. Объяснит всё и сообщит, что они ни в чем не виноваты, а последние тридцать лет станут простым недопониманием.

Нет, так еще хуже. Она чувствует фальшь воображаемой картины. Нужно придумать какое-то другое оправдание, чтобы всё было хорошо.

Вэл прокручивает в голове еще несколько сценариев, словно объезжает по кругу в загоне лошадь, пока машина мчится по северной части Юты. Окрестности Солт-Лейк-Сити такие равнинные и коричневые, что возвышающиеся вдали горы напоминают серые скобки, заключающие в себя суровое предложение пустыни. Глория несколько раз ездила в эту местность с дочерями за покупками. Вэл всегда хотела присоединиться к ним, но не могла: и из-за состояния отца, и из-за понимания, что не принадлежит к их семье, пусть они и проявляли заботу о работнице.

– Вэл? – глаза Айзека в зеркале заднего вида внимательно смотрят на пассажирку. – Всё хорошо?

– Я в порядке, – произносит она то, что говорит всегда: если ответить достаточно твердо, то иногда удается поверить в сказанное и самой, будто эта фраза – одеяло, которое можно вытащить из пустоты и накинуть на плечи.

– Хотите, почитаю последние новости? – предлагает Маркус. – Тут в интернете появилась страница, где люди обсуждают сексуальные фантазии своих матерей насчет мужчины в плаще, – он с похотливым намеком шевелит бровями.

Вэл предполагает, что речь идет про главного персонажа их передачи.

– Просто омерзительно, – давится смехом Хави. – Читай скорее.

Маркус откашливается и начинает декламировать:

– «Было в нем что-то особенное, – однажды вечером, перебрав пакетированного вина, заявила мне мать. – Или всё дело в том, что он развлекал вас, крикливых детей, несколько блаженных минут, которые я могла посвятить себе. Никак не могу забыть плащ и прекратить воображать, что могло скрываться под ним…»

– Я передумал, – Хави вскидывает ладонь. – Не хочу это слушать.

– «Каким образом, – голос Маркуса меняется, обозначая нового рассказчика, – можно оправдать грязные фантазии о герое классической детской передачи?» – Еще одна интонация. – «Успокойтесь, вряд ли она планирует…» Боже, я не в состоянии озвучить следующую часть, просто обобщу, что тут в красках описывается сексуальный акт с плюшевым обитателем Стоакрового леса[1].

– Тигра. Наверняка с Тигрой, – Хави по-прежнему сидит с закрытыми глазами, но беседа хотя бы вновь вдохнула в него жизнь.

– «Никто не помнит, как выглядел Господин… Господин в плаще, поэтому мы и не объективизируем его, лишь свое восприятие этого героя», – Маркус делает паузу, просматривая содержимое страницы. – Тут приводится пример Боуи из «Лабиринта» [2], после чего все накидываются на комментатора за уход от темы, и дальше всё продолжается в том же ключе. Интересно, кто-нибудь писал фанфики про человека в плаще?

– Что такое фанфики? – требует уточнения Вэл. – Вы же говорите сейчас про Господина…

Хави закрывает ей рот ладонью, сощурив налитые кровью глаза, и качает головой, прежде чем убрать руку.

– Мы не называем его имени вне круга.

– Что? – ошарашенно переспрашивает Вэл и поднимает глаза к зеркалу, чтобы услышать подтверждение от других. Но Айзек уставился на дорогу. Маркус же не оборачивается. – Типа как в той пьесе, название которой не произносят?

– «Макбет», – бормочет бывший актер с переднего кресла. – Что-то вроде того, пожалуй. Хотя… не уверен. Я думал, что один до сих пор соблюдаю это правило.

– Нет, я тоже никогда не называю его имени, – говорит Айзек.

– Но почему? – удивляется Вэл.

– Это же ты придумала правило, – Хави откидывается назад, явно удовлетворенный, что она не пытается вновь произнести запретные слова. – Сама нам и объясни.

Ей с трудом удается подавить порыв съязвить, что ничего не помнит. А даже если бы помнила, то не стала бы ничего рассказывать собеседникам, которые и сами не слишком стремятся откровенничать.

И всё же Маркус замечает раздражение Вэл и мягко отвечает ей:

– Это просто правило вроде тех, какие дети придумывают себе сами: хоть и совершенно необъяснимое, но нерушимое. Суеверие. Например, никогда не наступать на трещины, иначе сломаешь позвоночник матери – наподобие этого.

– Значит, про имя тоже предрассудок?

Проигнорировав ее вопрос, Маркус продолжает:

– Или не сидеть слишком близко к телевизору, иначе ослепнешь.

– Нельзя есть за тридцать минут до плавания, – кивает Айзек.

– Мы до сих пор пытаемся следовать правилам и вести себя хорошо, – ворчливо добавляет Хави, прижав к груди подбородок под странным углом.

– «Помни о правилах, следуй им», – напевает Вэл автоматически, как всегда поступала, раздавая наставления в летнем лагере.

– «Подавай пример другим, – подхватывает Хави. – А иначе быть беде: ловушки ждут тебя везде».

– Откуда ты знаешь продолжение? – изумленно интересуется она.

– Мы пели это хором сотни раз, – он выразительно изгибает темную бровь.

– Я понятия не имела, что взяла мотив не из собственной головы, а откуда-то еще, – Вэл откидывается на сиденье, переваривая услышанное. У нее в сознании существовал целый набор глупых песенок на разные случаи. Она могла позабыть обо всём, связанном с программой, но какая-то часть засела глубоко внутри и никуда не исчезла, как невидимые семена, давшие неожиданные всходы. В памяти всплыла еще одна мелодия. – «Сохраняй чистоту…»

– «…Только так прогонишь тьму!» – продолжает Маркус.

– Странный текст, если так задуматься. Какую еще тьму нужно прогонять?

– Просто дурацкие рифмы, – пожимает плечами Хави. – Большинство песен такие: лишь бы в лад слова попадали, а смысл – побоку, – он вытаскивает телефон и укоризненно машет им в воздухе: – Дженни прислала еще одно сообщение, опять просит нас не трепаться о прошлом. Она очень настаивает.

Вэл падает духом. Она забыла обо всём и нуждается в чужих воспоминаниях. Хотя ей наверняка разрешат послушать интервью в том подкасте. И вообще, теперь они со старыми друзьями могут поддерживать контакт. В конце концов, они так далеко заехали лишь ради встречи с ней. И жизнь уже сложно представить без такой разной, но такой родной троицы. Их присутствие дарит ощущение правильности. Хотя и незавершенной. Словно пазл еще собран не полностью. Интересно, Дженни так же естественно займет свое место в их компании?

Как бы там ни было, Вэл уже чувствует себя немного лучше. Кажется, запертые воспоминания уже стали ближе. Может, у нее действительно получится вытащить на свет давно забытые знания, если постараться. Может, воссоединение с матерью пройдет легко и весело. А может, выяснится, что отец похитил дочь и увез посреди ночи неведомо куда, а потом лгал и прятался каждую секунду каждого дня всю оставшуюся жизнь по абсолютно логичным и простым причинам.

Ну да, конечно.

Если нельзя разговаривать о передаче, можно попробовать затронуть связанные с нею вещи.

– Почему вдруг кто-то решил записать подкаст о встрече участников шоу? – спрашивает Вэл.

– Наверное, он сейчас относится к важным культурным вехам благодаря своему статусу самой длительной передачи за всю историю трансляции, – предполагает Маркус.

– Не обязательно что-то становится важным или значительным лишь по независящим от обстоятельств причинам типа наследия, – хмурится Хави.

Его настроение снова меняется и грозовым фронтом давит на общую атмосферу, положив конец всем разговорам.

Вэл смотрит из окна на проносящийся мимо пейзаж. Они оставили позади малонаселенные районы Юты и теперь едут по длинному участку пустой трассы. Без людей, навязывающих свою волю клочкам земли, или сельскохозяйственных угодий, растительность сводится к скудным зеленым кустикам на засушливых бурых холмах. После того как на протяжении многих миль не попадается ни одного кафе, четверка путешественников делит между собой купленные чуть ранее закуски. Закат окрашивает всё вокруг в фиолетовый оттенок по мере того, как время приближается к десяти вечера. На единственной остановке для дозаправки у горного перевала ветер хлещет так сильно, что делает невозможным любую беседу снаружи, поэтому все с облегчением снова забираются в защищенную тишину арендованной машины.

Айзек заводит мотор не сразу, а поглядывает на свой телефон, хмурясь, после чего произносит:

– Благодать уводит нас в сторону от цели, – затем, должно быть, замечает недоуменный вид Вэл, потому что улыбается и поясняет: – Благодать – это название города, где живет твоя мать.

– В этом гораздо больше смысла. А я-то пыталась расшифровать метафорическое значение фразы.

– Благодать существует за гранью твоего пути, – Хави хохочет. – Звучит в точности как один из мотивационных постов в какой-нибудь соцсети.

– Которым моя мама обязательно бы поделилась с подругами, – вздыхает Маркус.

– Пожалуйста, тогда завезите сначала нас, – просит Хави. – Я официально заявляю, что мне совсем поплохеет, если наша и без того неприлично долгая дорога растянется хоть на час.

Парни и так из шкуры вон лезли ради Вэл. Конечно, теперь они должны подумать и о себе.

– Да, конечно, я не возражаю.

Однако она тут же начинает раскаиваться в своей уступчивости, когда они снова оказываются на шоссе и ночь постепенно перехватывает бразды правления у бесконечного летнего вечера. Даже если пункт назначения спутников находится где-то совсем рядом, а Благодать расположена лишь немногим дальше, уже становится поздно. Неужели Вэл действительно хочет огорошить мать нежданным возвращением посреди ночи?

Скорее всего, в Благодати найдутся гостиницы. Такие, где не спросят удостоверения личности. Если так подумать, Вэл не особенно хорошо представляла себе, как они работают. Можно ли будет расплатиться наличкой?

Указатель предупреждает, что после съезда никаких сервисов не встретится. Айзек сворачивает туда, оставив трассу позади. Впереди тянется двухполосная дорога без каких-либо знаков. Единственное, что видно в свете фар, это низкорослые кустарники, возникающие каждый раз внезапно, отчего Вэл вздрагивает, словно это они несутся навстречу автомобилю, а не наоборот. Мрак тоннелем смыкается над путниками, внушая чувство, что они остались одни в мире. Спустя какое-то время – слишком долгое время – что-то наконец меняется.

Из асфальтированной дорога превращается в грунтовую.

– Не может быть, – Хави наклоняется вперед и хватается за кресло Айзека, пока тот осторожно маневрирует среди кочек. – Мы, наверное, не туда заехали.

Маркус поднимает телефон, видит, что сигнал отсутствует, разочарованно вздыхает и открывает скриншот с указаниями, как добраться до места назначения.

– Нет, свернули мы правильно, а по пути не встречалось ни одного перекрестка.

– Но здесь же ничего нет. Настоящая глухомань.

Вэл выглядывает в окно, напрягая зрение. На ферме темноту всегда наполняли звуки: шорох листвы, негромкое ржание лошадей поодаль, скрипы кособокой лачуги, которую они делили с отцом. Здесь же создается ощущение абсолютной пустоты, отчего хочется взять за руку Хави – лишь бы удостовериться, что кто-то есть рядом. А еще появляется странное побуждение немедленно приказать Айзеку разворачиваться. Разворачиваться и срочно мчаться обратно на трассу, обратно к источникам света.

– У нас достаточно топлива в баке, – спокойный голос водителя противоречит тому, с каким отчаянием он цепляется за руль. – Давайте проедем еще полчаса, и если не найдем дом, то развернемся и попытаемся отыскать место для ночевки.

– Дом? – удивленно переспрашивает Маркус. – Я думал, мы направлялись к студии, где снимали передачу.

– Так и есть, – Айзек не развивает мысль, поэтому Хави подталкивает его через спинку сиденья.

– Студия что, находилась в доме?

– Нашим семьям требовалось где-то жить во время съемок, – пожатие плечами водителя напоминает скорее нервный тик. – Вы что, тоже всё забыли?

По крайней мере, Вэл в этом не одинока. Остальные дружно кивают, после чего Хави замечает:

– Уже слишком поздно, чтобы везти потерянную дочь к матери.

Ей не хочется признаваться, но он прав. Она и так объявится неизвестно откуда спустя тридцать лет. Не следует добавлять к подобному сюрпризу еще и неурочный час. Никто не обрадуется, если кто-то начнет ломиться в дверь посреди ночи. А негативные эмоции – не то, с чего следует возобновлять отношения с матерью.

– Оставайся сегодня с нами, – предлагает Маркус. – Где бы мы в итоге ни оказались. А утром Айзек отвезет тебя, куда пожелаешь. Подходит такой вариант?

Вэл сперва решает, что он спрашивает одобрения плана у водителя, однако все смотрят на нее, и она кивает, испытывая прилив облегчения. Как от понимания, что сегодня ей есть где переночевать, так и от возможности ненадолго отсрочить встречу с матерью. Завтра, после отдыха, всё пройдет более гладко.

Но минует какое-то время, а машина так и едет по пустынной местности. Вэл наклоняется, всматриваясь в пейзаж за лобовым стеклом вместе с Хави. Маркус мертвой хваткой держится за ручку. Айзек подается вперед всем телом, будто пилотирует самолет в шторм, хотя темнота вокруг по-прежнему непроглядная и застывшая.

Минуты тянутся бесконечно, порождая ужасное напряжение. Если не удастся сегодня добраться до места назначения, то всему конец. Чары, под влиянием которых Вэл решила отправиться в это безумное путешествие, развеются. Остальные тоже поймут, что позвали с собой постороннюю, и пожалеют о своем приглашении. Если так рассудить, то какие узы могут связывать друживших в детстве приятелей, если Вэл ничего не помнит? У нее недостаточно денег на гостиницу, нет адреса матери или способа вернуться домой без помощи Айзека. Черт, да и дома нет на самом-то деле. Только не без папы.

Отчасти Вэл пустилась в это путешествие, так как стремилась убежать именно от понимания, что она ждала, когда отец умрет. Ей ненавистно было сознаваться в этом даже себе, но его кончина стала финишной чертой. Завершением смены. Развязкой, после которой предстояло решить: уйти или продолжать жить выбранной им для дочери жизнью.

И сбежать было легче, чем делать выбор. Хотя это и стало само по себе выбором. Покинуть ферму. Вэл любила и Глорию, и свою работу, и своих воспитанниц. Но только не свою судьбу – чужую, навязанную извне. Возвращаться больше не к чему. Значит, что-то нужно найти впереди.

Должно же там что-то быть.

Просто обязано.

Шины шуршат по грунтовой дороге, создавая ровный непрекращающийся шум. И он всё усиливается. Из-за чего? Из-за изменения поверхности или постепенного истирания покрышек?

Вэл вытягивает руку бессознательным жестом, требуя исполнения заветного желания: наконец приехать к дому, где можно отдохнуть в безопасности от тьмы этой ночи, от тьмы в собственном разуме. С Айзеком, Хави и Маркусом. Вместе, чтобы укрепить связь друг с другом. Чтобы они продолжали помогать. Чтобы они не бросили Вэл.

А потом, словно по волшебству, словно она на мгновение заснула, удерживая образ в голове, и просто материализовала его из грез усилием воли, из черной пустоты возникает дом.

– Какого хрена? – шепчет Хави.

* * *

Сперва включается запись камеры, реагирующей на движение, хотя в темноте несколько секунд раздается лишь мягкий шорох шагов. И только потом вспыхивает свет, заливая всё белым, пока линзы не адаптируются, показывая перед экраном во всю стену невысокую женщину.

Изгибы ее тела намекают, что могли бы стать круглее и мягче, если бы не жесткий контроль. Свободная черная блузка с воротничком и короткими рукавами, а также штаны цвета хаки ничего не говорят о той, кто их носит. Украшений у нее тоже нет, не считая обручального кольца с потускневшим от времени бриллиантом вышедшей из моды формы, который мертвым грузом отягощает палец. Высветленные до платинового оттенка волосы, лишь у корней выдающие свой натуральный каштановый цвет, местами разбавленный сединой, собраны в низкий хвост и не могут похвастаться ни роскошной длиной, ни стильной укладкой.

Всё практичное. Простое. Единственный намек на личные предпочтения содержится в обуви: ярко-фиолетовых балетках.

Взгляд женщины прикован к экрану. Она приближается, частично выходя за границы кадра. Ее глаза кажутся усталыми, мешки под ними и ранние морщинки в их уголках не может скрыть даже макияж. Она поднимает руку и нерешительно – даже боязливо – прикасается к стене, всматривается, точно что-то ищет.

А когда заговаривает, то неясно, обращается ли к камере или же безжизненному экрану.

– Они нашли ее и скоро будут здесь. Мы, наконец, сумеем всё исправить. – Что бы ни искала говорящая, она этого не обнаруживает, поэтому устало закрывает глаза, склоняет голову, почти, но не совсем касаясь лбом экрана, и обхватывает себя руками. – Можно мне… – голос опускается до умоляющего шепота. – Можно мне его увидеть? Пожалуйста? – долгое время женщина словно прислушивается, хотя на аудио не фиксируется ни звука, и в итоге делает шаг назад, по-прежнему не открывая глаз. – Я знаю. Знаю, что это так не работает. Просто… – Пару чудесных мгновений на ее лице отражаются незамутненные эмоции – боль и гнев, и горе утраты, – превращая ее в красавицу. Но потом черты снова застывают в невыразительной маске вежливой услужливости, укрощенные так же жестко, как и собранные в хвост волосы. Поза опять становится уверенной, плечи расправляются, улыбка возвращается. – Я должна убедиться, что всё готово. Никто другой об этом не позаботится.

И женщина выходит из комнаты, не оглядываясь. Свет выключается на несколько секунд раньше, чем камера, и в темноте слышится звук, напоминающий вздох, прежде чем запись заканчивается.

Закрывай двери

Айзек паркует машину, но никто не торопится выходить.

Хави тыкает пальцем в открывшийся через лобовое стекло вид.

– Спрошу еще раз: какого хрена?

Одинокий дом вырос посреди ночной пустыни.

«Вырос» – точное слово. Вэл невольно задумывается, все ли здания пускают корни в землю, пряча под ней целые этажи своего ствола. Однако это строение, необъяснимо возникшее, необычное на вид, отказывается скрываться и воздвигается во всю высоту, готовое атаковать.

Его внешний облик вызывает недоумение. Первый этаж выглядит абсолютно нормально: белая штукатурка, того же цвета ставни и входная дверь, обрамленная витражными окнами с геометрическим узором. Но вместо второго этажа с островерхой крышей стены тянутся всё выше и выше, повторяясь, точно кто-то понаставил друг на друга однотипные блоки. На каждом уровне имеется маленький балкон, и перила скорее напоминают выступающий позвоночник чудовищного дома.

– Он должен выглядеть как многоквартирное здание, верно? По крайней мере, здравый смысл так подсказывает. Но это… – Маркус осекается, не в состоянии закончить предложение.

– Это похоже на дом, который пытали на средневековой дыбе, пока не искорежили до полной неузнаваемости, – подводит итог Хави.

– Или дом, отраженный в кривом зеркале из комнаты смеха, – добавляет Маркус.

Вэл никогда не бывала на ярмарках и не видела никаких комнат смеха, однако монстр перед ней уж точно не вызывает веселья. Он внушает ощущение неправильности, странности. Не только само строение, которое можно было бы списать на архитектурное недоразумение эпических масштабов, но и его расположение: грунтовая дорога заканчивается бетонированной подъездной аллеей, как в обычном пригороде. Вот только вокруг нет ничего на много миль. На много-много-много миль.

Кто мог построить подобный дом и зачем?

Именно последний вопрос тревожит Вэл сильнее всего.

Она чувствует каждой клеточкой тела, что не хочет находиться здесь. Те же инстинкты, которые помогали раньше безошибочно определять, можно ли доверять людям, теперь вопят, что дом посреди пустыни – многоквартирный комплекс – как бы он ни назывался, точно им не друг.

Ощущение иррациональное, но Вэл наплевать. Она оставила логику позади, когда села в машину. Поэтому теперь складывает руки на груди и заявляет:

– Нет. Мы не будем ночевать в этом чудовище.

Маркус, кажется, вздыхает с облегчением и согласно кивает.

Хави барабанит пальцами по сиденью Айзека, выдавая свою нервозность.

– Зачем строить дом в такой глуши? В этом же нет никакой логики. Передачу не могли снимать в нем. Там просто не хватило бы места.

Айзек оборачивается, приподнимает брови так, что они показываются над оправой очков. Вэл не замечала их раньше: изящные темные выразители эмоций.

– Передачу здесь и не снимали. Тут жили наши родители в наше отсутствие.

– В жизни не поверю, что моя мама, Вивьен Шанель Чейз из старинного нью-йоркского рода Чейзов, согласилась бы поселиться в этом доме, – с сомнением усмехается Хави.

Хотя это вовсе не дом, а хищник, принявший облик чего-то знакомого и безобидного, чтобы заманить жертв внутрь. Вэл трет лоб. Кажется, она сходит с ума. Неожиданная смерть отца, известие о матери – слишком много всего навалилось разом, и мозг просто взбунтовался, отчего повсюду теперь мерещатся опасности и дополнительные смыслы.

– Я был старше всех вас, – голос Айзека звучит ностальгически. Или даже печально. – Самым взрослым. И потому помню, как мы приехали в это место с мамой и папой до того, как начались съемки в передаче.

– Погоди, значит, все наши родители жили здесь? И мои тоже? – интересуется Вэл. – Но потом моя мать переехала?

– Она осталась в Благодати после закрытия программы, как и многие из наших семей, включая мою, – поясняет Айзек. – Поэтому я и знаю адрес.

– Может, уточнишь телефон у своей матери? – спрашивает Маркус. – Тогда Вэл позвонит до того, как приедет.

Очевидно, она не единственная беспокоится о том, как пройдет их семейная встреча. Приятно, когда кто-то заботится о тебе.

– Они не так уж близко общаются, – коротко говорит Айзек, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, хотя Вэл чувствует: там скрывается целая история, но до того, как успевает спросить, вмешивается Хави.

– Ты сказал, что в доме жили наши родители. А разве нас поселили отдельно? – Цепкий ум адвоката позволяет ему тут же заметить деталь, на которую остальные не обратили внимания.

– Да.

– Что-то вроде лагеря с ночевкой, только для участников передачи? – заинтересованно хмыкает Маркус. – Странно как-то.

– Поблизости не так много вариантов размещения, – комментирует Хави. – С какой стати кому-то понадобилось проводить съемки в пустыне Юты?

Вэл внимательно разглядывает тонущие во мраке окрестности, стараясь увидеть другие здания. Но ничего не обнаруживает. Рядом находится лишь невероятный тревожащий дом, где жили родители. Все вместе. Еще тогда, когда мама и папа составляли единую ячейку общества. До того, как случилось… Что бы там ни случилось, может, внутри удастся отыскать какие-нибудь зацепки? Или хотя бы уловить ощущение, поймать идею. Вдруг именно здесь коренятся утраченные воспоминания, и Вэл сумеет выкорчевать их наружу и посмотреть, что прячется за запертыми дверьми?

Не исключено, что при виде осколков прошлого настоящее обретет хоть какой-то смысл. Может, тогда она почувствует, что готова встретиться с матерью вновь.

– Давайте вернемся на шоссе и найдем гостиницу, – предлагает Маркус, однако в его голосе не слышно убежденности. – Вэл сказала, что мы тут не останемся, а как всем известно, она главная.

Она удивленно вскидывает голову. Кто мог назначить главной ту, кто даже не планирует задержаться на встречу бывших участников передачи? Вот только несмотря на предыдущее заявление, вид дома вызывает странное беспокойство. Нужно докопаться до его сути.

– Пожалуй, следует сначала заглянуть внутрь.

Маркус и Хави кажутся удивленными, но Айзек лишь испускает смиренный вздох:

– В любом случае, на ночь всё равно больше остановиться негде. Если только мы не хотим провести еще пару часов в пути.

– Только не это, – стонет Хави и хватает свою сумку.

Вэл неохотно следует его примеру, выбирается наружу и вздрагивает от холода. Летние ночи в Айдахо теплые, но здесь, в пустыне, воздух встречает неожиданной свежестью.

А еще вокруг стоит гудение, словно рядом проходит высоковольтная линия. Вэл поднимает глаза, но видит в небе только бесконечные осколки звезд. Должно быть, просто мотор перегрелся.

Айзек выключает фары и глушит машину. Хотя гул не прекращается. Он отдается в ушах и мешает сосредоточиться. Возможно, где-то поблизости установлен генератор. Как еще здесь получить доступ к электроэнергии? Единственным источником света является стоящий на страже дом.

Спутники выбираются из машины, следуя примеру Вэл.

Хави машет телефоном.

– Нет сигнала. И как нам тогда общаться с детьми?

– Здесь можно подключиться к Wi-Fi, – успокаивает друга Маркус. – Уверен, Дженни даст нам пароль.

– У вас у всех есть дети? – рассеянно спрашивает Вэл, не спуская глаз с дома, будто он может раскрыть свои секреты до того, как она войдет внутрь.

– Семилетний сорванец, – Маркус протягивает ей свой телефон, не сводя с экрана взгляд, в котором безошибочно читаются как нежность, так и боль.

При виде обаятельнейшего мальчонки с такими же прекрасными, как у его отца, глазами Вэл даже не приходится изображать умиление: оно возникает само собой.

– Пятилетние близнецы, наводящие ужас на всю округу.

Хави показывает фотографию двух детей с прическами волосок к волоску и в такой безупречной и стильной одежде, какой не было у самой Вэл. Они улыбаются на камеру, но блеск в глазах и коварный изгиб в уголках губ намекают, что идеальная укладка и чистые наряды долго не продержатся.

– Шарлотта, – мягко произносит Айзек, не делая попыток показать фотографии.

Он оглядывается на дорогу в направлении, откуда они приехали, словно ждет прибытия кого-то еще. Или размышляет, не следует ли вернуться к трассе.

– Это сколько получается всего? – спрашивает Маркус.

– Четверо, – отвечает Вэл, бросая на него недоуменный взгляд: подсчитать детей не так уж сложно.

– Нет, я о другом, – смеется собеседник и указывает на минивэн, припаркованный на подъездной дорожке возле дома. На стекле наклеены переводные картинки для каждого члена семьи: папы, мамы и целой группы девочек с косичками.

– Шесть дочерей? – недоверчиво присвистывает Хави. – Да еще и собака.

– Вы слышите… – начинает Маркус, но тут распахивается входная дверь.

На пороге виден освещенный со спины женский силуэт, так и излучающий нетерпение.

– Уже поздно и холодно, а вы без курток. Бегом в дом. Скорее.

Она отступает в сторону, пропуская гостей. Возражения явно не принимаются, поэтому все дружно направляются внутрь. Минуя женщину, каждый получает от нее папку.

Вэл входит последней. Она оглядывается через плечо на темноту ночи, не зная, куда ведет дверь, и чувствуя лишь усилившееся ощущение опасности, появившееся при приезде сюда. Ощущение неправильности – прошлой и будущей. Однако здесь жили родители, а это хорошее начало для обретения утерянных воспоминаний. Кроме того, где-то же нужно переночевать. Возможно, завтра мама предложит остаться у нее.

Плюс настороженность кажется нерациональной. Не исключено, что вопящая во всю глотку паранойя передалась от отца. Он так долго держал дочь при себе, не позволяя никуда уезжать, что любое новое место, конечно же, будет вызывать у нее чувство страха и неправильности. Особенно этот осколок прошлого, способный привести к ответам, которые папа не желал давать сам. Он даже не хотел, чтобы у Вэл возникали вопросы.

Но его больше нет, а она уже здесь. Поэтому сейчас она упрямо берет страх с настороженностью и запирает их глубоко внутри.

И качает головой, когда женщина протягивает папку.

– Нет, я…

– Это твое расписание, – резко прерывает, по всей видимости, организатор или ведущая подкаста.

Вэл принимает документы, но пытается объяснить:

– Я приехала не для участия во встрече или для интервью, а…

– Ты меня не помнишь.

Она проглатывает проклятье. Значит, собеседница – не ведущая подкаста.

– Дженни?

– Валентина, – смерив бывшую подругу взглядом, произносит та. Ни намека на облегчение или счастье. Скорее, имя звучит обвинительным приговором. Но потом она натягивает улыбку, кладет ладонь на талию Вэл и направляет ее в дом. Внутри едва ли не холоднее, чем снаружи, а обстановка настолько заполнена белым цветом, что мебель трудно различить на фоне стен. – Я рада, что мальчики тебя нашли. Теперь и мы, девочки, собрались вместе. Уверена, нам будет о чем поболтать. Отлично проведем время!

Дженни плотно притворяет дверь за ними. Давление воздуха меняется, точно на большой высоте. Вэл открывает рот, но не ощущает облегчения. Она ожидала, что электрическое гудение исчезнет, но оно слышится в доме так же отчетливо, как и снаружи, окружая повсюду, проникая до самых костей.

– Что это? – спрашивает она.

– Что именно?

– Этот гул.

– Думаю, кондиционеры работают.

Вэл никогда не слышала подобного шума от сплит-систем – а в доме Глории вообще обычно использовали испарительные охладители, – но не расспрашивает дальше, лишь решает прояснить один момент, взглянув на папку в руках.

– Я поехала с ребятами за компанию только для того, чтобы повидаться с матерью. Просто сегодня было уже слишком поздно для визита.

– Мы отправимся к ней завтра с самого утра, – обещает Айзек, не поднимая глаз от кафельного пола.

– Ничего, если я останусь переночевать? Свободная комната найдется? – из вежливости задает Вэл глупый вопрос, учитывая размер дома.

– Несомненно, – кивает Дженни, и, несмотря на улыбку, выражение ее лица похоже на штукатурку дома, налепленную сверху, чтобы спрятать нечто менее приятное. – Конечно же тебе можно остаться. Ты ведь одна из нас, верно? – собеседница запирает дверь на все замки, и давление выравнивается, отчего в ушах у Вэл будто что-то тихо щелкает. – И вернулась туда, где тебе и положено быть.

Шляпаиплащ

@conspiraciesandtv

Ладно, слушайте, я знаю, что пост скоро исчезнет, как всегда и происходит – ВСЕГДА! – но всё равно просто обязан рассказать: каждый сайт, посвященный подробностям старой детской передачи «Господин Волшебник», перестает работать. Каждый. То есть вы можете обсуждать что-то косвенно касающееся программы или даже ее саму в общих чертах, но как только появляется конкретика, всё тут же пропадает. На прошлой неделе я читал блог, отслеживавший бывших участников передачи, а сегодня, когда решил заглянуть туда, то уже ничего не нашел. Просто бац! – и испарился. Будто никогда и не существовал. И неужели вам не кажется странным, что не осталось видео со съемок? В конце концов, передача была не такой уж и древней: ее последние выпуски выходили в начале 90-х. Уверен, многие записывали их на пленку и могли потом выложить в Сеть. Но нет, пусто. Я везде искал. Да и фотографий с площадки тоже никто никогда не видел: ни кого-либо из детского состава актеров, ни самого Господина Волшебника. В итоге создается ощущение, словно я всё выдумал. Но можно ли списать на галлюцинации целую программу, которую смотрел каждый день? Поэтому я попросил друга-библиотекаря просмотреть анонсы в газетах за период с конца 80-х и до начала 90-х, чтобы выяснить хотя бы, по каким каналам велась трансляция, и через них попробовать выйти на студию или продюсеров. И тоже ничего не обнаружилось. НИЧЕГО. Ни единого анонса ни в одной программе телепередач. Я снова почувствовал, что схожу с ума, но потом наткнулся на форум, участники которого обсуждали сексуальные фантазии матерей о Господине Волшебнике и – как? Нам что, массово приснилась одна и та же передача? Каким образом все помнят то, чего по всем свидетельствам никогда не существовало??? Я ДО СИХ ПОР ПОМНЮ ПЕСНЮ ОТТУДА И ДО СИХ ПОР МУРЛЫКАЮ ПОД НОС МОТИВ НАСТАВЛЕНИЯ О СКРОМНОСТИ, КОГДА ВЫБИРАЮ СЕБЕ ОДЕЖДУ, ТАК ПОЧЕМУ НЕ МОГУ НАЙТИ НИГДЕ НИ СПИСКА СЕРИЙ, НИ ИХ ОПИСАНИЯ? И ПОЧЕМУ ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ТАК, БУДТО ВЫДУМАЛ ПЕРЕДАЧУ?

Пять

Обстановка внутри настолько блеклая, словно кто-то облил отбеливателем совершенно обычное прямоугольное помещение среднестатистического старого дома. В маленькой L-образной кухне ламинированная мебель того же оттенка уже облупилась, а на столешнице виднеется одно совершенно бесцветное пятно. Похоже, кто-то поставил там раскаленную сковороду и забыл убрать. Далее идут столь же невыразительные и древние холодильник, плита с рапидными электроконфорками и микроволновая печь, которая занимает и без того маленькое пространство для готовки. Обеденный столик на двоих размером чуть крупнее складного карточного гордо царит посреди кафельного пола, который почти незаметно сменяется ковром опасного снежно-алебастрового тона. Чуть в стороне располагается сатиновая кушетка с кружевными подушками того же оттенка. На тумбочке напротив стены возвышается единственная вещь не белого цвета: устаревший приземистый телевизор.

– Боже мой, – Хави касается его антенны, похожей на усы насекомого. – Помните те времена, когда каналы переключались при помощи тумблера и нужно было прощелкать их один за другим? В комнате моей няни стоял такой же динозавр. Мы раньше смотрели по нему мыльные оперы, и иногда мне приходилось держать антенну, чтобы картинка принималась четче.

– Не сидите слишком близко, иначе ослепнете, – смеется Маркус. – Помните это правило?

Вэл испытывает безумный порыв разбить телевизор. Опять унаследованные от папы остатки предубеждений. Она не делает ничего опасного, просто находясь в одной комнате с древним устройством. Оно даже не включено. И вряд ли вообще работает. Всё в этом месте старое – своеобразная капсула времени, почти как их с отцом лачуга.

От входа, где по-прежнему стоит Вэл, видны ступени, ведущие наверх, открытый проем в маленькую ванную комнату в таких же белых тонах и дверь в помещение напротив кухни, предположительно в библиотеку или кабинет. Невзирая на недостатки, внутренняя обстановка здесь всё же лучше той конуры, в которой они с отцом жили. Наверняка при постройке дом считался современным и стильным, один невозможный с точки зрения уборки ковер чего стоил, но с тех пор ничего не меняли. Хотя и заброшенным это место не выглядело, словно тут кто-то всё это время жил или по крайней мере содержал в чистоте.

Вэл остается у входа, чтобы быть как можно дальше от телевизора. Хотелось бы ей посмеяться над своими страхами, но они скорее огорчают. Она одновременно и скучает по отцу, и ненавидит его. А еще ее одолевает ужасная усталость.

– Хотите быстро пробежаться по графику? – голос Дженни тоже звучит утомленно.

Мешки у нее под глазами и выбившиеся из хвоста пряди намекают на длинный изнурительный день. Она не выглядит особенно обрадованной при виде старых друзей: разительный контраст по сравнению с душевностью и теплотой парней. Они в свою очередь тоже явно не уверены в том, что могут приблизиться к Дженни. Айзек внимательно рассматривает ее, Хави бросает попытки найти работающий канал, но по-прежнему топчется посреди гостиной, Маркус же, сначала опустивший сумку на пол, вновь поднимает ее, словно не хочет устраиваться здесь.

– Неужели так необходимо заниматься этим прямо сейчас? – спрашивает Айзек.

– Не обязательно. В любом случае, – добавляет Дженни, – расписание уже сдвинулось, учитывая, что вы должны были приехать три часа назад.

– Ты распечатала одно и для Вэл, – замечает Маркус. – Значит, не такое оно и неточное, верно?

– Я действую эффективно, – улыбка Дженни появляется и исчезает сразу же, как только сослужила свою службу, подчеркнув заявление. – Тогда пройдемся по графику первым делом завтра.

– Меня завтра здесь уже не будет, – напоминает Вэл, не уверенная, следует ли ей извиниться за свое навязанное присутствие сейчас или за свое отсутствие после.

Она явно чем-то разозлила Дженни, но не знает, чем именно.

Та на секунду переводит взгляд на кого-то позади Вэл, но прежде чем она успевает обернуться и посмотреть, кто это, качает головой:

– Нет, раз ты уже приехала, то могла бы и остаться, дать интервью. Тогда в подкасте сложилась бы полная картина.

– Я не могу.

– Не можешь? – Ноздри Дженни раздуваются, когда она делает резкий вдох. – Типичный для тебя ответ.

– В каком смысле? – Вэл хочет объяснить, что отказывается лишь из-за отсутствия воспоминаний, но гораздо больше ей хочется, чтобы сама собеседница объяснила, что имела в виду своим комментарием.

– Ты не желаешь выделить даже пары часов своего драгоценного времени, чтобы нам помочь. И это после всего, что натворила.

– И что же? – уточняет Вэл, ощущая ледяной ком в желудке.

– Ты бросила нас, – злобная гримаса искажает лицо Дженни. Затем она поднимает руку и ладонью стирает неприязненное выражение. Черты снова становятся пустыми и блеклыми, в точности как кухня, где они расположились. – Прости. Я вымоталась. День выдался долгий. Да и год тоже. Десять лет, если уж на то пошло, – собеседница вздыхает. – Не хочу сейчас углубляться в детали. Может, обсудим всё завтра?

– Конечно, – Вэл только рада сгладить конфликт.

Но эта готовность пойти на уступки, кажется, лишь сильнее беспокоит Дженни, которая снова бросает встревоженный взгляд за спину бывшей подруги.

– А где же наш знаменитый ведущий подкаста? – Хави осматривается по сторонам, будто открытая планировка позволяет спрятаться хоть кому-то.

Глаза всех присутствующих устремляются к лестнице. Вэл понимает, что ступени ведут не только наверх, но и вниз. В доме есть подвал.

– Всё завтра, – отмахивается Дженни. – Боже, вы же наверняка проголодались? – спрашивает она таким тоном, точно уже знает ответ и боится его. – Я собиралась написать, чтобы вы заехали в Седар-сити, раз уж задерживаетесь, – и делает шаг к холодильнику.

– Может, пойдешь отдыхать? – Вэл останавливает ее, подняв руку. – Мы все взрослые и сумеем сами о себе позаботиться.

– Ну да, – ехидно усмехается Дженни. – Ведь взрослые всегда так хорошо справляются с делами. – Словно по сигналу ее телефон звонит. Она смотрит на экран с мимолетной гримасой ярости, но отвечает уже совершенно ровным голосом: – Алло? В шкафчике, где мы храним лекарства для детей уже много лет. Да, дозировка написана на упаковке. Нет, я ее не знаю наизусть. Тогда просто дай одну таблетку. Всё равно они безвредные. Потом посиди с дочкой, поглаживая, чтобы она могла успокоиться и заснуть. Нет, я в курсе. М-м… Ладно. Нет, я только недавно приехала и не могу… – Дженни стискивает челюсти, потом произносит совсем другим тоном: – Привет, солнышко. Ножка болит? Мне очень жаль. Помнишь, о чем мы говорили?

Она распахивает закрытую до того дверь напротив кухни. Оказывается, там находится не кабинет или библиотека, а спальня, куда и удаляется мать шести дочек, притворив за собой створку. Вскоре оттуда доносятся приглушенные звуки колыбельной.

– Наша малышка Дженни изменилась, – Хави осматривается по сторонам с таким видом, точно чувствует зловоние, хотя в доме пахнет лишь сухостью и холодом, здесь практически стерильно.

– Ага, – соглашается Маркус, дергая себя за ухо. Вэл интересно, не ощущает ли он тоже перепадов давления в воздухе. – Она была самой приятной из нас. Помните?

Она начинает ненавидеть это слово, поэтому принимается шарить по кухонным шкафам. Дженни не шутила, когда обещала накормить их: полки так и ломятся от продуктов. Открыв выданную папку, Вэл ожидает увидеть распорядок завтраков, обедов и ужинов, но взгляд упирается в список имен напротив времени. Включая и ее, причем напечатанное. И когда Дженни успела внести нежданно заявившуюся участницу передачи в график интервью?

Может, получится завтра вернуться сюда после встречи с матерью? И тогда, если придерживаться уже составленного плана, исчезнет ощущение, будто Вэл бродит наугад во мраке?

Но опять же, дом – просто оживший кошмар. Она тоже прижимает ухо ладонью, стараясь избавиться от навязчивого гудения кондиционеров, которое проникло туда подобно насекомому и жужжит прямо возле барабанной перепонки, ввинчивается в мозг.

В одном шкафчике обнаруживается целая упаковка злаковых батончиков. Должно быть, Дженни закупается в тех же местах, что и Глория: там, где всё продается в огромных коробках, в которых можно жить. Вэл берет несколько батончиков и бросает их спутникам.

Хави ловит свой и замечает:

– Дженни изменилась – ну и что такого? Мы все уже не такие, какими были раньше. Взять хоть нашу Вэл. Вы можете себе представить, как она отступилась бы от своих планов только из-за желания одного из нас?

– Лишь она управляла ситуацией, – комментирует Маркус с теплой улыбкой.

– Давайте здесь осмотримся, пока мамочка занята, – предлагает Хави, приближаясь к лестнице. – С чего начнем: вниз или вверх? Вниз, так? Наверняка всё самое интересное находится в подвале. Именно там вечно прячут тела.

Он уже заносит ногу над первой ступенькой, когда дверь в спальню распахивается и Дженни командует:

– Ни в коем случае.

Хави замирает, затем смеется.

– Боже, твой голос сердитой мамаши реально действует. Ты могла бы сколотить целое состояние, если бы разливала этот тон по бутылкам и продавала. Такой товар мигом расхватали бы и отчаявшиеся родители, и те, кто тащится по властным дамам.

– Ты совсем не изменился, – Дженни закатывает глаза и впервые при Вэл искренне улыбается.

– Прошу прощения, а как же моя неотразимая внешность?

– Не знаю, не знаю. Мне ты больше нравился без передних зубов.

– Я постоянно получал предложения их выбить и согласился бы, если бы знал, что ты оценишь.

– Заткнись, придурок, – качает головой Дженни, усмехаясь, затем спохватывается, краснеет и поправляет и без того безупречную блузку. – Внизу находится помещение для интервью. Туда строго запрещено соваться, не считая назначенного по расписанию времени. Вы можете сбить настройки оборудования. Да и потом, там не на что смотреть. Все этажи абсолютно одинаковые, – она обводит рукой пространство, где они все стоят.

– Ну да, – с глубокомысленным видом кивает Хави, – ведь улучшить планировку можно, лишь повторив ее шесть раз.

– Кстати, тебе отведен второй этаж, – проигнорировав комментарий, продолжает Дженни. – Маркус, ты будешь жить на третьем. Айзек – на четвертом. Вэл – на пятом.

– А на шестом кто? – уточняет Вэл.

– Никто.

Она уверена, что в статье из Википедии говорилось о шести детях, однако пока ни один из собеседников не упоминал о приезде кого-либо еще из участников передачи. Пока все заняты, забирая вещи и начиная подниматься на назначенные этажи, Вэл улучает момент и заглядывает вниз. Ступени тянутся дальше и глубже, чем кажется возможным, а еще…

Ее ладонь хватает чья-то большая рука и увлекает за собой.

«Хватит упрямиться. Я больше не могу с ней справляться. Уведи ее».

«Ну же, малышка. Всё будет хорошо, обещаю. Если тебе там не понравится, оставаться не обязательно».

«Не обещай ей этого! Вечно ты балуешь ее. Твоя вина, что она выросла такой. Вас уже ждут. Прекрати позорить меня, Валентина».

Ее рука оказывается в более нежной хватке. Позади слышатся тихие шаги. Лестница, длинная, просто бесконечная, с такой яркой тьмой внизу, что больно глазам, становится всё больше и ближе, точно стремительно мчится навстречу, желая поскорее заглотить целиком. Шум, до того громкий, что зубы стучат, усиливается, раздается со всех сторон, разрастается внутри и…

– Вэл! – кто-то хватает ее за плечи, заставляя покачнуться и усесться с размаху на верхнюю ступеньку пролета, ведущего в подвал. – Ты в порядке? – Айзек нагибается, заглядывая в лицо девушки. – Мне показалось, что ты сейчас упадешь.

– Голова закружилась, видимо, – она качает головой, закрывая глаза. – Длинный выдался день. И странный.

– Что странно, так это отзываться подобным образом о дне похорон отца, – фыркает Дженни. – Хотя ты всегда отличалась ужасным отношением к своей семье.

– Не трогай ее, – в голосе Маркуса слышится тихое предупреждение.

Не сказав больше ни слова, бывшая участница круга друзей, громко топая, поднимается по лестнице, провожая каждого на свой этаж.

Айзек протягивает руку Вэл:

– Идем. Тебе нужно поспать.

И он провожает ее по ступеням наверх. Она старается не оглядываться, чтобы не увидеть тьму в подвале, которая так и клубится там, ожидая своего часа.

* * *

Привет и добро пожаловать на мой сайт! Меня зовут Зорайда Ромеро, я художник по декорациям. Вы могли видеть мои работы в сериале «Издалека», в вирусном видеоклипе для одной из «черничин» и, может, даже в местных витринах (фото выложено на моей страничке здесь). Для части проектов вдохновением послужил «Лабиринт» – обязательно посмотрите картину на большом экране, если получится – невероятное внимание к деталям; «Эмма» версии 2020 года, – клянусь, что могла бы носить все эти комплекты, хотела бы их проглотить целиком, а также «Очень странные дела», «Разделение» и «Битлджюс». Мне безумно нравятся декорации, которые становятся частью сюжета, героями сами по себе, и формируют нарратив, ускоряя динамику или нагнетая атмосферу. Эта любовь возникла еще в детстве, глубоко укоренилась благодаря моей обожаемой передаче «Господин Волшебник». То, как она начиналась просто в пустом черном пространстве без стен, пола или потолков, а потом, по мере игры детей, вокруг появлялись образы, рожденные их воображением? Просто потрясающе! Пожалуй, это самый яркий пример динамических декораций из всех виденных мной ранее. Как жаль, что нельзя дать ссылку на видео. Я приложила все усилия, чтобы найти записи серий, желая изучить способы работы над реквизитом. Но, наверное, даже хорошо, что ничего не получилось: так картинка продолжает существовать в моей памяти в виде чистой магии – той самой, которую я стараюсь воссоздать в моих собственных работах. Заглядывайте ко мне на страничку, если хотите обсудить совместные проекты. Я могу построить для вас настоящий мир чудес!

Шесть

В стене напротив есть дверь. Когда она открывается, Вэл ощущает движение воздуха, изменение в окружающей атмосфере, но продолжает лежать, не шевелясь, зажмурив глаза, не способная сделать хоть что-то.

Холод можно не только почувствовать на коже, но и учуять, попробовать. Он совершает обряд крещения, окуная в обещание идеального места при условии, что будешь лежать неподвижно, отдаваясь ему на волю. Разрешая укутать, крепко прижать к себе и прошептать, что никогда больше не нужно будет чего-то бояться или о чем-то беспокоиться.

Кто-то садится на край постели. Матрас прогибается под его весом, но Вэл по-прежнему не способна пошевелиться, даже открыть глаза. Остается убеждать себя, что всё в порядке, что здесь безопасно. Однако единственное, что удается сделать, – выдавить тихий стон, точно раненое животное.

По центру ее левой ладони ледяной палец чертит круг, касаясь так легко, что становится щекотно.

Вэл резко садится, задыхаясь. Мир переворачивается, вещи кажутся нереальными, прежде чем всё возвращается на свои места. Она находится в доме посреди пустоши. В комнате никого больше нет. Как нет и двери в стене – ни открытой, ни закрытой. Там пусто. Но сердце никак не желает успокаиваться, потому что Вэл сидит на кровати… хотя ложилась спать не в ней.

Огромная постель казалась слишком незащищенным местом. Не для других людей в доме, а для самого здания. Словно оно было той угрозой, за которой следовало наблюдать, которой следовало опасаться. Физически чувствуется присутствие подвала, из кровати видна лестница. Когда Вэл попыталась заснуть здесь, то не сумела сомкнуть глаз, боясь, как бы не исчезло пространство между ней и ступенями, между ней и подвалом, пока она не смотрит.

Вероятно, именно поэтому в кошмаре возник образ двери: из-за мечты о ней. Дизайнер, спроектировавший дом, забыл хоть как-то отгородить спальню от лестницы, и единственными помещениями, где уставшая девушка могла обрести убежище, были ванная и гардеробная.

Поэтому утомленная и неспособная сопротивляться иррациональным страхам, Вэл перетащила одеяло с подушками в большой платяной шкаф и устроилась там на полу, где наконец почувствовала себя достаточно комфортно, чтобы заснуть.

И как же тогда она очутилась в кровати? Всё постельное белье оказалось аккуратно заправленным, за исключением смятого места на самом краю, точно там кто-то сидел. Совсем как в кошмаре.

Вэл вскакивает и осматривается по сторонам, но остальные вещи выглядят нетронутыми. Нет больше ни намека, что здесь кто-то побывал и перенес ее на кровать. Однако прерывистый выдох дает одну подсказку, что что-то изменилось: ледяной сквозняк.

Окна плотно закрыты. И хотя воздух по-прежнему вибрирует от вездесущего гула, кондиционеров поблизости не наблюдается. Вот только порыв холода Вэл точно не померещился. Когда она накануне вошла на этаж, пыльное помещение пахло запустением, свербевшим в носу и вызвавшим желание чихнуть. Что-то изменилось. Но как?

Она натягивает обувь и осторожно направляется к лестнице. Путь освещает лишь мерцание телевизора. Постойте-ка, телевизора? Он был выключен, когда Вэл ложилась спать. Она не смотрела на него и уж тем более не трогала. Хотя опять же, экран и сейчас тусклый, практически черный. И, вероятно, был таким с самого начала, просто она не замечала, пока горел свет.

Первым побуждением становится выключить проклятую штуку, но пальцы сами собой отдергиваются, словно не желая касаться. Тогда Вэл спускается по ступеням этаж за этажом, и на каждом тусклое мерцание телевизоров помогает рассмотреть путь.

Она никак не может избавиться от навязчивого, прилипчивого страха промахнуться и случайно забрести в подвал, поэтому через несколько пролетов останавливается посредине лестницы и пытается подсчитать, сколько этажей миновала, но никак не может вспомнить. Сердце бешено колотится в груди, дыхание сбивается. С головой накрывает желание взбежать обратно на самый верх, чтобы в этот раз по дороге обратно уже точно знать, где находится. Хотелось бы Вэл посмеяться над собой, однако ее руки трясутся, пальцы дрожат на стенах, которых касаются, отслеживая путь.

Нет, она не поддастся иррациональной панике, просто пойдет дальше очень-очень медленно. Спуск занимает больше времени, чем следует, будто ступени удлиняются, дразня напуганную девушку. Но она улавливает точный момент, когда едва не минует первый этаж. Глупо было думать, что можно случайно забрести в подвал. Ей становится дурно еще на площадке ведущей туда лестницы.

Выбежав в уже знакомое помещение с входной дверью, Вэл торопится удалиться на максимальное расстояние от зияющего спуска. Нужно покинуть этот дом и оказаться где-нибудь, куда не дотянутся щупальца ледяного запаха, которые так и липнут, стремясь проникнуть в горло. На первом этаже телевизор тоже включен, но его мерцание здесь выглядит ярче. Она содрогается от отвращения при одной мысли о прикосновении к устройству и пробирается к выходу, огибая кушетку, чтобы отгородиться хоть чем-то.

«Ну спасибо, папа», – с горечью думает Вэл. Она жадно цепляется за раздражение, используя его как щит против навязчивого ужаса.

Дверь не заперта и даже слегка приоткрыта. В щель можно разглядеть густую черноту ночи снаружи.

Вэл выскальзывает в обычную для столь позднего часа посреди пустыни прохладу. Вот бы еще дом не высился так неотвратимо… Если бы можно было оказаться там, где его не видно. Там, где его не слышно.

Шагая вдоль дороги, Вэл оставляет позади минивэн большого семейства и арендованный автомобиль Айзека, жалея, что у нее нет ключей. Тогда она запрыгнула бы в машину и вернулась обратно на ферму, к знакомой и привычной жизни.

Стоит ли пытаться вновь обрести воспоминания, от которых мозг с таким трудом избавился? Поездка была ужасной затеей. Вероятно, причина, почему Вэл никак не могла вообразить приятную и счастливую встречу с матерью, кроется в том, что подобного сценария и не существовало. Только не спустя столько времени.

Левая ладонь зудит. Вэл чешет ее, проклиная сухой воздух, раздражающий покрытую шрамами кожу. Затем делает глубокий вдох, стараясь успокоиться. Для всего есть объяснение. Прикосновения во сне – это попытка подсознания обработать информацию о начавшемся воспалении. А сквозняк просто залетел наверх через щель в приоткрытой входной двери. Кровать же… Наверное, после длинного и тяжелого дня, полного потрясений, Вэл так вымоталась, что уснула в постели, а о перетаскивании одеяла и подушек в гардеробную только подумала.

Всё в порядке. Здесь безопасно. Она…

Она уже не одна.

Чья-то фигура маячит прямо впереди. Темный силуэт на фоне черноты ночи кажется проемом в иное измерение, где полностью отсутствует свет. Очертания выглядят такими знакомыми. Сердце понимает, кто это, раньше мозга. Из груди невольно вырывается животный стон страха и боли, а потом…

Фигура шевелится, и становится ясно, что с плеч свисают не полы плаща, а одеяло. На стеклах очков отражается блик.

Айзек. Это Айзек, а не… Кто? Кого Вэл себе вообразила?

Он машет ей в безмолвном приветствии. Обхватив себя руками, она ускоряет шаг. Несмотря на скудный наряд, состоящий из длинной футболки и ботинок, было бы странно проигнорировать дружелюбного Айзека. Возвращаться же к себе в комнату совершенно не хочется. Пока нет.

Он завернут в одеяло. Видимо, взял его с кровати. Интересно, смогло бы оно своим теплом прогнать воспоминания о ледяном запахе, который до сих пор щекочет нос, першит в горле, словно слизь, которую не откашлять?

Айзек указывает вверх, на Млечный Путь, безудержно разлившийся по бархатной черноте неба.

– Даже не помню, когда в последний раз видел столько звезд.

– На ферме почти так же красиво. Хотя я редко засиживаюсь допоздна, чтобы понаблюдать. И еще реже брожу неизвестно где посреди ночи.

– Кошмары мучают, – тихо произносит Айзек.

Вэл уже собирается ответить «да», когда понимает, что он не спрашивает ее, а рассказывает, почему сам вышел из дома, и кивает:

– Ага, кошмары.

Собеседник приподнимает край одеяла, без слов приглашая. Вэл испытывает странное ощущение дежавю: они уже переживали нечто подобное. Не стояли непонятно где ночью, но дрожали от холода во мраке. Она поддается чувству, возвращаясь к прежней версии себя, которая затерялась в памяти, но каким-то образом еще существует.

«Нет».

Она пока не готова. Дверь в сознании остается запертой. Вэл не двигается с места.

Айзек, недоуменно моргнув, опускает глаза, будто впервые сам заметил свой жест, будто предложение поделиться теплом вышло ненамеренно.

– Я… Прости. Возьмешь одеяло?

– Я в порядке.

Это ложь. Но, может, эта фраза никогда и не бывает правдой, а лишь выражает упрямое желание убедить саму себя и стремление подчинить мир, сделав чувства реальными. Если Вэл говорит, что всё хорошо, то так и станет.

– Мне кажется, что я схожу с ума, – произносит Айзек.

– Не тебе одному, – она улыбается ему, как надеется, с иронией, но получается, скорее всего, с отчаянием.

– До сих пор никак не могу поверить, что ты здесь. На самом деле здесь. Я искал тебя повсюду. Никогда не сдавался. Так как чувствовал себя виноватым, что потерял тебя. Настолько виноватым, что посвятил всю жизнь поискам.

– Но ты меня не терял, – Вэл с удивлением смотрит на собеседника. – Меня забрал отец.

– Вот только я должен был приглядывать за тобой, помогать и следить, чтобы у тебя всё было хорошо. Однако не справился с задачей. Оказался слишком слабым, чтобы удержать тебя, – он опускает глаза, после чего заворачивается в одеяло, точно больше не хочет видеть свои руки.

Она делает шаг ближе, желая утешить Айзека, но не знает, как.

– Ничего не понимаю. Что ты подразумеваешь, говоря «оказался слишком слабым»&

– Я помню, что виноват в случившемся: в одну секунду ты играла с нами, а в следующую… просто исчезла. И всё начало рушиться. Никто не знал, где ты. Но раньше именно мне всегда удавалось тебя отыскать. Вот и потом я думал, что если снова сумею выяснить твое местонахождение и убедиться в твоем благополучии, то… – он замолкает, пожимает плечами, – считал, это всё исправит. Просто потребовалось столько времени…

От наплыва эмоций кружится голова. Вэл осматривается по сторонам, жалея, что некуда сесть, и даже размышляет, не устроиться ли прямо на земле, в пыли, прибегнув к помощи гравитации, чтобы обрести равновесие. Потом вместо этого берет Айзека за руку, вероятно, слишком крепко сжимая его ладонь, но не в состоянии сопротивляться порыву.

– Погоди, ты хочешь сказать, что мой папа меня похитил?

Следовало раньше сложить вместе два и два, когда выяснилось, что мать жива. Но Вэл не способна представить отца злодеем. Он едва мог на нее смотреть: вряд ли подобное отношение свойственно родителю, настолько отчаянно желавшему сохранить при себе ребенка, что решился даже на похищение? Может, он сделал это в качестве возмездия, чтобы свести счеты с женой? Хотя никогда не проявлял склонности к жестокости. Ничего не сходилось.

Айзек выглядит удивленным. Он подыскивает слова, явно расстроенный и встревоженный.

– О, Вэл, извини, пожалуйста. Я предполагал, что ты уже знала, но осталась с отцом из чувства долга. Или с самого начала согласилась сбежать по собственной воле.

«Прекрати позорить меня, Валентина», – вспоминаются слова, заставившие ее содрогнуться.

– А мама меня искала? – Ей ли принадлежал голос, произнесший ту резкую фразу? – И обрадуется ли мне?

Эти вопросы причиняют боль, несут в себе страх – но также и надежду. Надежда опаснее, потому что способна разорвать изнутри даже легче страха.

– Твоя мать пережила тяжелые времена с момента всего случившегося. – Когда Айзек, наконец, отвечает, то очень осторожно подбирает слова. – Я давно ее не видел.

Вэл кивает. Конечно же, ее матери пришлось нелегко.

– Ужасно, что я всё забыла, но так отчасти и безопаснее, как ни странно. Иначе могло появиться множество фобий. Внутри меня таится страх вроде того, когда ходишь по самому краю пропасти и боишься упасть, а потом никогда больше не выбраться. Или еще хуже – что появившееся оттуда существо уже не будет мной.

Айзек снова отгибает угол одеяла, и на этот раз Вэл принимает приглашение и позволяет себе скользнуть внутрь уютного теплого кокона. Ощущение настолько знакомо, что она начинает гадать, как могла жить все минувшие годы без него. И без вызвавшего его мужчины.

Чтобы не расплакаться, ей приходится рассмеяться.

– Полное безумие, но ты мне кажешься ближе и роднее всех на свете. Безумие же?

– Мы были неразлучны. И в глубине души ты это до сих пор чувствуешь, – он констатирует это как непреложный факт. Сразу становится легче. Какое-то время они молчат. Айзек вскидывает голову, легчайшим прикосновением обхватывает Вэл за плечи. Не столько обнимая, сколько предлагая поддержку, в которой та отчаянно нуждается. Затем снова заговаривает мечтательным тоном: – Может, тебе действительно повезло. То время, когда мы детьми играли все вместе, было самым счастливым в нашей жизни. Я вижу похожую тоску по прошлому и в остальных. Безвозвратно утраченное, оно преследует нас. Потеряв тебя и почти сразу потеряв возможность участвовать в передаче, я окончательно потерял и смысл дальнейшего существования. Не исключено, что, забыв обо всём, ты позволила себе тем самым двигаться вперед.

– Двигаться вперед в сторону чего? – Горло перехватывает, и голос звучит хрипло, напряженно. – Я никуда не продвинулась с тех пор. Стояла на месте.

Несмотря ни на что, Вэл любила отца. И даже временами любила ферму: неожиданные капризы весны, горячее и липкое дыхание лета, умиротворенный покой зимы. А еще любила Глорию и детей из лагеря. Жизнь там казалась приятной, если не особо задумываться. Но эта жизнь была чужой. Ее выбирала не Вэл.

Она смотрит на звезды, желая очутиться в любом другом месте. Но только вдвоем с Айзеком. Его компания – единственное, что не хотелось бы изменить.

– Я никогда даже не подозревала, что папа меня похитил, так как считала виноватой себя в необходимости скрываться. Думала… Думала, что сделала нечто непростительное, и потому принимала как должное всё это.

Голос Айзека кажется легче сияния звезд над головой, но его объятие, ставшее крепче, противоречит словам.

– Вероятно, тебе не следовало приезжать сюда. Напиши лучше матери письмо или отправь сообщение. Возвращай себе жизнь постепенно, на своих условиях, а прошлое похорони. Мы же – те, кто помнит… неполноценны. Не знаю, как объяснить понятнее. Ты же можешь и дальше держать его в темноте, где и оставила.

– Кого «его»?

– Детство, – пожимает плечами Айзек. – Волшебство. Окончание всего.

Вэл ненавидит этот дом, это место, однако жаждет узнать, что именно утратила. И что сделала такого непростительного – если вообще хоть что-то сделала. Потому что продолжает жить с чувством вины, спрятанной в потаенных глубинах души. Не мог же стыд появиться исключительно из-за намеков отца, что-то же должно было произойти на самом деле? Вдруг, если всё вспомнить, получится освободиться от этого ощущения?

– Я хочу остаться. Да и потом, уже слишком поздно уезжать. И было слишком поздно с той секунды, как я увидела тебя. Что-то вырвалось наружу, и мне уже не под силу его похоронить.

– Так ты меня узнала? – с грустью спрашивает Айзек.

– В каком-то смысле да. Как и ты меня.

– Я бы узнал тебя везде. И в любом случае тебя нашел бы. К добру или к худу.

Его вздох придвигает их ближе друг к другу, и вместе они могут противостоять тьме и холоду.

«Всё предопределено», – думает Вэл. Слова выдергивают ее из ощущения безопасности и возвращают к ступеням и к подвалу, ждущему внизу. «Всё предопределено», – снова всплывает в сознании мысль. Вот только ее произносит чей-то чужой голос.

* * *

Последний круг, автор Забытая во тьме

Господин Волшебник

Господин Волшебник: Детская телепередача, Господин Волшебник, Хаос, Кошмар, Насилие над детьми, Смерть ребенка

Комментарий автора: Я видела последнюю серию передачи. Тогда мне было всего шесть лет, но до сих пор меня преследуют кошмары. И не надо говорить, что программу транслировали не в прямом эфире, –  я и сама знаю. И то, что ее всё же выпустили, ужасает еще сильнее. Мы обсуждали это с психотерапевтом так много раз, что она пришла к выводу: я создала ложное воспоминание в качестве копинг-механизма[3] для проработки горя. Но мне кажется, она не права. Честное слово. Потому что слишком уж яркие образы у меня остались в сознании. Отчетливо помню, как сидела на потертом коричневом ковре перед телевизором: так близко, что ощущала исходивший от него гул помех, слышала гудение электричества. Иногда я клала ладонь на экран, когда друзья формировали круг, чтобы вообразить себя его частью. И поняла, что творится нечто неладное, сразу, как только началась серия, потому что дети стояли неправильно. Тошнота поднималась от одного взгляда на них, как всегда от сильного испуга. С какой стати мне придумывать такое? И зачем создавать воспоминание о том, что случилось дальше? В общем, именно поэтому я выложила этот пост, пытаясь описать увиденное в формате истории. В передаче даже песенка была в тему: «Расскажи ты сказку, Совсем как у меня, И живи внутри нее, Волшебство творя».

Но в последней серии волшебство вовсе не творилось, а творился кошмар. Кошмар, в котором мне пришлось жить все эти годы. Как и вам.

Язык: русский Слов: 222 Комментариев: 6 Репост: 0 Нравится: 298

Мусор собирай

Они стоят там, пока рассвет не изгоняет ночь из пустыни. Вэл не хочет возвращаться, да и Айзек тоже не слишком этого жаждет, судя по его медленным шагам.

Она не может сказать наверняка, пугает ли дом больше или меньше при утреннем свете. Здание определенно выглядит куда абсурднее, возвышаясь в гордом одиночестве. За бесконечным гудением не слышно ни звука. Может, гул издают какие-то насекомые вроде цикад. Они слишком маленькие, чтобы их увидеть, но слишком шумные, чтобы их игнорировать.

Интересно, далеко ли отсюда шоссе? Хотя воздух начинает прогреваться, Вэл всё равно поражена, что такой холод возможен летом. Здесь почти нет живых существ. Земля промерзла, нет никакой надежды на перемены. Грязь и камни вокруг имеют буроватый оттенок, внося минимальную лепту, чтобы скрасить унылый пейзаж. И дом высится над ним, наблюдая. Выжидая.

«Выжидая – чего?» – гадает Вэл.

Они с Айзеком идут плечо к плечу, всё замедляя и замедляя шаг по мере приближения к зданию.

– Я приму душ и поедем? – она ощущает лишь ужас, а вовсе не предвкушение от перспективы встречи с матерью.

Но, пожалуй, именно поэтому торопится побыстрее разрешить вопрос, пока не передумала. Вэл отлично известно, как хорошо ей удается переубедить себя и затем придерживаться сделанного выбора до самого конца.

Айзек кивает. Мягкие рассветные лучи красят его в оттенки синего, придавая слегка призрачный вид. Вэл жалеет, что не умеет рисовать. Лицо спутника можно было бы запечатлеть только акварелью.

– Я уточню у Дженни, – говорит он, – но уверен, что не обязательно строго придерживаться графика.

Вэл, наоборот, убеждена, что у бывшей подруги всё расписано по секундам, но не хочет придираться к той, с кем только недавно встретилась.

Они оба застывают в нерешительности на последней ступеньке крыльца. Дверь распахивается.

– Типичное поведение, – комментирует Дженни, закатывая глаза. В одной руке она сжимает миску, а другой энергично помешивает содержимое. – Ну, заходите же. Вы же не хотите напустить мух?

Мух поблизости нет. Как и вообще каких-либо животных. Вэл следует за Айзеком внутрь и опирается на стойку рядом с Дженни, оттягивая момент, когда снова придется оказаться на лестнице.

– Ты постоянно повторяешь про типичное поведение. К чему эти слова относились сейчас?

Собеседница прекращает помешивать содержимое миски.

– Вы двое вечно так делали. Ты исчезала, а Айзек отправлялся за тобой. И спустя очень-очень долгое время приводил обратно. Мы никак не могли понять, куда ты убегаешь. Только он умел отыскать тебя.

– На съемочной площадке?

Там наверняка было полно укромных уголков. Но почему за спрятавшимся ребенком отправляли другого ребенка? Разве не взрослые должны это делать? И почему она вечно норовила сбежать?

Дженни прищуривается в знакомом Вэл по ферме выражении: так матери девочек из летнего лагеря смотрели на своих дочек, когда хотели выпытать всю правду, не обвиняя их открыто во лжи.

– Ты действительно ничего не помнишь?

– Нет, – качает головой Вэл. – Извини.

Дженни издает странный блеющий смешок. Затем встряхивает волосами и надевает свою дежурную улыбку, как могла бы надеть рабочий фартук, чтобы защитить одежду. Интересно, это такой же способ борьбы с миром, как фраза «Я в порядке»? Сознательный ли это выбор или рефлекс?

Но, очевидно, Дженни верит Вэл или хотя бы принимает, что та не расколется под взглядом строгой мамочки.

– Вау! Повезло. Что ж, завтрак почти готов, садись. Первое интервью по расписанию в любом случае у Маркуса.

Вэл занимает место за столом. Айзек уже ускользнул наверх, оставив ее здесь. Ну и пусть. Она всё равно хочет поболтать с еще одной участницей передачи женского пола, попробовать найти общий язык. С парнями оказалось так легко возобновить контакт, что настороженность по отношению к Дженни даже вызывает легкое чувство вины.

– У тебя шестеро детей?

– Ага. Все девочки. Старшей двенадцать, младшей три.

– Ого! Хлопот наверняка невпроворот.

– Так и есть.

Не развивая тему, собеседница наливает масло на сковороду и пристально следит, как медленно подрумяниваются блинчики. Или использует процесс готовки в качестве предлога избежать разговора по душам с бывшей подругой.

Вэл знает, что ведущая подкаста просила их не обсуждать передачу, но не слишком-то беспокоится о возможном искажении чужих воспоминаний. Нужно выудить столько информации, сколько получится.

– Когда ты сказала, что я вечно убегала, о чем…

– У тебя есть приличная одежда? – перебивает Дженни.

– Для встречи с мамой? – Вэл даже не подумала об этом и сейчас мысленно перебирает содержимое дорожной сумки: джинсы, несколько футболок и пара фланелевых рубашек.

– Нет, для сегодняшнего торжества, – собеседница переворачивает блинчик так агрессивно, что он соскальзывает на пол. – Проклятье! – шипит она, подбирая упавшую выпечку и выбрасывая в мусорное ведро. – Ты что, даже не прочитала расписание?

– Торжество? Это что-то типа вечеринки? Я думала, вы приехали, чтобы встретиться с коллегами и записать интервью для подкаста.

– Всё было в расписании, – цедит Дженни сквозь стиснутые зубы. – И зачем я только распечатывала его, если никто ничего не читает?

– Но я ведь не планировала участвовать во встрече, – терпеливо повторяет Вэл, хотя уже четко объяснила свои доводы вчера.

– Ну, ты же всё равно поедешь в Благодать, верно? Там и пройдет торжество. Меньшее, что ты могла бы сделать, – это посетить его. Позволить людям убедиться, что ты в порядке. Многие очень сильно пострадали после твоего бегства.

– Мероприятие состоится в том же городе, где живет моя мать?

– Все причастные к… – Дженни отмахивается лопаткой, но перед следующими словами делает короткую паузу, словно едва что-то не выпалила, но передумала, а затем пытается компенсировать заминку, ускорив темп речи: – …причастные к созданию программы живут в Благодати.

Интересно, она тоже соблюдает правило, запрещающее произносить вслух «Господин Волшебник»? То, что потерявшие работу сотрудники студии поселились в местном городе, звучит логично.

– Неужели передачу действительно снимали в этой глуши? – уточняет Вэл.

Айзек входит и садится рядом с ней.

– Да уж, Голливудом здесь и не пахнет, – Маркус шагает к кухне, освобождаясь от хватки жуткой лестницы. Он недавно принял душ и потрясающе выглядит в лавандового цвета рубашке, застегнутой на все пуговицы и заправленной в серые брюки. Ноги в радужных носках без обуви скользят по кафельному полу. – А далеко отсюда студия?

– Она сгорела. Ты же знаешь.

– А когда случился пожар? – Вэл сжимает пальцы на покрытом следами от ожогов запястье.

– В самом конце, – роняет Дженни, словно дала исчерпывающее объяснение. Затем поворачивается к Маркусу и отвечает ему: – Кроме того, нет ничего странного, что передачу снимали здесь. Голливуд не всегда был Голливудом, и «Господин»… – оба парня шипят в унисон. Очевидно, Дженни не соблюдает общее правило. Она меряет их бесстрастным взглядом и продолжает, игнорируя реакцию бывших друзей на ее слова: – «Господин Волшебник» появился раньше телевещания и всегда располагался тут.

– Прямо тут? В смысле, прямо в этом доме? – Вэл ничего не понимает. – Или в Благодати? А студия тоже размещалась здесь? Поблизости отсюда? Или тоже в городе? – она хочет выудить из Дженни как можно больше подробностей и особенно сильно стремится узнать про пожар, несмотря на потенциальную опасность информации.

– На какой вопрос мне отвечать? – собеседница смотрит, не выдавая чувств.

– На все, – смущенно улыбается Вэл.

– Да, «Господин Волшебник» производился прямо здесь, – наконец, уступает Дженни. – Очевидно, это здание построили позже. Думаю, лет сорок или пятьдесят назад. Раньше на этом месте стоял другой дом. И да, студия размещалась тоже тут, – она легкомысленно взмахивает рукой, точно последняя деталь была самой незначительной.

– Но вокруг ничего нет, только пустыня, – Маркус широким жестом обводит окрестности. – Где же мы жили во время съемок? И почему родителей поселили в этом доме, отдельно от нас?

Дженни ставит перед ним тарелку. На верхнем блинчике красуется улыбающаяся рожица из шоколадных крошек.

Однако выражение лица Маркуса при взгляде на угощение вовсе не столь радостное.

– Я не помню, чтобы мы жили в пустыне. Вообще-то, я даже не помню, чтобы родители присутствовали где-то поблизости на протяжении всего процесса съемок.

– Они наблюдали за нами отсюда, – Дженни вручает тарелки с блинчиками остальным.

– Спасибо, – благодарит Вэл, хотя ей единственной не досталось украшения в виде улыбчивого лица. – Даже не помню, когда в последний раз кто-то готовил для меня завтрак. Очень любезно с твоей стороны.

– О, – с удивлением хмурится Дженни. – Пожалуйста. В любом случае, нам не положено обсуждать передачу вне интервью. Я же уже передавала требования ведущей.

– А как возник пожар? Можно посмотреть на то место, где была студия? – спрашивает Вэл. – По факту, это произошло после завершения съемок, поэтому не подпадает под запрет, так?

– Туда нельзя, – отрезает Дженни, со стуком опуская на стол графин с апельсиновым соком. Затем делает глубокий вдох, потирая виски. – Простите. Мне плохо спалось прошлой ночью и… слишком много всего навалилось. Я думала, что готова снова встретиться с тобой, но… ты так изменилась, даже не знаю, сработает ли затея. Нужно, чтобы всё получилось. Обязательно, – она качает головой. – Маркус, ты первый. Спускайся в подвал, как будешь готов.

– Ведущая уже здесь? Но мы не… – начинает Маркус, но Дженни прерывает его, выставляя ладонь.

– Просто иди. А я возвращаюсь в спальню.

И покидает их, закрываясь в комнате.

– Почему это у нее есть дверь? – хмурится Маркус.

– Что я ей такого сделала? – спрашивает Вэл, тыкая пальцем в свой блинчик без рожицы, а затем указывая на украшенную выпечку парней. – Кто-нибудь из вас в курсе?

Оба обмениваются взглядами. Маркус набивает рот и с трудом говорит:

– Мне пора на интервью, – после чего встает и торопливо удаляется, лишь перед лестницей медлит, опираясь на стену.

Интересно, он тоже ощутил головокружение и потерю пространственной ориентации? Может, что-то не в порядке с воздухом в доме? Вроде утечки газа или чего-то подобного? Однако Маркус решительно шагает вниз и вскоре исчезает.

– Ты ничего не сделала конкретно Дженни. – Айзек наливает стакан сока и протягивает Вэл. – Но ее сильно расстроило закрытие шоу. Она восприняла всё так лично во многом из-за оставшейся здесь семьи. Мы иногда общались за прошедшие годы.

– Она чувствует себя брошенной? – уточняет Вэл.

– Скорее застрявшей в одном месте.

Ей прекрасно знакомо это ощущение. Лучше, чем кто-либо мог бы представить. Она хотела бы как следует побеседовать с Дженни, но та явно не заинтересована в возобновлении отношений.

Некоторое время Вэл с Айзеком едят молча, думая каждый о своем.

– Я не пойду на ваше торжество, – объявляет она, когда с блинчиками покончено. – Хочу встретиться с мамой, получить ответы на свои вопросы и уже потом решать, что делать дальше. Если ты сможешь отвезти меня к ней, то затем я сама разберусь. Тебе не обязательно задерживаться и пропускать запланированные дела.

– Отличный план, – Айзек смотрит на входную дверь с решительным выражением лица. – Вообще, можешь взять мою машину, тогда… – он поворачивается к Вэл. Движение кажется неестественным, скованным, точно чья-то невидимая рука дернула его за подбородок. Точно он не может не глядеть на собеседницу. Увеличенные очками глаза замирают на ней, и что-то меняется. Решимость тает, превращаясь в грустную улыбку. – Я не хочу, чтобы ты проходила через это в одиночку, и поеду с тобой, если позволишь.

Облегчение волной накатывает на Вэл. Она не желает, чтобы Айзек чувствовал себя обязанным возиться с ней, но он действительно помогает справиться с сомнениями. Поэтому она покидает его до того, как он успеет передумать, быстро принимает душ, переодевается в чистое и уже спускается обратно, когда на втором этаже ее кто-то хватает за руку.

Вэл взвизгивает, но тут же понимает, что это всего лишь Хави, и укоризненно смотрит на него, не слишком уверенная, шутка это или нечто иное. Он вряд ли догадывался, как беспокоит лестница бывшую подругу, но она всё равно злится.

– Ты меня перепугал до смерти! Я могла упасть.

– Не уезжай, – шепчет он с напряженным выражением лица.

– Что?

– После того, как встретишься с матерью, не уезжай. Здесь происходит что-то подозрительное. Я не верю в историю ведущей подкаста. Думаю, они пытаются повесить всё на кого-то из нас. Мы должны…

– Готова? – спрашивает Айзек, появляясь на ступенях нижнего этажа.

Хави протискивается мимо Вэл, выглядя уже не напряженным, а сонным и растрепанным.

– Кофе, – хрипло произносит он, устремляясь прямиком к столу, где уже ждет горячий напиток.

Растерянная и встревоженная, она идет следом. Но адвокат на нее не смотрит.

Что происходит в этом доме? И что могут повесить на кого-то из них? Пожар. Должно быть, речь о нем.

– Вы двое уже собираетесь уезжать? – спрашивает Хави. – Вэл, возвращайся вечером и потусуйся с нами еще немного. Сэкономишь деньги на отель. – Он многозначительно изгибает бровь.

– Я подумаю, – уклончиво отзывается она.

Собеседник напряженно смотрит на Вэл, но затем вновь сонно хмурится. Он ничего не расскажет сейчас. Не при Айзеке.

– Кстати, кто тут бродил посреди ночи? А еще: как настроить чертов кондей? Он жутко морозит и так шумит, что я с трудом заснул. И почему в этом месте нет дверей? Ни одной между шестью этажами! Наши родители что, свингерами были или типа того? Блин, зачем только я это сказал. Мы же спим в их постелях, – Хави морщится, выбирает кружку и наливает себе кофе.

– Ты мне напомнил кое о чем, – Вэл думает о количестве этажей и о статье в Википедии, где говорилось о шестерых друзьях.

– На какие же мысли тебя натолкнуло мое заявление о родителях-свингерах? – он театрально таращит глаза. – Поведай нам!

– Я о другом, – качает головой Вэл. – Кто был шестым участником передачи? И приедет ли на встречу? Или тоже пропал, как и я?

Хави замирает, глядя на нее с выражением очень близким к ужасу, даже расплескивает кофе и начинает ругаться, отдергивая обожженную руку. – Издеваешься? – но это не комментарий насчет происшествия, а вопрос к Вэл.

– Ты правда не помнишь Китти? – спрашивает Айзек. Когда она поворачивается к нему, то видит на его лице пугающее выражение: жалость вперемешку с таким же ужасом, как у Хави. – Я думал, мы просто избегаем разговоров о ней, но…

– Сколько раз повторять, что я всё забыла? – Вэл скрещивает руки на груди, утомленная и раздраженная.

Айзек выставляет ладонь, жестом прося уже открывшего рот Хави помолчать.

– Давай прогуляемся.

Голос звучит с той же интонацией, с которой Глория сообщила работнице, долго искавшей любимого фермерского пса, что того сбила машина. С той интонацией, которую никогда не использовал отец, потому что он держал при себе любую суровую правду, даже если и знал ее.

Сердце Вэл начинает биться сильнее. Сейчас ей сообщат тот страшный секрет, который она ожидала услышать всю свою жизнь. Наконец все выяснится.

– Расскажи, кто такая Китти и почему вы так себя ведете?

Ответ Дженни раздается сзади. Она стоит на пороге комнаты, заспанная, и ровным тоном произносит:

– Китти была самой младшей из нас. И твоей сестрой.

* * *

Камера включается за несколько секунд до освещения. Слышится резкий вдох, словно кто-то с наслаждением принюхивается к запаху. Затем загораются лампочки, позволяя увидеть Маркуса. Он стоит у подножия лестницы, немного сутулясь, и осматривает помещение, после чего неуверенно окликает:

– Эй?

Поблизости никого больше нет, лишь стул установлен напротив стены, где видна камера. Зато на экране…

– А. – Маркус осторожно присаживается, его поза выглядит напряженной и неудобной, а улыбка – нерешительной, с какой машут старому приятелю, сомневаясь, узнает ли он тебя. – Привет. Я не думал, что интервью пройдет в виртуальном формате.

В ответ раздается женский голос. Он немного искажен, напоминая хор, говорящий почти в унисон.

– Я не могу присутствовать лично.

– Странная обстановка. – Маркус рассматривает стену сверху донизу. – Здесь видео транслируется на экран, развернутый вертикально, так что он похож… даже не знаю, на гигантский телефон? Только невероятно тонкий. Никак не могу разглядеть… – он приподнимается и подается вперед.

– Пожалуйста, не трогай.

– Да, конечно. – Маркус снова садится. – Итак, что ты хочешь знать?

– Сначала я представлю тебя, как в настоящем подкасте.

Он опять улыбается, хотя на его лице написано недоумение.

– А это разве не для настоящего подкаста?

– О, да, несомненно. Ладно, поехали. – женский голос меняется, тон становится более высоким, веселым и отрепетированным.

«Напротив меня сидит всеобщий любимец Маркус. Из всех друзей он обладал самым живым воображением и мог притворяться так хорошо, что создавал для нас абсолютно новые миры.

Его огромные карие глаза по-прежнему светятся добротой и мягкостью, а вот кудрявые волосы теперь коротко подстрижены. Если бы вы оказались рядом со мной и тоже могли видеть Маркуса, то почувствовали бы, насколько соскучились по играм с ним. И, не исключено, даже немного разозлились бы на его отсутствие в вашей жизни. Воссоединение с ним заставляет понять, как ранило вас расставание.

Какое-то время Маркус был художником, творцом. Он призывал краски и образы, чтобы выплеснуть их на стены и оживить пустое черное пространство. И иногда даже слишком увлекался, рисовал слишком ярко, теряясь среди созданных персонажей. Тогда Господину Волшебнику приходилось вмешиваться и возвращать художника на землю. Вы помните это? Руку, которая опускалась на плечо юному Маркусу, голову, которая наклонялась к его уху. Он слушался, следовал инструкциям. И когда был частью круга, то вписывался туда идеально.

Наверняка у вас накопилось немало вопросов для моего гостя. Продолжает ли он творить и поныне? Принес ли то волшебство в реальный мир? Вписывался ли куда-нибудь настолько же идеально, как в круг друзей? И был ли когда-нибудь еще так счастлив?»

Улыбка Маркуса примерзает к его лицу, глаза расширяются.

– Я открыта к замечаниям, – комментирует ведущая. – Это всего лишь вступление.

– О, а мы… мы теперь просто разговариваем? Или ведется запись для подкаста? – Он оглядывается по сторонам, не замечая камеры.

– Да, конечно, всё фиксируется. Но что угодно можно отредактировать, чтобы звучало в точности как мы хотим. Как нам понадобится. Поэтому не бойся.

Маркус кивает с озадаченным видом.

– Наверное, просто не ожидал, что будет такое суровое вступление. Не совсем тот формат, к которому я готовился. Думал, мы соберемся… ну, знаешь, в кругу друзей и начнем делиться воспоминаниями. В смысле, подкаст ведь посвящен глупой детской передаче, которая транслировалась тридцать лет назад. Может, ты слишком серьезно воспринимаешь тему?

– А ты разве нет?

– Воспринимаю ли серьезно? Мне нравилось участвовать в съемках, но они завершились очень давно. Воспоминания вроде как размылись со временем. Я не размышлял о воплощении миров и о преображении в персонажей уже не знаю сколько. Боже, раньше я чувствовал себя…

Маркус умолкает.

Вновь звучит голос ведущей:

«Улыбка Маркуса едва заметна, как и узор на его рубашке. Не осталось ни намека на то заразительное веселье, которым наслаждались зрители когда-то давным-давно. Если Господин Волшебник лишь иногда заставлял маленького творца приглушать свое сияние, то жизнь, похоже, полностью погасила его».

– Эй, так нечестно, – хмурится Маркус. – Это интервью или что?

– Верно, – щебечет ведущая. – Как я и сказала, мы изменим всё, что нам не понравится. Ты помнишь, как рисовал мир вокруг друзей? Создавал ради них чудеса из пустоты?

– Да, – кивает он, опуская взгляд на ладони. – Перед глазами так и всплывают декорации, которые я творил для наших игр. Но только не двухмерные, а объемные. И леса со всеми обитателями на самом деле появлялись. Вряд ли мне хватило бы мастерства и времени, чтобы нарисовать такие картины с нуля, так? До сих пор не могу разобраться в своих воспоминаниях. На разных передачах, куда меня приглашали потом, всё было по-другому. Сценарии, постановочные съемки, камеры. Режиссеры. Прожекторы. Вот только на нашей программе я ничего такого не припоминаю. Возможно, потому что участвовал в ней совсем еще ребенком и не замечал многих вещей.

– На других передачах отсутствовало волшебство?

– Волшебство? – Маркус грустно смеется, проводя ладонью по бритой голове. – Точно отсутствовало. Я снимался еще в одном детском шоу, в паре подростковых ситкомов. И в полнометражном фильме. Однако для актера это сложное время, и как только я вырос, режиссеры начали беспокоиться, что я буду казаться слишком угрожающим. – На его лице мелькает злость. – В общем, мне так и не довелось продвинуться в своей сценической карьере. Даже не получил своего момента славы, когда все понимают, что ребенок превратился в симпатичного парня. Не выпустил ни одного альбома со своим изображением в косухе из кожзама и верхом на фургоне с мороженым. Ни одного. А теперь уже вышел из возраста и для косух, и для эпатажных поступков, и для прорыва в карьере. – Улыбка снова появляется и увядает, словно Маркус стесняется самого себя. – Съемки больше не приносили радости. Не так, как во время нашей передачи. Наверное, я просто вырос. Ну, знаешь, когда съемки превращаются в работу, а не в развлечение.

– А на вашей программе вы развлекались?

– О да. Играли, рассказывали правила поведения, усваивали уроки. – Он подносит ладонь к своему плечу в странном жесте, будто накрывает чью-то невидимую руку. – «Потуши, да, вот так, незачем сиять, Лучше всем расскажи правила опять». Вот что я пел, когда заходил слишком далеко, чтобы напомнить себе не выделяться. И до сих пор мурлычу этот мотив иногда. А еще тот, где говорится про уборку. Учу так своего сына. Он ненавидит мелодию, – в этот раз улыбка Маркуса выглядит искренней. – Жаль, у него нет таких же друзей. Он хороший ребенок. Просто замечательный. Но я переживаю, как могут на него повлиять мои решения, мои недостатки.

– Что ты имеешь в виду под словом «недостатки»? – уточняет ведущая певучим голосом.

Он убаюкивает Маркуса, одновременно побуждая его наклониться. Ближе, ближе. Он не сводит глаз с экрана и невероятно глубокой тьмы за спиной собеседницы. Зрачки медленно расширяются, словно отражая ту черноту.

– Иногда я думаю, всё обернулось бы куда лучше, если бы мы получили возможность завершить участие в передаче, как полагается. Если бы обрели чувство целостности. И, пожалуй, жалею, что съемки вообще закончились. Тогда всё казалось гораздо проще. Легче. Потом я постоянно боялся своих режиссеров, своих агентов, свою мать, – Маркус морщится, будто не планировал добавлять последний пункт списка. – Не хотел выделяться, или попадать в неприятности, или кого-то разочаровывать. А взрослым очень трудно угодить. Почти невозможно.

– Но во время передачи ты никого не боялся?

Маркус удивленно вскидывает брови, похоже, удивляясь абсурдности услышанного. Его зрачки теперь кажутся такими большими, что радужки почти не видны.

– Тогда я никогда и никого не боялся. И никогда не разочаровывал его. Он помогал мне. И даже… – Он делает паузу, снова касаясь рукой собственного плеча, в этот раз сжимая его до странности по-отечески, и слегка задумчиво продолжает: – Пожалуй, он научил меня, как выживать. Как действовать, как сдерживаться, не раскрываться полностью. Я всегда выкладывался целиком, изливал свое сердце на стены, растворялся в пейзажах, в мирах. Но именно так легче всего пострадать. Когда выставляешь себя напоказ, то превращаешься в мишень. Он сделал существование проще. Научил, как контролировать свои порывы, как выглядеть таким, каким нужно. Гораздо сложнее было понять, когда и что необходимо скрывать, когда его не стало.

Рука Маркуса судорожно дергается, пальцы сильнее сжимают плечо, словно когти, прежде чем отпустить.

– С ним я чувствовал себя в безопасности, как никогда раньше. Думаю, мама всегда догадывалась о моих тайнах, но никогда не могла подтвердить опасения. А он точно знал. Всё. О каждом кусочке моей души. Однако по-прежнему поддерживал. Как и мои друзья. Хави. Айзек. Дженни. Вэл. Китти. – Маркус перечисляет имена почти благоговейно, точно перебирает бусины на четках. Его лицо проясняется, карие радужки стремятся отвоевать свое место у черноты зрачков. – Они любили меня без всяких условий, в чем я так нуждался. И всегда были рядом. А спустя какое-то время стали самой важной частью передачи, понимаешь? Он отошел на задний план, но друзья протягивали мне руку. Оказывали поддержку, которая мне так требовалась. Я начал сниматься сразу после смерти отца. Возможно, тот, кто присматривал за нами, заполнил пустоту. Или же было слишком рано для утешения, и потому воспоминания перемешались, – он качает головой. – И о чем только думала моя мать, заявив меня на пробы?

– О, но ведь тебе невероятно повезло оказаться избранным из тысяч детей, чьи родители отправили на передачу письма со всей страны. Ты не проходил кастинг.

– Серьезно? – Маркус выглядит удивленным.

– Приглашали только самых особенных кандидатов. Господин…

– Мы не произносим его имени вслух, – поспешно прерывает он ведущую, после чего проводит ладонью по лицу, и зрачки возвращаются к обычному размеру, прекращая впитывать всё, что льется с экрана. – Таково правило.

– Правило передачи? – игриво спрашивает собеседница. – Вроде тех, которые призывали быть аккуратным и опрятным, улыбаться и слушаться взрослых?

– Нет, мы сами его придумали. В кругу друзей. Произносили вслух его имя только при крайней необходимости.

– Вэл изобрела это правило. Поэтому оно было не настоящим.

– В детстве она могла проявлять удивительное упрямство. Если бы ты ее знала, то понимала бы: любое ее распоряжение выполнялось. – Улыбка Маркуса наполнена теплотой. – Она всем руководила. Ничего не начиналось и не заканчивалось без нее.

– Расскажи мне еще про того, кого нельзя называть.

Он ерзает на стуле, снова положив руку себе на плечо.

– Он не… Я не помню, чтобы он когда-либо что-то говорил. Он ведь говорил?

– Ты меня спрашиваешь?

– Ну, ты ведущая подкаста и наверняка готовилась к интервью. Проводила исследования.

– Лишь для того, чтобы помочь тебе вспомнить. Помочь тебе вернуться к себе прежнему.

Маркус откидывается назад, наконец заметив, как близко наклонился к стене, и скрещивает руки на груди, отгораживаясь. По его выражению лица ясно, что он только теперь осознал, сколько лишнего наговорил, насколько глубоко копнул, не желая того.

– Я не помню его голос, только присутствие и руку на плече, когда требовалось вернуть меня на землю. Мы получали уроки от… – Маркус щурится: – Я не уверен, от кого. От сценаристов? Забыл. Но уроки были важной частью передачи. Обычные морализаторские наставления для детей. Делать, что велено. Сохранять позитивный настрой. Придерживаться заключенных договоренностей. Это ты напеваешь? – он оборачивается, словно ищет источник какого-то звука. – Слышишь?

– Придерживаться заключенных договоренностей. Это важное правило. Ты его помнишь?

– Вообще-то, произнесенное вслух, оно звучит довольно странно, – со смущенным смешком отвечает Маркус. – Одна из тех вещей, что в детстве воспринимается фундаментальной истиной, но ощущается абсурдно, когда пытаешься ее объяснить.

– Постарайся.

Он наклоняет голову, отвлекаясь на поиск источника пения.

– Ну, знаешь, например, когда протягиваешь руку и просишь о чем-то, то должен принять что угодно, ответившее и пожавшее ладонь. Ладно, бессмысленно прозвучало. Ты правда ничего не слышишь? В любом случае, я плохо объяснил. Скорее, это вроде как, когда нужно довольствоваться тем, что получаешь, а не закатывать истерику. Вечно пытаюсь научить тому же сына, но он ненавидит наставления. Хотя придерживаться заключенных договоренностей – не только об этом. Посыл более сложный. Более тяжелый. Потому что никто не может только брать, не отдавая ничего взамен, – Маркус качает головой, теряя нить размышления. – Пожалуй, тут содержится форма действия-противодействия. Ты правда ничего не слышишь? Кто-то поет недалеко от тебя? Меня это сводит с ума. Я почти могу различить слова, но…

– А ты помнишь основную тему, с которой начиналась передача? Давай, я начну, а ты подхватывай: «В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись…»

Маркус резко вскакивает.

– Я не собираюсь ее петь. – Он выглядит изумленным собственной реакцией, но не садится обратно.

– Ничего страшного, – щебечет ведущая. – А посмотреть выпуск хотел бы?

Маркус медленно опускается на место.

– У тебя есть запись передачи?

– Да. Давай заключим сделку. Я покажу тебе отснятые материалы, если ты споешь со мной песню. Чтобы что-то получить, нужно отдать что-то взамен, так?

– Ладно, – он кивает, не скрывая отчаянного желания. – Ладно, по рукам. Я хочу снова увидеть передачу. Полагаю, мне это просто необходимо.

Голос ведущей становится ниже, практически превращаясь в мурлыканье.

– Вы любили его, даже если не называли по имени. Думай о нем и репетируй песню. Лелей ее в своем сердце, пока не наступит время выпустить на свободу. А потом вы всё вспомните.

Улыбка Маркуса кажется чуть-чуть настороженной и очень недоуменной. Он наговорил гораздо больше, чем намеревался, и уже забыл кое-что из беседы, которая прошла как в тумане, как в полусне. Снова встав, гость подкаста колеблется, пытаясь распознать эмоции, обжигающие изнутри. Некоторые из них мелькают на его лице прежде, чем он наклоняется вперед. Сложно сказать, какие побеждают: раздражение, гнев, огорчение. Маркус так долго старался скрывать свои чувства, что иногда путает их, когда они всплывают на поверхность.

– А что, если он действительно был всего лишь обычным парнем, простым актером, и сейчас понятия не имеет, что мы здесь обсуждаем его, думаем о нем, пытаемся выяснить, кто воплощал главного героя: человек, марионетка или плащ на проволочном каркасе, который возили по съемочной площадке? Он представлял самую значимую и значительную фигуру моего детства, а в эту секунду может сидеть на диване в гостиной, глядя в телевизор и потягивая пиво. И даже не вспоминая о странной роли, которую играл тридцать лет назад. Могу поспорить, нас всех он тоже давно забыл.

– О, он бы никогда вас не забыл, обещаю. – В хихиканьи ведущей слышатся высокие нотки, которые не вполне соответствуют ее голосу. – Волшебство всегда будет помнить вкус вашей дружбы.

Семь

Вэл, спотыкаясь, вываливается за порог дома, ничего не видя, ничего не чувствуя.

Китти. Сестра. Сестра, о которой папа – их папа – ни разу не упомянул. Это ее он видел, когда смотрел на старшую дочь? И потому едва мог разговаривать с ней, едва мог встретиться с ней глазами?

Почему он забрал Вэл, но оставил Китти? Или увезти обеих было невозможно? Из-за того, что та уже умерла? Или… Или в этом оказалась виновата старшая из сестер?

Как можно было просто забыть о таком? Неужели она настолько поднаторела в запирании неудобных истин за мысленными дверями, что закрылась от целой личности?

Не исключено, что именно это и вызывает непреходящее чувство вины. Вэл натворила нечто ужасное, приведшее к смерти сестры. И когда отец желал на ночь безопасности, то имел в виду не для старшей дочери, а от нее.

Она – чудовище. И всегда подозревала об этом. Но теперь знает наверняка. Что бы ни произошло, Вэл затем просто забыла обо всём. Стерла из памяти собственную сестру, точно той и не существовало. Кто способен на такое?

На плечо опускается чья-то ладонь. Пожатие легкое, но настойчивое.

– Мне очень жаль, – произносит Айзек. – Я думал, что ты просто вполне объяснимо не хотела говорить о Китти. И если бы знал…

– Откуда ты мог знать?

Вэл трет глаза, стараясь избавиться от ощущения, что в них попал песок из пустыни, хотя в безжизненном тяжелом воздухе нет ни намека на ветер.

– Ты очень многое пережила.

Айзек сует руки в карманы, но не отодвигается, довольствуясь просто возможностью находиться рядом с ней. Чтобы дать понять: она не одна. «Ты вечно убегала, и он всегда мог отыскать тебя».

– Как она умерла?

Вэл сжимает кулаки, и кожа со следами ожогов натягивается над зудящей ладонью. Огонь. Китти погибла в пожаре, который не остался в памяти, но запечатлелся отметинами на теле.

– Я точно не знаю, – беспомощно пожимает плечами Айзек.

– Тебя разве не было рядом, когда это случилось?

– Всё… очень запутано. Воспоминания размыты. Мне уже не удается определить, какие из них реальны, а какие появились из кошмаров.

Он явно сожалеет, что не сумел ответить подробнее. Но разве Вэл имеет право обижаться на него за отсутствие четких воспоминаний?

– Несчастный случай, – мрачно цитирует она статью из Википедии.

– Да, – соглашается Айзек.

– И я тоже там была? – Горло Вэл перехватывает либо от желания закричать, либо от желания расплакаться, неясно.

– Нет.

– Что? – она хмурится, испытывая сомнение и замешательство. – Ты уверен?

– Это единственное, в чем я уверен. Всё произошло уже после того, как твой отец увез тебя.

Вэл хотелось бы, чтобы услышанное развеяло опасения, вот только не обязательно находиться внутри, чтобы поджечь здание. Она могла сделать это снаружи. Не исключено, что отец застал ее на месте преступления и именно поэтому увез и спрятал на ферме.

Картина вполне отчетливо вырисовывается в голове: юная версия Вэл, чиркающая спичкой, нагибается над растопкой. Но образ лишен красок, не содержит эмоций или ощущений, будто в выдуманной сказке.

Айзек ковыряет носком ботинка ссохшуюся землю.

– Итак, что будем делать дальше?

Вэл ощущает прилив благодарности, что собеседник по-прежнему включает себя в ее планы. Находиться рядом с ним гораздо легче, чем быть одной. Никогда и никто не вызывал подобных эмоций раньше.

– Давай поедем к моей матери и будем надеяться, что она знает больше нашего.

– Ладно, – длинно выдыхает Айзек. – Но мне кажется, я плохо подготовил тебя к встрече с ней. Особенно учитывая отсутствие у тебя воспоминаний о… многом. – Он снимает очки и протирает стекла о рубашку. Без них его лицо выглядит до странности незавершенным, будто слегка размытым. – У нее выдалась тяжелая жизнь.

– Ага, кто бы сомневался. Одна из дочерей погибла, а другая…

Вэл обнимает себя, жалея, что не может обнять Айзека, не создав тем самым неловкости. Ладонь всё так же чешется. В голову приходит мысль: интересно, а если взять его за руку, то зуд тоже было бы легче терпеть?

Айзек надевает очки, и его лицо снова становится прежним. После чего тем странным резким движением поворачивает голову и сосредоточивает взгляд на доме.

О чем хотел поговорить Хави? Вероятно, о Китти. Возможно, ему известно, что тогда случилось. Нужно пойти внутрь и спросить его. Либо Вэл просто пытается отложить неизбежное. Обсуждение прошлого с бывшим другом кажется более простой задачей, однако встреча с матерью должна быть приоритетом. Так правильно. Бедная женщина.

– Тогда пора выдвигаться.

Айзек отводит глаза от здания и резко вздрагивает, почти дергается. Его беспокойство, вызванное этим местом, позволяет Вэл почувствовать обоснованность и собственного неприятия. Они подходят к машине, и он открывает пассажирскую дверцу для спутницы.

– Постойте! – окликает Дженни с порога дома. – Куда это вы собрались? – и она бежит к ним, явно паникуя.

– Едем поговорить с моей матерью, – отвечает Вэл со своего сиденья.

– Думаешь, это хорошая идея? – Дженни смотрит на Айзека, задавая вопрос. – Если она опять сбежит… – Она начинает заламывать руки. – Наших усилий будет недостаточно.

– Для интервью от меня всё равно пользы нет, – снова объясняет Вэл. Она не желает обсуждать прошлое с какой-то посторонней под запись. По крайней мере, до тех пор, пока не узнает больше о том, что на самом деле произошло. А может, даже и потом. Вероятно, именно об этом и пытался предупредить Хави. Да и, в любом случае, особенно сказать и нечего. – В подкасте я не нужна.

– Ты была нужна мне тридцать лет назад, но бросила нас, – Дженни буравит собеседницу злым взглядом. – Бросила своих друзей и исчезла, и мы все поплатились за это.

Вэл с удивлением замечает слезы в ее глазах. Возможно, ее гнев и неприязнь происходили от обиды. Но прежде, чем успевает отреагировать, Айзек кладет ладонь на плечо Дженни, разворачивая ее обратно к дому, и что-то тихо произносит. Не слышно, что именно, но она немного расслабляется и коротко кивает, а когда водитель занимает место за рулем, кричит ему вслед:

– Не опаздывай на торжество!

Отгороженная от вездесущего гудения в машине, Вэл ждет, что оно уменьшится, и включает радио, желая окончательно заглушить его, но сигнал отсутствует, а помехи, кажется, только усиливают раздражающий гул.

Проходит почти час к тому моменту, как они возвращаются на асфальтированную дорогу и прибавляют скорость. А добираются до магистрали уже практически к полудню. По крайней мере, наступает блаженная тишина, которую Айзек не пытается заполнить разговорами. Кажется, он доволен и просто компанией Вэл, не настаивая на большем. Но ей как раз совершенно не хочется молчать. Она отчаянно желает отвлечься от навязчивых размышлений о том, чего не знает о прошлом, поэтому спрашивает, когда машина обгоняет одинокую фуру:

– Сколько лет твоей дочери?

– Шесть, – отвечает Айзек, не отрывая глаза от дороги.

– Какая она?

– Мы не виделись уже год, – вздыхает он даже слегка иронично. – Я не могу найти способ встретиться с собственной дочкой, учитывая свою работу частным детективом.

Вэл невесело усмехается.

– На похоронах я думала, что вы с Хави – полицейские или сыщики, но ты не выглядел похожим на них.

– Из-за бурных рыданий? – уголок губ собеседника поднимается в полуулыбке.

– Отчасти, ага.

– Все прошедшие годы я представлял в точности, что скажу тебе, когда отыщу, а вместо этого уронил стакан и ударился в слезы, – он качает головой, но его полуулыбка превращается в искреннюю ухмылку. – Если честно, во мне никто не распознает частного детектива, что бывает иногда удобно. Я специализируюсь на похищениях детей родителями. – Не успевает Вэл спросить, не ее ли поиски положили начало карьере, как Айзек подтверждает это: – Да, ты стала первопричиной. Твое исчезновение оказало на меня сильнейшее воздействие. На всех нас, само собой. Как бы там ни было, мое единственное стереотипное качество детектива – алкоголизм. Пошел по стопам родителей. Мама сумела взять под контроль зависимость, когда мне исполнилось двадцать, но папа так и не смог. Кайли – моя бывшая – не имела ничего против меня пьяного, потому что тогда я не следил за ее собственным состоянием и не возражал насчет походов по клубам. А вот стоило мне завязать, как она решила со мной порвать. И поскольку мать выглядела более благонадежной по документам, ей отдали опеку над дочерью. Ради Шарлотты я бросил пить, но всё равно потерял ее. И с тех пор стараюсь вернуть.

– Сочувствую от всей души.

– Она заслуживает лучшего. Лучше, чем Кайли, и лучше, чем я. Заслуживает всего самого замечательного в мире. Мне просто… – костяшки на руках Айзека, сжимающего руль, белеют, на стиснутых челюстях проступают желваки. – Я стараюсь изо всех сил. И сейчас могу заключить сделку.

– Всё уладится, – Вэл кладет ладонь на предплечье спутника – напряженное, со сведенными мышцами. Но от этого прикосновения он расслабляется. – Я точно знаю. И если хоть чем-то могу помочь… – она замолкает, ругая себя за глупые слова: что она способна предложить?

Однако Айзек быстро кивает.

– Спасибо. Для меня это очень много значит.

Вэл не жалеет, что спросила его про дочь, хотя беседа получилась вовсе не такой легкой, как хотелось. Неудивительно, что прошлой ночью он отзывался о детстве как о лучшем времени в жизни. И эту часть жизни у него отняли. Сама же Вэл впустую потратила свои годы, скрываясь. Какой груз давит на Маркуса, Хави и Дженни?

Пейзаж за окном по-прежнему состоит из холмов и гор, рыжеватого оттенка камни почти не разбавляет зелень. И всё же здесь, на дороге, опасность чувствуется меньше, чем в уединенном здании посреди пустыни.

– Интересно, каков на вкус оранжевый цвет? – задумчиво произносит Вэл.

– Ты это помнишь?

– Что именно?

– Цветной дождь, – Айзек бросает на нее взгляд, из-за улыбки от уголков глаз разбегаются морщинки. Приятно это видеть. – На передаче мы называли разные оттенки, которые лились на нас – каждый со своим вкусом.

Вэл отрицательно качает головой, но на самом краю сознания действительно что-то всплывает. Намек на воспоминание на самом кончике языка.

– Это так странно. Я всегда смотрела на цвета и представляла себе их вкус. А однажды даже заявила детям Глории, что пробовала зеленый. Они дразнили меня целый год. Да и до сих пор иногда припоминают.

– Ты каждый раз выбирала этот цвет. – Морщинки от улыбки Айзека становятся еще заметнее. – Дженни обожала розовый. Маркус знал больше оттенков, чем любой из нас. Я и сейчас не в курсе названий некоторых из них. А Хави постоянно выкрикивал самые странные, какие мог придумать, пытаясь наткнуться на противный вкус и нас разыграть.

Вэл почти вспоминает. Ощущение похоже на сквозняк из-под двери, намекающий на то, что скрыто за ней. Но о Китти Айзек не сказал ни слова, и это тоже не ускользает от внимания. Какой бы цвет выбрала сестра?

– Блестящий, – шепчет Вэл, хотя это и не имеет смысла.

– Ага, блестящий, – улыбка собеседника угасает. – Но вообще-то Дженни бы разозлилась, если бы узнала, что мы обсуждаем передачу, хотя нужно сначала дождаться интервью.

– Вот только я не могу повлиять на твои воспоминания, не имея собственных. – Вэл отворачивается и смотрит в свое окно. – Интересно, как организаторы сотворили цветной дождь? Слишком дорогостоящий трюк для детского шоу.

Она очень хочет знать, как они это провернули, потому что теперь никак не может избавиться от вкуса зеленого цвета на языке. Причем ни капли не похожего на незрелое яблоко, мятный или лаймовый. Скорее уж на весну, торжество жизни, которое вырывается на свободу после зимы.

– Даже не представляю, – отвечает Айзек. – Я помню настоящий дождь. Мы притворялись так хорошо, что всё воспринимается реальным.

– Ага. Мы все были гениальными актерами и горели желанием поделиться своим вкладом в профессию с целым миром, а потом…

– А потом волшебство исчезло, – заканчивает мысль он. – И ничто никогда больше не было зеленым на вкус.

Вэл наблюдает за проносящимся мимо пейзажем. Может, это тоже съемочная площадка с движущимися декорациями одних и тех же бесконечно повторяющихся холмов? Как и вся предыдущая жизнь была постановочной передачей с круговоротом сезонов без реальных перемен.

– А что, если ты был прав?

– Вряд ли, – Айзек пытается говорить шутливо, но у него не особенно получается. – В том смысле, что я чаще всего оказываюсь не прав. Но интересно, о чем именно идет речь.

– Насчет причины, по которой я забыла всё связанное с передачей. Потому что обязана была так поступить, иначе знала бы, что никогда не смогу стать настолько же счастливой, как раньше.

Айзек барабанит длинными изящными пальцами с аккуратно подрезанными ногтями по рулю. Вэл нравится форма рук спутника и вообще нравится в нем всё: угловатое тело, то, как он делает паузы прежде, чем что-то сказать, тщательно подбирая слова. То, что его лицо – меньше, чем сумма отдельных черт.

– Но если бы дела и правда обстояли настолько идеально, то Китти бы не… И ты должна знать, Вэл. Должна знать, что… – Айзек смотрит на нее, явно проглатывает последнюю фразу и снова отворачивается, глядя прямо перед собой. – В общем, ты должна знать всё, что только пожелаешь узнать. Думаю, хорошо, что ты встретишься с матерью.

– Надеюсь. – Вэл снова принимается наблюдать за бесконечной дорогой, отчаянно высматривая любой намек на изменения.

* * *

Когда свет в подвале включается, то взгляду предстает Хави со вскинутыми кулаками, словно он приготовился к драке. Ему хватает всего доли секунды, чтобы вновь вернуть себе привычные уверенность и спокойствие. Затем он небрежно подходит к стулу и садится перед экраном.

– Здравствуй, Хави, – произносит голос, который звучит ниже, чем тот, что разговаривал с Маркусом.

– Если интервью изначально планировалось в дистанционном формате, то почему нельзя было провести его в более комфортных условиях? – превращаясь в адвоката, уточняет он, перекрещивая ноги в лодыжках. Его поза излучает беззаботность и уверенность. – Или из дома?

– Это место крайне важно.

– Однако ты не сочла нужным явиться сюда лично, потому что и сама понимаешь, насколько такая поездка нелогична. Кстати, мы не встречались раньше? Ты выглядишь знакомо. – Хави кажется озадаченным, в его голосе не слышно ни намека на привычное заигрывание.

– Разве? Позволь мне представить тебя. «Вам, юным зрителям, сидящим на ковре перед…»

– Погоди, что это? Уже подкаст? Ты записываешь разговор?

– Да. Пожалуйста, не перебивай. Нужно сосредоточиться.

Хави делает жест продолжать.

«Вам, юным зрителям, сидящим на ковре перед телевизором, Хави казался восхитительным – и опасным. Во всяком случае, настолько опасным, насколько позволяла детская передача. Он единственный бросал вызов повествователям, ставил под сомнение их действия, вносил элемент хаоса.

Если друзья строили крепость, Хави старался возвести ее такой высокой, что она касалась неба. Если они рисовали, он наносил картинки на себя в виде татуировок, чешуи или нехороших слов, а также пытался убедить остальных присоединиться. Когда они возвращали призванные игрушки обратно в пустоту тьмы, он прятал одну-две под рубашкой, чтобы сохранить на потом.

Конечно, затеи никогда не удавались. Господин…»

– Тс-с-с! – перебивает Хави, выставляя перед собой ладонь. – Мы не произносим его имени вслух. Таково правило.

– Ну, я его не собираюсь соблюдать. Оно выдуманное.

– Все правила кто-то выдумал, – он старается улыбаться расслабленно, но в голосе прорезается раздражение.

– Не здесь. Здесь они важнее всего остального. Ты сам это знаешь. Кроме того, я просила не прерывать меня, – в тоне ведущей отчетливо звучит неодобрение. Затем она с прежней сценической жизнерадостностью продолжает:

«Господин Волшебник всегда возникал перед Хави, преграждая ему путь. И вы внезапно понимали, насколько ваш герой маленький – ужасно маленький! Совсем не такой большой, каким казался, когда смело заявлял, что вскарабкается на самый верх крепости. И не такой отважный, каким притворялся, когда наносил рисунки себе на кожу. И не такой хитроумный, каким старался выглядеть, когда прятал не принадлежавшую ему игрушку.

Хави покаянно опускал голову и извинялся, а Господин Волшебник брал его под подбородок одним длинным-длинным пальцем и поднимал обратно. Вы издавали вздох облегчения, потому что ваш проказливый герой получал урок и затем прощение, а потому мог вернуться к друзьям, по-прежнему оставаясь частью их круга.

Хави был очаровательным лохматым озорным воплощением правила, что любое действие имеет последствия. Он нарушал границы дозволенного, чтобы вам не приходилось, а потом корректировал свое поведение, чтобы вы понимали, как полагается поступать, учитывая уже увиденные результаты своих сиюминутных побуждений на экране.

Разве вам не интересно, каких высот сумел достичь сидящий сейчас передо мной привлекательный и ухоженный, хоть и по-прежнему сохранивший долю лукавства мужчина? И были ли какие-нибудь последствия его действий?»

– Да уж, ну и представление, – комментирует Хави с мрачным блеском в глазах и скрещивает на груди руки.

– Благодарю, мы долго трудились над ним, – отзывается собеседница, и ее смех раскатывается по всему помещению.

– У тебя приятный смех, – слегка смягчается гость подкаста.

– Спасибо. Над ним мы тоже много работали. Ты помнишь, как и сам любил веселиться? Заражая своим настроением и заставляя улыбаться всех вокруг? Все хотели присоединиться к твоим забавам и посмеяться вместе.

– Никто не помнит свой собственный смех, – Хави склоняет голову набок. – Только услышанный у других людей. Итак, что теперь? Запись уже идет? – он осматривается по сторонам, видит крошечное устройство, направленное на него, и изгибает бровь. – Скрытая камера? Серьезно?

– Не скрытая, а просто незаметная. Есть разница. Не переживай насчет съемки. Мы просто решили перестраховаться на всякий случай. Отказобезопасность. – Ведущая произносит слово со вкусом, растягивая каждый слог. – Ужасно, когда подводит то, на что полагаешься. Забавное выражение – отказобезопасность, правда? Отказ от безопасности? Разве может безопасность заключаться в отказе?

– Ты что, серьезно меня спрашиваешь? Это такой формат интервью? Ты вообще слушала когда-нибудь подкасты? Я почти уверен, что они работают не так.

– Это настоящее интервью настоящего подкаста. Почему бы тебе не представиться самому. Будет полезно получить описание ситуации твоими словами.

– Без проблем, – сверкает улыбкой гость. – Конечно. Привет, дорогие слушатели. Мое имя – Хавьер Чейз, но можете звать меня Хави. В конце концов, мы ведь все здесь друзья, верно? Очень старые друзья, если вы смотрели детскую передачу, которую транслировали тридцать лет назад, и по-прежнему интересуетесь ею. Я бы порекомендовал заняться более полезными делами, но, поскольку сам рассказываю сейчас о ней, то не могу критиковать вас.

– А ты что?

– А что я?

– Ты-то сам занимаешься полезными делами?

– Настолько, насколько могу. Работаю адвокатом. В секретариате Верховного суда, благодаря связям родных. А раньше трудился в семейной фирме, тоже благодаря их протекции. Легко дослужиться до партнера, когда твое имя уже украшает стену здания. Женился на Кеннеди. Выбирал между ней и Бушами, но последние устраивают вечеринки куда хуже. У нас родились близнецы. На данный момент развелся и теперь принадлежу к не менее избранной группе отверженных отпрысками клана Кеннеди. Говоря начистоту, мы тоже закатываем обалденные вечеринки. Так, что еще мне не следует рассказывать о себе?

– В каком смысле?

– Сперва все мои заявления должны одобрить хорошо натасканные семейные специалисты по информационно-рекламной работе. И, наверное, пройти тестирование на фокус-группе, чтобы проверить, насколько благосклонно их примут. В общем, я сейчас огреб кучу проблем.

– От кого?

– Не переживай, тебя гроза минует. Все громы и молнии падут на меня, потому что так вечно и случается, что бы я ни говорил. Вот и подумал: зачем тыкать палкой в спящего медведя, когда можно пнуть его по шарам? Как любил учить меня дед, «нужно посвящать всего себя целиком хоть чему-то, ты, бесполезный мешок дерьма». – Опасный огонек в глазах Хави противоречит его ленивой ухмылке.

– Значит, поэтому ты согласился дать интервью? Чтобы разозлить свою семью?

– Моя фаза подросткового бунтарства вынужденно оказалась слишком короткой. Пожалуй, я действительно пытаюсь это компенсировать. А ты тоже проходила через период непокорства в юности?

– Никогда не испытывала ни того ни другого.

– Никогда не была подростком и никогда не проходила через фазу бунтарства? Звучит либо как крайне любопытная история, либо как невероятно скучная, – смеется Хави, проводя пятерней по волосам. – Тебе повезло. Я же попробовал и то, и то, но не слишком удачно. Родственники сделали всё, чтобы преподать мне урок. Можешь поверить на слово: они обошлись со мной вовсе не так мягко, как наш приятель в плаще, – он вскидывает голову, будто чьи-то невидимые пальцы приподняли за подбородок, после чего дергается и опускает ее.

– Теперь у тебя есть дети. Они усваивают те же самые уроки?

– В каком смысле? – взгляд Хави тяжелеет.

– Я имела в виду: кто их учит? И обладают ли наставники снисходительностью твоего друга в плаще или преподают уроки тем же способом, какой использовали твои родные? Ты хочешь заново пережить пору подросткового бунтарства. А как насчет счастливого детства? И не желаешь ли подобного для своих близнецов? Желаешь, чтобы у них тоже был свой круг друзей, где они чувствовали бы себя в безопасности?

– Но мы не чувствовали себя в безопасности. По крайней мере, под конец.

Слышится взрыв статических помех, фоновое гудение усиливается до оглушительного. Хави вздрагивает и закрывает уши руками, сразу выглядя младше. На его обычно уверенном лице отражается тень испуга.

– Мы пока не добрались до завершения передачи, – комментирует ведущая, продолжая как ни в чем не бывало. – Нужно еще обсудить середину. Вечную середину, без начала, которое никто не помнит, и без конца, который нескоро наступит. Разве она не казалась магической? А шестеро ребят – идеально подобранными, как для круга, для помощи Господину Волшебнику, так и друг для друга, для всех маленьких зрителей? Вы вместе учились, росли и усваивали уроки. Разве ты не желал бы того же для своих детей?

Поза Хави меняется, становясь защитной. Больше не притворяясь расслабленным и не стараясь играть на аудиторию, он судорожно осматривается по сторонам, явно ощущая себя загнанным в угол под наблюдением камеры.

– Я стараюсь быть хорошим отцом. Мои дети в порядке, мне кажется.

– Тебе кажется? Или ты надеешься? Или же просто не замечаешь, что это не так?

– Я…

– Люди считают жизнь детей простой и легкой, но всё ровно наоборот. Любое окружающее событие влияет на них, тогда как они не обладают властью повлиять на окружающие события в ответ. Но на передаче вы обладали властью и могли изменить – в буквальном смысле – что угодно силой своего воображения. Могли получить всё, что пожелаете. Нужно было всего лишь вызвать Господина Волшебника и следовать правилам.

Хави вздрагивает, услышав имя, и вновь становится собой. Он прищуривается и наклоняется вперед, понижая голос:

– Ты кажешься крайне заинтересованной в передаче, которая закончилась тридцать лет назад.

– А ты нет? Разве она не влияла на каждое твое решение, принятое после?

– Зачем ты на самом деле взялась за этот подкаст? – продолжает гнуть свое Хави, не отвечая.

– Мы записываем его, потому что круг распался, разрушив и волшебство. Разрушив ваше детство. Разрушив вас. Вы покинули программу слишком рано, и это было нечестно. По отношению ко всем. Мы потеряли зрителей, которым следовало смотреть передачу еще много лет, и потому хотим снова собрать друзей. Ради вас самих и ради всех остальных.

– Не притворяйся, что на съемках творилась одна только магия, – Хави кривит губы, словно попробовал что-то противное. – Иначе Китти не погибла бы. Ты раскопала что-нибудь насчет ее смерти на площадке? И если да, то должна сообщить мне, если надеешься стать следующим Ронаном Фэрроу[4].

– Я не знаю, кто это. Ты помнишь какие-либо формы насилия над вами во время передачи?

Хави стискивает челюсти. Разжимает. Снова стискивает. Затем опять вскидывает и намеренно опускает подбородок.

– Нет. Я помню, что попадал в неприятности, согласно своей роли. Но они никогда… точно не тогда. Тогда не было никакого насилия.

– «Тогда». Интересно, что ты употребил это слово. Значит, насилие случалось позднее?

– Ты спрашиваешь, могло ли известное, уважаемое и невероятно богатое семейство плохо обращаться с одним из своих членов? И показывали ли когда-нибудь ребенку с кожей на несколько оттенков темнее принятого, на что именно готовы пойти, чтобы сломать его и удержать от дальнейших поступков, способных бросить тень на репутацию всего клана? – улыбка Хави сверкает ослепительной безупречностью. – Только не так, чтобы остались хоть какие-то доказательства.

– Значит, на передаче… – ведущая мурлычет под нос несколько нот, поощряя собеседника ответить.

Он всматривается в фон за ней. Чернота, абсолютная пустота вокруг контуров фигуры интервьюера как-то странно отражается в глазах Хави, будто вытягивает что-то из него, и он ничего не может с собой поделать, желая заполнить голодную бездну.

– Он давал понять, чего ждет от нас, и мы следовали правилам. Даже я. Это было так просто. Может, если бы я задержался на съемках подольше, то усвоил бы урок достаточно хорошо, чтобы избежать того, что случилось позднее. – Его плечи опускаются. Он выглядит слишком уставшим, чтобы и дальше проявлять настороженность. Зрачки наконец расширяются, поглощая радужку. – Знаешь что? Ты права. Я действительно хочу, чтобы мои дети могли смотреть такую передачу. Смотреть или даже участвовать. Не представляю, каким образом избавить их от того, на что обрек, каким образом преподнести им уроки в более мягкой форме, которая не сломает и не внушит страх навечно. У меня, взрослого, моя семья до сих пор вызывает ужас. Такой, что мешает избавить собственных детей от ее влияния. Наверное, отец Вэл поступил правильно, когда забрал ребенка и сбежал, не оглядываясь.

– А она кажется тебе счастливой? – голос ведущей становится резче, ниже. – Ты считаешь, он спас ее от чего-то?

– Нет, – качает головой Хави. – Не спас. Вэл сама на себя не похожа. Не похожа на ту, кем была раньше. Прежде она никогда бы… Никогда бы не бросила нас, понимаешь? Никогда. А теперь она напоминает привидение. Исчезло всё, что делало ее особенной. А еще она… она даже забыла Китти. Можешь в это поверить?

Раздается новый всплеск статического шума, такого громкого, что Хави вскрикивает и зажимает уши руками.

– Можешь выключить? У меня такое ощущение, точно что-то ползает по моим мозгам.

– Всё имело смысл, когда ты стоял в круге, – звучит шелковистый, мелодичный голос. – В отличие от последовавших лет. Раньше ты чувствовал себя любимым и цельным. Чувствовал себя в безопасности.

– Да, – Хави осторожно опускает ладони, явно не вполне уверенный, что угроза для слуха миновала. – И самое гребано извращенское… Прости, знаю – следи за языком. «Следи за языком и не ругайся никогда, Так и только так будешь счастлив ты всегда». В общем, я хотел сказать: хуже всего то, что, даже зная о случившемся с Китти, мне всё равно иногда хотелось бы дальше участвовать в съемках. Хотелось бы вновь стать тем беззаботным хулиганом, разыгрывающим друзей и нарушающим правила, когда ставки невероятно низкие, а упреки очень мягкие. Когда меня поддерживали остальные. Поэтому идея взять своих детей и найти собственного Господина…

Хави резко замолкает и закрывает глаза ладонью, загораживаясь от темноты на стене. А когда опускает руку, то радужки снова появляются, а на лицо возвращается ослепительная профессиональная улыбка.

– И, пожалуй, найти собственное волшебство. То, которое обеспечит близнецам идеальное детство, позволит им вырасти и стать лучше, чем удалось их родителям. Найти собственную магию, которая исправит вред, причиненный влиянием семьи, и подарит счастье, безопасность и защиту навечно. Может, именно поэтому ты до сих пор одержима программой, а мы слетелись сюда, будто мотыльки на огонь.

– Ты скучаешь по волшебству.

– Оно принадлежит детству, – саркастично перебирает пальцами в воздухе Хави, но когда опускает руку, то на лице появляется тоскливое выражение. Он шепотом повторяет фразу, но уже с оттенком ностальгии: – Магия детства, – затем хмуро комментирует: – А ты хорошо справляешься со своей работой. Я не планировал обсуждать нечто настолько важное. Как тебе удалось то, что оказалось не под силу десяткам психотерапевтов?

– Именно так, как ты и упомянул. С помощью магии детства. Ты бы хотел увидеть ее, Хави?

– Увидеть что?

– Магию.

– Ты имеешь в виду передачу? У тебя есть записи серий? – он с предвкушением голодающего подается вперед.

– Да, с самого начала и до самого конца. Но сперва ты должен кое-что для меня сделать, – голос ведущей становится игривым, даже проказливым. То же озорство, которое служило ролью Хави, теперь приглашает его присоединиться. – Заключим договор.

Он с подозрением щурит глаза, но всё же не откидывается назад, чтобы увеличить пространство между собой и экраном. Поскольку неважно, что говорит сам себе Хави, неважно, насколько он стал умным и циничным, – ему по-прежнему хочется вернуть волшебство.

– Какой договор? – спрашивает он.

На этот раз всплеск статического шума не оглушает, а звучит приветственным мурлыканьем.

Восемь

– У тебя всё в порядке с рукой? – интересуется Айзек, сворачивая с магистрали.

– Что? А, да. Просто небольшое раздражение. – Кожа на ладони Вэл покраснела и пошла пятнами, а следы ожогов воспалились, точно она подхватила крапивницу. – Это Благодать? Мы можем сделать остановку? – Не хотелось пользоваться туалетом в доме матери – слишком уж интимная просьба, хотя, пожалуй, мысль абсурдная, учитывая, что эта женщина ее родила.

– Конечно, сейчас заедем на заправку. Но это пока не Благодать. Кажется, это Гармония.

Городок представляет собой несколько домов, разбросанных на участках по бокам от шоссе. Похоже, местные обитатели искали недорогие жилища, где можно поселиться на пенсии. Вэл жалеет, что это пока не Благодать, а значит, остается еще немало времени для волнения и тревог.

Айзек паркует машину на заправке. Если позволить себе помечтать, то можно вообразить, что они вдвоем совершают путешествие, а после того, как купят что-нибудь перекусить, отправятся дальше к парку Зайон или Гранд-Каньону. Вэл всегда хотелось там побывать. А теперь ей еще больше хочется посмотреть на достопримечательности вместе с Айзеком. Она гораздо отчетливее представляет, как стоит бок о бок с ним на краю мира, чем встречу с собственной матерью. Это понимание вызывает укол вины. Только-только узнав о погибшей сестре и до сих пор живом родителе, Вэл уже старается о них снова забыть.

Когда она выбирается из автомобиля наружу, в лицо ударяет волна удушающего тепла, как от раскаленной духовки. Но, по крайней мере, вездесущее гудение пропало. Видимо, насекомые не живут в такой жаре. В здании заправки ничуть не холоднее и вдобавок очень тесно. На слишком близко расставленных друг к другу стеллажах разложена обычная для магазинчиков в маленьких городках мешанина самых разнообразных товаров, которые только могут понадобиться покупателям. Презервативы помещены рядом с зарядными устройствами, затем следуют детские игрушки, а завершает ряд дикий ассортимент шляп с рекламой пунктов Второй поправки к Конституции[5]. Айзек замирает перед пледом с изображением «Моны Лизы», после чего указывает на него широким жестом ведущего любимого шоу Глории «Угадай цену».

– Тебе случайно не нужен вот этот бриллиант?

– Больше всего в жизни, – смеется Вэл, хотя не сумела бы определить стоимость пледа за все выигрыши мира, а затем проскальзывает дальше, чтобы воспользоваться туалетом.

По пути обратно берет с полки банку колы. Хотя и жаль тратить свою скромную наличность, но поддержка сахара и кофеина сейчас просто необходима. За кассой немолодая продавщица с копной черных волос и роскошной пурпурной помадой на губах читает книгу в потрепанной мягкой обложке. Айзек уже вышел наружу, поэтому на заправке они остались вдвоем.

Вэл ставит банку колы на прилавок.

– Привет.

– Ага, – поднимает взгляд собеседница. – Едете в Сент-Джордж?

– Нет, в Благодать.

Женщина хмурится, впервые глядя прямо на Вэл.

– Ты не местная. Так зачем направляешься туда?

– Я… – Что ответить? «Хочу расспросить мать, которую считала мертвой, про свою действительно мертвую сестру, которую не помню, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть реальность своей вины за все последующие ужасные события в жизни»? Вряд ли. Вместо этого она говорит: – Присматриваю себе дом.

– Ищи в любом другом месте, дорогая, – фыркает продавщица. – Поверь мне, здесь тебе точно не захочется поселиться.

– Но мне нравится пустыня – Вэл чувствует потребность защитить свой надуманный предлог.

– Она действительно может прийтись по душе. Это единственный пейзаж, который сообщает о тебе неприкрытую правду: что ты крохотная, незначительная песчинка, но так даже лучше. – Собеседница замолкает, достает салфетку и вытирает конденсат с банки, прежде чем снова вручить ту покупательнице. – Но только не Благодать. Тебе точно не понравится правда этого городка. Поэтому езжай в любое другое место, ладно? – Под пристальным взглядом Вэл невольно кивает. – Вот и отлично. Умница. Два пятьдесят.

– Два пятьдесят?

– За колу.

– А, точно, – Вэл отдает деньги и забирает сдачу, после чего спешит покинуть здание заправки, немного напуганная: не из-за настойчивости брюнетки, а из-за собственного побуждения соврать.

Если не получается даже вслух признаться о цели своего визита в Благодать, то как может пройти разговор с матерью?

– Я справлюсь, – старается убедить себя Вэл.

Отец обратил упрямство дочери против нее же самой, воспользовался, чтобы удерживать ее рядом. Теперь она больше не позволит никому и ничему помешать выяснить, что случилось на самом деле. У нее всё обязательно получится.

С этой мыслью Вэл забирается обратно в машину. Айзек уже завел мотор и включил кондиционер, так что внутри царит блаженная прохлада. Запечатанный кокон, защищающий от окружающей жары, от остального мира.

– Всё будет в порядке, – заверяет спутник.

Видимо, Вэл не так уж хорошо скрывает свои эмоции. Она удерживает его взгляд, цепляясь, как за спасательный круг.

– Ага. Встреча ничего не изменит.

– Э-э… – морщит нос Айзек.

– Ну ладно, может, и изменит. Всё, – Вэл издает дрожащий смешок. – Но именно этого я и хотела. Перемен. О них просила.

– Ты просила о них?

– В тот день, когда умер отец. Когда просунула руку в открытую дверь и озвучила свое желание. Не мольбу, чтобы папа был в порядке. Нет, просьбу совсем о другом. Чтобы произошло хоть что-то – что угодно. И получила в итоге именно то, что хотела, так ведь?

– «Когда окажешься в беде…» – срываются с губ слова, а рука будто сама собой начинает подниматься.

Айзек быстро перехватывает ее. Слишком быстро. Вэл удивленно смотрит на него, но он лишь улыбается и сжимает ее пальцы.

– Мы не в беде, – затем отпускает ее руку и возвращает внимание дороге впереди, добавив: – Тебе следует знать: у твоей матери очень много лягушек.

– Лягушек?

– Ты скоро поймешь, что я имел в виду.

– Ладно? – Вэл смеется, развеселенная попыткой собеседника создать интригу.

Они не возвращаются на трассу, а сворачивают на восток в сторону холмов. Дорога длинная и пустая, но хотя бы асфальтированная. Спустя почти час, без всяких вступлений или предупреждений, машина въезжает в небольшой городок.

– Здесь… прелестно?

Может, именно поэтому продавщица с заправки так ненавидит это место. Потому что оно способно посрамить невзрачную Гармонию с разбросанными там и тут жилищами. Аккуратные домики Благодати выстроены идеальными рядами. Дороги сверкают чистотой, бордюры выкрашены белой краской, подстриженные газоны хвастаются зеленью. Расположенные вдоль тротуара высокие деревья предоставляют убежище от солнца, защищая каждое здание. Город напоминает приготовленную к партии настольную игру. В которую Вэл хочется сыграть. Частью которой желает быть.

Впереди появляется главная улица, обрамленная внушительного вида строениями из красного кирпича с темно-синей окантовкой. Айзек не снижает скорость, к большому сожалению пассажирки. Они проезжают мимо рынка, мимо школы, мимо церкви, мимо мэрии и мимо здания, которое выглядит как отель: с белым балконом вдоль всего фасада и красивыми арочными дверями. И почему они не заночевали здесь?

– Ага, – соглашается спутник. – Тут довольно мило, – он не смотрит по сторонам, направляя машину прямо и немного прибавляя газ.

Вэл гадает, каково было бы расти в этом месте. Ходить в школу и возвращаться в обычный дом на обычной улице. Даже посещать церковь. Интересно, какой конфессии она принадлежит? Шпиль гордо воспаряет в небо, но креста наверху нет. А мама тоже молится здесь? Последовала бы ее примеру дочь, если бы не покинула город?

И действительно ли жизнь в нем – благодать?

Айзек никуда не сворачивает, а направляет машину прямиком к окраине и по дороге в объезд холма. Вокруг больше не видно зелени и стройных деревьев, окрестности снова захватывает пустыня, словно городок был миражом, который уже исчез позади. Вэл падает духом, когда понимает, каков их пункт назначения.

Поселок из автоприцепов торчит из земли подобно сгнившим остаткам пней. Трейлеры разбросаны в хаотическом порядке вокруг центральной площади. Так и кажется, что при приближении они отрастят ноги и разбегутся прочь. Теперь, когда Вэл хочется побыстрее добраться до места, Айзек снижает скорость, въезжая в автопарк, будто предполагает, что там могут играть дети. Хотя, судя по всему, здесь никогда не играл ни один ребенок. Всё выглядит выгоревшим, потрескавшимся и рыжеватым из-за налета пыли цвета ржавчины. На натянутой веревке развеваются позабытые вещи, вывешенные сушиться. Теперь они покрыты пятнами грязи.

– О боже, – выдыхает Вэл, замечая впереди одинокий трейлер, который явно является их местом назначения. – Лягушки. – Айзек не шутил. Если прочие прицепы напоминают заросшие плесенью пни, то жилище ее матери кажется источником распространения заразы. Груды камней и множество керамических, глиняных и пластиковых лягушек образуют курганы вокруг площадки, из которой торчит трейлер цвета обглоданной кости, дополненный пожелтевшими трещинами и почерневшими щупальцами гнили, тянущимися от земли. – Это просто… ненормально.

– А может, добавляет жизнерадостности? – Айзек тут же сдается и прекращает свои бесполезные попытки подбодрить спутницу. – Да, пожалуй, слегка ненормально. Мне следовало лучше подготовить тебя.

Вэл чувствует себя осажденной под взглядами лягушек. Но хуже всего те существа, у которых вообще отсутствуют глаза – из-за погоды или времени. Айзек ставит авто на ручной тормоз, приоткрывает окна и заглушает мотор.

– Не ходи со мной, – выпаливает Вэл. – Я должна поговорить с матерью наедине. Но не уезжай, пожалуйста!

Она планировала отпустить Айзека, но просто не может остаться здесь после встречи. А судя по всему, своей машины у матери нет. По крайней мере, в рабочем состоянии. И придется застрять в трейлерном парке надолго.

Айзек берет руку Вэл. Она оказалась права: от его прикосновения ладонь перестает так сильно зудеть.

– Я никогда тебя не брошу.

В устах кого-то другого слова могли бы прозвучать игриво, но Айзек произносит их с абсолютной искренностью. Именно это сейчас так нужно Вэл. Ей кажется, что он – единственный ее друг. Больше, чем друг. Единственная родственная душа в мире. Якорь. А ведь вчера она даже не помнила его имени.

О боже, имена! Вэл понятия не имеет, как зовут ее мать, и начинает:

– Я не знаю…

– Дебра, – отвечает на недосказанную мысль Айзек.

– Дебра.

Звук имени ничего не будит в памяти Вэл. Либо она не замечает вспыхнувшей искры, слишком занятая борьбой со взвинченными нервами.

– Твоя мать не совсем в порядке, – неуверенно произносит Айзек и быстро продолжает после секундного колебания: – Не знаю, как еще объяснить. Она не сумасшедшая и не опасная – ничего такого. Просто… немного отстраненная.

Вэл собирается с духом, но перед тем, как выйти, оборачивается.

– Если услышишь сирены или увидишь, что подъезжают полицейские машины…

– С какой стати?

Она смущенно пожимает плечами и улыбается, пытаясь сделать вид, что пошутила, хотя говорила совершенно серьезно. Есть срок давности для дел о поджоге? А об убийстве? О случившемся в прошлом – настолько ужасном событии, что Вэл решила спрятать его за закрытой дверью, прочно забаррикадировав свое детство?

Айзек улыбается в ответ, подыгрывая.

– Если объявятся копы, мы сбежим отсюда, как Тельма и Луиза.

– Разве они не сорвались в пропасть? – Вэл почти не смотрела фильмы, но читала описания многих из них онлайн с компьютера Глории, чтобы понимать культурные отсылки в речи воспитанниц.

– Точно, – морщится Айзек. – Так, Бонни и Клайд тоже погибли. Как и Бутч Кэссиди с Санденсом. Кажется, побег от полиции в отдаленные места обычно заканчивается не слишком хорошо. Тогда давай надеяться, что до этого не дойдет, – он становится серьезным, а увеличенные линзами очков глаза так цепко удерживают взгляд Вэл, что создается ощущение, словно ее обнимают. – Ты не сделала абсолютно ничего плохого. Мы были еще совсем детьми.

Откуда ему всегда известно, что именно она чувствует? Ей хочется поверить в утешения, но нет, она сотворила нечто по-настоящему ужасное и потому никогда раньше не пыталась изменить свою жизнь. Потому что не заслуживала иного.

Вэл вылезает наружу. Гудение насекомых снова слышно, но не так громко. Возможно, их отпугивает нашествие фальшивых лягушек. Она осторожно прокладывает путь к двери. Крыльцо отсутствует, вместо него ступенькой служат два сложенных бетонных блока. Защитный экран приоткрыт и висит в нескольких дюймах над грязью под ногами. Вэл отодвигает его, поднимает кулак, чтобы постучать, и замирает.

Эту дверь будет уже невозможно запереть. Только распахнуть настежь. Если сейчас протянуть руку, неизвестно, что окажется на той стороне. Придется принять всё – таков уговор: если спрашиваешь о чем-то, то не жалуйся, получив ответ. Сейчас Вэл узнает, что сделала в прошлом, и, вероятно, поплатится за это.

Она стучит в дверь.

Спустя несколько мучительно долгих минут ожидания створка со скрипом приоткрывается. Взгляду предстает тусклый и пыльный интерьер, а также еще более тусклая и пыльная женщина. Она ниже Вэл, жесткие седые волосы коротко острижены, однако брови по-прежнему яркие и темные, в точности как у дочери. Глаза с тем же разрезом обрамляют такие же густые черные ресницы.

Эта картина порождает целую лавину воспоминаний, сквозь которые особенно отчетливо прорезается запах: цветочный, резкий, мускусный. Духи матери.

Вэл стоит за дверью, тяжело дыша, стискивая зубы и сжимая кулаки так сильно, что маленькие пальчики болят. Из-за створки доносится разговор обсуждающих поведение дочери родителей, а также резкий аромат парфюма матери, пропитавший всю одежду в шкафу, где прячется девочка.

«Что будем делать с этой ослицей? – слышится женский голос. – С меня хватит, Стив! Довольно. Я не могу больше ходить в школу, пытаясь уладить то, что в очередной раз натворила Валентина. Ты виноват, что она выросла такой упрямой и дерзкой. Нам повезло, что ее согласились взять в программу. Если ты откажешься, тогда…»

«Ладно, – голос отца звучит устало и так натянуто, будто готов лопнуть подобно струне. – Хорошо, давай попробуем».

«Я не поеду!» – вопит Валентина, вываливаясь из шкафа.

«Проклятье! – восклицает мать в ответ. – Что ты там делала?»

«Ты меня не заставишь! Никуда не поеду без Китти!»

«Ты поступишь так, как мы тебе скажем!»

Но это неправда. Они обе понимают: никто не способен заставить Вэл делать то, чего она не хочет. И последнее слово останется за ней, чего бы это ни стоило. Она ни за что не бросит Китти одну с матерью. Только не с ней, не в этом доме. И не в той школе, где рядом не будет старшей сестры, чтобы защитить. Никто другой с этим не справится. Даже папа. Он слишком слабый. Лишь сама Валентина сумеет позаботиться о Китти. Неважно, если придется уехать. Может, так даже будет лучше. Но только вместе с ней.

Вэл моргает, приходя в себя, возвращаясь в настоящее. К матери, которую не видела тридцать лет. Та стоит перед дочерью, подозрительно сузив глаза.

– Привет, это я, – она неловко поднимает руку, затем опускает, – Валентина. Помнишь меня? Я Вэл, твоя дочь.

Перечисляя это, девушка ожидает заметить момент, когда во взгляде матери вспыхнет узнавание. И гадает, что последует дальше: радость, гнев, слезы, готовясь к любому варианту.

Но на лице Дебры отражается не больший интерес, чем у того, кто бесцельно листает каналы телевизора и с отвращением понимает, что там не показывают ничего хорошего.

– Ну, проходи тогда, – вздыхает давно потерянная мать Вэл и отодвигается в сторону.

* * *

Когда свет включается на несколько секунд позднее камеры, Дженни уже без колебаний подходит к стулу, хотя и не садится на него, а остается стоять близко к экрану, вглядываясь в его глубины. Тонкие морщинки в уголках ее глаз натягиваются.

Не обнаружив того, что искала, она с разочарованным вздохом отодвигается.

– Они уехали. Айзек с Вэл. Нужно перенести время его интервью.

– Не волнуйся за него. Он всегда там, где должен быть.

– Вот только я буквально пару секунд назад сказала, что они покинули это место, – Дженни потирает лоб, будто стараясь отогнать головную боль. – Хотя Айзек вернется. Обязательно. И приведет с собой ее. Как всегда раньше, когда она куда-то сбегала. Помню первое ее исчезновение. Мы пришли в ужас, потому что наступила пора уборки. Следовало очистить всё и снова сделать хаотичным, как обычно. И, как обычно, мы должны были вернуть всё взятое на места прежде, чем завершить игру.

– Зачем?

– Ты сама знаешь, зачем. Он был там, но не всегда присутствовал, особенно после того, как Вэл взяла руководство на себя. Но беспорядок, плохое поведение и крики призывали его появиться и преподать нам урок.

– Нет, я имела в виду: зачем вы хотели завершить приключения? Разве не лучше было бы продолжать играть? Продолжать мечтать?

– Этого всегда требовала Вэл, – Дженни мрачнеет. – Она говорила, что нам нужен отдых, которого мы не получим, пока он там.

– Почему нет?

– Я просто передаю ее слова. Мне и самой было непонятно. В общем, мы уже готовились к завершению игры, но Вэл каким-то образом умудрилась потеряться. Не так, как случалось с Маркусом, когда он так усердно притворялся, что отдаляется. Господин Волшебник всегда мог его вернуть. А вот она действительно пропала. Исчезла. Остальные начали паниковать, крича, что ее необходимо найти до того, как он явится и увидит, иначе мы никогда не сумеем избавиться от него, иначе его плащ станет слишком большим и холодным… – Дженни осекается, хмурится еще сильнее, так что между бровями залегает глубокая складка. – Короче, мы все бегали и звали Вэл. Китти плакала, само собой. Хави просто надулся, вероятно, жалея, что первым не додумался до такого же номера. Но Айзек ползал вокруг темных краев, прощупывая их, пока наконец не обнаружил слабое место, через которое и ускользнула беглянка. Тогда он назначил старшим Хави – что было единственным способом заставить того вести себя хорошо – и тоже исчез. Оба пропадали где-то очень долго. Мы успели всё убрать, снова навести беспорядок и снова убрать – и так далее, пытаясь потянуть время, а потому настолько устали, что едва могли изображать веселье. Маркус наполовину нарисовал скучную старую детскую площадку, когда Вэл с Айзеком, наконец, объявились, держась за руки. Он испытывал облегчение, но она… – Дженни дергает уголком губ. На ее лице написаны насмешка и замешательство. – Она выглядела, точно очнулась в кошмаре.

– От кошмара, ты имеешь в виду? Выражение звучит так.

– Нет, я сказала именно то, что хотела. Как бы там ни было, Айзек тогда сумел найти Вэл, справится и сейчас. Он привезет ее туда, куда нужно. – Дженни закусывает губу, словно сомневаясь в своих словах. – Хотя она так изменилась. Боюсь, одного ее присутствия может оказаться мало. Необходимо вернуть ей воспоминания. Вот только она будто тоже застряла в прошлом и выглядит бледной копией себя самой. – Ее взгляд становится пустым, сфокусированным на невидимой точке в черноте экрана. – А выбрался ли оттуда хоть кто-то из нас? – шепчет Дженни.

Ее возвращает на землю высокий и ясный голос ведущей.

– Айзек найдет ту Вэл, которая нам нужна. И ты поможешь. Как всегда помогаешь. Если хочешь, давай сейчас проведем твое интервью.

Дженни смеется не менее устало, чем выглядит: у нее мешки под глазами, растяжки на животе и хроническое недосыпание последние десять лет.

– Я не буду давать интервью. Не хочу говорить про Господина Волшебника. Хочу поговорить с ним.

– Ну, это же невозможно, глупышка! Если бы ты могла вызвать его сама, то никого бы из нас здесь не было, верно? – голос ведущей становится тише, резче, злее. – Верно?

– Верно. – Дженни вешает голову.

– Точно! Но мы будем придерживаться расписания. Это важно, сама знаешь.

После паузы собеседница продолжает уже жизнерадостным и отрепетированным тоном:

«Даже если вы обожали передачу, даже если преданно смотрели каждый выпуск до самого конца, то всё равно забыли Дженни. И неудивительно. Она бы вас простила, потому что всегда была на вторых ролях: лучшая подруга, в любой момент готовая поддержать в любых начинаниях. Разве она когда-нибудь выбирала, во что играть дальше? Разве объявляла, что нужно получить из тьмы? Разве возглавляла компанию или бунтовала, или охраняла, или создавала, или требовала внимания? Нет, она всегда оставалась просто Дженни. Постоянно рядом, готовая играть. Лишь этого ей хотелось: получать одобрение, быть частью круга».

– Прекрати, – просит Дженни.

«Вы можете не помнить ее, но она была очень важна. Необходима для существования магии, для продолжения веселья. Расскажу один секрет: Господин Волшебник любил эту скромную малышку больше остальных ребят. Только ее из всех друзей он когда-либо обнимал, крепко прижимая к себе, укрывая полами плаща».

– Хватит, – шепчет она со слезами на глазах.

«Дженни всех выслушивала, знала каждое правило и следовала им неукоснительно. Она была самой тихой – настоящее верное сердце круга. Краеугольный камень, ключевое звено, которое никогда не порвется. Выдержит, несмотря ни на что.

Теперь передо мной уже не та скромная девочка с кудряшками, сморщенным от смеха носиком и очаровательными ямочками на щеках. Она выросла и уже не выглядит вашей лучшей подругой. Вовсе нет. Она остригла волосы и уложила в строгую прическу, которую сама считает стильной, но которая на самом деле лишь старит ее. Нынешняя Дженни состоит из сплошных резких линий и острых углов, распространяя вокруг себя ощущение обмана. Она больше не способна ничего изменить, как бы ни пыталась следовать правилам, поэтому сейчас всегда одинокая, печальная и жалкая. Сложно вспомнить, почему мы дружили с ней. Почему так любили. Почему Господин Волшебник выделял ее среди остальных. Возможно, если бы кто-нибудь снова сумел обнять ее так, как он, мы бы тоже заново поняли, заслуживает ли она нашей привязанности».

– Почему ты так поступаешь? – Дженни обхватывает себя руками, не поднимая головы.

«Дженни охотнее других делилась любовью и охотнее других ее принимала. Вероятно, именно поэтому вы забыли ту, кто ничего не просил, кроме вашего одобрения. Ту, кто, скорее всего, по-прежнему жаждет его заполучить. Чья жизнь после передачи заключалась в поисках, умоляя и надеясь снова обрести любовь, такую же безоговорочную, какую чувствовала в детстве.

Возможно, Дженни даже построила семью с единственной целью – воссоздать то ощущение.

Судя по всему, ничего не вышло.

Тебя обнять, дорогая?»

– Ты говоришь, как гребаная психопатка. – Дженни поднимает глаза и сквозь слезы сердито смотрит на собеседницу.

– «Следи за языком и не ругайся никогда, только так будешь счастлив ты всегда», – голос ведущей внезапно становится ниже, гуще, сильнее. – Ты же помнишь этот урок.

– Не смей, – шипит Дженни. – Не смей изображать его. Не думала, что ты такая жестокая.

Смех визави звучит одновременно звонко и глухо, эхом разлетаясь по помещению, окружая гостью подкаста со всех сторон.

– Это детская передача. А кто может быть более жестоким, чем дети? – Так же внезапно, как раньше, голос ведущей опять меняется, становясь по-прежнему высоким и приторным. – Прости меня. Не плачь. Хочешь послушать продолжение интервью? Скажи, хорошую ли работу я проделала, и понравится ли подкаст людям.

– Я не хочу…

«Круг распался. Ключевое звено сломалось. Чувствуют ли они это? Ощущают ли, как к ним подкрадывается страшное чудовище? А вы, наблюдая за друзьями с экранов телевизоров, это испытывали? Могли уловить нараставшее напряжение, приближение неумолимого рока, готового нанести удар?

Или всё выглядело, как обычно, вплоть до самого конца, когда всё разрушилось?»

– Я не вижу смысла в твоем подкасте, – произносит Дженни, оседая на пол и сжимая ладонью запястье другой руки, точно в поисках поддержки. – Нам не обязательно собирать аудиторию заранее. Они сами появятся, когда всё заработает. Как и прежде.

– Времена изменились. Теперь мы можем достучаться до самого широкого круга людей. До стольких маленьких умов и сердец. Старейшины стояли на том самом месте, где сейчас сидишь ты, и умоляли меня. Обещали всё исправить в обмен на помощь. Мы заключили договор и сейчас выполняем условия сделки. Ты должна это понимать. – На этот раз в голосе ведущей не слышно ни поддразнивания, ни обвинения: она просто констатирует факт.

Дженни кивает, откидываясь назад и опираясь спиной на ножки стула, после чего повторяет:

– Выполняем условия сделки. Продолжай. Ты отлично справляешься.

«Если бы существовали записи или, например, я бы могла скинуть ссылку, то что бы вы увидели?

Устаревшую, глупую передачу? Или шестерых идеальных детей, живущих в идеальном мире, окруженных волшебством, которое сами для себя создали и запечатали в том чудесном месте, где ничто не могло им навредить, где они принимали лишь верные решения, где становились теми, кто порадовал бы любого родителя?

Именно поэтому взрослые уважали Господина Волшебника. Поэтому без колебаний вручали ему на попечение своих отпрысков: как в телевизионном формате, так и для игры в той идеальной черной стране чудес. Там дети могли просто существовать, свободные от прошлого, не тревожимые будущим.

Кто из родителей не захотел бы такого для своего ребенка?»

– Конечно, звучит замечательно, – комментирует Дженни бесстрастным тоном. – У тебя великолепно получается.

Ее телефон звякает, и она смотрит на него прежде, чем уронить на пол.

– Никто не предупреждает заранее, каково это – быть матерью. Мне бы хотелось спеть песенку, чтобы научить своих детей правильному поведению, но ничего не получается. Я делала абсолютно всё, что от меня требовалось, неукоснительно следовала правилам всегда, даже когда очень расстроена – то есть практически постоянно, – но не знала, как поступать со своими эмоциями, и потому раз за разом рожала, думая, что не буду такой одинокой, когда стану центром собственного круга. Но круга нет – только цепь. И ты сказала верно – я являюсь звеном, которое удерживает все остальные вместе. И этот груз связал меня по рукам и ногам, утягивая на дно. Никто не помогает нести его, никто не отпускает ни на минуту. При этом никто даже не замечает моей роли. Не понимаю, как я могу присутствовать в жизнях родных каждую секунду каждого дня, но одновременно будто не существовать для них. Иногда даже кажется, что я – не настоящий человек. Ни для них, ни для себя. При взгляде на дочек в моей душе образуется зияющая бездна отчаяния, ведь они такие милые, такие наивные и так жаждут испытать всё, через что прошла я, и они выполнят любые правила, которые нужны для того, чтобы быть счастливыми. Но я сама не счастлива и не знаю, как быть счастливой. И никогда не была счастливой, кроме как в детстве, – Дженни наконец поднимает голову и вглядывается в экран сквозь слезы, текущие по щекам, а затем шепчет: – Я хочу, чтобы правила имели смысл. Чтобы они помогали. А еще хочу вернуть отца.

Ведущая ничего не отвечает.

– Хочу, чтобы эта часть побыстрее закончилась, – добавляет Дженни, не делая попыток вытереть слезы.

– Она тянется уже так долго. Правда? – в голосе собеседницы слышится сомнение.

– Правда, – со вздохом подтверждает Дженни.

– Ну же, мы не хотели довести тебя до слез. Ты лучшая подруга для всех. Самая верная. Спой и сразу почувствуешь себя хорошо. «В хоровод скорей вставай…»

Сидящая на полу женщина выглядит такой юной, широко распахнутые глаза вновь пытаются отыскать что-то в черноте экранного фона. Затем с лица исчезают тоска, уязвимость, слабость и даже надежда, словно стертые чьей-то безжалостной рукой. Дженни поднимается на ноги, хрустнув суставами.

– Я должна идти готовиться к дурацкому торжеству. Ты уже получила мою поддержку, мое пение тебе не требуется.

И она выходит.

Свет выключается.

– Но я хотела с тобой спеть, – произносит тихий и печальный голос, который никто не слышит.

Ворота запирай

Не дожидаясь, пока дочь пройдет внутрь, Дебра усаживается в глубокое кресло с откидной спинкой, настолько похожее на то, в котором умер отец, что у Вэл перехватывает дыхание.

На самом деле обстановка скромного жилища матери не так уж сильно отличается от их лачуги на ферме: крошечная и практически бесполезная кухня, потрепанная мебель. Желтый верхний свет придает всему неживой оттенок, отчего Дебра выглядит болезненной и полумертвой. Дверь в спальню распахнута, демонстрируя кровать со смятым коричневым покрывалом, занимающую почти всю комнату. Рядом с креслом стоит стул с мягкой обивкой. На ферме здесь бы расположилась Вэл.

Она представляет картину: себя за чтением, сидящую не возле отца, а возле матери. В любом случае, никто бы не разговаривал, а семейные вечера не были бы идиллической детской мечтой о жизни в уютном маленьком городке. Только не для Вэл.

И всё же сравнение их с отцом жилища на ферме и трейлера не вполне корректное. По крайней мере, лачуга шла в наборе с амбаром, конюшнями, большим домом Глории вместе с добродушной хозяйкой и таким количеством природы, какое только пожелала бы исследовать Вэл. Здесь бы она оказалась в плену у жары и пустыни. Однако Дебра располагала тем, чего никогда не позволял папа: телевизором. Старой коробкой, оснащенной антенной, совсем как в том жутком здании. Ничего похожего на современную тонкую модель, которую Глории подарили дети несколько лет назад.

Сейчас по экрану бегут черно-белые помехи, но Дебра всё равно откидывается в кресле и неотрывно таращится на пустую картинку.

Запах здесь тоже отличается от хижины на ферме, где было чисто благодаря Вэл. В трейлере же сквозь резкий аромат духов можно различить кислую вонь нестираной одежды, немытых волос и грязного тела. Отец заботился о дочери, и та вернула ему долг после инсульта. За Деброй же никто не ухаживал.

Именно так легче всего называть про себя мать – как женщину, которую Вэл впервые встретила. Стоя на заляпанном коричневом ковре, она не знает, с чего начать разговор, так как предполагала, что ее закидают вопросами и требованиями рассказать, где она была всё это время. Хорошо ли жила. Кем работает. А потому произносит:

– Мне нравятся твои лягушки. – Что еще можно придумать в качестве безобидного вступления к тяжелой беседе?

– Жабы, – поправляет Дебра, недовольно хмурясь по поводу необразованности дочери. – Они гораздо лучше лягушек, а некоторые даже умеют закапываться в грязь и погружаться в спячку – почти в летаргический сон – на много лет, пока не пойдет дождь и условия снова не станут благоприятными.

– Я этого не знала. – Вэл стоит не двигаясь, но помещение настолько маленькое, что она едва не касается шишковатых коленей матери, скрытых под тканью выцветшего платья с растительным узором.

На ногах у нее красуются уродливые носки из толстой серой шерсти.

Дебра раздраженно машет, жестом веля незваной гостье подвинуться.

– Ты загораживаешь телевизор, – затем тыкает пальцем в сторону пустого стула. – Вас, моих девочек, всегда показывали в это время. Я не перестаю надеяться, что передачу вернут.

«Вас, моих девочек». Мать потеряла обеих дочерей, но теперь, когда одна из них объявилась на пороге, едва это заметила. Вэл осторожно присаживается на край стула.

– Разве у тебя нет вопросов ко мне? – Пожалуй, лучше позволить Дебре начать разговор, а уже потом выяснить всё, что хочется знать самой.

Мать, наконец, поднимает на собеседницу карие глаза и обводит взглядом с головы до ног.

– Ты стала выше.

– С тех пор, как мне было восемь лет? Конечно, я выросла, – Вэл издает короткий недоверчивый смешок.

Айзек пытался предупредить ее о состоянии матери, но слишком смягчил ситуацию, не донес серьезности изменений.

Словно подслушав мысли дочери, Дебра указывает подбородком на вход.

– Видела того мальчика, с которым ты приехала. – Вряд ли почти сорокалетнего Айзека можно описать словом «мальчик», но прежде, чем Вэл успевает хоть что-то ответить, ее мать продолжает: – Он несколько раз заглядывал ко мне. Забрасывал вопросами о твоем отце и его привычках до нашей свадьбы. Заставлял показывать фотографии. Угрожал мне. Хорошо, что сейчас остался снаружи, – она подозрительно и неприязненно прищуривается, так что морщинки на лице обрисовывают карту ее жизни.

– Айзек разыскивал меня, – Вэл чувствует, как ускоряется сердцебиение. – Разве тебе этого не хотелось? Разве ты не гадала, куда папа меня увез?

– Твой отец, – выделяет последнее слово Дебра, и в ее голосе, наконец, появляется намек на эмоции, а тон становится едким, как горькие остатки на дне бутылки с просроченным уксусом. – Он всё испортил. Нам повезло попасть на передачу. Мы каждый день наблюдали за тобой и видели, что она действует: ты вела себя так примерно. Он тоже заметил изменения и согласился со мной, что тебе это пойдет на пользу. Я была так счастлива, что Господин Волшебник исправлял тебя.

Вэл и не знала, что ее требовалось исправлять.

– И Китти тоже?

Дебра вздрагивает и практически выплевывает:

– Она и так была хорошей девочкой. Это ты всегда была дерзкой и непослушной. Но вечно добивалась желаемого. А они как раз искали трудных детей вроде тебя – неизвестно почему, – поэтому согласились взять и Китти. Она так радовалась! Я наблюдала за выпусками каждый день и всегда знала, когда моя маленькая принцесса счастлива.

– Тогда почему папа забрал меня? – Вэл понимает, что спрашивает не того родителя, ведь собеседница может сообщить лишь свое мнение, но осталась лишь она.

– Потому что он идиот, вот почему. Слабовольный, эгоистичный отец, потворствующий капризам избалованной дочери. Ему было наплевать, что отдать тебя в программу помогло бы исправить твой характер. – Дебра тыкает костлявым пальцем в экран.

– Отдать меня в программу? – Фраза звучит странно, но собеседница вообще несет чушь.

Видимо, сказывается одинокое проживание в заброшенном грязном трейлере без семьи и друзей, не считая безумной коллекции жаб и старого телевизора, по которому бегут лишь статические помехи.

Мать тем временем продолжает вещать, будто не слышала вопроса:

– Ты бы стала… – она качает головой, резко захлопывает рот и закрывает глаза. Лицо расслабляется и приобретает сонное, почти юное выражение, на нем мелькает проблеск давно потерянной надежды. – Стала бы послушной девочкой, милой и веселой – именно такой старшей дочерью, о которой мечтают любые родители. И я бы гордилась тем, что являюсь твоей матерью, – Затем Дебра снова открывает глаза, отводя взгляд от Вэл. – А он всё испортил. Испортил тебя. А я потеряла Китти.

– Что с ней случилось? – спрашивает она, готовясь к худшему.

– Я не видела, – отрезает собеседница, дернув плечами. – Они позвонили мне и накричали, обвиняя в поступках твоего отца. И тем самым помешали посмотреть последнюю серию. Единственную, которую я пропустила. Хотя до того ни разу не отрывалась от телевизора во время передачи, – она вскидывает яростный взгляд на дочь, словно та могла оспорить ее материнскую преданность. – И они еще посмели обвинить меня, усомниться в моем желании отдать тебя в программу. Конечно, я этого хотела! Только и жаждала, чтобы перевоспитать тебя. Но даже сейчас мне не верят, не позволяют жить в городе. Никогда не приглашают на собрания. Не пускают обратно в дом. И это после всего, чем я пожертвовала! Так нечестно!

Вэл ничего не понимает. Создается впечатление, что Дебра не знает, как погибла Китти… и не очень-то переживает по этому поводу. Будто потеря дочери меркнет по сравнению с утратой передачи. Ни вопросов об отце, ни о том, где они пропадали все минувшие годы…

Матери наплевать.

Мучительный зуд в ладони усиливается, распространяется по руке до самого сердца. Столько лет отец прятал Вэл. Не исключено, что от Дебры. От участи быть той дочерью, которую та так сильно хотела. От участи остаться единственной дочерью.

Наружу вырывается последний ужасный вопрос:

– Ты меня искала?

– Я бы не справилась с тобой без него, – мать снова устраивается в кресле поудобнее и выжидающе таращится на экран.

– Без папы?

– Нет. Без него, – Дебра поднимает руку, но вместо того, чтобы указывать на телевизор, оставляет ладонь открытой, а пальцы выпрямленными, и тянется вперед, будто кто-то по ту сторону от безжизненного экрана может ответить. – Я потеряла обеих дочерей в тот день, когда «Господин Волшебник» прекратил существование.

Вэл встает. Помехи в телевизоре распространяют через белый шум инфекцию хаоса и бессмысленности. Вся жизнь летит в пропасть жестокого абсурда.

Мать даже не искала их.

Не сделала ни единой попытки.

Отец похитил Вэл, и никому не было до этого дела. Никому, кроме Айзека. Какая-то по-прежнему работающая часть мозга отмечает, что следовало бы попрощаться, извиниться – сказать хоть что-то. Однако Дебра не смотрит на дочь, а так и таращится на экран, не опуская протянутую руку, готовая принять любой ответ, предложенный таинственной пустотой вместо живой Вэл, которая стоит совсем рядом.

Она не может так и уйти, не получив ответы. Что там спрашивал Айзек, когда был здесь? Информацию и…

– Фотографии, – требует Вэл. – Где они?

Дебра раздраженно указывает на тумбочку. Ящик с трудом поддается, и в нем обнаруживается стопка снимков, перетянутых старой резинкой. Хочется немедленно пролистать все по очереди фотокарточки и побыстрее уйти, но верхнее изображение заставляет Вэл замереть.

Она узнает себя: те же густые темные волосы, кустистые брови и карие глаза, смотрящие прямо в камеру. Руки же защитным жестом обвивают плечи девочки поменьше. Девочки с каштановыми хвостиками, веснушками и самыми ясными и яркими синими глазами в мире. Это именно та, кого Вэл представляла себе, размышляя о ребенке, которого когда-нибудь родит. Она думала, что забыла Китти, но на самом деле та всегда жила в ее сердце. Не мечтой о будущем, а кошмаром о потерянном.

* * *

Эй, форумчане, хотите взглянуть на тему моей диссертации, которую безоговорочно отвергли? Спасибо, что отправили меня в погоню за белым кроликом и поддерживали всё это время. Очевидно, никто в здравом уме не желает приближаться к передаче, а также слухам и мифам вокруг нее, считая эту тему нездоровой. Теперь я должна придумать абсолютно новый способ закончить свою докторскую диссертацию по медиаведению, сволочи.

Здравствуйте, профессор Перкинс!

В качестве темы я бы хотела предложить исследование архетипов в детских передачах 80-х и 90-х, а также их влияние на культуру и поведение старшего поколения миллениалов. В особенности же планирую сосредоточить внимание на трех программах:

– «Черепашки ниндзя», где все индивидуальные особенности сводились к ролям Лидера, Весельчака, Умника и Ворчуна/Бунтаря. Отдельно стоит отметить, что женские персонажи полностью проигнорированы и появляются исключительно в качестве вспомогательных для мужчин: проблема Эйприл О’Нил. Главный анализ будет сфокусирован на оригинальном анимационном сериале, который транслировали по телевидению, однако также затронет образы первого игрового фильма.

– «Смурфики», где собираюсь углубиться в гендерные проблемы, повлиявшие на дальнейшие отношения миллениалов в социуме, например, по поводу того, что имена всем смурфикам даются по их профессиям, за исключением Смурфетты, чья роль определена только полом (не говоря уже про антисемитизм и оскорбительную историю создания женского персонажа, которые я не буду упоминать, осознавая ограничения объема анализа в данной диссертации).

– И наконец «Господин Волшебник». Эта программа представляется самой интересной и сложной задачей, учитывая полное отсутствие первоисточников. В то же время она отличается от предыдущих объектов разбора тем, что задействует настоящих детей и изображает их игру, что оказало огромное влияние на всех зрителей, судя как по собственному опыту, так и по отзывам в интернете. Состав актеров подбирался согласно следующим оригинальным архетипам: Создатель проблем, Подруга, Заботливый старший брат, Творец и Лидер (младшая не подходит ни под один из известных архетипов, хотя есть предположение, что ее можно отнести к Невинным девам). Детей направляла и учила теневая безликая фигура взрослого мужчины, что несет в себе целый набор символических смыслов. Самое любопытное в передаче то, что роль Лидера отвели не белому мальчику, а девочке (хотя тоже белой), а также эволюция ее образа с постепенным перехватом контроля у Господина Волшебника, который начал понемногу исчезать из передачи, хотя ранее его функции не менялись десятилетиями. Многие зрители утверждают, что подобная смена парадигмы «испортила» программу.

Я бы хотела назначить встречу, чтобы обсудить идею моей диссертации и подробнее уточнить детали.

С уважением,

Кэрри Якубовски

Девять

Солнце бьет в глаза Вэл, когда она спотыкается на отсутствующем крыльце, сбив один из блоков, и едва не падает среди жаб. Может, тоже следует закопаться в землю и погрузиться в мертвый сон, пока не наступят благоприятные обстоятельства? Ведь именно так живет мать?

К сожалению, даже если бы это было осуществимо, Вэл не надеется на перемены. Дебра так и продолжит сидеть в своем трейлере, наблюдая за помехами в телевизоре.

Айзека нет в машине. Девушка лихорадочно оглядывается по сторонам, пока не замечает его бегущим в ее направлении от другого конца поселка. Какая-то женщина мчится следом и что-то кричит, вот только слов не разобрать. Здесь все сумасшедшие. Здесь все потерянные.

Включая саму Вэл.

– Привет, – выдыхает Айзек. – Как прошло… – он осекается, приблизившись достаточно, чтобы увидеть выражение ее лица. – Поехали отсюда, – открывает машину и, как только спутница усаживается, срывается с места, срезая угол по лужайке с трейлером Дебры и сбивая нескольких жаб в стремлении оказаться как можно дальше от женщины, которая по-прежнему бежит следом.

Они выезжают с другой стороны поселка прицепов.

– Мне нужно воспользоваться твоим телефоном, – протягивая раскрытую ладонь, требует Вэл.

Айзек подчиняется.

С трудом справляясь с виртуальным набором неловкими пальцами, она вписывает в поисковую строку имя Китти и добавляет по очереди слова, связанные с пожаром, а после свое имя и имя отца, надеясь наткнуться на полицейские отчеты. Новостные статьи. Объявления о пропавшем ребенке.

Ничего. Есть с десяток постов про «Господина Волшебника» на форумах, но ничего официального. И никаких свидетельств, что Вэл вообще когда-то существовала. Нет даже доказательств, что ее кто-то искал, или упоминаний про какие-либо обвинения в ее адрес или адрес отца. Совсем ничего.

Также нет ни единого подтверждения, что кто-то когда-то интересовался случившимся с Китти.

Айзек гонит машину, пока они не оставляют поселение далеко позади, после чего паркуется на обочине. Вэл не осознает, что всхлипывает, пока он не нагибается к ней, чтобы обнять, и тогда разражается рыданиями у него на плече. Спустя некоторое время голова начинает болеть, дышать становится тяжело, а слезы, наконец, иссякают. Она прижимается лицом к рубашке Айзека, положив ладонь ему на грудь. Он продолжает держать одной рукой Вэл за плечо, а другой касается ее затылка, не расспрашивая, что случилось, отчего, как ни странно, ей легче раскрыться после того, как тридцать лет запирала все эмоции, страхи и надежды за множеством глухих дверей. После тридцати лет упрямого следования примеру отца, как оказалось, без особой на то причины. А теперь он умер, покинув почти сорокалетнюю дочь, которая ничего – совершенно ничего – не добилась в жизни.

Они не прятались от угрозы, а лишь отгораживались от внешнего мира.

Вэл срывающимся, лишенным чувств, вытекших со слезами, голосом произносит:

– Дебра не заявляла о пропаже. И никогда даже не пробовала меня отыскать.

– Я так и решил, когда навещал ее, – вздыхает Айзек. – Но не хотел думать о ней плохо и предположил, что она просто прекратила поиски спустя много лет. Однако… – ему не требуется завершать мысль.

Вэл испускает придушенный, наполовину истерический смешок. Кажется, эмоции всё же не окончательно покинули ее.

– Мы играли в прятки, но никто не искал. Не только моя мать – вообще никто. Никого не волновало наше местонахождение. Инсульт и смерть отца. Мое сломанное запястье. Боже, я могла бы учиться, построить карьеру, завести семью. Добиться чего-то в жизни. Всего, что угодно. Мы могли бы освободиться от того крошечного мирка, который создали для себя и боялись его покинуть, так как считали, что потеряем всё. Нам не обязательно было оставаться на ферме. Теперь я ее ненавижу – нечестно, понимаю, ведь мне многое там нравилось. Но сейчас она воспринимается как тюрьма, пусть и выбранная по собственному желанию. Тюрьма…

Вэл не могла так больше продолжать. Все до единого аспекта ее жизни переписала эта ужасная и драматичная ирония.

Папа отказался от всего, чтобы уберечь их от угрозы, которой не существовало. И его упрямая, преданная дочь придерживалась того же курса. А требовалось-то лишь задать несколько вопросов, осторожно навести справки и один раз залезть в проклятый интернет, чтобы прояснить недоразумение.

Вэл выдавливает новый полусмешок-полуиканье. Это уже слишком.

– Что ты хочешь делать дальше? – интересуется Айзек, снова предоставляя ей выбор.

У нее всегда имелся выбор. Но понадобился друг из прошлого, чтобы она это, наконец, поняла. Вот только как ответить на вопрос? Огромный, неподъемный вопрос? Ей не дали образования. Опыт работы, конечно, хорошо, однако и он сводился к довольно узкой отрасли. И что теперь – начинать всё с нуля? Или возвращаться на ферму, чтобы собраться с мыслями и обдумать следующий шаг? Как можно двигаться вперед, когда Вэл практически не знает, что осталось позади? Потому что новые открытия почти не пролили свет на прошлое. Даже крупицы информации, полученные от матери, в лучшем случае обрывочные и скорее вызывают замешательство. Нужно покопаться в собственном мозгу в надежде, что там обнаружатся и другие воспоминания о Китти.

В конце концов, та потеряла всё. Так нечестно. А еще нечестно, что Вэл потеряла сестру и забыла о ней, поэтому теперь и хотела вернуть впустую потраченные годы. Хотела вернуть жизнь, где они с Китти росли вместе, где могла ее защищать и звонить первым делом с утра после дней, подобных нынешнему, чтобы вдвоем посмеяться и поплакать.

Хотела вернуть ту маленькую девочку, о которой всегда мечтала. Но не могла.

«Нет!» – Вэл отказывается с этим мириться.

Внутри вспыхивает прежний огонь, давно прогоревший до углей. Он возрождается к жизни, раздутый яростью. Такой знакомой, такой могущественной.

Вэл желает вернуть Китти сильнее всего на свете. И если придется ради воспоминаний о ней раскопать похороненное на самом дне души прошлое – да будет так. Неважно, чего это потребует. Неважно, какой ценой.

Вэл выпрямляется. Она больше не грустит. Она полна решимости.

– Прости, что промочила тебе рубашку.

Айзек единственный, кто беспокоится о старой подруге. Он поможет ей разузнать правду о Китти. Однако для этого нужно узнать и о своем прошлом. Распахнуть настежь все двери навстречу неизвестности. Раньше Вэл испытывала страх, но теперь? Теперь ее не остановят и все демоны ада.

Она закатывает рукава, демонстрируя взгляду спутника пятнистые следы ожогов, бегущие от ладоней до предплечий. Он проводит пальцем по поврежденной коже и спрашивает:

– Как это случилось?

– Ожоги. Но отец не говорил, откуда они взялись. Возможно, что именно я стала причиной, по которой сгорела студия? Китти же погибла при пожаре?

– Нет, – тут же качает головой Айзек.

– Я думала, ты не помнишь, что произошло.

– Я не говорил, что не помню, – он морщится, отчего очки съезжают на нос и только верхние части стекол увеличивают глаза. – Лишь то, что мои воспоминания не имеют смысла. Но мне точно известно – пожар был ни при чем.

– Тогда откуда взялись мои ожоги? Они появились еще до фермы.

– На передаче их тоже не было. Я бы заметил.

– Значит, все случилось в короткий промежуток между нашим побегом со студии и до того момента, когда начинаются мои воспоминания, – вздыхает Вэл.

Само собой, она рада, что не устраивала поджог, в котором погибла ее сестра, если верить мнению Айзека, но в таком случае снова становится неясно, что же тогда произошло. Раскатав рукава обратно, она трет зудящую левую ладонь о штанину. Загадка появления шрамов не так уж важна, если не имеет отношения к Китти. Информация о сестре сейчас самое главное.

Не дает покоя факт отсутствия полицейских отчетов или новостных статей. Нечто подобное точно стало бы причиной хоть какого-то расследования. Если только продюсеры передачи не решили всё скрыть. Но были же и другие люди, работавшие на съемочной площадке, которые знают, что случилось.

Благодаря вечеру встречи Вэл точно знает, где их можно найти. Поэтому заявляет:

– Я хочу участвовать в торжественном мероприятии.

– Ты уже и без того испытала немало потрясений. – Айзек не выглядит слишком воодушевленным идеей. – Может, лучше отвезти тебя…

– Это не имеет значения. Единственное, что сейчас важно, – докопаться до истины. Пожар или нет, я чувствую, что случившееся с Китти – моя вина.

– Нет, – тут же откликается собеседник с таким жаром, какого не выказывал раньше. Затем приподнимает подбородок Вэл и поворачивает ее голову, чтобы их глаза встретились. Чтобы удостовериться: его слова достучатся до сознания. – Послушай меня: ты ни в чем не виновата.

– Китти очутилась там только потому, что без нее я отказывалась сниматься. Она не должна была участвовать в программе. Достаточно просто посмотреть на то здание: шесть этажей – шесть семей. Но по моему требованию чье-то место отдали младшей сестре. Отец подозревал, что происходит нечто неправильное, иначе не забрал бы меня со студии. Но почему тогда оставил там Китти? Оставил всех вас? Если творилось что-то опасное…

Вэл качает головой, отгоняя чувство вины, грозящее затопить. Этот стыд сослужил свою службу, напоминая все минувшие годы о цели, которой следовало достичь. К которой, наконец, началось медленное продвижение. Поэтому нужно сосредоточиться на задаче, а нахлынувшие эмоции пока запереть за очередной дверью.

– Я всегда знала, что совершила нечто непростительное, и именно потому отгородилась от прошлого. Потому не оспаривала того, что говорил отец всё это время. Я бросила сестру, и она погибла.

– Ты была еще совсем ребенком.

– Как и ты. Но тебе это не мешает винить себя, – настает очередь Вэл удерживать взгляд собеседника.

Он не может ничего возразить и отводит глаза, рассматривая пустыню через лобовое стекло. Они направляются на север, машина носом указывает прямо на странное здание. Вэл и сама не понимает, откуда, но точно знает об этом. Оно стоит на своем месте и ждет их.

– Я был самым старшим, – шепчет Айзек. – И отвечал за тебя, за вас. До сих пор отвечаю.

Она не может спорить, потому что понимает его. Потому что обязана Китти, пусть та и не здесь.

– Чувство незавершенности терзает нас, верно? Мы все застряли в той передаче, так или иначе. Даже я не сумела отгородиться от всех воспоминаний.

Песни, вкусовые ощущения, легкость в присутствии Айзека. И Китти, конечно. Она никогда не покидала глубин подсознания.

– Совсем как приоткрытая дверь, – комментирует спутник. – Значит, таков твой выбор? Хочешь остаться? – он медленно поворачивает ладонь вверх, протягивает ее Вэл. – Закроем ее наконец.

Она отвечает на жест, положив свою руку на руку Айзека, скрепляя сделку.

– Или вышибем совсем.

Вэл устала закрывать двери. Пора распахнуть их все настежь и пригласить внутрь то, что за ними скрывается. Ради Китти.

* * *

От кого: Грег Джонсон

Тема: Торжество

Во-первых, позвольте мне напомнить, что в групповых письмах следует пользоваться функцией скрытой копии, что должно быть очевидно после катастрофы на этой неделе, когда произошла массовая рассылка при нажатии на кнопку «Ответить всем».

Во-вторых, хотелось бы еще более настоятельно напомнить, что вся информация касательно «передачи» и любых новых сведений о ней должна распространяться через официальные каналы, а не с помощью сплетен. Использование для этих целей почтового сервера – нарушение устава коммуны.

В-третьих, да, я могу подтвердить, что круг, наконец, соберется снова. Разделяю всеобщие радость и облегчение. Пожалуйста, проявите терпение и пока не размещайте заявки на участие: лотерея на оставшиеся позиции пройдет, как только всё перезапустится. Помните, что в выигрыше окажутся все, вне зависимости от распределения ролей. Мы делаем это не для себя, но для наставления на путь истинный целой страны и растущих в ней драгоценных невинных детей. (Спешу опровергнуть слухи, что выдвигал кандидатуру собственного внука. И еще раз напоминаю: любая информация поступит через официальные каналы, а ответственные за распространение сплетен по почте или иными способами предстанут перед советом.)

И, наконец, Яна просила еще раз сообщить, что на торжестве нужно соблюдать дресс-код, и если вы не отправили ответ на приглашение, она не может гарантировать, что блюда будут поданы в соответствии с вашими пожеланиями. Но прежде всего, пожалуйста, призываю вас соблюдать осторожность при взаимодействии с вернувшимися членами круга. Я знаю, что все напряжены – и праведно разгневаны из-за тридцати потерянных лет, во время которых следовало бы благословлять мир с помощью детской передачи, – но сегодня планируется праздник, а не трибунал.

С наилучшими пожеланиями,

Грег Джонсон, председатель совета Благодати,

генеральный директор ООО «Мир развлечений».

P. S. Ян также просил напомнить вам о необходимости использовать прочные мешки для мусора, прежде чем выставлять контейнеры на улицу. У нас уже случилось несколько инцидентов с вывалившимися отходами. Никто же не хочет прослыть грязнулями? Чистые помыслы, чистая душа – чистоту соблюдай всегда!

Десять

Айзек возвращается в Благодать кружной дорогой, объезжая трейлерный парк стороной.

– Где пройдет торжество? – уточняет Вэл.

К счастью, до его начала еще несколько часов. Сперва она должна привести мысли в порядок, чтобы справиться с расспросами о Китти. Нужно разыскать всех, кто работал на съемочной площадке, и выяснить у них правду – во что бы то ни стало.

– В гостинице, – Айзек паркуется на обочине дороги: еще в пустыне, за чертой Благодати, но в пределах видимости драгоценного оазиса, затем посылает сообщение. Телефон почти сразу гудит, сигнализируя об ответе. – Отлично, Дженни зарезервировала номера, чтобы мы могли переодеться. Она пишет, что они присоединятся к нам через пару часов, и рада, что ты тоже решила пойти.

– Черт, – бормочет Вэл. – Есть помещение, где можно переодеться, вот только во что? Можешь попросить ее прихватить мое платье с похорон? Это единственная приличная вещь в моем гардеробе. – Ей совершенно не хочется снова в него облачаться, но наряд в честь мертвых кажется уместным к случаю в каком-то извращенном смысле.

– Конечно, – Айзек подъезжает к красивой старой гостинице с балконом вдоль фасада и арочными дверями.

Парковка находится за зданием. Странно наблюдать за тем, что кроется позади главной улицы. Пустыня напирает на границы ухоженного газона – яркий контраст между тем, где заканчивается Благодать и начинается реальность.

Гостиница выглядит безупречно. Гостей приветствуют сияющие чистотой кафельные полы, провожая к стойке с позолоченными элементами. За ней ждет улыбающаяся блондинка. Двустворчатые двери сбоку открывают вид на бальный зал, в котором кипит бурная деятельность: сотрудники гостиницы вовсю готовят его к торжеству. Потолок поддерживают высокие колонны. Вэл гадает, являются они частью конструкционной опоры здания или же лишь декоративными элементами, и в итоге решает, что не желает этого знать, однако не может оторвать от них взгляд. В основании каждой колонны выгравированы имена.

– Ты в курсе, что символизируют эти штуки? – спрашивает она у спутника, когда они приближаются к одной из опор.

– Столпы общества, – отвечает он и тут же болезненно морщится.

– Да ладно, шутка не так уж и плоха, – подталкивает его локтем Вэл.

Они подходят к стойке, и Айзек обращается к администратору:

– Дженни зарезервировала нам номера.

Достаточно одного ее имени, даже без фамилии. Видимо, новые посетители появляются здесь нечасто. Блондинка с плохо скрываемым любопытством поглядывает на гостей, пока вбивает что-то в компьютер, после чего достает два ключа.

– Номера двести пять и двести шесть. Смежные, – добавляет она, ловко прокатывая их по стойке. – Можно спросить, что…

– Идеально. Спасибо, – Айзек хватает ключи и направляет спутницу к парадной лестнице.

Покрытые красным ковром ступеньки аккуратно расстилаются под ногами. Сосредоточив внимание на них, Вэл поднимается на второй этаж. Она не жалеет, что покинула ферму, и отказывается сожалеть, что встретилась с матерью и узнала о Китти. Но новая информация и та, что еще только предстоит выяснить, тяжким грузом давят на грудь.

Айзек, вручая один из ключей, комментирует:

– Ты хочешь… – но осекается.

– Я немного вздремну, – с усталой улыбкой откликается Вэл.

– И я, – с облегченным смешком отвечает собеседник.

Когда он исчезает в своем номере, она испытывает секундное сожаление, так как хочет отдохнуть, чтобы перезагрузиться, но не слишком стремится остаться в одиночестве.

Комната выглядит модной в немного аляповатом, показном стиле. Толстый ковер кремового оттенка, наполовину скрытая за узорчатыми подушками постель, тяжелые занавеси того же кроваво-красного цвета, что и дорожка на ступенях. Крепко запертая дверь в смежный номер Айзека и другая – в ванную с черно-белым кафельным полом. На стене висит телевизор, на который Вэл старается не смотреть.

Едва оглядевшись по сторонам, она сбрасывает бесполезные декоративные подушки на пол и падает на кровать. Если удастся отдохнуть хоть немного, то вечером голова будет яснее.

Вэл чешет зудящую, горящую ладонь. Мысли с трудом ворочаются в мозгу, ходят по кругу. Нужно расспросить Маркуса, Хави и Дженни. Надавить на них и узнать всё, что они помнят о последнем выпуске передачи и той ночи, когда вмешался отец и забрал старшую из дочерей. Потом необходимо уточнить у Хави, чего, по его мнению, хочет добиться ведущая подкаста и что она может знать. Неплохо бы позаимствовать телефон Айзека и покопаться в интернете, чтобы почитать теории насчет программы и ее резкого завершения.

Айзек поможет. Он располагает ресурсами и понимает, насколько это важно для Вэл. Она доверяет ему, его глазам, его искренней улыбке, его длинным пальцам…

Доносится легкий шум, похожий на вздох.

Вэл резко распахивает глаза. В номере темно. Единственный источник света – статические помехи на экране телевизора, который она не включала. А еще воздух стал ледяным, хотя кондиционер не работает. Не слышно ничего, кроме настойчивого электрического гула.

Голова будто сама собой поворачивается в сторону. Дверь в коридор открыта. За порогом видна лишь абсолютная темнота – глубокая, мягкая, теплая.

От этого мрака отделяется фигура. Вэл стискивает челюсти, замирая от ужаса – или предвкушения. Это тот самый загадочный человек в плаще и цилиндре? Хочет ли она, чтобы это оказался он? Есть ли у него ответы?

Но когда фигура приближается, то становится меньше, ее очертания прекращают расплываться. Она застывает у края кровати, глядя на неподвижную девушку. Затем наклоняется так, что они оказываются лицом к лицу.

Китти. Это Китти. Единственные цветные пятна в темном номере, который будто выкрашен в черно-белые тона, – это ее большие синие глаза, такие яркие, что больно в них смотреть, но Вэл не отводит взгляд. Она хочет спросить младшую сестру, где та пропадала. Хочет извиниться. Хочет поклясться, что она всегда оставалась во снах, даже когда воспоминания стерлись.

Но Вэл не может пошевелиться. Может только продолжать смотреть.

Китти берет ее за руку и прижимает свои крошечные ледяные пальчики к зудящей ладони, унимая жжение. От внезапного облегчения хочется плакать.

– Ты чего спишь, лентяйка? Нужно еще столько всего сделать.

Голосок Китти такой же, как и темнота в дверном проеме: шелковисто-мягкий, зовущий. И такой же черный. Вэл знает, каков этот цвет на вкус, и скучает по нему, хотя и не помнит, почему. В ее сознании столько зияющих дыр, столько пустых пространств, которые может наполнить гудение и ледяной холод. Горло болит, а глаза горят.

– Только не плачь, – произносит Китти мелодичным тоном. – Помнишь, чему нас учили?

Вэл по-прежнему не может пошевелиться, но слова песни сами собой всплывают в голове, где всегда ждали своего часа. «Улыбайся, не грусти! Беду забудь, обиды отпусти».

Губы Китти разъезжаются в улыбке шире и шире – такой широкой, что неясно, каким образом это возможно. Затем сестра начинает пятиться спиной вперед, словно кто-то нажал на обратную перемотку, пока не воссоединяется с теплой и бесформенной тьмой.

Вэл хочется побежать следом.

Когда она открывает глаза, то в номере уже не темно, а дверь плотно притворена. Однако телевизор включен. На экране горит разноцветная испытательная таблица, окрашивая руку в голубоватый оттенок. Ту руку, которую брала Китти, гладя зудящую ладонь. Которая до сих пор холодная на ощупь после ледяного прикосновения.

* * *

Какой самый дикий миф вы знаете о детских передачах? Вроде того, что мистер Роджерс[6] был на самом деле убийцей на военной службе и носил свитера, чтобы скрыть татуировки?

– Тинки-Винки придумали, чтобы продвинуть идею о приемлемости «гомосексуального образа жизни».

– Везде радугу видят.

– Он просто любил стильные штучки.

– Не могу поверить, что при взгляде на телепузиков люди думают о геях, а не о дури, которую принимали сценаристы.

– Стива перестали показывать в «Подсказках Бульки» [7], потому что он умер от передоза, а не потому, что он просто не хотел до старости участвовать в детской программе.

– А наркоту он получил от голубого щенка или розового динозавра?

– Опять всё сводится к радужной теме. Вообще, с какой стати ряженым в животные актерам торговать дурью? Основная аудитория ведь дети, на них особо не наживешься.

– Чувак, ты реально ждешь логики от тех, кто распускает такие слухи?

– Разве тот, кто играл динозавра, не получал угроз?

– Не употребляйте, малыши. Иначе вымрете, как динозавры.

– У Линдси Лохан на самом деле была близняшка, и «Ловушка для родителей» снималась без спецэффектов. Но потом сестру убили, и актриса именно из-за этого пустилась во все тяжкие.

– Ну да, других причин для эмоциональных травм у ребенка, которого Голливуд эксплуатировал много лет, быть не может. Обязательно нужно придумать тайную и погибшую близняшку.

– Китти погибла в последнем выпуске «Господина Волшебника», и дети наблюдали за этим.

– А что, разве серии показывали в прямом эфире? Или продюсеры типа решили такие: давайте пустим по телеку запись? LOL

– Не, на полном серьезе: моя двоюродная сестра клянется, что видела тот выпуск и потом еще четыре года не могла заснуть в одиночестве.

– Мой приятель из старших классов тоже говорил, что наблюдал за этим собственными глазами. Но через несколько лет после окончания школы умер от передозировки, мне кажется. Печально. И только попробуйте начать травить шутки про динозавров.

– Этот миф – полная чушь. Достаточно просто покопаться в интернете. Нигде нет ни единого полицейского отчета, ни сообщений о пропаже ребенка или об актере, погибшем на съемках. Такие вещи попадают в новости. В конце концов, Китти была симпатичной белой девочкой, так? Журналюги схавали бы эту информацию. Вот если бы Маркус погиб…

– Чувак, ты слишком далеко заходишь.

– Кто такой Маркус?

– Единственный черный в передаче.

– Мы все знаем, что это правда.

– Ладно, а этот твой поиск в интернете показывает хоть что-то про студию, которая снимала передачу? Или про ее продюсеров, сценаристов и актеров? Потому что это и есть самое странное: никто не знает подробностей про якобы длиннейшую из телепрограмм, которую смотрели все дети. Нет ни записей, ни официальной информации – ничего. Что наводит меня на мысли: там реально стряслась какая-то фигня, и причастные к ней решили похоронить все материалы. И Китти в этом случае.

– У меня есть ощущение, что «Господин Волшебник» – просто розыгрыш, который кто-то придумал, а остальные подхватили. Не верю, что такая передача реально была.

– Не отмахивайся от культуры миллениалов. У вашего-то поколения вообще только крипипаста или как вы там называете эти страшилки? У нас и своей мистики хватало, просто аналоговой, а не цифровой.

– Слух не о детской передаче, а о проектах каналов WB/CW: половина популярных актеров оттуда основали секты либо стали их участниками.

– Это даже не миф, а правда.

– Если Сара Мишель Геллар замутит культ, то я готов вступить в него без всяких вопросов!

– Уверен, в ее секте будут продвигать тот образ жизни, которого так боялись зрители телепузиков.

Он снова здесь

Вэл выскальзывает из-под одеяла и идет к двери – той, которая соединяет смежные номера, так как ведущую в коридор пока боится открывать, опасаясь быть затянутой в бархатистую непроглядность реальности Китти. Удерживая страх не перед темнотой, а перед собственным желанием последовать туда за сестрой.

Со стороны номера Айзека вторая дверь распахнута. Конечно же он оставил ее открытой. Петли издают скрип, и лежащий в кровати мужчина, не поднимая головы, сдвигается и откидывает одеяло.

Это полубессознательное приглашение, без каких-либо условий или вопросов, дает понять, что он всегда готов поддержать Вэл, даже во сне. Она сворачивается рядом, зная на глубинном уровне, что именно так ей будет легче всего погрузиться в дрему. Поза привычна, тело помнит ее, как мозг помнит слова наставительных песенок. Как помнит образ Китти. Веки сами собой смыкаются.

Вэл открывает глаза только тогда, когда раздается звук сообщения.

– Твои волосы щекочут совсем как раньше, – Айзек отводит их от своего лица и смотрит на экран телефона, отчаянно щурясь, чтобы что-то разглядеть без очков.

– Без пятнадцати шесть, – подсказывает Вэл.

Айзек роняет устройство обратно и сонно вздыхает. Он лежит прямо, а она прижимается сбоку, ощущая долговязое тело, – именно такое, каким выглядит. Ей нравится. Как и всё в этом мужчине.

– Щекочут, как раньше, – повторяет она. – Мы что, вместе жили во время съемок?

– Мы все спали рядом, ага, – он шарит по тумбочке в поисках очков. – Прижимались друг к другу, как стайка щенков. Ты постоянно вскакивала из-за кошмаров.

«И до сих пор вскакиваю», – думает Вэл.

Она знает, что должна встать, поблагодарить Айзека, извиниться перед ним. Сделать хоть что-то. Но пока не готова начать двигаться. Это означало бы вернуться к реальности, которая требовала от нее так много.

– Но я хотя бы не храплю?

– Ну…

– Что? Неправда! Или правда? – Вэл резко садится.

Она никогда раньше не проводила с кем-то ночь целиком, так как всегда избегала близких отношений, хотя и занималась сексом, конечно.

– Скорее мурлыкаешь. Как котенок.

– О боже, я храплю.

– А еще у тебя ноги и руки просто ледяные, – хохочет Айзек, тоже садясь.

Ладони до сих пор не согрелись. Он тоже замечает это, и Вэл должна бы испугаться, что ее кошмары проникают в реальность, но наоборот, чувствует удовлетворение и, подтянув колени к груди и положив на них подбородок, смотрит на собеседника.

– Ты ждал меня. Когда я пришла.

– Мне кажется, я всегда хранил это место для тебя, – отвечает он, выдерживая взгляд Вэл без всякого смущения.

Следует ли ей признаться, что и она чувствует это? Ее должно было бы удивлять абсолютно всё в позабытом друге, но ничего подобного не происходит. Как можно ощутить такую связь с человеком спустя целую жизнь порознь? Будто в груди пустовала ниша размером с Айзека. Пусть минувшие годы в памяти всплывало и не его лицо, а младшей сестренки, но он по-прежнему существовал в самой глубине души. По-прежнему принадлежал Вэл.

Его телефон снова звякает.

– Остальные уже паркуются, – говорит Айзек. – Скоро поднимутся.

Она перекидывает ноги через край кровати и опускает на пол, не слишком стремясь объяснять свое пребывание здесь. Не потому, что их отношения, тайна, а потому, что они кажутся почти священными, не предназначенными для чужих глаз.

В любом случае, сейчас нет времени размышлять о своих чувствах к Айзеку. Нужно сосредоточиться на главной цели: информации. Торжественные мероприятия – неизведанная территория для Вэл, но она знает, как разговаривать с богатыми людьми, как убеждать их. Ничуть не сложнее, чем с матерью Поппи на ферме.

Ладонь снова начинает чесаться. Теперь, когда действие холода закончилось, зуд вернулся.

– Как думаешь, у Дженни найдется антигистаминный крем или типа того? Моя рука просто горит. Наверное, аллергическая реакция на что-то.

Айзек заправляет кровать, словно тоже не очень хочет отвечать на расспросы друзей, и откликается:

– Мне кажется, у Дженни в сумочке есть всё. Антигистаминный крем. Упаковки со льдом. Раскраски с фломастерами. Пазл.

– Сигнальная ракетница.

– Плед для пикника.

– Полный набор блюд для пикника.

– Смена одежды.

– Смена одежды в семи разных размерах.

– Запасная шина.

– Вместе с монтировкой, – добавляет Вэл. – Чтобы заменить пробитое колесо или для других, менее законных целей.

– Ага, – смеется Айзек. – С Дженни лучше не шутить.

Она удаляется в свой номер и успевает воспользоваться ванной комнатой прежде, чем поднимаются все остальные, а когда выходит, мужчины уже распределяют между собой чехлы с костюмами.

Дженни протаскивает чемодан через смежные двери, неся в руках целый ворох платьев.

– Ты решила присоединиться к нам, – ее голос звучит не радостно, но и не раздраженно – скорее, устало. Она швыряет вечерние наряды на кровать. – Заехала домой и похватала всё, что есть в гардеробе. Подумала, что тебе не захочется надевать то же, что и на похороны отца.

Грубоватый комментарий для столь заботливого жеста. Вэл кладет руку на плечо Дженни.

– Спасибо большое за твою доброту.

– О, – та вскидывает брови, садится на край кровати, рассеянно перебирая ворох платьев. – Пожалуйста. Кажется, ты чаще благодарила меня за последний день, чем все остальные за много лет. Например, если мой муж решает помыть посуду, то я говорю ему «спасибо», но если это делаю я, то никто даже не замечает, потому что воспринимают не как акт проявления заботы, а как нечто само собой разумеющееся.

Даже Глории хватало благородства отметить тяжелую работу Вэл. Конечно, о повышении зарплаты речь не шла, но всё-таки.

– Отстойно.

– Еще как отстойно, – удивленно и немного резковато смеется Дженни. – Ладно, выбирай наряд.

Вэл рассматривает ассортимент. Она выше Дженни, шире в плечах при меньшем объеме груди, да и размер у них разный, однако одно из платьев – зеленое, без рукавов – довольно свободного покроя. Оно идет вместе с коротким болеро, которое девушка демонстративно откладывает. Она никогда еще не надевала чего-то настолько роскошного. Ей нравится, как ниспадают складки ткани, нравится шелест подола у мускулистых лодыжек. Большинство туфель, которые Дженни достает из чемодана, слишком малы, но одни – на высоких каблуках, с открытыми носами и на ремешках – смотрятся не так уж плохо. Процесс напоминает сборы на выпускной с подругой – как его себе представляет Вэл.

Дженни со вздохом вытаскивает бордовое платье с пышными рукавами, завышенной талией и длиной до середины лодыжек. Ткань выглядит безжизненной и тусклой. Такое бы подошло пожилой даме.

Вэл выхватывает его из рук компаньонки.

– Ни за что, – затем выбирает смелое ярко-красное платье без рукавов, с открытой спиной и длинным разрезом на бедре. – Примерь это.

– Я не могу такое надеть! – однако Дженни всё же прижимает его к себе и поворачивается, чтобы посмотреться в зеркало до пола, после чего проводит ладонью по материалу.

– Тогда что оно делало в твоем гардеробе?

– Я купила платье много лет назад в путешествии, когда чувствовала себя другим человеком. Тем, кто совершает спонтанные поступки, которые кажутся разумными, пока не возвращаешься домой и не осознаешь, что ни капли не изменился, просто реальность ненадолго осталась где-то далеко, – Дженни с новым вздохом опускает платье. – Оно слишком нескромное. Привлекает внимание. Я не могу.

– Почему?

– Разве ты не помнишь… хотя, наверное, действительно не помнишь, – она морщится, но видно, что недовольство направлено не на Вэл. Затем раскладывает красное платье на кровати, гладит пальцами шелковистую ткань. – Мы трое – ты, я и Китти – получали дополнительные уроки. Учили дополнительные правила. Отдельные от тех, что преподавали мальчикам. «Всегда одевайся прилично, Рубашка застегнута – это отлично!»

– О боже, – шепчет Вэл, и еще один кусочек пазла укладывается на место. – Вот почему, стоило надеть раздельный купальник, в мозгу вечно всплывал мотивчик: «Коль кожу показываешь и взгляды привлекаешь: Сама беду ты на себя накликаешь». Я думала, что просто слышала это где-то по радио.

– Нет, это наша песня. Одна из них. Про важность скромности. А еще были про необходимость проявлять приветливость со всеми, помогать взрослым, ценить что имеешь и не стремиться получить больше. И не возноситься высоко, иначе больнее падать.

– Как… извращенно.

– Да нет, – хмурится Дженни. – Нас просто учили радоваться малому, чтобы не разочаровываться из-за чрезмерных амбиций.

– Вот только мальчики почему-то не получали такой урок и не боялись потом всю жизнь показать кожу и привлечь внимание. Не старались снизить свои ожидания. Верно?

– Дело не в этом, – откликается собеседница, начиная краснеть. – А в сферах влияния, понимаешь? В том, чтобы найти способы быть счастливыми. «Проглоти свой гнев, И повтори припев: Никто не любит хмурых, Все презирают угрюмых. Будешь скромен, будешь мил – Тебя короной наградим». Мы так любили эту песню! Помнишь короны, которые нам надевали на склоненные головы?

Вэл не хочется огорчать бывшую подругу, но услышанные слова кажутся неправильными. Она бы никогда не стала учить девочек из лагеря ничему подобному. Хотя и использовала мотивчик про важность уборки, видимо, тоже прочно усвоив наставления, пусть и не помнила, откуда они взялись.

С другой стороны, надевать бикини назло зудящей в голове песенке было особенно приятно. Сопротивление ханжеским словам заставляло почувствовать себя сильной. Так что, возможно, уроки произвели противоположный эффект на Вэл, вызвав в ней чувство упрямого протеста. И всё же она действительно довольствовалась малым, никогда не требовала большего. Из-за усвоенных в детстве наставлений? Если они были не такими явными, то могли и не породить желания взбунтоваться.

Дженни сидит на краю кровати рядом с бордовым платьем, тыкая в скучную ткань.

– Я всегда воспринимала уроки и правила как должное. Их целью было сделать нас счастливыми, чтобы мы выросли хорошими людьми. Хорошими женами и матерями. Поэтому мне и в голову не приходило ослушаться. Я никогда не показывала плечи или бедра. Проколола только уши, поскольку это считалось женственным, но не агрессивным и не вызывающим. Даже в колледж поступила на кафедру психологии детского развития, чтобы тем самым послужить на благо других, а не из эгоистичных соображений. Потом, конечно, пришлось бросить учебу из-за беременности. Моя роль изменилась, как и приоритеты. Жена и мать – это же главная цель любой женщины, так? Теперь, родив шесть дочек, я сижу на диете и постоянно занимаюсь спортом, чтобы муж мог похвастаться перед знакомыми: «Глядя на нее, вы никогда не догадаетесь, сколько у нас детей». Сейчас моя старшая уже подросток, и мы вечно спорим, можно ли ей надевать короткие топики… а почему? Почему я твержу ей, что она ответственна за мысли других людей, будто ее тело принадлежит не ей самой? Почему она должна чувствовать себя виноватой из-за взглядов мальчишек и мужчин? Почему должна заботиться об их эмоциях? – Дженни устало трет лицо ладонями. – Когда я пела песню, то заметила, как ты смотрела на меня, и понимаю, как она прозвучала. Правда понимаю. Но это тоже способ жить. Вместе с миром, а не назло ему.

– Пожалуйста, не воспринимай на свой счет, потому что я ни в коем случае не хочу тебя обидеть, – Вэл садится рядом и подталкивает колено собеседницы своим. – Но какого черта это вообще значит?

– Не имею ни малейшего представления! – Дженни неуверенно улыбается, от ее беззвучного смеха трясется кровать. – А как по-твоему?

– Это полный бред! А знаешь, что еще полный бред? Это жуткое бордовое платье. Надевай красное и забудь об ответственности за чужие чувства хоть на один вечер. Помни только, какие ощущения испытываешь сама.

Вэл поднимает компаньонку на ноги, после чего пихает ей в руки роскошный вечерний наряд и выпроваживает, дружески подталкивая, в ванную.

Выйдя оттуда, Дженни выглядит в равной мере восторженной и напуганной.

– Ну как?

– Ничего себе, – присвистывает Вэл. – Ты не вместе и не назло миру, а просто вне его.

– Я и забыла, какой ботаничкой ты бываешь иногда. – В этот раз смех собеседницы искренний, с милым хрюканьем в конце. Она смотрится в зеркало, проводит ладонью по животу, позволяет ноге показаться в разрезе. – Но это не слишком?

– Ни в коем случае. Ты выглядишь потрясающе.

– Только ты могла подбить меня на такое. Напористая, как и прежде, – Дженни делает паузу, оценивающе смотрит на Вэл и расплывается в довольной улыбке. – Да, ничуть не изменилась. Ладно, теперь займемся твоим макияжем.

Затем усаживает напарницу, достает из чемодана косметичку и умело рисует подводкой выразительный контур для глаз, ловко наносит тени на веки, красит губы яркой помадой. Несмотря на то что повседневный макияж Дженни неброский, она явно мастер радикальных преображений. К тому времени, как работа закончена, обе девушки неузнаваемы.

– Боже, да мы просто отпад! – выдыхает Вэл, когда они встают перед зеркалом плечо к плечу.

Интересно, каково было бы иметь близкую подругу все эти годы? Расти вместе, а не порознь?

– Так и есть.

Улыбка Дженни кажется слегка тоскливой. Она подносит пальцы к зеркалу, точно прикасается к витрине, где выставлено нечто желанное, но оно ей не по карману.

Не позволяя компаньонке передумать, Вэл увлекает ее за собой в номер парней. Все пятеро начинают одновременно обмениваться восхищенными комплиментами, умолкают, а затем смеются.

– Мы все обалденно выглядим, – резюмирует Хави.

И это правда.

Воротник его рубашки щегольски расстегнут на несколько пуговиц под темно-синим пиджаком. Темно-фиолетовый костюм Маркуса подчеркивает его широкие плечи, а черный с зелеными вставками Айзека – его ореховые глаза.

– Черт, Дженни, – Маркус кружит подругу, вызвав у нее смущенный смешок. Но выглядит она польщенной. – То, что ты носила всё это время шорты до колен, – настоящее преступление.

Она слегка шлепает его по плечу, но ее ослепительная улыбка не меркнет ни на ватт.

Из-за игры света или бликов на очках кажется, что Айзек вот-вот расплачется, наблюдая за разворачивающейся картиной.

– Это похоже на подготовку к выпускному в школе? – спрашивает Вэл, грустя по вещам, которые пропустила, и людям, с которыми могла бы их разделить.

– О боже, ни капельки, – отвечает Маркус. – Мы сейчас не вылили на себя и половины того количества дезодоранта, убивающего нервные клетки.

– И теперь нам не нужно тайком проносить собственное бухло, – Хави берет Дженни под локоть.

– И можно не притворяться, что мне нравится целоваться с партнершей, – добавляет Маркус.

– А еще на празднике соберутся не наши одноклассники, а кучка осуждающих каждое твое движение стариков. – Наконец, улыбка Дженни меркнет.

Хави подталкивает ее к двери.

– Скорее, пока она не передумала и не переоделась в платье, которое даже моя бабушка сочла бы старомодным. Что довольно символично, поскольку ей было чуть ли не за сотню.

Вэл хочется насладиться осознанием уникальности своего взросления и этим моментом, когда она внезапно очутилась в кругу небезразличных ей людей, облаченная в роскошное платье. Но не может.

Она уже собирается рассказать спутникам о своем плане, когда взгляд падает на наряд Дженни. Вспоминаются слова той о визите домой. Она живет здесь, в Благодати. И по-прежнему является частью местного сообщества. А значит, обладает информацией, которой не делилась. Вполне вероятно, что бывшая подруга не захочет почтить память Китти и поддержать поиски.

Вэл украдкой смотрит на остальных. Невозможно определить, насколько они связаны с организаторами съемок и хранят ли секреты. Хави пытался предупредить ее о чем-то, но даже это могло служить проверкой на прочность легенды о потере памяти. Пока лучше держать свои подозрения и свой план при себе.

Айзек сцепляет их мизинцы в знак поддержки. А также в качестве обещания, что он на стороне Вэл, несмотря ни на что. По крайней мере, у нее есть один союзник.

Ей ненавистна необходимость подозревать остальных, но нужно проявлять осторожность. Быть умнее. Ради Китти.

* * *

– Нечестно, что мы должны работать во время торжества, – жалуется один из двух мужчин.

На вид обоим немного за тридцать. Они сидят за панелью со множеством мониторов.

Напарник молча пожимает плечами.

– В доме даже никого нет, – замечает первый.

– Таков наш долг, Майк, – отвечает собеседник с тем же жестом.

Жалобщик лениво пролистывает изображения с камер, пока не останавливается на трансляции из подвала.

– Я же пропущу возможность бесплатно наесться. Ты не понимаешь, потому что женат. И всегда можешь бесплатно пожрать.

На этот раз реплика встречается не пожатием плечами, а вопросительным взглядом.

– Я имел в виду не то, что продукты ничего не стоят, а то, что тебе не нужно ничего готовить. Или убирать за собой. Мне же вечно приходится тратить кучу времени и сил, чтобы поесть. Нужно тоже жениться. Тебе повезло отхватить себе подходящую партию еще на взлете. Благодать – слишком маленький город. У меня сейчас есть только один вариант – пара троюродных сестер. С двоюродными же нельзя мутить вроде? В любом случае, они не заинтересованы в романе. А остальным свободным девушкам уже далеко за двадцать. Раз они не успели выскочить замуж, значит, с ними что-то не так, согласен? – Майк проводит рукой по редеющим волосам и хмурится, отчего отчетливо проступают морщины вокруг глаз и глубокие складки на лбу.

Напарник опять пожимает плечами.

– Жаль, что в доме сейчас не так много женщин. Что ты думаешь о Вэл? Она довольно симпатичная в…

От мониторов доносится звук, заставивший обоих наблюдателей подпрыгнуть и насторожиться. Слышится голос, тихий и искаженный, который то приближается, то отдаляется подобно слабому радиосигналу.

«… А затем в темноте с друзьями покружись, А потом глаза закрой и не открывай… не открывай, не открывай…»

Последняя фраза будто заедает, повторяясь снова и снова. Однако камера ничего не показывает, кроме стула в пустом помещении.

Майк с отвращением морщится.

– Блин, ненавижу, когда аппаратура ловит подобное эхо. – Песня звучит всё тише, повторяя одну фразу. Спустя несколько минут он качает головой. – Даже не знаю, действительно ли я слышу это или же просто так жду чего-то, что воображение разыгралось. Ты ведь тоже слышишь?

Напарник отвечает всё тем же жестом.

Майк наклоняется ближе к колонкам, пытаясь уловить отголоски песни. Нужно отмечать всё происходящее и записывать.

– Привет!

– Дерьмо! – он вскакивает, когда кресло опрокидывается на пол, и резко оборачивается с бешено колотящимся сердцем, стараясь обнаружить источник звука, который раздался так ясно и отчетливо, словно какой-то ребенок подкрался со спины.

Хихиканье постепенно отдаляется. На экране по-прежнему ничего не отображается.

Майк смотрит на напарника. Тот предсказуемо снова пожимает плечами, но на лице мелькает хитрая самодовольная усмешка. Взгляд разговорчивого сам собой смещается в сторону и падает на глазок камеры в углу. Даже за наблюдателями всегда кто-то наблюдает.

– Слушай, извини, что выругался, – говорит Майк скорее сторонним зрителям, чем напарнику, после чего утирает лоб, поднимает кресло и падает в него. – Просто испугался. Обычно я не использую брань. Может, не стоит это заносить в протокол?

Второй мужчина призывает его к тишине, вскинув ладонь, и внимательно прислушивается. Смех уже не доносится из динамиков, теперь там кто-то плачет, делая прерывистые, икающие вдохи, напоминающие стаккато.

– Это же просто помехи, да? – спрашивает Майк с сомнением.

– Заткнись, – шипит тихий голос. – Ты опять разозлишь его. Он и так голодный. Нужно только немного подождать. Сами увидите.

Напарник начинает фиксировать в своем ноутбуке дату, время и расшифровку услышанного. Записи идут одна за другой – множество записей. Всё учтено, всё сохранено.

Майк качает головой и выжидает несколько минут, прежде чем с облегчением отключить видеотрансляцию из подвала. Затем шепчет:

– Мне нужно сменить работу.

Одиннадцать

– Проклятье, – комментирует Хави.

Пятеро друзей стоят вместе у входа в бальный зал. Большинство присутствующих выглядят лет на пятьдесят с лишним либо старше. Женщины щеголяют в закрытых нарядах с длинными рукавами и в туфлях на низких каблуках, а мужчины облачены в строгие костюмы и смокинги с галстуками-бабочками. Но единообразие на этом не заканчивается. Всё море лиц – исключительно белое. Даже Вэл, которая провела всю жизнь в Айдахо, обращает внимание.

– Мы действительно были показательным меньшинством, – замечает Маркус.

– Мы так сногсшибательно выглядим, – Хави поворачивается к спутникам. – Может, пойдем демонстрировать свою сногсшибательность в другое место?

Отчасти Вэл хочется согласиться, но ей нужно найти тех, кто работал на съемках.

– «Являйся, если ждут тебя», – бездумно принимается она напевать мотив, всплывший в голове.

– «Будь вовремя всегда», – подхватывает Маркус.

– Или ремнем по заднице получишь ты тогда! – закатывая глаза, завершает Хави.

– Слова в конце совсем другие! – отрезает Дженни. – Он бы никогда не стал нас такому учить.

Однако собеседник лишь расплывается в широкой ухмылке и делает шаг в зал.

– Кстати про задницы: как думаете, сколько из них мне придется обогнуть, чтобы добраться до бесплатной выпивки?

– О боже, моя мама тоже здесь, – Маркус хватает друга за руку и отчаянно озирается по сторонам в поисках укрытия. Но афроамериканцу точно не удастся смешаться с толпой. – Что она здесь делает? Я не в состоянии с ней спорить, только не сейчас. Да и никогда.

– Ты имеешь в виду ту агрессивную блондинку, которая разговаривает с моей матерью? – уточняет Хави, вскидывая брови.

Вэл чувствует, как ускоряется сердцебиение. Дебра тоже тут? Хотя сложно представить, что у нее найдется достаточно блестящий наряд для подобного раута. Может, именно поэтому ее и изгнали за пределы города, в трейлерный парк.

В любом случае присутствие матерей Хави и Маркуса свидетельствует о верности решения держать свой план при себе. Оба до сих пор имеют связи с Благодатью. Лучше не давать им возможности предупредить знакомых, иначе те начнут что-то подозревать или захотят проявить осторожность. Или договориться рассказывать одну версию событий.

– Ваши родители тоже пришли? – спрашивает Вэл у Дженни и Айзека.

Последний отрицательно качает головой, а первая хмурится, явно уделяя всё внимание чему-то в зале, после чего бормочет:

– Я же напоминала ему отпарить костюм.

Мужчина, похожий на майонез в человеческой форме, быстрым шагом движется в их сторону, не сводя глаз с Дженни. Но совсем не так, как Айзек смотрит на Вэл. Скорее, как родители воспитанниц из лагеря буравят взглядом своих отпрысков, когда те не оправдывают ожиданий.

– Не понимаю, зачем тебе понадобилось останавливаться в доме вместе с ними, – раздраженно произносит этот неприятный тип, по всей видимости, муж Дженни, без какого-либо вступления, точно продолжая прерванную беседу. Он кажется более или менее подходящим по возрасту, хотя Вэл не может не отметить, что бывшая подруга достойна кого-то посимпатичнее. – Так долго присматривать за детьми было ужасно тяжело.

– Присматривать? – переспрашивает Вэл, думая, что, вероятно, она поспешила с выводом, и это какой-нибудь сосед.

– Народ, знакомьтесь, мой муж Стюарт, – Дженни обессиленно указывает на подошедшего мужчину. – Стюарт, это…

– Погоди-ка, присматривать? – с недоумением возвращается к теме Вэл. – Разве это не твои собственные дети? Присматривают обычно за чьими-то чужими, разве нет?

Лицо Стюарта начинает покрываться красными пятнами. Он косится на Дженни, словно ждет, что та всё объяснит, а затем, будто впервые по-настоящему заметив жену, принимается на нее таращиться. Наверняка только сейчас осознав, насколько она шикарно выглядит. Но нет, румянец усиливается явно от стыда, а в глазах вспыхивает гнев.

– Что это ты на себя нацепила? – голос Стюарта понижается. Он не обращает внимания на остальных, которые слышат весь диалог. Внезапно нежелание Дженни надевать сексуальное платье обретает смысл. – Я вижу твои титьки! – резкий шепот хлещет наотмашь. – А это значит, их видят все.

– И зрелище потрясающее, нам повезло! – Вэл берет под локоть спутницу, как для того, чтобы поддержать ее, так и мешая немедленному бегству. – Рада познакомиться. Дженни обещала представить меня сливкам здешнего общества.

– Но… – начинает Стюарт.

– Мне всегда было интересно побеседовать со взрослыми мужчинами, которые употребляют в речи такие слова, как «титьки», – лениво роняет Хави, склоняя голову набок. – Покажешь мне, где тут наливают? И заодно просветишь, в чем разница между «титьками» и «сиськами»? До сих пор не могу определить правила на этот счет.

– Дженни, – цвет лица Стюарта приближается к пунцовому. – И это твои друзья? Мне не нравится, как они на тебя влияют. И всё остальное не нравится. Ты слишком далеко зашла. Неважно, что говорит совет, мать не должна надолго покидать детей. Мы возвращаемся домой. Сара плакала не прекращая с тех пор, как ты уехала, и…

– Нет, – прерывает его Дженни. – Ты сам знаешь, насколько для меня важен сегодняшний вечер. Я слишком долго к нему готовилась. Тебе придется справляться одному, пока всё не закончится.

Вэл ожидает вспышки гнева, но Стюарт сначала выглядит пораженным, а затем вовсе сдувается и удаляется – без объяснений или извинений. Возможно, это лучшая поддержка, какую он способен оказать супруге: не мешать ей. Ему без усилий удается слиться с группой других непримечательных мужчин в непримечательных костюмах с белыми рубашками.

– Идем, Дженни. Я серьезно говорила о желании познакомиться с вашими сливками общества, – уже более уверенно произносит Вэл.

Зал полон требовательных и недовольных родителей, а уж с ними она умеет работать. Дайте только несколько минут – и ей будут наперебой предлагать послушать про передачу, словно идея принадлежала им с самого начала.

Маркус с отчаянием хватается за локоть Хави.

– Возьми меня с собой. Я один не справлюсь.

И они вдвоем прокладывают путь через толпу. Айзека быстро оттаскивает в сторону пожилая дама, желающая обсудить с ним лазерную операцию и ее преимущества. Вэл чувствует себя виноватой за то, что бросает друга на растерзание, но отчаянные времена требуют отчаянных мер и всё такое.

– Крепись, – комментирует Дженни и следует своему совету, расправляя плечи и держа спину прямо по мере того, как сопровождает спутницу в самую гущу событий.

Все приветствуют их, но сразу же придумывают оправдания, чтобы упорхнуть: в туалет, к напиткам или фуршету, к кому-то, с кем необходимо побеседовать прямо сию секунду. Вэл с трудом запоминает имена, не то что связи со съемочным процессом. Она недооценила сложность задачи. Раздраженные родители с фермы хотя бы хотели поговорить с воспитательницей их детей. А как заставить поделиться секретами тех, кто избегает общения и отводит взгляд?

Дженни тоже не слишком помогает. Она проносится вихрем по залу, осыпая одними именами и не вдаваясь в детали. Кэролы и Доны, Джоны и Дейвы скоро начинают сливаться в бессмысленный шум. Все наблюдают за Вэл, но лишь она ловит чужой взгляд, как застуканные отворачиваются либо отвечают натянутыми улыбками. Похоже, у них в головах тоже звучит навязчивый мотив: «Улыбайся, не грусти!»

– Только не они, – Дженни старается увести спутницу в сторону от группы беседующих между собой людей.

Однако те уже заметили девушек. Женщина с идеально уложенными волосами и коралловой помадой обвивает плечи Вэл рукой в странном полуобъятии.

– О, коллега!

От незнакомки пахнет как от пробников из журналов, которыми дочки Глории иногда натирали друг друга.

– Коллега из последнего поколения, – добавляет еще один из группы – привлекательный лысеющий мужчина с бритой головой и большими карими глазами. – Пока что из последнего!

Женщина в платье, которое кажется близнецом ужасного бордового наряда Дженни, щеголяет той же приклеенной, отрепетированной улыбкой, что и все остальные. Вэл готова поклясться, что видит во рту «коллеги» больше зубов, чем физически возможно.

– Разве то время не было лучшим на свете? Я всегда думала, что мне невероятно повезло участвовать в передаче до… ну, ты сама понимаешь, – она меняет выражение лица на преувеличенно печальное, словно младенец пытается имитировать эмоции, после чего кладет ладонь на плечо Вэл. – Мы не виним тебя за завершение программы, дорогая.

Остальные отводят глаза, ясно давая понять, что не разделяют мнения.

– А с чего бы кому-то винить меня? – спрашивает она, стараясь выудить информацию.

– Ну, из-за того, что ты разорвала круг, – на лице собеседницы появляется более живое, не наигранное выражение: тонкие брови-черточки сходятся, придавая ей педантичный вид. – Сбежала раньше времени, а потом…

– А потом передачу отменили, – заканчивает фразу тот же симпатичный мужчина.

Почему-то его слова звучат резко, а при взгляде на компаньонку в глазах мелькает предупреждение. Сердце Вэл начинает биться чаще: они скрывают какой-то секрет.

Зубастая женщина быстро кивает и снова нацепляет фальшивую улыбку.

– Но ты сама знаешь: по нынешним временам почти все сериалы возобновляют. Так что не переживай! – снова потрепав Вэл по плечу, собеседница держит руку так, точно не хочет ни к чему прикасаться, пока не удастся ее вытереть.

– Разве программа закончилась не из-за несчастного случая? И кто принял решение о ее закрытии? Телестудия? Исполнительный продюсер? – Вэл внимательно наблюдает за реакцией потенциальных источников информации.

Но вместо того чтобы ответить, они дружно поворачиваются к Дженни, напоминая косяк рыбы на охоте.

– Ты выглядишь по-особенному, – комментирует зубастая пиранья, но по тону ясно, что она высказала вовсе не комплимент. – Послушай, раз уж ты тут, хочу сообщить, что члены книжного клуба решили изменить твой выбор на этот месяц. Мы подумали: предложенное тобой будет читать слишком… возбуждающе, – она смеется. – Я пришлю подробности в электронном письме.

И рыбный косяк моментально расплывается в разные стороны, чтобы охотиться за другими.

Вэл следит взглядом за каждым из них, но в итоге останавливается на самой разговорчивой зубастой женщине, чтобы побеседовать с ней отдельно, без присмотра группы. После чего обращается к Дженни:

– Вижу, ты знаешь всех.

Вэл отмечает, за каким столом обосновалась цель, и решает дождаться, пока та направится в туалет, и подкараулить в одиночестве. В идеале – немного позднее, когда она выпьет.

– Я жила здесь всю жизнь. Поэтому знаю и их имена, и имена их детей, и род занятий, и машины, которые они водят, и какие зарплаты у мужей любой из присутствующих в зале дам. И даже стоимость новых кухонь в их домах, – Дженни бросает неодобрительный взгляд на приближающегося к ним мужчину, и тот немедленно меняет направление. – И всё же нет, никого тут я не знаю по-настоящему. И они не знают меня, – она потирает лоб. – Прости, настроение испортилось. О боже, только не мэр. Не могу допустить, чтобы он загнал меня в угол. Не тогда, когда я так одета, – и она разворачивается, чтобы сбежать.

Глава города – именно тот человек, с которым Вэл непременно нужно поговорить. Толпа расступается перед ним, пока тот обменивается рукопожатиями и похлопывает по плечам встреченных. Он уже немолодой, очень высокий и сухопарый. Седые волосы зачесаны назад с выдающегося лба.

Вэл отпускает локоть Дженни, шагает прямо к мэру, протягивает ему ладонь и приветствует:

– Добрый вечер! Я…

– Я знаю, кто ты, малышка Валентина, – он пожимает предложенную руку и дергает на себя собеседницу так резко, что она теряет равновесие.

А еще теперь приходится смотреть на старика под неудобным углом, выворачивая шею. Да и стоять настолько близко некомфортно. Хотя мэр очень худой, теперь становится ясно: дело скорее в восприятии из-за роста, никакой хрупкостью здесь и не пахнет. Глубоко посаженные глаза пронизывают насквозь, морщинки вокруг них образовались из-за постоянных улыбок, а отчетливая складка между темными бровями – видимо, от необходимости хмуриться.

Мэр крепко стискивает руку Вэл, прижимая ее к себе почти вплотную. Она не может сделать даже шага назад, чтобы создать более комфортное пространство между ними. Дженни правильно поступила, приняв решение избежать встречи.

Старик одаривает заложницу более отеческой улыбкой, чем та когда-либо видела от папы, и это приводит в ярость. Отеческое и снисходительное отношение – близкие родственники.

– Ты, наконец, вернулась к нам, – слова мэра звучат ровно и заученно, будто он репетировал их.

– Не могу поверить, что в пустыне существует такой бриллиант, как этот город, – Вэл улыбается настолько весело, насколько способна. Если использовать лесть, он скорее проникнется расположением и потеряет осторожность. – Я удивлена, что раньше никогда о нем не слышала.

Тактика явно срабатывает: собеседник кивает и подхватывает тему.

– О, да! Благодать – уникальное место! Тебе известна история основания Юты? Да и многих других городов на юго-западе вплоть до Мексики?

Конечно, он игнорирует факт, что эти земли уже были заселены, но Вэл нужно, чтобы мэр продолжал говорить.

– Не очень-то хорошо. И с радостью узнала бы больше о Благодати и истории появления телевизионной передачи.

– Мы еще доберемся до нее, обязательно доберемся. Но сначала следует вернуться к истокам. Тебе известно, кем был Бригам Янг[8]?

– Конечно. – В его честь названы несколько колледжей, кажется, мормонские, хотя Вэл не слишком интересна личность давно умершего моралиста.

– После прибытия поселенцев в Юту он отправил своих последователей из Солт-Лейк-Сити. Предполагалось, что каждая группа осядет в дне пути от предыдущей и проторит протяженные и безопасные маршруты для других. Что-то вроде паутины вокруг центра, где Янг сидел как большой жирный паук.

Должно быть, Вэл выдает свое удивление, услышав неожиданное критическое замечание, потому что мэр заговорщически улыбается ей прежде, чем продолжить:

– Большинству не известно, что те, кто заслужил неприязнь старого Бригама, отправились в самые суровые места. Он держал всех в ежовых рукавицах и не терпел даже малейшего посягательства на свою власть. Бросившие ему вызов или слишком популярные в народе немедленно высылались из Солт-Лейк-Сити. Первые семьи, прибывшие в Благодать, получили распределение сюда в качестве наказания, веришь ли.

– Но тут так красиво! – с сомнением произносит Вэл.

– Сейчас да! Раньше же – нет. Представь себе: мой прапрапрапрапрадед изгнан в суровую пустыню с поручением основать здесь поселение. Но вскоре он понял, что поймал удачу за хвост, когда получил откровение с небес: правда, могущество и даже рай на земле ждали того, кто осмелится их взять. Ангелы повсюду – нужно лишь суметь их разглядеть. И заключить сделку с ними. Мои предки обрели место, о котором даже Бригам не смел мечтать, а в придачу куда больше власти, чем он надеялся заполучить, отгоняя от ее крупиц любого конкурента. Ему не удалось заставить нас замолчать! И наше влияние распространилось куда дальше, чем его.

– С чего вы взяли? – интересуется Вэл.

– Ну как же! Вспомни о трансляции нашей передачи! Для детей. Сначала она велась только на местное сообщество и на всех, кого мы убеждали прислушаться и внять наставлениям. Но развитие технологий – само по себе чудо – дало нам возможность дотянуться до внешнего мира, чтобы осенить благодатью и их. Сперва с помощью радиоволн, затем – через телевидение, которое вошло в каждый дом. И скоро мы снова продолжим нести благословение людям.

– Вы планируете возобновить съемки передачи? – Вэл, наконец, получила официальное подтверждение: присутствующие на торжестве финансово заинтересованы в том, чтобы хранить ужасные подробности программы в тайне.

– В свое время, в свое время, – мэр похлопывает девушку по плечу.

Ей хочется отстраниться, но пока нельзя.

– Я думала, что передачу закрыли из-за несчастного случая. Разве смерть актера на съемочной площадке не помешает перезапуску?

Вэл не знает, как отреагирует мэр, но точно не ожидает, что он удивится, судя по приподнятым бровям. Он наклоняется еще ближе, удерживая ее взгляд своими глубоко посаженными глазами.

– О чем это ты? На съемочной площадке «Господина Волшебника» никто никогда не умирал.

* * *

ОТЛИЧНЫЕ НОВОСТИ ДЛЯ ВСЕХ ПОКЛОННИКОВ «ГОСПОДИНА ВОЛШЕБНИКА»: в моем приложении только что появился подкаст с участниками проекта. Подписывайтесь! Поднимем его в топ чартов, чтобы студии одобрили перезапуск передачи.

– Зачем? Не всему нужно продолжение. Нельзя пощадить воспоминания наших детей?

– Нет.

– Отвали и рыдай над своими фигурками Трансформеров, до сих пор лежащих нераспакованными.

– Только потому, что ты не хочешь перезапуск, не означает, что остальные согласны. У меня есть дети, которым нужна эта хрень.

– Включая те песенки, где учат не ругаться.

– Б…, да, особенно эта хрень. Нужно чем-то компенсировать мое дурное влияние на их жизнь.

– ЛОЛ. «Следи за языком и не ругайся никогда, только так будешь счастлив ты всегда». Обожаю этот мотивчик.

– О боже! Не могу поверить, что передачу действительно возобновят! Я думала, она проклята и этого никогда не произойдет!

– Точные новости пока только по подкасту, а не по ребуту.

– Пока, может, и нет, но я надеюсь! Это же целый век ностальгии!

– На подкасте расскажут, что случилось с Китти?

– Кто это такая?

– Член круга друзей, которая погибла.

– ЯКОБЫ член круга друзей, которая ЯКОБЫ погибла.

– Очередная городская легенда. Я не помню никакой Китти, а доказательств нет.

– Одна из девочек со съемок, которую все считают умершей, хотя на самом деле она работает риелтором в Делавэре.

– Делавэр – ненастоящее место. ЛОЛ, выдуманный риелтор в выдуманном месте.

– Наш гребаный президент родом из Делавэра.

– Вымышленный президент.

– Если встать перед зеркалом и трижды произнести «Кровавая Мэри, появись», то она придет и расскажет, что случилось с Китти.

– Серьезно, вот ссылка на веб-сайт риелтора Кэтрин Джонсон – в детстве Китти. Съемки прикрыли из-за несчастного случая, но он не был связан со смертью. Мы с моей девушкой уговорили наш книжный клуб любителей тру-крайма расследовать произошедшее. Можете прочитать про него в нашем блоге. Ссылка в моем профиле.

– Полная фигня. Плюс, где тогда обсуждения всех других умерших детей? Почему о них никто не вспоминает?

– Кто опять впустил этого психа на форум. Модератор?

– Где подписаться? Я как раз ищу подкаст, который буду слушать по пути на работу.

Двенадцать

Мэр по-прежнему мертвой хваткой держит руку Вэл, не позволяя двинуться.

– Уверяю: никто и никогда не погибал под его присмотром.

– Под чьим? Режиссера? Он тоже где-то здесь? – она с надеждой обводит взглядом зал.

– Ты и сама знаешь, кого я имею в виду, – смеется собеседник. – Передача была идеальной, во время нее послушным детям никогда не причинялся вред. Не волнуйся, моя дорогая. Теперь, когда ты вернулась, всё прощено. – И он похлопывает ее по руке, после чего начинает ее поглаживать.

Вэл хочется вырваться. Ладонь становится горячей и чешется, а столь длительный физический контакт вызывает отвращение. Мэр не дал прямого ответа. Не исключено, что Китти пострадала на съемках, но ее перевезли в другое место для получения возможности откреститься от несчастного случая. Тогда фраза об отсутствии смертей на передаче получила бы формальные основания. Хотя, опять же, сама Вэл много лет считала погибшей мать лишь из-за размытой формулировки слов отца. Не происходит ли то же и сейчас? Разве Дебра открытым текстом подтвердила, что младшая дочь умерла? Вэл никак не могла вспомнить. Однако все ее друзья заявили в один голос, что Китти погибла.

– Если моя сестра не пострадала, то что тогда случилось? Где она?

– Во всём виноват твой отец, само собой, – мэр хмурится.

– Он убил Китти? – Неправда! Да и сроки не сходятся, если верить словам остальных. Но они были еще детьми и могли ошибаться. Вдруг пожар на самом деле разгорелся до их отъезда, а повесили всё на папу…

– Нет, нет. Что это за мрачные разговоры о смертях и убийствах? Ты сама себя накручиваешь до истерики без малейшего повода. Успокойся. Теперь ты здесь и сумеешь всё исправить. Вернуть всё на свои места. – Хватка мэра усиливается, он прижимает Вэл вплотную. – Ты обязана нам, согласна?

– Дорогой, у нас проблема, – женщина с волосами, высветленными до безжизненного желтого оттенка, берет под локоть мэра.

– Долг зовет! Добро пожаловать домой, Валентина, – он запечатлевает поцелуй на лбу девушки и до того, как она успевает отшатнуться, исчезает в толпе.

Хави подкрадывается сзади. За ним следует Маркус.

– Тут не наливают алкоголь, представляешь? – он недовольно сверлит взглядом бокал в руке. – Это газированный сок. Кажется, организаторы до сих пор считают нас маленькими только потому, что мы когда-то участвовали в детской передаче.

– Что сказал мэр Хэндси? – интересуется Хави.

Вэл вытирает лоб тыльной стороной ладони, уже жалея, что не надела то идиотское болеро, которое могло хотя бы немного защитить от прикосновений мерзкого старика.

– Он заверил меня, что винить за случившееся с Китти нужно исключительно моего отца. А еще добавил, что она не погибла на съемках. Так она умерла или нет? Из-за папы? Или из-за меня?

Хави качает головой.

– Я не слишком четко помню многое из происходившего в последних выпусках, но уверен в одном: тебя там не было. Ты уже уехала к тому времени.

– Это правда, – кивает Маркус.

– Но Китти умерла? – Часть Вэл осмеливается надеяться на лучшее.

В конце концов, друзья тогда были еще слишком маленькими и могли запомнить всё неправильно.

Маркус берет ее за руку. Его прикосновение, в отличие от мэра, не кажется ни властным, ни высокомерным – это жест поддержки и заботы.

– Мне не нравится думать о прошлом: фрагменты воспоминаний складываются в какую-то бессмыслицу. Но я знаю, что Китти покинула нас. И когда это случилось, тебя там не было. Как и твоего отца. Мы остались там одни.

– Кто это – «мы»?

– Круг друзей и он, – отвечает Хави.

– Ты имеешь в виду Господина…

– Не называй его! Твое правило, – напоминает он.

Вэл решает, что секреты ни к чему. Учитывая предупреждения Хави и заверения Маркуса, она не думает, что те пытаются каким-то образом подставить ее.

– А кто это вообще такой? Можно с ним поговорить? А со съемочной бригадой, которая работала в тот день? Или режиссером? Хоть кто-то из них сейчас здесь?

– Это было так давно, – беспомощно пожимает плечами Маркус. – Я не помню с передачи никого, кроме нас пятерых и Китти.

Хави повторяет жест, после чего вытаскивает из кармана пиджака флягу.

– Кажется, я всё же ошибался насчет того, что не потребуется проносить с собой спиртное. К счастью, необходимое всегда при мне.

И, отпив, протягивает ее Вэл.

Она тоже делает глоток, желая, чтобы Маркус не был так уверен в смерти Китти. Желая, чтобы сохранилась хоть призрачная надежда встретиться с сестрой. И сожалея, что не решилась выглянуть в коридор отеля после кошмара, просто чтобы убедиться: она не стоит там и не ждет.

Хави отпивает из фляги снова и протягивает ее Маркусу, обводя недовольным взглядом зал.

– Со мной все только и хотят поговорить о том, какая это честь – состоять в фирме, где работал стервозный хищник Харрелл до того, как его назначили в Верховный суд. Но лично мне гораздо большим поводом для гордости кажется знаете что? То, что я запер говнюка в туалете на рождественской вечеринке, – Хави расплывается в довольной улыбке.

Маркус салютует флягой, делает глоток и отдает ее Вэл.

Никто здесь не станет рассказывать о передаче. Однако отрицание мэром факта смерти Китти – сама по себе улика, что он связан либо с самим несчастным случаем, либо с его сокрытием. Иначе зачем лгать?

– О, нет, сюда идет моя мама, – Маркус напрягается, когда одна из множества крашеных блондинок прокладывает путь через толпу прямо к ним. – Она начнет спрашивать про мою бывшую жену и вспоминать, каким счастливым я был в браке. Подразумевая, какой счастливой была она сама, когда всё шло согласно ее представлениям о правильном.

– Идем, шокируем ее окончательно, – Хави протягивает руку другу. – Она не сможет загнать тебя в угол, если ты будешь танцевать.

– Не подставляй меня, – лицо Маркуса застывает маской, но голос звучит твердо, хоть и тихо.

Хави прекращает ехидно улыбаться, словно показывая себя истинного, скрытого за ухмылкой: обнажает все нервы и вены, все нежные и уязвимые места, поддерживающие в нем жизнь. И произносит с напором:

– Ни за что на свете.

– Все будут глазеть на нас, – говорит Маркус, но берет руку друга.

– Они в любом случае будут глазеть.

Они выходят на танцевальную площадку, где несколько пожилых пар покачиваются под непримечательную музыку конца девяностых. Хави шепчет что-то приятелю, вызывая у него смех, удерживая внимание. Вместе они составляют отличный дуэт.

Однако соседи отшатываются, словно боятся заразиться. Вот только чем? Радостью? Весельем?

Вэл чувствует себя как никогда одинокой. Отец умер, но еще до того она была предоставлена самой себе. Ее мать жива, но совершенно не интересуется дочерью. А когда она завершит здесь свои дела, когда выяснит правду о произошедшем, то пока не представляет, что предпримет дальше. Отомстит за Китти, если это вообще возможно?

А потом, выполнив цель? Что останется? И кто останется?

Вэл оборачивается и видит позади Айзека. Он удерживает ее взгляд своими прекрасными глазами, увеличенными линзами очков, после чего увлекает на танцевальную площадку и удерживает уже в объятиях. На несколько минут ладонь перестает зудеть, а мысли улетучиваются. Вращаясь возле Маркуса и Хави, Вэл смеется, и они все образуют круг. Музыка сменяется на более энергичную, и бывший актер начинает показывать всё, на что способен. Он отлично танцует, отчего становится еще веселее.

Внезапно мелодия обрывается. Мэр поднимается на ступени около дверей, держа микрофон.

– Добро пожаловать всем присутствующим! Для меня настоящее удовольствие видеть здесь вас сегодня, на торжестве, посвященном первому шагу к возвращению качественных программ для детей. Или, как мы любим говорить: к возвращению программирования качественных детей.

Хави закатывает глаза, а Маркус выражает свое отвращение, но так тихо, что его слышат только друзья. Вэл оглядывается по сторонам, пытаясь высмотреть Дженни. Та уже спешит в их направлении, как ни странно, преследуя женщину, чье платье можно назвать скорее ночной сорочкой, чем вечерним нарядом.

Мэр продолжает вещать:

– На этом долгожданное воссоединение…

– Ты! – выкрикивает полуодетая женщина, указывая пальцем на Вэл. Незнакомке даже не приходится прокладывать себе путь, так как все расступаются перед ней. Она невысокая и хрупкая, словно птичка, но когда хватает девушку за плечи, то вцепляется не хуже соколицы, выпустившей когти. – Ты всё испортила! – слюна так и брызжет изо рта. – Ты виновата…

Дженни пытается оттащить женщину, но та вырывается и делает бросок, расцарапав лицо Вэл ногтями и заставив ее отшатнуться, чтобы защититься от нападения.

Бешеным взглядом она обводит окружающих.

Не считая друзей, все в зале замерли. Никто больше не пытается приблизиться к ним. Никто не достает телефоны, чтобы позвонить в полицию или хотя бы записать видео. Все просто наблюдают. Даже мэр с микрофоном в руке не произносит ни слова, старательно натянув маску безразличия, хотя Вэл готова поклясться, что в его глазах мерцает мрачное одобрение. Как и у прочих зрителей. Видимо, они так и не простили ту, кого считают виновной в закрытии программы. Но кто эта бешеная фурия?

Дженни выбрасывает руки, обхватывает ими вырывающуюся женщину за шею и притягивает ближе к себе.

– Мама, пожалуйста! Пожалуйста, прекрати!

* * *

Кому: MM204@mm.org

От кого: MM587@mm.org

Ежедневный отчет:

Во вложении 1 вы можете найти расшифровку сегодняшнего интервью с Хавьером и Маркусом. А также замечание, что следует вызвать Дженни на дисциплинарное заседание за использование ресурсов не по назначению и несанкционированный контакт. Соответствующие места выделены. Несмотря на достигнутое соглашение, что ее мотивация достаточно сильна для одобрения дальнейшего участия в проекте, но даже за одиночный акт ненадлежащего поведения ее следует наказать. Всё должно проходить в соответствии с подобающей иерархией.

Во вложении 2 собраны новые выдержки из интернета, в которых упоминается либо содержится информация касательно «Господина Волшебника». Количество подобных материалов значительно увеличилось после публикации вводного выпуска подкаста во всех приложениях. Возможно, потребуется ввести постоянную позицию наблюдателя за социальными сетями либо даже две. Подписчиков у подкаста уже несколько тысяч, и это лишь после тизера. На еженедельном совещании во вторник следует обсудить потенциал дальнейшего продолжения выпусков для установления контакта с целевой аудиторией при условии, что возобновление передачи состоится успешно. Подобный ход способен привести к изменению положения в плане расширения сферы влияния. Как и обсуждалось ранее, продолжение ведения подкаста и после повторного запуска вещания обеспечит нам больше контроля за распространением информации. Социальные сети – новый фактор, который мы можем использовать в полной мере как для подкрепления целей «Господина Волшебника», так и для выгодной монетизации в поддержку нашей миссии.

Во вложении 3 находится расшифровка незапланированной, спонтанной активности на экране – только аудио. Туда включен график, отражающий экспоненциальное учащение подобных случаев с момента смерти отца Валентины и ее обнаружения.

На заметку: Майк, один из наблюдателей, использовал брань на рабочем месте. Копия расшифровки его разговоров будет также направлена в отдел кадров с рекомендацией вынести официальное порицание. Его позиция – священная привилегия и заслуживает соответствующего отношения.

Сами по себе

Мама Дженни по-прежнему кричит. Упреки преследуют Вэл, когда она выбегает через фойе отеля наружу. Но она всё равно чувствует себя слишком уязвимой и не хочет быть обнаруженной. Только не сейчас, когда вот-вот утратит над собой контроль.

На парковке полно машин, но совсем нет людей. Территория купается в оранжевых лучах, которые вымывают цвет и жизнь из всего вокруг. Даже платье выглядит грязно-коричневым. Хотя так, кажется, даже честнее: словно красивый вечерний наряд изумрудного оттенка, роскошная гостиница и торжественный бальный зал были ложью.

Вэл бредет к самому темному углу парковки и останавливается на границе пустыни, спиной к Благодати. Все гости мероприятия просто молча наблюдали за нападением и про себя одобряли его, даже если и не присоединились. Они ненавидели чужачку. Это чувствовалось сразу, еще когда она только шла через толпу, напоминая самой себе отрицательный полюс магнита. И потом ощущение лишь усугубилось из-за того, как держал ее руку мэр: стремясь не поприветствовать, а подчинить.

Вне зависимости от того, ненавидят они Вэл из-за ее отъезда со съемок в детстве или из-за чего-то большего, ясно одно: никто в этом городе не поможет ей выяснить, что случилось с Китти. Мэр точно знает. Как наверняка и прежние участники проекта. Не исключено, что им всем что-то известно. Без разницы. Вэл не сумеет выудить из них детали произошедшего. Она способна справиться со злобой и высокомерием, но с неприкрытой ненавистью? Как обернуть ее себе на пользу?

И всё же сегодняшний вечер прошел не совсем впустую. Мэр заявил, что вреда не причиняли ни одному послушному ребенку, что намекает на возможность ущерба для противоположной категории детей. Но если это правда, то почему Вэл по-прежнему жива, а Китти – нет? Если верить Дебре, то именно младшая из дочерей была хорошей.

– Эй! – слышится оклик Хави, который бежит через парковку по направлению к подруге.

– Что за фигня там творилась? – спрашивает она, когда он оказывается рядом.

– Без понятия, – качает он головой, осматриваясь по сторонам и обводя взглядом небо. – Мне нужно возвращаться и помочь Дженни, но я ускользнул под фальшивым предлогом, чтобы предупредить тебя наедине: будь осторожна. Ни с кем не разговаривай. Считай, что за тобой постоянно наблюдают и записывают на камеру. Здесь что-то происходит.

– Но что?

– Когда со мной связались по поводу встречи, я задумался: почему именно сейчас? И провел небольшое расследование. Никто никогда не пытался выяснить, что случилось с Китти. Никого не арестовали и даже не обвинили. Да что там: в газетах нет ни единой статьи об этом.

Быстрый поиск в интернете сообщил Вэл то же самое, однако Хави располагает более обширными ресурсами и доступом к официальным документам.

– Никого это не волновало, – шепчет она.

– Мне кажется, организаторы используют нашу встречу и идиотский подкаст, чтобы выстроить собственную версию событий. Чтобы повесить смерть Китти на кого-то из нас и получить возможность спокойно перезапустить передачу.

– И я идеальный кандидат. – Улыбка Вэл выходит безжизненной. – Непослушная и дерзкая старшая сестра. Они смогут свести всё к семейной драме и откреститься от собственной причастности. Я даже со стороны выгляжу виноватой: сбежала и пряталась много лет. Неудивительно, что все так радуются моему приезду.

Хави выглядит угрюмым и явно согласен с оценкой ситуации.

– Мы все знаем, что тебя там не было, когда… всё произошло.

– Но доказательства отсутствуют, – появляется первая светлая мысль за вечер. – Готова поспорить, что именно кто-то из организаторов спалил студию, чтобы уничтожить записи и улики. Это сделали они, а не я.

– Доказательств, может, и нет, но зато есть свидетели. Ошибка этих уродов заключается в том, что они позвали и нас тоже. Мы не позволим им тебя подставить.

Вэл невесело смеется.

– Дженни первой бы толкнула меня под поезд, машинистом которого была бы ее мать, судя по всему.

– Какой бы наша подруга тебе ни казалась, главное ее качество – верность. Она бы никогда так с тобой не поступила, – Хави ободряюще сжимает плечо Вэл прежде, чем потрусить обратно к гостинице.

Однако он ошибается – ни один из них не знает друг друга. Даже если Дженни и могла считаться верной в детстве, то сейчас она является частью сообщества Благодати.

Вэл желает, чтобы пустыня вторглась на идиллическую территорию города и покрыла всё это фальшивое место песком и пылью, выдула краски и жизнь из красного кирпича и зеленых лужаек. Стерла всю ложь Благодати и заменила суровой правдой реальности. Неизменная и постоянная пустыня всегда была рядом, как бы люди ни пытались ее не замечать.

Вэл опустошена. Снаружи холодно, и ее расцарапанные щеки горят. Может, авто Айзека не заперто.

И снова он выручает ее. Она открывает дверцу со стороны пассажира, и на глаза попадается пластиковый пакет на заднем сиденье. Бурчание в желудке напоминает, что ей не удалось ничего поесть на торжестве. Может, остались закуски с заправки?

Но находка оказывается даже приятнее. Вэл смеется, вытаскивая тот абсурдный плед с изображением Моны Лизы. Их с Айзеком личная шутка согревает и в буквальном, и в переносном смысле. Накинув покрывало на плечи и завернувшись в него, девушка блаженно зажмуривается. По-прежнему хочется есть, но теперь хотя бы тепло. Благодаря лучшему в мире парню.

Покой нарушает резкое постукивание по окну. Вэл вздрагивает и открывает глаза. Снаружи переминается с ноги на ногу женщина. Не мать Дженни, слава богу. Но в Благодати никому не следует доверять. Боковое стекло с неработающим подъемником опустить нельзя, и сначала даже появляется желание просто покачать головой и велеть незнакомке уходить. Но… она не выглядит злой – скорее напуганной. И одета не для праздника: в кардиган и джинсы, а на ногах – практичные кроссовки. Поэтому Вэл осторожно выбирается из машины. Женщине уже за шестьдесят или даже семьдесят, белая. Она что-то прижимает к груди.

– Валентина.

– Мы знакомы?

Внезапно перед внутренним взором всплывает недавнее воспоминание: именно эта женщина гналась за Айзеком в трейлерном поселке. Вэл невольно пятится, но натыкается на автомобиль. В этом городе что, все с приветом? И все стремятся наброситься на нее?

– Тебе нужно посмотреть это, – произносит незнакомка.

Вэл слегка расслабляется, услышав голос. Он звучит грустно и немного нервозно, но точно не озлобленно. Женщина протягивает узкий черный прямоугольник. Старая кассета VHS-формата без маркировки и коробки.

Несмотря на желание принять предмет, Вэл не спешит этого делать.

– Что там?

– Не рассказывай им, пока сама не посмотришь, – собеседница обеспокоенно оглядывается через плечо.

– Не рассказывать кому? Людям с торжества?

– Своим друзьям. Остальным членам круга. Они не поймут. Не смогут. Пока нет. Но ты заслуживаешь… вы все заслуживаете знать правду.

С колотящимся сердцем Вэл берет кассету. Словно освободившись от тяжкого груза, женщина выпрямляется и поднимает взгляд. Она кажется знакомой, причем не только из-за предыдущего столкновения в трейлерном парке. Но вспомнить ничего не удается.

– Мы встречались раньше? – спрашивает Вэл. – Например, на передаче тридцать лет…

Невдалеке раздается стук от резко распахнутой двери, заставивший собеседницу вздрогнуть и поспешить прочь, огибая припаркованные машины. Но не в направлении города, а прямиком в пустыню. Вскоре силуэт растворяется в вечерней мгле.

До Вэл доносится голос Хави. Друзья идут к ней.

Она прячет кассету под плед с Моной Лизой, прижимая к груди, совсем как недавно вручившая предмет женщина. Интересно, она так держала его из желания сохранить секрет или потому, что считала вещь ценной?

Рядом с Хави шагает Айзек, а завидев Вэл, переходит на бег.

– Ты как?

– Я в порядке, – привычная ложь легко срывается с губ.

Однако, в отличие от папы, Айзек не спешит поверить. Он пристально смотрит на Вэл и, заметив царапины на ее лице, хмурится с возросшим беспокойством.

Хави догоняет друга и присоединяется к ним.

– Маркус помогает Дженни собрать вещи в номерах. Она чувствует себя ужасно виноватой из-за скандала.

– Эй, если бы мне давали по доллару за каждую неприятную встречу с чьей-то матерью, то у меня бы накопилось сегодня уже целых два, – пожимает плечами Вэл.

Вознаграждением ей становится мрачный смешок Хави.

– Повезло, что избежала знакомства с нашими. Иначе счет дошел бы до четырех.

– Можем мы убраться отсюда? – спрашивает она.

– Куда? – уточняет Айзек, хотя его собственные пожелания выдает резкий поворот головы в направлении странного здания.

Вэл точно знает, где оно находится. Чувствует его гул в груди. Зов необычного дома, стоящего на страже пустыни. Ждущего их.

Необычного дома с телевизорами и кассетными видеомагнитофонами на каждом этаже.

Держать подарок незнакомки в секрете от друзей кажется неправильным, но разве Хави сам не рекомендовал поступать так, словно за ними всё время наблюдают? Как бы Вэл ни доверяла парням, женщина тоже настаивала на сохранении тайны. И это предупреждение проникло глубоко в душу, заражая паранойей. Когда станет ясно, что именно записано на кассете, можно будет решить, как действовать дальше. И кому еще можно показать видео.

– Обратно в тот дом, если никто не возражает. Единственное место, где я хочу очутиться, – это в кругу друзей.

* * *

Вопрос: Кто-нибудь помнит детские передачи, персонажи которых могли эволюционировать или где формат менялся по мере показа? Мне ничего в голову не приходит.

– «Аватар: легенда об Аанге». А еще, хоть и в меньшей степени, поскольку мультфильм предназначался скорее для подростков, – «Легенда о Корре». С первой серии к последней герои развивались и менялись как в лучшую сторону, так и в худшую.

– Ага, но я имел в виду именно детские передачи, типа «Улицы Сезам». Там редко рассказывали одну историю в течение всех выпусков.

– Может, «Блуи» [9]? Там иногда глубоко копали.

– Гляну, спасибо!

– «Господин Волшебник»?

– Ну нет, там всё всегда оставалось одинаковым. Дети, круг, магия, игры.

– Только не в последней группе. Я наблюдал за ними всё свое детство. Передача закончилась, когда мне было двенадцать. Я к тому времени делал вид, что смотрю ее только за компанию с младшим братом. И она определенно изменилась. Герои почти выпилили Господина Волшебника и сосредоточились на собственных играх. Может, поэтому программу и закрыли? Из-за неудачного формата? Канал попробовал что-то новое, но не выгорело. Хотя мне нравилось.

– Интересно. А есть ссылка, где посмотреть последние выпуски?

– ЛОЛ. Ничего нельзя посмотреть. Записей просто нет в Сети.

– Детские передачи стали намного лучше. Теперь в них скорее рассказывают связные истории, а не просто пытаются продать новые игрушки или типа того.

– Чем конкретно лучше? Я почти уверен, что все изменения по-прежнему нужны, чтобы продать мерч. «Маленькие пони» наряжаются в новые шмотки и делают новые прически по три раза за сезон не ради связности сюжета, чувак.

– Если что-то и так хорошо, зачем это менять?

– Господин Волшебник бы, наверное, согласился с тобой. См. переписку выше.

Тринадцать

Проблема в доме без межкомнатных дверей заключается в том, что стоит Вэл отправиться наверх и включить видеомагнитофон, как кто-нибудь обязательно это заметит.

Она вообще не хочет заходить внутрь, поэтому просто топчется на пороге, прижимая кассету к себе под прикрытием пледа, и вглядывается в окна. Это всего лишь здание, но оно ощущается как живое и неукротимое, вроде присутствия Шторма в загоне. Вэл всегда чувствовала злую волю коня, который только и выжидал удобного момента, чтобы наброситься с копытами и зубами.

Нетерпеливое предвкушение. Вот что исходит от дома. Он возвышался тут десятки лет, но так и не научился смирению. Вэл не может объяснить собственной уверенности, поэтому просто принимает как данность. Не исключено, что из-за непрекращающегося гудения, проникающего под кожу, не позволяющего расслабиться или сосредоточиться.

Хави хлопает в ладоши, привлекая внимание.

– Предлагаю развести костер.

– Из чего же? – интересуется Айзек.

– Увидишь, – улыбка главного зачинщика компании обещает очередную проказу. Он вбегает внутрь и спустя несколько минут кричит откуда-то сверху: – Поберегись!

Айзек тоже уходит в дом. Тут же раздается грохот с торца: одна из тумбочек под телевизор разбивается о землю. По крайней мере, не сам телевизор. Хотя Вэл требуется только один. Остальные она не возражает расколошматить.

– Еще снаряд!

И вторая тумбочка вылетает с балкона и падает рядом с первой, разбиваясь вдребезги. Затем следует новая жертва произвола, после чего счастливый Хави и смущенный Айзек спускаются обратно к Вэл.

– В любом случае хотел убрать телевизор в кладовку, – с удовлетворением обозрев результаты своей проделки, кивает Хави, явно не испытывая ни малейшего раскаяния за погром чужой мебели. – Проклятая штуковина никак не выключалась. Я проснулся посреди ночи, а экран мерцает. Жуть.

Вэл испытывает облегчение, что кто-то еще это заметил. Значит, работающие телевизоры ей не почудились и не привиделись в кошмаре. Она переводит взгляд на дом, озаренная идеей.

Не обязательно использовать проигрыватель на своем этаже. Можно подняться на самый верх. Создать буфер между собой и остальными. Нужно только дождаться, пока парни заснут, и не включать звук громко, чтобы никто не услышал.

Вэл говорит, что хочет переодеться, и уходит в дом. Первое побуждение – спрятать секретный дар на шестом этаже. Но она вспоминает предупреждение Хави о постоянном наблюдении и направляется в прежнюю спальню, где намеренно роняет плед рядом с кроватью, используя движение, чтобы сунуть кассету под матрас. Если камер не видно, это еще не значит, что их действительно нет. Нельзя дать возможному соглядатаю подсказку о своих намерениях.

Сменив одежду, Вэл не задерживается в доме. Находиться здесь в одиночестве почти так же страшно, как приближаться к подвалу. Поэтому она торопливо возвращается наружу, снова завернутая в плед с Моной Лизой. К тому времени, как подъезжают Дженни с Маркусом, Хави уже далеко продвинулся в своей затее с розжигом костра.

Якобы «преданная подруга» влетает в дом, даже не посмотрев на Вэл и сразу бросив спутника. Маркус, решив не тратить силы на переодевание, просто швыряет пиджак внутрь и присоединяется к друзьям возле огня. На ферме тоже иногда разводили костер, однако раньше из опасений пробудить травмирующие воспоминания Вэл всегда избегала подобных сборищ. Теперь же она хочет знать всё, но наблюдение за языками пламени не помогает.

Сначала у нее руки чешутся помочь из-за привычки вечно заниматься чем-то в летнем лагере, но Хави явно знает, что делает. Он загораживает растопку, окружая легкогорючими предметами, и потом понемногу добавляет более крупные куски дерева, давая им разгореться как следует.

– Откуда ты знаешь, как разжигать костер? – спрашивает Маркус. – Был бой-скаутом?

Хави невесело смеется.

– Противоположная программа, результат тот же. Я умею разводить огонь, знаю основы первой помощи и способы убедить старших, что мне можно доверять.

Дженни с недовольным видом топает из дома в голубой пижаме и в уггах, останавливается рядом с Вэл и протягивает сэндвич. Той требуется несколько секунд, чтобы понять: еда предназначена ей. И берет этот знак перемирия.

Глядя в костер, Дженни возобновляет разговор, словно и не прерывалась:

– Стюарту была поручена единственная работа – проследить, что моя мать сегодня находится под присмотром. Но, конечно, он не справился. Поручил Эмили сидеть с бабушкой! Одиннадцатилетней девочке! Оставил ее за главную! Так что муж не просто испортил всё торжество, но и нанес травму нашей дочери.

Она бросает взгляд на Вэл, и под бурлящим гневом мелькает умоляющее выражение. Дженни расстроена не из-за произошедшего, а просто расстроена, и это ее способ извиниться. Сэндвич тоже служит примиряющим жестом.

Вэл умирает с голоду после пропущенного ужина и смягчается от этого заботливого поступка. В конце концов, Дженни не виновата в том, какой уродилась ее мать. И, несмотря на принадлежность к сообществу жителей Благодати, всё же вступилась за бывшую подругу, а не осталась в стороне, как прочие, наблюдая издалека. Первой защитила от опасности, первой оттащила обезумевшую мать. Поэтому Вэл подтолкнула соседку плечом.

– Всё в порядке.

– Вовсе нет, – по-прежнему гневно отзывается Дженни. – Стюарт знал, насколько для меня важен сегодняшний вечер, и понимал, что мать его обязательно испортит, однако никак не помешал ей. Будто… будто муж вообще не считает меня личностью. Как и остальные. Я просто мать для дочерей. И даже для своей матери. Другой роли мне не светит, – она вздыхает и наклоняется чуть ближе к Вэл. – Знаю, я слишком сильно давила на вас со всей этой встречей, но только потому, что она важна для меня. Когда мы держались вместе, когда составляли круг друзей на передаче под его руководством, – только тогда я могла побыть просто ребенком.

– Сочувствую, – Вэл обнимает Дженни и, когда та прижимается к подруге и кладет ей голову на плечо, откусывает от сэндвича. – О боже! Вот это вкуснятина!

– Я сама мариную лук. Погодите-ка. А что это мы жжем? Неужели это мебель из дома? – голос Дженни звучит слегка встревоженно.

– В свою защиту скажу, что тумбочки были ужасно уродливыми, – отзывается Хави. – Они так и напрашивались, чтобы их сожгли.

– Ну конечно. Наплевать, – Дженни удивляет всех своим смехом. – Сбегайте тогда и за стульями.

– Для растопки? – недоуменно уточняет Маркус.

– Нет, чтобы сидеть. Мы же не можем стоять всю ночь. И перекусить что-нибудь захватите.

– У меня есть выпивка, – говорит Хави. – Если Айзек ничего не имеет против.

Тот кивает.

– Я в порядке. Пойду помогу принести стулья.

И парни идут внутрь. Однако притаскивают кое-что получше: диван с первого этажа. Они, пыхтя и кряхтя, перемещают махину к костру и плюхают на землю.

Дженни забирается туда с ногами.

– Будет что еще сжечь, если напьемся как следует.

В течение получаса огонь ревет, музыка орет из динамиков магнитолы в машине, и Вэл наслаждается обществом друзей, сидя на диване между Дженни и Айзеком. Напротив устроились Хави с Маркусом, чья кушетка немного пострадала после падения с балкона второго этажа.

– И из-за того, что главный судья Харрелл стремается срать там, где кто-то услышит, его целых два часа никто не мог найти. Все предпочитали туалеты поближе, – уважаемый адвокат Чейз завершает свой рассказ жестикулируя, но умудряясь не разлить при этом ни капли.

– Потрясающе, – с улыбкой комментирует Маркус, после чего качает головой. – Хотя с трудом верится, что судья, так бурно ратовавший за ограничение неприкосновенности частной жизни, отказывается пользоваться туалетом там, где его могут услышать.

– Точно! – смеется Хави. – Когда мой дедуля всё узнал, то сразу понял, кто стоит за проделкой, но доказать ничего не сумел, поэтому оставил свой ремень при себе.

Вэл с Маркусом обеспокоенно переглядываются поверх языков пламени.

– Разве тебя бьют? До сих пор? – спрашивает она.

– Дедуля наверняка бы попытался. Честно говоря, я согласен с Дженни. Участие в передаче – единственное светлое пятно в моей жизни. Может, если бы мы не покинули съемки раньше времени, то я бы усвоил урок, который старался мне преподать чувак в плаще. Тогда существовать в этом мире стало бы куда проще.

– Какой именно урок? – уточняет Вэл.

– Ну, знаешь, – Хави вскидывает голову, словно кто-то поднял ее за подбородок. – Быть послушным. Делать что велено. Прекратить подкладывать всем дерьмо.

– И не ругаться, – добавляет Дженни с упреком, но не вкладывая в него душу, будто просто по привычке.

Она, наконец, расслабляется. Не исключено, что благодаря костру и абсурдности уничтожения мебели ради забавы на один вечер. Но вероятнее всего – из-за алкоголя. Глория обычно говорила, что выпивка позволяет людям становиться самими собой. Вэл ожидала, что Дженни начнет всё критиковать и сыпать едкими замечаниями, но та кажется намного более мягкой.

– Да, тот урок я тоже просрал, – Хави поднимает свой бокал, салютуя собеседнице, и она закатывает глаза. – Короче, на передаче вбивали правила куда как нежнее, чем в лагере.

– В лагере? – переспрашивает Маркус.

– Слышали про лагеря для трудных подростков? – Хави указывает на костер. – Куда их посылают исправляться с помощью тяжелого труда в условиях дикой природы?

– Типа программы по перевоспитанию? – Маркус мрачнеет.

– Цель определенно была такова. Дедуля ненавидел всех моих пассий с одинаковой силой. Но тот лагерь притворялся благой трудотерапией. Прикрывался психологией. Целую франшизу открыли. Они похищают жертв посреди ночи, вытаскивают из дома, не обращая внимания на вопли и сопротивление, пока родители стоят и смотрят с бокалом вина в руке, чтобы показать свое полное согласие с процессом. А потом ребенка увозят в другой штат, в лес, где никто не найдет и не защитит, и даже не обнимет, после чего доходчиво объясняют, что причинят боль, если потребуется, – ради твоего же блага. Пока, наконец, не добиваются полного послушания. А в случае неповиновения отнимают обувь, рубашку, брюки и вышвыривают тощего пятнадцатилетнего подростка на холод в лес без спального мешка, палатки, одежды и еды – даже без возможности развести костер, ведь эту привилегию еще нужно заслужить. И тогда жертва ломается. Сдается. Признает, что люди, обязанные любить без всяких условий, готовы на всё, чтобы держать сына в узде. И позволят посторонним измываться над ним как захочется, если потом их жизни станут более комфортными. Этот урок не забыть никогда, потому что разве можно забыть, как стоял в одних трусах на холоде, умоляя об одежде, пока родные спокойно спали в сотнях миль оттуда? Такое вспоминается и когда возвращаешься домой, и когда отправляешься в колледж, и когда поступаешь в юридический университет. И когда женишься на выбранной семьей девушке, и когда трудишься на выбранной семьей работе, и когда позируешь для выбранной семьей фотосессии. Этот урок врезается в память навечно: что родные скорее уничтожат тебя, чем позволят причинить им неудобство.

– Иисусе, – шепчет Маркус, качая головой.

– Сочувствую, – произносит Айзек. – Жаль, что… – но он не завершает фразу.

Хави кивает.

– В общем, уроки на передаче нам преподносили гораздо мягче. Жаль, что я их не усвоил.

– Моя мать знала меня лучше меня самого, но не понимала, как воспитывать, – говорит Маркус, глядя на пламя. – Уже один цвет кожи доставлял проблемы. Поэтому проще оказалось загнать в рамки. Сделать скучной и несчастной версией себя самого. На передаче мне разрешали воплощать столько ролей, что теперь стыдно за свой нынешний выбор, – он с отвращением указывает на себя. – Это было нечестно по отношению ко всем. К моей бывшей жене, к моему ребенку. Как я мог поддерживать их, если с трудом терпел себя сам? И теперь перестал притворяться, вот только не уверен, что нынешняя версия нравится мне больше. Постоянно вспоминается, с какой легкостью мне удавалось играть разные роли на передаче, какая радость охватывала при сотворении нового. Какой реальной ощущалась власть созидания. Настоящее волшебство. Боюсь, сейчас уже ничего из этого не вернуть. И я ужасно переживаю, что мой сын сочтет меня эгоистом.

– Разве не забавно? – взгляд Айзека прикован к потрескивающим языкам пламени. – У нас есть дети, и наша заветная мечта – чтобы они не стали похожими на нас, но… они уже наши. Я иногда размышляю, не отравил ли будущее Шарлотты, передав ей свои гены? И какой вред причинил только потому, что являюсь ее отцом.

– Ты несправедлив к себе, – Вэл берет его за руку. – Ради дочери ты стараешься сломать шаблон поведения своих родителей, хотя это очень трудно.

Айзек кивает, но его глаз не видно: в стеклах очков отражается огонь.

– Я сделаю ради нее всё. Несмотря ни на что.

– Мы защитим своих детей так, как не сумели защитить нас наши родители, – заключает Хави.

Вэл чешет ладонь, медленно, ритмично – просто не может остановиться, хотя зуд из-за этого вспыхивает с новой силой. Свет костра делает ночь вокруг абсолютно черной, бесконечной, неразличимой. Поэтому создается впечатление, что круг друзей, совсем недавно еще казавшихся незнакомцами, отрезан от остального мира и заключен в собственную реальность.

– Мой отец считал, что защищает меня, – произносит Вэл. – Но сегодня я выяснила, что никто нас не искал. Мы не скрывались, а просто прятались. Во всяком случае, он прятался. Может, из-за внутренних демонов, а может, после случившегося с Китти боялся потерять и меня. – Это бы объяснило, почему папа едва смотрел на нее: она напоминала ему о младшей дочери, которую он не сумел спасти. Хотя это не оправдывало молчания. Почему он просто не рассказал обо всём? Не сообщил, что они утратили? – Но моя жизнь стала ограниченной. Я не покидала ферму, никогда не путешествовала. Даже не пыталась заняться чем-то другим. Не могла задавать вопросы или хотя бы мечтать. Несколько лет назад мне захотелось сбежать, но отец заболел, и планы пришлось изменить. Пришлось отгородиться от всего, держать двери закрытыми и стремиться только к тому, что было прямо перед глазами, чтобы не оступиться и не упасть в бесконечную…

Вэл осекается, осознав, что уже пересекла черту, перевалилась за грань отчаяния и летит навстречу неизвестности. И когда достигнет дна – что тогда будет?

Айзек берет левую руку девушки. Она закрывает глаза и испускает тихий облегченный вздох, потому что теперь не может чесать ладонь. Дженни придвигается ближе с другого бока и прижимается.

Хави поднимает стакан.

– Выпьем за то, чтобы когда-нибудь оправиться от дерьмового воспитания наших родителей и никогда не узнать, насколько сами мы дерьмово воспитали собственных детей, – и делает большой глоток.

Дженни смеется, но не так свободно, как раньше, а тихо, чуть ли не всхлипывая.

– Поздно. Я уже точно знаю, как именно напортачила с дочерями: превратила их в копии себя. И теперь смотрю на них, одновременно и обожая до безумия, и желая придушить этих мелких засранок. А они плюют на мои чувства, потому что не считают меня личностью.

Маркус кладет руку себе на плечо, прижимается щекой к тыльной стороне ладони.

– Никто не рассказывает, как трудно быть родителями. И как страшно. Моя бывшая жена проводит с нашим сыном половину времени, и каждую секунду в разлуке с ним я беспокоюсь, потому что не смогу помочь, если он расстроится, испугается или поранится. Когда же мы вместе… – он делает паузу, чтобы отпить из бокала, прежде чем продолжить: – Когда мы вместе, я всё равно боюсь чего-то и иногда считаю часы до нового расставания, потому что тогда хотя бы знаю, чего именно опасаюсь. Наверное, мне страшно, что я подведу сына. Что он заслуживает лучшего отца.

Айзек кивает.

– А ты когда-нибудь боялся, что неправильно защищаешь ребенка? Вроде как не делаешь чего-то очевидного, чего-то простого, и это может повлечь опасность?

– Тот факт, что мы сейчас здесь, посреди пустыни, – Дженни жестом обводит темноту ночи вокруг, – и пытаемся воскресить собственное детство вместо того, чтобы заботиться о них, вероятно, говорит сам за себя. Я плохая мать.

– Вот и нет! – Хави встает, чтобы подчеркнуть свои слова. – Тебе просто никто не помогает. И я имею в виду не гребаного бесполезного Стюарта, а реальную поддержку, какая была у нас раньше: магия, ощущение безопасности, дружба. Если нельзя вернуться в прошлое, то можно хотя бы обеспечить нечто подобное нашим детям. Подарить им то, что делало нас счастливыми.

Вэл чувствует себя лишней в разговоре. Не из-за того, что не имеет детей, а из-за того, что не разделяет ностальгические порывы. Не только потому, что не помнит, каково было участвовать в съемках, но и потому, что не согласна с аргументами Айзека о причинах, почему она всё забыла. Дети не отгораживаются от прошлого, которое оказалось слишком счастливым.

Точно читая мысли Вэл – либо выражение ее лица, – Маркус тыкает в нее пальцем.

– Даже не пытайся спорить. Ты тоже была тогда счастлива, пусть и забыла об этом. Но мы-то помним. Мы все были счастливы.

Вэл на мгновение приподнимает уголки губ, дублируя пожимания плечами.

– Может, и так. Не исключаю, что просто переношу свое нынешнее состояние на прошлую версию себя. Раз я несчастна сейчас, то не могла быть счастлива и тогда.

– Именно! – указывает на нее Дженни. – Есть такой прием: заменить прежний опыт чем-то новым. Конечно, иногда мы и расстраивались, как любые дети, но что с того? Главное – отвлечься и стараться не думать о грустном. – Это кажется неправильным, но она не замечает сомнения на лице Вэл, торопясь убедить саму себя, а затем вскакивает на ноги, копируя позу Хави. – Давайте принесем обет.

– Обед? Да уж скорее ужин, – усмехается вечный шутник.

– Прекрати в кои-то веки паясничать! – топает ногой Дженни. – Давайте возьмемся за руки вокруг костра и поклянемся стать лучше. Создать лучшую жизнь для наших детей. Вынесем хоть что-то полезное из всех странностей нашего прошлого.

Отражение пламени в очках Айзека выглядит более живым, чем в реальности, и мерцает почти гипнотически. Он поднимается на ноги.

– Сотворим волшебство для наших детей, любой ценой, – и берет уже протянутую руку Маркуса.

Вторую тот предлагает Хави, с которым они стоят по другую сторону костра. Хави хватает ладонь Дженни. Теперь незамкнутый круг оказывается слишком близко к огню. Вэл думает, что это может быть опасно, учитывая, что все, кроме Айзека, употребляли алкоголь.

– Мы защитим их, – клянется Хави.

– Убережем от грусти, одиночества и страха, – вторит Маркус.

Айзек в молчаливом приглашении протягивает руку Вэл, которая пока не присоединилась к друзьям. Она медленно встает, не сводя глаз с отраженных в его очках языков пламени, пока они не разрастаются и не заслоняют собой всё. Иногда дети действительно грустят, чувствуют себя одинокими и чего-то боятся. И Вэл тоже слишком долго грустила, чувствовала себя одинокой и чего-то боялась. Но больше не хочет. Ни для себя, ни для других.

– Ради Китти, – тихо произносит Айзек. – Потому что в свое время никто этого не сделал. Мы исправим мир ради всех детей.

Вэл берет его за руку, протягивает свободную ладонь Дженни. Не ради детей, которых нет и, вероятно, уже не будет, а ради себя. Потому что хочет быть частью круга, чувствовать связь с друзьями. Не хватает лишь одного звена. Они стоят слишком близко к огню в том же порядке, что и всегда, – Вэл, Айзек, Маркус, Хави и Дженни. Жар почти невыносим. Но они выносят как обет, что станут лучше. Ради детей, которые еще живы, и тех, которые уже умерли.

Дженни начинает напевать мелодию, так хорошо знакомую Вэл. Она чувствует, как сердце сжимается, и понимает, что огня недостаточно, чтобы согреться. Окружающая темнота больше не кажется безопасной. О, нет – она бесконечная, голодная и гудящая. Готовая поглотить крохотную, малюсенькую Вэл.

Тут Дженни хлопает себя ладонью по лбу.

– О, нет! Айзек, твое интервью! Ты же его пропустил. И должен записать прямо сейчас.

– Но ведущая наверняка уже легла спать, – возражает Вэл.

– Она ждет, – отмахивается от нее Дженни. – Нужно придерживаться очереди. Соблюдать порядок. «Соблюдай порядок, очереди жди, Проявляй терпенье, спокойно сиди».

Айзек встает и протягивает плед.

– Возьми. Снаружи холоднее.

Когда Вэл берет покрывало, их пальцы соприкасаются. Она хочет, чтобы он остался здесь, с ней. Хочет прижаться к нему и забыть свое прошлое, настоящее и невозможное будущее. Но Айзек неумолимо поворачивает голову к странному зданию и заходит внутрь.

Почему оно имеет такую власть над ними? И что за ведущая готова ждать круглосуточно, чтобы поговорить с бывшими участниками детской передачи? Обсуждали ли они Китти?

Вэл испытующе вглядывается в лица остальных.

– Вы помните, что в точности случилось с моей сестрой? Мать сказала, что пропустила тот выпуск, а отец и вовсе никогда не говорил о Китти. Мэр же заявил, что она не погибла. И… мне нужно знать. Нужно знать, что тогда произошло.

Все молчат и отводят глаза.

– Она может быть жива? – настаивает Вэл. – Есть ли вообще такая вероятность?

Хави качает головой, но потом замирает и вскидывает подбородок.

Маркус снова кладет руку себе на плечо, зажмуривается и шепчет опять и опять, словно убеждая самого себя:

– Я ничего не помню, не помню, не помню.

Дженни поворачивается к Вэл с полными слез глазами, но взгляд остается яростным и горящим.

– Китти не покидала шоу. Возможно, в итоге ей повезло больше всех.

Это уже слишком. Вэл вскакивает, но не знает, куда уйти. Только если в дом. Даже оказаться внутри странного здания лучше, чем сидеть здесь и романтизировать прошлое, которое отняло у нее всё. Из подвала тянет холодком. Она намеренно не смотрит на лестницу в по-детски наивной надежде, что если не обращать внимания на проблему, то она тоже тебя не заметит.

На кухонной стойке вспыхивает и гаснет свет. Айзек оставил свой телефон. Вэл рассеянно берет его, жалея, что не может поговорить с единственным человеком, который больше никогда не ответит.

– Папа, – шепчет она одновременно и тоскливо, и обвиняюще.

Точно по сигналу, телефон снова бесшумно вспыхивает. На экране высвечивается символ вызова. Вэл хмурится. Ей известен этот номер. Единственный, который ей известен. Она отвечает на звонок.

– Глория?

– Вэл? Вэл, это ты?

– Привет! Всё в порядке? Сейчас уже поздно и…

– Где ты? – голос хозяйки фермы звучит на грани истерики.

– В Юте. С друзьями, – Вэл не может объяснить лучше, даже себе самой.

– Возвращайся! Или давай встретимся. Где тебе угодно.

Она чувствует себя ужасно. Следовало держать Глорию в курсе, чтобы та не волновалась.

– Пока не могу. Дело запутанное, а у меня нет…

– Всё в порядке. Всё будет в порядке, – перебивает собеседница. – Я откладывала для тебя деньги из обеих ваших зарплат. За тридцать лет скопилась приличная сумма. Документы тоже готовы. Мы спрячем тебя в другом месте.

У Вэл просто нет слов. Она всегда считала, что они с отцом работали в обмен на проживание и обеспечение всем необходимым. Но у нее есть и деньги, и официальные документы? А значит, и варианты устроиться в мире. Ее охватывают и удивление, и ярость: почему Глория не рассказала обо всём раньше? Несколько секунд воображение рождает картины возможного будущего.

Но ледяной сквозняк возвращает к реальности. Пока нельзя покидать это место. Сначала нужно выяснить, что случилось с Китти. Остальное подождет.

– Спасибо, но мне и тут неплохо. Извини, что не позвонила. Не подумала, что ты будешь переживать.

– Пожалуйста, дорогая, скажи, где ты. Там небезопасно.

– Мой отец ошибался, – прислоняясь к стойке, качает головой Вэл. – Никто нас даже не искал. Маме было наплевать, что он меня увез. Нам не требовалось прятаться. Нет ни полицейских отчетов, ни ордеров на арест – ничего.

– Он пытался уберечь тебя не от властей, – сообщает Глория, на заднем фоне слышатся приглушенные звуки: похоже, она одевается и берет ключи.

– Это папа тебе сказал? Тогда от кого мы прятались?

– От тех, кто станет искать вас. Любой, кто приложил усилия, чтобы обнаружить ваше местонахождение – не друг тебе. Ты должна выбираться оттуда. И как можно скорее!

* * *

– Айзек. – Имя звучит как восхищенный вздох.

Затем включается свет. Становится видно происходящее.

– Привет, – Айзек роняет одеяло возле лестницы, торопливо подходит к стене и садится на стул, путаясь в руках и ногах, как обычно. Устремляет открытый и чистый взгляд на экран. – Ты… С кем я говорю?

– Ты будешь общаться с целым миром, – дразнящим тоном отвечает ведущая, хихикнув.

– Итак… – Айзек проводит рукой по отросшим волосам – скорее по привычке, чем из желания убрать их со лба. – Зачем нам всё это?

– Ради подкаста, конечно! Это важно, как утверждают. Хочешь послушать вступление про себя?

– Конечно, – Айзек улыбается ободряюще, без тени недоумения или снисходительности.

«Даже если у вас не было старшего брата, вы получали его каждый раз, как садились перед телевизором и присоединялись к кругу друзей.

Давайте позовем его вместе.

Айзек!

Сам звук его имени дарит ощущение безопасности. Защищенности. Словно кто-то бросит спасательный круг и поможет, если потребуется. Наш герой был не самым забавным, жизнерадостным или творческим, он даже не являлся лидером группы, зато всегда поднимал упавшую Китти, утешал потерявшегося среди своих рисунков Маркуса и поддерживал расстроенного результатами очередной проделки Хави.

Айзек никогда не отмахивался от чужих проблем, никогда не дразнил остальных, никогда не обижал их. Самый старший из всех, он серьезно относился к своей роли защитника и постоянно наблюдал за друзьями своими ореховыми глазами, увеличенными линзами очков, чтобы оберегать каждого. А если и отводил взгляд (как вы думаете, почему вообще упала Китти, как Маркус сумел чересчур увлечься творчеством и когда успел набедокурить Хави? Именно потому, что Айзек не следил за ними. И круг распался потому же), то Господин Волшебник опускал ладонь на голову своему юному помощнику и поворачивал ее в нужном направлении, чтобы тот увидел происходящее через свои необычные очки.

Айзек до сих пор их носит, хотя вокруг глаз появились морщинки, лицо отчасти скрывает борода, а короткие волосы отросли, потому что он слишком погружен в заботы и чувство вины, чтобы подстричься. Однако он по-прежнему заботится обо всех вокруг и старается компенсировать свои промахи. Ему просто нужен шанс доказать это».

Айзек никак не реагирует. На его лице не отражается ни удивления, ни обиды, ни неодобрения.

– Ну как? – интересуется ведущая.

– Мне жаль, что я тогда отвернулся, – отзывается он. – Больше этого не случится.

– Хорошо.

– Но мне кажется, Вэл собирается уехать.

Несмотря на резкий, оглушительный, пронизывающий всплеск статических помех, Айзек даже не вздрагивает.

– Что?

Он снимает очки и протирает линзы краем рубашки.

– В любом случае она сильно изменилась. Когда отец увез ее, то заставил отказаться не только от нас, но и от части себя. Не думаю, что ей удастся снова вписаться в круг. А без нее мы не сможем…

Вспышка того же белого шума звучит еще громче. Волна гудения настолько сильная, что другие чувства отключаются. Айзек роняет очки и закрывает уши руками.

Всплеск помех длится всего несколько секунд, но, когда наступает тишина, воздух так и звенит.

– Мы не закончили интервью, – комментирует ведущая легким и приятным тоном.

Айзек поднимает очки, однако не надевает их, опустив глаза, чем словно отстраняется от ситуации.

– Вэл не хотела, чтобы ее нашли. Нам следовало это уважать.

– Она счастлива быть обнаруженной!

Айзек лишь молча качает головой.

– Надень очки.

Он исполняет приказ, но продолжает смотреть на руки, которые лежат на коленях ладонями вверх.

– В любом случае, она ничего не помнит, поэтому ничего не получится. Может, нам…

– Мы заключили сделку. Ты должен выполнить свою часть, – голос собеседницы искажается, становится ниже, но потом вновь возвращается к жизнерадостному детскому тону. – Нам придется держаться вместе до самого конца! Тебе нельзя вот так просто доплыть до середины и прекратить двигаться вниз. Нужно добраться до самого дна, опуститься в самые темные глубины и лечь в ил, чувствуя, как он постепенно засасывает, и позволяя давлению со всех сторон усиливаться до тех пор, пока легкие, сердце и череп сдадутся под напором. И тогда – только тогда – будет достаточно.

– Будет достаточно для чего? – следя, чтобы голос сохранял нейтральность, уточняет Айзек.

– Нельзя стать лучше, не достигнув самого дна. Ты и сам знаешь. И Вэл тоже усвоит этот урок. Мы будем тянуть ее вниз до тех пор, пока она не вспомнит всё и снова не превратится в нашу подругу.

Слово «подруга» ведущая бросает так резко, что его бритвенно-острыми краями можно пораниться. Айзек косится в сторону лестницы, возле которой грудой лежит и ждет одеяло, еще сохранившее тепло тела.

Он поворачивается к стене при звуке своего имени, произнесенного тихим шепотом, похожим на только-только закипающий чайник. Голова будто сама собой принимает верное положение, побуждая сосредоточиться на том, что нужно. На экране. Хотя взгляд остается незамутненным, Айзек не проглочен увиденным, не теряется в мечтах или обещаниях. В конце концов, он уже заключил договор.

– Вэл должна вспомнить, – произносит ведущая. – Иначе она не сможет обрести целостность. Никто не сможет.

– Что, если забвение – это благословение? Люди заявляют, что постепенная утрата деталей прошлого – трагедия. Пока я находился там, то не думал о жестокости мира, о боли, которую он причиняет. А когда вынужденно вернулся к свету, то всё вспомнил. Что потерял Вэл, потерял… – Айзек слабо указывает на стену. – И это оказалось слишком для меня. Чувства вины и утраты. Хотел бы я забыть. И много лет пытался.

– Но теперь тебе лучше! – тон собеседницы оживляется. – И станет еще лучше. Намного. Ты превратишься в того, кем тебя хотят видеть. Кем тебя хочет видеть Шарлотта.

– Шарлотта, – шепотом повторяет Айзек, точно молитву, заклинание или обещание.

Его кулаки сжимаются, голова повернута в нужную сторону, взгляд устремлен вперед. Туда, куда следует.

Раздается еще один счастливый, удовлетворенный вздох.

– Мы скучали по тебе, Айзек. И очень рады, что ты снова с нами.

Четырнадцать

– Вэл? – зовет Маркус снаружи.

Она вздрагивает, едва не уронив телефон Айзека.

– Вэл? – эхом повторяет в трубке Глория.

– Я в безопасности, честное слово. Обязательно свяжусь с тобой позднее. Но больше не звони на этот номер, хорошо?

Торопливо завершив вызов, Вэл смотрит на экран, точно ждет появления на нем инструкций, что делать дальше. У Айзека, который никогда не хранит секретов, на телефоне не установлен пин-код. Она пролистывает список звонков, состоящий из номера Глории – та пыталась связаться с подопечной много раз. В текстовом приложении, где Вэл вчера написала хозяйке фермы, поступили десятки сообщений с постепенно нарастающей степенью паники: от мольбы откликнуться до угроз владельцу телефона.

Все они просмотрены, но оставлены без ответа.

Вэл удаляет информацию о принятом звонке, чтобы Айзек про него не узнал, и кладет телефон на место. Что же теперь делать?

Ее охватывает холод. Она оглядывается, задерживая дыхание. И, несмотря на темноту в доме, видит фигуру на верхней ступени лестницы, ведущей в подвал. Фигуру в плаще.

Нет, это просто Айзек, укутанный в одеяло. Вэл знает его. Убеждает себя, что знает даже рисунок на пледе.

«Любой, кто приложил усилия, чтобы обнаружить ваше местонахождение, – не друг тебе», – вспоминаются слова Глории.

Однако в доме сейчас собрались друзья. Единственные друзья Вэл. Только они ее и искали.

Хозяйка фермы иногда бывала не менее мнительной, чем отец: вечно высказывала странные теории насчет правительства, наблюдения за всеми и могущественных сект, заключивших сделку со злыми силами. Папа нашел в ней родственную душу и заразил собственной паранойей.

И всё же…

Никто из друзей не желает рассказывать о том, что случилось с Китти, хотя были там.

Айзек по-прежнему стоит молча, почти невидимый в темноте. Он меняет позу, приглашающе приподнимая одеяло, давая возможность Вэл скользнуть на место возле него. Только там ей удавалось почувствовать себя по-настоящему в безопасности, по-настоящему любимой.

И она не в состоянии отказаться от этого ощущения. Может, он сумеет всё объяснить?

Вэл делает шаг по направлению к густой тьме, к гудящим ступеням, где ждет Айзек.

Однако оглядывается на повторный оклик Маркуса, чувствуя легкое раздражение.

– Что там у вас случилось?

А когда поворачивается снова, то на лестнице уже никого нет. Айзек же стоял там. Прямо в том месте. Или нет? Может, просто почудилось, и это была просто тень или игра бликов на стене от огня. Либо он уже поднялся наверх и ждет, пока Вэл последует за ним. Либо спустился в подвал.

– Эй! – Маркус кладет руку ей на плечо.

– В чем дело?

Вэл резко оборачивается, но пытается говорить спокойно, сдерживая страх. Что бы произошло, если бы она приняла приглашение и шагнула во мрак? Кто или что ждало ее на лестнице? И находится ли оно там сейчас, едва-едва вне зоны видимости?

– Ты нам нужна, – с явной приязнью говорит Маркус, в глазах которого отражаются блики пламени. Он повышает голос, чтобы слышали все: – Мы спорим, какую игру с выпивкой выбрать. Ты должна меня поддержать, а то остальные мне говорят гадости.

– Неправда! – кричит Дженни снаружи. – И не пытайся использовать Вэл. Она больше нами не руководит!

– Разве я когда-то кем-то руководила?

Маркус улыбается, словно услышал самый глупый в мире вопрос. Именно такое поведение и пытается игнорировать Вэл: все ведут себя так, будто знают ее, вот только она не знает их. Может, чувствует внутреннее родство и хотела бы возобновить связи, но при попытке выяснить какие-то конкретные подробности друзья просто отмахиваются.

Если спросить Айзека про звонки и сообщения Глории, он наверняка тоже даст уклончивый ответ, чтобы успокоить, не говоря при этом всей правды. Вдруг они действительно собираются подставить Вэл, как и предупреждал Хави? Не исключено, что убийца Китти – кто-то из их круга. В конце концов, они были единственными свидетелями несчастного случая, как утверждал сам адвокат. Что, если они просто договорились рассказывать историю, которая отличается от той, что он поведал Вэл?

Она жестом отсылает Маркуса.

– Я ужасно устала. Пожалуй, пойду спать.

– У-у, – разочарованно тянет Хави с порога, и стоящая рядом Дженни кивает.

– Можно поискать что-нибудь еще для сожжения, – предлагает Маркус.

Они окружают собеседницу, перегораживая путь наружу, в буквальном смысле создавая между ней и выходом стену дружбы.

– Хотя бы часть мебели нужно оставить, – медленно отступая к лестнице, улыбается Вэл. – Увидимся утром.

Искушение посмотреть в направлении подвала и проверить, ждет ли там Айзек, очень велико. Но страх сильнее.

Вместо этого она взбегает по ступенькам, перескакивая по две разом, будто скорость способна защитить от неизвестности. Но когда оказывается в безопасности – хотя бы относительной – своей спальни, то еще больше жалеет об отсутствии межкомнатной двери, которая позволила бы отгородиться от остального дома. Заслониться от холода, от гудения, от зловещего подвала. Приходится довольствоваться ванной. Вэл запирается там и размышляет, одновременно стараясь не думать о недавних откровениях. Она бы отдала почти что угодно, лишь бы стереть из памяти телефонный звонок. Лишь бы очиститься от сомнений и страха, которыми заразила Глория. Разве отец не делал того же самого, ограничивая дочь рамками паранойи? Может, именно потому Айзек и не отвечал на сообщения и вызовы – знал, что Вэл хотела вырваться из тисков беспочвенных подозрений, которые тянулись за ней?

Но раньше он всегда давал ей выбор. Так почему не поступил так же в этот раз?

Звуки веселья доносятся еще долго: смех и иногда перекрикивания затем сменяются шумом бытовых хлопот: льющейся воды в ваннах ниже и поскрипыванием половиц, пока, наконец, не воцаряется тишина. Удостовериться, что все действительно улеглись спать, невозможно, но хотя бы никто не бродит по дому. Да и ни у кого нет повода подниматься на верхний этаж.

Вэл покидает свое убежище. Единственный источник света – мерцание черного экрана телевизора. Как может что-то настолько темное испускать сияние? Она забирает кассету, подумав, стягивает с кровати покрывало и набрасывает на странное устройство, сразу же почувствовав себя лучше. Потом тихо прокрадывается к лестнице и, помедлив несколько мгновений, выходит на площадку, затаив дыхание.

Единственная польза от вездесущего фонового гудения – оно заглушает любые скрипы ступенек. Вэл быстро поднимается на шестой этаж, остро ощущая собственную уязвимость и нервозность из-за близости подвала. Наверху темно, не считая мерцания от телевизора.

Осталось включить проигрыватель, уменьшить звук и сунуть кассету в приемник.

Экран немедленно оживает, показывая застывшую сцену, и Вэл понимает, что видит…

Себя.

* * *

Красивая девочка с густыми темными волосами и выразительно изогнутыми бровями смотрит прямо в камеру.

Юный Айзек – долговязый, в очках, увеличивающих глаза, – стоит ближе всех к Валентине и смеется над чем-то, что сказала Дженни. Чуть поодаль танцуют точки света, складываясь в фигуру малышки. Сделав пируэт, она обретает четкость, и становится видна одежда: бледно-розовое гимнастическое трико, белые колготки и балетная пачка, похожая на окружающее талию облачко.

– Китти, – говорит Валентина, переводя взгляд на сестру и чуть расслабляясь. – Ты практиковалась?

Малышка совершает еще один оборот, завершая чередой сложных балетных па под пение Маркуса: «Практикуйся, пока не будет всё идеально, или подведешь ты нас капитально».

Но в конце Китти запинается и вздрагивает, украдкой косясь по сторонам со слезами на глазах, словно опасаясь появления чего-то страшного из мрака. Но видны только дети, окруженные абсолютной, непроглядной чернотой.

– Я с-старалась, – заикаясь, выдавливает маленькая балерина, – правда старалась, но…

– Ты прекрасно справился, Маркус. А теперь волшебное представление, – командует Валентина напряженным, непререкаемым тоном.

Юный художник отвешивает эффектный поклон, воздевает руки и взмахивает ими, как дирижер. Съемочная площадка тотчас преображается, трансформируясь в сцену. Красные кулисы с серебристой каймой выглядят примороженными к стене. Доски пола становятся полированными и блестящими. В центр, освещенный лучом прожектора, выходит облаченная во фрак с красной бабочкой Дженни. Она уверенно шагает по сцене, показывая на свою верхнюю губу. Маркус смеется, подбегает и пальцем подрисовывает завитые каштановые усы на лице артистки.

Та расплывается в улыбке и чуть наигранно подкручивает их.

– Вот так-то лучше, – когда остальные начинают хихикать, Дженни откашливается и меряет их суровым взглядом, пока друзья не умолкают. – Сегодня, к вашему удивлению и восторгу, я заставлю мою очаровательную помощницу… – она указывает на Китти, которая по-прежнему красуется в балетной пачке, – …исчезнуть!

– Но я не хочу исчезать, – малышка возмущенно скрещивает руки на груди.

– Не порти представление! – шипит Дженни.

Китти оглядывается на Валентину и, когда та ободряюще кивает, неохотно подходит к артистке во фраке. Она взмахивает рукой, прикасается к голове не слишком довольной помощницы и произносит:

– Абракадабра! – затем раздраженно хмурится и пробует снова: – Ахалай-махалай!

Ничего не происходит.

Дженни топает ногой и бросает негодующий взгляд на Валентину.

– Мне нужен плащ. Как я должна творить волшебство без него?

– Сейчас, – Маркус шагает вперед и поднимает руки.

– Не нарисованный, – качает головой Дженни, – мне нужен настоящий.

– Нет, – отрезает Валентина.

– Нечестно, что только ты руководишь, – покрасневшая артистка повышает голос. – Я тоже имею право хоть иногда командовать! Потому что он любит меня больше.

Айзек кладет ей на плечо ладонь. В отличие от остальных он не играет на публику, не делает широких театральных жестов. Его голос настолько тихий, что едва слышен, и предназначен лишь для Дженни.

– Пожалуйста, успокойся. Ты же не хочешь его вызвать.

– А может, хочу! – кричит она. – Может, я хочу, чтобы он всё время был с нами. Мы даже не голосовали!

– Пожалуйста? – Айзек обращается уже к Валентине. – Им всем нужно больше времени на игры. И Дженни не успокоится, пока не завершит свое волшебное представление.

– Ладно, но только ненадолго, – вздыхает та, протягивает руку в темноту – не за пределы кадра, но рассмотреть всё равно ничего нельзя, – и внезапно на ладони появляется сверкающий отрез черной ткани.

Валентина с серьезным выражением лица подходит к Дженни и набрасывает ей на плечи плащ. Изменения удивляют: артистка тут же выпрямляется, точно становясь выше, иначе держит голову, изгибая брови и вскидывая подбородок, и на этот раз, когда разжимает ладонь, то уже держит традиционную волшебную палочку с белым наконечником. Голос звучит ниже – по-прежнему детский, но сильнее и глубже. Это голос, которым отдают приказы.

«Волшебство я сотворю, Помощницу в воздухе растворю. Магии ты помоги, и ее ты призови. Пока колдую, не смотри, А посчитай: один, два, три!»

Все закрывают глаза и начинают считать. Валентина же единственная оборачивается и бросает взгляд прямо в камеру. Отчаянный взгляд, полный беззвучной мольбы.

Затем Дженни прикасается к голове помощницы волшебной палочкой, и без всяких столбов дыма или фонтана искр Китти исчезает.

Артистка заливается румянцем от успеха и солнечно улыбается под пышными усами.

– А теперь я заставлю ее появиться!

Она театральным жестом взмахивает палочкой в воздухе, но безрезультатно. Делает новую попытку и хмурится.

Ничего.

– Дженни, где моя сестра? – с тревогой в голосе спрашивает Валентина. – Куда ты ее отправила?

– Я не знаю, просто…

– Абрамахалай! – раздается выкрик.

Из-за кулис слышится хихиканье двух детей. Потом на сцену лениво выходит Хави, тоже во фраке и с усами, отвешивает преувеличенно низкий поклон и отдергивает бархатный занавес, открывая взглядам Китти, уже в блестящем платье с рукавами-фонариками.

– Ты испортил мой номер, – жалуется Дженни.

– Правда?

Хави достает букет свежих роз всех оттенков радуги и вручает его обиженной девочке, однако лепестки оказываются бабочками, которые разлетаются и кружат у нее над головой, подобно цветной короне. Дженни невольно улыбается, а затем и вовсе смеется, когда усы начинают щекотать нос.

– Достаточно, возвращай плащ, – Валентина делает шаг вперед и тянется за предметом.

– Но я еще не закончила представление! – Дженни вскидывает руки, ее глаза сверкают озорством, обычно сберегаемым для проделок Хави. – Ты не можешь ничего забрать, пока не найдешь меня!

Она опускает руки и исчезает. Занавес падает на пол, открывая взгляду новые декорации: древний храм, полный сокровищ, статуй и мест для пряток.

Валентина вздыхает с обреченным видом, пока все остальные начинают искать Дженни.

Хави использует разнообразные уловки, чтобы выманить ее, и в какой-то момент даже начинает мяукать, изображая потерявшегося котенка. Айзек осматривается по сторонам, на его лице написана тревога: он не любит, когда друзья разделяются. Маркус меняет свой образ на костюм исследователя с биноклем и рацией. Китти заполняет эфир бессмысленными шутками вроде: «Тук-тук! Кто там?», стараясь отыскать Дженни.

Валентина находится в самом центре, окликая спрятавшуюся девочку и улыбаясь сестре, но, когда все отвлекаются на только что обнаруженную дыру за картиной Волшебницы с усами, становится совсем другой. В одну секунду веселое личико приобретает грустное, усталое выражение. А потом… Валентина исчезает.

Дети замечают это, но делают вид, что ничего не произошло, и продолжают искать Дженни, улыбаясь, смеясь и перебрасываясь шутками, хоть уже слегка наигранно и как-то торопливо. Наконец удается обнаружить пропавшую девочку. С короной на голове Дженни выпрыгивает из сундука с сокровищами и протягивает друзьям драгоценности, но все лишь с трудом притворяются, что им интересно.

Потому что Валентина так и не вернулась.

– Вэл? – зовет ее Айзек. – Пожалуйста! Нам нужно завершать.

Хави бродит по храму вместе с Маркусом, приложив ладони ко рту рупором, и кричит:

– Выходи, где бы ты ни была. Игра закончена.

Дженни стоит в центре, по-прежнему держа в руках груды сокровищ, до сих пор в плаще. Ее планы нарушены из-за исчезновения Валентины. Съемочная площадка еще выглядит как древний храм, но по краям декорации уже размываются. Темнота по углам кажется гуще, чем раньше. Маркус исправляет дефекты, где может, но это не проще, чем сдерживать прилив. На место руин постепенно просачивается нечто иное.

– Нам нужна Вэл, – шепчет Хави словно по секрету.

Маркус занят – пытается сохранить декорации прежними. Китти вот-вот готова расплакаться. Айзек покидает пределы видимости. Дженни подходит к пьедесталу, на котором стоит огромная ваза с изображением шести друзей, и толкает ее. Осколки разлетаются по всему полу с оглушительным грохотом.

– О, нет! – ахает Китти.

– Эй, Вэл! – кричит Дженни и широко улыбается. – Я развожу беспорядок. А это приглашение.

Она сшибает растение. Земля рассыпается по блестящему мраморному полу храма, и в этих местах он исчезает, становясь непроглядно черным. Плащ дергается на плечах девочки, точно за его угол тянет невидимая рука.

Дети с ужасом всматриваются в темноту по краям своего мирка. Границы их игровой площадки уменьшаются по мере того, как волны мрака плещут всё ближе и ближе, словно прилив. Плащ медленно поднимается в воздух, полы постепенно удаляются от Дженни. Она хватается за пряжку у горла, чтобы расстегнуть ее и отпустить ожившую вещь на свободу.

Внезапно сквозь тьму раздается звонкий голос Валентины – ближе и громче, чем у остальных:

– Стоп!

Всё замирает, повинуясь приказу. Помещение прекращает сжиматься. Плащ опадает, снова безжизненный и плоский. Дженни роняет руки, мелькнувшее на ее лице раздражение быстро сменяется самодовольной ухмылкой.

– Я тебя нашла.

– Нет, не ты. Айзек.

И действительно, они шагают из-за кадра в пределы видимости вдвоем, держась за руки.

Айзек шепчет что-то Валентине на ухо, и она кивает. На ее серьезном лице расцветает широкая игривая улыбка.

– Вы меня нашли! Молодцы! Вы не сдавались, даже когда стало сложно и немного страшно. Иногда так бывает. И именно в такие моменты мы нужны друг другу больше всего. Я горжусь вами! А теперь игра окончена, пора завершать представление.

– Но… – Дженни надувает губы, ее усы обвисают. – Я хотела, чтобы он…

– «Если не справимся все вшестером, Только тогда мы его позовем», – поет Валентина и протягивает руку за плащом, а получив его обратно, улыбается недовольной подруге: – А мы прекрасно справились, верно? Вместе нам по плечу любое задание! А теперь – за уборку!

Дженни подчиняется, снова повеселев. Айзек координирует усилия по наведению порядка, и вскоре всё сверкает чистотой. Не остается ни следа от разрушений, да и сам храм исчезает. Китти допевает последние слова про уборку, и друзья снова оказываются посреди черного пространства.

– Может, позвать его, чтобы он пожелал нам спокойной ночи? – с надеждой предлагает Дженни.

Ее усы пропали, как и у Хави. Дети опять одеты в свои обычные шорты и футболки неоновых оттенков.

– Ты же знаешь, что он приходит только тогда, когда нужно преподать урок. Который нам не нужен, потому что сегодня мы прекрасно справились, – Валентина обнимает Дженни. – Ты прекрасно справилась.

Та кивает. Тогда Вэл передает подругу Маркусу и начинает сворачивать плащ. Он становится меньше, меньше и меньше – таким маленьким, что это само по себе похоже на фокус. Когда ткань помещается на ладони, девочка сжимает кулак и что-то шепчет, а когда снова размыкает пальцы, то плаща уже нет.

Все шестеро облегченно выдыхают и резко обмякают, будто кто-то обрезал держащие их нити. В последнюю секунду перед тем, как экран чернеет, Валентина смотрит прямо в камеру. На этот раз во взгляде не видно беззвучной мольбы – лишь бесконечные усталость и обреченность.

Свет гаснет. Дети исчезают.

Тьма мигает, и они возвращаются, веселые и счастливые. Дженни с Маркусом учат остальных новой игре: хлопать в ладоши в определенном темпе, напевая без запинки мотив про важность делать то, что велено.

Прячься с глаз долой

– Какого хрена, – шепчет Вэл и нажимает на ускоренную перемотку: детские игры, веселье и волшебство вихрем мелькают на экране.

Затем останавливает воспроизведение.

Картинка замирает на моменте, где дети оказываются на нарисованном пляже. Море такое синее, что едва не мерцает, песок – ярко-желтый, пальмы тянутся ввысь прямыми линиями с зелеными зубчатыми листьями наверху. Дженни закопала Китти по горло и теперь сооружает русалочий хвост, пока Валентина, Маркус и Айзек играют в мяч, а Хави крадется позади них с ведром холодной воды.

Это же просто бессмыслица!

Насколько может судить Вэл, перерывов в съемке нет. Только камера ведет запись, каким-то образом перемещаясь и запечатлевая детей с самых невозможных ракурсов и углов. Микрофонов или другого оборудования тоже не видно в кадре. Никто не подбегает к юным актерам, чтобы поправить грим или поменять костюмы. Даже музыки не слышно, если не считать пения самих детей. Это можно было бы объяснить в случае с необработанным материалом, но тут уже наложены спецэффекты. Поразительно хорошие для того времени.

Вэл бросает взгляд на часы и снова чертыхается. Прошло уже семьдесят минут. Разве для одного выпуска это не слишком долго? Тем более без вступительных титров и рекламных вставок. Связной истории тоже нет. История просто разворачивается по мере того, как персонажи играют. Похоже на обычное наблюдение за детьми, если бы только можно было попасть в их воображение. И опять же – какие потрясающие спецэффекты!

Вэл видела не так много передач, но, судя по украдкой подсмотренным на ферме, здесь слишком уж высокий уровень обработки для начала девяностых. Нечто подобное по тем временам было сделать просто… невозможно. Да даже по нынешним временам. По крайней мере, без астрономического бюджета. То, как Маркус рисовал декорации, и они тут же возникали, выглядело не просто органично, а красиво. Роскошно и волшебно.

Вэл откидывается назад, стремясь отстраниться от телевизора. Стекла экрана недостаточно, настолько реальным кажется происходящее по ту сторону.

Настолько реальным оно ощущается.

Если участие в съемках производило такое же ошеломляющее впечатление, неудивительно, что остальные никак не могут забыть то время. Вот только где же сам Господин Волшебник? Он ни разу не появился за весь выпуск. И почему дети из кожи вон лезли, лишь бы не встретиться с персонажем, в честь которого названа передача?

Вэл поражена этим взглядом в прошлое. Не из-за Китти и не из-за вида собственного лица на тридцать лет моложе, с отчаянием повернутого к камере. Остальные никогда не пытались сломать четвертую стену. Но юная Валентина словно умоляла о чем-то. О чем?

«Мы каждый день наблюдали за тобой, – заявила мать. – И видели, что передача действует. Видели, как ты счастлива».

Но теперь, тоже посмотрев запись, Вэл понимает: она вовсе не была счастлива. Уж свое-то лицо ей известно достаточно хорошо.

Зачем женщина с парковки дала эту кассету? И откуда вообще взяла ее? Если верить форумам в интернете и словам недавно встреченных друзей, материалов со съемок не существует.

Вэл подавляет первое побуждение рассказать обо всём Айзеку, снова чувствуя, как от мыслей о его предательстве разбивается сердце. Тогда Хави. Она верит, что он предупредил об опасности, не преследуя дурных целей. Хочет верить. Поэтому осторожно прокрадывается на этаж юриста и на цыпочках пробирается в его комнату, которую освещает мерцание темного экрана телевизора, теперь стоящего на полу. Почему Хави не убрал его в кладовку, как планировал?

Ответ обнаруживается почти сразу. Кровать пуста. Это означает, что обитатель комнаты либо до сих пор на улице, либо решил переночевать в чьей-то еще постели. Разочарованная Вэл поворачивается обратно к ступеням, но вздрагивает, когда меняется освещение. Она ожидает разоблачения, однако это всего лишь телевизор. Теперь на экране появились цветные полосы испытательной таблицы.

Чувствуя себя под наблюдением, Вэл спешит вернуться наверх. Ей хотелось бы задержаться на этаже Айзека, скользнуть в его кровать. Хотелось бы никогда не отвечать на звонок Глории. Хотелось бы отправиться назад в прошлое и согласиться на игры возле костра вместе с друзьями, точно беззаботные подростки, какими им не довелось быть в свое время.

Создается ощущение, что гравитация увеличивается по мере подъема, словно подвал с удвоенной силой притягивает непокорную гостью к себе. Шестой этаж кажется невозможно далеким. Она останавливается на пятом, раздумывая, возвращаться ли к видео, которое будто отравляет сознание. Нарисованные юным Маркусом образы уже чудятся более живыми, чем окружающая реальность. Всё выглядит выцветшим, запыленным, сломанным по сравнению с тем, что довелось испытать в детстве, в кругу друзей.

Вэл рада, что ничего не помнит, что прошлое хранится в записях, а не внутри нее. Но еще больше счастлива, что получила возможность увидеть Китти, поэтому сейчас заползает в постель и закрывает глаза, надеясь, что во сне снова встретит сестру. Однако ощущение чьего-то чужого взгляда так и не исчезло. Не исключено, что всё дело в эффекте после просмотра выпусков передачи, после наблюдения за собой со стороны, как мог бы простой зритель. О боже, ведь это действительно видели тысячи зрителей! Кто знает, сколько человек следили за каждым шагом маленьких Валентины и Китти. Это неприятное понимание накрывает словно маслянистой пленкой, от которой нельзя отмыться. Весь мир имел возможность поглазеть на них еще до того, как они выросли достаточно, чтобы в полной мере осознавать смысл происходящего.

И точно мысли об этом недостаточно раздражающие, возвращается еще и зуд в ладони. Жжение лишь усиливается, чем дольше Вэл старается лежать неподвижно.

Она садится на краю постели, отбросив попытки заснуть. Испытательная таблица на экране обеспечивает достаточное освещение, чтобы рассмотреть расчесанную ладонь. Под кожей, под бугрящимися красными шрамами что-то есть. Вэл содрогается от отвращения. В центре воспаленного участка видно нечто похожее на черную нить. Неужели она выбилась из одежды и как-то попала под нарыв?

Зажав инородное тело между пальцами, Вэл пытается вытащить его, но нить всё не кончается. Тянется и тянется на половину дюйма, на дюйм, на три дюйма. Ощущается запах гниения и заражения.

Она продолжает тащить. Следовало бы пойти в ванную, где светлее и можно промыть ранку. Но останавливаться нельзя. Нужно как можно быстрее избавиться от нити. Однако та никак не заканчивается и, кажется, соединена с чем-то большим.

Всхлипывая, Вэл тянет и тянет, высвобождая новые и новые лоскуты мягкого черного материала, который скапливается на коленях, источая зловоние. Наконец она дергает изо всех сил и, оборвав нечто жизненно важное, соединенное с собственным телом, выдирает остатки ткани.

Хочется вышвырнуть эти мерзкие ошметки из окна и никогда больше их не видеть. Никогда больше о них не вспоминать. Но, не способная противиться тому же неестественному побуждению, Вэл хватает черный ужас, вытащенный из ладони, и расправляет его.

Это плащ.

Знакомый как собственные пять пальцев. Или как собственная рука в данном случае.

Вэл взвизгивает и отбрасывает его. Но проклятая вещь не шлепается на пол с влажным хлюпаньем, как положено отвратительной мокрой тряпке, а изящно слетает вниз. Когда же опускается, то под складками обрисовывается контур скорченной фигуры.

Застыв без движения, Вэл не осмеливается даже моргнуть или вдохнуть, пытаясь убедить себя, что это лишь игра воображения. Или света и теней. Там ничего не может быть. Никто не сумел бы незаметно проникнуть в помещение.

Она медленно поднимает ногу с ковра, желая отодвинуться от плаща и того, что под ним. Если накинуть на себя одеяло, то можно отгородиться от происходящего кошмара, притвориться…

Проклятая штука бросается следом.

Вэл кричит так громко, что просыпается: вся в поту, по-прежнему в кровати. Тут же смотрит на ладонь, чтобы оценить степень повреждения, однако… кожа гладкая. Ни следа раздражения и тем более зияющего отверстия, откуда появился плащ. Даже зуд прошел.

Однако в памяти еще свежи надрывные звуки и запахи разложения, остатки которых по-прежнему витают в воздухе. А еще в комнате царит холод. У Вэл начинают стучать зубы, мороз пронизывает вспотевшее тело насквозь.

Можно снова ложиться спать. Притвориться, что это был просто кошмар. Закрыть глаза, закрыть двери, закрыться…

– Нет, – возражает она, не желая больше отгораживаться от правды.

Даже от такой пугающей.

Поэтому медленно перегибается через край постели, чтобы взглянуть на пол. Там нет ничего, кроме уродливого ковра. Но существует еще столько мест, где можно спрятаться: под кроватью, в кладовке, за телевизором. Совсем как в той игре из выпуска передачи. Не исключено, что плащ скрывается где-то в темноте, потому что сделан из того же материала.

– Я схожу с ума, – бормочет Вэл, не до конца веря самой себе.

Вероятно, просмотр записей породил ночной кошмар. Либо видео просто напомнило о тех вещах, от которых она отгораживалась столько времени. Теперь ответы совсем рядом. Ответы о том, что случилось с ней. Что случилось с Китти. Никакой дурной сон не помешает Вэл докопаться до них. Ни сон, ни предательство, ни обман.

Она забирает кассету с шестого этажа, покидает дом, устраивается на пропахшем дымом диване снаружи и ждет появления солнца, которое восстановит реальный мир. При свете дня ей удастся снова обрести контроль.

Тихий голосок на задворках сознания шепчет, что еще утром она почувствует себя в безопасности от плаща.

* * *

Раздается хихиканье и наигранное шиканье в не слишком убедительной попытке утихомирить весельчака. Затем включается свет, открывая взору Хави и Маркуса, которые держатся друг за друга, чтобы не упасть в темноте.

– Есть кто? – театральным шепотом спрашивает первый.

Оба смотрят на экран и с явным удовлетворением отмечают, что тот выключен.

Маркус приближается к стене, слегка пошатываясь.

– Ты видишь где-нибудь пульт? Или достаточно прикоснуться?

Он пристально вглядывается в экран, но сразу отступает, не пытаясь до него дотронуться.

– Я заметил только камеру, – Хави указывает вверх на объектив, направленный прямо на двух непрошеных гостей, после чего бредет вдоль границ пустой белой комнаты, ведя пальцем по стенам. – У меня воображение разыгралось или тут всё правда из камня? Разве не должен подвал быть обшит гипсокартоном?

Попытка оседлать стул проваливается и заканчивается падением на пол. Маркус присоединяется к приятелю. Они сидят рядом, не шевелясь.

– Я надеялся посмотреть записи передачи, – кивает в сторону экрана бывший актер.

– Ведущая тебе сказала, что они остались?

– Ага, – подтверждает Маркус с серьезным и встревоженным выражением лица. – Но я бы предпочел смотреть их не с ней, понимаешь?

Хави понимает. Стискивая зубы и хмурясь, он косится на стену, заполненную сейчас лишь чернотой. Бесконечной, теплой, манящей тьмой, которая не имеет границ.

– Она странная, правда? – вздыхает Маркус.

– Не то слово. Как и любой одержимый нашей передачей, – Хави толкает друга плечом, заставляя рассмеяться.

Они садятся еще теснее. Ни один не говорит о своей сделке с ведущей. Оба согласились вспомнить песню и спеть ее.

Маркус начинает мурлыкать себе под нос, словно не может удержаться, находясь здесь. Либо просто чтобы заглушить вездесущее гудение.

– А что ты на самом деле помнишь? – поспешно вклинивается Хави. – Про последний раз, когда мы образовали круг?

Взгляд собеседника становится пустым, обращается внутрь, отслеживая события прошлого. Затем Маркус вздрагивает, бессознательно кладет ладонь себе на плечо прежде, чем сжать ее в кулак, и лжет:

– Ничего.

– Ясно, – отзывается Хави равнодушным, безжизненным тоном и опускает подбородок на грудь так, чтобы не осталось места для длинных тонких пальцев, которые могли бы поднять голову и напомнить о хорошем поведении. – Да, я тоже, – затем скрещивает ноги.

Маркус делает то же самое. Они сидят на полу, таращась на экран, точно дети в ожидании начала своей любимой передачи.

Ничего не происходит. Еще не время.

– По тебе я скучал сильнее всего, – тихо признается Хави.

Слеза скатывается по той щеке Маркуса, которая не видна собеседнику. Но он не отводит глаза от стены, поэтому невозможно определить, к кому обращены его последние слова: к приятелю или к темной и теплой пустоте, которая мерцает на экране.

Они прижимаются друг к другу и сидят не шевелясь так долго, что датчики движения отключают свет. Мгла обнимает обоих. Из-за границ помещения доносится тихий вздох статических помех, и воцаряется тишина.

Пятнадцать

– Что это?

Вэл разлепляет веки. Во рту пересохло, в висках стучит, глазам больно от яркого света.

Она заснула на диване рядом с потухшим костром и теперь поспешно садится, отведя руку в сторону, словно боясь заражения. Но в солнечных лучах ладонь выглядит абсолютно нормальной и даже не чешется. На коже видны лишь старые следы от ожогов. Плащ исчез прошлой ночью.

Вэл трясет головой, стараясь полностью проснуться.

– Что это? – требовательным тоном повторяет Дженни.

Она полностью одета, безупречно причесана и выглядит ничуть не затронутой последствиями вчерашнего вечера. Однако внимание Вэл привлекают не обычные шорты цвета хаки по колено и не бледно-розовая блузка, застегнутая на все пуговицы, а кассета в руке Дженни.

– Это мое.

Однако собеседница отдергивает трофей и поднимает вне пределов досягаемости, что кажется слишком детским поступком и смотрится глупо в исполнении женщины среднего возраста, одетой чересчур по-взрослому.

– Скажи, что это за кассета и где ты ее взяла! – Ее глаза вспыхивают так же ярко и так же ранят, как солнечные лучи.

Вэл осторожно садится прямо, отводя прилипшие ко лбу пряди. Ей нужно принять душ. И позавтракать. А еще – получить обратно кассету, потому что это единственное доказательство случившегося с Китти. Даже если не хватит духу досмотреть видео до конца.

Дженни поспешно пятится, когда Вэл встает, будто опасаясь попыток отнять трофей.

– Я хочу получить кассету обратно, – та выставляет ладони перед собой в знак перемирия. – Но сначала тебе следует увидеть запись.

После этих слов накатывает иррациональный страх, что для Дженни видео окажется иным, и уверенность в необходимости совместного просмотра, чтобы этого не случилось.

Однако остальные, пожалуй, действительно найдут в записи что-то свое. В конце концов, на пленке запечатлено их детство. Общий для всех них опыт, хотя произвел и разное впечатление. Друзья наперебой делились воспоминаниями, как замечательно было на передаче, но Вэл теперь точно знает, что не чувствовала себя там счастливой.

Программа учила неправильному. Необходимости притворяться изо всех сил, что всё в порядке, даже если это не так, пока сам не начнешь верить в ложь. Тому, что нужно выглядеть, как того требуют окружающие, и считать это примерным поведением.

Вэл слишком хорошо знает, насколько это неправильно, и надеется, что остальные тоже поймут.

Дженни прижимает кассету к груди.

– Нет. Нет, ты хочешь меня обмануть. Испортить всё, как поступила раньше.

Знакомое чувство вины разгорается внутри Вэл. Она жалеет, что не может выдернуть и выбросить его, зловонное и отвратительное. А вдруг с ней действительно что-то не так? Вдруг она всегда была слишком сломлена, чтобы разделить волшебный опыт детства с остальными? Вдруг ее судьба – лишь разрушать всё вокруг себя? Ведь Китти очутилась на передаче только из-за настойчивости старшей сестры. Возможно, проблема изначально заключалась не в съемках, а в самой Вэл.

Не искала ли она нечто зловещее лишь для того, чтобы снять с себя ответственность? Чтобы было кого винить за пустую и никчемную жизнь?

– Хочешь – смотри, не хочешь – отдай кассету, мне всё равно, – слишком уставшая, чтобы спорить, вздыхает Вэл. – Я знаю только, что моя сестра умерла, и не остановлюсь, пока не докопаюсь до истины. Кто-то же должен обладать информацией о случившемся.

– Дело не в Китти! Мне жаль, что мы ее потеряли, правда, но сейчас нужно позаботиться о наших потребностях, – Дженни указывает на дом. – Ступай, твоя очередь давать интервью.

– Что? – из всех вариантов ответа Вэл точно не ожидала получить такой.

– Иди на интервью! – голос собеседницы звучит высоко и напряженно.

– Но зачем?

– Потому что ты должна вспомнить всё! Нам нужна прежняя Валентина, замыкавшая круг. Моя подруга, – ее так и трясет от смеси ярости и отчаяния.

– Я не хочу опять становиться ею, – качает головой Вэл.

Только не после просмотра видео со съемок. Может, Айзек был прав, когда говорил, что забвение – это дар. Она свободна от оков ностальгических воспоминаний и способна не романтизировать детство, поэтому может рассмотреть истину.

Кроме того, именно подруга, которую хочет вернуть Дженни, и вовлекла Китти в нечто ужасное. Та никогда бы не оказалась на передаче без упрямой старшей сестры. И осталась бы жива.

Вэл утомлена, расстроена и напугана. Последнее ее удивляет. Первое побуждение – игнорировать эмоции, отгородиться от них. Но зная, к чему привело подобное отношение, она, наоборот, цепляется за чувства, отдает дань своему страху. Странный дом, странная передача – есть чего бояться. Здесь происходили ужасные вещи. Однако строения не хранят воспоминания, поэтому внутри нечего искать.

Если Хави прав, то стоящие во главе съемочного процесса люди хотят повесить случившееся с Китти на Вэл. Но у них ничего не получится, если удобная жертва сбежит. Нужно взять деньги, которые для нее скопила Глория, и затаиться.

Вот только не спрятаться на длительный срок, как отец, а просто найти безопасное место, откуда можно атаковать в ответ. Подонки еще пожалеют, что обнаружили ее.

– Я уезжаю, – объявляет Вэл и отправляется собирать вещи.

– Ты должна сходить на интервью, – гнет свою линию Дженни, следуя по пятам. – Тебя уже ждут!

Такая настойчивость заставляет насторожиться и замереть посреди кухни. А что, если бывшая подруга попытается столкнуть в подвал, едва Вэл попытается подняться? Ее щека до сих пор саднит после нападения безумной, которая приходится Дженни матерью.

Лучше держаться на расстоянии от собеседницы на всякий случай.

Наблюдая, как Вэл огибает стол, ее спутница хмурится, а потом всё понимает: гневное выражение сменяется отчаянием.

– Я не могу вынудить тебя пойти на интервью силой. Но прошу сделать это ради меня. Ради всех нас. Пожалуйста, Вэл. Спустись и поговори с ведущей подкаста. Пожалуйста! Можешь забрать себе кассету, только выполни мою просьбу. – Дженни швыряет трофей на стойку и складывает ладони в умоляющем жесте.

– Что происходит? – Айзек возникает на пролете лестницы, в том пограничном пространстве, которое ведет одновременно и вверх, и вниз.

Он даже не подозревает, насколько уязвим там. Неужели не чувствует этого?

– Проклятый дом, – бормочет Вэл.

– Пожалуйста, уговори ее не уезжать, – обращается к потенциальному союзнику Дженни. – Она должна сходить на интервью. Помоги мне!

Айзек смотрит на Вэл. В то мгновение, когда их взгляды впервые за долгое время встретились, весь мир для нее изменился. Прошлое вернулось, а будущее открылось. И ей хотелось, чтобы он был в этом будущем.

Она до сих пор этого желает, но… В памяти всплывают слова Глории: «Любой, кто приложил усилия, чтобы обнаружить твое местонахождение, – не друг тебе».

Айзек кивает. Не Дженни, а Вэл.

– Я тебя отвезу. Или можешь взять машину. Как тебе удобнее, – он достает из кармана ключи и бросает их ей.

– Нет! – явная паника Дженни сменяется глухим отчаянием. – Пожалуйста, Валентина.

– Что случилось? – спрашивает Хави, появляясь за спиной Айзека.

– Подойди сюда, – схватив кассету, подзывает Вэл адвоката, не желая приближаться к лестнице – просто из предосторожности.

Хави проскальзывает мимо Айзека, который так и стоит на месте, как обычно, лишь приглашая присоединиться, а не вторгаясь в чужое пространство.

– Народ, я чувствую разлитое в воздухе напряжение.

Маркус тоже возникает на лестнице следом за другом, но замирает, словно не уверен, идти ли дальше. Вэл сует кассету в руки Хави.

– Это запись передачи. Часть выпусков, по крайней мере. Потом вернешь ее. Я разыщу тебя, когда получу информацию о…

Ледяной сквозняк дует в лицо, шевеля волосы. Он долетает из подвала. Там, внизу, можно найти ответы на свои вопросы. Вэл в этом не сомневается.

Однако также она уверена, что ее там ждет ловушка.

– Может, кто-то хочет уехать отсюда вместе со мной? – Неужели снова придется бросить друзей? Если с ними что-то случится, то виновата будет Вэл. – Пожалуйста, – шепчет она, – пожалуйста, едем со мной. Здесь вас не ждет ничего хорошего.

Никто не двигается с места.

И тогда она снова покидает друзей, бредет к машине Айзека, которая полна безмолвного осуждения, и забирается внутрь. Ударяет ладонью по рулю. Конечно же оттуда ничего не могло появиться. Это просто кожа. Хотя откуда взялись шрамы – до сих пор неясно. Вероятно, это так и останется загадкой.

Вэл сует ключ в зажигание, не сводя глаз с дома, надеясь, что кто-то всё же примет приглашение. Потом она вытягивает руку, собираясь загадать желание, но вспоминает цену подобной просьбы. Ладонь и дверной проем так и остаются пустыми. Это странное здание, ужасный и мерзкий пустынный паразит, смотрит на девушку самодовольно и сыто, урча и гудя. Она показывает ему средний палец и поворачивает ключ.

Ничего не происходит.

* * *

Отзыв блогера

Последний выпуск «Несговорчивых 90-х» [10] – что обычно мне совершенно не нравится, как известно моим постоянным подписчикам, из-за чрезмерной критичности изложения, – так вот, пока что самый лучший из всех. В основном благодаря теме, а не контенту или стилю повествования. Наконец-то мне сообщили то, что я на самом деле хотел услышать.

«Господин Волшебник» возвращается!

По крайней мере в формате подкаста. Конечно, выпуск про бывших участников, ну так себе. Однако бери что дают. Если вы не помните, эта детская передача транслировалась очень длительное время. Я и сам благоговейно ее смотрел, в том смысле, что она буквально заменяла для меня религию. Клянусь, все полезные уроки усвоены мной не с детского сада (катись в ад мисс Крафт, которая меня ненавидела – и чувство было взаимным), а с помощью «Господина Волшебника».

Программа шла всегда, когда я нуждался в ней. Моя мать работала допоздна, и мне часто приходилось развлекать себя самому, лишь телевизор составлял компанию. Мы жили в неблагополучном районе, поэтому я не мог играть на улице, но друзья у меня были – ребята из «Господина Волшебника». Знаю, звучит грустно, но на самом деле это не так. Они очень сильно мне помогли.

Хотя некоторые довольно странные воспоминания у меня сохранились. Готов поспорить, что передачу показывали где-то между обычными каналами. Когда я крутил тумблер, то останавливал после одного щелчка, но до другого. Может, всё дело было в старом телевизоре, но однажды – хотя не исключаю, что мне это приснилось – я вскочил посреди ночи от кошмара ужасно напуганным, но не хотел будить мать, поэтому просто сел перед экраном, надеясь наткнуться на «Господина Волшебника», хотя какую детскую передачу станут транслировать в два часа ночи? И всё же ее показывали как раз на том заветном месте между каналами.

Вот только выпуск выглядел необычно, словно наше время синхронизировалось. Дети, мои друзья, спали, лежа вповалку и держась за руки. И опять же, знаю, что прозвучит странно, но наблюдение за их мирным дыханием действовало успокаивающе. Поэтому я тоже свернулся клубком на полу рядом с телевизором, прижал ладонь к экрану и задремал под убаюкивающее гудение кинескопа. Мама нашла меня там утром и накричала за растрату электричества. Именно поэтому мне известно, что по крайней мере часть воспоминаний была правдива.

Итак, вне зависимости, спал я или бодрствовал, «Господин Волшебник» сопровождал меня до самого закрытия. Ни одна отмена любой другой передачи ни до, ни после этого не производила столь сокрушительного воздействия. Я с нетерпением жду подкаста с интервью участников программы, чтобы наконец обрести чувство завершенности. Чтобы заново пережить то время своей жизни, когда друзья появлялись рядом при включении телевизора. И – если верить слухам, чего мне отчаянно хочется, поскольку моим детям тоже нужны те наставления и волшебство, – в подкасте объявят о возвращении передачи на экраны.

И снова круг друзей приходит к нам на помощь тогда, когда больше всего нужен.

Здесь ссылка. Первый выпуск пока не выложили, но я буду ждать его появления в волшебном месте между каналами.

Шестнадцать

Вэл проверяет двигатель. Она провела достаточно времени на ферме со старым оборудованием и целым парком древних грузовичков, чтобы немного разбираться в технике. Насколько можно понять, проблема в аккумуляторе. Он мертв.

В мозгу, в отличие от механизма, вспыхивает искра, поджигая пламя возможных теорий заговора. Но ответ гораздо проще. Захлопнув крышку капота, Вэл обессиленно прижимается к металлу лбом. Накануне вечером они врубили радио и оставили его работать. Никто не выводил из строя двигатель намеренно, это произошло из-за их собственного идиотизма.

Она проверяет багажник, а затем, не обнаружив там кабелей вспомогательного запуска, осторожно подкрадывается к минивэну Дженни, словно машина способна закричать, призывая владелицу. Через заднее стекло разглядеть заветные провода тоже не удается, хотя это и не означает, что их нет внутри. Однако двери заперты, поэтому обыскать автомобиль не получится. В любом случае, нужны ключи, чтобы запустить мотор.

Вэл неохотно бредет обратно к дому и открывает двери, не спеша, однако, войти внутрь. Остальные собрались вокруг кухонного стола. Они замолкают посреди спора, заметив покинувшую их подругу.

– Аккумулятор сел, – поясняет та. – Нужно прикурить.

– Я могу… – начинает Маркус.

– Нет, – отрезает Дженни.

– Зачем ты так? – упрекает ее Хави.

– У меня нет проводов, – она качает головой, сжав губы в линию.

Айзек отводит глаза. Он выглядит измученным, а очки лишь всё увеличивают.

– Мы могли бы подвезти ее до ближайшей…

– Нет, – снова прерывает Дженни. – Это моя машина. Если Вэл хочет опять бросить нас, что ж, помешать не могу. Но и помогать тоже не стану.

– Дженни… – кладет ей на плечо ладонь Маркус.

– Хватит произносить мое имя таким тоном, будто это я тут главная стерва! – сбрасывает его руку разозленная женщина. – Мы всего-то и просим эту неблагодарную спуститься в подвал и поговорить про передачу. Не такая уж сложная задача! После всего, что мы пережили из-за Вэл и из-за того, что она… – она осекается и отмахивается от взглядов парней. – Вы все ведете себя словно она какая-то особенная или хрупкая, хотя это ей следовало бы из кожи вон лезть, чтобы помочь нам. Но нет. Она же Валентина и творит что захочет, а нас заставляет подчиняться. Вот только не в этот раз. Больше нет.

– Я позвоню своим знакомым, чтобы привезли запасной аккумулятор, – вытаскивает телефон Хави.

– Удачи, – зло ухмыляется Дженни. – Даже если ты найдешь того, кто согласится проделать такой путь, это займет много часов. Устраивайся поудобнее, Вэл, – и она влетает в свою комнату, хлопнув дверью.

– Я поговорю с ней, – обещает Айзек.

Раз уж Вэл застряла тут, нужно обсудить с ним звонки Глории. Узнать, почему он не отвечал на них и даже не сообщил. И почему на самом деле так старался найти подругу детства.

Но прежде чем она успевает попросить его подождать, он проскальзывает в спальню Дженни и прикрывает за собой дверь. Дальнейшую беседу невозможно расслышать из-за окружающего фонового шума, который – Вэл готова поклясться – усилился.

Маркус устало проводит ладонью по лицу.

– Почему мне кажется, что я уснул в одной реальности, а проснулся в другой? Что случилось прошлой ночью?

– Думаю, тебе следует спуститься в подвал, – заявляет Хави, облокачиваясь на стойку и испытующе глядя на Вэл.

– Что? – удивляется она и качает головой. – Нет. Ни в коем случае.

– Они планируют повесить всё на тебя в любом случае, потому что контролируют нарратив с помощью подкаста, подталкивая слушателей к нужному выводу на основе подтасованной информации, чтобы тем казалось, будто они сами до всего додумались. Но если ты согласишься на интервью, то, возможно, сама сумеешь получить новые сведения. Либо же попробовать выяснить по вопросам, правильные ли я сделал выводы, и они действительно хотят тебя подставить или же меня одолела паранойя после многих лет жизни с моей мстительной злобной семейкой.

Вэл совершенно не желает спускаться в подвал, ни из каких соображений. Однако ее взгляд так и возвращается к ступеням. Они словно притягивают, обещая ответы. Именно поэтому она должна уехать – потому что обязательно поддастся зову, если останется. Она это знает.

– Погодите-ка, – медленно произносит Маркус, – вы считаете, что ведущая планирует повесить на Вэл случившееся с Китти?

Хави сжимает переносицу. Он выглядит старше, чем при первой их встрече, которая произошла всего два дня назад.

– Они должны очистить имя компании, если хотят перезапустить передачу, чего, по всей видимости, и добиваются сейчас. Вот только никто не заводил дела и даже не расследовал смерть Китти.

– Серьезно? Как такое вообще возможно? – Маркус зло сощуривает свои красивые глаза, и доброта на его лице переплавляется в праведный гнев. – Я спущусь вместе с тобой и либо поучаствую в интервью, либо подожду на ступенях, где ведущая меня не увидит. И поддержу тебя, если она перейдет черту.

Вэл тронута предложением. Хотя Маркус не боится подвала так, как она, это всё равно много значит.

– Ты не винишь меня в случившемся? За то, как всё закончилось?

– Нет, – тут же отвечает собеседник, по-прежнему явно злясь на ситуацию. Затем его черты смягчаются – настолько, что Вэл становится физически больно, что она испытывает желание отстраниться от его любви и понимания. Ей так долго в одиночку приходилось нести груз вины. Но теперь Маркус предлагает разделить это ужасное чувство. – Китти – моя подруга. Я скучаю по ней. Она заслуживает справедливости.

Оба парня на стороне Вэл. Она ошибалась, подозревая их. Следовало понять уже по реакции на их выходку гостей торжества в бальном зале, что те не рады их присутствию. Что оба не являются частью возможного заговора.

Понимание, что она не одна, придает Вэл сил. Она никогда не была одна.

Что ж, сбежать в очередной раз и разобраться со всем самой не получилось. Значит, следует остаться и докопаться до истины. Потому что Маркус прав: Китти заслуживает справедливости. И все они заслуживают ответов. Нельзя отнимать у других возможность обрести наконец покой.

Поэтому Вэл набирает воздух в легкие и задерживает дыхание до тех пор, пока они не начинают гореть. Иррациональные страхи часто коренятся в реальных вещах. Настало время выяснить, почему она так боится спускаться в подвал.

– Спасибо, но вы можете сделать для меня нечто более важное. Посмотрите кассету. И подтвердите, правда ли я видела то, что мне кажется невероятным.

Маркус кивает. Хави ободряюще улыбается. И они оба провожают подругу к лестнице, занимая место часовых на верхнем пролете.

– Мы останемся на этом этаже, чтобы услышать твой крик и поспешить на помощь, если потребуется. – Хави вскидывает кассету, показывая, что в кои-то веки планирует выполнить просьбу без понуканий. – Внизу просто комната с экраном. Никаких дверей, чтобы запереть тебя там, ничего похожего. Никто не причинит тебе вреда.

Вэл жалеет, что не разделяет оптимизма собеседника, но всё же, наконец, смотрит в подвал. Ее накрывает волна головокружения, зрение мутится, отчего ступени сужаются и растягиваются, проглоченные тьмой, будто голодной глоткой. Затем делает шаг вниз. И еще один. Гравитация жадно вцепляется в руки и ноги, каждая новая ступенька всё глубже засасывает на дно.

И наконец Вэл оказывается на месте, преодолев лестничный пролет, с площадки которого на нее еще смотрят Хави и Маркус. Никто никого не глотал, можно в любой момент развернуться и взбежать наверх. Девушка с трудом заставляет себя махнуть союзникам, успокаивая их. Они отвечают тем же. Дверной проем, ведущий в подвал, не перегорожен дверью, позволяя увидеть, что за порогом царит кромешная тьма.

– Свет включается при движении, – громко поясняет Хави.

Вэл делает шаг внутрь. Раздается тихий шорох, точно по полу протащили отрез материала, а затем ослепительно вспыхивают лампы. В помещении абсолютно пусто, если не считать деревянного стула в центре. Белые стены и пол, яркое освещение на потолке. Хотя один диод, кажется, перегорел. Но нет, это камера, замаскированная среди панелей.

В стене справа видна еще одна дверь – идеальный прямоугольник, ведущий в пустоту, в непроглядную мглу. Но Хави же говорил, что никаких других помещений внизу нет. Да и дом не тянется в том направлении. Если только подвал не расширили либо сама Вэл не запуталась в сторонах света.

Она не приближается к проему. Просто не может. И не хочет. Ее отвагу и решительность, подтолкнувшие спуститься сюда, поглотила тьма за порогом разверстой двери.

От страха всё тело одеревенело. Нет, дело не только в страхе. Воздух стал таким ледяным, что можно рассмотреть облачка пара, срывающиеся с губ при дыхании. Из-за холода болят даже суставы пальцев. Шрамы от ожогов проступают снежной белизной – они хранят воспоминания, которые утратил разум.

Когда Вэл снова поднимает взгляд, то видит в дверном проеме женщину: ее лицо настолько невыразительное и плоское, будто спроектировано специалистами. Мимо нее можно завтра пройти на улице и не узнать. Либо, наоборот, замечать сходство в каждой встречной до конца жизни. Или же всё сразу.

– И давно ты здесь? – спрашивает шокированная Вэл.

– Целую вечность, – отвечает незнакомка.

Ее голос доносится раньше, чем, с небольшой задержкой, меняется выражение лица. Наверное, дезориентация всё еще путает мысли. Вэл встряхивает головой, стараясь прийти в себя. Это не дверь, и не может быть ею, потому что за порог не падает свет от ламп, не образует игры теней. За собеседницей же клубится кромешная тьма.

В мозгу щелкает осознание: это же экран. Вэл хватается за это понимание, чтобы вернуться в реальный мир. Она видит трансляцию, а не дверь в пустоту. Подвал именно того размера, какого и должен быть. Ведущая подкаста готовится провести интервью.

– Ты постарела, – заявляет та с ноткой обиды в высоком и звонком голосе, а затем корчит такую по-детски расстроенную гримасу, комично выглядящую на взрослом лице, что Вэл едва не смеется.

Однако что-то по-прежнему вызывает опасения.

– Так обычно и случается, – пожимает она плечами. – Итак, мы здесь для интервью. Для подкаста. Думаю, ты уже знаешь, кто я такая. Теперь представься сама.

– Сначала вступительная речь! – тон ведущей меняется, по мере повествования проскальзывают более оживленные нотки.

«Валентина пела песни, держала друзей за руки, играла в игры и следовала правилам. Всегда слушалась и подчинялась, всегда поступала, как ожидали от нее, и знала, что нужно сказать. Никогда не попадала в неприятности, поэтому ей никогда не требовались внушения, нравоучения, наставления, присмотр или утешение. Она была самой идеальной из друзей: звеном, соединявшим всю цепь. Той, о которой можно не беспокоиться, той, о которой можно лишний раз не вспоминать. Лучшая среди хороших. Настоящий лидер».

– Это уже чересчур… – пытается вклиниться Вэл.

Но ведущая не прерывает свою отрепетированную речь:

«Именно рука Валентины направляла всех остальных, держала их на местах. В отличие от прежних детей, замыкавших круг, именно ее непреклонная уверенность и непререкаемая воля позволяли магии течь свободно. Вы помните, кто тянулся к тьме и доставал нужное? Кто каждый раз заставлял появляться плащ? И кто решил выгнать Господина Волшебника из собственной передачи?»

Вэл хмурится. Но, кажется, так и было на самом деле. На видео она не заметила ни одного появления главного персонажа. Вот только как ей удалось провернуть нечто подобное? Вряд ли продюсеры или сценаристы пошли бы на поводу у ребенка, правда?

«Валентина! Наша маленькая Валентина. Самый важный член круга друзей. Если бы вы могли взглянуть на нее сейчас, то увидели бы прежние густые и блестящие каштановые волосы, заплетенные в длинную косу, за которую хотелось бы шутливо дернуть. Увидели бы прежние прекрасные глаза, ресницы и брови вразлет. Увидели бы прежние веснушки, которых стало даже больше. Увидели бы, что маленькая девочка выросла в красивую женщину, которую вы не знаете. И не смогли бы узнать, потому что она вам не позволила бы. Она сбежала, чтобы другие не сумели последовать. Даже сейчас ее руки скрещены на груди, а глаза сощурены. Ни для кого больше нет места возле нее. Маркус был мечтателем, Хави – подстрекателем, Айзек – защитником, Дженни – лучшей подругой. А Валентина?»

– Да, кем она была? – шепчет Вэл.

Собеседница улыбается и из-за вспышки на экране на секунду кажется деформированным образом Китти из кошмара – со слишком широкой усмешкой, со слишком большим количеством зубов. А затем ухмылка исчезает и тон становится более ледяным, чем воздух в подвале.

«Валентина была лгуньей, которая разрушила круг и украла волшебство».

Вот и попытка переложить ответственность. По крайней мере, можно больше не притворяться любезными друг с другом. Вэл выпрямляется, держась за стулом, чтобы между ней и противницей по ту сторону экрана сохранялся барьер.

– Я хочу знать, что случилось с Китти.

Внезапно раздается такой резкий и громкий всплеск статических помех, что боль в ушах становится едва переносимой, врезаясь, словно удар под дых. Вэл вздрагивает, но не успевает поднять руки, как шум исчезает.

– Ты сбежала, – цедит ведущая.

– Ага, именно поэтому мне и нужно знать, что случилось дальше.

– Я уже ответила. Ты бросила ее, хотя должна была держать за руку и защищать. А Господин Волшебник…

– Мы не произносим его имени, – машинально говорит Вэл.

– Почему? Это же просто слова, – голос собеседницы дразнит. Улыбка обнажает маленькие зубы, слишком маленькие, совсем детские. – Речь – это лишь набор звуков, которые привязаны к каким-то смыслам, образам и эмоциям, взятым из воздуха. Подобно волшебству. Что-то возникает из ничего, вызывая чувства, мысли и понимание благодаря правильной комбинации гласных и согласных звуков. Ты всегда умела обращаться со словами, верно? Умела заставлять других поступать по-твоему.

– Это ты мне скажи, – Вэл не собирается заглатывать наживку.

– Я устала разговаривать, – тон ведущей становится капризным. Она сутулится и оттого выглядит меньше, будто отдаляется от экрана. – Нам преподали множество уроков и поручений, чтобы мы в свою очередь могли помочь им помогать нам. Другие с легкостью сотворили слова из пустоты, но мы должны освободить их, вытянуть на свет со дна, где они лежат холодными и дремлющими. Большинство звуков даже принадлежат не нам, а, скорее, напоминают украденную сороками и принесенную в гнездо добычу, – она наклоняется вперед, и становится отчетливо видна пронзительная, даже болезненная синева ее глаз. – Произнеси его имя.

– Зачем? Ведь все слова – это бессмысленный набор звуков и игра воображения, – с нарочитой небрежностью пожимает плечами Вэл.

Собеседница смеется, позволяя рассмотреть зубы, – они однозначно детские: мелкие, идеально ровные, точно крошечные жемчужины. Ее волосы теперь тоже кажутся более мягкими и волнистыми. А глаза… Вэл понимает, что раньше уже видела их, только не могла определить, где.

Ведущая похожа на Китти.

Нет. Это слишком извращенно, слишком жестоко. С помощью искаженной внешности сестры организаторы стремятся манипулировать Вэл. Стараются сломить ее. И это работает. Она пятится к ступеням, не смея оторвать взгляд от экрана из опасения, что изображение может измениться. Из опасения, что лестница исчезнет, если посмотреть на нее.

Нужно верить, что всё останется на своих местах. Вытянув назад руку, Вэл загадывает желание, что нащупает ступени, усилием воли приказывает реальности подчиниться.

Свет выключается. Однако экран должен работать, демонстрируя кошмарную версию Китти. Но Вэл ничего не может разглядеть. Лишь слышит голос – высокий, нежный, ужасный.

– Слова – действительно плод воображения. Разве Господин Волшебник не учил именно этому? Воображение – самая могущественная магия в мире!

* * *

В самом начале они стоят в кругу и поют песню. Валентина всегда выхватывает плащ из темноты, и он всегда опускается на пол точно в центре, обрисовывая фигуру Господина Волшебника.

Тот наблюдает за детьми, держась в тени на краю поля зрения, и вступает в действие лишь тогда, когда требуется его присутствие. Друзья очень юны, открыты и жизнерадостны. Их игры наполнены смехом, пением и радостью. Выпуски мелькают мимо сплошным потоком, в котором легко потеряться.

Но, если внимательно следить за ними, то становится очевидно: по мере уроков и игр дети выглядят всё меньше. Всё больше напоминают друг друга. Их черты и индивидуальность характеров понемногу стираются.

Каждый раз, как Хави поправляют, он теряет частичку своей шаловливости, глаза чуть тускнеют. Каждый раз, как Маркуса возвращают к реальности, он рисует всё невыразительнее, а его новые творения кажутся бледными копиями предыдущих. Дженни постепенно прекращает искренне веселиться и вместо этого просто делает и говорит, что велено, лишь бы заслужить еще одно объятие Господина Волшебника. Бесконечная энергичность Китти сменяется сонным послушанием, и она напоминает скорее куклу, чем ребенка. Айзек перестает играть и всё чаще лишь наблюдает за младшими друзьями, держась рядом со взрослым учителем и перенимая его манеры – превращаясь в тень тени.

А что же Валентина?

Она выглядит раздраженной, потому что тоже следит за товарищами по играм и тоже замечает изменения. А однажды, когда Господин Волшебник приближается к ней, притворяется, что не видит его, и только недовольно таращится в камеру с упрямой решимостью. В итоге же и вовсе прекращает играть в предложенные игры и убегает, если он наклоняется, чтобы нашептать девочке на ухо очередное правило. Понемногу она начинает вовлекать и других в новые активности.

А затем, между одним выпуском и другим, всё меняется. Дети собираются в круг, но когда принимаются петь, Валентина останавливает их и произносит уверенно:

– Не в этот раз. Сегодня он нам не нужен.

– Но он же приносит с собой волшебство… – растерянно комментирует Маркус.

– Нет. Мы сами и есть волшебство. – В ее глазах сверкает озорство, которое растерял Хави. Она сосредоточенно щурится, тянется в темноту и достает оттуда плащ. Но вместо того чтобы отпустить его и позволить слететь вниз, расстилает на полу, точно покрывало для пикника, и подталкивает плечом Маркуса. – Давайте посетим сегодня аквапарк и поучим Китти безопасному поведению на воде!

Юный творец колеблется, однако вскидывает руки, начинает рисовать и расплывается в улыбке, когда всё получается: образы разрастаются, принимают более и более сложные формы. И никто не одергивает его, не велит сдерживать силы. Вскоре появляется невероятный аквапарк с множеством высоких и крутых горок, огромным бассейном, который пополняет водопад, и шезлонгами для отдыха рядом. Дети наперегонки бегут туда, восторженно вопя.

Лишь Дженни медлит. Она единственная из всех кажется неуверенной и оглядывается на Вэл.

– Всё в порядке, – успокаивает та подругу.

– Но Гос…

– Новое правило, – весело щебечет Валентина. – Мы не называем его по имени. Он тоже должен иногда отдыхать. Мы же не хотим разбудить его?

Она подмигивает остальным, снова оборачивается и смотрит прямо в камеру, уже серьезно, без намека на улыбку, скорее вызывающе, после чего опять возвращается к обычному детскому поведению и скачет вприпрыжку, чтобы присоединиться к игре друзей.

Дальше выпуски становятся иными. Когда что-то выходит из-под контроля или кто-то плачет либо дерется, из темноты появляется фигура. Вот только Господин Волшебник уже не выглядит таким же живым и вездесущим, как прежде. Теперь руководит Валентина, направляя игры, вызывая магию. Творения Маркуса снова обретают объем и кажутся реальнее настоящих предметов. Озорство Хави возвращается в полной мере. Айзек чаще веселится вместе с друзьями, не забывая заботиться о них, а не просто наблюдает издалека со встревоженным видом. Китти так и лучится энергией и счастьем. Даже Дженни развлекается вместо того, чтобы постоянно искать одобрения. Хотя она явно скучает по Господину Волшебнику и иногда вызывает его.

Передача, с одной стороны, всё та же, а с другой – совершенно иная. Выпуски сливаются в череду игр, приключений и уроков дружбы и доброты. Дети выглядят счастливыми, жизнерадостными, довольными. Только Вэл на грани истощения: это заметно по дрожанию ее протянутой во тьму руки, по зеркальному отражению мрака в тенях под глазами девочки.

И по тому факту, что она начинает время от времени исчезать. Сперва всего на несколько минут, потом и куда дольше. Когда подобное происходит, и Валентина пропадает, появляется Господин Волшебник. Его цилиндр настолько высокий, что сливается с темнотой вверху, его пальцы настолько длинные, что тянутся через весь экран, его плащ настолько черный, что поглощает свет вокруг.

Но Айзек всегда находит Валентину. Когда они возвращаются, то продолжают играть.

Просто продолжают играть.

Злость ни на ком не срывай

Вэл врывается на первый этаж, бегом преодолев лестницу. Извращенный, издевательский образ погибшей сестры выжжен в мозгу, как после взгляда на солнце.

Хави с Маркусом сидят на полу перед телевизором. Дженни и Айзек стоят за ними. Все четверо завороженно смотрят видео на кассете.

Чувствуя слабость в ногах и головокружение после подвала, Вэл едва не падает и торопливо выпаливает:

– Ведущая выглядела совсем как Китти, она напоминала…

Хави поворачивается. Его глаза налиты кровью.

– Мы начали смотреть с самого начала.

Вэл косится на телевизор и видит ту же пляжную сцену, на которой остановилась сама. Хотя запустила кассету уже с середины передачи и потратила больше часа, чтобы добраться до того же места. Как им удалось так быстро досмотреть досюда?

Подскочив к входной двери, Вэл распахивает ее. Уже далеко за полдень.

– Я же не могла столько времени провести внизу, – бормочет она, задумчиво дергая за кончик косы и чувствуя себя обманутой, будто кто-то украл что-то важное, стоило отвести взгляд.

– Передача изменилась, – комментирует Дженни. Пропал весь ее гнев. Она кажется опустошенной. И даже сдувшейся. – Постепенно он начал появляться всё реже и реже.

– Он – это… – уточняет Вэл.

– Ага, – кивает Маркус. – Из-за тебя. Ты изменила формат передачи.

– Мне… – Дженни грызет ноготь, не отрывая взгляда от экрана. – Я запомнила всё по-другому.

– Мне тоже казалось, что тогда мы были намного счастливее, – шепчет Айзек, снимая очки, отчего его мир сделался размытым и неузнаваемым. – Я правда так думал.

– Мы были счастливы, – Хави наклоняется к телевизору и нажимает на кнопку ускоренной перемотки вперед. Движения играющих детей воспроизводятся в три раза быстрее. – Я знаю это.

– Почему так происходит? – спрашивает Маркус.

– Мы сами выбираем, что помнить, – Айзек не надевает очки, потому что больше не хочет видеть всё, – а что забыть.

– Останови! Нажми на паузу! – кричит Дженни. Хави выполняет ее приказ. Она поднимает дрожащую руку и тыкает пальцем с обкусанным до мяса ногтем в экран. – Смотрите!

Дети образовали круг в пустом черном пространстве. Вэл не понимает, чем сцена отличается от других таких же, пока не замечает того, на что указывает Дженни.

Среди друзей больше нет Валентины.

– Это последняя серия, – шепчет Маркус.

– Нет, нет, нет, – стонет Дженни, хватаясь за живот. – Не надо, я не хочу это видеть. Пожалуйста, давайте просто забудем обо всём и уйдем. Или перемотаем на начало, когда было весело и хорошо. Не включай.

Вэл опускается на колени рядом с Хави и прикасается к экрану, ничуть не удивляясь, когда тот оказывается ледяным. Там крошечными точками света в последний раз отображена Китти. Нужно было остаться с ней, держать ее за руку на своем месте в круге – между сестрой и Айзеком.

На замершей картинке лица Маркуса и Хави не видны – они повернуты спиной к камере. Пальчики малышки сжимает не Валентина, а Дженни. Она выглядит радостной, даже гордой, Айзек – слегка больным, Китти – озабоченной. Она морщит свой маленький носик-кнопку, голову склоняет набок, высматривая что-то своими ярко-синими глазами в окружающей тьме. Или кого-то.

Вэл сосредоточивается на ощущении от крошечных пальчиков сестры в своей ладони и вытаскивает воспоминания из темных уголков сознания, куда заперла раньше, используя всю силу воли, с которой до сегодняшнего дня отгораживалась от этих мыслей, применяя всю непреклонную решимость, с которой закрывала внутри то, что не могла иметь, не могла хотеть – те самые эмоции, помогавшие во время съемок.

Вот только это были не просто съемки.

Валентина руководила кругом, поскольку единственная обладала достаточным упрямством, чтобы призывать из тьмы предметы. Единственная, кто могла протянуть руку и вытащить плащ, а после подчинить его своей воле.

Господин Волшебник существовал на самом деле, но только потому, что Вэл делала его реальным.

Она жалеет, что не способна протиснуться через экран, схватить сестру за руку и вытащить из круга. Вытащить наружу.

Но всё произошло тридцать лет назад. И уже завершилось. Просто они пока не видели концовку.

– Я должна знать, что случилось, – Вэл нажимает на воспроизведение.

Маленькая Дженни высоко держит подбородок и щурит глаза, расправив плечи и явно намереваясь хорошо исполнить новую роль. Затем отпускает руку Китти, чтобы потянуться в темноту позади.

Тряся головой, Вэл безмолвно шепчет: «Нет!» Она никогда не высвобождала ладонь, за которую держалась сестра. Всегда только ту, что соединяла их с Айзеком. Всё неправильно, совсем неправильно.

Маленькая Дженни сосредоточенно хмурится и шарит позади себя. Тянется, тянется и тянется, пока пальцы не нащупывают нечто мягкое. Тогда она достает плащ из темноты с тем же рвущимся звуком, какой тот издал в недавнем кошмаре Вэл. Затем снова берет Китти за руку, зажав волшебную вещь между их ладонями, а не держа вместе с Айзеком, как следовало бы. Все начинают петь, не открывая глаз.

– Нет, – шепчет Маркус, качая головой и хватая Хави за руку, точно хочет утянуть его за собой прочь от того, чему они оба вот-вот станут свидетелями.

Однако никто из их группы не способен отвести глаза от экрана. Песня звучит неправильно: не тот темп, не та мелодия. Дети никак не могут попасть в унисон. Маленький Маркус зеркальным отражением своей взрослой версии качает головой с встревоженным выражением лица. Юный Хави начинает петь громче, будто компенсируя неуверенность остальных. Из-под очков Айзека по щекам текут слезы. Китти сжимает его ладонь и задает вопрос, который не получается расслышать. Дженни старается изо всех сил, выводя мелодию, пытается всё исправить, пытается утвердиться в новой роли.

Песня заканчивается на неблагозвучной ноте, которая будто повисает в воздухе, медленно растворяясь в темноте. Дженни берет плащ, подкидывает его и…

Вэл помнит, как проходит эта часть. Знает в точности, что должно последовать далее, теперь, когда, наконец, видит, в чем именно заключалась неправильность.

Дети в кругу, закрыв глаза, пели одни и те же слова в одно и то же время, позволяя руководившей процессом Валентине опереться на общий мотив, эхом отражающий ее намерения, и достать плащ из темноты с той же легкостью, с какой вытаскивают платок из коробки. Стоило лишь захотеть – и заветная вещь появлялась.

Затем следовало как можно быстрее подбросить плащ в воздух и сразу же схватить Айзека за руку, снова связывая друзей в единую цепь надежды, чуда и общности, которая удерживала тьму снаружи, в то же время не выпуская волшебство изнутри. И подчиняя его. Всегда с закрытыми глазами, всегда. Тогда в круг вливался поток холода, ледяной волной затопляя ребят и служа вестником изменения, после чего возникало воплощение магии, темная фигура.

Но на экране разворачивается совсем иная картина. Валентины нет, песня спета неправильно, и Дженни не может удержать мрак.

Плащ не опускается медленно на пол, очерчивая силуэт Господина Волшебника, а вместо этого мечется из стороны в сторону, дико кренясь, пока не падает, полностью сливаясь с окружающей чернотой.

– Папа? – шепчет юная Дженни, вглядываясь в пустоту, где всё никак не появляется Господин Волшебник. – Папочка?

– Выключите это, – умоляет взрослая Дженни, но так и не отводит глаз от экрана.

Как и никто из них.

В кругу новая руководительница отпускает руку Китти и тянется в сторону центра. Чернота вздымается волной, накатывая на самую младшую из друзей – самую уязвимую, ту, кого легче всего поглотить. Сестра Вэл исчезает под жадной тьмой, видны лишь руки. Одна держится за Айзека, а другая, пустая, словно ищет опору. Умоляет о помощи. Дженни взвизгивает и отпрыгивает. Айзек отпускает Хави и вцепляется в Китти обеими ладонями, а когда ее начинает утаскивать прочь, падает на колени и кричит:

– Помогите мне!

Но Дженни просто стоит на месте и вопит. Хави дергает Маркуса за плечо, стараясь увлечь за собой, потом сдается и убегает в сторону один. Юный художник, крепко зажмурясь, понемногу пятится, подвывая от ужаса и сопереживания.

Айзек не может больше удерживать Китти. Ее пальцы выскальзывают из его ладоней, и она исчезает во тьме. Там не видно ни следа малышки, ни ее силуэта, ни даже движения. Ничего нет. Не поднимаясь с коленей, повесив голову и ссутулив плечи, старший из друзей содрогается в рыданиях. Дженни по-прежнему кричит, протягивая руки, словно умоляя кого-то взять их. Маркус и Хави продолжают разбегаться в противоположные стороны всё дальше и дальше. Нет ничего, что могло бы их остановить, – ни стен, ни других препятствий. Лишь тьма, в объятия которой они стремятся.

Лишь тьма, которая поглотила Китти, будто ее никогда и не существовало.

Лишь тьма, которая выглядит и колышется в точности, как в кошмаре Вэл, когда она вытащила плащ из ладони.

Вопли тоже не прекращаются. Крики и плач звучат так громко, словно каждый из детей прямо рядом с Вэл, словно всё происходит сейчас. Словно ничего не закончилось тридцать лет назад и продолжалось всё это время, все эти годы.

Она чувствует себя выпотрошенной от кошмара случившегося, и пустота внутри ширится и ширится, чтобы вместить все крики. Весь ужас, отчаяние и надломленность. Все потери.

Вэл останавливает воспроизведение, зная, что это не поможет. Зная, что увиденное и услышанное будет преследовать ее вечно.

Но вопли не прекращаются.

Нет, не вопли.

Пение.

Оно доносится из подвала.

* * *

Свет не включается, однако камера работает, записывая звучащий в темноте голос. Неясно, один он или несколько. Сложно определить, но песня слышна совершенно отчетливо:

В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись,

А затем в темноте с друзьями покружись,

А потом глаза закрой и не открывай,

Про себя или вслух желанье загадай:

Господин Волшебник, Господин Волшебник,

Скорее появись!

Доносится хихиканье и затем кто-то шикает:

– Т-с-с! Пора занимать места! Время пришло! – раздается далекий скулеж, который заглушает голос: – Тише! Не волнуйся, мы всегда будем друзьями. И скоро воссоединимся с остальными. А потом появятся и новые товарищи, которые включат свои телевизоры, чтобы дать нам возможность их отыскать. Мы отыщем их всех.

Семнадцать

Они дружно игнорируют голос, доносящийся из подвала.

Вэл считает это разумным. По крайней мере, в данный момент, когда у них есть более насущные вопросы для обсуждения.

Маркус принимается мерить шагами комнату, встряхивая руками и избегая приближаться к ступеням.

– Я помнил, что случилось с Китти. Помнил, но полагал, что ошибаюсь. Не могло такого произойти в действительности. Это же всё не по-настоящему. Скажите, что увиденного не было на самом деле, – он переводит умоляющий взгляд с одного собеседника на другого.

– Я запомнил то же самое, – тихо откликается Хави, по-прежнему сидящий перед телевизором. – Ты же участвовал в других проектах. Запись с кассеты похожа на то, что могли бы снять в те времена?

Маркус не отвечает, и это само по себе служит вполне ясным ответом.

– Возможно, нам подсунули дипфейк[11], – продолжает Хави. – Или…

Заметив, как качает головой Вэл, он умолкает. Теперь она вспомнила достаточно, чтобы знать наверняка: всё произошло на самом деле. Увиденное более реально, чем любой из присутствующих готов поверить. Но хотя бы объясняет, почему никто из них не сумел четко сформулировать, что случилось с Китти. Они, скорее всего, многие годы считали себя сумасшедшими и сомневались в надежности собственных воспоминаний. Однако Вэл ощущает гнев из-за того, что произошло с сестрой.

– Откуда у тебя кассета? – голос Айзека звучит спокойнее, чем у остальных.

Его лицо без очков смотрится непривычно, непохоже на него. Но очень похоже на женщину с парковки.

– Твоя мать дала, – отвечает Вэл, понимая: она оказалась не права, когда сочла, что у Айзека нет родителей в Благодати.

– Три доллара, – смеется Хави. – По одному за каждую ненормальную мать, которую ты встретила вчера. Теперь я начинаю жалеть, что тебе не удалось познакомиться с моей. И Маркуса – чтобы собрать весь комплект.

– А, да, она пытается помириться, – Айзек не выглядит особенно удивленным. – Давно уже.

– К черту! – взрывается Маркус, наклоняясь вперед, сцепив пальцы в замок на затылке и пытаясь глубоко дышать. – К черту меня, к черту всех нас!

– Нужно… – начинает Вэл.

– Нет, – прерывает Дженни, тряся головой и широко распахнув глаза.

Разговаривать с бывшей подругой сейчас совсем не хочется. Только не после того, как она поступила с Китти.

– Мы уезжаем, – резко бросает Вэл. – И забираем твою машину, даже если придется ее украсть.

Дженни шикает на нее, прижимая к губам палец, чтобы призвать к молчанию. Затем разворачивается в попытке скрыть свои действия и незаметно указывает на микроволновку, после чего беззвучно, но медленно, чтобы все могли разобрать, шепчет: «Не вслух».

Однако уже поздно.

Доносится щелчок, и наступает относительная тишина, которую все замечают лишь через несколько секунд. Каждый звук, создававший ранее вездесущее гудение вокруг – шум холодильника, лампочек, кондиционера, – исчезает.

– Wi-Fi пропал, – комментирует Маркус, взглянув на телефон. – Нет сигнала.

– Дерьмо, – выдыхает Дженни. – Нужно быстрее сматываться, – она спешит к входной двери.

Остальные следуют по пятам. Вэл задерживается на пороге, ощущая что-то липкое, будто попала в паутину, и оборачивается.

Электричество отключилось, но экран телевизора по-прежнему призывно мерцает, обещая показать и другие моменты прошлого.

– Ни за что на свете, – произносит Вэл и шагает наружу.

Дженни уже подбегает к минивэну с ключом, но…

– Опоздали, – Хави кивает в сторону единственной дороги, ведущей отсюда и сюда.

Несколько машин припаркованы в сотне ярдов от здания, блокируя путь отступления.

– За дом? – предлагает Маркус.

Но позади ничего нет: ни дорог, ни городов – только пустошь, неровная местность, которая тянется на бесчисленное количество миль во все стороны. Даже минивэн Дженни вряд ли одолеет столь непроезжие дебри. И кто знает, далеко ли придется трястись по ухабам до ближайшего населенного пункта.

Джип и внедорожник медленно выдвигаются вперед из-за кордона, ясно давая понять, что не позволят сбежать даже в пустыню.

Дженни стискивает ключи в кулаке так сильно, что белеют костяшки пальцев.

– Простите. Правда, мне очень, очень жаль. Я не знала.

Вот только на самом деле они все понимали, к чему идет. По крайней мере, Вэл понимала. С того самого мгновения, как приблизилась к странному строению. Однако упрямо игнорировала предчувствия. А теперь слишком поздно. Она одной рукой обнимает Дженни. Та всхлипывает и послушно позволяет Маркусу прижать ее к груди. Вэл же возвращается к старой роли, как к хорошо разношенным сапогам. Берет руководство на себя, чтобы защитить друзей. И в одиночку решительно шагает в сторону вереницы машин, жестом остановив Хави и Айзека, когда они пытаются отправиться следом.

– Я узнаю, что им нужно.

Когда из последнего внедорожника в импровизированном заграждении появляется мэр, Вэл совершенно не удивляется. И также не удивляется, когда другие мужчины встают возле машин с винтовками. После увиденного в странном доме вообще уже сложно ее чем-то поразить. Единственное, что вызывает любопытство, – вопрос: что именно собравшиеся планируют извлечь из этой ситуации?

Мэр выдвигается вперед, чтобы встретиться с девушкой. По бокам его защищают сопровождающие с оружием.

– Валентина, – приветствует он с прежней отечески снисходительной улыбочкой.

– Старик, – отвечает в том же тоне Вэл, после чего кивает и охранникам. – Урод первый. Урод второй.

– Нет никакой необходимости прибегать к оскорблениям, – увещевательно произносит мэр, но его улыбка кажется натянутой.

Вэл широко расставляет ноги, скрещивает руки на груди. Чем больнее получится задеть оппонента, чем менее ожидаемо повести беседу, тем сильнее он разозлится. На ферме нечасто приходилось пользоваться подобной методикой, но иногда всё же случалось. В гневе люди становятся менее предсказуемыми, но более неосмотрительными, поэтому допускают ошибки.

В сознании всплывает далекое воспоминание, предупреждение, что именно такое упрямое и вызывающее поведение послужило причиной отправки на передачу в детстве. Именно с ним не сумела совладать мать, именно его должен был скорректировать Господин Волшебник.

Вэл улыбается.

Мэр ждет.

И она тоже ждет.

Он ждет, чтобы ей первой пришлось спросить, чего они хотят. Но она не позволит диктовать им свои условия. И наплевать на их желания. Наконец, старик раздраженно фыркает.

– Вы не можете уехать.

– Я заметила, – саркастически выгибает бровь Вэл.

– Мы этого не допустим.

Она безразлично смотрит на собеседника. Тот слегка ежится под ее взглядом, затем начинает наливаться краской и в итоге делает шаг вперед, тыкая пальцем при каждом слове для усиления эффекта.

– Мы хотим всё вернуть. Хотим восстановить разрушенное тобой. Ты обязана нам помочь.

– Без понятия, что там я натворила в детстве, – лениво пожимает плечами Вэл. – Не представляю, как это исправить. И мне совершенно наплевать.

– Ничего, сейчас мы прибавим тебе мотивации! – мэр облизывает бледные губы. – Ты во всём виновата! Виновата, что нарушила традиции многих поколений, что сломала учения многих поколений. Сначала изменила их, а потом и вовсе развалила систему. Новые дети отвергались, потому что ты забрала с собой самую важную деталь!

Левая рука Вэл рефлекторно дергается, но она не смотрит вниз и старается не выдавать своих эмоций.

– Ты о чем? Что за новые дети?

– Мы пытались исправить всё и без тебя. Пытались перезапустить всё с самого начала, – мэр фыркает с флегматичной насмешкой. – Напрасно потратили время. И не изображай удивление. Мы знаем, что ты посмотрела видео и что мать Айзека предала наше доверие. Я всегда говорил: следовало набирать кандидатов не со стороны, а только из нашего сообщества, – он вздыхает, качая головой: – У плохих родителей и дети никчемные.

Вэл, щурясь, смотрит вверх. Солнце уже начинает клониться к горизонту. Пора договариваться. Записи – жизненно важное доказательство. Но она воспитана на тех же старых идеалах, что и Глория, а потому знает: справедливость для Китти обеспечат не официальные каналы. Так что кассетой можно и пожертвовать. Поплатиться всех виноватых заставит сама Вэл. Но их не обязательно посвящать в свои планы.

Она выпрямляется и разводит руки в стороны.

– Мне кажется, у нас есть неоспоримая улика, что халатность персонала и опасные условия на площадке привели к гибели моей сестры. Для всех вовлеченных в процесс съемки передачи это будет довольно серьезным риском, вплоть до уголовной ответственности. Думаю, вам самим выгодно, чтобы все покинули это место. Мы на минивэне Дженни, а вы на своих машинах. Как только доберемся до шоссе, мы отдадим вам кассету и разъедемся каждый в свою сторону. Я снова исчезну, как послушная девочка. Можете даже обвинить меня в случившемся, мне наплевать.

Когда мэр начинает смеяться – язвительно, удовлетворенно, – Вэл понимает, что проиграла.

Он качает головой, еще улыбаясь.

– Нам всегда нужны такие упрямцы. Обычно они – мои любимчики. Обожаю наблюдать, как их наставляют на путь истинный.

Вэл с трудом подавляет дрожь отвращения, которая пробегает по спине.

Мэр вздыхает, сует руки в карманы и продолжает:

– Хотя, полагаю, ты пробыла в программе недостаточно долго, чтобы пообтесать твои острые края и сделать тебя послушной и правильной, как следует юной леди. Нужно было вышвырнуть тебя, когда ты начала вносить изменения, но мы затруднялись сделать это из-за логистических сложностей, да и понаблюдать хотели. Задним умом все крепки. Ну что ж. Послушай, девочка, нам не нужна кассета – только возможность получить обратно передачу. И Господина Волшебника на том месте, где ему и надлежит находиться: во всех домах по всей благословенной стране. Кто-то же должен повернуть ее с того пути, куда она катится, – он кивает – скорее собственным мыслям, чем собеседнице, – и расправляет плечи. – Скажи своим друзьям, что их детей скоро доставят. Так или иначе сегодня соберется круг. Только от тебя зависит, сработает ли всё на этот раз.

«Послушным детям никогда не причинялся вред», – всплывают в памяти слова.

Детям – во множественном числе. Эти подонки пытались возобновить съемки с другими участниками. Очевидно, безуспешно.

– Китти – не единственная, кто погибла, – шепчет Вэл.

– Не всех детей можно спасти, – пожимает плечами мэр. – Печальные реалии жизни. Лучше умереть невинным, чем вырасти запятнанным грехом и сломленным. Тебе так не кажется?

– Нет! – она невольно делает шаг назад, чувствуя физическую потребность отстраниться от слов мерзкого старика и от его верований.

– Что ж, в любом случае ты можешь загладить свою вину. Искупить грехи. Либо дети твоих друзей займут твое место и попытают удачу, чтобы исправить сотворенное тобой. Решай.

Он разворачивается и шагает к своему внедорожнику. Двое прихвостней с винтовками не двигаются, наблюдая за Вэл из-за зеркальных стекол солнечных очков.

Она и сама не помнит, как возвращается к остальным, которые ждут на прежнем месте, и спрашивает:

– Вы все это слышали? – они кивают, хотя по ошарашенным выражениям их лиц и так был ясен ответ. – Согласны, что передача – не просто какая-то детская программа?

Вэл отчасти хочет услышать опровержение, хочет, чтобы хоть один из друзей предложил разумное объяснение либо возразил и вернул к реальности, где действует привычная логика.

Но все лишь отрешенно кивают.

Вэл рассеянно дергает себя за косу. Никаких побегов. Не в этот раз.

Дом приветствует их ласковым касанием ледяного воздуха и удовлетворенным гудением. Внутри царит полумрак, электричество по-прежнему выключено, светится только экран телевизора. Даже не проверяя, Вэл точно знает, что на других этажах дело обстоит так же. Она бросает взгляд в сторону лестницы.

– Нужно выяснить, что именно произошло после того, как я покинула вас. И как именно это получилось. А еще – чем нанесла вред кругу. Однако на кассете ничего подобного нет.

– Ведущая подкаста обещала показать записи съемок, – произносит Маркус, вытаскивая бесполезный телефон и рассматривая фотографию сына.

– Значит, они должны у нее быть, – комментирует Хави, мечась из угла в угол, будто загнанное в клетку животное.

Вэл тревожится, как бы он не натворил глупостей. Вероятно, Айзек думает о том же, потому что он жестом просит Дженни убрать ключи от минивэна. Та сует их в карман.

– Ладно, идем.

Вэл направляется к ступеням и решительно шагает вниз, игнорируя ужас. Несмотря на отсутствие электричества, экран с изображением ведущей работает. Она словно парит в темноте, единственный источник света в кромешном мраке. На несколько секунд накатывает ощущение, что пространство подвала расширяется, раздается в стороны, нарушая законы физики. Затем догоняют друзья и, включив фонарики на телефонах, снова возвращают помещению прежние размеры.

– Какого хрена? – Хави замирает, заметив ведущую. – Она выглядит не так, как раньше.

Та кажется скорее наброском взрослого, нарисованного рукой ребенка. Черты лица смотрятся неправильно: нос слишком маленький, лоб огромный, губы чересчур широко растянуты в стороны, а во рту видно невозможное количество мелких зубов. Это перекошенная, искаженная версия Китти с ее каштановыми хвостиками и карикатурно яркими синими глазами.

– Привет! – щебечет она.

– Прекрати, – голос Дженни дрожит. – Хватит притворяться ею.

– Пытались ли перезапустить передачу до нынешнего момента? – спрашивает Вэл, становясь прямо напротив экрана. – С другими детьми?

– О да! – оживленно кивает ведущая. – Несколько раз.

– Что произошло?

Она утомленно вздыхает и оглядывается через плечо на черную пустоту, а убедившись, что они одни, наклоняется ближе и громко, заговорщически шепчет, как иногда делают дети:

– Оно проголодалось.

Дженни давится и бежит к ступеням. Все терпеливо ждут, пока ее тошнит. Когда же она возвращается, то с трудом может говорить.

– Я не знала об этом. Не знала, что посылали других детей. Думала – искренне, всей душой, – что передача была лучшим временем в нашей жизни. И хотела подарить то же всем остальным ребятишкам. Меня учили, что полученные там уроки – идеал, поэтому…

– Ты не виновата, – заверяет Вэл, а потом оборачивается к экрану.

– Вы собрались полным составом, – весело объявляет ведущая. – Готовы начинать?

– Не совсем. У тебя есть записи передачи после того, как я ее покинула?

– Конечно! Я могу показать! – она лукаво прищуривается. – Но сначала нужно заключить договор. После того, как вы посмотрите видео, мы все вместе споем. Все остальные уже пообещали. Поклянись теперь и ты.

– Погоди, – пытается предостеречь Айзек, его голос тянется подобно руке в темноте.

– Договорились, – соглашается Вэл без колебаний.

– Ура! – сияет улыбкой ведущая, хлопая в ладоши. – Теперь закройте глаза!

– Как мы тогда будем смотреть видео?

– Всё уже у вас в голове, глупышка. Я просто помогу это отыскать. А теперь зажмурьтесь.

Вэл делает, как велено. Сперва перед внутренним взором висит лишь мягкое, размытое мерцание экрана с двумя яркими точками на месте, где горели неоново-яркие глаза собеседницы. Затем световые пятна начинают целенаправленно двигаться, образуя новые формы. Прилив головокружения и дезориентации грозит затопить Вэл. Она стискивает зубы и принимает более устойчивую позу.

– Ты мешаешь, – мелодично, хоть и с раздраженными нотками упрекает ведущая.

– Я не знаю, что нужно делать.

– Прекрати закрываться! – отрезает та.

Все двери в сознании Вэл заперты на сто засовов. Она мысленно представляет, как следует за мерцающим огоньком перед собой, позволяя ему показывать путь туда, где столько лет царил полный мрак, что она уже и не может найти дорогу сама. Светящийся проводник гипнотически перетекает, удваивается и меняет форму, заманивая всё дальше и дальше вглубь. А потом так внезапно, что Вэл приходится приложить все усилия, чтобы не распахнуть глаза от удивления, она прозревает.

* * *

Всё это время Валентина хранила при себе плащ Господина Волшебника. Это тяжело. Очень тяжело. Но она справляется: складывает ткань вдвое, вчетверо – всё меньше и меньше, пока не получается сомкнуть ладонь. А когда разжимает пальцы вновь, то магического предмета уже нет.

– Та-да! – говорит Валентина, как всегда, чтобы остальные считали всё происходящее игрой.

Чтобы считали: это легче легкого.

Айзек внимательно наблюдает и знает правду. Но так даже лучше. Приятно, что кому-то известно, приятно разделить с кем-то ношу. Он помогает сохранять атмосферу веселья ради друзей. И находит Валентину, когда груз становится слишком неподъемным, и она вынуждена уползти прочь, чтобы отдохнуть.

Сдерживать голод этого места невероятно тяжело и изматывающе.

Раньше они никогда не спали, но теперь Валентина приказывает делать перерывы. Это помогает друзьям сохранять себя. Пока плащ надежно спрятан внутри нее, всё растворяется в бархатном мраке. Холод пытается пробраться внутрь, прогрызть себе путь, дотронуться ледяными пальцами, обмануть обещаниями самых красивых снов. Дети сбиваются вместе, подобно стайке брошенных щенков. Валентина прижимает к себе Китти и сама прижимается к Айзеку, который сворачивается возле них и помогает сберегать тепло. Маркус, Хави и Дженни приваливаются с другой стороны. Все коротко, тяжело, практически в унисон дышат. Валентина представляет, как их совместное дыхание образует вокруг барьер, защищающий от холода. И благодаря плащу внутри и его волшебству, а также благодаря ее хорошему воображению и силе воли это воплощается в реальности.

После отдыха они снова смогут играть, а Валентина проследит, чтобы мрак не сокрушил их. Она главная. И никто не имеет права указывать ей, кем быть, что делать или чувствовать.

Она уже почти спит, довольная и согревшаяся, когда появляются руки. Сначала вспыхивает страх, что из-за какого-то ее просчета возник Господин Волшебник, и теперь снова придется отсылать его обратно. Но ладони выглядят человеческими. Они уже начинают краснеть от холода, а на коже образуются волдыри.

Осторожно высвободившись из объятий Айзека и Китти, Валентина подползает к рукам. Она не хочет разбудить остальных, но нужно изучить новые уловки тьмы, которая постоянно пытается обманом вернуть себе контроль. Пытается внушить, что появление Господина Волшебника лишь пойдет на пользу всем.

Однако руки не кажутся особой угрозой. Бессильно шарящие вокруг, обледеневшие и покрасневшие, они представляют собой печальную картину и скоро окончательно замерзнут.

Но тут одна ладонь хватает Валентину за запястье.

Она с ужасом смотрит вниз, понимая, что разбудит друзей, если закричит. А может, даже призовет его. Поэтому лишь стискивает зубы и дергает руку, стараясь освободиться. Но затем замечает кольцо на пальце: широкий золотой ободок с простой гравировкой в виде линии. Такой хорошо знакомый узор, к которому так приятно прикасаться.

– Папа? – шепчет Валентина, ошарашенная потоком воспоминаний.

Она уже сколько успела забыть – как и остальные – в этом месте, где нет дня и ночи, нет до и после, есть лишь они друг у друга. Но его она знает и потому снова поспешно спрашивает:

– Папа?

И принимается искать его в окружающей тьме. Но здесь только его руки, которые тянутся через соединяющее пространство. Через слабое место в пелене тьмы.

Хватка усиливается. Папа хочет вытащить Валентину наружу. Он ее спасет!

Вот только продержаться долго у него не получится. Темные пятна от обморожения уже расползаются по коже рук. В том месте, где пальцы отца вцепились в запястье дочери, та начинает ощущать холод. Но также чувствует и способ выбраться отсюда. Она может освободиться!

А как же группка потерянных щенков? Ее друзей? И сестра? Валентина не хочет их покидать. Она не оставит их на растерзание потустороннего голода, на растерзание Господину Волшебнику. Им не справиться без нее. Они понятия не имеют, от чего она их защищает. Однако теперь ей известен путь наружу. Она сумеет вывести всех.

Поэтому сейчас вырывает запястье из пальцев отца. Но он уже знает, где находится дочь, и, схватив за лодыжки, дергает ее назад. Она цепляется за тьму, стараясь найти, за что можно держаться. Часть тела уже очутилась снаружи, ощущаясь тяжелым грузом и окатывая болезненными вспышками.

Закрыв глаза, Валентина тянется к Айзеку, умоляя его помочь. Тянется к Китти, чтобы забрать младшую сестренку с собой.

– Вэл! – шепчет Айзек.

Она открывает глаза, но он слишком далеко и разрушит барьер, защищающий от холода, если покинет круг. Тогда ледяная тьма сожрет друзей. Слезы замерзают на щеках Валентины, когда она жестом просит Айзека остаться, после чего использует всё сохранившееся в ней волшебство, представляя, как накрывает детей согревающим одеялом.

Однако ее саму уже не оберегает тепло любви круга. Холод вгрызается в кожу так глубоко, что обжигает. Наконец голова тоже оказывается на свободе.

Валентина вскрикивает от света, звуков и боли. Руки по локоть еще находятся за пределами этого мира, и кожа горит от пронизывающего мороза. Попытка разжать кулаки, чтобы оставить друзьям плащ, натренированный и привыкший выполнять указания, ни к чему не приводит. Онемевшие пальцы не слушаются. А потом уже слишком поздно.

Отец сжимает дочь в объятиях. Белая комната вокруг такая маленькая, такая ограниченная реальностью, что даже не верится. И они здесь одни. Валентина подвела всех. Поэтому она запирает двери и сидит во мраке своего разума, так как это единственное место, которое не вызывает ужаса. Единственное место, которое не разрывает на куски ее сердце.

Восемнадцать

Вэл открывает глаза. Слезы струятся по лицу, пока она рассматривает следы от ожогов на своих руках, после чего произносит:

– Теперь мне известна вся история. Всё это время я думала, что совершила нечто непростительное, и шрамы свидетельствуют о моей вине. Но я получила их, пытаясь удержаться там, и никогда не планировала покинуть вас. Просто оказалась недостаточно сильной, чтобы противостоять отцу, который забрал меня оттуда.

– Извини, – всхлипывает Дженни. – Я винила тебя, потому что не понимала, каким на самом деле было то место. Как оно на нас влияло.

– Всё в порядке, – Вэл распахивает объятия и прижимает подругу к груди. Маркус, Хави и Айзек присоединяются к ним, снова формируя их связь. А смешанное дыхание опять становится щитом против холода. – Всё в порядке, – шепотом повторяет она.

И наконец-то это действительно так.

Вэл ни в чем не виновата. Отец спас ее, но не сумел вытащить всех. Вот что он видел, когда смотрел на дочь: собственные сожаления, а не ее прошлые грехи.

Как бы ей хотелось, чтобы он поговорил с ней! Хотелось бы сохранить воспоминания, позволяя себе чувствовать. Если бы она не была такой упрямой… Но именно поэтому они все сейчас здесь. Поэтому мать послала ее на коррекцию в детстве. Всё из-за проклятого противостояния тому, чего не желала делать.

Постепенно всплывают воспоминания о том, каково это – быть непоколебимо уверенной и непокорной. Эти качества до сих пор при ней, несмотря на все усилия окружающего мира.

Похлопав Дженни по плечу, Вэл медленно высвобождается из группового объятия.

– Я одна заключила сделку, – объявляет она. – Вам следует выбираться отсюда и ждать своих детей снаружи. Попробуйте вразумить мэра. Или хотя бы выиграйте для меня время.

Хави качает головой. На его лице нет ни следа озорства, лишь испуг.

– Я не понимал, что творил, но тоже заключил договор, что спою песню, если ведущая позволит мне увидеть передачу.

– И я, – шепчет Маркус.

– Она не выполнила свою часть сделки, – Вэл ободряюще улыбается друзьям. – Так что вы вне опасности и можете подняться наверх, пока я разберусь здесь…

– А как, ты думаешь, мать Айзека сумела записать выпуски на кассету? – хихикает с экрана за их спинами ведущая. – Кто отправил видеоряд на телевизор? Я обещала, что они сумеют посмотреть передачу, и сдержала свое слово. Уговор есть уговор.

– Они не знали, на что соглашались! – возражает Вэл.

– Я знала, – Дженни обхватывает себя руками, едва не перегибаясь пополам и не поднимая взгляда. – Но хотела, чтобы мои… Нет, притворялась, что делаю это ради дочерей, хотя поступала так ради себя самой. Понимая, что мы участвовали вовсе не в передаче. И всё равно желая вернуться назад. Он мой отец, – ее словно вырвало информацией, которая гнила внутри слишком давно. – Ангел… Магия… Без разницы, что за существо… – Взмах руки кажется не просто жестом, а изображением парящего в воздухе плаща. – Оно питается энергией детей, исправляя их. Делая лучше, счастливее.

– Брехня, – отрезает Хави.

– Я просто рассказываю то, что сообщили мне, – качает головой Дженни, по-прежнему глядя в пол. – Чему учили всю жизнь. Что преподносили в качестве истины, считая, что мне удастся их понять. Они обнаружили сущность в пустыне много поколений назад, когда последовали на звук гудения.

– Значит, его издавал не кондиционер, – сухо комментирует Вэл.

– Основатели пошли на шум и обнаружили завесу, – продолжает Дженни.

– Завесу? – переспрашивает Маркус.

– Дыру в пространстве, прореху в реальности, – пожимает плечами она. – Там, где ткань мира истончалась, там, где они могли попасть в иной план бытия. И мы нужны, чтобы придавать гудению форму. Чтобы ангелы могли воплотиться и помогать нам. Первый человек, вошедший туда, сам стал таким воплощением. Дал сущности цель. Он был нашим главным столпом общества. Предводителем высших сил. И именно ему принадлежала идея призвать детей. Агнцев страждущих во имя избавления от страданий других невинных. Жители поселения отправляли за завесу своих дочерей и сыновей, чтобы волшебство исправило их, обучило следовать заветам. Показало, как быть счастливыми, послушными, – как просто быть. Посланные на воспитание трудные дети выходили оттуда идеальными, в точности такими, какими хотели их родители: смиренными и покладистыми. Поэтому старейшины решили поделиться даром со всем миром. Того же желало и гудение. Когда радиосигналы разнеслись по планете, оно последовало за ними, а после приспособилось и к телетрансляции. Мы помогали.

– Значит, твоему отцу… несколько сотен лет? – уточняет Вэл.

– Что? Нет. Это безумие.

– В отличие от твоего совершенно рационального объяснения? – скептически вздергивает бровь Хави.

Дженни издает свой фыркающий смешок, но тут же снова становится серьезной.

– Спустя некоторое время, проведенное за завесой, взрослые ломаются. Потому что нечисты их помыслы, – она явно сражается с давно затверженными истинами, прежде чем поправиться. – Хотя я не знаю, из-за чего так происходит на самом деле. Нужен специально избранный Господин Волшебник, чтобы удерживать в себе гудение, направлять его так, чтобы оно учило детей и обрабатывало их характеры до совершенства, а не поглощало целиком. Подобно тому, как мир сожрет наших дочерей и сыновей, если не показать им верный путь. – Дженни на мгновение умолкает, растерянная. – Так мне говорили. Что мы спасаем невинных малышей. Дети всегда проходят за завесу первыми, чтобы подготовить пространство согласно своим потребностям, и только тогда новый Господин Волшебник может последовать за ними и занять свое место в кругу. Однако возвращаются оттуда только чистые душой дети. Это священное призвание, благородная жертва… – она прикусывает губу. – Неправда. И мне это известно. Известно даже слишком хорошо. Старейшины заверили меня, что выбрали моего отца за его благородство. Он был частью круга в детстве и усвоил все уроки, всегда следовал правилам, поэтому ни секунды не колебался, услышав, что так сумеет лучше помочь детям. И пошел туда ради меня. Ради остального мира. Чтобы стать эталоном для нас.

– Твой отец, – недоверчиво произносит Маркус.

– Вот только там это был уже не он. Не совсем, – Дженни снова обхватывает себя руками. – Мне хотелось этого сильнее всего на свете, но даже я понимала, что ситуация улучшилась, когда Вэл отобрала контроль.

Айзек щурится, но взгляд кажется расфокусированным и будто сосредоточенным на какой-то удаленной точке в темной комнате.

– Что происходит, если никто не берет на себя эту роль?

– Предполагаю, именно то, чему мы стали свидетелями, – Хави машет рукой вверх, в сторону телевизора, распластанного на полу первого этажа подобно жабе перед прыжком. – Без священных жертв и пропавшей Вэл никто больше не контролирует это… – он умолкает, не зная, как описать то, что и сам не понимает.

– Оно становится голодным, – комментирует ведущая, сонно зевая.

Они с ужасом оборачиваются к ней.

– А ты вообще кто такая? – спрашивает Маркус доброжелательно и мягко, словно беседуя с маленьким ребенком.

– Те мужчины обещали, что мы сумеем отдохнуть, если поможем им загнать вас внутрь. Поторопитесь. Мы очень устали.

– Охренеть, – Хави трет руки, точно пытается избавиться от чего-то липкого и мерзкого. – Это оно. То существо. Программа. Прямо здесь, на экране. И мы разговаривали с ней всё это время.

Вэл расправляет плечи. Если она усмиряла дикого коня и не менее диких родителей воспитанниц, то что для нее значит альтернативное измерение с голодной тьмой?

– Значит, я могу ее контролировать. Это моя задача. Никому больше не нужно идти.

– Ты явилась сюда только потому, что я обнаружил твое убежище, – Айзек встает между экранной стеной и Вэл. – Потому что привез в это место. Прости меня. И я тоже понимал, на что соглашаюсь, заключая сделку. Мои воспоминания сохранились лучше, чем ваши. Конечно, тоже не все, но достаточно, чтобы знать наверняка – мы не просто снимались в детской передаче. Однако послушно отправился на твои поиски в обмен на обещание… – он наклоняет голову, волосы падают вперед, скрывая его лицо. – Обещание вернуть Шарлотту. Только так я мог обеспечить ей безопасность. Ценой всех остальных. Поэтому позвольте мне пойти.

Айзек выглядит уменьшенной, грустной версией себя. Той версией, которую из него сделала тьма. Ребенком, смотревшим туда, куда укажут, и поступавшим так, как велят. Тем, кто должен научить и других следовать его примеру.

Он думал, что ищет Вэл по требованию фанатиков снаружи, но она тоже нуждалась, чтобы ее нашли. Иначе так бы и жила по-прежнему на ферме, довольствуясь малым, заперев заветные мысли за закрытыми дверями. И Китти так и осталась бы потерянной как для мира, так и для старшей сестры.

Айзек не так уж изменился за минувшее время. Он и сейчас заботится о друзьях, чувствует ответственность за них и отчаянно пытается помочь слабым любым доступным способом. Они до сих пор совершают те же ошибки, что и в детстве: путают послушание с любовью, соблюдение заветов – с настоящей праведностью. Играют свои роли, чтобы не получить наказание.

Вот только теперь эти ошибки влекут за собой куда более серьезные последствия.

Да, Айзек солгал и заманил Вэл сюда. Но… она сама хотела приехать. А он много раз предлагал увезти ее подальше. И сделал бы это. Поэтому ей самой принадлежало решение принять приглашение.

Решение находиться рядом с ним.

Она сцепляет их мизинцы в детской клятве – единственной, которой они когда-либо обменивались. Самой нерушимой в мире, данной от всего сердца.

– Я прощаю тебя. – Айзек ошеломленно моргает. Вэл обхватывает ладонями его любимое лицо, затем по очереди обводит взглядом друзей. Самых старых. Единственных. Тех, кто мог понять, что сделало их такими, как сейчас. – Нас всех обманули. Заточили неизвестно где с целью вырезать нашу суть и превратить в послушных и удобных марионеток ради собственной выгоды. Мой отец пытался меня спасти, но в итоге лишь повторил ошибку. Поменял только тюрьму. Если единственный способ вырваться из замкнутого круга и освободить ваших детей – это встретиться лицом к лицу с тем существом, которое убило…

Она осекается и резко оборачивается к экрану. Ведущая наблюдает за сценой широко распахнутыми синими глазами с бесстрастным выражением лица. Мэр заверял, что Китти не умерла. Настаивал, что ни один ребенок не погиб.

– Моя сестра до сих пор там? – спрашивает Вэл.

– Никогда не уходила, – отвечает ведущая, дернув себя за каштановый локон.

Китти – маленькая девочка из мечты – по-прежнему жива в том проклятом месте.

– Я отправляюсь туда, – заявляет Вэл. – Сейчас.

В ней еще теплится та упрямая искра, которую не сумела погасить ни мать, ни обстоятельства. Пусть теперь эта искра разгорится огненным шквалом, способным спалить то место дотла. Пора спасти сестру.

– Вот черт! – шепчет Хави. – Черт, черт, черт.

– Я иду с тобой, – решает Маркус. – Мы друзья и должны встать в круг вместе.

– Вместе, – эхом поддерживают Айзек и Дженни.

Они все берутся за руки. Единственное пустующее место принадлежит Хави.

Тот уже тянется к Маркусу, но потом проводит ладонью по лбу и выдыхает:

– Вы хоть понимаете, насколько наша затея безумна? Мы же все сдохнем, – они одновременно пожимают плечами. Хави заливается похожим на кудахтанье сорванной с насеста курицы смехом и тоже встает на свое место в линии. – Ладно. По крайней мере, я умру, делая то, что люблю больше всего: принимая наихудшее из возможных решений в наилучшей из возможных компаний.

Дженни хихикает. Айзек качает головой, но снова улыбается. Он с восторгом смотрит на Вэл, словно не в состоянии отвести взгляд. А ей не хочется отгораживаться от чувств – любых чувств – больше никогда. Она кладет свободную ладонь – левую, которой вырвала волшебство и контроль у магического места, присвоив себе, как собиралась поступить и сейчас, – на щеку Айзека, приподнимается на цыпочки и прижимается губами к его губам легчайшим поцелуем. Как обещание между обретшими убежище друг в друге детьми, которые превратились во взрослых. Во взрослых, которые надеялись сделать то же самое.

Айзек отвечает на поцелуй Вэл: печальный, нежный и щемяще-горький, как цвет индиго. Как цвет вечера, когда свет сменяется тьмой. Как цвет завершения. И, возможно, нового начала.

– Индиго, – бормочет Айзек.

Их мысли идеально согласованы.

– Если никто не будет меня целовать, то можно уже выдвигаться? – горестно вздыхает Дженни.

Вэл поворачивается и целует подругу: в этот раз не в качестве обещания, а ради веселья. Хави хватает удивленного Маркуса и поддерживает всеобщий обмен поцелуями.

– Ну вот, теперь я еще сильнее разозлилась из-за того, сколько всего пропустила из-за тупого пустынного культа, и готова крушить и ломать, – комментирует Дженни.

– Ладно, – произносит Вэл, снова соединяя руки с Айзеком и притягивая его ближе. – Пора покончить с этой мистической чушью так, как следовало еще тридцать лет назад. Вместе.

– Вместе, – хором повторяют друзья и опять формируют линию.

– Погодите, – хмурится Маркус. – Мы же не знаем, как туда попасть.

– Я столько времени пыталась вам это показать, – раздраженно фыркает ведущая. – И говорила, что нужно практиковаться. В хоровод быстрей вставай, за руки возьмись… – она протягивает ладонь вперед.

Остальные по-прежнему образуют соединенную линию с Вэл впереди и начинают подпевать. В этот раз в присутствии главного звена, действительно вкладывая душу, и, закрыв глаза, подключают воображение. Вспоминают. Наконец осознавая, какой огромный кусок реальности формирует вера. Вэл представляет себе желе пудинга, такого податливого, через который так легко прорваться. А потом, не открывая глаз, тянется к экрану, не ощущая его. Она была права, когда сразу подумала, что это дверь.

Затем ладони касаются крошечные ледяные пальчики и с неожиданной силой дергают.

* * *

Дорогая Шарлотта!

Я прячу это письмо в твоей любимой книге, которую мы раньше читали вместе. Ты этого, возможно, уже не помнишь, но я – да. Надеюсь, тебе удастся обнаружить послание, если когда-нибудь доведется перебирать мои вещи. Либо оно так и останется ненайденным. Кажется абсурдным рассчитывать на благополучное развитие событий, но мир вообще абсурдное место.

В детстве всё воспринимается бессмысленным, наполненным сложными правилами и непонятными инструкциями, которым следуешь лишь потому, что так велят окружающие взрослые. Они просто выдают ничем не обоснованный набор законов, и им нужно неукоснительно подчиняться.

Возможно, тебе, как и мне в свое время, также навязали бога, чье неусыпное око наблюдает за всем и чьи дополнительные правила тоже нужно выполнять лишь для того, чтобы всё шло по плану – в этой жизни и в следующей.

Не исключено, что тебе достался родитель, не соблюдающий никаких правил, не слишком озабоченный твоим благополучием и бросивший тебя на произвол судьбы, позволив самой разбираться, как выживать в этой беззаконной и бессмысленной реальности.

Возможно, и бога ты получила такого же. И теперь цепляешься за правила как за способ обезопасить себя. Это даже работает до поры до времени, пока всё не рушится.

Либо же ты, наоборот, сопротивляешься жестким рамкам, желая навязать собственную волю миру. Это никогда не работает.

В любом случае, правила, определяющие эту жестокую и одинокую реальность, гнут и прессуют тебя, прежде чем сломать. И все уверяют, что тебе так будет даже лучше, что ты это заслужила, потому должна проявить благодарность. Ведь бог или общество, или какая-то извращенная комбинация из них наблюдает.

Кто-то всегда наблюдает.

Извини меня, если что не так. Жаль, что я не сумел предложить тебе ничего сверх того, что отдал. Надеюсь, однажды ты сможешь простить меня. Единственное, чего я когда-либо хотел, – чтобы ты стала лучшим человеком, чем твой отец. Ужасно возлагать такой груз ответственности на ребенка, верно?

Итак: счастье. Я желаю тебе счастья и радости, в какой бы форме они ни проявились, в каком бы месте ты их ни обрела. И очень надеюсь, что в сердце у тебя всегда имелся уголок, где бы ты чувствовала себя в безопасности. Без вечного присмотра, но вечно любимой.

С вечной любовью к тебе,

папа.

Чистоту соблюдай

Вэл крепко стоит на ногах впервые за очень долгое время. Теперь она вспоминает ощущение от пребывания тут. Холод царит вокруг, но будто опасается прикасаться к ней.

Это очень приятное чувство. Безопасное.

К ней возвращается восторг перед возможностями этого места. Здешняя чернота похожа не на тьму ночи, а на пустоту. Пустоту, содержащую бесчисленные варианты. Чистый лист для воображения, где способны воплотиться любые мечты.

Нет, неправда. Детям не позволяли свободно лепить мир по своему желанию. Скорее, это из них что-то лепили по собственному подобию. И до сих пор пытаются. Вэл вглядывается во мрак и различает ведущую. Та отступает назад, становясь всё меньше и разделяясь, пока тени не сливаются с темнотой и не остается всего один ребенок. С лицом сестры. Не деформированным, а реальным. Малышка кажется такой же, как в день, когда они виделись в последний раз.

– Китти? – нерешительно окликает Вэл, не способная сопротивляться, даже если это очередной трюк.

– Я устала, – сестра садится, и тьма поднимается, укутывая так, что снаружи остается только лицо с оттопыренной в обиде нижней губой. – Так нечестно. Вы все меня бросили.

– Я не бросала, – Вэл делает шаг ближе, но Китти отдаляется, находясь чуть-чуть вне досягаемости. – Меня забрал папа. Иначе я бы никогда тебя не покинула.

Айзек опускается на колени, полностью воспроизведя позу из последней сцены на кассете. Он снова возвращается в жадные объятия отчаяния.

– Прости меня. Я пытался тебя удержать.

Дженни издает стон, обхватывая себя руками.

– Его здесь нет. А я так хотела увидеться…

– Дерьмо. Дерьмо! – Маркус поворачивается вокруг своей оси. – Дверь исчезла. Пропала хрен знает куда!

– Не выражайся! – паникует Хави. – По правилам ругаться запрещено, а если мы их нарушим…

– Тогда он появится, – Вэл оглядывается по сторонам, но нигде никого нет, кроме них.

По крайней мере, насколько удается различить в темноте.

Хави кладет руку на плечо Маркуса, но тот отдергивается, словно от ожога.

– Не прикасайся ко мне! Не здесь, – затем снова воспроизводит свой жест, не прекращая вращаться и обшаривать взглядом окружающую пустоту. – Он появится и снова заставит притворяться тем, кем я не хочу быть, – растерянное лицо бывшего актера кажется до боли юным.

– Я не позволю ничему плохому случиться с тобой, – Хави хмурится, словно бросая вызов, но поза выдает страх: подбородок плотно прижат к груди для защиты от длинных пальцев, способных поднять голову и упрекнуть за проделку.

Зрачки Дженни расширены, уподобляясь окружающему мраку. Она удивленно вскидывает брови, заметив Китти, но сразу улыбается так широко, как только способна.

– Привет! Я по тебе скучала. Чем хочешь заняться?

Тьма перетекает вверх по шее малышки, поглощая ее каштановые кудряшки.

– Вы должны всё исправить. Они мне это обещали.

Взгляд Китти прикован к Вэл.

Та по-прежнему не помнит многих подробностей, потому что заперла их за дверями так надежно, что не всё сохранилось. Но ощущения остались. Теперь, после возвращения сюда, они вспыхнули с новой силой, точно никогда и не пропадали. Хотя, пожалуй, они действительно не могли никуда исчезнуть, лишь ждали подходящего момента, запертые в глубине души. Совсем как Китти.

Страх, отчаяние, истощение. Но также радость, предвкушение чуда и то дикое счастье, которое Вэл никогда больше не испытывала. Она фокусирует внимание на глазах сестры, держась за глубокую синеву глаз, будто за якорь, и спрашивает:

– Каким образом нам всё исправить? Мы должны вернуть его?

– Произнеси имя, – говорит Китти тем же тоном, каким дети подзуживают друг друга на игровой площадке. – Назови вслух. Запрета на это не было, ты сама придумала его, чтобы притвориться, будто Господина Волшебника не существует. И из-за тебя он действительно стал воображаемым.

Горло точно сдавливают тиски, не желая пропускать звук. Вэл сжимает челюсти. От этого она отгородилась надежнее всего. Заперла эту дверь первой. Но придется снова ее распахнуть и встретиться со своим страхом лицом к лицу, чтобы починить сломанное. Придется опять сделать его настоящим, позволив себе поверить, что это возможно.

Для подтверждения, что поступает правильно, Вэл смотрит на друзей. Но они слишком заняты блужданием в собственных воспоминаниях и кажутся такими же далекими и недостижимыми, как Китти.

– Господин Волшебник, – со вздохом произносит Вэл.

Земля вздымается и заглатывает их целиком.

* * *

Это похоже одновременно и на проживание воспоминаний, и на наблюдение за ними со стороны. Прошлое будто разъяли на части и сшили из них чудовищного монстра, которого никогда не существовало, но который воспринимается как настоящий. Вэл с трудом сохраняет себя целой в этом потоке воспоминаний, грозящем затянуть на дно. Потому что наконец видит его.

Господина Волшебника.

Вызванного кругом в час нужды, хотели они того сами или нет. Произнесенные без слов и звуков команды проникают в их души через прикосновения длинных пальцев. Гудение тоже присутствует, но воплощено в едином образе. Вечном. Вездесущем.

Господин Волшебник – не участник игр. Он всегда находится в стороне. Служит холстом для чудесных творений Маркуса, материалом для проделок Хави, дарителем кукол для Китти. Он – любовь, великая и ужасная, которая поддерживает их детское королевство. Он всё и ничего. Всемогущий и вездесущий.

Но не всеблагой.

Каждый раз, как друзья перекраивают свой мир с помощью воображения, Господин Волшебник перекраивает их. Рисует поверх уже написанной картины. Нашептывает новые идеи, культивирует семена, обрабатывает и следит за ростками. Призванный из тьмы определенными действиями и эмоциями, он появляется, словно хищник, вынюхивающий добычу. В поисках озорства. Неповиновения. И больше всего – отчаяния. Он возникает тогда, когда в нем нуждаются, потому что создан помогать. Но всегда сам решает, в чем именно заключается помощь и каким образом они должны ее получить.

Наблюдая, Вэл отчетливо видит, каким отцом раньше был Господин Волшебник. Потому что он до боли напоминает ее собственного: взаимодействует лишь по необходимости и только на своих условиях. Требует беспрекословного послушания. Желает, чтобы дети делали всё так, как он хочет.

Но теперь он не просто отец Дженни. Даже отчасти. Господин Волшебник воплощает более древнее существо, которое так и норовит вырваться за тесные границы человеческого тела. Эта его часть стремится к хаосу, жаждет поглотить детей и оставить от них пустые и слабые оболочки. Именно поэтому Маркус рисует четкие линии, Дженни помогает всем играть заранее определенные роли, Айзек наблюдает за друзьями, Хави создает отвлекающие маневры, а Валентина так осторожно призывает магического помощника и отсылает его обратно. Именно поэтому все они следят за Китти, которая пока еще слишком мала, чтобы понимать правила, и иногда творит хаос просто в силу своего возраста.

Но всё это происходит в середине. Между началом и концом, когда игры, обучение и дружба сливаются в сплошную размытую череду. До того, как Валентина перехватывает контроль и перестает выпускать Господина Волшебника. Это не то, что хочется видеть. Она не может позволить себе застрять в воспоминаниях, как бы ни хотелось так поступить. Ей не нужны ни концовка, ни даже середина.

Поэтому Вэл с усилием устремляется дальше, утягивая спутников за собой в ускоренном темпе, словно нажав на перемотку. Необходимо вернуться в начало, когда впервые образовался круг. Их круг, по крайней мере.

Но увиденное совсем не похоже на то, чего ждала Вэл. Она готовилась к зрелищу напуганных, плачущих детей. Готовилась к их недоумению и страданиям по мере привыкания к новым условиям. Но в самом начале, когда они только встают в хоровод, а Господин Волшебник впервые возникает посредине, он в точности соответствует их желаниям.

Он обнимает Дженни в тенях, чтобы она никогда не чувствовала себя одинокой. Спокойно воспринимает истерики Китти, утешает ее и утирает слезы. Помогает Айзеку, заменяя его горе и травмы ответственностью, потому что дети не должны грустить. Купается в энергии Хави, давая ему знать, далеко ли можно зайти, прежде чем последует нотация. Позволяет Маркусу творить чудеса и красоту, но всегда рядом, если требуется показать, как сдерживать себя, чтобы друзья не почувствовали себя некомфортно.

А Валентина…

Она еще маленькая девочка, которая не понимает, почему мир таков, какой он есть, и почему все пытаются указывать ей, что можно и нельзя чувствовать, хотеть. Почему ее мать никогда не выполняет просьб, а лишь ненавидит капризную дочь. Почему, когда она протягивает руку и требует что-нибудь, то получает только боль и отказ. Зато здесь… стоит протянуть руку – и получаешь волшебство. За совсем скромную плату.

Вэл снова едва не теряет себя, наблюдая за прошлым, которое, подобно застарелым шрамам, так и хочется почесать. Но сейчас ей нужно совсем другое, потому что это время уже сформированного круга. А необходимо увидеть самое прибытие.

Она протискивается дальше, увлекая остальных к началу. И смотрит.

Юную Валентину – упрямую, вечно чего-то требующую – отправляют первой. Она одиноко топчется в бесконечной гудящей тьме, после чего зажимает уши руками и кружится, пытаясь увидеть хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом. Кого-то, кто мог бы помочь.

Следом появляется новый Господин Волшебник. Но его сразу же забирает мрак, расплетает и превращает в нечто иное. Взрослые заставили Валентину посмотреть много серий с прежними участниками, прежде чем отправить сюда, поэтому она знает, как он должен выглядеть.

Но что-то пошло не так.

Новый Господин Волшебник растет всё выше и выше, расширяясь и занимая всё окружающее пространство. Гудение становится таким громким, что Валентина не может думать, хотя ее пугают тянущиеся к ней руки с ногтями, напоминающими черные кинжалы. Она хочет закричать или убежать. Или сесть и зажмуриться.

Но следующей отправят Китти. Ради нее нужно сделать это место безопасным. Такова обязанность старшей сестры.

Поэтому юная Валентина закрывает глаза и произносит:

– Нет!

Ее уверяли, что именно она определяет, каким здесь всё будет. Что именно она контролирует пространство. Значит, ей как первой и решать, Она отказывается бояться, отказывается слушать гудение, отказывается позволить гулу вытрясти из нее душу. Нужно лишь отвлечься от него. Никто не заставит ее делать то, чего она не хочет.

Валентина протягивает руку, хватает в горсть тьму и встряхивает, как поступила бы с помявшимся одеялом. Или плащом. Нужно превратить мрак в предмет, который будет сдерживать Господина Волшебника, определять его роль и прятать пугающую сущность, чтобы Китти не видела.

Когда девочка открывает глаза, он уже ждет рядом. Она вручает ему цилиндр, чтобы довершить образ. Фокусник театрально кланяется ей и протягивает ладонь, предлагая заключить сделку. Они скрепляют безмолвный уговор рукопожатием: Валентина получает право требовать послушания у гудения, право распоряжаться магией, право сдерживать неумный голод вокруг, а взамен обещает распахнуть настежь двери своего разума и позволить Господину Волшебнику беспрепятственно проникать туда, пользоваться ею.

Вместе они преобразят их мир. Валентина поворачивается и ждет, пока прибудут остальные. Ее восторг растекается в разные стороны, заменяя ужас и холод предвкушением. И когда другие дети появляются, для них уже всё готово. Так легко. Самое легкое, что ей доводилось совершать: просто находиться здесь с сестрой и друзьями. Находиться там, где чувствуешь себя на своем месте.

Вэл наблюдает за тем, как разворачиваются события. Тут чудесно теперь, когда самое страшное миновало. Она бы могла вечно смотреть, как их молодые версии берутся за руки, как поют и играют. Они такие юные и счастливые. И в полной безопасности. Они с Китти наконец-то снова вместе. Здесь есть всё, что нужно. Так легко просто наблюдать. Так приятно.

Кто-то что-то умоляюще шепчет. Но это же бессмысленно. Вэл создала свой мир безупречным, где никто не грустит, никто…

Но нет, это не они. А то, какими они были. Она почти позволила чудесам и воспоминаниям поглотить ее. И теперь понимает, что означал тот умоляющий шепот. Друзья тоже хотят остаться здесь. Забыть себя и вернуться к прежним версиям. Наблюдать вечно.

Вэл мысленно отстраняется, чтобы видеть, а не просто следить за происходящим. Ее юное воплощение так и светится огнем решимости, подпитываемое силой воли, но без накопленного опыта легко поддается манипуляции. Думая, что творит мир для сестры и друзей, Валентина на самом деле является лишь жертвой обмана.

На этой огромной лжи, что реальная жизнь искалечит детей, построено здесь всё. Однако Вэл уже достаточно взрослая, чтобы понимать: непосильная ноша взвалена на бедных ребят не ради их блага, а для удобства и извращенных целей тех, кто остался в безопасности снаружи.

Тех, кто и сейчас находится там, вооруженных и выжидающих. Вэл уже почти забыла про них. Это место – ловушка, подслащенная ложью. Разве можно винить детей в том, что они поверили в обман? Им приходилось выживать здесь, в конце концов.

Но Вэл отказывается снова терять себя среди миражей. Она уже видела, как дети попали сюда. А как они выбрались наружу после ее исчезновения, после потери Китти?

Чтобы оставаться настороже, приходится цепляться за свое отчаяние, за мысли о вооруженных мужчинах и о детях, которые уже на пути сюда. Собрав волю в кулак, Вэл опять выдергивает себя и друзей из липких воспоминаний и тащит через все их приключения и игры, мимо тех моментов, когда ее юная версия перехватывает контроль и прекращает вызывать Господина Волшебника, чтобы защитить товарищей. Вперед и вперед, пока они не упираются в стену, где всё закончилось.

Та же застывшая сцена: Айзек стоит на коленях, Маркус пятится, Хави и Дженни разбегаются, Китти проглочена тьмой, Валентины уже нет среди них. Они выглядят выцветшими. Не сожранными магией, а отвергнутыми ею.

Это не решает проблему. Они, может, и покинули это место, но это место не покинуло их. Не совсем. Оно осталось в них – слишком тихим, почти неразличимым гудением, фантазией об идеальном детстве. Шрамами на сознании, которые не исцелятся со временем, потому что никто даже не считает их ранами – лишь идиллическими воспоминаниями.

Вряд ли в этот раз можно надеяться, что тьма снова отвергнет их. Вэл истратила все свои силы, сражаясь даже за крохи контроля.

– Мы должны… – начинает она, но осекается, когда что-то скользит по ее ногам.

Оживший мрак обвивается вокруг нее и…

И всё опять отматывается к середине, включаясь в процесс игры между детьми.

– Блестящий! – восклицает Китти, вскидывая руки над головой.

– Это даже не цвет, – возмущается Дженни.

Однако сверху тем не менее льется сверкающий дождь, взрываясь на высунутых языках друзей. На вкус капли напоминают чудесное ожидание перед тем, как открыть подарок, и лишь заглядываешь внутрь одним глазком, уже точно зная: там именно то, что хотелось сильнее всего.

– Фисташковый! – выкрикивает Хави, затем, попробовав дождь, разочарованно ворчит: – Я думал, он окажется противнее, – после чего смеется и бежит резвиться под струями, которые напоминают на вкус живность из подлеска, ищущую убежища в норах и свернувшуюся во мху.

Это служит вдохновением для Маркуса. Он рисует вокруг них деревья – такие высокие, что кроны теряются в тенях. А друзей облачает в продуманные до мельчайших деталей костюмы: Китти теперь изображает олененка, Дженни – плюшевого кролика, Хави – лису с роскошным хвостом, Айзек – сову, наблюдающую за всеми с ветки, а Валентина – барсука, патрулирующего территорию. Сам же творец выбрал костюм сойки с ярко-синим плюмажем из перьев.

Лишь на самом краю поляны притаился голодный, гудящий, бесконечный холод. Но он так далеко, что можно не обращать внимания. Друзья вместе, в безопасности и играют в лесу до тех пор, пока не переключаются на новую забаву. А затем – на другую. И следующую, и следующую.

Шестерка беззаботных и счастливых ребят. Валентина поднимает взгляд на Айзека. Тот наблюдает за ней своими увеличенными линзами очков глазами. Такой юный. Идеальный.

«Нет!»

Вэл с трудом вырывается из потока мыслей, которые проскользнули в сознание и притворяются истинными, хотя это не так.

Молодая версия Айзека далеко не идеальна. Никто из них не идеален. Новое не всегда прекрасно, а взросление не обязательно влечет за собой потери – просто изменения. Может, они больше и не в состоянии попробовать на вкус блестящий цвет, но в жизни множество моментов, которые вызывают похожие эмоции: увидеть первые бутоны весной после долгой зимы. Зависнуть в воздухе перед прыжком в озеро, когда вот-вот отпустишь веревку. Отличный секс. Наблюдать, как воспитаннице наконец удается освоить новое дело. Лопнувшая на языке идеально созревшая, еще теплая от солнца черничина.

Взяться за руки с тем, кто воплощает для тебя целый мир.

Вэл не желает довольствоваться этим незавершенным вариантом Айзека. Он ей нравится таким, как сейчас. Целиком. Грустнее, взрослее, прошедшим через жизненные трудности и до сих пор страдающим от их последствий. Но это не делает его хуже неопытного и неосведомленного мальчика, которого она видит сейчас перед собой.

Она хочет настоящего Айзека, поэтому должна отыскать его, как он всегда находил ее. Невозможно определить, последовали ли спутники сюда или потерялись во тьме. Либо растворились в своих детских воспоминаниях и превратились в прежние свои версии.

Сцена из прошлого продолжает разворачиваться, отчаянно стараясь затянуть Вэл обратно. Но она больше не позволит этому месту поглотить ее, заманить мечтами об идеальном мире. Оно обманывало раньше, лжет и сейчас.

Она протягивает руку во тьму, вкладывая в жест всю надежду, всё стремление, всю решимость, с которыми запирала двери внутри сознания в течение последних тридцати лет. В том-то и заключается разница между юной Валентиной и взрослой Вэл. Гудение больше не может обмануть ее, отвлечь или сбить с пути. Ей известно, кто она такая, и никто не способен это оспорить.

– Верни мне друзей, чтоб тебя! – рычит она, пробивая дыру во тьме.

Девятнадцать

Картинка разлетается вдребезги, фоновый гул усиливается до разъяренного рева статических помех. Земля шатается. Вэл спотыкается, а когда поднимается, то видит вокруг друзей, попадавших на четвереньки. Китти снова оказывается рядом. Не исключено, что она никуда и не исчезала. Ее глаза закрыты, остался лишь овал лица.

Вэл делает шаг к сестре, а когда существо, управляющее этим местом, отодвигает ее, с угрозой произносит:

– Я тоже могу поучаствовать в игре.

Затем представляет, что темнота – это скользкий коврик, подобный тому, что Глория вечно клала перед дверью, а Вэл приходилось поправлять каждый божий день. А потом дергает на себя, притягивая Китти, и обнимает ее, несмотря на ледяной кокон вокруг сестры. По крайней мере, теперь видно ее лицо – любимое лицо, являвшееся в мечтах, даже когда остальное забылось. Она составляла неотъемлемый кусочек души Вэл, который пришлось вырвать, нанеся незаживающий шрам. А еще являлась источником страха и стыда, который внушал чувство обреченности и ужаса.

Вот только случившееся здесь не было виной Вэл или кого-то из детей. Но это не означало, что она не должна всё исправить сейчас. Никому другому доверять подобную задачу нельзя.

– Китти, солнышко, скажи мне, что нужно делать?

– Я не знаю, – сонно бормочет сестренка, чуть-чуть приоткрывая глаза. – Никто ничего мне не рассказывает, а если и рассказывают, то я забываю из-за гудения и темноты. Они хотят, чтобы их снова контролировали, и не могут существовать без тебя, – она пронзает Вэл суровым взглядом со всем пылом, доступным такой малышке.

Чем бы ни было это место – карманной вселенной, овеществленным кошмаром или бог знает чем еще, – оно не прекратило существование только потому, что они все покинули его. Дженни говорила, гудение всегда находилось здесь. Люди просто додумались, как придать ему форму.

Валентина выгнала Господина Волшебника и никогда не вызывала его вновь. А когда отец освободил ее, забрала с собой плащ. Тот самый, который сотворила из частички этого места, чтобы обеспечить контроль над магией. И с тех пор управлять тьмой стало невозможно.

– Думаю, мы должны воссоздать круг.

– Да! – быстро соглашается Дженни.

– Нет! – одновременно с ней восклицают Хави с Маркусом.

Вэл поворачивается к тому, чей голос становится решающим. Айзек нервно оглядывается через плечо с обреченным видом. Она смотрит туда же.

Вдалеке, словно они пытаются увидеть то, что показывают по телевизору в чьей-то квартире через улицу, мерцает небольшой светлый квадрат, который очерчивает несколько фигур внутри. Одна из них высокая, сухопарая, с длинными руками.

– Они наблюдают, – просто констатирует Айзек. – И хотят, чтобы мы это знали.

– Проклятье! – цедит Вэл, стараясь не паниковать.

– Не ругайся! – просит Хави.

– Извините. Мне нужно время, чтобы во всём разобраться.

На периферии зрения мелькает тень, едва заметное движение черного на черном фоне. Они еще не готовы. Вэл пока не контролирует мрак, а значит, не сумеет защитить друзей. Он может расплести их и собрать заново, как произошло с отцом Дженни. Или заглотить целиком, как случилось с Китти.

Что, если Вэл снова подведет остальных? Что, если особые умения, которыми она обладала в детстве, исчезли после многих лет жизни без волшебства?

– Я верю в тебя, – голос Маркуса полон непоколебимой убежденности. – Ты оберегала нас тогда, когда мы даже не подозревали об этом. Теперь позволь нам помочь.

– Мы должны выиграть для нее время, – комментирует Дженни, заламывая руки. – Иначе наших детей могут отправить сюда просто посмотреть, что случится. И чтобы наказать нас.

– Нужно сделать то, что у нас получается лучше всего. – Хави расплывается в злорадной ухмылке и шепчет что-то на ухо Маркусу.

Тот тоже начинает улыбаться и тихо пересказывает идею Дженни, которая с сомнением хмурится, но всё же неохотно пожимает плечами, когда Хави подталкивает ее.

– Думаешь, ты и сейчас сумеешь провернуть нечто подобное?

– Таланты остались при мне, – отзывается Маркус, разминая пальцы.

Дженни коротко кивает и уже другим, деловитым тоном обращается к Айзеку.

– А ты помоги Вэл.

– Давайте вызовем демона! – объявляет Хави, подмигивая.

Они втроем отступают на несколько шагов и до того, как Вэл успевает спросить, что происходит, принимаются воплощать отвлекающий маневр. Маркус вскидывает руки вверх и делает практически незаметный для посторонних, незнакомых с его способностями жест. Воздух перед оставшимися в стороне Айзеком и Вэл начинает мерцать. Они видят размытые, словно при наблюдении из-за завесы водопада версии самих себя, которые присоединяются к трем друзьям и образуют вместе круг.

– Нет, – говорит фальшивая Вэл. – Сначала мы должны убедиться, что делаем всё правильно. У нас будет только один шанс.

– Психоделичненько! – фыркает Хави, привлекая внимание к себе, чтобы никто не заметил, что копии двигаются не совсем правдоподобно. – Вообще, всё это глупости. Наверное, плесень в подвале разъела нам мозги.

– Что? – недоуменно переспрашивает Дженни.

Они с Хави затевают перепалку насчет реалистичности идеи о групповой галлюцинации, спровоцированной черной плесенью.

Они стараются выиграть немного времени для Вэл. Она впечатлена. И чувствует облегчение. Друзья не забыли свои прежние роли и исполняют их даже виртуознее, чем раньше. Хави издевается над теми, кто выступает против него. Маркус создает ту версию действительности, которую нужно увидеть власть имущим, чтобы обеспечить безопасность товарищам и себе хоть ненадолго. А Дженни поддерживает обоих – несмотря на свое отчаянное желание вернуть Господина Волшебника. Она и правда очень хорошая подруга, если докопаться до сути. Лучшая подруга.

– У меня до сих пор есть плащ. Где-то внутри, – Вэл смотрит на свои ладони. – Именно так я контролировала магию. Если получится достать его, тогда можно призвать отца Дженни и снова их связать. Это должно всё исправить, верно? Стабилизировать процесс. А потом можно вернуть Китти и…

– У тебя ничего не получится, глупая, – хмурится младшая сестренка.

– Китти, – упрекает ее Вэл.

– Я просто имела в виду, что Господин Волшебник растворился. Ты отобрала его силы, а потом и совсем разрушила всё. Тьма сожрала его.

– Но ты же по-прежнему здесь.

– Мы можем протянуть дольше, чем взрослые, – склонив голову набок, отвечает Китти.

На периферии зрения Вэл возникают тени других детей или, по крайней мере, их воплощения. Некоторые из них отслоились от образа ведущей при попадании сюда. Смотреть на них прямо нельзя – иначе они исчезают.

– Это те, кого отправили на замену нам, – шепчет Вэл.

Ее сердце истекает кровью при мысли, что несчастным малышам даже не довелось играть и наслаждаться магией – лишь терпеть бесконечные ужасы и холод.

– Не только они. Тут и другие, постарше. Поздоровайся, Лемуэль, – голос сестры меняется, и слышится тихий шепот будто издалека: – Привет. – Китти морщит нос и чихает, после чего продолжает уже своим прежним тоном: – Иногда детей не удается исправить и сделать послушными. Таких оставляют с Господином Волшебником навсегда.

Вэл хочется придушить лицемерных основателей. Врезать им кулаком. Врезать всему миру. Но она делает глубокий вдох и пытается оставаться спокойной ради младшей сестренки.

– Ничего, мы всех выведем отсюда вместе с тобой.

– Мы не можем уйти, – глаза Китти наполняются слезами. – Это место питается нашим будущим. Поэтому нам удалось протянуть дольше отца Дженни. Он сам выбрал такую судьбу, не оставив почти ничего для съедения. Но тьма постепенно откусывает и от нас. Это больно. И ужасно, – она яростно хмурится и добавляет, словно худшего проклятья не существует: – А еще тут очень скучно!

Вэл с отчаянием смотрит на Айзека.

– Мы выведем их всех, – Он сцепляет их мизинцы, скрепляя обещание. – Клянусь, в этот раз никто не бросит здесь Китти.

Она кивает, едва сдерживая слезы. Эти монстры снаружи решили, что жизнь некоторых детей – приемлемая цена за их патриархальный фетиш перед невинностью, за их однобокое понятие «хороших детей».

К чертям «хороших»! Эти дети были настоящими. И нуждались в любви, заботе и защите. А все взрослые их просто подвели.

Фальшивый спектакль позади набирает обороты. Маркус держит сотворенные версии Вэл и Айзека на месте, пока Дженни и Хави спорят про мелодию. Один постоянно поет ее в минорном ключе, а другая упрекает вечного озорника за розыгрыш и уговаривает отнестись к происходящему серьезно, причем изображает свое желание придушить его так убедительно, что даже заставляет усомниться в наигранности реальную Вэл. Она гордится друзьями за виртуозное исполнение ролей. И ужасно боится, что не сумеет как следует распорядиться выигранным ими временем.

– Просто достань плащ, – предлагает Айзек с абсолютной уверенностью, что ей всё удастся. – А затем мы покинем это проклятое место.

– Но чем он нам поможет? Ведь Господина Волшебника нельзя вызвать, раз он уже растворился.

– Вы совсем забыли, как нужно играть, – фыркает Китти. – Это же совсем как пятнашки. Просто назначьте нового водящего.

– Нового водящего? – переспрашивает Вэл, но от накатившего осознания уже стало трудно дышать, трудно думать. Жителям Благодати каждый раз требовался Господин Волшебник на замену предыдущему. Благородная жертва, чтобы стать сосудом, ограничивающим силу этого места. Придающим ей форму, чтобы гудение опять сосредоточилось на трансляции уроков. На пропаганде верований здешних фанатиков. – И кого же?

– Ты и сама понимаешь, – раздраженно стонет Китти. – Это так очевидно.

Айзек отпускает руку Вэл и снимает очки. Возможно, чтобы размытое зрение не позволило наблюдать за последующими событиями. Но он всё равно наклоняется к ней, словно спрашивая разрешения.

Она невольно делает шаг назад.

– Нет. Ни за что. Должен быть другой выход.

– Меня с самого начала готовили на эту роль, – в голосе Айзека не слышно страха или гнева. Лишь принятие своей судьбы. – Он учил меня еще в детстве, как следить за остальными. Как видеть, что им нужно.

Вэл закрывает глаза, но тьма этого места никуда не девается. Она повсюду. Они опираются на нее, дышат ею. Она даже ощущается солью на языке. Хочется рыдать от знакомого и такого родного вкуса черного цвета.

– Пожалуйста, – просит Айзек. – Оно показало, на что это будет похоже. Разреши мне показать и тебе. – Он надевает свои очки на глаза Вэл.

В линзах она видит увеличенное будущее, сотворенное для них. Дар.

* * *

Всё так же просто, как и загадать желание, точно зная, что оно исполнится.

Вэл тянется в глубь себя и вытаскивает плащ. Он сделан не из материала, а из волшебства этого места. Этого чудесного, магического места.

Она еще раз целует Айзека и собирает остальных. Они понимают, что необходимо сделать, и помогают: образуют круг, поют песню. И хотя слова принадлежат уже не детям, а взрослым – померкшим, сломленным и поникшим, – этого хватает. Когда плащ опускается на плечи Айзеку, тем самым друзья передают ему магию, а магии – его. Он улыбается с облегчением и благодарностью, после чего исчезает.

И возвращается уже Господином Волшебником в полном облачении.

По-прежнему самим собой, но с легким отличием. Теперь его увеличенные глаза отражают свет, сияя во тьме. Вэл цепляется за это зрелище, цепляется за мысль, что именно Айзек, их Айзек – ее Айзек – будет присматривать за детьми. Направлять их. Учить.

Он театральным жестом откидывает полы плаща, прикасается к цилиндру и исчезает. Круг постаревших усталых друзей обнаруживает ожидающую их дверь. Для них здесь больше нет места. Они выходят наружу и оказываются снова в подвале, возвращаются в дом. После чего остаются здесь, чтобы быть недалеко от Айзека. Между друзьями проводится спокойное, полное надежды и воспоминаний о счастливом совместном детстве совещание. Шарлотте надлежит оказаться подле отца, однако нельзя отправлять ее за завесу одну. Их дети помогут и пробудут там лишь то время, которое пойдет им на пользу. А когда вернутся, всё станет еще лучше.

В конце концов, пространство теперь контролирует Айзек. Всё снова в порядке. Поэтому ничего больше не угрожает их детям.

Дженни первая показывает пример и решает послать за завесу двух младших дочек. Они входят туда, держась за руки с сыном Маркуса. За ними следуют близнецы Хави, сопровождая малышку Шарлотту Айзека. Вэл отправляет ее туда, скрепив на мизинцах обещание, зная, что любовь отца защитит девочку. Новый Господин Волшебник будет пестовать детей, учить и оберегать их, позволяя расти в идеальной среде, одновременно устраняя последствия яда, переданного им по наследству дочке, а также травм, нанесенных семьей Хави, притворством Маркуса и беспокойством Дженни. Это место с его магией защитит детей.

И научит других, конечно. Потому что правила распространяются на всех ребят, в круге они или нет. Каждый заслуживает провести время с Господином Волшебником, получить его наставления, увидеть пример послушания.

Члены прежнего круга остаются в доме, уютно устроенные на этажах друг над другом. Но наблюдают за передачей в одиночестве, сидя на полу перед телевизором, жаждая увидеть успехи своих дочерей и сыновей: всегда счастливых, никогда – напуганных, грустных и требовательных. Идеальные дети, которые вырастут идеальными взрослыми на радость родителям.

Вэл дома, окутанная счастьем и покоем. Она кладет ладонь на экран и улыбается, ожидая увидеть искры в глазах Господина Волшебника, позволяющие определить, что Айзек по-прежнему там и позаботится обо всех детях.

Вот только… не обо всех. Кого-то не хватает. Вэл снова о ком-то забыла. Стыд и ужас поднимаются изнутри. Она обещала. Обещала, но не сдержала слово.

Китти.

Вэл наклоняется ближе к экрану.

– Где моя сестра?

В темноте вспыхивает проблеск света, точно фары на ночной магистрали от машины, несущейся навстречу.

– Нет, – шепчет Вэл, отдергивая руку. – Нет, всё это ложь.

Двадцать

Вэл снимает очки и вытирает их о штаны, осторожно пытаясь избавиться от покрывающего линзы налета мрака, через который это место показывало прекрасный и ядовитый обман.

Убедившись, что отчистила всё, она надевает очки на Айзека. Тот быстро моргает, будто только что проснулся, и шепчет:

– Шарлотта.

– Здесь ей ничуть не безопаснее. Знаю, создается ощущение, что всё могло бы быть иначе, но это не так. Тут всегда царила угроза, и мы лишь изображали счастливое детство, а не проживали его на самом деле. И потом передача учила тому же других детей – делать вид, притворяться. В том будущем, которое показывает это место, мы по-прежнему оставались бы пленниками, а ты бы загонял Шарлотту в рамки вместо того, чтобы по-отечески заботиться, помогая ей расти собой. Мы же из своего капкана наблюдали бы за детьми и лгали бы себе, что поступили правильно, поскольку так легче.

Совсем как Дебра, которая сидит в трейлере перед телевизором и объявляет себя хорошей мамой лишь потому, что наблюдала за дочками. Она выбрала обман, обещавший изменить их, чтобы сделать свою жизнь проще. Потому что хотела послушных кукол, а не настоящих девочек.

Айзек дергается, качает головой и, задыхаясь, выдавливает:

– Мне было всего десять лет, а эти подонки заставили меня думать, что именно я виноват в смерти Китти и твоем бегстве. А потом убедили, что мне нужно положить всю свою жизнь во имя искупления. Но на самом деле просто всегда готовили меня на роль нового Господина Волшебника. Искали следующую жертву, которую присмотрели с самого начала. Как отца Дженни.

Вэл обнимает его. Он утыкается лицом ей в плечо, содрогаясь от плача.

– Ты никого не подвел. Это наши родители, извращенная система и культ фанатиков подвели нас. Тебе бы не пришло в голову винить за нечто подобное Шарлотту?

– Нет. Боже, нет, конечно. Она же совсем еще ребенок.

– Как и мы в свое время. Поэтому тоже не заслуживали нести такое бремя. Никто из нас. – Вэл наконец-то освобождается от остатков собственного застарелого чувства стыда.

– Здесь меня научили скрывать собственные желания и притворяться тем, кого все хотят видеть, – комментирует Маркус. Она с удивлением и тревогой поднимает глаза: к ним с Айзеком присоединились остальные, но художник отмахивается от опасений и тыкает пальцем себе за спину, где продолжается спектакль. – Следующая часть – идея Хави.

Фальшивые версии всех пятерых сидят в кругу и проводят чемпионат по «Камень-ножницы-бумага», чтобы решить, кто станет новым Господином Волшебником. Однако каждый раз приходится начинать сначала из-за жульничества Хави.

– Уверен, наблюдатели ужасно бесятся, – удовлетворенно улыбается вдохновитель идеи, но сразу становится серьезным. – Здесь меня научили тому, что я ценен для окружающих лишь до тех пор, пока поступаю правильно.

– Я обожала здесь всё! – Дженни широко разводит руки, будто стараясь обнять это место. – И остальную жизнь потратила, пытаясь вернуть хотя бы частичку того счастья, что чувствовала тут. Потому без него чувствую себя лишней, – она всхлипывает, по лицу ручьями текут слезы отчаяния. – Никчемной. Без него и всех вас. Хотя отчаянно старалась найти замену тем временам. Но никто и ничто не любило меня так, как это место, с тех пор, как мы его покинули.

– Тебя научили так думать, – Маркус сгребает Дженни в объятия, к ним присоединяется Хави. – Что быть одной плохо. Что сама по себе ты неполноценна. Что тебе необходимо поступать так, как от тебя все ожидают.

– Нам ты всегда нравилась такой, какой была, – Хави поглаживает подругу по волосам. – Самой верной, умной, веселой, свирепой и крайне раздражающей.

Она издает смешок и пытается ударить утешителя, но тот находится слишком близко, чтобы тычок произвел какой-либо эффект. Затем лицо Дженни становится грустным, она крепко зажмуривается.

– Я больше не хочу вернуть это место. А хочу быть личностью. Довольной самой собой. Но как этого добиться?

– С помощью психотерапии, – предлагает Хави.

Маркус внезапно меняется: у него на переносице появляются круглые очочки, а борода седеет. В руках он держит кипу бумаги и изящное перо, а когда заговаривает, фразы льются с преувеличенно немецким акцентом.

– На сегодняшнем сеансе я бы хотел вернуться к вашему детству, которое контролировало младшее божество из карманной вселенной.

– Вы оба такие идиоты, – комментирует Дженни сквозь истерическое хихиканье. – Я имела в виду совсем другое. Имела в виду – как нам победить? Как выбраться самим? Как не допустить, чтобы сюда отправили наших детей?

Вэл видит только один выход. Если появится новый Господин Волшебник, для них здесь не останется пространства. В конце концов, эта карманная вселенная совсем крошечная и способна вместить лишь одно младшее божество, которое жаждет исключительно вкусную закуску в виде детского будущего. Вэл шагает ближе к Китти, воображает тьму вокруг сестры кожурой апельсина и принимается осторожно избавляться от лишних слоев.

– Может, у меня получится сотворить дверь наружу? – Маркус вскидывает руки, и вскоре чернота вокруг расцвечивается дверями всех форм и размеров, какие только удается себе представить: большими медными вратами, потайными калитками, даже гардеробными и гаражными створками. Но все они лишь картинки. Нарисованные, ненастоящие. Они возникают быстрее и быстрее, отражая нарастающую панику художника. Их края расплываются и сливаются вместе. Он боится, и страх сказывается на иллюзиях, которые тают, исчезают. Включая фальшивый круг друзей. Теперь наблюдатели могут видеть реальный. – Нет, нет, я справлюсь! – обещает Маркус, хотя по его лбу уже стекает пот.

Хави кладет руку на плечо приятеля.

– Ничего страшного. Никто из нас не сумел найти выход наружу. Мы выбрались не сами.

– Неправда, – возражает Дженни. – По крайней мере, не совсем правда. Вэл ведь всё время умудрялась где-то спрятаться. Может, и сейчас сможет обнаружить прореху?

– Мне кажется, я просто выкапывала себе что-то вроде норы, чтобы хоть немного отдохнуть. Но не помню, как это делала, – признается Вэл, проклиная себя за утраченные детали столь тщательно запертого за дверьми прошлого.

Затем смотрит на Айзека, на друзей и понимает: видение в очках уже сообщило, как требуется поступить. Всё не сложнее, чем загадать желание, точно зная, что оно исполнится.

Вэл тянется в глубь своего разума, ищет. Не Господина Волшебника или плащ, а себя. И просит о будущем. О пути наружу.

Однако этого недостаточно. Она смотрит на Китти. Та морщит носик и высовывает язык. Теперь руки сестренки свободны. Вэл берет ее ладонь и крепко сжимает, думая обо всех вещах, от которых отгораживалась. О которых отказывалась вспоминать. Которые запрещала себе чувствовать. О каждом желании и о каждой эмоции, от которых отмахивалась только потому, что от нее этого ждали. От всего слишком грандиозного – слишком плохого или слишком хорошего, – чем не позволяла себе ужаснуться или насладиться.

Попав в самое средоточие своей души, Вэл распахивает все двери сразу.

* * *

За одной из дверей находится мать, не способная понять дочь и излучающая неодобрение всякий раз, как та грустит, просит о помощи или дерзит. Рядом маячит отец. Он воспринимает всё настолько близко к сердцу, что должен отстраняться и прятать свои чувства. Отворачиваться и надеяться на лучшее, потому что прямой взгляд на происходящее ранит слишком сильно.

За другой дверью маленькая Валентина стоит на верхней ступени лестницы, ведущей в подвал странного дома, и едва может вздохнуть от ужаса. Но потом ощущает, как ее руки касаются пальчики сестренки, и понимает, что способна выдержать любое испытание, пока не одинока. Способна справиться со всем ради Китти, чтобы уберечь ее от угроз.

За другой дверью счастье в кругу ее друзей. Ведь почти все время она была счастлива, так счастлива.

За другой дверью Айзек обнаруживает Валентину в одном из тайных мест и сворачивается рядом, позволяя ей отдохнуть и своим присутствием даря чувство безопасности. Айзек, ее Айзек. Прорытые сквозь тьму норы тянутся и тянутся. Можно было бы проследовать по ним, пробить дыру наружу и сбежать. Но Валентина никогда бы не бросила Китти и друзей. Никогда и ни за что. Отец делает этот выбор за нее.

За другой дверью год оглушенной тишины, проведенный в ярком, жестком и требовательном мире. Валентине приходится есть и посещать туалет. Спать одной. Делать множество вещей, которые кажутся бесполезными и невозможными, под присмотром отца. Он следит за дочерью, точно та способна исчезнуть в любое мгновение. Она же считает его одновременно и героем за спасение, и трусом за то, что поместил в новую тюрьму, однако чаще жалеет, видя, насколько он напуган. И неспроста. На самой грани чувств до сих пор таится тихое гудение, ожидающее лишь просьбы помочь.

Но Валентина тоже боится, ощущает вину и упрямо решает никогда больше ни о чем не просить. После чего запирает дверь, ведущую к Господину Волшебнику и всему, что было раньше. И придерживается сделанного выбора: ни разу не взывает к чудесной силе до тех самых пор, пока не обнаруживает распахнутую створку и отца, в итоге бросившего спасенную дочь одну.

Возможно, именно этого зияющего проема не хватало гудению, чтобы дотянуться до беглянки и схватить ее. Возможно, это было началом конца. Теперь уже неважно. Теперь все двери распахнуты настежь, осталась лишь одна, последняя, за которую нужно заглянуть.

За ней, сияя так ярко, что больно глазам, царит надежда. Здесь собрались все те, кого любит Вэл: самые старые и верные друзья, с которыми она хочет провести будущее. Жизнь с Айзеком, где ее видят и где видит она. Годы воспитания его дочери, а может, и собственной малышки. Еще не поздно, пока еще нет. Вэл может получить всё это. Но как бы пристально она ни всматривалась в лицо девочки, перед глазами всплывает только образ Китти.

Свет за этой последней дверью обжигает кожу, опаляет несбыточностью самой заветной мечты. Тогда Вэл отчаянно хватается за эту мучительную боль, за многие годы чудесного будущего. За его бесконечность. За истинное и единственное желание. И отпускает на волю стремление осуществить его – такое сильное и безудержное, что никакой дерьмовой карманной вселенной с ним не справиться.

Потом Вэл открывает глаза, разжимает кулак и разрывает дыру в ткани пространства между реальностями.

Темноту не впускай

Вэл берет Маркуса за руку.

– Я люблю тебя и горжусь тобой.

После чего выталкивает его без объяснений, на которые нет времени. Тьма вокруг них приходит в движение, дергается и вздрагивает. Тени застрявших здесь детей разбегаются прочь и прячутся. Остается только Китти. Вэл удерживает ее на месте.

– Ты всё же вернулась за нами, Валентина, – роняет Хави и целует подругу в щеку. – Я никогда не сомневался, что так и будет.

– Правда?

– Нет, – отвечает он со смехом. – Но я обожаю ошибаться. И преуспел в этом.

Затем следует за Маркусом через разрыв.

Дженни дрожит, оглядываясь с таким видом, будто подумывает остаться. Вэл знает, что – вернее, кого – она ищет, поэтому мягко произносит:

– Его больше нет. И помни: ты всегда была самой лучшей для нас. И обязательно справишься с любым испытанием в одиночку.

Вэл притягивает волшебство, как способна лишь она, и вкладывается в слова с такой силой, что они превращаются в приказ. Дженни кивает, веря, что действительно способна на свершения, берет руку подруги и позволяет той вытолкнуть себя наружу.

– Ты опять меня бросаешь, – говорит Китти без грусти и удивления.

Голос ее звучит просто чуть обиженно и утомленно – более утомленно, чем следует такой малышке. Любой малышке. Это разбивает Вэл сердце.

– Больше никогда, – клянется она.

– Идем, Китти, – Айзек протягивает руки. – Мы забираем тебя с собой.

Но она больше не настоящая девочка. Уже нет. Вокруг нее пульсирует мрак. Когда она вдыхает его, то объединяет в себе всех других детей – бледные и дрожащие тени с пустыми глазами, – а затем произносит голосом ведущей:

– Мы справимся. Потому что основатели по-прежнему наблюдают и слушают. Ждут, когда опять смогут смотреть передачу. Мы найдем новых друзей, как всегда. И вечно будем рассылать заманчивые и полные блестящих надежд приглашения. Обретем следующего Господина Волшебника – лучше прежних. А после…

– Хватит, – прорезает тьму голос Вэл.

Потерянные дети вокруг Китти начинают трястись, их края размываются. Сестренка яростно хмурится, но хотя бы опять становится самой собой. Пока что.

– Я не виновата. Ничем не могу помочь. Так тут всё работает: кто-то должен управлять магией, придавать форму гудению. Заключать сделки со скучными взрослыми, которые хотят вернуть программу. Поэтому тьма использует меня. И теперь мне нужно снова так поступить. А когда появится новый Господин Волшебник, я окончательно исчезну, потому что почти уже безвкусная, по словам этого места. Очень грубо, кстати, – склонив голову, Китти словно прислушивается к чему-то. – Оно говорит, что я стану на вкус как черный цвет, а потом совсем растворюсь. Навсегда, – ее глаза выглядят уже не ярко-синими. Они блекнут, лишенные жизни. – Я бы предпочла стать на вкус блестящей, – шепчет сестренка.

Вокруг нее вьются бесплотные тени. Вэл гадает, кем были эти дети. Кем могли бы вырасти.

– Я не брошу их. Не брошу никого из вас, – обещает она, даже понимая, что не сумеет вывести их наружу.

Это место поглотило невинные жертвы, но оно же и поддерживает их существование. Здесь они живут как привидения. Воспоминания. Всплеск статических помех. Китти тоже почти растворилась во тьме, от знакомой им малышки практически ничего не осталось.

– Вэл, – окликает Айзек.

Она вскидывает руку, прерывая заготовленные им слова. Он беспокоится, что мог передать свои несовершенства Шарлотте, но на самом деле в нем куда больше достоинств: доброта, сострадание и щедрость вплоть до самоотречения.

Они с дочерью будут счастливы вместе. Вэл ощущает это будущее совсем рядом, едва-едва вне пределов досягаемости. Как заветную мечту, которая только и ждет, чтобы ее загадали. Чтобы потянулись к ней, попросили.

Будущее.

У Китти его не осталось. И нельзя забывать о волшебстве этого места, с помощью которого жители Благодати наверняка снова постараются перекроить детей по своему образу и подобию.

Вэл в этом не виновата. Ни в чем не виновата.

Она кладет ладонь на щеку Айзеку, поворачивает его лицо к себе и целует, напоминая ему о радости, желании и партнерстве – тех чувствах, которые они вправе желать. Напоминая и себе самой. Затем отстраняется и заглядывает в его прекрасные глаза, навеки запечатленные в ее сердце. Глаза, всегда видевшие ее и находившие даже тогда, когда другие не могли.

– Я бы любила тебя всей душой, – улыбаясь, шепчет она.

После чего проталкивает Айзека сквозь прореху и закрывает все двери в это место так надежно, что никто и никогда больше не сможет их отпереть.

Вэл умеет это лучше всего.

К тому времени, как мэр сообразит, что она «исправила» разрушенное пространство, но отгородила его от внешнего мира, остальные окажутся уже далеко, в безопасности со своими детьми. Иногда безопасность – лучший способ для родителей продемонстрировать любовь. И единственный способ продемонстрировать любовь к друзьям для Вэл.

Она садится возле Китти и прижимает ее к себе. Потом раскрывает объятия, и тени потерянных девочек и мальчиков нерешительно приближаются. В их глазах зажигаются искры, а движения выглядят более уверенными. Бессмертные сосуды надежды, как и все дети.

– Ты осталась с нами, – шепчет Китти.

– Конечно, осталась, – Вэл снова обращается в глубь себя, на этот раз зная, кто она такая и чего хочет, обнаруживает внутри океан магии и возможностей, которые ждали только ее приказа, чтобы вырваться на свободу.

Будущее Вэл беспредельно, как и любовь к младшей сестре. Они никогда не закончатся, не померкнут и не растворятся.

«Если не можешь победить младшее божество… Стань им».

– Время волшебства! – восклицает Вэл и накидывает плащ себе на плечи.

Эпилог

На ферме в полном разгаре весна. Если бы цвет распускающейся зелени можно было попробовать на вкус, то она показалась бы нежной и яркой, с золотистым оттенком, и похожей на вращение кругами на качелях, когда свежий ветерок целует в щеки.

Цвет весенней зелени – самый вкусный. Он отдает банкротством Благодати. Городок теперь стоит заброшенным, а опустевшие дома понемногу отвоевывает обратно пустыня. В любом случае, местные жители никогда не пробовали цвета.

Вообще-то, единственные, кто способен поведать обо всех вкусовых оттенках весенней зелени, собрались сейчас на ферме, на кухне главного дома. Маркус с Хави весело перебрасываются шутками и со смехом рассказывают про то, как на торжестве дочь Хави настолько рассердилась, что никто не планирует надевать свадебное платье, что сама облачилась в белое. Сын Маркуса в это время незаметно утаскивает три бисквита – один для себя и два для новых брата и сестры, о которых никогда не просил, но теперь не променял бы ни на кого на свете, – после чего спешит улизнуть в соседнюю комнату.

Айзек переживает, что Шарлотта очень капризна в еде, а Дженни уверяет, что обязательно что-нибудь найдется по вкусу среди множества приготовленных блюд, поэтому не нужно заставлять есть то, что дочке не нравится. И предлагает прислать рецепты, прекрасно маскирующие овощи внутри, как только закончит с курсовым дипломом. Она прекрасно справляется с учебой и даже подумывает после получения степени бакалавра сразу поступить на магистратуру. Когда одна из дочерей кричит из соседней комнаты, что хочет пить, Дженни тут же откликается: «Уверена, ты способна и сама решить проблему».

Они все учатся жить в мире с собой. Процесс нелегкий, но чудесный. Если бы можно было изобразить разворачивающуюся сцену одним цветом, то подошел бы нежно-голубой, как небо в безоблачный день, когда синева истончается почти до белизны. Никто больше никогда не попробует ни одного оттенка, но в этот момент ощущают вкус на языках, даже не осознавая того. Вы тоже можете, нужно только закрыть глаза и представить. Давайте же, я в вас верю.

Айзек выскальзывает из кухни, чтобы немного посидеть на качелях и предаться воспоминаниям. Он поглядывает на дорогу, словно ждет появления высокой фигуры, двигающейся к дому уверенным шагом, поправляя на плече толстую косу.

Айзек знает, что пора уже перестать высматривать везде Вэл, но не знает, как это сделать. Когда он возвращается внутрь, то замирает у входа в убежище детей. Они собрались всей бандой – не только Шарлотта, дочери и сыновья друзей, но и внуки Глории – и сгрудились на одном диване. Кто-то устроился на мягких подлокотниках, малыши взгромоздились на колени ребятам постарше, а Шарлотта оседлала спинку, точно пони, и заплетает одной из девочек Дженни косу, хотя обе заняты совершенно другим, как и все остальные. Они не отрывают взглядов от экрана, где идет «Господин Волшебник».

Передача транслируется онлайн и доступна любым зрителям в любой момент. Рекламы на канале нет, а эпизоды длятся ровно по двадцать минут без повторов, но их количество бесконечно, чтобы каждый мог посмотреть. И это чудесно, потому что дети просто обожают программу.

Она наполнена понятными им мирами, которые кажутся абсурдными взрослым, ведь те уже утратили способность видеть абсурдность мира, где живут сами. Дети же могут спокойно воспринимать условности, потому что вокруг условно всё: комплекс сложных правил и норм поведения, недоступные пока пониманию. Деспотичные законы, которым деспотично заставляют следовать.

Если вы позволите себе погрузиться в детские ощущения, то вспомните, каково это. Возможно, в дополнение к обычным правилам вас ограничивали законами бога, который наблюдает за всеми поступками с безопасного расстояния. Господа, которого нужно любить и следовать его заветам, иначе ждет расплата за грехи. Господина Волшебника, который требует абсолютного повиновения и игры в навязанные роли вместо того, чтобы жить по-настоящему.

Вне зависимости от того, кто учит следовать этим абсурдным, жестоким и непрощающим правилам, они подчиняют, ломают и превращают в одиночек, уверяя, что ты заслуживаешь быть приниженным и должен благодарить за свою нынешнюю неполноценность, одновременно стыдясь ее.

Однако новый Господин Волшебник не считает никого сломленным. Всего лишь изменившимся. И это нормально.

В сегодняшнем выпуске Китти с друзьями находят куклу, которая больше не работает, и расстраиваются, потому что любят ее. Но тут же придумывают новые способы, как играть с нею. Делают нечто прекрасное из того, что есть.

Айзек не может определить, что именно у них получилось, но это и неважно.

– Почему передачу называют «Господин Волшебник», если главная там девочка? – хмурится Шарлотта, засовывая палец в рот.

Отец терпеливо игнорирует привычку по совету психолога, которого они посещают с тех пор, как Хави помог получить опеку над дочерью. Любой бы гордился Айзеком. Он старается изо всех сил. И пусть он не идеален, но этого и не требуется.

– Девочки могут играть любую роль, какую только захотят, – комментирует сын Маркуса.

– А откуда ты знаешь, что Господин Волшебник – девочка? – одна из дочерей Дженни наклоняется ближе к телевизору.

– Потому что у нее длинная коса, – отвечают близнецы Хави и тыкают в экран: темная полоса вдоль плаща подтверждает их слова.

Айзек с трудом подавляет желание оттащить их всех подальше. Но дети смотрят совсем не ту передачу, в которой участвовал он сам. Сейчас нет тех правил и наставлений, что так ранили его, что могут проникнуть в души маленьких зрителей.

В новом кругу множество друзей. Они приходят и уходят по собственному желанию, а возглавляет их Китти. Вместе они чудесно проводят время – наслаждаются приключениями без всяких правил, а шутливые песенки сочиняют сами. Господин Волшебник всегда рядом, всегда слушает. Когда кто-то грустит, он не утешает, а садится около расстроенного ребенка и разделяет момент печали. Когда кто-то слишком громко выражает свою радость – позволяет проявлять эмоции без ограничений. Когда кто-то стесняется – дает возможность присоединиться к общим играм по собственному желанию. Когда кто-то злится – обычно Китти, потому что ее чувства сейчас прорываются очень ярко и сильно, – Господин Волшебник помогает найти способы выразить гнев так, чтобы понять и принять его.

Главный персонаж передачи не разговаривает, но все, кто смотрит ее, знают без тени сомнения: всё, что важно им, важно и ему, будь то положительные эмоции или отрицательные, потому что в том магическом месте не существует различий или ограничений. Любые чувства принадлежат детям, делая их самими собой. Господин Волшебник с радостью принимает каждое проявление чудесного внутреннего мира ребенка.

– О, опять смотрят эту передачу? – Глория приближается к Айзеку и скрещивает руки на груди, глядя на экран. – Даже не знаю, чем она так нравится детям. На главную роль могли бы нанять кого-нибудь посимпатичнее.

– Изначальный выбор был еще хуже, – с улыбкой произносит собеседник, рассеянно поглаживая Шарлотту по волосам.

Дочь настолько привыкла к ласкам, к проявлениям любви и привязанности отца, что даже их не замечает. И это прекрасно.

Глория тоскливо вздыхает, ее лицо смягчается при виде Господина Волшебника, а в глазах мелькает намек на узнавание. Однако она встряхивает головой и снова направляется к кухне.

– Рада, что ты предложил провести поминальную церемонию. Мы все очень скучаем по Вэл. – И с этими словами удаляется прочь, не беспокоясь больше о том, что смотрят дети или чем передача так их очаровала.

Айзек обнаруживает, что тоже не может оторвать взгляда от экрана, хотя ненавидит программу. Поскольку одновременно обожает ее и надеется… неясно, на что, но надежда вечно живет в сердце.

– Дети! – кричит с кухни Дженни. – Печенье готово!

– Я сам всё съем! – громко обещает Хави, и малышня дружно оборачивается от возмущения, резко оборвав связь с вещанием.

В эту секунду Господин Волшебник оглядывается через плечо и смотрит прямо в камеру.

Прямо в глаза Айзеку.

В течение нескольких мгновений на месте пустого овала несуществующего лица проступают знакомые черты.

Айзек собирается с духом и вглядывается в них. Он всегда мог отыскать ее и наконец-то снова сделал это. Но не обнаруживает ни следа мольбы или ужаса, загнанного отчаяния пленника, а видит вместо них улыбку и подмигивание.

А затем момент прерывается. Дети возвращаются к экрану как раз тогда, когда Господин Волшебник взмахивает плащом, опять становясь неузнаваемым – идеей, ощущением, образом, а не человеком.

Айзек позволяет слезе скатиться по щеке и кивает, в конце концов отводя глаза от передачи.

Потому что я по-прежнему его Вэл. И ваша тоже.

И загадываю самое заветное желание, чтобы оно просочилось вместе с волшебством в умы маленьких зрителей по всему миру: «Распахните двери».

Благодарности

Сберегу вам время от попыток расшифровать результаты поиска в интернете.

Да, я была мормоном. Но уже перестала им быть.

Между этими двумя предложениями – целый мир боли, страданий, гнева и потерь, хотя и вперемешку с надеждой, силой, счастьем и умиротворением.

Забавный факт: Бригам Янг на самом деле ненавидел кого-то из моих пра-пра… в общем, очень далеких предков настолько, что выслал их в Монтичелло, штат Юта, и в Колония-Хуарес, Мехико, подальше от своей зоны влияния. Хотя никто не обнаружил никаких мистических или сверхъестественных сил в пустыне.

Насколько мне известно.

Довольно интересно происходить из столь длинной цепи верующих, среди которых имелись как спокойные почитатели Бога, так и фанатики. Мои предки пересекали океаны, путешествовали через страны, терпели тяготы полигамии и принимали необходимость проститься с семьями – и всё во имя веры.

Она же диктовала поступки, совершенные мной в детстве и юности. Так странно испытывать удовлетворение жизнью и результатами многих из тех решений (привет, любимый супруг, за которого я вышла замуж еще подростком, и обожаемые дети, которые родились у нас слишком рано, но которых мы не променяли бы ни на что на свете!), и в то же время признавать ужасное опустошение, вызванное религией – как в моем внутреннем мире, так и в мире вокруг.

Хотя в итоге именно вера позволила мне пройти через эти выжженные земли. Вера в себя, в своего мужа, в то, что мы делаем всё возможное как родители: стараемся защитить детей, пока они вырастают самостоятельными личностями. Потребовалось немало лет, чтобы снести до основания здание отравляющих религиозных воззрений. И, думаю, мне придется спотыкаться и пытаться переступать через его руины до конца жизни. Ничего страшного.

Поэтому хочу поблагодарить друзей, которые терпеливо ждали меня и поддерживали на каждом этапе этого длинного пути. А также родных, которые всегда любили и слушали, в том числе семью мужа, благородно принимавшей наши решения.

Спасибо супругу Ною за то, что прошел со мной всю дорогу, шаг за шагом. И детям. Кстати, пожалуйста.

(Эй, а знаете, что еще ужасно радует? Выходные! Суббота действительно кажется особым праздником, когда не нужно тратить ее на бесконечные дела, уборку и подготовку, чтобы провести весь завтрашний день в церкви. А воскресенье – совсем блаженство! Поэтому отдельная благодарность посвящается выходным. Простите, что так часто работаю в это время. Просто слишком уж много историй хочется рассказать.)

Выражаю огромную признательность всем, кто прочитал эту глубоко личную книгу. Я много обсуждала с другими людьми поднятые в ней темы, и для меня невероятно важна возможность напрямую (пусть и иносказательно) затронуть их.

Гигантское спасибо команде, которая помогла мне отточить историю и донести ее до вас. Моему непоколебимому агенту Мишель Вулфсон. Моему гениальному редактору Трише Нарвани и ее помощнице Бри Гэри. Моему издательству Del Rey с отдельными благодарностями Дэвиду Мерчу и Скотту Шэннону. Крейг Адамс, спасибо за проявленное терпение в улаживании колоссального недопонимания с использованием дефисов. Ты никогда не останешься без работы.

Особую признательность я хотела бы выразить Стефани Перкинс, первой подруге не из мормонов. Она не только помогла рассмотреть, сколько надежды, света и доброты существует за пределами узких рамок, куда меня загнали, но также оказала неоценимую поддержку в работе над этой книгой (и всеми остальными из когда-либо выпущенных). Я так счастлива, что ты рядом, Стеф.

Благодарю Натали Уиппл, чьи ответы на мои сокрушительные сообщения обычно выглядели так: «Звучит отлично. Молодец!» Я рада, что ты есть у меня и у своей семьи. Огромное спасибо Элизе Бразьер, которая спасла меня от очередной панической попытки переписать историю целиком, когда казалось, что я никогда не доведу ее до ума. Мне очень повезло с сестрой и подругой.

Я очень много времени потратила, подбирая песню для книги. «Depeche Mode», «Silversun Pickups», «Joywave» и «Foxing» тоже в итоге пригодились, но идеальным главным мотивом послужил трек «Healing» группы «Crows».

По поводу моего посвящения отвечу всем, кто спрашивал, и всем, кто хотел спросить: да, уйти очень трудно. Неопределенность заставляет переосмыслить всю жизнь и разбивает сердце. И да, оно того стоит.

И, наконец, хочу сказать тем, кому религия или общество заявляет, что вы отвратительны/грешны/неправильны в глазах бога, созданного по их собственному мелочному и ханжескому образу, – шлите их ко всем чертям. Новый Господин Волшебник верит в вас, как и я.

Об авторе

Кирстен Уайт – автор бестселлеров № 1 New York Times, награждена премией имени Брэма Стокера. Многие критики тепло приняли и другие ее произведения, в том числе «Падение Элизабет Франкенштейн», «Моя душа темнеет», «Предсказание эльфов», серию про Истребительницу вампиров и другие. Писательница живет вместе с семьей в Сан-Диего, где они дружно заботятся о крайне противоречивой черепахе Кимберли.

kierstenwhite.com

Twitter: @kierstenwhite

Instagram[12]: @authorkierstenwhite//

Примечания

1

Стоакровый лес – это часть вымышленной земли, населенной Винни-Пухом и его друзьями в серии детских рассказов о Винни-Пухе автора А. А. Милна. – Здесь и далее прим. редактора.

2

«Лабиринт» (англ. Labyrinth) – фантастический фильм 1986 года американского режиссёра Джима Хенсона.

3

Копинг-поведение – это механизм создания стратегии конкретных действий, предпринимаемых человеком в ситуациях, когда возникают угрозы его физическому, личностному или социальному благополучию, как деятельность по сохранению баланса между требованиями внешней среды и внутренними ресурсами организма.

4

Сэ́тчел Ро́нан О’Са́лливан Фэ́рроу (род. 19 декабря 1987 г.) – американский журналист, адвокат и бывший правительственный советник. Сын актрисы Мии Фэрроу и режиссера Вуди Аллена. В конце 2017 года статьи Фэрроу в журнале The New Yorker помогли раскрыть обвинения в сексуальных домогательствах со стороны продюсера Харви Вайнштейна.

5

Вторая поправка к Конституции США гарантирует право граждан на хранение и ношение оружия.

6

Фред МакФи́ли Ро́джерс (20 марта 1928 г. – 27 февраля 2003 г.) – американский телеведущий, музыкант, кукольник, сценарист, продюсер и пресвитерианский проповедник. Широко известен как создатель, композитор, продюсер, сценарист, шоураннер и ведущий детской телепрограммы «Соседство мистера Роджерса».

7

«Подсказки Бульки» (Blue’s Clues) – образовательный мультсериал для дошкольников, вещающий на Nickelodeon и Nick Jr. в период с 1996-го по наст. вр., но был потерянный эпизод, 148-я серия.

8

Бри́гам Янг (1 июня 1801 г. – 29 августа 1877 г.) – американский проповедник, второй президент Церкви Иисуса Христа Святых последних дней, организатор переселения мормонов в район Большого Соленого озера и строительства Солт-Лейк-Сити.

9

«Блуи» (Bluey) – австралийский мультсериал производства Ludo Studio, созданный Джо Браммом для канала ABC Kids и выпущенный в эфир 1 октября 2018 года.

10

The Gnarly 90’s – американский подкаст, посвященный 1990-м годам.

11

Дипфейк (англ. deepfake от deep learning «глубинное обучение»+ fake «подделка») – методика синтеза изображения или голоса, основанная на искусственном интеллекте. Используется для соединения и наложения существующих изображений и видео на исходные изображения или видеоролики. В подавляющем большинстве случаев для создания таких видео используют генеративно-состязательные нейросети (GAN). Одна часть алгоритма учится на реальных фотографиях определенного объекта и создает изображение, буквально «состязаясь» со второй частью алгоритма, пока та не начнет путать копию с оригиналом.

12

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России.

Content

Кирстен Уайт
Смерть в прямом эфире

Пролог

Один

Два

Завязывай шнурки

Три

Четыре

Закрывай двери

Пять

Шесть

Мусор собирай

Семь

Восемь

Ворота запирай

Девять

Десять

Он снова здесь

Одиннадцать

Двенадцать

Сами по себе

Тринадцать

Четырнадцать

Прячься с глаз долой

Пятнадцать

Шестнадцать

Злость ни на ком не срывай

Семнадцать

Восемнадцать

Чистоту соблюдай

Девятнадцать

Двадцать

Темноту не впускай

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания